Возвращение в мир живых было не триумфальным, а тихим и стерильным. Никаких ангельских песнопений, только мерное пиликанье медицинских мониторов и запах антисептиков. Первое, что я увидел, открыв глаза, был не госпиталь, а безликая палата в закрытом медицинском центре Имперской Службы Безопасности. Последним воспоминанием была агония, ощущение разрываемого на части тела, и лицо Арсеньева, искаженное яростью и тревогой. Теперь же боль ушла, оставив после себя лишь глухую, выматывающую слабость и ощущение пустоты, словно из меня вычерпали что-то важное, оставив лишь оболочку, особенно после общения с Волковым.

Два месяца врачи ИСБ, лучшие в Империи, буквально по частям собирали мое тело, используя самые передовые наработки и ту самую медицинскую Пыль, что я притащил в порт. Протокол «Одиночка», как и предсказывала Алиса, едва не сжег меня дотла. Моя нервная система была похожа на оплавленную проводку, внутренние органы на лохмотья. Я выжил чудом, или, если быть точным, благодаря гению Алисы, которая умудрилась не только пилотировать мое тело в бою, но и одновременно вести ювелирные ремонтные работы, не давая ему окончательно развалиться.

Майор Волков навещал меня регулярно. Молча сидел у кровати, его холодные глаза сканировали показания приборов. Он не задавал лишних вопросов о том, что произошло в ангаре. Он уже все знал про японцев, про предательство Барона, про кристаллы. Вся верхушка «Союза Промышленников», причастная к нападению, была арестована в течение суток. Активы заморожены, их самих ждал закрытый трибунал. Барон и Константин исчезли, растворились, словно их и не было. Волков лишь процедил, что это «вопрос времени».

Во время одной из таких встреч он положил на тумбочку мой новый послужной список. В нем лейтенант Кирилл Строганов, офицер Особого Корпуса, героически получив тяжелейшее ранение при исполнении, был «восстановлен» и, ввиду исключительных интеллектуальных способностей, по личному распоряжению Его Высочества цесаревича Алексея, направлен для прохождения полного курса обучения в Императорскую Военную Академию. С полной стипендией и сохранением капитанского звания, которое мне присвоили заочно, но которое, по настоянию Волкова, я не должен был афишировать.

— Считай это отпуском, капитан, — без тени улыбки сказал майор. — Отдохнешь от войны, подучишься манерам. Академия, это знатный гадюшник, где в отпрысков знатных родов пытаются вбить хоть что-то полезное, но для твоих целей идеальный инкубатор. Тебе нужны связи, тебе нужно имя, тебе нужен официальный статус, который не вызовет вопросов, когда ты начнешь работать сам понимаешь на кого. Аристократы никогда не примут выскочку-простолюдина. Но они будут вынуждены считаться с лучшим выпускником Академии, героем войны и личным протеже Наследника.

Я все понял… Это была очередная проверка, почетная, хорошо обставленная, да еще с цыганами, медведями и фейерверком. Меня, убирали с глаз долой на долгий срок, прятали в «золотой клетке» под присмотром сотен глаз, пока наверху решали, что со мной делать дальше и как использовать половчее. Но одновременно давали мне инструмент для полной легализации.

И вот теперь, спустя два месяца медицинских процедур, я стоял перед главными воротами этой самой клетки.

Императорская Военная Академия встречала с, разумеется, имперским размахом и ледяным высокомерием. Гигантский комплекс зданий из белого мрамора и темного гранита, построенный в стиле, который можно было бы назвать «техно-ампир». Колонны и портики соседствовали с ретрансляторами ГИС, а на крышах вместо горгулий сидели автоматические охранные турели. Воздух был пропитан запахом озона, свежескошенной травы и едва уловимым ароматом дорогих сигар.

Парадный плац гудел, как растревоженный улей. Курсанты, вернувшиеся после летних каникул, съезжались на роскошных автомобилях с личными гербами на дверцах. Молодые, холеные, в идеально отглаженных мундирах, они смеялись, обнимались, хвастались новыми клинками богато украшенными позолотой и драгоценными камнями. Все они были отпрысками знатнейших родов Империи, Голицыны, Долгоруковы, Шереметевы. Пусть не все из них первые наследники, но будущая элита, соль земли русской.

И посреди этого праздника жизни стоял я. Не в гвардейском мундире родовой дружины или курсантском кителе, а в сшитом на заказ по моим эскизам темно-сером костюме военного покроя, без лишних деталей, функциональном и строгом. В руке неизменная трость из тёмного дерева с набалдашником в виде волчьей головы. Не для красоты, а по необходимости. Ноги периодически плохо слушались, Алиса часть нервов, считай, заново провела по телу, так что подгон Волкова снова пригодился.

Мое появление не осталось незамеченным. Разговоры стихали, смех обрывался. Десятки пар глаз, презрительных, насмешливых, недоуменных, уставились на меня. Я был чужим, инородным телом в этом выверенном, гармоничном мире. Простолюдин, непонятно как пробравшийся в их святая святых. Они не видели на мне знаков различия, не знали моего имени. Они видели лишь странную, неуместную фигуру в странной одежде, калеку, опирающегося на трость.

Я проигнорировал их взгляды, спокойно прошел через ворота и направился к главному корпусу. Хотя чувствовал взгляды спиной, слышал обрывки шепота за спиной.

— Кто это?

— Посмотри на его одежду… какой-то механик, наверное, ошибся адресом.

— И с тростью… калека. Таких сюда не берут.

В этом и заключался весь цинизм системы. На бумаге, в уставе Академии, было прописано, что все курсанты равны, независимо от происхождения. Что главное, это талант, доблесть и верность Императору. На деле же, этот лозунг был такой же фальшивкой, как и улыбки этих аристократов. Сословная пропасть была здесь непреодолима. И я, Кирилл Строганов, должен был либо перепрыгнуть ее, либо быть низвергнутым в самую грязь.

Что ж, игра началась. И я был готов принять ее правила. Чтобы потом, когда придет время, сломать их все до единого. Страха не было, да и чего бояться, когда уже разок умер по настоящему, а затем прошёлся по краю еще дважды…

Кабинет коменданта Академии, генерала от инфантерии Михаила Андреевича Скобелева, племянника того самого «Белого Генерала», был под стать самому заведению, огромный, гулкий, подавляющий своими размерами. Стены, обшитые темным дубом, были увешаны портретами императоров и прославленных полководцев. За массивным столом, на котором не было ни единой лишней бумажки, восседал сам генерал. Сухой, поджарый старик лет шестидесяти, с седыми усами, закрученными на прусский манер, и холодными, выцветшими глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь.

Я вошел, не дожидаясь приглашения адъютанта, и остановился в трех шагах от стола. Моя трость тихо стукнула по наборному паркету, и этот звук в мертвой тишине кабинета прозвучал как выстрел.

— Капитан Строганов, по вашему приказанию прибыл, — доложил я, глядя генералу прямо в глаза. Я намеренно использовал свое новое звание, хотя знал, что формально оно здесь ничего не значит.

Скобелев медленно поднял на меня взгляд. Он не предложил мне сесть, просто смотрел на меня несколько долгих, тяжелых секунд. В его взгляде не было ни любопытства, ни враждебности. Только усталое, ледяное безразличие чиновника, которому навязали очередную проблему.

— Строганов, —наконец произнес он, его голос был сухим, как шорох старого пергамента. — Я прочел ваше личное дело. Точнее, ту его часть, которую мне соизволили предоставить. Впечатляюще, даже слишком для вашего возраста.

Он сделал паузу, ожидая моей реакции, я молчал, как рыба об лёд.

— Вы должны понимать, — продолжил он, — что ваше зачисление сюда, это беспрецедентный случай. Вы не обычный простолюдин по конкурсу, а офицер действующей армии, с боевым опытом и наградами, о которых многие здесь могут только мечтать. Но по документам, вы такой же курсант-первогодка, как и те желторотые аристократы, что сейчас толпятся на плацу. Это создает… административные трудности.

Трудности, какое мягкое слово. Он имел в виду, что мое присутствие ломает всю их выверенную веками систему. Систему, где происхождение определяет все, а заслуги лишь приятное дополнение к титулу.

— Я здесь, чтобы учиться, господин генерал, — ровно ответил я.

— Не сомневаюсь, — в его голосе проскользнула первая нотка иронии. — И все же, я хочу, чтобы мы уяснили несколько моментов. Я не знаю, кто за вами стоит, Строганов, и, честно говоря, знать не хочу. У меня есть приказ из Имперской Канцелярии, и я его выполню. Вы зачислены. Но я хочу, чтобы вы поняли: здесь вы не капитан Строганов, герой Особого Корпуса. Здесь вы курсант Строганов, ноль без палочки. И требования к вам будут даже жестче, чем к остальным.

Он наклонился вперед, его глаза впились в меня.

— Эта Академия не казарма на границе Дальнего Востока. Это храм, где куется будущее Империи. И в этом храме есть свои законы. Неписаные, но нерушимые. Здесь ценят не только силу, но и честь. Не только ум, но и такт. Одно неверное слово, один неверный шаг, малейшее нарушение субординации или кодекса чести, и я лично позабочусь о том, чтобы ваш «отпуск» закончился на гауптвахте, а то и перед трибуналом. Я понятно излагаю?

Это был прямой, неприкрытый ультиматум. Он не собирался меня защищать или делать мне поблажек. Наоборот, он будет ждать, когда я оступлюсь, чтобы с наслаждением вышвырнуть меня вон.

— Более чем, господин генерал, — спокойно ответил я.

— Хорошо, — он откинулся на спинку кресла. — Тогда еще один момент. Ваша… особенность.

Он кивнул на мою трость.

— Медицинское заключение гласит, что вы полностью здоровы. Однако вы продолжаете пользоваться этим… аксессуаром. В Академии это могут счесть за слабость. Или, что еще хуже, за позерство.

— Это напоминание, господин генерал, — так же спокойно ответил я. — Напоминание о том, что даже самый сильный может оказаться слабым, если проявит неосторожность.

Скобелев нахмурился, пытаясь понять, издеваюсь я или говорю серьезно. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Он был солдатом старой закалки, и такой ответ, видимо, пришелся ему по душе больше, чем если бы я начал оправдываться.

— Что ж, воля ваша, — буркнул он. — Но не жалуйтесь, если какой-нибудь горячий юнец решит проверить ваше «напоминание» на прочность. Они здесь не любят тех, кто выделяется. Особенно таких, как вы. Идите, курсант. Ваше размещение в восточном крыле, комната четыреста четыре. Адъютант проводит.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Я молча развернулся и вышел.

Уже в коридоре, пока я шел за молчаливым адъютантом по гулким, пустым коридорам, я анализировал этот разговор. Скобелев не враг. Пока что. Он — система, холодная, бездушная, консервативная система, которая не терпит аномалий. И я для него самая большая аномалия за всю историю Академии. Он не будет мешать мне специально, но и помогать не станет, будет просто наблюдать со стороны, как стая молодых волков пытается загрызть чужака. А это значит, что я могу рассчитывать только на себя.

И на Алису, конечно.

— Ну что, дорогой хозяин, как тебе прием? — раздался в моей голове ее ехидный голос. — Чувствуешь отеческую заботу и тепло?

— Чувствую запах нафталина и затхлости, — мысленно ответил я. — он видит во мне не человека, а нарушение инструкции. Алиса, мне нужна вся информация по этому Скобелеву. Привычки, слабости, враги, друзья. Все, что сможешь нарыть, генерал точно будет проблемой.

— Уже работаю, — весело отозвалась она. — Но главная проблема тебя ждет впереди. Комната четыреста четыре, восточное крыло, это общежитие для простолюдинов и обедневших дворян. Самая дальняя и самая убогая часть Академии. Похоже, твой «отпуск» будет проходить в спартанских условиях.

Я усмехнулся. Спартанские условия? После казарм батальона, Лисьей Норы и кровавой бани в порту? Да это просто праздник какой-то! Я бы даже сказал санаторий…

Если главный корпус Академии был храмом, то восточное крыло оказалось его задворками, местом, куда ссылали все, что не вписывалось в блестящий фасад. Длинные, тускло освещенные коридоры, обшарпанные стены, запах сырости и кислой капусты, доносящийся из столовой на первом этаже. Здесь жили те, у кого в родословной не было князей и графов. Курсанты-простолюдины, получившие стипендию за талант, и отпрыски мелкопоместных дворян, у которых из всех богатств остался лишь герб над камином.

Моя комната оказалась угловой, маленькой, как тюремная камера. Железная кровать, шаткий стол, один стул и шкаф. Окно выходило на хозяйственный двор, откуда неслись крики прачек и грохот мусорных баков. Контраст с апартаментами, которые я видел в центральном крыле, где жили аристократы, с отдельными ванными, гостиными и денщиками, был разительным. Меня не просто поселили отдельно, меня демонстративно ткнули носом в мое место.

Я бросил на кровать свой вещмешок и огляделся. Что ж, не пятизвездочный отель, но жить можно. Главное, что здесь был терминал ГИС, хоть и старой модели, но этого было достаточно.

Я не успел даже распаковать вещи, как дверь без стука распахнулась. На пороге стояли трое. Двое остались в коридоре, прислонившись к стене, а в комнату вальяжно вошел третий. Высокий, широкоплечий, с наглой ухмылкой на смазливом лице. Форма на нем сидела идеально, а на воротнике я заметил вышитый герб, который Алиса уже успела идентифицировать, род князей Галицыных. Но это был не сам княжич, а кто-то из его вассалов. Шавка, присланная на разведку.

— Новенький? — лениво протянул он, оглядывая мою скромную обитель с откровенным презрением. — Слышал, у нас пополнение. Говорят, какой-то герой из глухой провинции.

Он подошел ближе, его взгляд остановился на моей трости.

— И даже калека⁈ Совсем плохи дела в Империи, разве Академию уже инвалидов набирают. Ты хоть ходить-то сам можешь, или тебе горшок принести?

Его дружки в коридоре мерзко заржали, классика жанра.

Я молчал, продолжая стоять спиной к нему, делая вид, что разбираю вещи. Я знал, что любое ответное слово будет воспринято как слабость или агрессия. Лучший ответ в таких ситуациях, это полный игнорир.

Это, видимо, взбесило его еще больше.

— Я с тобой разговариваю, быдло! — прошипел он и сделал то, чего я ожидал. Он протянул руку и попытался выбить трость у меня из-под руки, чтобы я потерял равновесие. Дешевый, школьный трюк.

Но он не знал, что эта трость не просто палка. По моему мысленному приказу наниты в ее основании на микросекунду изменили структуру, создав несколько шипов, которые впились в деревянный пол. Трость стала неподвижной, как вросшая в землю скала.

Рука аристократа с силой ударила по трости. Раздался глухой стук и тут же полный боли и удивления вскрик. Нападавший отдернул руку, на его лице отразилась целая гамма эмоций, от боли до полного недоумения. Он тряс ушибленными пальцами, глядя то на них, то на мою трость, словно не мог поверить в случившееся.

— Какого?.. — прохрипел он.

Не давая ему опомниться, я медленно повернулся.

— Искал что-то, курсант? — спросил я спокойно.

Мое спокойствие, видимо, стало последней каплей. Ярость затопила его лицо, он забыл про боль в руке.

— Ах ты, мразь! — взревел он и, шагнув вперед, замахнулся, чтобы ударить меня в лицо.

Движение было быстрым, но для меня, для моего восприятия, разогнанного Консолью, оно было медленным, как в замедленной съемке. Я видел, как напряглись его мышцы, как полетел вперед кулак. Я не стал уворачиваться, просто сделал короткий шаг в сторону и чуть вперед, пропуская его руку мимо. Одновременно моя левая рука перехватила его за запястье, а правая уперлась в локоть. Легкий толчок, поворот корпуса, и я использовал его собственную инерцию против него.

Он пролетел мимо меня, как мешок с картошкой, и с оглушительным грохотом врезался спиной в железный шкаф. Тот жалобно зазвенел. Аристократ сполз по стенке на пол, глядя на меня совершенно ошалелыми глазами. Он не мог понять, как это произошло. Я не ударил его, почти не применил силу, фактически просто помог ему упасть.

Его дружки в коридоре замерли, ухмылки сползли с лиц. Они ожидали увидеть избиение калеки, а увидели, как их здоровенный приятель был уложен на лопатки за долю секунды. Я подошел к нему и, наклонившись, тихо, чтобы слышал только он, произнес:

— Еще раз войдешь в мою комнату без стука, я сломаю тебе что-нибудь посерьезнее, чем пальцы. А теперь свали в закат, и передай своему хозяину, что я не люблю, когда ко мне присылают мелких шавок. Если у него есть ко мне вопросы, пусть задаст их лично.

Я выпрямился, перехватив свою трость и, опираясь на нее, как ни в чем небывало, вернулся к своему вещмешку.

Парень на полу, тяжело дыша и постанывая, кое-как поднялся на ноги. Он бросил на меня взгляд, полный уже не презрения, а смеси страха и чистой, концентрированной ненависти. Молча, пошатываясь, он вышел из комнаты.

Я знал, что это было только начало. Я не просто унизил его, бросил вызов всей их стае.

Ночь опустилась на Академию, за окном стихли звуки хозяйственного двора, из коридора больше не доносились шаги и голоса. Наступила тишина, но это была не та тишина, к которой я привык. Не тишина перед рассветной атакой, а напряженная, звенящая тишина логова, где каждый шорох может означать приближение хищника.

Я сидел за шатким столом, на экране старенького ГИС-терминала горел ровный свет экрана. Для любого, кто заглянул бы в мою комнату, я просто читал устав Академии. Но в моей голове разворачивалась совсем другая картина.

— Ну, признавайся, дорогой хозяин, тебе ведь понравилось? — голос Алисы был полон веселья и ноток требования похвалы. Ее мелка голографическая проекция сидела на моем плече, болтая ногами.

— Понравилось что? — спросил я, не отрывая взгляда от устава.

— Как ты этого павлина расписал! Эффектно, быстро, и главное унизительно. Я записала его выражение лица, буду пересматривать, когда станет скучно.

— Это было необходимой мерой, — сухо ответил хвостатой. — Демонстрация силы, чтобы избежать дальнейших мелких провокаций. Теперь они будут действовать осторожнее, но более грязно.

— Уже действуют, — кивнула Алиса, и ее лицо стало серьезным. — Я закончила первичный анализ. Сеть Академии, это дырявое решето. Безопасность на уровне домофона в старой хрущевке в твоей прошлой жизни. Я получила доступ к низкоуровневым административным протоколам. Расписание, личные дела курсантов, преподавательский состав, рейтинговая система… все как на ладони.

Передо мной вспыхнула большая проекция, которую видела только я, на ней развернулась схема. Академия предстала в виде многоуровневой структуры, пронизанной линиями социальных связей.

— Как я и думал, — пробормотал я. — Три основные фракции.

— Именно, — подтвердила Алиса. — Первая, самая многочисленная и влиятельная, назовём их «Аристократы крови». Это старое дворянство, потомки разного рода Голицыных, Долгоруковых, Оболенских и прочих и прочих. Считают Академию своей вотчиной. Их лидер князь Дмитрий Голицын, третьекурсник. Тот самый, чьего холуя ты сегодня приложил. Очень сильный Кинетик, специализация огонь. Высокомерен, жесток, не терпит конкуренции. Он твой главный противник.

На дисплее высветилось досье на высокого, темноволосого юношу с надменным взглядом. Рядом список его достижений, побед на дуэлях и характеристика от преподавателей: «Одарен, но несдержан. Склонен к неоправданной жестокости».

— Вторая фракция «Служивые дворяне», — продолжила Алиса. — Потомки тех, кто получил титул за верную службу. Они не так богаты и влиятельны, как первые, но именно из них выходят лучшие офицеры и администраторы. Их негласный лидер Елена Воронцова. Да-да, та самая красавица-блондинка, на которую ты пялился на плацу.

— Ни на кого я не пялился — буркнул в ответ, но под мерзкое хихиканье почувствовал, как краснеют уши.

Рядом с портретом Голицына появилось изображение Елены Воронцовой. Строгое, красивое, умное. Досье было безупречным: отличница по всем предметам, лучшая на курсе по тактике, дочь генерала.

— Она держится особняком, но ее уважают. Она презирает спесь «аристократов крови», но и с простолюдинами особо не водится. Нейтральная сила, но потенциально может стать важным союзником.

— А третья фракция? — спросил я.

— А третья, это мы, — вздохнула Алиса. — «Простолюдины». Нас мало, процентов двадцать от всего состава. Талантливые ребята со всей Империи, поступившие на казенный счет. Держатся вместе, стараются не отсвечивать, потому что знают: один неверный шаг, и ты вылетишь, их никто не защитит. До твоего появления у них не было лидера. Теперь… теперь все будут смотреть на тебя.

Я потер виски, картина вырисовывалась безрадостная. Я оказался между молотом и наковальней. С одной стороны, могущественные и спесивые аристократы, которые уже видят во мне врага. С другой запуганные и разобщенные простолюдины, которые будут ждать от меня чудес. И над всем этим холодное, безразличное руководство Академии.

— Что по рейтинговой системе? — сменил я тему.

— А вот это самое интересное, — оживилась Алиса. — Рейтинг здесь, это все! Он определяет твое положение, твое будущее распределение, даже размер стипендии. Баллы начисляются за все: оценки, физическую подготовку, участие в учениях, научные работы. Но есть и особая часть, боевые выходы.

На экране появился список, короткие вылазки в аномальные зоны, патрулирование, зачистка территорий от изменённых зверей. Участие добровольное, и, судя по статистике, аристократы в них почти не участвовали. Зато те немногие простолюдины, что пробивались наверх, делали это именно за счет боевых выходов.

— Это их лазейка, — пояснила Алиса. — На поле боя титул не имеет значения. Там важны только навыки, каждый успешный выход, это огромный плюс к рейтингу и, что еще важнее, к репутации среди солдат и младших офицеров, кто служит на границе Империи или в аномалиях. Это твой путь, дорогой хозяин. Через боевые выходы ты можешь не только подняться в рейтинге, но и собрать вокруг себя верных людей.

Я кивнул. План был очевиден, пока аристократы будут соревноваться в изяществе фехтования и знании генеалогического древа, я буду делать то, что умею лучше всего, воевать, жёстко, по-настоящему.

— Хорошо, Алиса. Составь мне оптимальное расписание. Максимум практических занятий, инженерия, тактика, стрельба. Минимум бесполезной ерунды вроде бальных танцев и геральдики. И запиши меня на ближайший боевой выход. Неважно куда, чем опаснее, тем лучше.

— Уже сделано, — улыбнулась она. — Послезавтра, патрулирование Карельской аномалии. Низкий уровень опасности, но, по слухам, там в последнее время активизировались мутировавшие рыси. Отличный шанс показать себя.

Я посмотрел на досье княжича Голицына, которое все еще горело на моем виртуальном экране.

— Он будет мешать, — сказал Алисе. — На каждом шагу, он и его свора.

— Несомненно — согласилась Алиса. — Паренёк уже считает тебя личным врагом, особенно после того, как ты посмел посмотреть на его «невесту», Воронцову. Судя по перехваченным сообщениям в их закрытой сети, он готовит тебе «теплый прием» на первых же полевых учениях.

— Пусть готовит, — я закрыл устав и выключил терминал. — Составь мне психологический портрет на него и на всю его свиту. Мне нужно знать их слабые места, их страхи, их болевые точки. В этой войне информация будет моим главным оружием. Сломать ему руки я всегда успею.

Я лег на жесткую кровать, закинув руки за голову. Ночь была тихой, но я знал, что это затишье перед бурей. Четыре года откровенного геморроя, хотя неизвестно, что лучше, академия или кровавая баня в порту, где именно я положил сотню бойцов японцев и пятерых Кинетиков. Алиса не раскрывает подробностей до сих пор, уцепившись за версию, озвученную Волковым. А все расспросы про сестру записывает мне в галлюцинации или защитную реакцию психики. Ничего, я умею ждать, тем более Консоль стала более отзывчивой, всё глубже интегрируясь в моё сознание. Это дало мне возможность увидеть первые ключики к самой Алисе. Настанет момент, когда я смогу задать прямой вопрос-приказ, которой моя хвостатая помощница не сможет обойти…

Первое занятие по Общей теории тактики проходило в одной из главных лекционных аудиторий Академии, и это место было больше похоже на зал Сената, чем на учебный класс. Огромный амфитеатр, отделанный мрамором и карельской березой, уходящие под высокий расписной потолок ряды, мягкие кресла с гербами факультета. Все здесь кричало о незыблемости традиций, о вековой мудрости, передаваемой из поколения в поколение. И о том, что эта мудрость доступна лишь избранным.

Я занял место на самой галерке, рядом с такими же, как я, простолюдинами. Внизу, на первых рядах, расположились аристократы по голубой крови во главе с князем Голицыным. Они небрежно развалились в креслах, переговаривались, посмеивались. Для них это была не учеба, а очередная светская повинность.

На кафедру, скрипя протезом, взошел лектор, генерал-лейтенант в отставке, граф фон Витгенштейн. Семидесятилетний старик, потомок одного из тех немецких военачальников, что верой и правдой служили русским царям со времен местного Петра. Сухой, прямой, как аршин проглотил, с моноклем в глазу и лицом, которое, казалось, было высечено из гранита и навсегда застыло в выражении брезгливого превосходства. Ветеран двух последних кампаний, он считался главным авторитетом в области стратегии и живым воплощением военной мысли Империи.

— Господа курсанты! — его голос, скрипучий и сильный, без всяких усилителей заполнил огромную аудиторию. — Сегодня мы приступаем к изучению основы основ военного искусства. Доктрины огневого вала! Величайшего достижения нашей стратегической мысли!

Он вещал о мощи массированных армий, о решающей роли артиллерии, о построении глубоко эшелонированной обороны. О том, как тысячи орудий превращают вражеские позиции в лунный пейзаж, после чего несметные полки пехоты идут в победоносную атаку, сметая все на своем пути. Это была тактика прошлого века, тактика войн, где противостояли друг другу одинаково медлительные, неповоротливые армии. В его словах я слышал отголоски сражений при Бородино. Он говорил красиво, пафосно, и аристократы внизу одобрительно кивали, словно были не на лекции, а на заседании военного совета.

Я слушал и с трудом сдерживал усмешку. Вся его величайшая доктрина была прекрасна на бумаге, но в мире, где существуют Кинетики, она была не просто устаревшей, просто самоубийственной. Его огневой вал был рассчитан на то, чтобы перемалывать тысячи таких же несчастных пехотинцев. Но что он будет делать против десятка Альфа-Кинетиков, способных двигаться быстрее звука, создавать барьеры, выдерживающие прямое попадание гаубичного снаряда, и вырезать штаб целой дивизии за мгновения, пока артиллерия еще только разворачивается на позициях?

Я не выдержал, рука сама поднялась вверх.

Витгенштейн нахмурился, заметив меня. В его глазах читалось откровенное раздражение, какой-то безродный выскочка с галерки посмел прервать его священнодействие.

— Слушаю вас, курсант… — он демонстративно сделал паузу, показывая, что даже не знает моего имени.

— Строганов, господин генерал, — я встал. — Курсант Строганов. У меня вопрос.

— Задавайте, — процедил он сквозь зубы.

— Ваша теория, без сомнения, великолепна, — начал я с обманчивой вежливостью. — Но как доктрина огневого вала предполагает противодействие малым мобильным группам противника, состоящим, к примеру, из Кинетика высшего ранг и до роты разведчиков? Пока ваша артиллерия будет создавать лунный пейзаж, такая группа обойдет ваши порядки с фланга, уничтожит склады с боеприпасами, нарушит связь, да в принципе много чего успеет сделать. Так в чем же тогда гениальность этой доктрины?

В аудитории повисла мертвая тишина. А затем по нижним рядам, где сидели аристократы, пронесся смешок. Они смеялись не над моими словами, а над моей наглостью. Какой-то безродный калека посмел усомниться в авторитете самого графа Витгенштейна. Лицо генерала побагровело, монокль выпал из глаза и повис на шнурке.

— Курсант Строганов! — буквально кричал генерал. — Ваша дерзость не знает границ! Вы, желторотый юнец, не нюхавший пороха, смеете ставить под сомнение тактику, которая приносила Империи победы на протяжении столетия! Вы ничего не понимаете в величии и мощи массовых армий, в несокрушимой силе русского солдата!

— Я понимаю в эффективности, господин генерал, — спокойно ответил я. — А массовое самоубийство солдат, посланных в лобовую атаку на невидимого врага, я считаю неэффективным.

— Ах, неэффективным⁈ — Витгенштейн буквально задыхался от ярости. — Хорошо! Раз вы такой умник, такой гениальный тактик, извольте продемонстрировать нам свою эффективность! К доске, курсант! Немедленно!

Это был вызов. Он решил унизить меня публично, размазать по стенке, показать всем, чего стоят теории наглого выскочки.

Я спокойно спустился вниз, моя трость отстукивала по мраморным ступеням четкий, размеренный ритм. Вся аудитория следила за мной, затаив дыхание. Я подошел к огромной интерактивной доске, занимавшей половину стены.

— Итак, господин «стратег», — прошипел Витгенштейн, подходя ко мне. — Вот вам сценарий. Синие, мой армейский корпус. Пятьдесят тысяч штыков, двести орудий, полная поддержка. Красные… — он усмехнулся. — Ваши хваленые Кинетики. Даю вам… двенадцать человек. Двенадцать Альфа-Кинетиков, чтобы все было по-честному. Ваша задача остановить мое наступление. Моя ещё проще, стереть вас с лица земли. Начинайте!

На огромной карте вспыхнули значки. Синий вал его войск и жалкая горстка красных точек на их пути. Аристократы снова захихикали. Двенадцать человек против пятидесяти тысяч. Шансов не было?..

Я взял что-то наподобие стилуса, мои движения были спокойны и точны. Я не стал выстраивать оборону, это было бессмысленно. Разбил свою группу на три звена по четыре человека. Первое звено, специалисты по маскировке и диверсиям, я отправил глубоко в тыл противника, в обход его основных сил. Второе, боевое, я оставил в лесах на фланге. Третье, снайперов и специалистов по радиоэлектронной борьбе, я разместил на господствующх высотах в нескольких десятках километров от линии фронта.

Началась игра «в кораблки», только сухопутный вариант, с поправкой на глубокую интерактивность. Витгенштейн действовал по учебнику. Генерал начал массированную артподготовку, обрушив тонны виртуального огня на те позиции, где, по его мнению, я должен был находиться. На карте расцветали огненные грибы.

— Ну, что, Строганов? — торжествующе произнес он. — Где ваши хваленые Кинетики? Уже испарились?

— Они там, где их быть не должно, господин генерал, — спокойно ответил я.

И в этот момент красные значки на карте ожили. Мое первое звено, обойдя порядки его армии, нанесло одновременный удар по нескольким целям в его глубоком тылу. На карте погасли значки штаба корпуса, узла связи, полевого госпиталя и, что самое главное, центрального склада боеприпасов. Виртуальный взрыв был такой силы, что ударная волна накрыла парочку его тыловых частей, вызвав панику и хаос.

Витгенштейн замер, глядя на карту, старый генерал не мог поверить своим глазам. Пока он расстреливал пустой лес, я лишил его армии головы, ушей и патронов.

— Контратака! — прорычал он, отправляя резервную кавалерийскую дивизию в тыл, на перехват моей группы. Как я удержался, чтобы не заржать в голосину, не знаю.

Но было поздно, мои диверсанты, выполнив задачу, уже растворились в лесах. А в этот момент в дело вступило второе звено. Четыре боевых Кинетика ударили с фланга по растянувшимся колоннам его пехоты, которые шли на марше, не ожидая нападения. Это была настоящая бойня, Кинетики проносились сквозь их ряды, как ножи сквозь масло, оставляя за собой смерть и разрушение.

Витгенштейн пытался реагировать. Он разворачивал части, бросал в бой все новые и новые силы. Но армия генерала, лишенная централизованного управления, действовала разрозненно, неуклюже. Его приказы либо не доходили, либо были фальшивыми, перехваченные моим третьим звеном, которое глушило все каналы связи и одновременно наводило ужас на его офицеров точечными снайперскими выстрелами с немыслимой дистанции.

Смех в аудитории давно стих. Теперь все, затаив дыхание, следили за разворачивающейся на их глазах драмой. Аристократы смотрели, как их несокрушимая армия, гордость Империи, превращается в дезорганизованную, паникующую толпу, которую гоняет по лесам горстка из двенадцати человек.

Время лекции давно истекло. В аудиторию заглянул преподаватель следующей пары, профессор химии, но, увидев, что происходит, остался у входа. За ним набились и его курсанты. К концу второго часа в зале не было ни одного свободного места. Все смотрели, как наглый первокурсник-калека на глазах у всего света методично уничтожает живую легенду тактической мысли.

Витгенштейн был бледен, как полотно. Он больше не кричал, просто молчал, трясущимися руками двигая по карте свои уцелевшие части, пытаясь собрать их в кулак, но я не давал ему этого сделать, раздергивая его силы, нанося удары в самых неожиданных местах.

Наконец, когда на карте от его пятидесятитысячного корпуса осталась лишь пара деморализованных батальонов, окруженных в лесу без связи и боеприпасов, он опустил стилус.

— Достаточно, — прохрипел он.

На карте вспыхнула надпись: «Синие потерпели полное поражение».

В аудитории стояла оглушительная тишина. Витгенштейн посмотрел на меня, в его глазах больше не было ярости, только шок, непонимание и… унижение. Он, граф фон Витгенштейн, проиграл вчистую, на глазах у сотен курсантов, какому-то безродному мальчишке.

Преподаватель одного из ключевых предметов, молча, не глядя больше ни на кого, развернулся и, стуча протезом, покинул аудиторию. Даже не объявив об окончании лекции.

Я спокойно положил стилус наместо и, опираясь на свою трость, пошел на свое место на галерке. И в этот раз мне никто не смеялся в спину. Я чувствовал на себе сотни взглядов. Удивленных, испуганных, восхищенных, но больше всего, ненавидящих. Особенно со стороны нижних рядов, где сидел князь Голицын. Я не смотрел на него, но чувствовал его взгляд, как физический удар.

Если лекционный зал тактики был храмом войны, то инженерные мастерские были ее кузницей. Здесь не было мрамора и позолоты, воздух был пропитан запахом раскаленного металла, машинного масла и работающих пылевых станков. Вместо портретов императоров на стенах висели чертежи машин и схемы двигателей дирижаблей. Я чувствовал себя здесь, как рыба в воде. Это был мой мир, логики, расчетов и чистого, незамутненного творчества.

Занятие по сопротивлению материалов вел Петр Иванович Смирнов, вольнонаемный преподаватель, не дворянин. Мужчина лет пятидесяти, в заляпанном смазкой рабочем халате, с натруженными руками инженера и живыми, умными глазами. Он не требовал чинопочитания и презирал пустую болтовню. Единственное, что он ценил, это работающий механизм и светлую голову на плечах.

Аристократы на его занятиях откровенно скучали. Для них это была досадная необходимость, часть учебной программы. Они лениво перелистывали учебники, не вникая в суть формул, уверенные, что в будущем им не придется марать руки, для этого есть инженеры-простолюдины. Зато курсанты с галерки слушали, затаив дыхание. Для них это был один из немногочисленных способов пробиться в жизни.

Сегодня тема была особенно сложной: Расчет прочностных характеристик несущих конструкций тяжелых дирижаблей класса 'Дредноут при работе левитационных двигателей на основе Пыли.

— Господа будущие инженеры, если такое найдутся — Смирнов откашлялся, стирая с доски предыдущие расчеты. — Сегодня у нас не теоретическая задачка, а реальная проблема, над которой прямо сейчас бьются лучшие умы Адмиралтейства.

Он вывел на интерактивную доску сложнейший чертеж, схему силового каркаса нового дредноута «Император Александр III».

— Этот красавец, — Петр Иванович с любовью похлопал по чертежу, — должен стать флагманом нашего нового воздушного флота. Но есть проблема, при моделировании работы двигателей на полную мощность, вот в этой точке, — он обвел красным центральную несущую балку, — возникают микровибрации, которые со временем приводят к усталостных металла и образованию трещин. Инженеры Адмиралтейства пересчитывали все сотни раз, но не могут найти ошибку. Ваша задача найти ее. Кто найдет, тому зачет по всему курсу автоматом и личная рекомендация от меня в конструкторское бюро флота.

Аудитория загудела, это был шанс, который выпадает раз в жизни. Даже аристократы оживились, хотя было видно, что они не понимают и десятой доли того, что изображено на схеме.

Курсанты уткнулись в свои расчетные планшеты. Скрипели стилусы, в воздухе повисло напряженное молчание, прерываемое лишь бормотанием и ругательствами. Задача была действительно чудовищно сложной. Она требовала не просто знания формул, а глубокого понимания того, как ведет себя материя под воздействием полей, генерируемых Пылью.

Я смотрел на чертеж, мне не нужен был даже расчетный планшет.

— Алиса, анализ, — мысленно приказал я.

— Уже сделано, дорогой хозяин, — тут же отозвалась она. — Проблема в исходной модели. Инженеры Адмиралтейства используют стандартную линейную модель распределения левитационного поля, считая его однородным.

— Но это не так, — закончил я за нее. Я и сам это видел, поле, создаваемое нанитами не было статичным, оно пульсировало, вело себя, как живое, создавая волновые эффекты, которые входили в резонанс с собственной частотой колебаний балки.

— Именно, — подтвердила Алиса. — Это нелинейная волновая функция. Расчеты верны, но сама исходная посылка ошибочна, поэтому балка и трескается. Чтобы это исправить, нужно изменить ее конструкцию, а не просто увеличить запас прочности.

Я мог бы поднять руку сразу, но не стал, это было бы слишком нагло, даже для меня. Я откинулся на спинку стула и наблюдал, как мучаются остальные, как князь Голицын со скучающим видом рисует на своем планшете каких-то чертиков, как лучшие студенты-простолюдины с красными от напряжения лицами исписывают страницы формулами, которые ни к чему не ведут.

Прошел час, никто так и не приблизился к решению. Петр Иванович ходил между рядами, заглядывал в планшеты и мрачнел с каждой минутой. Он надеялся на чудо, на то, что среди этого сброда найдется хотя бы один самородок, но чуда не происходило.

— Что ж, господа, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучало откровенное разочарование. — Видимо, задача оказалась вам не по зубам. Жаль… На сегодня все, можете быть свободны.

Он уже собирался стереть чертеж с доски, когда моя рука поднялась вверх. Все головы повернулись в мою сторону. Смирнов удивленно посмотрел на меня. Слухи о моем «выступлении» на лекции по тактике уже разнеслись по всей Академии, и он, видимо, ожидал от меня чего угодно, но не решения этой задачи.

— Курсант Строганов? — спросил преподаватель. — Вы что-то хотели добавить?

— Я хотел бы попробовать, господин преподаватель, — ответил я.

— Попробуйте, — кивнул он, уступая мне место у доски.

Я подошел к доске, взял стилус. Я не стал сразу писать правильный ответ. Это было бы фокусом, а не демонстрацией знаний.

— Проблема не в расчетах, господа, — начал я, обращаясь ко всей аудитории. — Проблема в самой модели. Мы привыкли считать поле Пыли статичным и однородным, но это не так.

Я стер часть чертежа и нарисовал синусоиду.

— Поле пульсирует, и если частота этих волн совпадает с собственной резонансной частотой конструкции, происходит то, что мы и наблюдаем, усталостное разрушение. Ваши расчеты верны, но они описывают идеальную систему, которой в реальности не существует.

Я повернулся к доске и начал писать. Формулы текли из-под стилуса легко, сами собой. Я вывел новое дифференциальное уравнение, описывающее поведение балки в нелинейном волновом поле. Курсанты на галерке подались вперед, пытаясь уследить за ходом моей мысли. Аристократы смотрели на доску, как на китайскую грамоту. — Соответственно, — продолжил, закончив с математикой, — простое усиление балки ничего не даст, мы лишь сместим резонансную частоту, но не избавимся от нее. Нужно изменить саму конструкцию.

Я стер изображение балки и на ее месте набросал новый эскиз.

— Вместо цельной балки мы используем сотовую структуру, по принципу пчелиных сот. Это само по себе увеличит прочность при меньшем весе. Но главное, мы сделаем плотность материала в ячейках переменной. В узлах стоячей волны, где напряжение максимально, мы делаем материал плотнее. Таким образом, мы не боремся с вибрацией, а гасим ее, распределяя нагрузку по всей конструкции.

Я закончил и положил стилус. В аудитории стояла гробовая тишина.

Петр Иванович Смирнов подошел к доске. Он молча смотрел на мои расчеты, на мой эскиз. Его глаза бегали по строчкам формул. Я видел, как на его лице изумление сменяется пониманием, а затем восторгом инженера, который увидел нечто по-настоящему гениальное.

— Боже мой… — прошептал он. — Но это же… это же так просто! И так гениально!

Он повернулся ко мне, ив его глазах я увидел то, чего не видел до сих пор ни у кого в этой Академии. Не страх, не ненависть, не зависть, простое искреннее восхищение.

— Зачет по всему курсу, разумеется, — сказал он. — Но это мелочи! Курсант, останьтесь после занятия. Нам с вами есть, о чем поговорить. И я думаю, господам из Адмиралтейства тоже будет крайне интересно с вами познакомиться.

Я молча кивнул, простолюдины на галерке смотрели на меня с открытыми ртами, в их глазах зажегся огонек надежды. Аристократы во главе с Голицыным с новой, удвоенной ненавистью. Я не просто унизил гениального генерала. Я вторгся в их святая святых, в право строить и создавать мощь Империи. Я показал, что безродный калека может быть умнее и талантливее их всех вместе взятых. И этого они мне уже никогда не простят.

Занятия по физической подготовке и фехтованию проходили в огромном, залитом светом гимнастическом зале. Пахло потом, разогретыми мышцами, трещали пылевые клинки. Инструктором у нас был старший урядник Потапов, легенда Академии. Бывший чемпион Имперской лиги по фехтованию, ветеран, прошедший с десяток аномалий. Широченный в плечах, как шкаф, с лицом, изрезанным шрамами, и тихим, спокойным голосом, который внушал больше трепета, чем крик любого генерала. Он не гонял курсантов до седьмого пота, он учил их думать. Для него бой был не соревнованием силы, а шахматной партией, где побеждает тот, кто лучше просчитывает ходы.

Когда пришел мой черед выходить на тренировочный ковер, я намеренно прихрамывал чуть сильнее обычного, опираясь на свою трость. Оставив ее у края ковра, я взял стандартный тренировочный клинок, легкий и тупой. Пылевое лезвие было настроено на минимальную мощность, при касании оно оставляло лишь легкий ожог или отметку на форме.

Моим первым противником, по «случайному» жребию, оказался один из прихвостней Голицына. Тот самый, которого я «уронил» в своей комнате. Он вышел на ковер с хищной ухмылкой, предвкушая месть. В его глазах читалась уверенность, он собирался не просто победить, а унизить меня, измочалить на глазах у всего курса. Паренёк был неплохим фехтовальщиком, из тех, что берут напором и агрессией.

Начался бой, я сразу ушел в глухую оборону. Мои движения были нарочито неуклюжими, я спотыкался, едва успевал парировать его выпады. Со стороны казалось, что я вот-вот упаду, что еще один удар, и я буду повержен. Противник, видя это, распалялся все больше, бросался в яростные атаки, забывая про защиту.

А я не пытался победить, собирал информацию. Анализировал его стиль, стандартную академическую школу фехтования: набор приемов, предсказуемых финтов и ударов. Эффективно против такого же школяра, но абсолютно бесполезно против того, кто дрался по-настоящему, особенно если учитель сидит у тебя в голове, выдавая с пару десятков вариантов наиболее эффективных приёмов. Я уворачивался, отступал, принимал удары на блок в самый последний момент, позволяя ему верить в свое превосходство. Как мог укреплял свой образ калеки-умника, который силен в теории, но абсолютно беспомощен в реальном бою.

Время поединка истекло, на табло горели равные очки, ничья. Мой противник был в ярости, не мог понять, как ему, одному из лучших фехтовальщиков курса, не удалось одолеть какого-то хромоножку. Парень с ненавистью посмотрел на меня, а я лишь тяжело дышал (по крайней мере, делал вид), изображая крайнюю степень усталости.

Этот сценарий повторился еще несколько раз с другими противниками. Против сильных я сводил бой к ничьей, у слабых выигрывал с минимальным перевесом, списывая все на «удачу». Моя репутация не пострадала, но и не улучшилась. Я был все тем же странным, непредсказуемым элементом, которого никто не мог понять.

Все это время Потапов молча сидел в судейском кресле. Его лицо не выражало никаких эмоций, он просто смотрел, и от его взгляда мне становилось не по себе. Этот человек видел слишком много настоящих боев, чтобы его можно было обмануть дешевым спектаклем. Он явно видел то, чего не видели другие: мое идеальное чувство дистанции, реакцию, с которой я уходил от ударов в последний момент, мою абсолютную экономию движений. Видел, что за маской неуклюжего калеки скрывается что-то совсем другое.

Когда занятие закончилось и курсанты, гомоня, потянулись в раздевалки, Потапов окликнул меня.

— Курсант Строганов, задержитесь.

Я подошел к нему, пока преподаватель спускался со своего места, его массивна фигура отбрасывала на меня тень.

— Хороший спектакль, курсант, — сказал он тихо, так, чтобы никто больше не слышал. В его голосе не было ни одобрения, ни осуждения, только констатация факта. — Почти поверил.

Я молчал.

— Знаешь, в чем твоя ошибка? — продолжил Потапов, глядя мне прямо в глаза. — Ты слишком стараешься, твой «хромой» шаг идеален, ни одного лишнего качка, а «неуклюжие» парирования всегда приходятся точно на центр тяжести клинка противника. Ты не сражаешься, скорее танцуешь. Имитируешь слабость, но твое тело тебя выдает. Я видел, как бьются настоящие профи, те, кто выжил там, где все должны были сдохнуть. Все двигались примерно так же, как и ты. Ни одного лишнего движения, ни одной потраченной зря капли энергии. Строганов, ты не пытаешься победить, просто не даешь себя ударить. А это, парень, совсем другой уровень.

Он помолчал, изучая мое лицо.

— Я не знаю, зачем ты это делаешь, и знать не хочу, у каждого свои тараканы в голове. Но когда ты решишь перестать играть в поддавки, я хочу это видеть из первых рядов. Мне интересно, на что ты способен на самом деле. Постарайся не разочаровать меня.

Он хлопнул меня по плечу своей огромной ручищей, отчего я пошатнулся уже по-настоящему, и, не говоря больше ни слова, пошел в сторону своего кабинета.

В итоге остался один посреди гулкого, пустого зала. Меня раскусили. Раскусил не генерал, не профессор, а простой урядник, старый солдат, который чувствовал бой нутром. Он не был мне врагом, но и союзником не стал, лишь зрителем в первом ряду, который купил билет на мой кровавый спектакль и теперь с нетерпением ждал премьеры. И я понимал, что не имею права его разочаровать.

Потянулись дни и недели, академическая библиотека стала моей цитаделью, моим убежищем. Огромный, тихий зал с уходящими под сводчатый потолок стеллажами из темного дуба, заставленными тысячами фолиантов в кожаных переплетах. Здесь пахло старой бумагой, пылью веков и полиролью для мебели. В этом храме знаний не имели значения ни титулы, ни происхождение, ни сила Дара. Только способность твоего мозга впитывать и анализировать информацию. Здесь я был в своей стихии.

Каждый вечер, после ужина, я приходил сюда и зарывался в книги. Меня интересовала не столько учебная программа, сколько подробная история этого мира. Я читал все: от хроник падения Византии до экономических отчетов о торговле Пылью, от мемуаров полководцев до философских трактатов о природе Дара. Я искал точку бифуркации, тот момент, когда этот мир пошел по другому пути. Искал закономерности, которые позволили бы мне предсказывать будущее. Искал рычаги, с помощью которых можно было бы перевернуть эту реальность.

Алиса, невидимая и неслышимая для других, работала в фоновом режиме. Ее проекция в виде хвостатой фигурки сидела у меня на плече, а перед ней с десяток экранов, на которых бесконечно быстро листались книги, которые ушастая сканировала нанитами, разбросанными по всему этажу. Алиса сканировала, систематизировала, создавала перекрестные ссылки, превращая это т хаос информации в стройную, логичную базу данных внутри моей Консоли.

— У них тут пробел в истории середины восемнадцатого века, — как-то заметила она, болтая хвостом. — Все, что связано с первыми разрывами и появлением Пыли, описано очень туманно, как некое божественное вмешательство. Много мифов, мало фактов, похоже, кто-то очень хорошо почистил архивы.

— Или те, кто мог бы написать правду, просто не выжили, — пробормотал я, делая пометку в своем планшете.

Мое постоянное присутствие не осталось незамеченным. В библиотеке, как и везде, были свои фракции. Аристократы сюда заглядывали редко, разве что перед экзаменами, чтобы денщик нашел им нужный параграф. Зато много простолюдинов проводили здесь все свободное время. Для них знания были единственным капиталом.

Сначала они меня сторонились, я был чужаком, темной лошадкой, о которой ходили самые невероятные слухи. Но постепенно лед начал таять.

Первым подошел худощавый, сутулый парень в очках с толстыми линзами, которые делали его глаза похожими на два увеличительных стекла. Он мялся у моего стола несколько минут, прежде чем решился заговорить.

— Курсант Строганов? — его голос был тихим и неуверенным. — П-простите, что отвлекаю. Меня зовут Алексей Лаврентьев.

Я оторвался от книги.

— Слушаю, Лаврентьев.

— Я… я видел, как вы решали задачу профессора Смирнова, — выпалил он на одном дыхании. — Это было… невероятно. Я бился над ней два дня, но… я застрял вот здесь.

Он положил на стол свой расчетный планшет, на экране была сложнейшая формула из теории пылевых полей.

— Я не понимаю, как перейти от интеграла к конечному значению. У меня получается бесконечность.

Я взглянул на его расчеты. Парень был действительно талантлив, почти подошел к решению, но споткнулся на последнем шаге, допустив классическую ошибку новичка.

Я не стал просто давать ему ответ. Взяв стилус, я набросал рядом с его формулой несколько поясняющих графиков.

— Ты пытаешься решить ее в лоб, — объяснил я. — Но это система с обратной связью, часть энергии поля поглощается самой структурой и влияет на исходные параметры. Тебе нужно ввести поправочный коэффициент, основанный на материале и геометрии. Вот, смотри…

Я потратил на него минут десять, объясняя концепцию, которую сам понял лишь благодаря Алисе. Алексей слушал, и его глаза за толстыми линзами загорались восторгом понимания.

— Боже… так вот в чем дело! — почти прошептал он, когда я закончил. — Спасибо! Огромное спасибо!

Он благодарно поклонился и поспешил за свой стол, чтобы пересчитать все заново. Этот маленький эпизод стал тем камнем, что вызывает лавину. На следующий вечер ко мне подошел уже другой курсант, крепкий парень с руками молотобойца, Семен Грушин, сын тульского оружейника. Он попросил помочь с расчетом прочности нового сплава для стволов. Потом еще один, и еще…

Через неделю вокруг моего стола в дальнем углу библиотеки образовался негласный клуб. Сюда приходили те, кому не на кого было рассчитывать, кроме как на свои мозги. Мы не говорили о политике или интригах, только о науке. Алексей Лаврентьев, гениальный математик, Семен Грушин, прирожденный оружейник. Тихая, незаметная девушка Аня Петрова, которая разбиралась в химии Пыли лучше любого профессора. Они все были изгоями в этом мире аристократов, и они инстинктивно потянулись ко мне, увидев во мне не просто умника, а такого же, как они, чужака, который играет по своим правилам.

Я не пытался стать их лидером, просто делился тем, что знал. Помогал с расчетами, подкидывал новые идеи, объяснял сложные концепции простым языком. Взамен получал нечто не менее ценное: знания об этом мире, о его неписаных законах, о слухах, которые ходили в казармах и мастерских. Я чувствовал, как вокруг меня начинает формироваться нечто новое. Не взвод солдат, связанных приказом и страхом, команда единомышленников, связанных общим делом и взаимным уважением. Это была другая сила, тихая, незаметная, но, возможно, в долгосрочной перспективе, куда более могущественная, чем пылевые клинки и родовой герб. Я закладывал фундамент своего будущего. И делал это не в кабинете генерала, а здесь, в тишине библиотеки, среди пыльных книг и таких же, как я, отверженных.

Тишина библиотеки больше не приносила успокоения. Она стала давящей, как затишье перед артиллерийским обстрелом. Мой маленький кружок «отверженных гениев» с каждым днем становился все больше и все… амбициознее. Мы уже не просто решали задачки из учебников. Мы замахивались на большее. Алексей Лаврентьев, мой гениальный математик, вывел универсальную формулу для расчета прочности композитных сплавов на основе Пыли. Семен Грушин, тульский самородок, набросал эскизы нового патрона в стальной гильзе. Аня Петрова, тихая химичка, в своих тетрадках синтезировала состав, который мог сделать броню вдвое легче и втрое прочнее.

Все это было прекрасно. На бумаге… Но, чтобы превратить эти каракули в работающие прототипы, нам нужна была мастерская. Настоящая, с литейной печью, сборочными станками и испытательным полигоном. Ресурсов Академии, даже тех, что были доступны в инженерных классах, для наших идей уже катастрофически не хватало. Мы уперлись в потолок.

— Мы могли бы использовать университетскую лабораторию номер семь, — предложил Лаврентьев, нервно поправляя очки. — У нее лучшая вентиляция, можно работать с летучими реагентами.

— «Могли бы», ключевое слово, — хмыкнул Грушин, отрываясь от чертежа нового затвора. — В седьмую лабораторию пускают только с личного разрешения профессора Меньшикова. А Меньшиков, это человек графа Витгенштейна. После того, как Строганов размазал старика на лекции, нас туда не пустят, даже полы мыть.

Это была правда, после той показательной порки на лекции по тактике, все преподаватели, принадлежавшие к «старой гвардии», смотрели на меня, как на личного врага. Любая моя просьба натыкалась на глухую стену вежливых, но непробиваемых отказов.

— Значит, нам нужна своя мастерская, — подытожил я, закрывая книгу. — За пределами Академии.

Мои товарищи посмотрели на меня, как на сумасшедшего.

— Своя? — недоверчиво переспросила Аня. — Но это же… невозможно. На открытие частного производства, особенно связанного с Пылью, нужны десятки разрешений. А для курсанта…

— Для курсанта-простолюдина, это невозможно вдвойне, — закончил за нее Грушин. — Тебя бюрократической волокитой удавят раньше, чем ты успеешь первый гвоздь в стену вбить.

— Посмотрим, — я встал. — Пора проверить на прочность не только сплавы, но и местную бюрократию.

На следующий день я направился в административный корпус. Это было еще одно здание, пропитанное духом имперского величия и полной бессмысленности. Бесконечные коридоры, двери с медными табличками, снующие туда-сюда чиновники с одинаково постными и важными лицами. Я нашел нужный кабинет с табличкой «Отдел лицензирования и разрешений».

Внутри, за конторкой, заваленной горами бумаг, сидел эталонный бюрократ. Пухлый, лысеющий, в форменном сюртуке, который на нем не сходился, с лицом, выражавшим вселенскую скорбь и собственную значимость. Он оторвался от пасьянса, который раскладывал на экране своего терминала, и смерил меня взглядом, в котором читалось откровенное омерзение, простолюдин и калека отвлекает от важного государственного дела.

— Слушаю, — процедил он, даже не предложив мне сесть.

— Курсант Строганов, — представился я. — Я хотел бы подать прошение на открытие частной научной мастерской.

Чиновник моргнул, словно не расслышал. Затем на его лице медленно расплылась снисходительная улыбка.

— Частной? Научной? Мастерской? — он смаковал каждое слово. — Курсант, вы хоть понимаете, о чем просите? Это процедура, требующая… — он сделал театральную паузу, — согласований.

— Я готов пройти все необходимые процедуры, — ровно ответил я.

— Что ж, похвальное рвение, — кивнул он и с наслаждением начал перечислять. — Для начала, вам потребуется характеристика от вашего факультетского начальства. Затем, рекомендательные письма от трех профессоров, имеющих титул не ниже графа. После этого, заключение Технического комитета Адмиралтейства о безопасности ваших предполагаемых исследований. Справка из Департамента Полиции об отсутствии у вас криминальных связей. Нотариально заверенное подтверждение наличия у вас средств, достаточных для ведения деятельности. И, наконец после того, как вы соберете все эти бумаги, ваше прошение будет рассмотрено на заседании Попечительского совета Академии.

Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и с плохо скрываемым злорадством наблюдал за моей реакцией. Он только что описал мне не процедуру, а идеальный бюрократический лабиринт без выхода. Рекомендации от профессоров-аристократов, которые меня ненавидели? Заключение от Попечительского совета, который возглавлял отец князя Голицына? Это была натуральная издевка.

— Ясно, — спокойно сказал я. — Дайте мне бланки прошений.

Улыбка сползла с его лица, сменившись недоумением. Он ожидал чего угодно: гнева, отчаяния, мольбы. Но не этого ледяного, делового спокойствия. Он молча, с какой-то даже обидой, вытащил из ящика стопку бумаг и швырнул ее на конторку.

Я вернулся в свою каморку и разложил бумаги на столе. Алиса, появившись рядом, презрительно фыркнула.

— Это не бланки, это смертный приговор, — заявила она. — Я проверила, за последние десять лет ни один курсант-простолюдин не смог пройти эту процедуру. Большинство ломаются уже на этапе рекомендаций. Тебя просто водят за нос, дорогой хозяин.

— Я знаю, — я смотрел в окно, на сверкающие шпили центрального корпуса. — Когда система не работает, нужно идти в обход системы.

Я сел за терминал.

— Алиса, мне нужен защищенный канал. Не просто шифрованный, а такой, чтобы его нельзя было отследить от слова совсем. Выведи меня на личный коммуникатор майора Волкова. Не на служебный, а на тот, что для экстренных случаев.

— Это будет непросто, — нахмурилась она. — Его личная сеть защищена протоколами ИСБ высокого уровня. Мне придется проломить три контура защиты, и если нас заметят…

— Сделай так, чтобы не заметили, — твердо сказал я. — В конце концов, бонус мой хвостатый, ты лучшая в этом деле.

Полчаса Алиса молчала, лишь кончики ее ушей и хвоста нервно подергивались. На моем внутреннем дисплее мелькали строчки кода, схемы сетей, которые она взламывала одну за другой. Наконец, она выдохнула.

— Есть контакт. Канал чистый, у вас минут пять, не больше.

Я не стал ничего писать. Я отправил ему лишь одну картинку, фотографию того самого бланка прошения, на котором красным маркером обвел пункт о «рекомендациях от трех профессоров-графов». И добавил короткую приписку: «Прошу содействия в решении административных трудностей. Капитан Строганов».

Ответа не было ни в тот день, ни на следующий. Мои новые друзья в библиотеке смотрели на меня с сочувствием, они были уверены, что я сдался. Княжич Голицын и его свора при встрече в коридорах бросали на меня торжествующие, издевательские взгляды. Я молчал и ждал.

Ровно через неделю меня вызвали в тот же кабинет, в Отдел лицензирования.

Картина была совершенно другой. Тот же чиновник стоял передо мной по стойке «смирно», его лицо было бледным, как бумага, а по лысине струился пот, несмотря на прохладу в кабинете. Он не смотрел мне в глаза.

— Ваше… ваше прошение… рассмотрено, курсант Строганов, — заикаясь, пролепетал он. — В порядке исключения… и ввиду особой государственной важности ваших исследований… Попечительский совет… э-э-э… одобрил.

Он протянул мне дрожащей рукой одну-единственную бумагу. Это было разрешение с синей гербовой печатью Канцелярии Его Высочества и размашистой подписью самого генерала Скобелева. Все препоны, все комитеты, все рекомендации были сметены одной этой бумагой.

Я взял документ, медленно, внимательно его прочел.

— Благодарю за содействие, — спокойным тоном сказал ему, глядя на трясущегося чиновника.

И в этот момент я заметил за его спиной, в тени у дальней стены, фигуру. Человек в строгом, неприметном сером костюме, с абсолютно бесстрастным лицом. Он точно не был сотрудником Академии, просто стоял и смотрел на меня. И в его взгляде я прочел все: «Приказ выполнен. Майор Волков своих не бросает. Но не забывай, кто твой хозяин».

Я коротко кивнул серому человеку, давая понять, что сигнал принят. Затем повернулся и, не говоря больше ни слова, вышел из кабинета, оставив чиновника наедине с его страхом.

Новость разнеслась по Академии, как лесной пожар. Никто не мог понять, как это произошло. Но все поняли одно: у безродного калеки-курсанта есть покровители. Очень могущественные покровители, и это меняло все. Я даже не представлял в какой цирк это выльется…

Получить разрешение было лишь первым шагом, выигранной битвой, но не войной. Теперь мне нужно было найти место для своей будущей «кузницы». Место, которое отвечало бы трем главным требованиям: было достаточно большим, чтобы вместить литейный цех и сборочную линию, достаточно уединенным, чтобы мои эксперименты не привлекали лишнего внимания, и, что самое главное, достаточно дешевым. Деньги, которые я получил от Барона после операции в порту, плюс не засвеченные счета Гольцмана, были большими, но не бесконечными, а я только начинал свой путь.

В ближайшие выходные я оформил увольнительную и покинул стены Академии. Меня не удивило, когда я почти сразу заметил за собой «хвост». Два неприметных господина в серых котелках, которые держались на расстоянии, но не спускали с меня глаз. Охрана от Волкова, или надзор, неважно. Сегодня они мне былине нужны.

— Алиса, избавься от них, — мысленно приказал я.

— С удовольствием, — хихикнула она. — План «Турист» в действии.

Я нырнул в лабиринт улочек вокруг Сенной площади. Шумная, грязная, крикливая толпа стала моим лучшим прикрытием. Я зашел в один из пассажей, прошел его насквозь, вышел на другую улицу, сел на извозчика, проехал два квартала, соскочил на ходу, смешался с толпой у входа на рынок, а оттуда, через задние дворы и проходные подъезды, выбрался на набережную Обводного канала. На все ушло не больше пятнадцати минут. Мои «няньки» остались далеко позади, наверняка матерясь и пытаясь понять, как неподготовленный человек может так двигаться в проулках, в которых ни разу не был.

Теперь я был предоставлен сам себе и направился в ту часть Санкт-Петербурга, которую не показывали на парадных открытках, за Нарвскую заставу. Это был промышленный ад столицы, небо здесь было вечно серым от дыма из сотен заводских труб. Воздух был густым, тяжелым, он пах угольной гарью, химикатами и безысходностью. Улицы, разбитые колесами тяжелых грузовых повозок, были покрыты слоем черной грязи. Мрачные, кирпичные корпуса заводов, похожие на крепости, соседствовали с убогими, покосившимися бараками, в которых жили рабочие.

Это был другой мир, жестокий, настоящий, лишенный всякого аристократического лоска. И именно здесь, в этом аду, я должен был найти свой рай.

— Алиса, подключайся к городскому реестру недвижимости, — приказал я, идя вдоль чугунной ограды какого-то завода. — Ищи заброшенные или выставленные на продажу промышленные объекты в этом районе. Критерии: площадь не менее тысячи квадратных метров, наличие подведенных коммуникаций, желательно, своя подстанция. И цена… чем ниже, тем лучше.

— Сканирую, — отозвалась она. — Выбор, прямо скажем, не богат. Большая часть заводов принадлежит крупным промышленным кланам, но есть несколько вариантов.

Мы сразу отвергли первый, старую текстильную фабрику. Слишком близко к жилым домам, любой громкий «бум» во время испытаний тут же привлечет внимание полиции. Второй, заброшенный склад, был слишком мал. Третий, бывшая каретная мастерская, стоил каких-то заоблачных денег. Я уже начал терять надежду, когда Алиса сказала:

— Есть кое-что, очень интересный вариант. Бывший сталелитейный цех купца Рябушкина. Банкрот, объект арестован банком и выставлен на торги за долги. Начальная цена прямо скажем смешная.

Я проследовал по указанному адресу. То, что я увидел, было одновременно и удручающим, и прекрасным. Это была гигантская кирпичная мануфактура, построенная еще в прошлом веке. Огромный, мрачный, похожий на скелет доисторического чудовища. Выбитые окна, как пустые глазницы, смотрели на заросший бурьяном двор. Крыша во многих местах прохудилась, и сквозь дыры сочился тусклый питерский свет. Но стены… стены были толщиной в метр, сложенные из добротного красного кирпича. Они выдержали бы и прямое попадание артиллерийского снаряда.

Я нашел дыру в заборе и пробрался на территорию. Дверь, сорванная с петель, жалобно скрипнула, когда я ее толкнул. Внутри было пусто и гулко, огромное пространство, где легко мог бы поместиться небольшой дирижабль. Вдоль стен стояли остовы проржавевших станков, в центре зала застыла, как памятник былому величию, гигантская, остывшая доменная печь. Пахло ржавчиной, сыростью и забвением. Но я видел не это…

Я видел, как это место преобразится, здесь, в этом углу, будет стоять сборочная линия для моих «Ястребов». Там испытательный стенд для новых двигателей. А в том дальнем, самом темном цеху, моя личная лаборатория, куда не будет доступа никому, кроме меня и Алисы. Я прошел в дальний конец зала и увидел то, что искал. Отдельное помещение, бронированная дверь. За ней трансформаторная подстанция. Старая, отключенная, но она была, настоящий джекпот.

— Берем, — сказал я вслух.

На следующий день я был в банке, который занимался продажей имущества Рябушкина. Управляющий, полный господин с бегающими глазками, сначала отнесся ко мне с подозрением. Молодой человек в странной одежде, с тростью, интересуется покупкой целого завода. Но когда я молча выложил на стол чековый сертификат от Имперского Банка на сумму, вдвое превышающую начальную цену торгов, его отношение резко изменилось.

— Господин Строганов, — заискивающе улыбнулся он, — мы можем провести торги прямо сейчас, если вы настаиваете. Уверен, других желающих на этот… хлам, не найдется.

Я не стал торговаться, понимая, что даже за двойную цену это была покупка века. Через час все бумаги были подписаны. Я стал владельцем тысячи пятисот квадратных метров промышленного ада, который мне предстояло превратить в кузницу будущего.

Вечером я снова стоял посреди своего нового владения. Солнце садилось, и его последние лучи, пробиваясь сквозь дыры в крыше, рисовали на пыльном полу длинные, причудливые тени. Я был один в этом огромном, гулком пространстве. Рядом со мной материализовалась голограмма Алисы.

— Поздравляю с покупкой, дорогой хозяин, — сказала она, оглядываясь. — Шикарные апартаменты, просторные, с высокими потолками и естественной вентиляцией.

— Не язвы, — буркнул я, но не смог сдержать улыбки. — Составляй план ремонтных работ. Первым делом крыша, окна и коммуникации. Нужно восстановить подачу энергии, и самое главное система безопасности. Я хочу, чтобы это место стало крепостью. Датчики движения, камеры, автоматические турели по периметру, если можно получить разрешение на них.

— Будет сделано, — кивнула Алиса. — Я уже разработала проект, назовем его «Бастион».

Я стоял и смотрел, как тьма сгущается в цеху, и впервые за долгое время чувствовал не тревогу, а азарт созидателя. Это было мое место. Моя территория, первое гнездо моей будущей империи, построенное не на костях предков, а на руинах чужого банкротства. И это было только начало…

Крепость бесполезна без гарнизона. Моя новая мастерская, мой «Бастион», нуждалась в людях. Не просто в рабочих руках, а в умах, способных понять и воплотить мои идеи. Мне нужны были инженеры, мастера, гении, отвергнутые системой. Мой «библиотечный клуб» был хорошим началом, но их теоретических знаний было недостаточно. Мне нужны были практики, люди с мозолистыми руками и запахом машинного масла от рабочей одежды.

— Алиса, начинаем кастинг, — сказал я ей однажды вечером, сидя в своей каморке. — Мне нужны лучшие. Но не те, что сидят в сияющих кабинетах Адмиралтейства. Мне нужны волки, которых выгнали из стаи блеющих овец.

На моем виртуальном экране развернулся поисковый интерфейс. Критерии были жесткими: высочайшая квалификация, подтвержденная патентами, разработками или отзывами коллег. И обязательное наличие «черной метки» в личном деле: увольнение по статье, конфликт с начальством, проваленный проект из-за интриг, отказ в продвижении по службе из-за низкого происхождения. Алиса, как гончая, взявшая след, ринулась прочесывать закрытые базы данных гильдий, архивы заводов, списки уволенных из конструкторских бюро и даже полицейские досье.

Первым в нашем списке стал Иван Игнатьевич Морозов. Шестидесятилетний старик, слесарь-инструментальщик высшего разряда. Легенда Путиловского завода, человек, который мог на глаз определить допуск в сотую долю миллиметра и вручную выточить деталь сложнее, чем узор на яйце Фаберже. Его уволили полгода назад, официальная причина: «пьянство на рабочем месте и драка с мастером цеха». Неофициальная, которую раскопала Алиса, была другой. Мастером цеха был двадцатидвухлетний сын одного из директоров, аристократ, не отличавший штангенциркуль от молотка. Он попытался унизить старика, и Морозов, старый питерский рабочий, не стерпел, сломал сопляку нос.

Я нашел его в грязном, прокуренном трактире на Лиговке. Он сидел один за липким столом, перед ним стоял стакан дешевой водки. Седой, худой, с лицом, похожим на печеное яблоко, и руками, которые казались слишком большими и грубыми для его тщедушного тела. Он посмотрел на меня мутным, безразличным взглядом.

— Чего тебе, барчук? — прохрипел он. — Полюбоваться на диковинку пришел? Старый дурак, променявший пенсию на оплеуху барину.

Я молча сел напротив, положил на стол свой расчетный планшет и вывел на экран чертеж корпуса для нового коммуникатора. Сложная, многослойная конструкция из композитных материалов, с допусками, которые заставили бы плакать инженеров Адмиралтейства.

— Мне сказали, вы единственный в Питере, кто может это сделать, — сказал я.

Он мельком взглянул на чертеж. Его мутный взгляд на секунду прояснился, в нем мелькнул профессиональный интерес.

— Мог, раньше, — он махнул рукой. — Теперь я на пенсии, видишь, как радуюсь и пью.

— Я предлагаю вам не пенсию, Иван Игнатьич, — сказал я, глядя ему в глаза. — Я предлагаю вам работу, свою мастерскую. Лучшие станки, которые только можно купить за деньги. Полную свободу творчества. И задачу, которую до вас не решал никто.

Он долго молчал, глядя то на экран, то на меня.

— Зачем это тебе, парень? — наконец спросил он. — У тебя вид не тот, не похож ты на заводчика.

— Я не заводчик, — ответил я. — Я инженер и мне надоело, что лучшие умы гниют в кабаках, пока бездарные аристократы управляют заводами. Я хочу построить то, что до нас не строил никто. И мне для этого нужны лучшие. Мне нужны вы.

Я оставил на столе визитку с адресом мастерской и ушел. Я не был уверен, что он придет. Но на следующее утро, когда я приехал в «Бастион», старик уже был там. Трезвый, хмурый, в своем старом рабочем комбинезоне. Он молча ходил по гулкому цеху, трогал руками холодные, ржавые станки, смотрел на дыры в крыше.

— Дыры залатать надо, — буркнул он, не поворачиваясь ко мне. — И станки эти… на свалку, мусор. Но если купишь мне новый фрезерный «Кайзер» и швейцарский токарный, то… то, может, и получится что-то из твоей затеи…

Следующими были братья Беловы, Павел и Петр. Два молодых химика, вылетевшие с третьего курса Технологического института с «волчьим билетом». Их официальный грех, это несанкционированный эксперимент по синтезу нового вида Пыли, который закончился небольшим взрывом и выбитыми окнами в лаборатории. Настоящая причина, работа братьев была слишком революционной и наступала на пятки исследованиям, которые вела кафедра под руководством одного старого академика-аристократа. Их просто убрали, как опасных конкурентов. Я нашел их работающими лаборантами в частной аптеке, где они смешивали микстуры от кашля. Когда я показал им формулы композитов Ани Петровой, их глаза загорелись. Шанс вернуться в большую науку, да еще и без академического надзора, был для них как глоток свежего воздуха.

Последними я привел в мастерскую свой «библиотечный клуб». Лаврентьева, Грушина и Аню. Они вошли в огромный, холодный цех и замерли в благоговейном трепете. Для них, теоретиков, это место было похоже на храм, пусть и слегка обветшалый.

Я собрал их всех посреди цеха. Старый, угрюмый мастер Морозов. Два молодых, нервных химика. Трое моих друзей-студентов, еще совсем зеленых, но с горящими глазами. Мои первые апостолы.

— Господа и прекрасная дама — начал я, и мой голос гулко разнесся под сводами. — Я не буду обещать вам золотых гор и графских титулов. Я обещаю вам тяжелую работу, бессонные ночи и постоянный риск. Мы будем делать то, что до нас не делал никто. Мы будем бросать вызов тем, кто считает этот мир своей собственностью. Многие будут хотеть, чтобы мы провалились. Но если у нас получится…

Я сделал паузу, обводя их взглядом.

— Если у нас получится, мы изменим правила игры. Не только в инженерии, но и во всем. Каждый из вас получит не просто зарплату, а долю в будущем предприятии. Вы будете не наемными рабочими, а партнерами.

Я вывел на большой экран, который мы уже успели повесить на стену, трехмерную модель нового коммуникатора.

— Это наша первая задача. Армейский коммуникатор нового поколения. Легкий, прочный, с защищенным каналом связи и радиусом действия в двадцать километров. Официально считается, что создать такое невозможно. Мы сделаем это за пару месяцев.

Они смотрели на чертеж, на меня, на старого Морозова. В их глазах скепсис боролся с надеждой.

— Ну что, — усмехнулся я. — По рукам?

Иван Игнатьич Морозов первым шагнул вперед и протянул мне свою широкую, мозолистую ладонь.

— По рукам, начальник, — сказал он. И в его голосе я услышал не просто согласие, а старую, забытую веру в то, что даже один человек может изменить мир. Если у него есть правильные чертежи и хорошая команда.

С получением разрешения и покупкой цеха бюрократическая война закончилась, но началась другая, война со временем и ржавчиной. Мой «Бастион» был крепостью лишь в моих мечтах, а на деле просторным сараем с дырявой крышей и выбитыми окнами. Я понимал, что каждая минута простоя, это подарок моим врагам. Поэтому я сделал то, что умел лучше всего, применил системный подход и неограниченное финансирование.

На следующий же день к воротам цеха подъехала целая колонна грузовиков. Я нанял лучшую строительную артель в Питере, заплатив им тройную цену с одним-единственным условием: скорость и качество. Работы должны были быть закончены не «когда-нибудь», а через три недели. Бригадир, усатый мужик по имени Прохор, посмотрев на сумму в чеке, лишь почесал в затылке и сказал: «За такие деньги, барин, мы тебе тут второй Зимний дворец отгрохаем, только прикажи».

И они начали творить магию стройки. «Бастион» ожил, загудел, наполнился криками, стуком молотков и визгом пил. Соседи, работники с окрестных заводов, поначалу с любопытством, а потом с откровенным изумлением посматривали из-за заборов на кипевшую у нас стройку. Они привыкли, что ремонт, это долго, муторно, с пьяными рабочими и вечным «завтра». У нас же все было иначе. Люди работали в три смены, под светом мощных прожекторов, которые мы установили по периметру.

За качеством следила Алиса. Она носилась по стройке невидимым духом, ее нано-зонды проникали в каждую щель, проверяя состав бетона, качество сварных швов и угол наклона стропил. Периодически она материализовывалась рядом со мной в виде своей голограммы и начинала ворчать.

— Дорогой хозяин, этот криворукий идиот положил на два миллиметра меньше раствора! — шипела она мне на ухо, указывая на каменщика. — А вон тот, смотри, приварил балку не под тем углом! Это катастрофа!

Я подзывал Прохора, и мы шли разбираться. Чаще всего «катастрофа» Алисы оказывалась мелочью, которую бригадир, матерясь в усы, тут же устранял. Мои работяги, получавшие огромные деньги, на удивление не пререкались и не халтурили. Видели, что заказчик хоть и молод, но требователен, видя то, что не каждый строитель заметит.

Слухи о моей стройке докатились и до Академии. Я чувствовал это по изменившимся взглядам. Аристократы смотрели на меня с новой, плохо скрываемой злобой. Для них я был уже не просто наглым выскочкой, а выскочкой с деньгами и непонятным ресурсом, позволяющим решать вопросы на уровне Канцелярии. Простолюдины же и служивые дворяне, наоборот, смотрели с растущим уважением и надеждой. Я не просто говорил, я делал.

Ровно через три недели Прохор сдал объект. «Бастион» преобразился, новая крыша, вставленные бронированные стеклопакеты, свежевыкрашенные стены, залитый бетоном пол. Внутри было чисто, светло и гулко.

А на следующий день началось самое интересное, доставка оборудования. Это была песня, десятки грузовиков, скрипя, въезжали во двор, с них кранами снимали огромные, упакованные в деревянные ящики станки. Я не экономил, через подставные фирмы, которые для меня организовал Волков, я скупил все лучшее, что было на рынке. Немецкие фрезерные станки «Кайзер», швейцарские токарные станки, наши прессы и сборочные линии. Когда мои ребята впервые увидели все это великолепие, у них случился коллективный приступ восторга.

Старик Морозов ходил между рядами сверкающих хромом и сталью монстров и гладил их мозолистыми руками, как любимых женщин, что-то бормоча себе под нос. Братья Беловы с визгом носились вокруг химического реактора, споря о том, какие полимеры они теперь смогут синтезировать. Грушин обнимал источник питания для модернизированной плавильной печи, как родного.

— Кирилл Андреич… Да это же… Это же целый завод! — выдохнул Лаврентьев, глядя на ряды терминалов в будущей расчетной лаборатории. — Здесь можно не то, что коммуникатор, здесь можно дирижабль с нуля построить!

— Этим и займемся, — усмехнулся я, под удивлённые взгляды — Но позже.

Вечером, когда оборудование было установлено и подключено, я остался в цеху один.

— Алиса, я, конечно, понимаю, что ты выбрала лучшее, — сказал я, любуясь на стройный ряд станков. — Но зачем нам, например, три разных модели фрезерных станков с почти одинаковыми характеристиками? Можно было сэкономить.

— Глупый, глупый хозяин, — вздохнула она, ее голограмма уселась на ближайший станок. — Ты мыслишь, как человек, сегодняшним днем. А я мыслю будущим. Смотри…

Она указала на немецкий «Кайзер».

— У этого станка идеальная станина. Прочная, виброустойчивая, но слабая начинка. А вот у того американского, наоборот, гениальная система управления, но хлипкая механика. Я выбрала их не за то, какие они сейчас. А за то, во что я смогу их превратить. Когда придет время, я объединю их, возьму лучшее от каждого, заменю часть узлов на те, что мы создадим сами с помощью нанитов. И из этих, казалось бы, обычных станков я соберу тебе принципиально новый рабочий комплекс. Машину, которая сможет работать с нанитами, недоступными другим, даже на Альфа-уровне. Понял теперь, экономный ты мой?

Я молчал, потрясенный масштабом ее замысла. Она уже планировала на годы вперед, закладывая фундамент технологий, которые этому миру и не снились.

И вот, первая ночь в настоящей, оборудованной по последнему слову техники мастерской. Ночь, когда мы должны были собрать наш первый прототип. Атмосфера была наэлектризована, каждый был на своем месте, каждый знал свою задачу. Мы работали, как единый, слаженный механизм. Старик Морозов вытачивал детали корпуса, братья Беловы колдовали над полимерами, Грушин корпел над батареей, а Лаврентьев гонял симуляции. Я сидел за центральным столом и занимался самым тонким, монтажом платы.

Наконец, все было готово, я соединил компоненты. Щелчок защелки, прототип лежал у меня на ладони, черный, матовый, идеальный.

— Ну, с богом, — прошептал Грушин.

Я нажал кнопку, экран вспыхнул, проводя внутреннюю самодиагностику.

— Алиса, тест связи.

— Включаю приемник, — ее голос из динамика был чист, но с нотками напряжения. — Сигнал есть. Но… очень слабый. Уровень шумов зашкаливает.

На экране осциллографа, который подключил Лаврентьев, вместо чистой синусоиды была уродливая, дрожащая кривая.

— Черт! — выругался Грушин. — Батарея? Мощности не хватает?

— Нет, — покачал головой Лаврентьев. — Выходная мощность идеальная, проблема в другом.

Все посмотрели на меня. Стандартный армейский трансмиттер не тянул нагрузку.

— Кристалл, — сказал я вслух.

На лицах моих товарищей отразилось уныние. Все труды, все бессонные ночи, все шло прахом.

— Может, можно его как-то… отшлифовать? — с надеждой спросил Морозов.

— Это не алмаз, Иван Игнатьич, — вздохнул я. — Его структура задана на молекулярном уровне.

Я взял прототип, достал крохотный, тускло мерцающий кристалл и положил его на ладонь.

— Алиса, протокол «Ювелир».

— Ты уверен? — ее голос был полон тревоги. — Прямое манипулирование… Это вызовет много вопросов.

— Уверен, они и так догадываются, что я Кинетик, хоть никто личное Дело не читал.

Я закрыл глаза, концентрируясь. По руке пробежала синяя волна, наниты хлынули из моего тела, окутывая кристалл светящимся коконом. Мои товарищи восхищённо вздохнули. Я же видел кристаллическую решетку, видел ее дефекты. И я начал работать. Мои наниты, как микроскопические хирурги, удаляли лишнее, встраивали новое, выравнивали связи.

Через минуту, показавшуюся вечностью, все было кончено. Синее свечение погасло, кристалл на моей ладони сиял ровным, чистым, глубоким светом, словно внутри него горела маленькая звезда.

Слегка дрожащими руками я вставил его обратно.

— Еще раз, — сказал я хрипло.

Морозов снова нажал кнопку. И в наступившей тишине мы услышали голос из динамика. Абсолютно чистый, без единой помехи. Это были переговоры патрулей на военной частоте.

— Приемник зафиксировал сигнал. Уровень шумов ноль. Поздравляю, господа инженеры. Вы только что создали отличное устройство связи.

Лаврентьев смотрел на идеальную синусоиду на экране с открытым ртом. Грушин и Беловы молча переводили взгляд с коммуникатора на меня.

А старый мастер Морозов подошел, взял из моей руки маленький черный аппарат и взвесил его на своей мозолистой ладони.

— Да, — сказал он тихо, — Из этого, пожалуй, и вправду что-то получится.

Я устало улыбнулся, это была наша первая победа. Тихая, одержанная не на поле боя, а здесь, в полумраке старого цеха. И я знал, что она была лишь первой из многих.

Победа в мастерской была тихой, но пьянящей. Мы создали то, что считалось невозможным из-за больших затрат на проектирование и дальнейшее производство. И это чувство всемогущества, пусть и мимолетное, было опаснее любого стимулятора. Оно давало иллюзию, что все идет по плану, что я контролирую ситуацию. Но Академия, этот огромный, неповоротливый механизм, жила по своим законам, и она быстро напомнила мне, что я всего лишь винтик. Маленький, чужеродный, но все еще винтик в ее системе.

Мои вылазки в «Бастион» не остались незамеченными. Несколько раз я едва успевал вернуться к утреннему построению, и мой усталый вид, а также легкий запах производства, который всегда оставался после работы с нанитами, вызывали подозрительные взгляды. Руководство, связанное по рукам приказом сверху, не могло мне ничего предъявить, но давление стало другим. Более тонким, изощренным.

Меня начали заваливать обязательными, но абсолютно бесполезными мероприятиями. Лекции по геральдике, где престарелый барон с упоением рассказывал о происхождении герба какой-нибудь захудалой ветви Рюриковичей. Уроки придворного этикета, на которых нас учили, под каким углом нужно кланяться фрейлине императрицы. Апофеозом стал обязательный курс бальных танцев, где я, опираясь на свою трость и проклиная все на свете, должен был изображать изящество, вальсируя с воображаемой партнершей. Аристократы откровенно потешались, глядя на мои «успехи». Я терпел, стиснув зубы, понимая, что это часть игры. Они пытались сломать меня, заставить сорваться, дать им повод.

Единственным моим убежищем оставалась библиотека. Здесь, среди пыльных фолиантов, я снова становился собой. Я переключился с технической литературы на военную историю. Мне нужно было понять не только, как этот мир работает, но и как он воюет. Какие ошибки совершали его полководцы, какие уроки они извлекали, во что верили. Это было ключом к пониманию их менталитета.

Я сидел в своем обычном углу, заваленный стопкой книг. Сегодня моим «пациентом» был знаменитый Суворовский поход через Альпы, который в этом мире был еще более драматичным и кровавым из-за участия в нем первых, еще слабо контролируемых Кинетиков со стороны французов. Я анализировал не столько сами сражения, сколько логистику, систему снабжения, работу разведки. Для меня это был не героический эпос, а сложная системная задача с множеством переменных. Я чертил на своем планшете схемы, выстраивал графики, бормотал себе под нос, полностью погрузившись в процесс.

— Вы ошибаетесь.

Голос, прозвучавший рядом, был спокоен, мелодичен, но с едва уловимыми стальными нотками. Я так глубоко ушел в свои расчеты, что не услышал, как кто-то подошел. Я поднял голову.

Надо мной, скрестив руки на груди, стояла Елена Воронцова. Девушка была одета в строгую курсантскую форму, которая, впрочем, лишь подчеркивала ее идеальную фигуру. Светлые волосы были собраны в тугой узел на затылке, ни единого лишнего локона. Но главное были глаза, ясные, серые, умные и немного насмешливые. Она смотрела не на меня, а на экран моего планшета.

— Прошу прощения? — я слегка опешил.

— Я говорю, вы ошибаетесь в своем анализе, — повторила она, указывая тонким пальцем на одну из моих схем. — Вы рассматриваете действия генерала Розенберга как тактическую ошибку, приведшую к неоправданным потерям. Вы пишете, что ему следовало обойти перевал, а не штурмовать его в лоб.

— Это не ошибка, это преступная халатность, — возразил я, возвращаясь в привычную роль циничного аналитика. — Он положил там два полка, цвет гренадерской дивизии. Обходной маневр, пусть и занял бы на два дня больше, сохранил бы ему людей и позволил бы ударить французам во фланг.

— Это взгляд теоретика, курсант Строганов, — на ее губах мелькнула легкая улыбка. — Вы сидите здесь, в тепле и тишине, и двигаете по карте красивые стрелочки. А теперь представьте себе реальность. Зима, горы, снег по пояс. Солдаты голодны, измотаны. У них нет теплой одежды и заканчиваются боеприпасы. Каждый лишний день марша, это сотни обмороженных и умерших от истощения. Розенберг не мог ждать, у него не было этих двух дней. Он пожертвовал двумя полками, чтобы спасти всю остальную армию, которая просто не дошла бы до конца обходного пути. Это был не выбор между хорошим и плохим решением. Это был выбор между плохим и ужасным…

Она говорила страстно, увлеченно, ее глаза горели, не просто пересказывала учебник. Она жила этим, чувствовала это. Как ни крути Воронцова была дочерью боевого генерала, выросшей в окружении солдат, и война для нее была не абстрактной схемой, а суровой, кровавой реальностью.

— Жертва была неоправданной, — уперся я, хотя в глубине души понимал, что отчасти она права. Но мне нравился этот спор, нравился блеск ее глаз. — Если бы разведка работала эффективнее, они бы знали о состоянии перевала заранее и могли бы проложить другой маршрут. Если бы интенданты не воровали, у солдат была бы теплая одежда. Ошибка Розенберга, это лишь следствие системного провала всей кампании. И поверьте мне на слово, я знаю о чём, говорю.

— Возможно, — она на мгновение задумалась, и в ее взгляде я увидел не женское упрямство, а работу острого, аналитического ума. — Но полководец на поле боя работает не с тем, как «должно быть», а с тем, что есть. И в тех условиях, с теми ресурсами, что у него были, его решение, каким бы жестоким оно ни казалось, было единственно верным. Это называется «солдатская правда», курсант. Она редко совпадает с кабинетной.

Мы смотрели друг на друга. Спор зашел в тупик, но никто из нас не чувствовал ни раздражения, ни злости. Наоборот, я чувствовал странное, давно забытое удовольствие от общения с равным. Она была первой за долгое время, кто спорил со мной не из упрямства или желания унизить, а потому что искренне верила в свою правоту и могла ее аргументировать. И в ее аргументах была своя, суровая логика.

— Пожалуй, в этом что-то есть, — наконец признал я, слегка смягчаясь. — Ваша точка зрения имеет право на существование.

— Она не просто имеет право, она единственно верная, — тут же парировала она, и в ее глазах снова вспыхнули насмешливые искорки.

Я невольно улыбнулся.

— Вы невыносимы, курсант Воронцова.

— Взаимно, курсант Строганов, — ответила она, и тоже улыбнулась.

И в этот момент, между нами что-то изменилось. Словно спала невидимая стена, разделявшая аристократку и простолюдина, отличницу и темную лошадку. Мы были просто два человека, два курсанта, два ума, столкнувшихся в интеллектуальном поединке и нашедших в нем взаимное уважение.

— Вы всегда так… глубоко копаете? — спросила она, снова кивнув на мой планшет, где были не только схемы сражений, но и графики поставок продовольствия, таблицы потерь от болезней и даже анализ морального состояния войск на основе писем солдат.

— Я ищу закономерности, — ответил я. — Война, это не хаос, а система. Очень сложная, кровавая, но система. И если понять ее правила, можно научиться ее контролировать.

— Интересная теория, — она задумчиво посмотрела на меня. — Большинство здесь видят в войне лишь славу, доблесть и честь.

— Слава, доблесть и честь, это красивая обертка, в которую заворачивают смерть и грязь, чтобы солдаты охотнее шли умирать, — отрезал я со своим обычным цинизмом.

Она нахмурилась, явно не согласная с такой формулировкой, и уже собиралась возразить, но в этот момент в зал библиотеки вошел дежурный офицер и громко объявил:

— Господа курсанты! Через три дня, в субботу, состоится ежегодный Осенний Бал Академии! Явка обязательна для всех курсантов первого и второго курсов! Форма одежды парадная!

Объявление утонуло в радостном гуле, который пронесся по рядам аристократов. Бал! Главное светское событие осени. Возможность блеснуть нарядами, завести полезные знакомства, пофлиртовать с дочерями генералов и министров. Я же мысленно застонал. Еще одно бесполезное, напыщенное сборище, на которое придется потратить целый вечер.

Елена тоже помрачнела.

— Не любите балы? — с легкой иронией спросил я.

— Терпеть не могу, — честно ответила она. — Пустая трата времени. Лучше бы устроили дополнительные тактические учения. Но, — она вздохнула, — долг есть долг.

Она еще раз взглянула на меня, и в ее взгляде я прочел что-то новое. Не просто интерес, а… любопытство.

— Что ж, курсант Строганов, до встречи на поле боя, — сказала она, имея в виду паркетный пол бального зала.

Она развернулась и легкой, стремительной походкой направилась к выходу. А я еще долго смотрел ей вслед, понимая, что сегодняшний вечер в библиотеке был куда более важным сражением, чем все те, что я моделировал на своем планшете. И я, кажется, не проиграл.

Новость о бале всколыхнула весь наш простолюдинский курятник. Если аристократы предвкушали очередную возможность блеснуть и покрасоваться, то для нас это была головная боль. Парадная форма курсанта, которую нам выдали, выглядела прилично, но на фоне расшитых золотом мундиров родовой гвардии князей и графов мы смотрелись бы, как воробьи в стае павлинов.

— Опять будут пялиться, как на грязь под ногтями, — мрачно бурчал Семен Грушин, вертя в руках свой скромный курсантский китель. — В прошлом году один из этих хлыщей спросил меня, не из их ли конюшни я сбежал. Еле сдержался, чтобы не начистить ему рыло.

— Главное, не поддаваться на провокации, — назидательно произнес Алексей Лаврентьев, протирая очки. — Наша задача быть незаметными. Пришли, постояли у стенки, ушли.

Но в этот раз все было сложнее. Через день после объявления по казармам пронесся слух, а затем и официальное разъяснение от факультетского начальства, которое зачитал нам наш куратор, вечно недовольный майор из «служивых».

— … в соответствии с указом Его Императорского Величества от 1899 года, форма одежды на официальных мероприятиях Академии должна соответствовать высшему из имеющихся у курсанта званий и отражать его боевые заслуги, — монотонно бубнил он, глядя поверх наших голов. — При наличии государственных наград, ношение их обязательно.

В рядах аристократов, которым это зачитывали отдельно, наверняка царило ликование. Это был их звездный час. Многие из них, едва достигнув совершеннолетия, уже числились корнетами и поручиками в гвардейских полках, шефами которых были их отцы и деды. Они могли явиться на бал в сверкающих кирасах и ментиках, увешанные аксельбантами. Для нас же это правило не меняло ничего. Ну, почти.

— Что это значит, курсант Строганов? — с ехидной ухмылкой спросил меня один из подпевал Голицына, когда мы столкнулись в коридоре. Его звали Александр Мелицкий, племянник какого-то влиятельного князя. Он был одним из тех, кто ненавидел меня особенно сильно. — В какой форме явишься ты? Попросишь у нашего повара его заляпанный передник? Говорят, твой отец был трактирщиком.

Его дружки мерзко заржали. Я прошел мимо, не удостоив его даже взглядом. Но внутри все кипело. Этот мелкий пакостник не знал, какую яму он сам себе роет…

Вечером в своей комнате я стоял перед шкафом. В нем, в отдельном чехле, висело то, что я привез с собой из госпиталя ИСБ, но ни разу не надевал. Моя новая парадная форма.

— Алиса, ты уверена, что это хорошая идея? — спросил я, глядя на свое отражение в тусклом зеркале.

— Хорошая? Дорогой хозяин, это гениальная идея! — ее голограмма восседала у меня на плече, с восторгом разглядывая мундир. — Это не просто форма. Заявление! Пощечина им всем. Ты используешь их же правила против них.

Она была в общем-то права. Я достал мундир, темно-серое сукно, почти черное, идеального покроя. Никакой позолоты, никакой мишуры. Только строгие серебряные пуговицы с гербом Особого Корпуса, серебряный же галун на воротнике и обшлагах, и погоны… капитана.

— А теперь самое вкусное, — промурлыкала Алиса. Она щелкнула пальцами, и рядом к ней по воздуху прилетела бархатная подушечка, на ней лежали мои награды. Орден Святого Георгия второй степени и Орден Святого Александра Невского, за ту кровавую баню в порту. И несколько медалей, попроще, за предыдущие боевые выходы, о которых в Академии никто и не догадывался.

Алиса, как заправский денщик, с помощью своих нанитов начала аккуратно крепить их на мой китель. Ее виртуальные ручки порхали, располагая колодки с идеальной точностью. Последним хвостатая водрузила мне «Георгия» на шею.

— Ну вот, — с удовлетворением произнесла она, когда закончила. — Теперь ты выглядишь, как правильный офицер. Иди, мой герой, покори их всех. Или порви, как тузик грелку!..

Когда вышел из своей каморки, первыми, кого я встретил, были как раз Мелицкий и его компания. Они стояли в коридоре, одетые в свои щегольские мундиры, и явно ждали меня, чтобы насладиться моим унижением.

Когда я появился, их челюсти коллективно отвисли. Смешки застряли в горле, все смотрели на меня, как на привидение. На мои капитанские погоны, на тяжелый Георгиевский крест на шее. Мелицкий, который сам был всего лишь корнетом, побледнел, потом покраснел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог выдавить ни слова.

Я прошел мимо них, не говоря ни слова, лишь мерно отстукивая такт своей тростью по каменному полу, держа фуражку под левой рукой. Я шел по коридорам общежития, и везде повторялась одна и та же сцена. Курсанты-простолюдины, одетые в свою скромную форму, при виде меня замирали, а потом на их лицах появлялось изумление, сменявшееся восторгом. Те, кто был постарше, кто пришел в Академию из армии, машинально вытягивались по стойке «смирно» и отдавали мне воинское приветствие. Они не знали, кто я, но они видели перед собой не просто курсанта. Они видели боевого офицера, капитана Особого Корпуса, чья грудь была украшена высшими военными наградами Империи. Для них я в одно мгновение стал живой легендой.

Путь до главного бального зала был моим триумфальным шествием. Слухи летели впереди меня. Когда я вошел в огромный, залитый светом люстр зал, музыка на мгновение смолкла. Сотни голов повернулись в мою сторону. Я видел шокированные лица аристократов, недоуменные взгляды их напудренных дам, растерянные физиономии преподавателей.

У входа, приветствуя гостей, стояла вся верхушка академии. Генерал Скобелев, мой «друг» чиновник из отдела лицензирования, и даже сам граф фон Витгенштейн, который после нашей «дуэли» на лекции старался меня не замечать. Их лица были бесценны. Скобелев нахмурился, явно не ожидая такого поворота. Витгенштейн смотрел на мои ордена так, словно не мог поверить своим глазам. У него самого, прославленного генерала, был такой же Георгий, но полученный тридцать лет назад. А тут какой-то сопляк-курсант…

Я понял, что отступать некуда. Да и терять мне было нечего, а вот приобрести я мог многое. В итоге решил поднять ставки. Быстрым движением я надел фуражку, которую до этого держал в руке, бросил свою трость Семену Грушину, который стоял неподалеку с открытым ртом, и, развернувшись, отчеканил идеальный строевой шаг. Прямо к группе преподавателей.

Цок-цок-цок, мои начищенные до блеска сапоги отбивали по мраморному полу ритм, который заставил вздрогнуть всех присутствующих в зале военных. Это был не курсантский шажок, это была стальная, уверенная поступь боевого офицера. Я остановился в трех шагах от ошеломленного генерала Скобелева, вытянулся в струну и вскинул руку к козырьку фуражки. Мой голос, усиленный акустикой зала, прозвучал громко и четко, перекрывая гул удивленных перешептываний.

— Господин генерал! Капитан Особого Корпуса Строганов на ежегодный Осенний Бал прибыл!

В зале повисла абсолютная, оглушительная тишина. Все смотрели на эту немыслимую сцену. Капитан Особого Корпуса. Перед ними стоял представитель одной из самой грозной силовой структуры Империи. При этом я действовал строго по уставу, ведь фактически сейчас не был курсантом, зато Скобелев был старшим по званию офицером, прибывшим на официальное мероприятие.

Генерал Скобелев на секунду потерял дар речи. Он смотрел на меня, и я видел в его глазах бурю эмоций: гнев, изумление, и, кажется, толику уважения. Он понял, что я только что перевернул шахматную доску.

— Вольно, капитан, — наконец выдавил он из себя, стараясь сохранить лицо. — Рад вас видеть. Прошу, наслаждайтесь вечером.

Я опустил руку, повернулся кругом на каблуках и так же, чеканя шаг, направился к Грушину, чтобы забрать свою трость. Спектакль был окончен. Занавес…

Аплодисментов не было. Только тяжелое, ошеломленное молчание и сотни глаз, в которых я читал свой приговор. Сегодня я окончательно перестал быть для них просто чужаком. Я стал врагом системы.

Мой выход произвел эффект разорвавшейся бомбы. Весь оставшийся вечер я был центром невидимого урагана. Я пытался, как и планировал Алексей, забиться в самый дальний угол и слиться с гобеленом, но это было уже невозможно. Ко мне подходило всё больше народу.

Первыми были «служивые». Солдаты и унтер-офицеры, которые потоми кровью заслужили право учиться в Академии. Они подходили по одному или небольшими группами, неуверенно, смущенно, но с нескрываемым уважением в глазах.

— Капитан Строганов? — обратился ко мне коренастый сержант с нашивкой саперного батальона. — Разрешите обратиться? Сержант Алексеев. Мы с парнями хотели… в общем, выразить свое почтение. Мы тут служим, а вы… вы воевали. По-настоящему.

Он неловко козырнул. За его спиной стояли еще несколько человек, они смотрели на мои ордена, как на иконы. Для них я был не просто офицером, я был одним из них, из тех, кто знает цену крови и пороха, но сумел пробиться на самый верх. Я коротко кивал, пожимал протянутые руки, отвечал на вопросы о службе на Дальнем Востоке (разумеется, в рамках дозволенной легенды). Я чувствовал, как вокруг меня кристаллизуется моя настоящая сила, не деньги и технологии, а уважение этих простых, честных вояк.

Затем потянулись дамы. Молоденькие курсантки, дочери чиновников и не слишком знатных дворян. Их привело любопытство. Загадочный капитан, герой, да еще и с трагической хромотой. Идеальный объект для романтических грез.

— Капитан, вы так прекрасно танцуете! — проворковала одна из них, раскрасневшаяся девица с веером, после того, как я провел ее в вальсе.

Я действительно танцевал прекрасно. Алиса, получив от меня мысленный приказ «уделать их всех», транслировала в мой мозг идеальные танцевальные па. Мое тело двигалось с безупречной точностью и грацией, несмотря на трость, которую я возле стола с напитками под присмотром друзей. Для всех это выглядело, как чудо. Калека, который двигается лучше любого придворного танцмейстера. Это злило аристократов еще больше. Они, потратившие годы на уроки танцев, выглядели неуклюжими медведями рядом со мной.

— У вас природный талант, капитан, — не унималась девица.

— Это все хорошая строевая подготовка, сударыня, — с серьезным видом отвечал я.

Все это время я чувствовал на себе два взгляда. Один полный ледяной ненависти, принадлежал княжичу Голицыну. Он стоял в кругу своей свиты, окруженный самыми знатными невестами Империи, но не смотрел на них. Его лицо было бледной, неподвижной маской, но я видел, как ходят желваки на его скулах. Я отобрал у него все, внимание, уважение, статус главного героя этого вечера. Я, безродный простолюдин, унизил его на его же территории.

Второй взгляд принадлежал Елене Воронцовой. Она не подходила ко мне, держалась в стороне, в компании нескольких офицеров, друзей ее отца. Но я постоянно ловил на себе ее внимательный, изучающий взгляд. В нем не было ни девичьего восторга, ни аристократического презрения. Было что-то другое, сложная смесь изумления, интереса и, кажется, легкого разочарования. Я понимал, что мой сегодняшний маскарад, мой триумф, мог оттолкнуть ее. Она ценила честность и прямоту, а я устроил шоу.

Наконец, я нашел предлог, чтобы отделаться от очередных поклонниц, и вышел на один из балконов, выходивших в тихий, темный сад. Прохладный ночной воздух приятно холодил разгоряченное лицо. Я устал от этого шума, от этих лиц, от этой игры.

— Впечатляющее выступление, капитан.

Голос Елены заставил меня вздрогнуть. Она вышла из тени и встала рядом со мной у перил.

— Я думал, вы разочарованы, курсант Воронцова, — сказал я, не поворачиваясь.

— Я не сказала, что разочарована, — ответила она. — Я сказала, что впечатлена. Хотя, должна признать, это было… неожиданно. Я считала вас выше этого.

— Выше чего? —я повернулся к ней. В полумраке ее лицо казалось еще более строгим и красивым.

— Выше этой мишуры, — она кивнула в сторону сияющего зала. — Вы доказали им, что вы лучше, умнее, сильнее. Но зачем было делать это так…демонстративно? Вы ведь понимаете, что после сегодняшнего они вас не оставят в покое? Вы объявили им войну.

— Они объявили мне войну в тот день, когда я переступил порог этой Академии, — возразил я. — Я лишь принял бой на их условиях. Иногда, чтобы победить дракона, нужно самому надеть драконью шкуру.

— И не боитесь самому стать драконом? — тихо спросила она, и в ее голосе я услышал неподдельную тревогу.

— Я боюсь другого, — честно ответил я. — Боюсь, что если я не буду драконом, меня просто сожрут. И тех, кто пошел за мной, тоже.

Мы молчали, глядя на звезды, которые тускло мерцали в питерском небе. Тишину нарушал лишь далекий гул музыки и смех.

— Так кто вы, капитан Строганов? — наконец спросила она. — Герой войны, инженер, или просто очень хороший актер?

Я посмотрел ей в глаза.

— А так ли это важно?

Она хотела что-то ответить, но не успела. Дверь на балкон резко распахнулась, и на пороге появился княжич Голицын. За его спиной маячили Мелицкий и еще пара его прихвостней.

— Елена, мы тебя потеряли, — его голос был обманчиво мягок, но я слышал в нем скрежет металла. — Тебя ищет отец.

Он полностью игнорировал мое присутствие, словно меня здесь не было. Он подошел к Елене, властным жестом взял ее под руку и посмотрел прямо в глаза. Это был взгляд хищника, который смотрит на свою добычу. Взгляд, полный неприкрытой, животной ненависти и угрозы. Он не говорил ни слова, но его глаза кричали: «Она моя. Ты здесь лишний. Убирайся, или я тебя уничтожу».

Я не отвел взгляд. Спокойно, чуть прищурившись, я выдержал его натиск. В моих глазах не было ни страха, ни агрессии. Только холодное, спокойное знание своего превосходства. Я смотрел на него, как энтомолог смотрит на интересное, но неопасное насекомое.

Эта немая дуэль длилась несколько секунд, которые показались вечностью. Елена попыталась высвободить руку, но Голицын держал крепко.

— Дмитрий, перестань, — прошипела она.

Он не обратил на нее внимания, продолжая сверлить меня взглядом. Наконец, не выдержав моего спокойствия, он криво усмехнулся, бросил на меня последний, полный яда взгляд, и, развернувшись, повел Елену за собой.

Уходя, она обернулась и посмотрела на меня. В ее взгляде я увидел смятение, гнев на Голицына и… Что-то похожее на извинение. Я остался на балконе один. Ночь казалась уже не такой прохладной. Я потер ладони, они были ледяными. Я выиграл и этот раунд. Но я понимал, что следующего удара долго ждать не придется. И он будет куда сильнее, чем просто взгляд.

Бал закончился далеко за полночь. Я вернулся в свою каморку опустошенным. Триумф сменился тяжелой усталостью. Я сбросил парадный мундир, который вдруг стал невыносимо тяжелым, как рыцарские латы, и рухнул на кровать. Алиса, видя мое состояние, не стала отпускать свои обычные шпильки, лишь тихо материализовалась рядом и начала сканировать мои жизненные показатели.

— Ты вымотан, дорогой хозяин, — мягко сказала она. — Эмоциональное напряжение было почти таким же сильным, как в бою, тебе нужно спать.

— Не могу, — я закрыл глаза. Перед внутренним взором все еще стояло лицо Голицына, искаженное ненавистью, и растерянный, извиняющийся взгляд Елены.

Я проворочался час, но сон не шел. Мысли в голове крутились, как бешеные белки в колесе. Я понимал, что после сегодняшнего пути назад нет. Дуэль с Голицыным, это лишь вопрос времени. И мне нужно было готовиться. Не просто физически, но и морально.

Не выдержав, я встал, накинул простую курсантскую куртку поверх рубашки и вышел на улицу. Академия спала, лишь редкие фонари освещали пустынные аллеи парка, разбитого вокруг учебных корпусов. Воздух был свежим и влажным, пахло мокрой листвой и дождем. Я побрел по одной из дорожек, просто чтобы проветрить голову, разогнать тяжелые мысли. Моя трость тихонько стучала по гравию, задавая ритм моим шагам. Надеюсь, не пересекусь с патрулями…

Я дошел до старой, заросшей плющом беседки у пруда и остановился. И в этот момент услышал за спиной легкие, быстрые шаги. Я не обернулся, я уже знал, кто это. Моя Консоль, всегда работающая в фоновом режиме, зафиксировала ее приближение еще минуту назад.

— Не спится, капитан? — голос Елены был тихим, в ночной тишине он звучал особенно отчетливо.

Она подошла и встала рядом. На ней была та же простая курсантская куртка, накинутая поверх бального платья, которое она, видимо, не успела или не захотела снимать.

— Пытаюсь понять, стоила ли игра свеч, — ответил ей, глядя на темную, неподвижную воду пруда.

— И как, поняли? — спросила она.

— Пока нет.

Мы помолчали. Тишину нарушал лишь шелест ветра в ветвях старых лип.

— Я хотела извиниться, — наконец сказала она. — За Дмитрия. Он вел себя… непозволительно.

— Вам не за что извиняться — я пожал плечами. — Вы не несете ответственности за поступки младшего Голицына. К тому же, он имел на это полное право.

— Право? — она удивленно посмотрела на меня. — Какое право?

— Право защищать свою территорию, — усмехнулся я. — В его мире вы принадлежите ему. По праву рождения, по праву статуса. А я чужак, который вторгся в его владения и посмел заговорить с его… вещью. Это была нормальная реакция самца, защищающего свою самку.

— Я не вещь! — ее голос зазвенел от возмущения. — И я ему не принадлежу! Наши отцы действительно поговаривают о помолвке, но это еще ничего не значит. Я сама буду решать свою судьбу.

— Будете? — я повернулся к ней и посмотрел ей в глаза. — В вашем мире, Воронцова, у женщин не так много выбора, как вам кажется. Особенно у женщин вашего круга. Брак, это не вопрос любви, это вопрос слияния капиталов и укрепления политических союзов. И союз родов Голицыных и Воронцовых выглядит очень… перспективно.

Она отвернулась, я попал в точку. Она была умна, горда, независима, но она была плоть от плоти этого мира, и она знала его правила лучше, чем я.

— Я найду способ, — упрямо сказала она, но уже не так уверенно.

Мы снова помолчали. Я чувствовал, что должен что-то сказать, как-то сгладить неловкость.

— Я тоже хотел бы извиниться, — сказал я. — За сегодняшний спектакль. Я понимаю, что это могло выглядеть, как дешевое позерство.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах я снова увидел тот самый интерес.

— Так зачем вы это сделали? Вы ведь понимали, на что идете.

— Я уже говорил. Я принял бой на их условиях. Если бы я пришел в простой курсантской форме, они бы до конца моего обучения видели во мне лишь забитого простолюдина. А теперь…теперь они видят врага. Это лучше. Врага уважают, или, по крайней мере, боятся. А забитых просто топчут.

— Но цена… — прошептала она. — Дмитрий этого так не оставит. Он вызовет вас.

— Я знаю, — кивнул я. — Я к этому готов.

Мы пошли по аллее рядом. Наши шаги гулко отдавались в ночной тишине.

— Почему вы так не похожи на других? — вдруг спросила она, нарушив молчание. — Все остальные… из простолюдинов…они стараются быть тише воды, ниже травы. А вы… вы словно намеренно идете напролом.

— Потому что у меня нет времени на то, чтобы быть тише воды, — ответил я. — И потому что я знаю, что бывает с теми, кто пытается прогнуться. Их просто ломают, я видел это много раз.

Я рассказал ей немного о своей службе. Разумеется, ту версию, которую для меня состряпал Волков. О сыне купца, который пошел в армию, чтобы выбиться в люди. О службе на границе, о первых боях, о ранении. Я говорил об этом сухо, отстраненно, как о чем-то давно прошедшем. Но она слушала, и я видел в ее глазах не жалость, а понимание.

— Значит, ваша хромота… это оттуда? — спросила она.

— Да, — кивнул я. — Память о старых ошибках.

Мы дошли до развилки, одна дорожка вела к моему убогому восточному крылу, другая, к ее апартаментам в центральном корпусе.

— Мне пора, — сказала она.

— Мне тоже.

Но мы продолжали стоять, словно не в силах расстаться.

— Кирилл… — впервые она назвала меня по имени. — Будьте осторожны.

— Я всегда осторожен, Елена, — так же впервые ответил я.— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Она развернулась и быстро пошла по своей дорожке, не оглядываясь. А я еще долго стоял и смотрел ей вслед, на ее хрупкую, но гордую фигуру, исчезающую в ночной тьме. И я понимал, что эта ночь, этот разговор под старыми липами, был куда важнее любого бала. Сегодня мы перестали быть просто курсантами Воронцовой и Строгановым. Мы стали Еленой и Кириллом. И это было куда опаснее любой дуэли с Голицыным. Потому что, если ненависть врага можно просчитать, то зарождающееся чувство в сердце гордой аристократки было переменной, которую не могла вычислить даже моя Консоль.

Ночь после бала не принесла облегчения, лишь тяжелую усталость, которая не имела ничего общего с физическим изнеможением. Я лежал на своей жесткой курсантской койке, глядя в потолок, на котором плясали отблески редких фонарей с хозяйственного двора. Тишина в каморке была обманчивой, в моей голове продолжался нескончаемый бал: грохот музыки, звон бокалов, шепот, смех, и два взгляда, впившихся в память, как раскаленные иглы. Ледяная ненависть в глазах Голицына и сложная, тревожная смесь удивления, интереса и беспокойства во взгляде Елены.

— Ты ведешь себя, как идиот, — констатировала Алиса, чья голограмма сидела на спинке стула, закинув ногу на ногу. Сегодня она была в образе строгого профессора в очках, что выглядело особенно комично, учитывая кошачьи ушки, торчащие из-под ее прически. — Ты не просто бросил перчатку. Ты этой перчаткой буквально отхлестал по лицу всю их веками выстраиваемую систему. Они этого не простят, теперь без шансов. Голицын теперь захочет тебя уничтожить физически.

— Я в курсе, — буркнул, переворачиваясь на другой бок.

— А Воронцова? — не унималась она. — Ты видел, как она на тебя смотрела? Ты для нее теперь не просто загадочный курсант. Дорогой хозяин, превратился в очень интересную и очень опасную проблему. Аристократки любят опасные проблемы, но обычно на расстоянии. Ты же подошел слишком близко, это усложнит все, ты ведь это понимаешь?

Я молчал, все понимая. Та ночная прогулка, короткий разговор под старыми липами, ее тихое «Кирилл…», все это было нарушением неписаных правил, куда более серьезным, чем моя выходка на балу. Я показал ей, что за маской циничного выскочки скрывается что-то еще. А она показала мне, что за фасадом гордой аристократки живет умная, сомневающаяся и очень одинокая девушка. Это была опасная игра, в которую я не хотел играть, но в которую меня неумолимо втягивало.

Следующие два дня прошли в тумане. Академическая рутина, которая раньше казалась просто скучной, теперь сталане выносимой. Лекции по этикету, занятия по геральдике, все это казалось фарсом, дешевым спектаклем на фоне той настоящей, большой игры, которая разворачивалась в коридорах, на полигоне или жилых корпусах. Аристократы меня игнорировали, но это был демонстративный, ледяной игнор, за которым чувствовалось сдерживаемое бешенство. Простолюдины смотрели с обожанием, ожидая от меня новых чудес. Я чувствовал себя, как гладиатор на арене, который только что выиграл первый бой и теперь ждет, какого зверя выпустят на него следующим.

Это состояние неопределенности выматывало хуже любого боя. Мне нужен был воздух и действие, простое и понятное, где враг не прячется за веером и не говорит двусмысленностями, а скалит клыки и пытается тебя сожрать.

Утром третьего дня я, как обычно, зашел в главный холл перед занятиями. У большой доски объявлений, как всегда, толпились курсанты. Но сегодня толпа была разделена невидимой чертой. С одной стороны, у информационного экрана, где транслировали биржевые сводки и светскую хронику, лениво переговаривались аристократы. С другой, у старой, деревянной доски с приколотыми бумажными листками, стояли курсанты-простолюдины. Именно там вывешивали то, что не интересовало «золотую молодежь»: расписание дополнительных дежурств, наряды по кухне и… объявления о боевых выходах.

Я прошел сквозь толпу простолюдинов. Они расступались передо мной с каким-то новым, почтительным трепетом. Я подошел к доске, среди листков с приказами я увидел свежий, только что приколотый бланк.

«ОБЪЯВЛЕНИЕ. Для всех желающих курсантов первого-третьего курсов. Формируется добровольческий патрульный отряд для выполнения боевой задачи в Карельской аномалии (сектор „Гамма-7“). Уровень опасности низкий, задача: патрулирование заданного квадрата, оценка активности измененной фауны, сбор образцов. При нахождении Пыли любого класса, сбор и сдача в пункте сбора. Срок проведения: двое суток. Запись у дежурного офицера факультета».

Карельская аномалия, не самое приятное место, сырое, болотистое, с вечными туманами. Но и не самое опасное, это была рутина, работа, которую обычно выполняли пограничные части Особого Корпуса или частные охранные предприятия, нанятые лесопромышленниками. Для курсантов это был шанс заработать дополнительные баллы к рейтингу и получить реальный, пусть и небольшой, боевой опыт. Аристократы такие выходы презирали, считая это грязной и недостойной работой. Но для меня этот невзрачный листок был, как спасательный круг. Не раздумывая, я подошел к столу дежурного офицера, который сидел тут же, в холле.

— Курсант Строганов. Запишите меня в патрульный отряд.

Офицер, молодой лейтенант из «служивых», удивленно поднял на меня глаза.

— Вас, курсант? Вы уверены? Задача несложная, но…

— Уверен, — твердо ответил я.

— Как скажете.

Он вписал мое имя в список, я был первым.

Новость разнеслась мгновенно, ко мне тут же подбежали мои «библиотечные» товарищи.

— Кирилл, ты с ума сошел? — зашептал Алексей Лаврентьев, испуганно озираясь. — Зачем тебе это? У тебя и так рейтинг зашкаливает. А там… там рыси. Говорят, в последнее время они совсем озверели, нападают даже на бронетехнику.

— Мне нужно проветриться, Алексей, — хлопнул его по плечу. — Засиделся я в кабинетах.

— Но это может быть ловушка! — не унимался Семен Грушин. — Голицын сам знаешь, подкупит кого-нибудь, чтобы тебя там… случайно…

Я посмотрел на него, в глазах Семена был неподдельный страх за меня. Эти ребята уже считали меня своим лидером, своей единственной надеждой. И мысль о том, что со мной что-то может случиться, приводила их в ужас.

— Семен, если бы Голицын хотел меня убрать, он бы нашел способ и попроще, — усмехнулся я. — Не волнуйтесь, я просто немного погуляю по лесу. К тому же, это отличный шанс испытать в полевых условиях наши новые игрушки.

Я подмигнул ему, и он немного успокоился. Мысль о том, что наши коммуникаторы и новые бронежилеты пройдут боевое крещение, перевесила страх. Но не успел я отойти от доски, как передо мной выросла фигура Александра Мелицкого и его компании.

— Что, капитан, стало скучно на балах? — его голос сочился ядом. — Решили вспомнить молодость и побегать по грязи? Смотрите, не споткнитесь. В лесу нет паркетного пола, и ваша тросточка может завязнуть.

— Искренне благодарю за заботу о моем здоровье, курсант, — в том же тоне ответил ему, глядя прямо в глаза. — Но я бы на вашем месте больше беспокоился о своем. Говорят, в карельских болотах много комаров, а у вас такая нежная кожа.

Мелицкий конкретно так покраснел, но ничего не ответил, лишь сжал кулаки. Да мальчик помнил, чем закончилась его последняя попытка «проверить меня на прочность».

Я уже собирался уходить, когда краем глаза заметил Елену, девушка стояла у колонны неподалеку. Она не подходила, просто смотрела, в ее взгляде я снова увидел ту сложную смесь эмоций, но теперь к ней добавилось что-то еще. Понимание, скорее всего, дочь генерала, знала, что такое гарнизонная тоска и как иногда хочется сбежать от муштры и парадов в настоящий бой. Наши взгляды встретились на долю секунды. Она едва заметно, одними губами, произнесла: «Будь осторожен». И отвернулась, прежде чем кто-нибудь заметил произнесенную фразу.

Но ее заметили, точнее, наш обмен взглядами. Младший Голицын, стоявший в кругу своих друзей, проследил за ее взглядом и уперся в меня. Его лицо откровенно перекосило. В глазах полыхнул такой огонь чистой ненависти, что мне на мгновение стало не по себе. Это была уже не просто вражда или соперничество. Иррациональная ревность, самое опасное из всех чувств. По взгляду стало понятно, что теперь княжич просто хочет, чтобы я навсегда исчез.

Спокойно выдержал его взгляд, коротко кивнул Елене, которую уже никто не видел, и пошел прочь из гудящего холла.

Все стало на свои места, неопределенность ушла. Есть враг, есть задача, все просто и понятно. Я снова был в своей стихии войны, которая, как оказалось, куда честнее и проще, чем академические интриги.

За день до выхода добровольцев собрали на плацу перед арсеналом. Нас было немного, всего около тридцати человек, полный взвод. В основном, такие же, как я, простолюдины с младших курсов, жаждущие выслужиться, и несколько «служивых» сержантов-третьекурсников, для которых это было привычным делом. Ни одного аристократа, разумеется.

Командовать нашим сводным взводом назначили лейтенанта Вяземского. Молодой, двадцатилетний отпрыск обедневшего, но очень древнего княжеского рода. Высокий, тонкий, с бледным, породистым лицом и вечно презрительной гримасой. Он только в этом году закончил учиться в каком-то военном училище, после чего был переведен в Академию для получения высшего военного образования. Он ненавидел простолюдинов с какой-то запредельной, почти физиологической брезгливостью, а меня, после истории на балу, кажется, ненавидел вдвойне. Назначение его командиром нашего «штрафного взвода», как ее тут же окрестили остряки, было явной шпилькой в мой адрес со стороны руководства. Мне давали мне понять: ты можешь быть хоть капитаном, но здесь ты будешь подчиняться этому сопливому аристократу.

Мы стояли в строю, пока кладовщик, пожилой усатый прапорщик, выкрикивал фамилии и выдавал снаряжение. Стандартный армейский набор: тяжелый и неудобный бронежилет «Кираса-3», громоздкий коммуникатор «Гранит», и старый добрый карабин, с которым я провел лучшие деньки в Особом Корпусе. Про доработки, разумеется, речи не шло, хорошо хоть явно после чистки.

— Ну и дерьмо, — прошипел рядом со мной Семен Грушин, который тоже напросился в патруль, решив не бросать меня одного. — В этом бронике летом сваришься, а зимой замерзнешь. А рация… у моего деда в деревне патефон и то надежнее работает.

Я молчал и ждал, когда последний курсант получил свое снаряжение, я вышел из строя и подошел к лейтенанту Вяземскому, который со скучающим видом наблюдал за процессом.

— Господин лейтенант, разрешите обратиться, — я встал перед ним по стойке «смирно».

Он смерил меня ленивым, высокомерным взглядом.

— Что еще, Строганов? Надумали отказаться? Правильное решение, нечего таким, как вы, делать в одном строю с благородными…

— Никак нет, господин лейтенант, — прервал я его. — Я хотел бы внести предложение по оптимизации снаряжения взвода для повышения его боевой эффективности.

— Оптимизации? — он презрительно хмыкнул. — Вы о чем, курсант? Все снаряжение выдается строго по уставу.

— Согласно параграфу тринадцать, статья двадцать шесть, Устав предполагает использование лучшего из доступного снаряжения, — парировал я. — А то, что нам выдали, — я кивнул на гору казенного барахла, — лучшим не является. Я, в рамках личной инициативы и за свой счет, готов предоставить взводу более современные образцы.

Вяземский посмотрел на меня, как на идиота. В этот момент к воротам арсенала подъехал небольшой, невзрачный фургон без опознавательных знаков. Из него вышли двое моих ребят из «Бастиона», одетых в рабочие комбинезоны, и начали выгружать ящики.

Я подошел к одному из ящиков и открыл его. Внутри в аккуратных ячейках, лежали мои «Стрекозы», легкие черные коммуникаторы, которые мы собрали в мастерской. А рядом, в другом ящике, композитные бронежилеты, которые мы склепали по чертежам Ани Петровой, используя экспериментальные полимеры.

— Что это? — Вяземский подошел ближе, с любопытством и подозрением разглядывая содержимое ящиков.

— Коммуникатор «Стрекоза-1», — я взял в руки один из аппаратов. — Вес триста грамм, защищенный от помех канал, не глушится стандартными средствами РЭБ, которые используют в аномалиях находники или продвинутая живность. Радиус уверенной связи в условиях леса, до десяти километров. Встроенный тактический планшет с картой и возможностью отслеживания своих бойцов. Батарея на сорок восемь часов непрерывной работы.

Я протянул ему коммуникатор. Он недоверчиво повертел его в руках.

— А это, — я кивнул на второй ящик, — бронежилет «Щит-С». Композитная броня на основе полимеров и пылевых вставок. Вес четыре килограмма. Класс защиты четвертый, держит винтовочную пулю с пятидесяти метров. Не сковывает движений, не боится влаги.

Курсанты, столпившиеся вокруг, смотрели на все это с открытыми ртами. Это было похоже на фокус, снаряжение, которое я им показывал, было на поколение впереди того, что им только что выдали. Такими «игрушками» пользовались только элитные армейские части или Корпуса.

— И вы хотите сказать, что… вы раздадите это все… им? — Вяземский обвел рукой наш разношерстный строй. В его голосе было откровенное недоумение. В его мире такие вещи не раздавали простолюдинам.

— Я хочу, чтобы мой взвод вернулся с задания живым, господин лейтенант, — ровно ответил я. — А с этим, — я пнул ногой казенный бронежилет, — шансов на это гораздо меньше.

Вяземский молчал, он был в замешательстве. С одной стороны, мою инициативу можно было считать грубейшим нарушением субординации. С другой, отказаться от такого снаряжения, значит, проявить себя полным идиотом в глазах подчиненных. К тому же, если что-то пойдет не так, вся ответственность ляжет на него, как на командира, который не обеспечил своих людей лучшим.

— Это… это не по уставу, — наконец выдавил он, но уже не так уверенно.

— Считайте это полевыми испытаниями новых образцов по заказу Особого Корпуса, — спокойно ответил ему. — Все необходимые бумаги у меня есть.

Я протянул ему папку, которую мне заранее подготовил Волков. В ней было разрешение на «проведение испытаний экспериментального оборудования в условиях, приближенных к боевым», подписанное каким-то полковником из технического управления ИСБ. Вяземский тупо уставился на гербовую печать. Его лицо вытянулось, наконец до него дошло, что спорить бесполезно.

— Делайте, что хотите, Строганов, — бросил он сквозь зубы, отдавая мне папку. — Но если хоть один из этих ваших… аппаратов, откажет, или если мы потеряем хоть одного человека, это будет на вашей совести.

Он развернулся и зашагал прочь, всем своим видом показывая, что умывает руки. Я повернулся к совзводным.

— Так, бойцы! Казенное барахло сдать обратно прапорщику. Получить новые бронежилеты и коммуникаторы. На настройку и подгонку пятнадцать минут. Семен, помоги мне.

То, что началось дальше, было похоже на праздник. Парни с радостными криками бросились к ящикам. Они сбрасывали с себя тяжелые, неуклюжие «Кирасы», как змеи старую кожу, и с восторгом надевали новые, легкие бронежилеты. Вертели в руках «Стрекозы», цокая языками и не веря своим глазам.

— Да она же ничего не весит! — восхищался один.

— А экран какой! Как в синематографе! — вторил ему другой.

Я и Семен ходили между ними, помогая подогнать броню, активируя коммуникаторы, вбивая личные позывные. Я видел, как меняется атмосфера, уныние и апатия сменились азартом и уверенностью. Каждый из них больше не чувствовали себя пушечным мясом, которое гонят на убой. Они чувствовали себя элитным подразделением, получившим лучшее снаряжение.

Через пятнадцать минут взвод было не узнать. Подтянутые, собранные, в одинаковой черной броне, с одинаковыми коммуникаторами на разгрузках.

— Ну что, господин лейтенант, — я подошел к все еще дувшемуся в сторонке Вяземскому. — Взвод к выполнению боевой задачи готов.

Он окинул строй тяжелым взглядом, в котором смешались злость и зависть. Он прекрасно понимал, что только что, на его глазах, я перехватил командование. Формально он оставался командиром, но теперь все эти тридцать человек будут смотреть на меня.

— Вольно, — буркнул он. — Погрузка через двадцать минут.

Лейтенант развернулся и ушел, не желая больше участвовать в моем триумфе.

Карельская аномалия встретила нас так, как и должна была, промозглым сырым туманом, который цеплялся за одежду ледяными, мокрыми пальцами, и гнетущей тишиной. Мы десантировались с транспортного дирижабля на небольшой поляне на границе сектора «Гамма-7». Вокруг стеной стоял вековой, угрюмый лес. Деревья здесь были странными, искаженными: стволы, закрученные в немыслимые спирали, ветви, похожие на костлявые руки, поросшие не мхом, а какой-то мерцающей, серебристой плесенью, которая слабо светилась в полумраке. Воздух был тяжелым, пахло гнилой листвой, болотом и озоном, верный признак высокой концентрации Пыли.

Взвод, несмотря на бодрый настрой после получения нового снаряжения, заметно притих. Одно дело щеголять в новой броне на плацу, и совсем другое оказаться в сердце аномалии, где каждый шорох может означать смерть.

— Головной дозор, вперед! — скомандовал лейтенант Вяземский, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, но я слышал в нем нервные нотки. — Двигаемся по маршруту номер один. Дистанция между группами двадцать метров. Строганов, вы с замыкающей группой.

Я молча кивнул, разумное решение. Поставить самого опытного (и самого ненавистного) в арьергард, чтобы прикрывал тылы. Я, Семен Грушин и еще трое курсантов-первогодок составили замыкающий дозор.

Затем двинулись вглубь леса, шли медленно, осторожно, продираясь через густой подлесок. Туман скрадывал звуки, видимость была не больше двадцати метров. На экранах наших «Стрекоз» светились зеленые точки, наши бойцы. Система работала безупречно, я видел весь взвод как на ладони: головной дозор, ядро группы с лейтенантом, фланговое охранение. На моем личном планшете, синхронизированном с Консолью, Алиса выводила дополнительную информацию: уровень концентрации Пыли, анализ состава воздуха, тепловые сигнатуры.

— Пока чисто, дорогой хозяин, — шептал ее голос у меня в голове. — Никаких крупных тепловых сигнатур в радиусе пятисот метров. Только мелкая живность, клыкастые белки-мутанты, зайцы-переростки… О, смотри, какая прелесть! Трехглазая сова! Ты только глянь! — с умилением произнесла хвостатая — кого-то сожрала и сидит довольная.

— Сосредоточься, Алиса, — мысленно оборвал я ее. — Сканируй верхнюю полусферу. Ищи движение на деревьях.

По данным разведки, именно рыси были главной угрозой в этом секторе. Измененные твари, порождения аномалии размером раза в три больше обычной, с когтями, способными рвать листовую сталь, и, что самое опасное, с врожденной способностью Кинетиков, они могли генерировать локальные электромагнитные импульсы, вырубая любую электронику в радиусе своего действия. Стандартные армейские рации довольно быстро дохнут под напором способностей этих милых кошечек.

Мы шли уже около трёх часов, лес становился все более мрачным и жутким. Туман сгустился так, что я едва видел спину идущего впереди бойца. Тишина давила на уши.

— Что-то слишком тихо, — пробормотал Семен, нервно сжимая свой карабин. — Даже птиц не слышно.

Он был прав, тишина была неестественной, словно весь лес затаил дыхание, ожидая чего-то.

И в этот момент на моем планшете тревожно пискнул датчик.

— Кирилл, всплеск ЭМИ! — голос Алисы стал резким и деловитым. — Множественные источники! По всему периметру! Они вокруг вас!

Не успел я ничего крикнуть в коммуникатор, как мир погрузился в тишину. Зеленые точки на экранах «Стрекоз» у всего взвода одновременно погасли. Затем из динамиков раздался оглушительный треск статических помех.

— Связи нет! — раздался впереди панический крик одного из курсантов.

— Стоять! Всем стоять! Круговая оборона! — заорал Вяземский, но его голос тонул в тумане и нараставшей панике.

Они сделали именно то, чего от них ждали твари. Сбились в кучу, лишенные связи, дезориентированные, превратившись в идеальную мишень.

А потом из тумана, со всех сторон, раздался леденящий душу вой, от которого волосы на затылке становились дыбом. И тут же, из серой мглы, бесшумными тенями, начали появляться рыси.

Твари были огромными, гораздо больше, чем я ожидал. Почти под два метра в холке, с мускулистыми телами, покрытыми не шерстью, а какой-то жесткой, похожей на проволоку, щетиной. Они двигались с невероятной грацией, бесшумно ступая по мокрой листве.

Первой жертвой стал боец из головного дозора. Он даже не успел вскрикнуть. Одна из тварей просто выпрыгнула из тумана, и одним движением лапы с когтями, похожими на серпы, послала курсанта в долгий полёт. Взвод охватила паника, Курсанты начали беспорядочно стрелять в туман, в тени, мечущиеся на периферии зрения. Пули уходили в никуда или рикошетили от деревьев.

— Прекратить огонь! Идиоты, вы друг друга перестреляете! — отчаянно орал Вяземский, пытаясь восстановить контроль, но его уже никто не слушал.

— Кирилл Андреич, что делать⁈ — Семен вжался спиной в ствол дерева, его лицо было белым, как полотно.

— Алиса! Переключи коммуникаторы на резервный канал! Используй аналоговую модуляцию, низкочастотную! Да, будет шипеть, но это лучше, чем ничего! И дай мне прямое управление сетью!

— Выполняю! — ее голос был единственным островком спокойствия в этом хаосе.

Я сорвал с пояса свою «Стрекозу» и быстро набрал на сенсорном экране несколько команд. На дисплее снова загорелись зеленые точки.

— Внимание всем! Говорит Строганов, связь восстановлена! — мой голос, усиленный динамиком, прорезался сквозь шум боя. — Прекратить беспорядочную стрельбу! Экономьте патроны!

Пальба на мгновение стихла, бойцы, услышав в своих зашипевших коммуникаторах спокойный, уверенный голос, замерли.

— Головной дозор, вы почти отрезаны! Медленно отходите, раненых не бросать! Ядро группы, лейтенант Вяземский, держите круговую оборону! Мы вас прикроем, с нашего направления осталось всего три цели.

Я отдавал приказы коротко, четко, не давая им времени на раздумья. Я видел всю картину боя на своем планшете и мог координировать их действия.

— Откуда у вас связь, Строганов⁈ — раздался в динамике изумленный и злой голос Вяземского.

— Этот вопрос зададите мне на разборе полетов, господин лейтенант, если мы до него доживем, — отрезал я. — А сейчас выполняйте приказ! Твари боятся плотного огня! Работайте короткими, прицельными очередями! Цельтесь в голову и грудь!

Моя пятерка открыла огонь. Я видел на тепловой карте Алисы, где именно затаились хищники.

— Семен, десять часов, за тем валуном, две цели! Остальные, фронт, сектор от одиннадцати до двух! Огонь!

Наши карабины загрохотали слаженно, как один механизм. Две рыси, пытавшиеся обойти нас с фланга, взвыли и рухнули, захлебываясь кровью.

Взвод, видя наш пример и получая четкие команды, начал приходить в себя, паника сменилась решимостью. Курсанты перестали палить вовсе стороны и начали вести прицельный огонь по секторам, которые я им указывал.

— Ядро, внимание! Три цели прямо по курсу, заходят на вас! Лейтенант, вашу мать, огонь!!!

Группа Вяземского, наконец, очнулась и дала дружный залп. Одна из тварей, прыгнувшая на них из тумана, налетела на стену свинца и замертво рухнула у самых ног лейтенанта. Тот сглотнул, его бледное лицо стало еще белее.

Мы отбивались уже минут десять. Потери прекратились, но твари и не думали отступать. Они были умны, поняв, что лобовая атака не проходит, сменили тактику. Начали кружить вокруг нас, нанося короткие, кинжальные удары из тумана и тут же отступая. Они изматывали нас, выжидая, когда у нас кончатся патроны или сдадут нервы.

— Они нас в плотное кольцо берут, — прохрипел Семен, меняя магазин. — Мы тут надолго застрянем.

Я смотрел на карту, Семен был прав. Мы оказались в центре осиного гнезда. Десятки тепловых сигнатур кружили вокруг.

— Алиса, есть идеи?

— Есть одна, — ее голос был сосредоточен. — В полукилометре к северу заброшенная лесопилка. Старые деревянные постройки, забор. Если мы сможем туда прорваться, у нас будет укрытие. Мы сможем организовать полноценную оборону.

— Прорваться… — я посмотрел на карту. — Через их кольцо? Это самоубийство.

— Не обязательно, я засекла в ста метрах от нас мелкую речку. По данным из баз данных Особого Корпуса, рыси крайне отрицательно относятся к воде. Если мы двинемся вдоль него, мы сможем прикрыть хотя бы один фланг. И еще… Судя по анализу их воя, они координируют свои действия. У них есть вожак, крупная особь, сидит на холме в двухстах метрах отсюда. Если убрать его…

План был дерзким, почти безумным, но это был единственный шанс.

— Внимание всем! — снова скомандовал я в коммуникатор. — Готовьтесь к прорыву! Двигаемся на север! Вперед, к ручью! Ядро группы с ранеными в центре! Фланги, держите строй! Замыкание, на нас самая грязная работа, прикрываем отход! По моей команде! Три, два, один… Вперед!!!

Взвод, уже беспрекословно подчинявшийся моему голосу, сорвался с места. Мы бежали через лес, спотыкаясь о корни, продираясь сквозь ветки. Рыси, опешив от такой наглости, на пару мгновений замешкались, а потом с яростным воем бросились в погоню.

— Замыкание, огонь на подавление! Не дайте им сесть нам на хвост! — кричал, отстреливаясь на ходу.

Мы с Семеном и тремя курсантами остались последними. Перебегали парами или тройками от одного дерева к другому, поливая лес свинцом, сдерживая волну разъяренных тварей, которые неслись за нами. Одна из них прорвалась слишком близко и прыгнула на одного из наших, молодого паренька, который от ужаса застыл на месте. Я не успевал выстрелить. Но Семен, мой верный оруженосец, среагировал быстрее. Он развернулся и, не целясь, всадил в тварь несколько выстрелов упор. Рысь взвыла, ее когти прошлись по бронежилету курсанта, оставив глубокие борозды, но не пробив его. Мой «Щит-С» выдержал, парень, отделавшись синяками и шоком, тут же пришел в себя и быстро понесся к нам.

Мы добежали до ручья и, пройдя по колено в воде несколько метров, заняли оборону на другом берегу. Твари остановились у воды, не решаясь ее пересечь.

— Они боятся воды! — радостно крикнул кто-то.

— Ненадолго, — бросил я. — Они просто перегруппировываются, уверен, тварюшки быстро найдут брод.

Я посмотрел на карту, лесопилка была уже близко. Но между нами и ею был холм, на котором засел вожак.

— Семен, держи здесь оборону, — я хлопнул его по плечу. — У меня есть одно дельце.

— Куда ты⁈ Один⁈

Но я уже не слушал, включив на своей эксклюзивной броне режим маскировки, который размывал мой силуэт, и побежал вдоль ручья, в сторону холма. Это был мой личный бой, если уберу вожака, стая рассыплется. Если нет, мы все здесь поляжем. Пока бежал, а в голове стучала одна мысль: «Выбор между плохим и ужасным». Сегодня я понял, что имела в виду Елена.

Прорыв к лесопилке стоил нам еще двоих раненых, но мы сделали это. Заскочив за ветхий, полусгнивший забор, тут же заняли оборону в главном здании, старом лесопильном цеху. Дырявые стены, завалы из трухлявых досок и ржавого оборудования, не идеальная крепость, но это было лучше, чем лес.

Пока я в одиночку, как тень, скользил по склону холма к засевшему там вожаку, взвод под командованием лейтенанта отчаянно отбивались. Твари, поняв, что мы уходим, пришли в ярость. Довольно быстро форсировав речушку, снова взяли нас в плотное кольцо, пытаясь прорваться через забор.

Я добрался до вершины холма как раз в тот момент, когда несколько рысей проломили ветхий забор и ворвались на территорию лесопилки. Вожак, огромный, почти черный самец с рваным ухом и горящими глазами, стоял на вершине скального выступа и, запрокинув голову, издавал тот самый координирующий вой. Он был так увлечен командованием, что не заметил меня.

Времени на красивый выстрел не было. Я просто вскинул карабин и разрядил весь магазин в бочину. Тварь дико взвыла, но уже от боли, и рухнула с холма. Вой оборвался, и в тот же миг стая, потеряв своего лидера, дрогнула. Рыси, которые уже почти сошлись в смертельном ближнем бою с моими парнями на территории лесопилки, вдруг остановились, растерянно оглядываясь, а затем, поджав короткие хвосты, бросились наутек, растворяясь в тумане.

Вернулся к своим, когда они уже перевязывали раненых и подсчитывали боеприпасы. На меня смотрели, как на апостола, что спустился с небес. Тридцать человек против целой стаи мутантов. Девять раненых, ни одного убитого, в любой другой ситуации это сочли бы разгромом. Но здесь, в сердце аномалии, это было чудом.

— Кирилл Андреич… как вы это сделали? — спросил меня один из курсантов, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Просто выполнял приказ, — буркнул в ответ, тяжело осев возле стены. — Выжить любой ценой.

Лейтенант Вяземский сидел в стороне, его полевая форма, явно сшитая на заказ, был порвана и испачкана в грязи, а на аристократическом лице застыла маска шока и унижения. Командир в решающий момент оказался беспомощен. Его крики тонули в панике, его приказы никто не слушал. Для него это было хуже смерти.

Мы просидели на лесопилке до вечера, пока наш сигнал не зацепил патрульный дирижабль, который я вызывал по своей «Стрекозе», спустя час мы оказались в безопасности. Обратный полет проходил в гробовом молчании. Курсанты, измотанные и опустошенные, спали или просто тупо смотрели в иллюминаторы. Вяземский сидел отдельно, глядя в одну точку и сжимая кулаки.

Разбор полетов состоялся на следующее утро, в кабинете генерала Скобелева. Меня и лейтенанта Вяземского вызвали «на ковер». В кабинете, помимо самого коменданта, присутствовал и граф фон Витгенштейн, который, видимо, был приглашен в качестве независимого эксперта.

— Итак, господа, я прочел ваши рапорты, — начал Скобелев ледяным тоном, не глядя на нас. — Картина, прямо скажем, удручающая. Взвод отправился на рутинное патрулирование и понес потери, хорошо хоть не безвозвратные. Девять раненых, из них трое тяжёлых. Лейтенант Вяземский, как командир группы, вы несете за это прямую ответственность. Как вы это объясните?

Вяземский вскочил, вытянувшись в струну.

— Господин генерал, это была нештатная ситуация! — его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Мы попали в засаду превосходящих сил противника! Но главная причина потерь и потери управления, это самоуправные действия курсанта Строганова!

Скобелев и Витгенштейн удивленно посмотрели на меня.

— Продолжайте, лейтенант, — сухо произнес ректор.

— Во-первых, курсант Строганов, в нарушение устава, выдал личному составу неутвержденные образцы снаряжения! — начал свой донос Вяземский. — Эти его, так называемые, коммуникаторы, отключились в самый ответственный момент, лишив меня возможности управлять взводом!

— Они отключились потому, что твари применили ЭМИ, который вырубил бы и стандартные армейские рации, — спокойно возразил я. — А затем я переключил их на резервную частоту, что и позволило восстановить управление и спасти взвод. Если бы не они, нас бы всех вырезали в первые пять минут.

— Во-вторых! — не слушая меня, продолжал Вяземский. — Когда я, как командир, пытался организовать оборону, курсант Строганов, воспользовавшись паникой, фактически захватил командование! Он отдавал приказы в обход меня, что привело к дезорганизации и дополнительным потерям! Он самовольно принял решение о прорыве, рискуя всем взводом! И в-третьих, он покинул свое место в строю, бросив своих товарищей, и неизвестно где пропадал, пока шел основной бой! Я требую отдать его под трибунал за трусость и невыполнение приказа!

Он закончил свою пламенную речь и с ненавистью посмотрел на меня. Витгенштейн и Скобелев молчали, переводя взгляд с него на меня. Обвинения были серьезными.

— Курсант Строганов, что вы можете сказать в свое оправдание? — спросил Скобелев.

Я не стал оправдываться.

— Господин генерал, я готов ответить за каждое свое действие. Но я хотел бы, чтобы вы выслушали не только меня и господина лейтенанта, но и других участников этого «патрулирования». Например, сержанта Грушина, он был со мной в арьергарде.

Скобелев нахмурился, но кивнул адъютанту. Через пять минут в кабинет ввели Семена. Он был бледен, но держался уверенно.

— Сержант Грушин, — обратился к нему Скобелев. — Доложите обстановку. Что произошло в лесу?

И Семен доложил. К моему удивлению сухо, по-военному, без эмоций. О том, как их накрыло ЭМИ, как началась паника. О том, как лейтенант Вяземский потерял управление. Не забыл упомянуть о восстановлении связи. Закончил свой доклад, как я лично отправился на уничтожение вожака, рискуя своей жизнью.

— Если бы не капитан… то есть, курсант Строганов, — закончил он, — от нашего взвода не осталось бы и мокрого места.

После него вызвали еще нескольких курсантов. И все они, как один, слово в слово, повторили рассказ Семена.

Когда последний курсант вышел, в кабинете повисла тяжелая тишина. Вяземский стоял белый, как смерть, его план провалился, лейтенант рассчитывал, что запуганные курсанты будут молчать.

— Что ж, лейтенант… — медленно произнес Скобелев, и в его голосе прозвучал холодный металл. — Картина проясняется, похоже, под трибунал здесь пойдете вы. За потерю управления, проявленную некомпетентность и лжесвидетельство.

И тут вмешался граф фон Витгенштейн.

— Позвольте, генерал, — сказал он, и все удивленно посмотрели на него.

Старый стратег встал и подошел к карте, на которой был изображен сектор нашего боя.

— Да, лейтенант Вяземский проявил себя не с лучшей стороны. Но и действия курсанта Строганова вызывают вопросы. Он действовал не по уставу и сильно рисковал. Его план прорыва был авантюрой, которая могла закончиться полным провалом.

Он повернулся и посмотрел на меня. В его глазах не было злости, только холодное любопытство исследователя.

— Но, — продолжил он, — авантюра удалась, курсант Строганов в условиях полного хаоса сумел не только сохранить присутствие духа, но и навязать противнику свою волю. Он мог пожертвовал малым, чтобы спасти большее. Мыслит, как настоящий полководец, а не как зубрила из учебника, спас взвод не благодаря уставу, а вопреки ему.

Он снова посмотрел на Скобелева.

— Я считаю, что наказывать Строганова было бы ошибкой. А лейтенанта Вяземского… — он презрительно хмыкнул, — его лучшим наказанием будет то, что он сегодня пережил. Отправьте его служить в какой-нибудь дальний гарнизон на границе. Если выживет, может, из него и выйдет толк.

Скобелев долго молчал, обдумывая слова старого генерала.

— Хорошо. Лейтенанта Вяземского отчислить из Академии и отправить в распоряжение Забайкальского военного округа. Курсанту Строганову объявить строгий выговор за самоуправство с занесением в личное дело. Но за проявленное мужество и спасение товарищей повысить его личный рейтинг на двести баллов. Вы свободны, курсант.

Новость о решении ректора разнеслась по Академии как пожар. Мой рейтинг, и без того высокий, взлетел до небес, обогнав даже рейтинг князя Голицына. Легенда о «везучем капитане Строганове», который может выйти сухим из воды из любой передряги, начала жить своей жизнью. Я становился иконой для простолюдинов и красной тряпкой для аристократов.

«Разбор полетов» после Карельской аномалии закончился для меня самым неожиданным образом. Строгий выговор за самоуправство, который, по сути, был формальностью, и двести баллов к личному рейтингу за «проявленное мужество». Последнее было равносильно публичной пощечине всему аристократическому лобби Академии. Генерал Скобелев, этот старый служака, возможно, и недолюбливал меня, но ценил результат. А результат был налицо: взвод вернулся живым. Легенда о «везучем капитане», который не только выходит сухим из воды, но и вытаскивает за собой других, начала обретать плоть и кровь. Мой рейтинг, и без того раздражающе высокий для простолюдина, совершил неприличный скачок, опасно приблизившись к вершине, где до этого безраздельно царил княжич Голицын.

Я чувствовал, как меняется атмосфера. Ненависть аристократов стала осязаемой. Если раньше они смотрели на меня с презрением, то теперь в их взглядах читался, расчетливый гнев. Я перестал быть для них забавной аномалией, я стал реальной угрозой привилегированному миру.

Но были и другие нюансы, простолюдины и «служивые» теперь смотрели на меня с плохо скрываемым восторгом. Для них я был доказательством того, что система, пусть и со скрипом, но может быть справедливой. Что даже безродный курсант может утереть нос спесивым князьям. Мой маленький «библиотечный клуб» разросся, и теперь на наших вечерних «посиделках» в дальнем углу библиотеки яблоку негде было упасть.

Именно в этой накаленной до предела атмосфере и состоялось заседание Технической комиссии факультета, на котором мне предстояло защищать свой курсовой проект. Тема, которую я выбрал, была дерзкой: «Разработка универсального баллистического вычислителя для артиллерийских систем дирижаблей, морских кораблей и стационарных систем ПВО». По сути, я предлагал создать новый «мозг», способный в режиме реального времени обсчитывать траекторию полета снаряда с учетом десятков переменных: скорости и направления ветра на разных высотах, влажности, температуры воздуха, вращения планеты. Существующие системы были громоздкими, работали с огромными задержками и требовали целой команды операторов. Я же предлагал компактный, автономный модуль, который мог быть свободно установлен на любое орудие.

Заседание проходило в Малом зале Ученого совета. В отличие от пафосных лекционных аудиторий, здесь все было строго и функционально. Длинный полированный стол, за которым сидела комиссия, проекционный экран и трибуна для докладчика. В комиссии были все: профессор Смирнов, сияющий, как начищенный самовар, в предвкушении моего триумфа; несколько нейтральных профессоров-технарей; и, разумеется, представители «старой гвардии» во главе с графом фон Витгенштейном, который после нашей «дуэли» на лекции по тактике испытывал ко мне особо «теплые» чувства. Его лицо было непроницаемой маской, но я видел, как подрагивает его монокль от сдерживаемого раздражения. Старик явно пришел хоронить мой проект.

Я вышел на трибуну, положил на нее свой планшет и обвел взглядом сидящих.

— Господа члены комиссии, — начал я спокойно, мой голос в тишине зала прозвучал гулко и уверенно. — Тема моего проекта…

Я не стал утомлять их долгой теорией. Вместо этого я вывел на экран трехмерную модель своего вычислителя. По виду небольшая коробка с несколькими выходами.

— В основе предлагаемой мной системы лежит не электро-механический принцип, а совершенно новая архитектура. Я назвал ее нейро-кристаллической.

В зале пронесся скептический шепоток.

— Внутри этого корпуса, — я указал на модель, — находится выращенный кристалл Пыли определенной структуры, который обучен на огромном массиве данных, поэтому выдает наиболее вероятный результат, корректируя его в реальном времени.

— Это невозможно, — тут же подал голос один из профессоров-аристократов, союзник Витгенштейна. — Вырастить кристалл с такой сложной структурой для вас, курсант, что-то из разряда фантастики!

— Я предлагаю реальность, господа, — я выдержал паузу и положил на трибуну ту самую черную коробку, мой прототип. — Вот рабочий образец.

В зале повисла тишина. Даже Витгенштейн подался вперед, чтобы лучше рассмотреть.

— Для демонстрации я предлагаю провести симуляцию, — продолжил я, подключая свой прототип к проектору. — Задача: поразить высокоманевренную воздушную цель, лёгкий дирижабль класса «Кречет», движущийся со скоростью двести километров в час на высоте полторы тысячи метров, из стандартного орудия ПВО. Условия: сильный боковой ветер, переменная облачность, наличие пылевых барьера.

Это была задача со звездочкой, стандартный армейский вычислитель в таких условиях давал точность не более десяти процентов.

Я запустил симуляцию, на экране появилась карта, точка обозначающая нашу батарею, и стремительно несущаяся по небу цель. Я ввел исходные данные, мой черный ящик тихо загудел, на экране побежали строчки расчетов, но это были не привычные формулы. Это были вероятностные матрицы, то, что большинство присутствующих видели впервые в жизни. Через три секунды система выдала результат: упреждение, угол возвышения, поправки.

— Огонь! — формально скомандовал, нажимая кнопку «залп».

Снаряды виртуальной батареи вылетели из стволов, устремившись к цели по заданной траектории. Зенитные снаряды летели туда, где цель должна была оказаться через несколько секунд, учитывая начавшийся маневр уклонения. В зале кто-то ахнул, на экране лёгкий дирижабль сделал резкий вираж, пытаясь уйти из-под удара, но было поздно. Первый снаряд настиг его и перегрузил защитное поле.

— Попадание, — констатировал свершившийся факт. — Вероятность поражения в данных условиях: девяносто семь процентов. Время расчета: три целых две десятых секунды.

Пока я говорил, остальные снаряды настигли цель, вымпел цели сменился на с крест. Профессор Смирнов смотрел на экран с восторгом ребенка, получившего на Рождество железную дорогу. Нейтральные технари перешептывались, возбужденно тыча пальцами в экран. Лицо Витгенштейна было похоже на грозовую тучу.

— Впечатляет, — процедил он сквозь зубы. — Но это всего лишь симуляция и один удачный залп.

— Проведем еще десять? — предложил я.

И мы провели, десять из десяти. Мой вычислитель не промахнулся ни разу, каждый раз обсчитывая самые сложные маневры цели. Да следующие симуляции были дольше по времени, но, главное, что результат был один и тот же, огонь батареи приводил цель туда, где её жала смертельная ловушка.

— Но главный плюс моей системы не только в точности, — продолжил защиту своего детища, когда последняя цель разлетелась на куски. — А в ее обучаемости. Сейчас я загружу в нее данные о новой цели, например, японский торпедоносец. Его тактико-технические характеристики серьёзно отличаются от воздушных судов.

Я загрузил новый пакет данных, система на несколько секунд задумалась, а затем выдала сообщение: «Адаптация завершена. Готов к работе».

— Теперь он знает, как уничтожать данный класс судов. И чем больше он работает, тем умнее становится, постоянно анализируя тактику противника в реальном бою, ведь все мы люди, каждый думает по-своему, применяя свой опыт здесь и сейчас.

Когда я закончил, в зале стояла такая тишина, что было слышно, как жужжит муха под потолком.

Первым не выдержал Смирнов.

— Это… это революция! — он вскочил со своего места, его глаза горели. — Кирилл Андреевич… курсант Строганов, вы понимаете, что вы создали⁈ Это меняет все! Всю концепцию противовоздушной обороны как минимум. Да и флотские тоже будут довольны, я просто уверен в этом!

— Я лишь предложил идею, — скромно потупился я.

— Идею! — он чуть не подпрыгивал от восторга. — Да за одну эту идею вам нужно памятник при жизни ставить! Комиссия должна… мы должны…

Он запнулся, посмотрев на мрачное лицо Витгенштейна.

Граф медленно поднялся.

— Да, проект, без сомнения, интересный, — его голос был холоден, как лед. — И очень… амбициозный. Но вызывает слишком много вопросов. Происхождение кристалла, методы его обучения… Все это требует дополнительной, очень серьезной проверки соответствующими органами. Я считаю, что проект в его текущем виде сырой и представляет больше потенциальную угрозу. Что, если ваша нейросеть однажды решит, что наши собственные дирижабли тоже являются целями?

Это был удар ниже пояса, старый генерал не мог придраться к технической стороне, поэтому бил по самому больному месту: недоверию ко всему новому и непонятному.

Но я был готов к этому.

— Вопрос безопасности был для меня приоритетным, господин граф, — спокойно ответил я. — В систему вшиты три нерушимых протокола. Первый: она никогда не может атаковать цель, чей идентификатор «свой-чужой» определен как дружественный. Второй: она не может вести огонь без прямого приказа оператора. Третий, самый главный: в случае любой попытки несанкционированного доступа или попытки перепрограммирования, кристалл мгновенно самоликвидируется, превращаясь в горстку инертного песка.

Я выдержал его взгляд, а мой ответ был исчерпывающим, по крайней мере здесь и сейчас. Витгенштейн понял, что проиграл, крыть было нечем. Он молча сел на свое место.

Обсуждение было недолгим. Даже самые ярые мои противники не могли отрицать очевидного. Мой проект был не просто теоретической работой. Это был готовый, работающий прототип, который прямо сейчас можно было отправить в войска на практические испытания.

Итоговое решение комиссии зачитал сам Смирнов, и его голос дрожал от сдерживаемого торжества:

— … учитывая исключительную научную новизну, практическую значимость и безупречную реализацию, комиссия постановила: засчитать курсанту Строганову Кириллу Андреевичу курсовые проекты по дисциплинам «Теория артиллерийской стрельбы», «Инженерная механика» и «Прикладное проектирование пылевых систем» с высшей оценкой. А сам проект, вместе с действующим прототипом и всей технической документацией, передать в Особое конструкторское бюро Адмиралтейства для дальнейшего изучения и возможного внедрения.

Я победил систему в честном бою, ведь краплёные карты держали обе стороны. За старой аристократией стоял административный ресурс, за моей же спиной маячила ушастая бестия и данные Консоли. Личный рейтинг после тройного зачтения ключевых экзаменов взлетел на такую высоту, что обогнал даже Голицына. Я стал курсантом номер один в Академии.

Когда выходил из зала, я поймал на себе взгляд княжича… Чувствую, будет весело.

Инженерный триумф имел свою цену. Мой взлетевший до небес рейтинг, насмешки, которые приходилось многим дворянам выслушивать от преподавателей-технарей, и, что хуже всего, мое растущее влияние среди простолюдинов, все это превратилось в открытую вражду. Меня больше не пытались меня задирать в коридорах, теперь вся эта стая шакалов ждала момента, чтобы нанести подлый удар из-за угла.

И этот момент настал через неделю, во время плановых полевых учений.

Задача была, на первый взгляд, простой. Наш курс разбили на взводы и выбросили в лесисто-болотистой местности к северу от столицы. Нам требовалось за шесть часов развернуть в заданном квадрате автономный узел связи и сенсорную сеть для обнаружения условного противника. Это было соревнование на скорость, точность и слаженность действий.

Командиром моего взвода, по иронии судьбы, оказался тот самый Александр Мелицкий, племянник князя и один из самых ярых моих «поклонников». Он получил эту должность благодаря протекции своего дяди, и было очевидно, что он собирается использовать ее, чтобы отыграться за все свои унижения.

С самого начала все пошло не так. При распределении оборудования Мелицкий убедился, что моему отделению достался самый старый и потрепанный комплект: катушки с кабелем, которые постоянно путались, генератор, который чихал и глох через каждые десять минут, и сенсоры, чья точность оставляла желать лучшего.

— Что, капитан, не нравится казенное имущество? — с издевкой спросил он, когда я осматривал выданный нам хлам. — Где же ваши хваленые «Стрекозы»? Оставили в своей мастерской? Здесь вам не Карельская аномалия, здесь все по уставу.

Я ничего не ответил, лишь молча кивнул своим парням, Семену Грушину и еще троим первокурсникам, которых Мелицкий специально определил ко мне в отделение, считая их самыми бестолковыми.

Учения начались, мы, как и все, ринулись в лес, таща на себе тяжеленное оборудование. Мелицкий гнал свой взвод, как стаю гончих, подгоняя отстающих криками и угрозами. Желание провалить меня на учениях пересилило личный проигрыш, уверен, друзья поймут и простят, как и большинство преподавателей дворян.

Наш квадрат находился в самой неприятной части полигона: заболоченная низина, поросшая густым кустарником. Пока мы продирались через чащу, разматывая кабель, я чувствовал, что что-то не так. Слишком часто кабель цеплялся за ветки, слишком часто кто-то из моих парней «случайно» спотыкался, роняя катушку в грязь. Я видел, как Мелицкий, идущий впереди, перемигивается со своими дружками. Они намеренно создавали нам помехи.

Наконец, мы добрались до точки, мокрые, грязные и злые.

— Так, отделение, приступаем к развертыванию! — скомандовал парням. — Грушин, ты за генератор. Остальные, тянем периметр сенсоров.

Мы начали работать, но наши проблемы только начинались. Генератор, как и ожидалось, завелся только с пятой попытки. Сенсоры, которые мы расставляли по периметру, выдавали ложные срабатывания, реагируя на каждый порыв ветра. А главный кабель связи, который мы с таким трудом протянули, оказался… перебит. В самом центре, аккуратный, почти незаметный надрез.

— Черт! — выругался Семен, осматривая повреждение. — Это не случайность, его точно ножом резанули!

Он с ненавистью посмотрел в ту сторону, где в отдалении расположился командный пункт Мелицкого. Было очевидно, кто это сделал, но доказать мы ничего не могли.

— Спокойно, — я опустился на корточки рядом с кабелем. — Паника, это последнее, что нам сейчас нужно.

Мои курсанты смотрели на меня с отчаянием. Время шло, другие взводы уже почти закончили развертывание, их индикаторы на общем тактическом планшете горели ровным зеленым светом. Наш же квадрат оставался серым, мертвым пятном. Мы проигрывали. И Мелицкий, наблюдавший за нами издалека, упивался своим триумфом.

— Что делать, командир? — спросил один из первокурсников. — Пока мы будем искать обрыв и сращивать кабель, учения закончатся.

— Значит, мы не будем его сращивать, — спокойно ответил ем. — Мы сделаем по-другому.

Я встал и огляделся, взгляд зацепился за старую, полусгнившую опору ЛЭП, оставшуюся здесь еще с тех времен, когда здесь была какая-то деревня.

— Алиса, — мысленно обратился я к хвостатой. — Мне нужна твоя помощь, сканируй опору и пространство вокруг, есть остатки провода?

— Минутку, — отозвалась она. — Да, есть. Метров двадцать медного кабеля, старого, окислившегося, но целый. И еще… на верхушке изоляторы, один из них, похоже, сделан из ранних пылевых композитов. Накопил за годы статический заряд, небольшой, но он есть.

Идея, безумная, почти нереальная, родилась в моей голове в одно мгновение.

— Парни, у нас смена плана, — я повернулся к своему отделению. — Забудьте про этот кабель, будем передавать сигнал по воздуху.

Они посмотрели на меня, как на сумасшедшего.

— Но у нас нет передатчика, — возразил Грушин. — И антенны тоже нет.

— Будет, — я указал на опору ЛЭП. — Вон наша антенна, а передатчик мы сейчас соберем…

То, что я сделал дальше, для них было похоже на магию. Для меня же это рядовая задача. Залез на шаткую, скользкую опору, рискуя свернуть себе шею. Добрался до верхушки и отсоединил старый кусок кабеля с нашим. Затем, используя нож и плоскогубцы из ремкомплекта, я разобрал наш главный сенсорный блок. Вытащил из него плату усилителя и несколько конденсаторов.

— Семен, дай мне запасную катушку генератора! — крикнул вниз.

Спрыгнув на землю, начал собирать на коленке примитивный искровой передатчик. Это была технология позапрошлого века, но в данных условиях — единственно возможная. Я соединил конденсаторы, катушку, плату усилителя. В качестве источника питания я использовал не наш дышащий на ладан генератор, а тот самый пылевой изолятор, который я снял с опоры. Он мог дать один, но очень мощный импульс.

— Так, а теперь самое интересное, — пробормотал я. — Нам нужно передать пакет данных с сенсорной сети. Алиса, пиши код, максимально простой, двоичный, модулированный по амплитуде. Преврати наш цифровой сигнал в старую добрую морзянку.

— Уже готово, дорогой хозяин, — ее голос в голове был полон восхищения. — Ты просто гений импровизации!

Пока я паял свой передатчик, мои курсанты, вдохновленные моим примером, тоже не сидели сложа руки. Они заново, уже без помех со стороны притихших дворян, расставили сенсоры, подключив их к единому блоку.

Наконец, все было готово. У меня в руках было уродливое, собранное из мусора и палок устройство. Я подключил его к сенсорной сети и нашей импровизированной антенне из старого кабеля.

— Внимание, — сказал я своим парням, которые смотрели на меня, затаив дыхание. — Сейчас будет громко.

Я замкнул контакты…

Пылевой изолятор разрядился с оглушительным треском и снопом синих искр. По антенному кабелю пробежал мощный электромагнитный импульс. На несколько секунд все электронные устройства в радиусе ста метров, включая мой планшет, погасли.

А потом на тактическом планшете наблюдателя, который находился в километре от нас, произошло нечто невероятное. Наш серый, мертвый квадрат внезапно вспыхнул ярко-зеленым цветом. Сигнал был принят. Я передал весь пакет данных одним-единственным сверхмощным импульсом, опередив все остальные взводы, которые все еще возились с расстановкой. В нашем маленьком болотном лагере раздались радостные крики. Я же просто сидел на земле, тяжело дыша, импровизация отняла все силы.

Через полчаса, когда учения закончились, к нам подошел офицер-наблюдатель. Он с изумлением смотрел на наше уродливое творение.

— Курсант Строганов… как… как вы это сделали?

— Воспользовался подручными материалами, господин капитан, — пожал я плечами.

Он покачал головой, ничего не понимая, но в его глазах было нескрываемое уважение.

— Ваше отделение выполнило задачу, — подтвердил капитан, сверяясь со своим планшетом. — Вы сделали это с рекордным временем и стопроцентной точностью передачи данных. Это… это беспрецедентно, буду вынужден доложить об этом в рапорте.

Я посмотрел в ту сторону, где стоял Мелицкий со своими друзьями. Он смотрел на меня, и на лице было написано такое выражение, словно он только что съел лимон целиком.

История с саботажем на учениях и моей «радиостанцией из мусора» стала в Академии поводом для новых сплетен. Аристократы шипели, что я использовал «нечестные приемы» и «черную магию», но доказать ничего не могли. Наблюдатель в своем рапорте описал все как было, назвав мои действия «образцом нестандартного мышления в критической ситуации». В итоге я получил еще пачку баллов в рейтинг и прозвище «Инженер» от курсантов-простолюдинов.

День в «Бастионе» начинался с привычного, бодрящего гула. Это был не хаотичный грохот старых заводов, а выверенный, слаженный ритм работающих на пределе точности механизмов. В главном цеху, под высоким сводчатым потолком, старик Морозов, склонившись над швейцарским токарным станком, с точностью вытачивал очередную деталь для двигателя «Ястреба». Стружка из композитного сплава, переливаясь всеми цветами радуги, ложилась на пол серебристыми завитками. В дальнем углу, в отгороженной стеклянной лаборатории, братья Беловы, похожие на двух безумных алхимиков, колдовали над колбами с дымящимися реагентами, синтезируя новый состав для брони. Алексей Лаврентьев, мой гениальный математик, заперся в расчетном центре, и оттуда доносилось лишь его тихое бормотание да писк работающих терминалов. Моя маленькая армия трудилась, и это было прекрасно.

Охрану «Бастиона» я доверил небольшой, но очень зубастой частной конторе. Ее владелец, отставной полковник гвардии, барон Унгерн, был человеком старой закалки. Суровый дядька получил свой титул не по праву рождения, а за тридцать лет безупречной службы на самых горячих участках границы. Он презирал столичных аристократов и ценил лишь две вещи: дисциплину и вовремя оплаченные счета. Его бойцы, пятеро крепких парней, все как на подбор ветераны аномальных зон, несли свою службу на территории «Бастиона» круглосуточно. Они не задавали лишних вопросов, их задачей было охранять периметр от непрошеных гостей, и с этой задачей они справлялись отлично.

Непрошеные гости явились в самый разгар рабочего дня.

К главным воротам, разбрызгивая черную грязь промышленных окраин, подкатила кавалькада из шести автомобилей. Это были настоящие сухопутные яхты, новейшие модели «Руссо-Балта» и «Мерседеса», покрытые черным рояльным лаком, сверкающие никелем и бронестеклом. Они выглядели на фоне серых, закопченных стен моего «Бастиона» так же неуместно, как бриллиантовое колье на шее чумазого рабочего.

Из машин вальяжно, не торопясь, вышли семеро. Люди в идеально сшитых костюмах из дорогого сукна, с холеными, сытыми лицами и взглядами хищников, привыкших оценивать мир с точки зрения прибыли. За ними из второй машины высыпала дюжина мордоворотов, под пиджаками которых угадывались бронежилеты и наплечные кобуры. Стальные акулы капитализма в сопровождении своей стаи пираний.

Делегация, не обращая внимания на часового у ворот, направилась прямиком к входу в цех.

— Стоять, — голос барона Унгерна, который довольно часто любил инспектировать вверенные объекты, и вышедшего им навстречу, был спокоен и тверд, как сталь. Старый вояка был невысок, но коренаст, в фигуре чувствовалась спрессованная сила. — Территория частная. Предъявите ваши документы и цель визита.

Главный из «акул», полный, лысоватый господин с тяжелой золотой цепью от часов на жилете, смерил барона презрительным взглядом.

— Мы из «Союза Промышленников и Оружейников», — процедил он так, словно одно это название должно было заставить всех пасть ниц. — У нас дело к вашему хозяину, господину Строганову.

— Господина Строганова сейчас нет, — так же спокойно ответил Унгерн. — Вы можете договориться о встрече или оставить сообщение.

— Мы не будем договариваться, — нагло ухмыльнулся толстяк. — Мы подождем его внутри.

Он сделал шаг вперед, но барон не сдвинулся с места. Его бойцы, до этого незаметные, материализовались из ниоткуда, взяв делегацию в полукольцо. Они не доставали оружия, но их позы, их взгляды, говорили о готовности сделать это в любую секунду.

— Я повторяю, — в голосе Унгерна появились ледяные нотки, — вход на территорию без разрешения владельца запрещен. Это мой последний вежливый ответ, следующий будет менее приятным.

Атмосфера накалилась, мордовороты из охраны «акул» напряглись, руки легли на полы пиджаков. Толстяк побагровел от ярости. Он не привык, чтобы ему, одному из воротил теневого рынка, перечил какой-то отставной вояка.

— Да ты знаешь, кто я такой⁈ — взвизгнул он. — Да я тебя…

В этот момент в кармане барона коротко пискнул коммуникатор. Он достал мою «Стрекозу», взглянул на экран и, не обращая больше внимания на орущего толстяка, коротко бросил: «Код 'Красный», Бастион.

Я сидел на лекции по геральдике и медленно умирал от скуки. Престарелый барон фон Клюгенау с упоением рассказывал о значении золотого грифона на лазоревом поле в гербе какой-то боковой ветви рода Шуйских. Аристократы на первых рядах делали вид, что слушают, а на самом деле дремали или строчили записочки своим дамам. Я же мысленно отлаживал алгоритм наведения для нового противотанкового снаряда, который мыс Лаврентьевым разрабатывали прошлой ночью.

Легкая вибрация на запястье, где под рукавом кителя был спрятан мой личный коммуникатор, вырвала меня из мира формул. Сообщение от Унгерна. Я взглянул на экран, код «Красный». Это означало не просто визит, а прямую угрозу, попытку силового проникновения. Передо мной загорелся виртуальный дисплей, я увидел все: и роскошные машины, и сытые, наглые лица, и мордоворотов из охраны.

Я встал.

— Прошу прощения, господин барон, — обратился я к лектору.

Клюгенау оторвался от своего грифона и недовольно уставился на меня.

— Что такое, курсант Строганов? Вы плохо себя чувствуете?

— Именно так, господин барон, — с самым скорбным видом ответил я. — Боюсь, старое ранение дает о себе знать. Разрешите отлучиться в лазарет?

Это была беспроигрышная карта, мой статус «героя-калеки» давал мне определенные привилегии. Барон нехотя кивнул.

— Идите, но чтобы к следующему занятию выучили все тридцать два колена рода Шуйских!

Я вышел из аудитории, и как только за мной закрылась дверь, мой спокойный, чуть прихрамывающий шаг сменился быстрым, упругим бегом. Я не бежал, я летел по коридорам Академии, лавируя между группами курсантов, игнорируя их удивленные взгляды. У главного входа я запрыгнул в первое же попавшееся такси.

— За Нарвскую заставу! На угол Стачек и Промышленной! Плачу тройной тариф, если долетишь за пятнадцать минут! — бросил я ошарашенному водиле. Но озвученная сумма быстро вернула его на рабочее место.

— Алиса, активируй протокол «Цитадель». Все входы и выходы заблокировать, включить систему внешнего наблюдения и запись. Команду в укрытие, в укрепленный бункер под литейным цехом. Никто не должен пострадать. Унгерну приказ: тянуть время, не ввязываться в драку, но и не пускать их внутрь. Если начнут ломиться силой, разрешаю огонь на поражение.

— Выполняю, дорогой хозяин. Ты уверен, что хочешь ехать туда один? Может, стоит звякнуть Волкову?

— Нет, пока это моя война.

Когда машина подлетела к воротам «Бастиона», картина была та же. Две группы мужчин стояли друг напротив друга, как два быка перед боем.

Я расплатился с таксистом, и, опираясь на свою трость, медленно пошел к ним. Мое появление было полной неожиданностью для всех. Толстяк из «Союза» обернулся и смерил меня недоуменным взглядом. Он явно ожидал увидеть солидного заводчика, а не молодого парня в курсантской форме, да еще и с тростью.

— Это и есть Строганов? — с откровенным разочарованием спросил он у одного из своих помощников.

— Так точно, господин Полонский, — подтвердил тот.

Я подошел и встал между бароном Унгерном и этим Полонским.

— Я Кирилл Строганов, владелец этого предприятия. Чем могу быть полезен, господа?

Полонский окинул меня взглядом с головы до ног, его губы скривились в презрительной усмешке.

— Полезен? Ты, мальчишка, можешь быть полезен только одним…

Жирдяй достал из кармана портсигар, вытащил толстую сигару и дал одному из своих охранников прикурить.

— У нас к тебе деловое предложение, курсант, — он выпустил мне в лицо облако вонючего дыма. — Мы, «Союз Промышленников и Оружейников», решили проявить к тебе милость. Готовы выкупить твою мастерскую, все твои патенты, все твои чертежи. За… — сделал паузу, наслаждаясь моментом, — десять тысяч рублей.

Десять тысяч за оборудование, которое стоило в пятьдесят раз больше. За технологии, которые были бесценны, натуральный плевок в лицо.

— Мы даем тебе двадцать четыре часа на размышления, — продолжил он, видя, что я молчу. — Если согласишься, получишь свои деньги и забудешь дорогу в этот район. Если откажешься… — он снова улыбнулся, но в его улыбке не было ничего, кроме угрозы. — То, боюсь у твоего маленького бизнеса могут начаться большие проблемы. Несчастные случаи, пожары, проверки из всех инстанций… Ты ведь умный мальчик, курсант. Понимаешь, о чем я, так что подумай хорошенько, не заставляй нас огорчаться.

Он бросил окурок сигары мне под ноги, развернулся и, не говоря больше ни слова, направился к своей машине. Его свита последовала за ним. Через минуту кавалькада роскошных автомобилей, подняв тучу пыли, исчезла за поворотом, оставив после себя лишь запах дорогих сигар и неприкрытой угрозы.

Я смотрел вслед удаляющимся машинам, и во рту стоял привкус горечи и табачного дыма. Угроза была наглой, самоуверенной, брошенной в лицо с уверенностью хищника, который точно знает, что жертва никуда не денется. Полонский и его компания не сомневались, что я приму их «щедрое» предложение. В их мире так было принято, сильный пожирает слабого, крупный капитал давит мелкого выскочку. А я, в их глазах, был даже не мелкой рыбешкой, а планктоном, случайной соринкой в идеально отлаженном аквариуме.

— Мрази, — тихо сплюнул рядом барон Унгерн, провожая кавалькаду тяжелым взглядом. — Чистокровные мрази, что делать будем, господин Строганов?

Я повернулся к нему, лицо старого вояки было спокойным, но в глазах застыла холодная ярость. Он видел таких «акул» не раз. Видел, как они ломали судьбы, разоряли, отнимали последнее.

— Делать то, что и всегда, барон, — я поднял с земли брошенный Полонским окурок и брезгливо отшвырнул его в сторону. — Работать.

— Отбой тревоги. Всем спасибо, вы действовали безупречно.

Парни расслабились, на их лицах появилось облегчение, Унгерн кивнул.

— Это моя работа, но боюсь, это только начало. Эти ребята не из тех, кто отступается. Скоро они вернутся, и в следующий раз они могут не стать тратить время на разговоры.

— Я знаю, — я посмотрел на ворота «Бастиона», которые теперь казались не такими уж и неприступными. — Я к этому готов.

Прошел внутрь, в цеху меня уже ждала команда. Они слышали весь разговор через систему внутреннего оповещения. Лица у всех были мрачные. Алексей Лаврентьев нервно протирал очки, братья Беловы кусали губы. Даже старик Морозов, казалось, ссутулился. Угроза была слишком реальной, слишком весомой, они все были выходцами из того мира, где слово таких, как Полонский, было законом.

— Кирилл Андреич… что теперь? — голос Ани Петровой дрожал. — Они же… они нас уничтожат.

Я обвел их всех взглядом, в глазах я видел страх. Не за себя, за наше общее дело, в которое они поверили, в которое вложили всю свою душу. И я понял, что сейчас от моего слова зависит все.

— Уничтожат? — я усмехнулся, стараясь, чтобы усмешка получилась как можно более уверенной.

Я подошел к большому сборочному стенду, где на стапелях лежал почти готовый каркас первого «Ястреба» новой версии. Погладил его холодный, гладкий бок.

— Посмотрите вокруг, вы видите эту мастерскую? Эти станки? Вы видите то, что мы создаем? — я обвел рукой цех. — А теперь вспомните, кто они. Они умеют только отнимать, делить и перепродавать. Они ничего не создали за всю свою жизнь. Их сила в связях, в деньгах, в страхе, который они внушают.

Я подошел к столу и взял в руки наш коммуникатор, «Стрекозу».

— Наша сила вот в этом, — я поднял его над головой. — В наших мозгах и руках. В том, что мы можем создать то, что им и не снилось. Они могут натравить на нас полицию, пожарных, налоговых инспекторов, могут подослать отморозков.

Я говорил, и чувствовал, как страх в их глазах сменяется откровенным удивлением.

— Они думают, что мы будем играть по их правилам, мы испугаемся, и продадимся за десять тысяч сребреников. Я не собираюсь играть по правилам паразитов, для таких уродов у меня есть свои.

Я положил «Стрекозу» на стол и посмотрел на старика Морозова.

— Иван Игнатьич, сколько нам нужно времени, чтобы закончить первого «Ястреба»?

Старый мастер задумался, почесал седой затылок.

— Если работать в три смены, без сна и отдыха… если материалы подвезут вовремя… Неделя. Может, десять дней.

— У нас нет десяти дней, — отрезал я. — У нас есть три! Через три дня я хочу, чтобы эта птичка поднялась в воздух.

Морозов посмотрел на меня, как на безумца. Но потом его взгляд стал жестким.

— Будет сделано, начальник, — кивнул он. — Умрем, но сделаем.

— Отлично. Беловы, Аня! Мне нужен новый пылевой термобарический боеприпас. Чтобы при взрыве он не просто поджигал, а выжигал все в радиусе десяти метров. Лаврентьев! Алгоритм автономного патрулирования для «Ястреба». Контроль периметра и опознавание целей «свой-чужой» по маркерам. Грушин! Ты отвечаешь за систему питания. Нам нужно, чтобы беспилотники могли висеть в воздухе не меньше двенадцати часов.

Я раздавал приказы, и моя команда, забыв про страх, включилась в работу. Снова загудели станки, в лаборатории что-то зашипело и задымилось. «Бастион» снова ожил, превратившись в растревоженный улей.

Я же отошел в свой маленький кабинет, который оборудовал в бывшей каморке мастера. Мне нужно было дать свой официальный ответ. Я сел за терминал и составил короткое, предельно вежливое письмо на официальном бланке моего еще не существующего предприятия «Строганов. Механика и Инновации».

«Господину Полонскому, представителю „Союза Промышленников и Оружейников“. Благодарю вас за проявленный интерес к моей скромной деятельности. Однако вынужден отклонить ваше щедрое предложение. Мое предприятие не продается. Что касается возможных „проблем“, то хотел бы заверить вас, что наша мастерская является официальным подрядчиком Особого Корпуса по разработке и испытанию новых систем связи и безопасности. Любые попытки помешать нашей работе будут расценены как прямое противодействие интересам государственной безопасности со всеми вытекающими последствиями. С почтением, капитан запаса, курсант Императорской Военной Академии К. А. Строганов».

Я перечитал письмо, это был ультиматум с очень толстым намёком, фактически я бросал им в лицо название своей «крыши». Я понимал, что это блеф. Никакого официального контракта у меня не было, лишь устная договоренность с Волковым и его формальное разрешение на «испытания». Но в мире большой политики и большого бизнеса намек иногда был страшнее прямого удара. Они не могли знать наверняка, насколько глубоки мои связи с Корпусом, есть ли выход на ИСБ. И это должно было заставить их на время затаиться, дать мне ту самую неделю, которая была мне так нужна.

Я нажал «отправить», стрела была выпущена. Теперь оставалось только ждать, когда прилетит ответная.

— Алиса, протокол «Цитадель», фаза два, — скомандовал я, стоя посреди гудящего цеха. — Мне нужна тотальная оборона.

— С превеликим удовольствием, дорогой хозяин! — ее голограмма, на этот раз в виде валькирии в крылатом шлеме, воинственно потрясла в воздухе миниатюрным копьем. — Давно пора было показать этим слизнякам, что в твое гнездо лучше не соваться!

На моем внутреннем дисплее тут же развернулась трехмерная схема «Бастиона», на которую были наложены слои оборонительных систем.

— Первое периметр, — начала она свой доклад. — Старый забор никуда не годится. Я предлагаю заменить его на трехметровую стену из армированного бетона с навершием из колючей проволоки под высоким напряжением. По углам четыре сторожевые вышки.

— Слишком заметно, — покачал я головой. — Привлечет ненужное внимание, полиция, городские службы… Нам не нужны лишние вопросы. Давай проще, мы оставляем старый кирпичный забор, но изнутри укрепляем его стальными листами. А вместо вышек…

— Скрытые турели! — подхватила она мою мысль. — Гениально! Я уже разработала модель. Выдвижная платформа, которая в неактивном состоянии замаскирована под вентиляцию. При активации она поднимается и разворачивает спаренную установку из двух крупнокалиберных пулеметов. Питание автономное, наведение по тепловым и акустическим датчикам. Четырех таких «сюрпризов» хватит, чтобы превратить в фарш любой штурмовой отряд.

— Отлично. Далее, подходы, мне не нравятся эти заросли и свалка металлолома у северной стены. Идеальное место для засады.

— Согласна, зачистить территорию, засыпать гравием. И самое главное система «Аргус», сеть из сотен микро-камер и сейсмических датчиков, которые мы разместим по всему периметру. Ни одна мышь не проскочит незамеченной. Изображение будет выводиться на твой планшет и на центральный пост охраны.

— Пост охраны… — я посмотрел на своих ребят из службы безопасности барона Унгерна. Пятеро хороших бойцов, но этого было мало. — Нам нужно больше людей. И не просто наёмных охранников, а тех, кто умеет воевать и тех кому я могу доверять, как самому себе.

Я уже знал, кто мне нужен, в моей голове всплыли лица парней из моего взвода, тех, с кем я прошел Лисью Нору и кровавую баню во Владивостоке. Матвеев, Хмырь, Ломов, Ворон… Они были лучшими. Настоящие волкодавы, для которых война была ремеслом. Но они были за тысячи километров отсюда, на Дальнем Востоке, и все еще числились на службе в Особом Корпусе.

— Алиса, мне снова нужен защищенный канал. На этот раз во Владивосток, в штаб полковника Арсеньева.

— Опять ломать сети Особого Корпуса? —вздохнула она. — Ты скоро сделаешь меня самым разыскиваемым хакером в Империи. Но для тебя, дорогой хозяин, все что угодно.

Пока она колдовала над кодами доступа, я продумал свой план. Я не мог просто так забрать лучших бойцов из действующей части. Но я мог попросить Арсеньева об услуге. Старый полковник был мне обязан, я спас его батальон и его репутацию.

Через час я уже говорил с ним. Связь была ужасной, с помехами и задержками, но главное, что она была.

— Строганов? Какого черта⁈ — голос Арсеньева в динамике был удивленным и немного раздраженным. — Ты знаешь, что за использование несанкционированных каналов связи полагается трибунал?

— Рад вас слышать, господин полковник, — усмехнулся в ответ. — У меня к вам дело, которое не терпит отлагательств и официальных рапортов.

Я вкратце, не вдаваясь в детали, обрисовал ему ситуацию. Про «Союз Промышленников», про угрозы, про то, что мне нужны надежные люди.

— Мне нужны мои парни, — сказал я прямо. — Матвеев, Хмырь, Ворон и вся остальная банда.

Арсеньев на том конце провода долго молчал.

— Ты просишь меня разбазаривать лучших бойцов батальона, — наконец произнес он. — После твоего «отпуска» у меня и так некомплект.

— Я прошу вас помочь мне выжить, полковник, — сказал я уже серьезно. — И, возможно, в будущем, помочь выжить и вам. То, что я здесь строю, однажды понадобится всей армии.

Он снова помолчал.

— Я не могу их просто так отпустить, — сказал он. — Но… я могу отправить их в «длительную командировку для выполнения особо важного задания» в столицу. А по возвращении… все они напишут рапорты об увольнении в запас по собственному желанию в связи с окончанием срока службы.

— Спасибо, полковник, я ваш должник.

— Ты уже расплатился, капитан, — буркнул он и отключился. — но всё равно будешь должен…

Вопрос с людьми был решен, теперь оставалось самое главное, это оружие. Карабинов и пистолетов было явно недостаточно, чтобы остановить серьезный штурм.

— Алиса, разверни проект «Еж», — скомандовал я, возвращаясь в цех. — Стационарные огневые точки внутри здания. Крупнокалиберные пулеметы, которые будут простреливать все входы и основные проходы. Управление дистанционное, с моего планшета или с центрального поста. И еще… мне нужна «последняя линия обороны». Что-то, что гарантированно остановит любого, кто прорвется внутрь.

— Есть одна идея, — на ее лице появилась хищная улыбка. — Помнишь того маленького паучка, которого использовали во Владивостоке?

— Да не особо — хмыкнул в ответ — ты же молчишь, как партизан.

— А теперь представь себе таких же паучков, но размером от крысы до крупной собаки. — проигнорировала мой выпад ушастая — Вооружим их стволами с картечью или зарядами взрывчатки. Целый рой таких «малышей», спящих в вентиляционных шахтах и под потолком, которые по твоей команде обрушатся на врага. Назовём проект «Чёрная вдова»

Это было жестоко, страшно и… гениально.

— Делай, — сказал я.

Следующие несколько дней «Бастион» превратился в кипящий котел. Пока строители возводили стену и меняли коммуникации, мы с моей командой работали, не покладая рук. Старик Морозов и Грушин собирали корпуса для турелей и «Вдов». Братья Беловы синтезировали нужные компоненты. Лаврентьев писал для них программное обеспечение. Я же, разрываясь между Академией и мастерской, контролировал весь процесс, внося коррективы и решая возникающие проблемы.

Ровно через неделю, когда строители закончили свою работу, в ворота «Бастиона» въехал пыльный, потрепанный автобус. Из него вышли двенадцать человек в выцветшей армейской форме без опознавательных знаков. Усталые, небритые, но с той самой волчьей ухмылкой на лицах.

Матвеев, мой верный сержант, подошел ко мне и, оглядев преобразившийся цех, присвистнул.

— Ни хрена себе, командир… Ты тут что, личный рай для инженера построил?

Он протянул мне руку, его рукопожатие было всё таким же крепким, как сталь.

— Отряд в вашем распоряжении, капитан Строганов, — доложил он уже официально под удивлённые взгляды работников Бастиона — Готовы к выполнению любой задачи.

Я посмотрел на их лица, на знакомые, родные лица тех, с кем прошел огонь и воду. И я понял, что теперь моя крепость обрела свой гарнизон. Настоящий, боевой, преданный мне до последней капли крови. Теперь можно было ждать гостей.

Угроза со стороны «Союза» висела над «Бастионом», как грозовая туча. Я знал, что мой дерзкий ответ лишь отсрочил неизбежное. Полдня в академии на занятиях, ещё полдня в мастерской, а ночи за учебниками, пытаясь выжать из суток сорок восемь часов. Сон стал роскошью, я питался на ходу, постоянно подстегивая себя стимуляторами и литрами горячего кофе. Я был на взводе, как пружина, и это напряжение начало сказываться.

Елена заметила это первой, мы все чаще «случайно» сталкивались в библиотеке или на аллеях парка. Она ничего не спрашивала, но я видел в ее глазах беспокойство. Она видела мои темные круги под глазами, мою нервную сосредоточенность. Однажды вечером она подошла ко мне, когда я, в очередной раз, сидел в библиотеке, уставившись в одну точку на чертеже и не видя его.

— Кирилл, — ее голос был тихим, почти шепотом. — С вами все в порядке? Вы выглядите… измотанным.

Я поднял на нее тяжелый взгляд, затем попытался изобразить любезную улыбку

— Все в порядке, Елена, просто много работы. — судя по нахмурившейся мордашке, получилось так себе.

— Я слышала… — она запнулась, подбирая слова. — О визите из «Союза Промышленников». В Академии только об этом и шепчут. Говорят, они угрожали вам.

Слухи в этом гадюшнике распространялись быстрее чумы. Я горестно вздохнул.

— Это просто деловые разногласия, ничего серьезного.

— Не лгите мне! — в ее голосе прозвучали нотки гнева. — Я знаю этих людей, мой отец имел с ними дело. Это не просто «деловые разногласия». Шакалы, которые не остановятся ни перед чем. Если они вцепились в вас, они не отпустят!

Она села напротив, ее взгляд был серьезным и требовательным.

— Мой отец… он мог бы помочь, у него есть влияние. Один его звонок, и они оставят вас в покое. Позвольте мне поговорить с ним.

Я посмотрел на ее прекрасное, встревоженное лицо, и почувствовал укол вины. Она искренне хотела помочь, но принять помощь означало втянуть Елену и самого генерала, в мою грязную и очень скоро кровавую войну. Поставить под удар, я не мог этого допустить.

— Елена, я ценю ваше беспокойство, правда! Но я не могу принять вашу помощь, — сказал я как можно мягче. — Это моя битва, я должен справиться с ней сам.

— Но почему⁈ — она не понимала. В ее мире было принято решать проблемы с помощью связей, с помощью могущественных покровителей.

— Потому что, если я приму помощь вашего отца, я стану его должником и вашим тоже. А я не хочу, чтобы вы были замешаны в моих… делах. Это слишком…Кхм, пусть будет опасно, да.

— Но я хочу помочь! — упрямо повторила она.

— Лучшая ваша помощь, это в ближайшее время держаться от меня подальше, — сказал я жестче, чем хотел. — Поверьте, так будет лучше для всех.

Я увидел, как в ее глазах мелькнула обида. Она встала, ее лицо снова стало холодным и неприступным, как маска.

— Как знаете, капитан Строганов, — процедила она. — Если вы предпочитаете сражаться в одиночку, это ваш выбор.

Она развернулась и, не оглядываясь, вышла из библиотеки. А я остался сидеть, глядя вслед девушке, и чувствуя себя последним идиотом. Я только что, возможно, оттолкнул единственного человека в этом проклятом месте, которому был небезразличен. Но я знал, что поступил правильно.

Елена почти бежала по коридорам Академии, не разбирая дороги. В ушах все еще звучали его слова: «Держаться от меня подальше». Холодные, жестокие, несправедливые. Она хотела помочь, а он оттолкнул ее, как назойливую муху. Слезы обиды и гнева застилали глаза. Как он не понимает⁈ Он один против целой стаи шакалов! Он сгорит в этой борьбе, каким бы гением он ни был!

Не помня себя, она выскочила из Академии, поймала такси и назвала адрес их петербургского особняка. Ей нужно было к отцу, только он мог что-то сделать.

Она ворвалась в его кабинет без стука. Генерал Воронцов, высокий, седовласый, но все еще властным лицом, сидел за своим массивным дубовым столом, разбирая какие-то бумаги. Он поднял на дочь удивленный взгляд.

— Леночка? Что случилось? Ты вся бледная.

Елена не смогла сдержаться, она подбежала к столу и, срываясь, начала рассказывать. Про Кирилла, про его мастерскую, про визит из «Союза», про угрозы. Она говорила сбивчиво, путано, перескакивая с одного на другое.

Генерал слушал молча, нахмурив густые брови. Когда она закончила, в кабинете повисла тишина.

— И ты так за него переживаешь? — спросил он тихо, но очень внимательно глядя ей в глаза.

— Он мой друг! — выпалила она, чувствуя, как щеки заливает краска.

В этот момент в кабинет бесшумно вошла ее мать, графиня Воронцова. Изящная, красивая женщина с умными, проницательными глазами.

— Друг, говоришь? — мягко улыбнулась она, подойдя и обняв дочь за плечи. — Леночка, милая, я твоя мать. Я вижу, когда ты врешь. Ты влюблена в этого курсанта, не так ли?

Елена вспыхнула еще сильнее и отвернулась, не в силах выдержать их взгляды. Ее молчание было красноречивее любых слов.

— Вот оно что… — протянул генерал. Лицо его стало серьезным и озабоченным. — Это все усложняет, ты ведь знаешь, Лена, про наш разговор с князем Голицыным…

— Я не выйду замуж за Дмитрия! — с вызовом бросила она. — Никогда!

— Успокойся, — ее отец поднял руку. — Никто тебя не собирается неволить. Но ты должна понимать, что разрыв помолвки, это скандал. И если причиной этого скандала станет безродный курсант… это бросит тень на всю нашу семью.

— Но его убьют! — почти крикнула Елена. — Отец, ты должен ему помочь!

Генерал Воронцов встал и начал мерить шагами кабинет. Ситуация была сложнее, чем он думал. С одной стороны, дочь, впервые в жизни по-настоящему увлеченная. С другой, могущественные враги в лице «Союза» и оскорбленный род Голицыных среди этих шакалов. И посреди всего этого загадочный капитан Строганов.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я наведу о нем справки. Я должен знать, с кем мы имеем дело.

Когда Елена, немного успокоившись, ушла в свою комнату, генерал сел за свой защищенный терминал. Он долго набирал какой-то код, а затем в динамике раздался знакомый, чуть насмешливый голос его старого друга и собутыльника, генерала из контрразведки Особого Корпуса.

— Александр? Какими судьбами? Решил вспомнить молодость и записаться в шпионы?

— Здравствуй, Петр, — без предисловий начал Воронцов. — Мне нужна информация. На одного твоего… орла. Капитан Кирилл Строганов.

На том конце провода на секунду повисла тишина. А потом Петр рассмеялся.

— Саша, ты уже десятый за эту неделю, кто о нем спрашивает! То из Адмиралтейства, то Голицын, теперь вот ты. Что этот парень натворил? Взорвал Зимний дворец?

— Почти, — мрачно ответил Воронцов. — Он влюбил в себя мою дочь.

Петр снова рассмеялся.

— Ну, тут я тебе не помощник, амурные дела не по нашей части. А если серьезно, то… я не могу тебе ничего сказать. Его личное дело под грифом «совершенно секретно». Доступ только по личному распоряжению Волкова.

— Волкова⁈ Того самого «Чистильщика» Волкова из ИСБ, который до сих пор ходит в майорских погонах Особого Корпуса⁈

— Его самого.

Генерал Воронцов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Волков был легендой, призраком, что в одно прекрасное утро явил себя миру аристократов, о котором в их кругах говорили шепотом. Человек, который не имел большого звания, ни красивой должности, но обладал почти неограниченной властью и подчинялся только лично Императору и Наследнику. И если этот Строганов был человеком Волкова…

— Петр, я прошу тебя, как друга, — его голос стал настойчивым. — Мне нужно знать! Хотя бы намек, от этого зависит будущее моей дочери. Услуга за услугу.

На том конце снова замолчали.

— Ладно, — наконец нехотя согласился Петр. — Только между нами… Официально, он сын купца, геройски проявил себя на Дальнем Востоке, был не единожды тяжело ранен, сыграл ключевую роль в атаке на Лисью нору, награжден и так далее. Неофициально… — он понизил голос до шепота, — … свой Георгиевский крест он получил за резню во Владике.

Воронцов замер. Резня в порту Владивостока, в которую вылилась операция по разгрому шпионской сети японцев шепотом обсуждали в Питере до сих пор, и все под страхом смертной казни, хотя Лопухина и одного из Орловых и так повесили. Князь Барятинский еле выкарабкался из могилы, но только для того, чтобы перетрясти весь Дальний Восток вместе с безликими агентами ИСБ. Однако, что именно произошло в порту, знали единицы.

— Так это был он?.. — прошептал Воронцов.

— Я тебе этого не говорил, — отрезал Петр и повесил трубку.

Генерал Воронцов долго сидел в тишине, глядя в одну точку. Картина складывалась, и картина эта была пугающей. Этот курсант был не просто талантливым инженером, парень был профессиональным убийцей высочайшего класса, став личным оружием ИСБ. И сейчас это оружие оказалось в центре осиного гнезда столичных интриг.

— Шутка удалась — нервно усмехнулся Воронцов, поняв, для чего Строганова засунули в академию.

Он нажал кнопку вызова на своем селекторе.

— Ржевского ко мне, — бросил он в трубку.

Через минуту в кабинет вошел начальник его службы безопасности. Высокий, суровый мужчина с лицом, не выражавшим никаких эмоций. Гамма-Кинетик, один из лучших в своем деле.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Ржевский, — генерал посмотрел ему прямо в глаза. — Мне нужно, чтобы ты взял под наблюдение один объект. Мастерская за Нарвской заставой. И одного человека, курсанта Строганова. Двадцать четыре часа в сутки. Мне нужно знать о каждом его шаге.

— Слежка?

— Нет, — покачал головой генерал. — Охрана, но скрытая и очень аккуратная. Если там станет по-настоящему жарко, если начнется штурм… твои люди должны вмешаться. Но так, чтобы никто и никогда не узнал, что это были мы, максимально из тени. Я понятно излагаю?

— Так точно, ваше сиятельство.

— И еще, Ржевский, — добавил генерал, когда тот уже собирался уходить. — Будь осторожен. Этот парень… он не так прост, как кажется. Для него жарко, это не сойтись на кулачках за сотню рублей. Это будет куча мёртвых тел по всей округе…

Ржевский не любил окраины. Не из-за снобизма, свойственного столичной аристократии, а из-за профессиональной деформации. Здесь, в лабиринте промышленных зон за Нарвской заставой, где сажа въелась в кирпичные стены, а воздух пах угольным дымом и безнадегой, было слишком много темных углов. Слишком много мест, где мог затаиться противник, где легко было устроить засаду и так же легко раствориться после. И сейчас его профессиональное чутье, отточенное десятилетиями службы в личной охране генерала Воронцова, кричало об опасности.

Он сидел на пассажирском сиденье неприметной машины, замаскированной под развозной фургончик. Машина стояла в тени заброшенного склада напротив мастерской, которую его шеф приказал взять под наблюдение. «Бастион», ироничное название для этого старого, обветшалого литейного цеха, который курсант Строганов превратил в свой штаб.

Последние несколько дней люди Ржевского вели круглосуточное наблюдение. Доклады были скучными: приезжали грузовики с сырьем, уезжали с готовой продукцией. Внутри кипела работа, но снаружи царила сонная рутина. Но сегодня все изменилось.

— Ваше благородие, смотрите, — голос старшего группы, Кольцова, прозвучал в наушнике. — У западных ворот.

Ржевский поднял бинокль, к мастерской, один за другим, подкатывали шесть темных автомобилей без номеров и родовых гербов. «Руссо-Балты», «Мерседесы»… Машины, на которых не ездят простые клерки. Из них начали выходить люди, Ржевский медленно вел окулярами бинокля, считая. Двенадцать, пятнадцать, двадцать… Когда из последней машины высыпала очередная порция людей в длинных пальто, он понял, что это не просто «деловая встреча».

— Кольцов, сколько их всего?

— Семь «костюмов» и тридцать шесть бойцов, ваше благородие. И это только те, что вышли. Уверен, в машинах остались водители и, возможно, группа прикрытия.

Сорок три человека, слишком много для простого визита, даже для очень наглого. Ржевский почувствовал, как напряглись мышцы на шее. Это уже натуральная подготовка к штурму.

— Что они делают? — спросил он, не отрывая бинокля от группы, которая, не таясь, направилась к центральной проходной.

— Пытаются пройти, охрана Строганова их не пускает. Кажется, сейчас начнется, — в голосе Кольцова слышалось напряжение.

Ржевский видел, как охранники «Бастиона», пятеро крепких парней в форме частной конторы барона Унгерна, заняли позиции. Они не доставали оружия, но их позы говорили о многом. Но пятеро против сорока… это не бой.

— Ваше благородие, что делать?

Ржевский на секунду задумался. Приказ генерала был ясен: «вмешаться, если станет жарко». Кажется, температура стремительно росла.

— Кольцов, вызывай подмогу. Весь резерв, сюда и пусть поторопятся.

Сам он тоже не собирался отсиживаться.

— Заводи, — бросил он своему водителю.

Через пятнадцать минут, когда фургончик Ржевского, сделав круг, вернулся на исходную позицию, ситуация стала еще хуже. К первой группе нападавших присоединились еще несколько машин, и теперь общее число штурмовиков перевалило за сотню. А его подкрепление, пятьдесят бойцов родовой гвардии Воронцовых, только сейчас разворачивалось в боевые порядки в соседнем переулке. Скрытно вмешаться уже не получится. Сотня нападавших, это не банда гопников, кто бы не решился подмять под себя производство Строганова, он решил это сделать в форме полноценной силовой операции в черте города.

— Черт! — Ржевский ударил кулаком по приборной панели. — Кто это такие?

Он снова навел бинокль на группу «костюмов», которые о чем-то яростно спорили с начальником охраны Унгерна. Один из них, толстый, лысый, в дорогом пальто, активно жестикулировал. Ржевский навел резкость, и его брови поползли вверх. Полонский⁈ Один из «кошельков» «Союза Промышленников». Человек с репутацией рейдера, не брезгующего самыми грязными методами.

В этот момент он увидел, как к воротам подкатил дешевый таксомотор. Из него вышел сам Строганов, опираясь на трость, в своей курсантской форме, он выглядел до смешного неуместно на фоне этой банды головорезов. Он подошел к Полонскому, о чем-то коротко переговорил. Затем Полонский презрительно улыбнулся и вернулся к своему авто.

— Что это было? — не понял Кольцов. — Они уезжают?

— Нет, — покачал головой Ржевский. — Это был ультиматум, теперь будут ждать темноты.

Он не ошибся, как только солнце скрылось за горизонтом и промышленные окраины погрузились в промозглый осенний мрак, началось движение. К «Бастиону» начали стягиваться новые группы людей. Они прибывали пешком, небольшими группами по пять-шесть человек, растворяясь в тенях. Никаких машин, никакой демонстрации силы. Это были уже не «быки» Полонского. Новые лица двигались иначе, быстро, слаженно, как стая волков, окружающая свою жертву.

— Ваше благородие, их уже больше двух сотен, — доложил Кольцов, его голос был напряжен до предела. — Я вижу среди них Кинетиков, минимум троих.

Ржевский выругался, двести человек, при поддержке Кинетиков… И у него всего пятьдесят бойцов. Вмешаться сейчас, значит, положить их всех и провалить приказ генерала.

Глава СБ попытался связаться с особняком Воронцова, чтобы доложить обстановку и запросить инструкции. Но коммуникатор лишь шипел.

— Явно глушат, — констатировал очевидное один из бойцов.

Ржевский оказался в ловушке. Он не мог выполнить приказ о защите, не рискуя своими людьми. И не мог отступить, бросив на растерзание парня, о котором так пеклась дочь генерала. Оставалось одно: ждать и наблюдать, записывая все на камеру. Эта запись могла стать его единственным оправданием. Или единственным доказательством преступления.

В десять вечера штурм начался, ни криков, ни выстрелов. Несколько групп, одетых во все черное, бесшумно, как тени, скользнули к забору. В нескольких местах одновременно вспыхнули короткие, почти беззвучные вспышки от действий Кинетиков. В кирпичной стене появились аккуратные проемы. Первые штурмовые группы, пригибаясь, вошли на территорию. Ржевский сжал в руке рукоять пистолета. Он видел, как на крышах соседних зданий залегли снайперы. Видел, как Кинетики, окутанные едва заметной дымкой силы, заняли позиции для поддержки. Все, мышеловка захлопнулась, для парня внутри все было кончено…

Ржевский стиснул зубы, смотреть, как двести профессиональных наёмников готовятся разорвать в клочья горстку охранников и инженеров, было выше его сил. Приказ генерала гласил: «вмешаться». И плевать, что шансов нет, честь офицера не измеряется шансами на победу.

— Кольцов, первая группа на правый фланг, попытаемся отсечь их снайперов. Вторая группа за мной, ударим им в тыл, внесем сумятицу. Задача продержаться до подхода полиции. Они не смогут долго вести бой в черте города. Вперед!

Ржевский только вышел из машины, когда произошло нечто странное. Из-за крыши «Бастиона», из темноты, вынырнуло что-то маленькое, черное, и с тихим жужжанием зависло прямо перед его фургоном. Стремительный, хищный аппарат, похожий на расплющенную голову гадюки, под которой виднелся ствол.

— Что за черт?.. — только и успел выдохнуть Ржевский.

И тут же из темноты вылетели еще два десятка таких же «гадюк». Они окружили его отряд, бесшумно зависнув в десяти метрах от земли. На кончиках их корпусов разгорелись огоньки лазерных целеуказателей, взяв на прицел его бойцов. Гвардейцы Воронцовых, элита, прошедшая не одну родовую войну, растерянно замерли, вскинув винтовки.

Из динамика головного дрона раздался спокойный, чуть искаженный помехами голос:

— Неизвестная вооруженная группа, идентифицируйте себя. У вас десять секунд, чтобы сложить оружие и лечь на землю. В противном случае я буду вынужден открыть огонь на поражение.

Ржевский застыл, он узнал этот голос. Спокойный, уверенный, с легкими нотками цинизма. Голос, который он несколько дней слушал на записях из академической библиотеки и с того самого бала.

— Отставить! Не стрелять! — рявкнул Ржевский своим людям.

Он подошел к головному дрону.

— Капитан Строганов? Это вы?

— Я задал вопрос первым, — невозмутимо ответил голос. — Кто вы такие и что вы здесь делаете?

— Ржевский. Начальник службы безопасности генерала Воронцова, — он старался, чтобы его голос звучал как можно спокойнее. — Мы здесь по его приказу. Чтобы оказать вам… содействие.

В динамике на секунду повисла тишина.

— Содействие? — в голосе Строганова послышалась усмешка. — Благодарю за заботу, но я справлюсь сам. Более того, ваше «содействие» сейчас только помешает. Прошу вас и ваших людей оставаться на местах и не вмешиваться.

— Но их там двести человек! — не выдержал Ржевский. — Они вас сметут!

— Это мы еще посмотрим, — голос стал холодным. — А теперь, Ржевский, послушайте меня внимательно. Я ценю жест генерала, но, если вы или ваши люди сделаете хоть один выстрел, мои беспилотники превратят вас в решето раньше, чем вы успеете моргнуть или я отдать приказ об отмене. Это не угроза, это констатация факта. Просто стойте и смотрите, можете сделать запись, чтобы Воронцов вас не порвал. Уверен, генералу будет интересно посмотреть. И добро пожаловать в клуб «совершенно секретно».

С этими словами дроны, выключив целеуказатели, резко взмыли вверх и растворились в ночной тьме. Ржевский остался стоять посреди улицы, чувствуя себя полным идиотом. Этот мальчишка только что говорил с ним так, как не позволял себе говорить даже его начальник, генерал Воронцов. И, что самое унизительное, Ржевский подчинился. Потому что чувствовал, что за этими спокойными словами стоит сила, с которой лучше не спорить.

Он вернулся в машину и взял в руки планшет с прямой трансляцией с камер наблюдения.

— Кольцов, отбой. Всем оставаться на местах, запись только на мой планшет.

Тем временем штурмовые группы наемников, не встретив сопротивления, уже пересекли внешний двор и подошли к стенам главного цеха. Они действовали профессионально, одна группа устанавливала на стену термозаряды, другая прикрывала. Кинетики, стоявшие чуть поодаль, формировали вокруг себя защитные купола из Пыли, готовые отразить любую контратаку изнутри.

Ржевский смотрел на экран, его сердце сжималось. Сейчас рванут заряды, и…

Но взрывов не последовало. Вместо этого произошло то, чего он, со всем своим боевым опытом, никак не мог ожидать. Из вентиляционных решеток на стенах цеха, из-под карнизов, из всех щелей, с тихим, зловещим стрекотом, посыпались… пауки. Десятки черных, многоногих тварей. Они падали на плечи и головы наемников, цеплялись за их одежду.

— Это что за хрень⁈ — крикнул один из наемников.

Крик тут же оборвался, потому что в следующий миг все пауки одновременно взорвались. Но каждый такой хлопок заодно выбрасывал сноп картечи. Цех окутало облако дыма, пыли и криков. Штурмовые группы, которые еще секунду назад были элитными бойцами, превратились в окровавленную массу. Те, кто стоял ближе к стенам, были буквально изрешечены.

Ржевский смотрел на это, не в силах поверить своим глазам. Этот парень, хромой курсант, только что превратил свою мастерскую в гигантскую противопехотную мину. И это было только начало.

Ржевский почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ночной промозглостью. Он видел много смертей. Как людей рвало на куски в аномалиях, как они сгорали в пламени пылевых разрядов, как их резали друг друга на дуэлях. Но такой именно эффективности не видел очень давно.

Наемники, оправившись от первого шока, пришли в ярость. Это уже была не работа, а личная месть. Оставшиеся в живых, прикрываясь телами павших товарищей, открыли шквальный огонь по зданию из всего, что у них было. Пули выбивали кирпичную крошку из стен, со звоном рикошетили от стальных дверей.

Но в этот самый момент небо над «Бастионом» ожило. Сбросив маскировочное поле, прямо над цехом завис небольшой, хищный дирижабль. Он был непохож ни на один из известных Ржевскому военных или гражданских образцов. Угловатый, черный, без опознавательных знаков, он больше напоминал инопланетный корабль из бульварных романов. А за ним, как стая пираний, вынырнули из темноты те самые беспилотники, что недавно держали на прицеле его гвардейцев.

Дальше началась настоящая вакханалия огня. Из-под брюха дирижабля выдвинулись две турели и открыли огонь, выбрасывая короткие ослепительно-яркие полосы трасеров, которые при попадании в цель взрывались, разбрасывая во все стороны потоки расплавленного металла. Дроны, в свою очередь, пикировали на группы наемников, поливая их свинцовым дождем из скорострельных пушек.

Но и это было еще не все. Из бойниц, которые Ржевский раньше не замечал в стенах цеха, вдруг выдвинулись стволы тяжелых пулеметов и тоже открыли огонь, создавая перекрестные зоны поражения. А из окон второго этажа начали работать гранатометчики. Но это были не стандартные армейские гранатометы, Ржевскому удалось рассмотреть оружие в руках стрелка, такого он никогда не видел за всю свою долгую карьеру.

Ржевский, как завороженный, смотрел на экран своего планшета. Этот Строганов превратил свою мастерскую в неприступную крепость, каждый сектор простреливался, каждый подход был прикрыт. Наемники несли чудовищные потери. Они пытались отступить, но пулеметы и дроны не давали им поднять головы. Из провалов в стенах на штурмовиков начала выпрыгивать новая волна пауков, только в этот раз экземпляры были размером с кошку. Быстро передвигаясь большими скачками, взрывались под ногами у наёмников, особо удачливые прямо в прыжке внутри организованной группы.

И тогда в дело вступили Кинетики. Трое из них, пережившие первую атаку «пауков», одновременно активировали свои возможности на полную. Вокруг них вспыхнули силовые барьеры, способные выдержать прямое попадание из мелкокалиберной пушки. Все три Дельты, словно три тарана, двинулись к зданию, игнорируя пулеметный огонь.

— Ну все, сейчас прорвутся, — пробормотал Кольцов, не отрывая глаз от экрана.

Кинетики добежали до стены и, сконцентрировав всю свою мощь, ударили. Стена, не выдержав, с оглушительным треском рухнула, образовав новый огромный пролом, за ними устремились остатки штурмового отряда.

Ржевский был уверен, что сейчас начнется резня внутри. Но вместо этого из пролома донеслись душераздирающие крики. А затем наступила тишина. На его планшете, который транслировал изображение с камер внутри цеха, творилось нечто невообразимое. Кинетики, ворвавшись внутрь, попали в новую ловушку. Пол под их ногами вдруг взорвался, это были пылевые ловушки, которые Строганов, видимо, разработал специально против Кинетиков. Взрыв был не фугасным, а направленным, он создавал мощный огненный факел, уничтожая Кинетика под барьером. На месте, где только что стояли три могучих воина, остались лишь три дымящиеся куска мяса.

А потом в проломе появился сам Строганов. И это был не хромой курсант, которого Ржевский видел несколько часов назад. Это был кто-то другой. Парень был без своей верной трости, на нем был легкий, облегающий тело черный броник, плюс щитки на уязвимых участках тела. В обеих руках он держал два крупнокалиберных пистолета. При этом двигался Строганов очень быстро, не оставляя сомнений, что перед ними Кинетик высокого ранга.

За ним, как тени, выскользнули его бойцы. Они действовали без единого слова, понимая своего командира с полувзгляда.

Началась натуральная зачистка. Строганов и его люди двигались от укрытия к укрытию, расстреливая оставшихся в живых наемников свинцом. Строганов стрелял с двух рук, и каждый его выстрел находил цель. Его движения были невероятно точны, он использовал короткие, сегментированные пылевые барьеры, которые возникали из ниоткуда на долю секунды, чтобы отразить вражескую пулю, и тут же исчезали. Он не создавал сплошной щит, он буквально перетекал от одной позиции к другой. Когда патроны в пистолетах кончились, не сбавляя темпа, выхватил из-за спины короткий клинок и бросился в ближний бой, во второй руке нестандартный широкий нож.

Ржевский, который сам был неплохим фехтовальщиком, смотрел на это, затаив дыхание. Вот только Строганов не фехтовал, он работал. Короткие, экономные движения, колющий удар в горло, режущий по сухожилиям, обратный хват и удар в основание черепа навершием. Ни одного лишнего движения, никакой показухи или шаблонов из учебника.

Его бойцы действовали так же. Отработав сектор, они не бежали дальше, спокойно и методично проходили по полю боя, и каждый, кто еще подавал признаки жизни, получал контрольный выстрел в голову.

Через десять минут все было кончено. Двор «Бастиона» был усеян трупами. Воздух был пропитан запахом крови, пороха и гари. Ржевский опустил бинокль, начальник службы безопасности одного из самых влиятельных генералов Империи, только что наблюдал, как один курсант и дюжина его бойцов за полчаса уничтожили отряд из двухсот профессиональных наемников, потеряв при этом, судя по всему, не больше двух-трёх человек ранеными.

Он посмотрел на черный, ощетинившийся стволами «Бастион», и ему в голову пришла одна простая мысль. Генерал Воронцов ошибся, этому парню не нужна была защита. Защита нужна была тем идиотам, которые решили, что могут забрать его собственность. Ведь никто не сможет помешать ему запустить свои птички с пятью килограммами взрывчатки в нужное окно…

Адреналин, гнавший кровь по венам последние полчаса, схлынул, оставив после себя лишь гулкую пустоту в ушах, тошноту и острую, пульсирующую боль в левом плече. Один из наемников, умирая, все же успел полоснуть меня клинком. Рана была неглубокой, но неприятной. Я прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Вокруг лежало много трупов, да еще этот проклятый запах крови и горелого мяса.

— Статус? — хрипло спросил я в коммуникатор.

— Двое «трехсотых», командир, — доложил Матвеев. — Оба легкие, остальные в порядке. Потери противника… — он запнулся. — В общем, много…

Двести человек за полчаса, неплохо так потанцевали.

— Алиса, как там с полицией?

— Сигнал отправлен пять минут назад, — ее голос в голове звучал необычно тихо. — Дежурный патруль Седьмого управления уже на почти на месте. Расчетное время прибытия три минуты. Ты в порядке, дорогой хозяин? Твои показатели…

— Я в норме. Активируй протокол «Маскарад».

Это был последний акт нашего спектакля. Турели и пулеметные гнезда втянулись в стены. Дроны и дирижабль, включив маскировочные поля, растворились в ночном небе. Мой «Бастион» снова превратился в обычный, старый завод, ну почти. Если не считать двух сотен трупов во дворе.

Когда на улице завыли сирены, и во двор, освещая поле бойни мигающими огнями, въехал броневик Седьмого управления, я уже был готов. Мои бойцы спрятали оружие и превратились в перепуганных охранников, которые только что пережили бандитский налет с пистолетами и двумя карабинами в руках. Бойцов барона по взаимной договорённости мы сразу отправили от греха подальше в цех. Так ним парням, ни самому барону не придётся врать, никто ничего не видел, действовали по инструкции. Я же снова стал «курсантом Строгановым», раненым, но не сломленным, который организовал оборону своей собственности.

Из броневика выскочил молодой капитан полиции и несколько его бойцов. Увидев масштабы побоища, они замерли в шоке.

— Что здесь…произошло⁈ — только и смог выдавить он, глядя на горы тел.

Но договорить он не успел. Из темноты, с крыши соседнего склада, где затаились недобитые снайперы наемников, ударил пулемет. Полицейский броневик тут же накрыло огнем.

— Засада! К бою! — заорал капитан, падая за свою машину.

Но мои ребята среагировали быстрее. Матвеев и Ворон, сидевшие в укрытии, дали по снайперской точке несколько точных выстрелов. Стрельба на крыше тут же прекратилась.

Я, прихрамывая, подошел к ошарашенному капитану.

— Похоже, вы тоже стали их целью, господин капитан, — сказал я, морщась от боли в плече. — У вас есть связь со штабом? Боюсь, стандартные каналы все еще глушат.

Он со злостью потряс своим коммуникатором.

— Нет! Кто-то рискнул включить глушилку в столице.

— Разрешите помочь? — я снял со своего пояса «Стрекозу» и протянул ему. — Попробуйте мой, должен пробиться.

Он с недоверием взял мой аппарат, но, набрав код своего управления, удивленно вскинул брови. Связь работала почти идеально. Через десять минут «Бастион» был оцеплен спецназом Седьмого управления. А еще через двадцать минут сюда нагрянули те, кого я ждал.

Снова кавалькада дорогих машин. Снова Полонский, но на этот раз его лицо было не наглым, а перекошенным от ярости. Рядом с ним семенил какой-то чиновник из городской управы и несколько следователей.

— Это он! — заорал Полонский, тыча в меня пальцем, как только вышел из машины. — Этот убийца! Он устроил здесь бойню! Он использовал запрещенное тяжелое вооружение! У него тут целый военный арсенал! Я требую немедленного ареста и обыска!

Следователи, подгоняемые криками чиновника, направились ко мне. Но я их опередил.

— Господа, я сам заинтересован в скорейшем расследовании, — сказал я, обращаясь к старшему следователю, пожилому, усатому полковнику, а так же к капитану Седьмого управления, который с откровенной брезгливость смотрел на коллегу — Я готов предоставить вам полный доступ на мое предприятие. Прошу вас, пройдите внутрь и проведите осмотр прямо сейчас, по горячим следам.

Полонский на мгновение опешил от такой наглости, но потом его лицо расплылось в злорадной улыбке. Он был уверен, что сейчас меня поймают с поличным.

Я провел их в цех. Они с недоумением смотрели на станки, на разбросанные детали.

— А где же пулеметы, господин Полонский? — язвительно спросил Полонского капитан.

— Пулеметы? — я удивленно вскинул брови. — У нас нет никаких пулеметов. Мы мирное производственное предприятие.

— А это что⁈ — Полонский ткнул пальцем в сторону стапелей, где стоял каркас «Ястреба». — Это боевой дирижабль!

Следователь подошел к каркасу, внимательно осмотрел его.

— Господин Полонский, — сказал он, повернувшись к нему. — Это просто каркас. На нем нет ни двигателей, ни вооружения, даже броневой обшивки не имеется, это почти макет.

Лицо Полонского начало приобретать цвет спелого баклажана. Он бросился к стенам, пытаясь найти следы моих турелей, но стены были гладкими. Он метался по цеху, как взбесившийся бык, но не находил ничего, все было чисто, если так можно сказать о помещениях со следами пожара и недавнего боя.

— Но… но я сам видел! — лепетал он.

— Господин Полонский, — прервал его следователь, и в его голосе прозвучала откровенная усталость. — Боюсь, у вас было шоковое состояние. Здесь нет ничего, кроме станков и рабочих.

— А что вы делали в промышленной зоне ночью? И почему оперативно не сообщили в полицию о том, что здесь происходит? — над Полонским навис капитан Седьмого управления — Ведь до городской управы вы достучались.

В этот самый момент к воротам «Бастиона» подъехал еще один автомобиль. Черный, неприметный, лишь небольшой знак имперской безопасности на двери. Но этого хватило, чтобы спецназ Седьмого управления как-то инстинктивно напрягся. Из машины вышел сам Волков. В этот раз в идеально отглаженном штатском костюме, в нём безопасник выглядел здесь так же чужеродно, как и Полонский, но от него веяло совершенно другой силой, перед которой пасуют любые деньги.

Волков, не обращая ни на кого внимания, подошел прямо ко мне.

— Капитан Строганов, — его голос был, как всегда, спокоен. — Вы ранены? Моя машина ждет, вас отвезут в госпиталь.

Затем он повернулся к офицерам полиции.

— Полковник, капитан, дальнейшее расследование по этому делу будет вести Имперская служба безопасности. Прошу вас опечатать территорию и передать все материалы моим людям.

— Всё будет в лучшем виде! — оба вытянулись по стойке смирно, как только в руках Волкова появился жетон его службы.

Затем Волков посмотрел на Полонского. И от этого взгляда толстяк, казалось, стал меньше ростом.

— А с вами, господин Полонский, — сказал Волков все так же тихо, — у нас будет отдельный разговор. Для начала о попытке срыва оборонного заказа особой важности.

Полонский побледнел так, что его лицо стало похоже на лист бумаги.

Меня усадили в машину Волкова перед тем, как дверь захлопнулась, я бросил последний взгляд на свой «Бастион», на деловито снующих людей Волкова, на растерянных полицейских и на перепуганного Полонского. Но я прекрасно понимал, что это была лишь отсрочка.

Ржевский вернулся в особняк на Английской набережной, когда город уже погружался в предрассветную серую дымку. Он чувствовал себя выжатым, как лимон. Не физически, годы тренировок и десятки стычек в горячих точках приучили его тело к любым нагрузкам. Он был опустошен морально, картина бойни в «Бастионе», холодная, методичная жестокость, с которой курсант Строганов и его волкодавы уничтожили превосходящего на порядок противника, стояла перед глазами, как отпечаток на сетчатке. Ржевский видел войну во всех ее проявлениях, но это было нечто иное. Это не было похоже на яростную схватку, скорее на работу конвейера по переработке живой силы в мертвую.

Он вошел в кабинет генерала Воронцова, не докладывая о себе. Знал, что его ждут, генерал не спал, сидел в своем глубоком кожаном кресле, глядя на неосвещенный экран терминала. Рядом на столике стояла нетронутая чашка с остывшим чаем.

— Докладывай, — произнес Воронцов, не поворачивая головы.

Ржевский молча подошел к столу и положил на него свой планшет.

— Я думаю, ваше сиятельство, это лучше увидеть, — его голос был хриплым.

Генерал медленно повернулся. Он вгляделся в лицо своего начальника службы безопасности и нахмурился. Ржевский был невозмутим, как скала, но сегодня в его глазах было что-то новое, чего Воронцов никогда раньше не видел, смятения.

— Настолько все серьезно?

— Серьезнее, чем вы можете себе представить, — Ржевский подключил планшет к большому экрану на стене. — Я вел запись с трех точек, вот, смотрите.

На экране появилось изображение двора «Бастиона», снятое с крыши соседнего склада. Качество было отличным, ночная оптика выхватывала из темноты малейшие детали. Воронцов смотрел, как к мастерской стягиваются группы наемников, как бесшумно готовятся к штурму.

— Двести семнадцать человек, ваше сиятельство, — комментировал Ржевский нейтральным тоном. — Из них пятеро Кинетиков, предположительно уровня Дельта. Профессионалы, судя по экипировке и слаженности, явно не залётные бандиты. Похоже на личную гвардию одного из крупных промышленных родов.

Генерал молча кивнул, его лицо было напряжено. Затем на экране появились дроны, окружившие отряд Ржевского. Воронцов услышал запись разговора, спокойный, чуть насмешливый голос Строганова, который фактически приказывал его лучшему офицеру не вмешиваться.

— Наглец, — процедил генерал, но в его голосе не было гнева, скорее, удивление.

А потом начался ад, взрывы «пауков», огонь с неба от дирижабля и дронов, кинжальный огонь из скрытых турелей. Генерал Воронцов, прошедший три войны и десятки локальных конфликтов, подался вперед, не в силах оторвать взгляд от экрана. Он видел не хаотичную перестрелку, а идеально срежиссированную симфонию смерти. Каждый сектор был пристрелян, каждая группа нападавших попадала под перекрестный огонь.

Когда в дело вступили Кинетики наемников и проломили стену, генерал невольно сжал подлокотники кресла. Но то, что произошло дальше, заставило его застыть. Пылевые ловушки, которые превратили элитных бойцов в дымящиеся куски мяса, были чем-то за гранью его понимания.

— Что это было? — прошептал он.

— Я не знаю, ваше сиятельство, — так же тихо ответил Ржевский. — Похоже на какую-то новую технологию. Локальный пылевой взрыв с температурным эффектом, но без ударной волны.

И вот на экране появился сам Строганов. Без трости, в легкой броне, с двумя пистолетами в руках. Он двигался с грацией хищника, его тело было воплощением смертоносной эффективности. Генерал Воронцов смотрел, как этот «калека», которого он еще недавно считал просто талантливым инженером, разбирает на части остатки штурмового отряда. Он видел его стиль боя накоротке, лишенный всякого изящества, но невероятно результативный. Видел хладнокровные контрольные выстрелы.

В этот момент дверь кабинета тихо отворилась, и вошла Елена. Она была в домашнем халате, волосы растрепаны, глаза заплаканы. Видимо, не могла уснуть и решила еще раз поговорить с отцом.

— Папа, я… — она осеклась, увидев страшные кадры на экране.

Она увидела Кирилла, своего Кирилла, который только вчера в библиотеке казался таким уставшим и беззащитным. А сейчас он стоял посреди горы трупов, с клинком в руке, с которого стекала кровь. Его лицо было спокойным, сосредоточенным, но в глазах горел холодный огонь, который пугал больше, чем вся эта бойня.

Елена прижала руку ко рту, чтобы не закричать. Ее ноги подкосились, и она медленно осела в кресло, не в силах отвести взгляд от экрана. Она видела, как Кирилл отдает короткие приказы своим бойцам, как подходит к одному из раненых наемников и, после короткого допроса, который не был слышен на записи, без колебаний стреляет ему в голову. Затем следующий, в этот раз разговор более продолжительный. Противник Строганова пытался плюнуть ему в лицо кровью, но капитан без проблем уклонился. Затем одной рукой дёрнул на себя и несколько ударил по лицу. Руку обвили нити из Пыли, Кирилл играючи запустил свою жертву в полет, наёмник спиной ударился об стену. Но упасть ему не дал прилетевший за ним клинок, пригвоздивший его, как бабочку.

Генерал Воронцов обернулся, хотел выключить запись, но было поздно, девушка уже все увидела. Увидела ту сторону Кирилла Строганова, которую он так тщательно скрывал.

Наконец, запись кончилась, на экране застыло изображение двора «Бастиона», усеянного телами. В кабинете повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами Елены.

— Это… это он?.. — прошептала она, глядя на отца расширенными от ужаса глазами.

Генерал не знал, что ей ответить, граф и сам был выглядел немного охреневши. Одно дело слышать сухие отчеты о «резне во Владивостоке», и совсем другое видеть это своими глазами. Этот парень был палачом, эффективным, безжалостным и невероятно опасным.

В этот момент на селекторе генерала раздался резкий, дребезжащий звонок. Это была закрытая правительственная линия. Воронцов нажал на кнопку.

— Слушаю.

В динамике раздался знакомый голос его друга из Особого Корпуса, но на этот раз в нем не было ни капли насмешки.

— Саша, это Петр. У меня для тебя сообщение, лично от Волкова.

Генерал напрягся.

— Говори.

— Цитирую дословно: «Генералу Воронцову и всем, кто мог видеть ночные события в промышленной зоне. Настоятельно рекомендую забыть все, что вы видели и слышали. Любые разговоры на эту тему, даже в самом узком кругу, будут расценены как разглашение государственной тайны особой важности. Запись, если она существует, должна быть немедленно уничтожена. Это не просьба». Конец цитаты.

Воронцов молчал, угроза была прямой и недвусмысленной. Волков давал понять, что Строганов, это его территория, и он не потерпит на ней посторонних.

— Ты меня понял, Саша? — в голосе Петра прозвучала тревога. — Не лезь в это дело, этот парень —ящик Пандоры.

— Я понял, — ответил Воронцов и отключился, затем медленно повернулся к Ржевскому.

— Ты слышал, запись уничтожить. Бойцам провести инструктаж, а лучше отправь на полгода подальше из столицы.

Ржевский молча кивнул, достал из планшета карту памяти, сломал ее пополам и бросил в камин, где еще тлели угли.

Затем генерал посмотрел на дочь. Елена сидела, сжавшись в комок, и дрожала, лицо было белым, как полотно, из глаз текли слезы. Но в ее взгляде, помимо ужаса, было что-то еще, какая-то отчаянная решимость.

— Ты тоже слышала, — сказал он тихо. — Ты никому и никогда не должна об этом говорить. Понимаешь?

Елена медленно подняла на него глаза.

— Я понимаю, папа.

Девушка встала, дрожь прошла, вместо нее появилось холодное, упрямое спокойствие.

— Мне нужно к нему, — сказала она.

— Лена, ты не…

— Мне нужно к нему! — повторила уже тверже. — Прямо сейчас.

Она развернулась и, не слушая возражений отца, вышла из кабинета. Генерал Воронцов смотрел ей вслед, и впервые за много лет почувствовал себя абсолютно бессильным. Он понял, что проиграл не этому загадочному капитану, а своей собственной дочери, которая только что сделала свой выбор. И выбор этот был не в пользу тихой и безопасной жизни, которую он для нее старательно готовил.

Салон автомобиля Волкова был островком тишины и стерильности посреди хаоса, который все еще царил за бронированными стеклами. Пахло дорогой кожей и каким-то запахом от работающего очистителя воздуха. Я откинулся на мягкое сиденье и закрыл глаза. Боль в плече, до этого приглушенная адреналином, теперь начала заявлять о себе в полный голос, тупая и ноющая, она расползалась по всей левой стороне тела. Но эта боль была ничем по сравнению с гулкой выматывающей пустотой внутри. Я снова это сделал, снова переступил черту, за которой человек превращается в машину для убийства. И самое паршивое, я не чувствовал ни раскаяния, ни сожаления.

Волков, сидевший напротив, молчал. Он не задавал вопросов, не лез с сочувствием. Просто смотрел на меня своим немигающим взглядом, словно пытался заглянуть мне прямо в душу. Или в то, что от нее осталось.

— Госпиталь под патронажем ИСБ, — наконец произнес он, когда машина тронулась. — Там лучшие хирурги, никто не будет задавать лишних вопросов о происхождении пулевого или ножевого ранения. Или может выдать нужные бумаги с описанием правильных ранений…

— Мне не нужно пулевое, — буркнул я. — Только осколочное от взрыва одного из их зарядов. Официальная версия для Академии.

— Как скажешь, — он пожал плечами. — Хотя, после сегодняшнего, я думаю, твое дальнейшее пребывание в Академии под большим вопросом.

— В смысле?

— В прямом, — он достал из кармана портсигар, но, покосившись на меня, убрал его обратно. — Ты устроил в черте столицы локальную войну. Да, мы все зачистим, Полонского и его «Союз» прижмут так, что они надолго забудут твою фамилию. Всех свидетелей заставят молчать. Но шила в мешке не утаишь, слухи уже поползли. И очень скоро дойдут до самого верха. Император не любит, когда в его столице стреляют без его разрешения.

— Я не по своей воле прыгнул в эту клоаку, которую по недоразумению назвали академией — огрызнулся в ответ. — Меня всё откровенно задрало, вся ваша подковерная игра. Лучше вернусь обратно в Корпус и буду мочить японцев. И не надо мне вкручивать, что я заигрался!

— Цесаревич тебя прикроет, — продолжил он, словно читая мои мысли. — Но его возможности не безграничны. Аристократическое лобби при дворе уже точит на тебя зуб. А после сегодняшнего они получат в руки мощный козырь. «Безумный простолюдин, развязавший бойню в городе». Звучит, правда?

— Честно, майор? — устало вздохнул — а мне насрать. Дальше Сибири не сошлют, хоть отдохну от столицы.

Машина мягко катила по опустевшим ночным улицам. Я смотрел на проплывающие мимо огни, и чувствовал, как на меня наваливается смертельная усталость.

— Что ты предлагаешь? — спросил я, не поворачивая головы.

— Я предлагаю тебе исчезнуть на время. Официально ты в госпитале на длительном лечении после тяжелого ранения. Неофициально… — он сделал паузу. — У меня для тебя есть настоящая работа, а не эти твои игры в промышленника. Есть одна база на Новой Земле, секретный объект. Там очень серьезные проблемы. И мне нужен человек, который сможет их решить. Тихо, быстро и без сантиментов, как раз твой профиль.

Я усмехнулся. Из одного дерьма в другое, более глубокое. Классика жанра

— Я подумаю.

Остаток пути мы ехали в молчании. Госпиталь ИСБ оказался небольшим, неприметным особняком в тихом переулке за Таврическим садом. Никаких вывесок, никакой охраны снаружи. Но Алиса уже показала, что каждый сантиметр этого места пронизан невидимыми лучами сканеров и датчиков.

Меня провели в стерильно-чистую палату, похожую скорее на номер в дорогом отеле. Тут же появились два медика в белых халатах, которые без лишних слов принялись за мое плечо. Рана оказалась пустяковой, клинок лишь задел мышцу. Пока они накладывали швы и вкалывали мне регенератор, я тупо смотрел в потолок.

— А теперь поспи, капитан, — сказал один из медиков, когда все было закончено. — Тебе нужен отдых.

Они ушли, оставив меня одного. Я попытался уснуть, но сон не шел. Перед глазами снова и снова всплывали кадры боя, лица наемников в момент смерти, холодный блеск моего клинка. Яне знаю, сколько я так пролежал, час или два. Дверь в мою палату тихо отворилась, и на пороге появилась Елена.

Она была в простом темном платье, без украшений, бледная, с темными кругами под заплаканными глазами. Выглядела не как сиятельная графиня, а как простая девушка, раздавленная горем. Она вошла и бесшумно закрыла за собой дверь. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Я ожидал чего угодно: упреков, слез, истерики, проклятий, но она просто молчала.

Елена медленно подошла к моей кровати, взгляд упал на перевязанное плечо, на бинты, пропитавшиеся кровью. Она протянула руку и очень осторожно, почти невесомо, коснулась повязки. Я вздрогнул от ее прикосновения.

— Больно? — прошептала она.

— Терпимо, — так же тихо ответил я.

Она не отдернула руку. Вместо этого она села на край кровати и просто смотрела на меня. В ее глазах больше не было ужаса, только бесконечная, глубокая печаль и какая-то болезненная нежность.

— Я случайно увидела запись… — сказала Елена.

Я молча кивнул, значит, теперь она знает почти все. Конец сказке о загадочном курсанте-инженере.

— Теперь ты меня боишься? — спросил прямо, глядя ей в глаза.

Елена долго молчала, ее взгляд скользил по моему лицу, словно пыталась найти в нем ответ.

— Сначала… да, — наконец призналась она. — Когда я увидела… как ты… Это было страшно. Ты был похож не на человека, а на… машину, холодную и безжалостную. Но потом… — она перевела дух. — Потом я поняла. Они пришли, чтобы убить тебя и ты просто делал то, что должен был. Ты защищался и защищал своих людей.

Она снова посмотрела на мое раненое плечо.

— Они сделали тебе больно. И я… я ненавижу их за это.

В ее голосе прозвучала такая искренняя, такая яростная ненависть, что я невольно вздрогнул. Она не боялась меня, она боялась за меня. Елена вдруг подалась вперед и крепко обняла меня. Я застыл от неожиданности, ее тепло, ее запах, запах дождя и каких-то полевых цветов, окутали меня. Воронцова прижалась ко мне, как испуганный ребенок, и я почувствовал, как ее плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.

— Я так боялась… — прошептала она мне в плечо. — Отец сказал, что Ржевский поехал к твоей мастерской, а потом резко сорвались гвардейцы. Это означало, что на тебя напали… Я думала, что сойду с ума. Думала, что больше никогда тебя не увижу.

Я неловко, здоровой рукой, обнял в ответ. Впервые за долгое время я почувствовал себя не машиной или солдатом, а просто человеком, уставшим, раненым, но живым.

— Все в порядке, — пробормотал я. — Все уже закончилось.

Мы сидели так в тишине, которая была красноречивее любых слов. Лед, между нами, окончательно растаял. И я понял, что больше не могу и не хочу ее обманывать. Она имела право знать, не всю правду, конечно, но хотя бы ее часть.

— Алиса, протокол «Тишина», — мысленно скомандовал я.

Вокруг нас возник едва заметный, мерцающий купол, отсекающий нас от внешнего мира, от любых прослушивающих устройств, Елена удивленно огляделась.

— Что это?

— То, что позволит нам поговорить откровенно, — я осторожно высвободился из ее объятий и посмотрел ей в глаза. — Елена, я должен тебе кое-что рассказать. О своем прошлом, ты готова это услышать?

Она молча кивнула, ее лицо было серьезным и сосредоточенным.

И я начал рассказывать о полётах на дирижабле отца, поход в аномалию, о вызволении отца из плена пиратов, службе в Корпусе, проблемах с Орловым, о битве в Лисьей Норе. В общем описал внедрение в ряды предателей. Про резню в порту говорить не стал, ей явно хватит того, что Елена видела на кадрах.

Я говорил, а она слушала, не перебивая, не отводя взгляда. Я видел, как в ее глазах ужас сменяется состраданием, а сострадание пониманием. Елена, наконец, поняла, почему я такой, почему я не доверяю людям, почему всегда готов к худшему, почему не могу жить, как все. Моя «хромота», моя циничность, моя одержимость безопасностью, все это обрело смысл.

— Вот почему я не хотел впутывать тебя в свои дела, — вздохнув, закончил свой рассказ. — Мое прошлое всегда будет идти за мной по пятам. И любой, кто окажется рядом со мной, будет в опасности.

Елена долго молчала, а потом она снова взяла мою руку в свои.

— Теперь я понимаю, — сказала она тихо. — Я не боюсь твоего прошлого, Кирилл. Я боюсь твоего будущего, боюсь, что однажды оно тебя убьет.

Она посмотрела на меня с такой нежностью и болью, что у меня перехватило дыхание.

— Я не могу просить тебя измениться, — продолжила она. — Это было бы нечестно, но я могу быть рядом, если ты позволишь.

Я смотрел на нее, на эту хрупкую, но невероятно сильную девушку, которая не отвернулась от меня, узнав мою самую страшную тайну. Которая была готова разделить со мной мою проклятую судьбу. И я понял, что влюбился безнадежно и окончательно, как мальчишка.

— Я позволю, — ответил я, и в этих двух словах было все: и обещание, и клятва, и надежда. — Но я не позволю никому к тебе приблизиться, даже если для этого придётся сжечь всю столицу.

Елена удивлённо посмотрела на потолок, где в причудливые узоры начала складываться Пыль, затем снова на меня.

— У тебя глаза горят зелёным огнём — с каким-то детским восторгом прошептала Елена, а затем, хитро улыбнувшись, спросила — Похоже, у меня появился личный дракон?

— Как пожелаешь, моя принцесса…

Утро в госпитале ИСБ встретило меня не запахом уборки и больничной еды, а тихим сопением у меня на плече и тонким ароматом духов, который, казалось, въелся в саму ткань подушки. Елена уснула, свернувшись калачиком рядом, ее рука так и осталась лежать на моей здоровой руке. Во сне она выглядела беззащитной и доверчивой, и от этого контраста с ее дневной гордостью и силой у меня щемило в груди.

Я лежал неподвижно, боясь ее разбудить, и чувствовал, как в глубине сознания разворачивается титаническая работа. Алиса, получив команду, запустила процесс тотальной интеграции. Это было не похоже на обычную загрузку данных. Я ощущал, как в нейронные сети моего мозга, усиленные Консолью, вплетаются новые, чужеродные знания. Это было похоже на то, как в спокойное озеро вливаются тысячи ручьев: сначала вода мутнеет, поднимается ил, но потом все уляжется, и озеро станет глубже и полноводнее.

Перед моим мысленным взором проносились схемы пылевых барьеров, тонких, почти невидимых контрударов Пылью, или наоборот, мощнейшие удары, заточенные на пролом барьера противника. Стойки самых экзотических стилей, подлые приемы уличных бойцов. Тысячи часов чужого опыта, сотни проигранных и выигранных поединков, боль, ярость, триумф, все это становилось моим. Голова гудела, а в висках стучало, словно там работал маленький отбойный молоток.

— Начальная интеграция займет не меньше трех суток, — раздался в голове спокойный голос Алисы. — Полная около недели. Рекомендую снизить физическую и умственную активность. Зато ты станешь одним из лучших дуэлянтов, причём не только нашей Империи.

— Спасибо за совет, ушастая, — мысленно хмыкнул ей. — Как раз вовремя. У меня драка будет в любой момент, а ты предлагаешь мне впасть в спячку.

— Я предлагаю тебе не умереть от перегрузки еще до дуэли, дорогой хозяин. Просто будь осторожен и не пытайся использовать новые навыки, пока они полностью не улягутся. Иначе можешь случайно отрубить себе ногу вместо того, чтобы сделать выпад.

Елена что-то пробормотала во сне и сильнее прижалась ко мне. Я осторожно погладил ее по волосам. Она была здесь, рядом и это было единственное, что имело значение. Ради этого стоило терпеть и головную боль, и угрозы Голицына, и весь этот проклятый мир.

Дверь палаты тихо отворилась, и вошел Волков. Он был все в том же безупречном штатском костюме, но вид у него был усталый. Увидев Елену, спящую рядом со мной, он на мгновение замер, и в его немигающих глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Но он тут же взял себя в руки.

— Подъем, капитан, — сказал Волков негромко, но властно. — Утро добрым не бывает, особенно в столице.

Елена тут же проснулась, испуганно села и, увидев Волкова, залилась краской. Она быстро поправила платье и встала, стараясь придать себе независимый и строгий вид.

— Прошу прощения, я…

— Ничего страшного, графиня, — Волков слегка кивнул ей. — Рад видеть вас в добром здравии. Но боюсь, мне нужно на пару минут забрать у вас вашего… друга.

Он посмотрел на меня.

— Одевайся, Строганов. Нас ждут в Академии — тут же высказался Волков, как только мы вышли.

— В Академии? — я удивленно поднял брови. — Я думал, я на больничном, а потом к чёрту на рога.

— Больничный закончился. Скажем так, Его Высочество был крайне убедителен… Остальное тебе знать необязательно. — отрезал он. — Сегодня итоговое собрание курса, объявление годовых рейтингов. Твое присутствие обязательно, приказ ректора, поддержанный, — он сделал многозначительную паузу, — очень влиятельными людьми, которые считают, что герой должен присутствовать на своем триумфе.

Цесаревич прокачивал ситуацию на сто один процент. Чего он там наплёл венценосному папаше, известно только им двоим. Но мой очередной выпад, закончившийся смертью двух сотен боевиков, должен стать публичным унижением столичных дворян, по крайней мере тех, кто сидит в оппозиции к существующей власти.

— А Голицын?

— С княжичем и его папашей была проведена… профилактическая беседа, — на губах Волкова появилась тень улыбки. — На очень высоком уровне. В ближайшее время они будут вести себя тихо, по крайней мере, открыто.

Пока я одевался в свежий курсантский китель, который принес один из людей Волкова, Елена подошла ко мне.

— Кирилл, будь осторожен, — прошептала она. — Академия теперь одна сплошная ловушка.

— Любая клетка, это ловушка, если не знать, как открывается дверца, — так же тихо ответил ей. — Не волнуйся, я просто получу свои оценки… Но это неточно.

Волков лишь закатил глаза и предложил нас подвести.

Академия встретила меня гулкой тишиной и сотнями взглядов. Когда я, в сопровождении двух молчаливых агентов ИСБ в штатском, вошел в главный холл, все разговоры мгновенно стихли. Курсанты, столпившиеся у огромной доски объявлений, расступились, образовав живой коридор. Аристократы смотрели на меня, будто я уже стою возле расстрельной стены. В их взглядах я читал и страх, и злобу, и бессильную ярость. Простолюдины и «служивые», наоборот, были рады, что я вернулся целым. Легенда академии жила, для многих этого было достаточно.

Я прошел к доске, на которой был вывешен итоговый годовой рейтинг. Список из сотен фамилий, ранжированных по баллам, набранным за учебу, физическую подготовку, боевые выходы и научную деятельность. Я нашел свою фамилию и не поверил своим глазам.

1. Курсант Строганов К. А. — 5780 баллов.

Я был первым, обогнав Голицына почти на триста баллов. Мой курсовой проект, зачтенный за три, плюс несколько успешных боевых выходов и безупречная сдача всех экзаменов, которые я готовил по ночам, все это сложилось в невероятную, немыслимую для простолюдина цифру.

'2. Князь Голицын Д. В. — 5490 баллов.

Я почти физически ощутил волну ненависти, ударившую мне в спину. Я обернулся и встретился взглядом с Голицыным. Он стоял в окружении своей свиты, бледный, с плотно сжатыми губами. Его глаза, казалось, метали молнии. Он, первый ученик, золотой мальчик, наследник одного из знатнейших родов Империи, был вторым после меня. После безродного выскочки, которого он презирал всей душой. Это был плевок в лицо всего княжеского рода, так, наверное, это выглядело с его стороны.

Торжественное собрание в Большом бальном зале превратилось в фарс. Ректор Академии, старый генерал Скобелев, зачитывал имена лучших курсантов. Когда он произнес мою фамилию, по рядам, где сидели простолюдины, прокатился одобрительный гул, который тут же был пресечен грозным взглядом генерала. Аристократы сидели молча, их лица выражали разные эмоции, кто-то сожрал ведро лимонов, кого-то откровенно подташнивало, а кто-то готов был прямо сейчас придушить меня голыми руками.

Когда меня вызвали на сцену для вручения знака «Лучший курсант года», я прошел мимо ряда, где сидел Голицын. Я не смотрел на него, но чувствовал взгляд. Поднялся на сцену, Скобелев, скрепя сердцем, аристократ старой гвардии особо не скрывал своих чувств, приколол мне на грудь позолоченный знак.

— Поздравляю, курсант Строганов, — процедил он сквозь зубы так, чтобы слышал только я. — Надеюсь, вы оправдаете оказанное вам доверие. И постарайтесь в следующем году обойтись без… инцидентов.

— Служу Империи, господин генерал, — я козырнул и, развернувшись, посмотрел в зал, тихо добавив так, чтобы услышал только Скобелев — чтобы не было инцидентов некоторым курсантам надо купить намордники.

Скобелев знатно побагровел, но быстро взял себя в руки, хотя наши переговоры не остались незамеченными. Сотни глаз смотрели на сцену, а я чувствовал себя одиноким, как никогда. Мой триумф был моим проклятием. Я победил, но эта победа не принесла мне радости, лишь подняла ставки в игре, из которой уже не было выхода. И я знал, что следующий ход будет за Голицыным.

Итоговое собрание закончилось, но ощущение затишья перед бурей не покидало меня. Голицын и его свора затаились, словно змеи в траве, выжидая удобного момента для удара. И этот момент представился им быстрее, чем я ожидал. Через два дня после объявления рейтингов весь наш курс подняли по тревоге. Начинались большие летние учения, венец первого года дурд…Обучения, генеральная репетиция настоящей войны.

Местом проведения была выбрана цепь небольших, скалистых островов в Финском заливе, идеальный полигон для отработки десантных операций, штурма укрепленных позиций и ведения боя в сложной пересеченной местности. Нас разбили на две фракции «Северных» и «Южных». Задача Южных, которыми командовал один из лучших стратегов Академии, полковник Кутепов, оборонять главный остров архипелага, превратив его в неприступную крепость. Задача «Северных» в течение сорока восьми часов захватить остров и водрузить свой флаг над штабом противника.

Командующим силами «Северных» был назначен… княжич Дмитрий Голицын. Ну, разумеется, руководство учений, состоявшее в основном из аристократов, давало ему шанс на реванш. Под командование отдали лучшие подразделения курсантов-дворян, прекрасно оснащенных и мотивированных, группу Кинетиков и даже эскадрилью легких разведывательно-ударных дирижаблей. Ясен пень, что по затратам и привлеченным силам, это рутинные и стандартные учения даже для Мухосранского военного училища инвалидов-колясочников. Скобелев не подавал виду, хотя большая часть преподавателей не военного профиля смотрели на него, мягко говоря, удивлённо.

Мне же в этой постановке была уготована незавидная роль. Я получил назначение командиром сводной роты в составе сил «Южных». Но это была не обычная рота, под мое командование собрали всех «штрафников» Академии: курсантов с низким рейтингом, нарушителей дисциплины, разгильдяев и откровенных неудачников. Тех, кого аристократия презрительно именовала отбросами. Нас бросали на самый опасный и безнадежный участок обороны, скалистый мыс на северной оконечности острова, который, по всем прогнозам, должен был стать местом основного удара Голицына. Нам отводилась роль пушечного мяса, которое должно было задержать врага на пару часов и героически погибнуть, дав основным силам время на перегруппировку.

Брифинг перед учениями был коротким. Полковник Кутепов, высокий, сухой, похожий на хищную птицу, обвел взглядом карту.

— Итак, курсанты, задача ясна? Мы в обороне, противник превосходит нас в мобильности и ударной мощи. Наш единственный шанс, это грамотно использовать рельеф и заставить их увязнуть в нашей обороне. — он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни сочувствия, ни жалости. — Строганов, ваша рота занимает сектор шесть. Ваша задача — удержать мыс любой ценой. Подкреплений не будет. Вопросы?

Вопросов не было. Все было предельно ясно, нас списывали со счетов еще до начала учений. Когда я пришел в казарму, где разместили мою «армию», я увидел удручающую картину. Сто двадцать человек сидели на нарах, понурив головы. Они все понимали. Их отправляли на убой, в глазах не было ни огня, ни желания сражаться, только апатия и обреченность.

Я вышел на середину казармы.

— Рота, строиться! — мой голос прозвучал резко и неожиданно громко.

Они нехотя, лениво начали подниматься.

— Я сказал, строиться, мать вашу! — голос, усиленный Алисой, заставил зазвенеть стекла. — Или вы уже заранее записали себя в покойники⁈

Они зашевелились быстрее, выстраиваясь в две неуклюжие шеренги. Я прошел вдоль строя, заглядывая в каждое лицо. Лица были разные: молодые и не очень, испуганные, наглые, безразличные.

— Слушать сюда, бойцы, — начал я уже спокойнее, но так, чтобы слышал каждый. — Я знаю, что вы обо мне думаете. Что я такой же, как они, выскочка, которому повезло. Я знаю, что вы думаете об этих учениях. Что нас бросили умирать, ради того, чтобы мальчик с фамилией Голицын мог одержать легкую победу.

Я сделал паузу, давая им переварить мои слова.

— Так вот. То, что думаете вы, мне плевать. А вот то, что думают они… это мы сейчас исправим. Северные ждут, что мы будем сидеть в окопах и ждать, пока их Кинетики превратят нас в условный пепел. Ждут, что мы сломаемся и побежим после первого же обстрела. Но мы не будем делать ничего из того, что они от нас ждут.

Я обвел их жестким взглядом.

— Я не обещаю вам легкой прогулки. Будет тяжело и даже немного больно. Но я обещаю вам одно: каждый из вас, кто будет в точности выполнять мои приказы, вернется с этих учений с победой. А Голицын… — я усмехнулся, — … он запомнит этот день на всю свою жизнь. А теперь все за снаряжением, через час погрузка на дирижабли.

Что-то в моем голосе, в моей уверенности, заставило их встряхнуться. В их глазах вместо апатии появилось любопытство, а у некоторых даже робкая надежда.

Наш сектор обороны представлял собой унылое зрелище. Скалистый мыс, продуваемый всеми ветрами, с редкими, чахлыми кустарниками. Из укреплений лишь неглубокая линия окопов, вырытая еще во время прошлых учений, и один полуразрушенный дот.

Голицын атаковал на рассвете. Как я и предполагал, он нанес удар именно сюда. Его план был прост и эффективен, как удар кувалдой. Сначала массированная артподготовка с дирижаблей, которая должна была смешать с землей наши жалкие укрепления. Затем высадка десанта на фланги под прикрытием Кинетиков, окружение и полное уничтожение.

Его дирижабли появились в первых лучах солнца. Они шли нагло, на небольшой высоте, уверенные в своей безнаказанности. Но их ждал сюрприз.

— Алиса, фаза один.

Из скальных расщелин, из-за валунов, из-под маскировочных сетей, которые мы расстелили ночью, в небо взмыли два десятка беспилотников. Это были не те разведывательные дроны, что я использовал раньше. В небо ушли полноценные штурмовики, небольшие, быстрые, вооруженные пулеметами. Когда я пришел на склад и потребовал десять тысяч учебных патронов, охренели все без исключения. Разумеется, мне отказали, но я лишь пожал плечами и пошёл сразу к Скобелеву. Ректор долго на меня смотрел проникновенным взглядом, но бумажку подписал. Как же мы втроём заколебались набивать ленты…

Рой беспилотников, управляемый напрямую с моей Консоли, набросился на неповоротливые дирижабли Голицына, для моих птичек, разумеется. Начался бой в воздухе, пилоты дирижаблей, не ожидавшие такого отпора, запаниковали. Они пытались отстреливаться из бортовых турелей, но мои дроны были слишком быстрыми и маневренными. Они кружили вокруг дирижаблей, как стая стервятников вокруг медведя, поливая их огнем. Через пять минут один из разведчиков, условно изрешеченный, накренился и начал падать в море. Что мне нравилось, так это система подсчёта ущерба, судьи на его борту выкинули белый флаг. Остальные, получив повреждения, спешно ретировались. Артподготовка была сорвана.

Голицын был в ярости, я слышал его гневные крики в эфире, который Алиса спокойно взломала. Он приказал начинать десантирование, несмотря на провал воздушной атаки. Десантные катера, шипя и поднимая волны, устремились к берегу. Перед волной десанта шли три бронированных катера, на которых разместились Кинетики. Но и здесь их ждала ловушка.

— Фаза два. — скомандовал ушастой.

Когда катера подошли к берегу на расстояние ста метров, вода под ними буквально вскипела. Это сработали донные мины, которые мы установили ночью. Несколько катеров тут же заглохли, на них поднялись белые флаги условного уничтожения. Остальные, уворачиваясь от взрывов, потеряли строй. А в этот момент с берега, из замаскированных позиций, ударили мои пулеметчики. Кинжальный огонь превратил зону высадки в ад.

Кинетики Голицына попытались подавить наши огневые точки. Они обрушили на берег огненные шары и молнии, ограниченные по мощности специальными устройствами. Но мои бойцы сидели не в окопах, оставленных бедолагами прошлого года, а в сети блиндажей, прикрытых сверху в три наката. Огонь Кинетиков уходил впустую, и только сейчас вся рота оценила почти порванные жилы, сидя на оборудованных позициях.

Десант Голицына был прижат к воде, неся тяжелые потери. План «А» провалился с треском т тогда униженный и взбешенный княжич сделал то, чего я от него и ждал. Он бросил в бой свой главный козырь, роту курсантов-аристократов, свою личную гвардию, приказав им атаковать в лоб, прямо по центру, надеясь прорвать нашу оборону числом и яростью. Это была финальная ошибка…

— Фаза три — мой голос звучал с откровенным предвкушением.

Центральный участок нашего мыса был не просто линией обороны. Это был тщательно подготовленный огневой мешок. Когда аристократы, с криками «За Императора!», ринулись в атаку, они попали в перекрестье десятков стрелков, расположенных на разных уровнях. Их встретил такой шквал огня, что первые ряды атакующих были сметены, как трава косой.

Голицын, наблюдавший за этим в бинокль со своего командного дирижабля, не верил своим глазам. Его элита и гордость, лучшие курсанты Академии, гибли, как новобранцы. А я просто сидел в своем блиндаже, наводя свои беспилотники на новые цели и слушал, как в эфире нарастает паника.

Через час все было кончено, потеряв больше половины своих людей «убитыми» и «ранеными», Голицын отдал приказ к отступлению. Его непобедимая армада, потрепанная и униженная, убиралась восвояси. А над моим мысом, над позициями моей штрафной роты, гордо развевался флаг Южных.

Разбор учений проходил в штабном дирижабле наблюдателей. Голицын стоял перед комиссией генералов, красный от злости и унижения.

— Это было нечестно! — кричал он, брызгая слюной. — Он использовал незаявленное оружие! Это нарушение всех правил!

Генералы, среди которых были и покровители Голицына, мрачно переглядывались. С одной стороны, он был прав. Я использовал то, чего не было у других. Но с другой…

— Княжич, — прервал его полковник Кутепов, который все это время молча слушал. — В правилах учений нет ни слова о запрете на использование личного снаряжения, если оно не превышает установленные калибры и мощность. А что касается тактики… — он посмотрел на меня с нескрываемым интересом. — То капитан Строганов просто вас переиграл, предвидел каждый ваш шаг и на каждый ваш ход у него был готов ответ. Он воевал не оружием, княжич, а головой.

Это был окончательный приговор, публичный и сокрушительный. Я стоял в углу и смотрел на Голицына. И в его глазах я увидел, что он готов перейти последнюю черту.

После разгрома на учениях в Академии наступила странная, напряженная тишина. Аристократы ходили с мрачными лицами, избегая моего взгляда. Голицын и вовсе исчез, запершись в своих апартаментах. Мои же штрафники, наоборот, ходили героями. Они вернулись с учений не просто «живыми», а победителями, утерев нос самой элите.

Последний вечер перед каникулами я решил провести в тишине. Суета, интриги, постоянное напряжение, все это вымотало меня до предела. Мне хотелось просто посидеть в тишине, посмотреть на воду, привести мыслив порядок. Я пошел в парк Академии, к лебединому пруду.

Вечер был теплым и тихим. Солнце уже садилось, окрашивая небо в нежные, пастельные тона. На глади пруда, словно вылитой из расплавленного золота, плавали два белых лебедя. Я сел на скамейку под старой ивой и просто смотрел на них.

— Я знала, что найду тебя здесь.

Я обернулся, рядом стояла Елена. Она была в простом летнем платье, без всяких украшений, ее волосы были собраны в простую косу. В лучах заходящего солнца она казалась нереальной, сошедшей с полотен лучших художников.

— Елена, — я встал. — Добрый вечер.

— Добрый, — она улыбнулась и села рядом. — Поздравляю с победой. Вся Академия гудит, вы сотворили невозможное. Хотя, чему я удивляюсь…

— Я просто делал свою работу, — пожал плечами.

— Нет, — она покачала головой. — Не надо хотя бы при мне пытаться выглядеть хуже, чем ты есть. Это только твоя победа.

Мы помолчали, глядя на лебедей.

— Скоро уезжаешь? — спросила Елена.

— Наверное, — ответил я. — Нужно проконтролировать дела в «Бастионе». Да и просто отдохнуть от всего этого, наверное, поеду к отцу.

— Кирилл… — она повернулась ко мне, ее лицо было серьезным. — Голицын не простит тебе этого. Публичное унижение, это худшее, что может быть для такого человека, как он.

— Я знаю.

— Будьте осторожен, — не унималась девушка — Он способен на все.

— Я всегда осторожен, Елена.

Я посмотрел на ее встревоженное лицо, на то, как она кусает губу от волнения, и снова почувствовал непреодолимое желание защитить ее от всего этого. От Голицына, от интриг, от всего того грязного мира, в котором мне приходилось жить.

— У меня есть кое-что для тебя, — я полез во внутренний карман кителя.

Я достал небольшой, плоский медальон на тонкой серебряной цепочке. Он был сделан из темного, почти черного полимера, в центре которого был инкрустирован маленький, тускло мерцающий кристалл Пыли.

— Это… — я протянул его ей.

Елена осторожно взяла медальон, он был теплым на ощупь.

— Что это?

— Защитный амулет, скажем так —усмехнулся в ответ. — Моей собственной разработки. Этот кристалл постоянно генерирует слабое пылевое поле вокруг носителя. Оно невидимо, но способно остановить пулю или осколок. А если поле будет пробито или кто-то попытается применить к тебе ментальное воздействие, кристалл пошлет сигнал тревоги на мой коммуникатор, где бы я ни был. И я его получу, даже если буду в другом полушарии.

Она смотрела на медальон, потом на меня. В ее глазах был почти ужас.

— Кирилл… я… я не могу это принять. Ты хоть знаешь сколько стоят такие, как ты там сказал? Амулеты? Мой отец купил такой защитный пылевой модуль за пять тысяч рублей!

— Можешь и возьмёшь, — я взял цепочку из ее рук и застегнул у нее на шее. Медальон лег на грудь девушки, и тусклый кристалл, коснувшись ее кожи, вдруг вспыхнул на мгновение мягким, голубоватым светом. — Теперь я буду спокойнее.

Она подняла руку и коснулась медальона.

— Спасибо, — прошептала Елена.

Мы сидели так близко, что я чувствовал ее дыхание. И я больше не мог сопротивляться, медленно наклонился и коснулся ее губ своими.

Это был нерешительный, почти невесомый поцелуй. Но в нем было все: и нежность, и благодарность, и все наши чувства, которые были сильнее нас. Она не отстранилась, наоборот, подалась вперед, отвечая на мой поцелуй, и я почувствовал, как ее руки ложатся мне на плечи.

Время остановилось, был только этот тихий вечер, золотой пруд, два лебедя и ее губы, теплые и податливые. Когда мы, наконец, оторвались друг от друга, парк уже начинал погружаться в лиловые сумерки. Она смотрела на меня, щеки горели, а в глазах светилось счастье.

— Я… я должна идти, — прошептала Елена, хотя было видно, что ей совсем не хочется уходить.

— Я провожу.

Мы шли по тихим, опустевшим аллеям, держась за руки. Не говорили ни слова, слова были не нужны. Все было сказано там, у пруда. Когда мы подошли к женскому общежитию, она остановилась.

— До завтра, Кирилл.

— До завтра, Елена.

Она на мгновение прижалась ко мне, еще раз легко поцеловала в губы и, развернувшись, скрылась за дверью. А я остался стоять, глядя ей вслед и чувствуя на губах вкус ее поцелуя и привкус надежды. Я был счастлив, как никогда.

Утро следующего дня было холодным и серым. Низкие, свинцовые тучи ползли по небу, грозя пролиться дождем. Казалось, сама природа чувствовала напряжение, которое витало в воздухе Академии. Сегодня был последний день перед каникулами, день подведения окончательных итогов, формальность, которая, однако, должна была состояться. Всех курсантов построили на главном плацу. Ветер трепал штандарты факультетов и пронизывал до костей. Я стоял в первой шеренге, рядом со своими штрафниками, которые после учений смотрели на меня почти с обожанием. Я старался не встречаться взглядом с Еленой, стоявшей в рядах своего курса. После вчерашнего вечера мне было неловко и радостно одновременно.

Ректор академии, генерал Скобелев, произносил нудную, пафосную речь о долге, чести и служении Империи. Я почти не слушал, мои мысли были далеко. Я думал о предстоящих каникулах, о работе в «Бастионе», о том, как приглашу Елену на дирижабль своей постройки, не боевой, а прогулочный, и мы поднимемся выше облаков…

Мои мечты были прерваны резким, как выстрел, голосом.

— Я прошу слова, господин генерал!

Все повернулись, из рядов аристократов вышел княжич Голицын. Он был бледен, под глазами залегли темные тени, но держался он прямо, как натянутая струна. Его форма была идеально отглажена, сапоги сияли. Он был похож на статую, высеченную из ледяного мрамора.

Скобелев недовольно нахмурился.

— Голицын, что еще? Мы на построении.

— То, что я хочу сказать, имеет прямое отношение и к чести, и к служению Империи, — Голицын говорил громко, чеканя каждое слово, чтобы слышал весь плац. — Речь пойдет о чести дворянина.

Он медленно повернулся и посмотрел прямо на меня. Его взгляд был пуст и холоден, как взгляд змеи перед броском.

— В стенах этой прославленной академии, — продолжил он, и его голос зазвенел от сдерживаемой ярости, — завелся человек, который своим поведением, своими поступками и своим низшим происхождением порочит само звание курсанта и офицера. Человек, который использует подлые, бесчестные методы для достижения своих целей. Человек, который не имеет права носить мундир Императорской армии!

На плацу повисла мертвая тишина, все поняли, о ком он говорит. Я почувствовал, как напряглись стоящие рядом со мной ребята.

— Этот человек, — Голицын сделал шаг в мою сторону, — унизил мое имя, бросил тень на честь моего рода, одного из древнейших в Империи. И я не могу оставить это без ответа.

Он остановился в трех шагах от меня.

— Я, княжич Дмитрий Всеволодович Голицын, потомок Рюрика, вызываю вас, курсант Кирилл Строганов, на дуэль!

С этими словами он резким, отточенным движением сорвал с руки белую перчатку и бросил ее мне под ноги.

Перчатка, упавшая на мокрую от утренней измороси брусчатку, казалась белым пятном на фоне серого камня. Это была точка в наших отношениях и в моей жизни.

На плацу воцарилась такая тишина, что было слышно, как ветер свистит в ушах. Сотни глаз были устремлены на меня. Я видел шок на лице генерала Скобелева, ужас в глазах Елены, злорадство на лицах аристократов и растерянность на лицах моих парней.

Я мог отказаться, ведь был простолюдином, и дуэльный кодекс позволял мне проигнорировать вызов от аристократа без ущерба для чести. Все ждали, что я так и поступлю, испугаюсь, спасую, спрячусь за свой статус.

Но я смотрел в глаза Голицыну. И я видел в них только ненависть и триумф. Он был уверен, что загнал меня в угол. Откажусь — стану трусом в глазах всей Академии, и он уничтожит меня интригами. Приму вызов, он убьет меня на дуэли, ведь Голицын лучший фехтовальщик академии. Для него это была беспроигрышная ситуация.

Я медленно наклонился и поднял перчатку. Я посмотрел на нее, потом снова на Голицына.

— Я, кавалер Георгиевского креста, капитан Особого Корпуса Жандармерии Кирилл Андреевич Строганов, — мой голос прозвучал спокойно и ровно, разрезая тишину, — принимаю ваш вызов, княжич.

По плацу прокатился вздох изумления. Скобелев побагровел.

— Строганов, вы с ума сошли⁈ Я запрещаю!

— Господин генерал, — я повернулся к нему. — Я не курсант в данный момент. Я офицер, и я действую в соответствии с Дуэльным кодексом Империи. Вы не можете мне запретить защищать свою честь.

Я снова посмотрел на Голицына.

— Условия за мной, верно? — спросил у него.

— Спрячешься за огнестрелом? — прошипел он. На его губах играла победная улыбка. Он получил то, что хотел.

— Пылевые техники и холодное оружие. До смерти! — строй буквально вздохнул, Елена почти потеряла сознание, но подруги успели подхватить слабеющую девушку.

— Согласен! — торжествующе кивнул Голицын.

— Еще условие. Закрытая арена, присутствуют только представители академии и заинтересованных сторон — добавил от себя, все удивлённого уставились.

— Без разницы — пожал плечами княжич.

Я сунул его перчатку за пояс своего кителя. Мой ответный жест, показывающий, что вызов не просто принят, а что я готов к бою.

— Ты покойник, Строганов, — тихо сказал Голицын, так, чтобы слышал только я.

— Я принесу цветы на твою могилку — так же тихо ответил ему.

Я развернулся и вернулся в строй. И когда я проходил мимо Елены, я увидел ее лицо. Оно было белым, как мел, а в глазах стоял такой ужас, словно она смотрела на призрак. Я знал, что сделал ей больно, но у меня не было другого выбора. Эта дуэль была неизбежна.

— Зато ничего не пришлось изобретать, дорогой хозяин — произнесла Алиса, появившаяся передо мной в парадном мундире Особого Корпуса. — рыбка сама приплыла в наши сети…

Тишина, накрывшая плац, была плотной, почти осязаемой. Казалось, даже ветер испугался и затих, боясь нарушить этот застывший момент. Брошенная Голицыным перчатка, белое пятно на серой брусчатке, это был разлом, прошедший через весь строй, разделившая его на два непримиримых лагеря.

Подняв перчатку, я почувствовал, как плац, до этого замерший от напряжения, сорвался с цепи. За моей спиной, там, где стояли мои штрафники, раздался сперва неуверенный, а потом все более яростный гомон. На противоположной стороне плаца, в рядах золотой молодежи, царила совсем иная атмосфера. Злорадство, предвкушение крови, торжество. Они смотрели на меня, как на покойника. Простак, осмелившийся поднять руку на их идола, подписал себе смертный приговор. Их мир, где происхождение решало все, снова вставал на свои незыблемые рельсы.

Я видел лицо Елены, она стояла, поддерживаемая подругами, и на ее лице было неподдельное отчаяние. Она смотрела на меня, как на человека, добровольно шагнувшего в пропасть. В ее глазах я был уже мертв, и эта мысль резанула меня больнее, чем любой клинок.

— Разойтись! — голос генерала Скобелева, сорвавшийся на визг, прозвучал жалко и неубедительно.

Строй, до этого монолитный, распался на сотни враждующих ручейков. Меня тут же окружили мои парни.

— Кирилл, ты это серьезно? — голос Грушина голос был хриплым от волнения. — Этот хлыщ один из лучших мечников на курсе, он тебя на ленточки порежет.

— Успокойся, Семен, — я демонстративно поправил перчатку Голицына за поясом кителя, жест, который не остался незамеченным. — У меня есть пара козырей в рукаве.

— Да какие тут козыри, — не унимался он. — Честная дуэль, это не бой в подворотне. Правила, судьи… Они не дадут тебе и шанса.

— А я и не прошу шанса, — я посмотрел ему в глаза. — Я его возьму сам.

Аристократы, сбившись в стайку вокруг своего вожака, провожали нас злорадными взглядами. Я чувствовал их ненависть физически, она липла к коже, как ледяная грязь. Голицын, стоявший в центре, что-то говорил своим прихлебателям, и те подобострастно смеялись. Они уже праздновали победу.

Мы шли через плац, и я чувствовал себя гладиатором, идущим на арену. Каждый шаг отдавался гулким эхом в голове, где Алиса уже разворачивала гигантские массивы данных. Бой начался не на дуэльной площадке, он начался прямо сейчас, в моей голове. Процесс интеграции ускорился, вливая в мое сознание тактики, приемы, стили. Голова раскалывалась, но я заставлял себя идти прямо, не показывать слабости.

— Дорогой хозяин, пульс сто сорок, давление скачет, — раздался в голове заботливый голос Алисы. — Ты на грани перегрузки. Рекомендую немедленно принять что-то из стабилизаторов и обеспечить себе покой.

— Отличный совет, ушастая, — мысленно огрызнулся я. — Как раз собирался на пикник, а тут такая незадача. Просто работай, мне нужно все, и как можно быстрее.

Я чувствовал, как чужой опыт, холодный и смертоносный, заполняет меня. Видел бои глазами десятков мастеров, чувствовал в руке тяжесть сотен клинков. Это было странное, пугающее и одновременно пьянящее чувство. Я все еще был Кириллом Строгановым, но внутри меня уже просыпался кто-то другой, безжалостный и эффективный дуэлянт.

Когда я проходил мимо рядов, где стоял курс Елены, наши взгляды встретились. Я хотел ей улыбнуться, сказать что-то ободряющее, но не смог. Из глубины моего нового, чужого знания всплыла аксиома: эмоции — главный враг дуэлянта. Сожаление, страх, любовь, это трещины в броне твоего духа, в которые противник вонзит свой клинок. И я отвел взгляд, заставляя свое лицо превратиться в бесстрастную маску. Я видел, как она вздрогнула от этого холода, и мне захотелось выть.

Новость о дуэли разнеслась по Академии со скоростью лесного пожара. Она стала главной темой для разговоров, затмив и учения, и рейтинги, и предстоящие каникулы. Обсуждали все: мои шансы, которые стремились к нулю, ставки, которые уже принимали ушлые курсанты, возможную реакцию двора. Дуэль между отпрыском знатнейшего рода и безродным выскочкой, да еще и до смерти, это был натуральный скандал, какого стены Академии не видели уже лет пятьдесят. И этот скандал грозил обрушить всю хрупкую систему, которую так старательно выстраивало руководство.

И руководство не заставило себя ждать. Не успел я дойти до своей казармы, как меня перехватил адъютант ректора.

— Курсант Строганов, генерал Скобелев ждет вас в своем кабинете. Немедленно!

Я кивнул своим парням, давая понять, что все в порядке, и пошел за адъютантом. Я знал, что этот разговор будет не из приятных. Но я был к нему готов, перчатка была брошена, и пути назад не было.

Кабинет генерала Скобелева всё также был похож на мавзолей ушедшей эпохи. Все в нем кричало о незыблемости традиций и имперском величии. Стены, затянутые темным дубом, были увешаны портретами бородатых генералов в пышных эполетах и венценосных особ. Массивный стол, заваленный бумагами, был сделан, казалось, из цельного куска мореного дуба и мог выдержать прямое попадание гаубичного снаряда. В воздухе стоял тяжелый запах старой кожи, сургуча и дорогого табака. Это была цитадель старого мира, и я, войдя в нее, почувствовал себя чужеродным элементом.

Генерал Скобелев стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на плац, который уже опустел. Его фигура, затянутая в идеально отглаженный мундир, была сильно напряжена.

— Вольно, проходите, курсант, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был обманчиво спокоен, но я уловил в нем стальные нотки сдерживаемой ярости.

Я прошел в центр кабинета и остановился. Адъютант, впустивший меня, бесшумно закрыл за собой тяжелую дверь, мы остались одни.

— Вы осознаете, что вы наделали, Строганов? — наконец спросил Скобелев, резко оборачиваясь.

Его лицо, обычно аристократически-бледное, пошло красными пятнами. Глаза метали молнии, он был взбешен. Не просто рассержен, а именно взбешен, как человек, на чью священную собственность посягнули.

— Я защитил свою честь, господин генерал, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза.

— Честь⁈ — он почти выплюнул это слово. — Какая, к дьяволу, честь, курсант⁈ Вы устроили балаган! Вы поставили под угрозу репутацию Академии, лучшего военного заведения Империи! Дуэль до смерти на плацу! Это неслыханно со времен императора Павла!

Он подошел ко мне вплотную, его лицо было в нескольких сантиметрах от моего.

— Я приказываю вам немедленно отозвать свой вызов! Вы меня поняли⁈ Вы извинитесь перед князем Голицыным, сошлетесь на аффект, на что угодно! И этот позорный инцидент будет исчерпан!

Я молчал, выдерживая его взгляд. В моей голове Алиса уже вывела на внутренний дисплей нужные статьи Дуэльного кодекса.

— Боюсь, это невозможно, господин генерал, — сказал я ровным голосом.

— Что⁈ — взревел он. — Вы смеете мне перечить⁈ Я ваш прямой начальник! Я ректор этой академии!

— Вы ректор, а я офицер Особого Корпуса Жандармерии, принявший вызов на дуэль от равного мне по статусу. — Я сделал упор на последней фразе. — Дуэльный кодекс Империи, статья семнадцатая, гласит: Вызов, брошенный и принятый офицером, не может быть отозван в одностороннем порядке под угрозой лишения чести и звания. Кроме того, причина вызова — публичное оскорбление и угроза, что подпадает под статью двадцать третью, как достаточное основание для смертельного поединка.

Скобелев отшатнулся, словно я его ударил. Он смотрел на меня с откровенным изумлением. Он не ожидал, что я буду апеллировать к закону, да еще и так точно.

— Вы… вы… — он задохнулся от возмущения. — Вы простолюдин! Кодекс писан для дворян!

— Кодекс писан в первую очередь для офицеров, господин генерал, а не дворян. А я, как вы знаете, не только офицер, но и кавалер государственной награды, что, согласно приложению к Кодексу, фактически приравнивает меня в вопросах чести к потомственному дворянину. Я действую строго в рамках закона.

Это был удар под дых. Он, потомственный аристократ, генерал, столкнулся с тем, что какой-то безродный выскочка использует их же оружие, их же законы, против них самих.

— Я отчислю вас! — он перешел к последнему аргументу. — Прямо сейчас! За нарушение субординации и подрыв устоев! Я отправлю вас под трибунал!

— На каком основании? — я вскинул бровь. — На основании того, что я защищаю свою честь и честь мундира? Кстати, не вы мне присвоили офицерское звание. Боюсь, трибуналу будет очень интересно выслушать мою версию событий. А также ознакомиться с показаниями свидетелей угроз со стороны князя Голицына. И, возможно, даже с некоторыми материалами из архивов Имперской службы безопасности касательно деятельности «Союза Промышленников»…

Я блефовал, но блефовал нагло и уверенно. Упоминание ИСБ было контрольным выстрелом. Скобелев побледнел, он понял, что я не так прост, что за мной стоят силы, ссориться с которыми не рискнет даже он.

— Ты мне угрожаешь, щенок⁈ — прошипел он.

— Я констатирую факты, господин генерал. — пожал плечами — Эта дуэль состоится, вы можете либо санкционировать ее в соответствии с уставом, либо попытаться мне помешать. Но во втором случае, боюсь, скандал выйдет далеко за пределы Академии. И я не уверен, что ваше кресло это выдержит.

В кабинете снова повисла тишина. Скобелев тяжело дышал, его грудь вздымалась под мундиром. Он ходил по кабинету, как тигр в клетке. Я видел, как в его голове борются ярость, страх и осознание собственного бессилия. Он был в ловушке, отменить дуэль он не мог, это было бы нарушением Кодекса и вызвало бы гнев аристократии. Допустить ее, означало пойти наперекор негласным правилам, по которым простолюдин не может убить князя в прямом противостоянии и не сдохнуть, даже если шанс миниальный.

— Чего вы хотите, Строганов? — наконец спросил он, его голос был глухим и усталым.

— Я хочу, чтобы все было по закону. — сделал шаг вперед. — Я требую официального назначения дуэльных судей из числа незаинтересованных лиц. И я требую, чтобы на дуэли присутствовал официальный представитель Особого Корпуса Жандармерии в качестве наблюдателя. Чтобы ни у кого не возникло потом вопросов о честности поединка. Например, у рода Голицыных, если их отпрыск случайно споткнется и упадет на мой клинок.

Скобелев долго смотрел на меня, в его взгляде была смесь удивления, злости и даже чутка уважения. Возможно, он, как старый вояка, оценил мою наглость и решимость.

— Хорошо, —наконец выдавил он. — Будет, по-вашему, представители Корпуса будут. Судьи будут тоже. — Он криво усмехнулся. — И ваша смерть тоже будет. На вашей совести, курсант, вы сами выбрали свою судьбу.

— Именно так, господин генерал, — кивнул я. — Я всегда сам выбираю свою судьбу.

— Вон отсюда, — он махнул рукой, отворачиваясь к окну. — Чтобы я вас не видел до самой дуэли.

Я молча развернулся и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Первый раунд был за мной. Но я прекрасно понимал, что это была лишь малая победа в бюрократической войне.

Генерал Александр Воронцов ненавидел политику. Он был солдатом до мозга костей, человеком прямым и привыкшим решать проблемы огнем и сталью, а не закулисными интригами. Но сегодня политика сама пришла в его дом, бесцеремонно вломившись в его кабинет в виде заплаканной дочери и записи кровавой бойни.

Он снова и снова прокручивал в голове разговор со своим другом из Особого Корпуса. «Ящик Пандоры». «Человек Волкова». «Резня во Владивостоке». Эти фразы никак не вязались с образом того упрямого, но, несомненно, талантливого парня, которого он видел в госпитале. Но запись, которую принес Ржевский, не оставляла сомнений. Строганов был не просто инженером. Он был хищником, хладнокровным и эффективным убийцей, который лишь носил маску курсанта.

И в этого хищника была по уши влюблена его единственная, обожаемая дочь.

Ситуация была патовой. С одной стороны, честь рода и данное слово старому князю Голицыну. Разрыв помолвки, да еще и из-за безродного офицера, это был бы несмываемый позор. С другой стороны, счастье Елены, которая ясно дала понять, что скорее умрет, чем выйдет замуж за Дмитрия. А теперь еще и эта дуэль…

Когда адъютант доложил ему, что курсант Строганов принял вызов на смертельный поединок, Воронцов сначала не поверил. Это было чистое самоубийство, княжич Голицын, при всем своем павлиньем нраве, был великолепным дуэлянтом, одним из лучших в Империи. Он годами оттачивал свое мастерство под руководством лучших учителей, и как Кинетик парень был силен и хорошо контролировал свои возможности. А Строганов? Инженер, программист, тактик. Да, он был силен, Ржевский это подтвердил. Но одно дело уличная драка или бой с наемниками, и совсем другое ритуальный поединок по строгим правилам, где один неверный шаг, одна ошибка в защите означала мгновенную смерть.

Генерал тяжело вздохнул и нажал кнопку селектора.

— Соедините меня с Императорской Военной Академией. Мне нужен курсант Строганов.

Он решил поговорить с ним сам, не как генерал или отец Елены. А как старый солдат с молодым, который собрался совершить роковую ошибку.

Я ждал этого вызова, после разговора со Скобелевым я вернулся в свою комнату и заперся. Мне нужно было время, чтобы унять головную боль и сосредоточиться на потоках информации, которые Алиса продолжала вливать в мой мозг. Но побыть в одиночестве мне не дали. Не прошло и получаса, как на мой коммуникатор пришёл вызов от самого графа Воронцова.

Разговор состоялся в пустой комнате для свиданий. Голос генерала, что доносился из коммуникатора был глухим и усталым.

— Строганов, это Воронцов. У меня есть к вам серьезный разговор. Я буду ждать вас через час в моем особняке на Английской набережной.

Это был не вопрос и не просьба. Это был приказ, облеченный в вежливую форму.

Через час я стоял в том самом кабинете, где несколько дней назад решалась моя судьба. Генерал Воронцов сидел за своим столом. Сегодня граф был не в парадном мундире, а в простом домашнем костюме, выглядел он как пожилой, смертельно уставший человек.

— Присаживайтесь, капитан, — он указал на кресло напротив.

Я сел.

— Я слышал, вы приняли вызов Голицына, — начал он без предисловий.

— Так точно, ваше сиятельство.

— Это глупость, — сказал он прямо, глядя мне в глаза. — Непроходимая, юношеская глупость. Вы подписываете себе смертный приговор.

— Я защищаю то, что мне дорого, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее.

— Дорого? — он криво усмехнулся. — Свою честь? Свою репутацию? Не смешите меня, Строганов. Я видел вас в деле. Запись из-под вашего «Бастиона» весьма… впечатляет. Человек, способный на такое, не слишком печется о салонных понятиях чести. Так что не надо мне рассказывать сказки.

Хех, Воронцов решил пойти от обратно, показав, что он знает обо мне всё… Наивный…

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите, господин генерал.

— Я хочу, чтобы вы жили! — он стукнул кулаком по столу. Не сильно, но в этом жесте было столько отчаяния, что я невольно вздрогнул. — Вы нужны Империи, Строганов. Ваши мозги, ваши знания… Вы нужны моей дочери, черт бы вас побрал!

Он встал и заходил по кабинету.

— Я старый солдат, капитан. Я знаю, что такое смерть и я вижу, что вы идете прямо в ее объятия. Дмитрий Голицын не просто избалованный щенок. Он убийца, холодный, расчетливый и прекрасно обученный. У вас против него нет ни единого шанса в честном поединке.

— Значит, поединок будет нечестным, — пожал я плечами.

Воронцов остановился и посмотрел на меня с изумлением.

— О чем вы?

— Я о том, что вы правы. Я не дворянин, и понятия чести у меня несколько иные. Моя честь, это выжить и победить любой ценой.

— Вы не сможете сжульничать, — покачал он головой. — Судьи, наблюдатели… Вас тут же уличат.

— Я и не собирался жульничать. — Я посмотрел ему прямо в глаза, на моем лице сама по себе появилась не слишком дружелюбная улыбка. Генерал нахмурился, я мельком глянул на свое отражение в стеклянной дверце мни бара. Гребаные спецэффекты стали появляться сами. Похоже, Консоль решила более активно демонстрировать мои возможности Кинетика. Глаза горят зеленым огнем, за спиной Пыль выделывала кульбиты, перетекая из одной формы в другу. — Но я собираюсь использовать свои сильные стороны. А моя сильная сторона, как вы правильно заметили, это мозги. Княжич ждет от меня фехтования, так ради бога. Я, знаете ли открыл для себя одну аксиому, которая раньше, как штатскому была недоступна. Если убить всех своих врагов, жить станет проще и веселее. А сейчас — я поднял руку, над ней сформировался шарик из Пыли, который начал быстро менять форму на разные вариации клинков — у меня достаточно знаний, чтобы стереть Голицына в порошок.

Генерал долго смотрел на меня, пытаясь понять, блефую я или говорю серьезно.

— Даже если так… — сказал он наконец. — Риск слишком велик. Откажитесь, Строганов, я улажу все с Голицыными. Я найду способ сохраните жизнь. Ради… ради Елены.

Упоминание ее имени было ударом ниже пояса. Я почувствовал, как внутри все сжалось.

— Именно ради нее я и не могу отказаться, — сказал я тихо, но твердо. — Если я спасую сейчас, Голицын никогда не оставит ее в покое. Он будет преследовать ее всю жизнь, напоминая о том, что ее избранник оказался трусом. Он будет преследовать и меня, пока не уничтожит. Я должен поставить точку в этой истории раз и навсегда.

В кабинете повисла тишина. Генерал Воронцов сел в свое кресло и прикрыл глаза рукой. Он понял, что я не отступлю, моя решимость была тверже стали его генеральского клинка.

— Ты безумец, парень — устало сказал Воронцов.

— Возможно, но в этом мире только безумцы и выживают, — я встал и коротко поклонился графу. — Благодарю за заботу, ваше сиятельство, но мое решение окончательное. Вы, боевой генерал, должны в итоге понять, зачем всё это…

Я повернулся, чтобы уйти.

— Строганов! — окликнул он меня.

Я обернулся, Воронцов смотрел на меня тяжелым, пронзительным взглядом.

— Если ты… если ты победишь… — он запнулся. — Я сниму все возражения против вашего союза с Еленой. Лично буду ходатайствовать перед Императором о даровании дворянского титула. Я сделаю все, чтобы вы были счастливы с Еленой.

— Я вас понял, господин генерал, — кивнул ему. — Благодарю за понимание.

Я нашел ее там, где и ожидал, в самом дальнем, заброшенном уголке академического парка, у старого, позеленевшего от времени фонтана, который давно не работал. Она сидела на каменном парапете, обхватив колени руками, и смотрела на неподвижную, затянутую ряской воду. Елена была так поглощена своими мыслями, что даже не услышала, как я подошел.

Я сел рядом, не говоря ни слова, девушка вздрогнула, подняв на меня глаза. Они были красными от слез, но уже сухими. Казалось, выплакала все слезы, и теперь внутри осталась только выжженная пустыня.

— Ты все-таки пришел, — сказала Елена тихо, ее голос был безжизненным.

— Я не мог не прийти.

Мы молчали, тишина была густой и тяжелой, наполненной невысказанными упреками и болью. Я чувствовал себя чудовищем, который обещал ее защищать, сам стал источником ее страданий.

— Зачем, Кирилл? — наконец спросила, не поворачивая головы. — Зачем ты это сделал?

— У меня не было выбора.

— Неправда! — она резко повернулась ко мне, в ее глазах вспыхнул гнев. — Выбор есть всегда! Ты мог отказаться! Ты мог проигнорировать его! Ты мог уехать, как я тебя просила! Но в итоге выбрал самый глупый, самый самоубийственный путь!

— Это не глупость, — я попытался взять ее за руку, но она отдернула ее, как от огня. — Это необходимость.

— Необходимость⁈ — она горько рассмеялась. — Умереть на потеху толпе, это необходимость⁈ Позволить этому самовлюбленному уроду зарезать тебя, как скот, это необходимость⁈

— Я не собираюсь умирать, —сказал я твердо.

— Да что ты можешь против него⁈ — она вскочила, ее голос срывался на крик. — Он всю жизнь только и делал, что учился убивать! Он фехтует с пяти лет! Его Дар Кинетика в направлении огня считается одним из сильнейших в академии! А ты⁈ Ты солдат, но не дуэлянт, это разные вещи! Ты не понимаешь, во что ты ввязался!

Она металась передо мной, как птица в клетке, ее руки то сжимались в кулаки, то бессильно падали вдоль тела.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь. — Я тоже встал. — понимаю, что если я не сделаю этого сейчас, он никогда не оставит нас в покое. Он будет травить меня, как зверя, пока не уничтожит. Он будет лезть в твою жизнь, шантажировать твоего отца, унижать тебя… Этот нарыв нужно вскрыть, раз и навсегда.

— Но не такой ценой! — она подошла ко мне вплотную и схватила за отвороты кителя. Она пыталась трясти меня, ее глаза были полны отчаяния. — Я не хочу, чтобы ты умирал! Слышишь⁈ Я не переживу этого!

— Я не умру, — повторил я, глядя ей в глаза.

Я видел в них свое отражение, спокойное, решительное, но чужое. Это было лицо того, другого, которого Алиса создавала внутри меня. И это лицо пугало ее еще больше.

— Я не верю тебе, — прошептала она, ее хватка ослабла. — Ты идешь на верную смерть.

Она отступила на шаг, ее взгляд стал холодным и решительным. Я понял, что сейчас произойдет самое страшное.

— Хорошо, — сказала она ровным, чужим голосом. — Это твой выбор, но тогда и я сделаю свой.

Она посмотрела на меня в последний раз, и в ее глазах больше не было любви, только боль и ледяная пустота.

— Если ты не откажешься от этой дуэли, Кирилл… Между нами все кончено. Я не буду ждать у гроба человека, который добровольно пошел на самоубийство. Выбирай: или эта дуэль, или я.

Последний, самый страшный удар. Она поставила на кон все, что у нас было, в отчаянной попытке спасти меня. Я смотрел на нее, на ее гордое, заплаканное лицо, и чувствовал, как мое сердце разрывается на части. Отказаться? Убежать? Превратиться в труса в ее глазах, в глазах всего мира, но остаться с ней? Это было так соблазнительно. Просто сказать «да», обнять ее и забыть обо всем, как о страшном сне.

Я подошел к ней и осторожно взял ее лицо в свои руки.

— Елена, послушай меня, — мой голос дрогнул. — Если бы я мог, я бы выбрал тебя, не колеблясь ни секунды. Но я не могу, потому что, если я отступлю сейчас, я перестану быть тем, кого ты полюбила. Я стану жалким, сломленным человеком, который будет всю жизнь прятаться от своей тени. Ты сама перестанешь меня уважать. Эта дуэль с самого начала не вопрос чести, это вопрос моего права на жизнь в этом мире. Откажусь сейчас, через год меня грохнут в самом дальнем гарнизоне Корпуса, а в отчете напишут, умер в пьяной драке.

Я видел, как она колеблется, как в ее глазах борется любовь и страх. Она хотела мне поверить, но не могла.

— Прости меня, — прошептал я и, наклонившись, в последний раз поцеловал ее.

Это был горький поцелуй, со вкусом слез и прощания. Она не ответила, стояла, как каменное изваяние. Я отстранился, отпустил ее и, не оборачиваясь, пошел прочь. Каждый шаг отдавался болью в сердце. Я уходил от нее, от своего счастья, от своей единственной любви, и шел навстречу своей судьбе. Навстречу стали и огню.

Я слышал, как за моей спиной она беззвучно плачет. И этот плач будет преследовать меня до самой дуэли. И, возможно, после нее. Если «после» для нас вообще наступит…

На следующий день нас собрали в одном из малых залов Академии, предназначенных для дисциплинарных комиссий и прочих малоприятных процедур. Комната была холодной и безликой: серые стены, длинный стол, покрытый зеленым казенным сукном, и несколько стульев. Никаких портретов, никакой позолоты, здесь судили и решали судьбы, и обстановка была соответствующей, стерильной, как в морге.

Я пришел один, моим секундантом, согласно Кодексу, мог быть только офицер или дворянин, а таких в моем окружении не наблюдалось. Поэтому я, воспользовавшись одной из лазеек, которые Алиса выудила для меня из архивов, официально заявил, что буду представлять свои интересы сам. Это был неслыханный и вызывающий шаг, еще один плевок в лицо аристократическим традициям.

Со стороны Голицына прибыли двое, молодой корнет лейб-гвардии, с безупречной выправкой и пустыми глазами, и пожилой, седовласый граф, чье лицо было похоже на старый пергамент, испещренный морщинами интриг. Они сели напротив, даже не удостоив меня кивком.

Заседание вел сам генерал Скобелев. Он был мрачнее тучи, казалось, само мое присутствие здесь было для него личным оскорблением. Рядом с ним сидели двое судей, полковник из артиллерийского училища и отставной генерал из Сената, незаинтересованные лица, как я и требовал.

— Начинаем, — процедил Скобелев, не глядя на меня. — Секунданты князя Голицына, вам слово. Условия вашего доверителя.

— Его светлость подтверждает ранее озвученные условия, — ледяным тоном произнес седовласый граф. — Поединок на холодном оружии с использованием способностей Кинетика. До смертельного исхода одного из участников.

— Капитан Строганов? — Скобелев повернулся ко мне, в его взгляде была плохо скрываемая надежда, что я сейчас дрогну и откажусь.

— Условия подтверждаю, — спокойно ответил графу. — Со своей стороны, я имею одно требование, согласно статье тридцать второй Дуэльного кодекса.

Граф и корнет переглянулись, Скобелев нахмурился.

— Какое еще требование?

— Я требую закрытого формата поединка, — говорил медленно, чеканя каждое слово. — На дуэли будут присутствовать только судьи, секунданты и по несколько близких с каждой стороны, без зрителей, без прессы.

Это был тактический ход. Я не хотел превращать свою смерть или свою победу в цирковое представление. И я не хотел, чтобы Елена видела это. Скобелев явно был удивлен, генерал явно ожидал, что я буду требовать более легких условий, а я, наоборот, отказывался от публичности, которая могла бы в какой-то мере меня защитить.

— Странное требование, — протянул граф. — Обычно выскочки жаждут славы.

— Я не ищу славы, граф, я ищу справедливости.

— Его светлость не возражает, — после короткой паузы сказал корнет. — Ему безразлично, где именно он прикончит…этого человека.

— Хорошо, — Скобелев с облегчением потер руки. — Тогда переходим к выбору оружия. Стандартный набор: рапира, шпага, сабля.

— Я буду драться своим клинком, — прервал его я.

— Это нарушение! — тут же вскинулся корнет. — Оружие должно быть одинаковым!

— Статья сорок первая, — парировал я, не моргнув глазом. — Офицер, являющийся кавалером государственной боевой награды, имеет право использовать в поединке личное наградное оружие. Мой клинок был вручен мне вместе с Георгиевским крестом, все документы в порядке.

Скобелев побагровел, буквально подавившись невысказанной репликой, но в итоге просто кивнул. До присутствующих, наконец, дошло, что я изучил Кодекс лучше, чем все они вместе взятые. В этот момент дверь зала отворилась, и в нее вошли генерал Воронцов и Елена. Все присутствующие, включая Скобелева, инстинктивно встали. Появление боевого генерала, члена Государственного совета, было полной неожиданностью. А появление его дочери…

Елена была бледна, но держалась прямо и гордо. Она была в простом темном платье, но выглядела в нем как королева.

— Господа, прошу прощения за вторжение, — голос генерала Воронцова прозвучал властно и не терпящим возражений тоном. — Но я здесь в качестве… близкого лица со стороны капитана Строганова.

Повисла гробовая тишина. Это был шок, глава одного из знатнейших родов Империи, публично встал на сторону простолюдина против другого аристократа, это было неслыханно.

— И я тоже, — тихо, но твердо добавила Елена, подойдя и встав рядом со мной.

Я почувствовал ее легкое прикосновение к моему плечу. Этот жест, эта молчаливая поддержка, дали мне больше сил, чем что-либо другое. Лицо седовласого графа исказилось. Он понял, что ситуация выходит из-под контроля. Дуэль переставала быть просто избиением выскочки, превращаясь в столкновение интересов могущественных кланов.

— Это… это недопустимо! — пролепетал корнет.

— Это полностью соответствует требованию капитана Строганова, —отрезал Воронцов. — Он потребовал участие близких лиц, мы с дочерью пришли вместе. Или у вас есть возражения, генерал? — он посмотрел на Скобелева.

Скобелев побледнел еще сильнее и отрицательно замотал головой.

В этот самый момент в зал, не постучав, вошел сам Голицын. Он был в бешенстве, быстро же кто-то донес ему о появлении Воронцовых.

— Что здесь происходит⁈ — заорал он, его аристократическая выдержка дала трещину.

Он подошел к Елене, его глаза горели яростью.

— Лена, что ты здесь делаешь⁈ Рядом с этим… ничтожеством⁈

— Я там, где считаю нужным, Дмитрий, — холодно ответила она.

И тогда он сделал свой последний, самый отчаянный ход. Подошел к ней вплотную, его голос стал вкрадчивым и ядовитым.

— Я дам тебе последний шанс, Лена, — произнес он так, чтобы слышали все. — Откажись от него прямо сейчас. Скажи, что он тебе безразличен, и согласись стать моей женой. И я, так и быть, оставлю ему жизнь. Просто сломаю ему ноги, чтобы он больше никогда не смог ходить. Но он будет жить.

Княжич смотрел на нее с торжествующей улыбкой. Он был уверен, что Елена согласится, сломается, чтобы спасти меня.

Елена долго молчала. Она посмотрела на меня, потом на своего отца. Затем она медленно повернулась к Голицыну. Ее лицо было спокойным, почти безмятежным. Сделала шаг в сторону княжича, Голицын победно улыбнулся. В следующий миг раздался резкий, сухой хлопок.

Ладонь Елены оставила на щеке князя ярко-красный след. Пощечина была такой сильной, что Голицын отшатнулся. В зале воцарилась мертвая тишина, никто не мог поверить в происходящее. Графиня Воронцова, первая красавица столицы, эталон аристократического воспитания, выдала царского леща не кому-нибудь, а самому наследнику Голицыных.

— Ты ничтожество, Голицын, — ее голос был тихим, но в нем снова была уверенность. — Жалкое, трусливое ничтожество. Ты даже не представляешь, насколько он лучше тебя. И очень скоро, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде был холодный огонь, — ты сдохнешь. Сдохнешь, как бешеная псина, которую пристрелили в подворотне.

С этими словами она, не оглядываясь, развернулась и вышла из зала, гордо поднятой головой.

А я смотрел на растерянное, искаженное от унижения лицо Голицына и понимал, что эта дуэль теперь не только моя.

После заседания комиссии я вернулся в свою комнату. Тишина казарменного коридора давила на уши после пережитого напряжения. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отсекая от внешнего мира. Я прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Голова гудела, словно внутри работал дизельный двигатель. Процесс интеграции шел полным ходом, и мое тело с трудом справлялось с чудовищной нагрузкой.

— Тяжелый день, дорогой хозяин? — голограмма Алисы материализовалась передо мной. Она сидела на моей кровати, поджав под себя ноги, и с сочувствием смотрела на меня. Сегодня она была в образе простой студентки в очках, что совершенно не вязалось с ее обычной воинственностью.

— Не то слово, — я потер виски. — Такое чувство, что я только что сдал экзамен по дипломатии, праву и выживанию в террариуме с гадюками одновременно.

— Ты справился, — мягко сказала Алиса. — Ты загнал их в угол их же собственными правилами. Скобелев в ярости, а Голицын унижен, это маленькая, но важная победа.

— Это только отсрочка, главный бой еще впереди. Что у нас по противнику? Есть что-нибудь новое?

Алиса кивнула, ее лицо стало серьезным. Она спрыгнула с кровати, и перед моими глазами развернулся трехмерный дисплей.

— Я закончила анализ. И у меня для тебя две новости: плохая и очень плохая.

— Начинай с плохой, — вздохнул я. — К хорошим я не привык.

— Как скажешь. Я взломала несколько частных столичных клиник, специализирующихся на работе с Кинетиками. В том числе ту, где наблюдается род Голицыных. Мне удалось получить доступ к диагностическим картам и результатам тестов Дмитрия.

На дисплее появились графики, диаграммы и столбцы цифр.

— Официально, по документам Академии и по слухам, он сильный Гамма-Кинетик, почти на пороге перехода в ранг Беты. Но это ложь.

— Прям совсем?

— Откровенная и наглая, — подтвердила Алиса. — Его отец, старый князь, годами платил огромные деньги врачам и экспертам, чтобы те завышали показатели его сына. На самом деле, Дмитрий имеет пограничный уровень. Он чуть сильнее Дельты по верхней планке, но до полноценной Гаммы ему как до Луны. Его контроль над Пылью довольно стабилен, но объем резерва не превышает среднего. Он силен, но далеко не так, как все думают. В прямом столкновении Кинетиков, даже с твоим текущим уровнем, без перехода в особый режим боя, у тебя были бы все шансы.

Это была неожиданная новость. Значит, вся его репутация непобедимого воина, дутый пузырь, подкрепленный деньгами и связями. Это давало надежду…

— А теперь очень плохая новость, — продолжила Алиса, и ее голос стал мрачным.

На экране появились новые данные. Финансовые транзакции, переписка, отчеты агентов.

— Неделю назад, сразу после учений, старый князь Голицын через подставных лиц вышел на черный рынок артефактов. Он искал что-то конкретное. И, судя по всему, нашел.

Алиса вывела на экран изображение небольшого, похожего на старинную брошь предмета. Он был сделан из черного, как ночь, металла, а в центре его неярко горел багровым, пульсирующим светом кристалл.

— Что это? — спросил я, чувствуя, как пятая точка начинает верещать благим матом.

— Это артефакт, известный в узких кругах как «Печать Ярости». Один из самых опасных предметов, созданных во времена Пылевых войн. Дуэльный кодекс прямо запрещает его использование, наказание будет жестким, как минимум лишение титула, а там дальше вплоть до смертной казни.

— Что он делает?

— Он работает как инжектор-усилитель, — объяснила Алиса. — При активации напрямую подключается к нервной системе носителя. Мощность Кинетика возрастает в несколько раз, Дельта может на короткое время сравняться по силе с Бетой.

Я смотрел на багровый кристалл, и мне становилось не по себе.

— Но у такой мощи должна быть цена.

— И цена чудовищна, — подтвердила Алиса. — Во-первых, носитель может практически полностью потерять тонкий контроль над Пылью. Сможет создавать лишь грубые, примитивные выбросы энергии: огненные шары, волны пламени, но не более. Никаких сложных щитов, никаких точечных ударов. Во-вторых, артефакт сжигает жизненные силы. После использования человек на несколько дней превращается в немощного инвалида. И в-третьих, самое главное… — она сделала паузу. — Длительное использование, особенно в состоянии сильных эмоций, приводит к необратимым изменениям в психике.

Я молчал, переваривая услышанное. Картина прояснялась, Голицын, зная о своей слабости, решил пойти на крайние меры. Он собирался использовать допинг, превратив дуэль в откровенное убийство.

— То есть, я буду драться не с фехтовальщиком, а с огнеметом на ножках? — мрачно подытожил я.

— С очень мощным, непредсказуемым и безумным огнеметом, — поправила Алиса. — Который, к тому же, отлично фехтует. Старый князь пошел ва-банк. Он готов рискнуть и рассудком, и жизнью сына, лишь бы смыть позор.

— А судьи? Наблюдатели? Они же увидят.

— Артефакт легко спрятать под одеждой от визуального контроля, к тому же сам по себе устройство неплохо экранировано. А всплеск силы можно списать на эмоциональный порыв на фоне смертельной опасности. Доказать что-либо будет почти невозможно, особенно когда ты будешь мертв.

Я встал и подошел к окну. Серый, унылый пейзаж за окном идеально соответствовал моему настроению. Ситуация только что стала на порядок хуже.

— Спасибо за информацию, ушастая, — сказал я. — Это… многое меняет.

— Что ты собираешься делать? — в ее голосе звучала неподдельная тревога. — Ты можешь заявить об этом судьям прямо перед поединком. Дуэль отменят, а Голицыных ждет трибунал.

— Нет, — я покачал головой. — Это не решит проблемы, будет очередной междусобойчик. Да Голицыны потеряют наследника, но шансов, что у папаши не сорвёт резьбу крайне мал. Как итог, меня тупо закопают сразу после суда над Димочкой, не считаясь с последствиями, которые просто выльются в финансы. Я никто и звать меня никак.

Я повернулся к ней, и в голове уже начал складываться новый, безумный и рискованный план.

— Этот артефакт… Он станет не их козырем, — на моих губах появилась злая усмешка. — Он станет их могилой.

Алиса смотрела на меня, склонив голову набок, ее виртуальные глаза за стеклами очков пытались просчитать ход моих мыслей. Она видела, что я не испугался, не впал в отчаяние. Наоборот, информация о «Печати Ярости» словно включила во мне какой-то новый расчетливый режим.

— Ты хочешь использовать его артефакт против него самого? — наконец спросила она, подтверждая мои мысли. — Это крайне рискованно, дорогой хозяин. Вероятность летального исхода для тебя резко возрастает!

— А какова вероятность, что Голицын оставит меня в покое, если я откажусь от дуэли? — парировал я.

— Ноль целых, ноль десятых, — нехотя признала она.

— Вот именно! Так что давай работать с тем, что есть.

Я начал ходить по комнате, мозг, подстегиваемый Консолью, работал на пределе. Информация о «Печати Ярости» была ключом. Голицын думал, что получил абсолютное оружие, но на самом деле он получил мощный, но нестабильный и опасный инструмент. И, как любой инструмент, он имел инструкцию по эксплуатации и слабые места.

— Итак, что мы имеем, — начал рассуждать вслух, раскладывая все по полочкам. — Первое: Голицын слабее, чем кажется. Его реальный уровень почти Гамма, но почти не считается, не тот объём Пыли, не тот уровень контроля. Второе: он будет использовать артефакт. Это даст огромный всплеск грубой силы, но лишит его тонкости и контроля. Третье: артефакт выдает эмоциональные качели тем больше, чем дольше Димон будет его использовать, теряя контроль над ситуацией.

— Логично, — кивнула Алиса, выводя на дисплей ключевые тезисы. — Твоя задача не дать ему задавить тебя этой мощью на начальном этапе и дождаться, пока он выдохнется или потеряет контроль.

— Не будем просто ждать, предлагаю способствовать этому, — я остановился. — Будем его жёстко провоцировать.

В моей голове уже вырисовывался план, который я озвучил Алисе.

— Это очень опасно, — покачала головой хвостатая. — Один неверный шаг, одна ошибка в расчетах, и ты превратишься в пепел или подушечку для иголок.

— Я знаю, поэтому мне нужна твоя помощь, будешь моим вторым пилотом и третьей рукой.

— Я буду твоими глазами, — серьезно сказала Алиса. — Но твое тело… оно должно выдержать. Надеюсь не надо напоминать, как ты опять прошелся по краю относительно недавно?

— Для этого и нужна интеграция. И еще… — я посмотрел на дисплей, где все еще висело изображение «Печати Ярости». — У этого артефакта должен быть предел. Что будет, если перегрузить его?

Алиса на секунду задумалась.

— Теоретически… если нанести по нему точный физический удар в момент пиковой нагрузки, это может вызвать обратный выброс. Вся накопленная в нем «дикая» Пыль хлынет обратно в носителя. Это, как если бы взорвалась граната, но не наружу, а внутрь. Эффект будет… фатальным.

— Вот. — я хлопнул в ладоши. — Вот наш финал! Мы должны довести его до такого состояния, чтобы он потерял всякий контроль, а потом, в нужный момент, нанести один-единственный, точный удар по артефакту.

Я посмотрел на Алису. Она молчала, анализируя мой план.

— Это сложно, — наконец, сказала она.

— Это вариантый вариант! — ответил ей. — Зарезать его я всегда успею.

— Шанс восемь процентов, — напомнила она.

— Значит, мы будем работать с этими восемью процентами, — я сел на кровать, чувствуя, как от усталости и напряжения гудят все мышцы. — Начинай моделирование, мне нужны все возможные сценарии развития боя. И продолжай интеграцию, у нас очень мало времени.

Алиса кивнула и исчезла, оставив меня одного в тишине комнаты.

Я лежал на кровати с закрытыми глазами, но не спал. Все мое сознание было сосредоточено внутри, в виртуальном пространстве Консоли. Я отказался от ужина, от общения, от всего, что могло бы меня отвлечь. Сейчас существовал только я, Алиса и бесконечные потоки данных.

Вокруг меня, в моем мысленном взоре, кружились трехмерные модели дуэльной арены, голограммы Голицына, выполняющие тысячи различных атак, графики, расчеты, формулы. Алиса без устали гоняла симуляции, просчитывая все возможные варианты развития боя.

— Вероятность использования «Удара огненного змея» в первые пять минут сорок два процента, — ее голос звучал в моей голове, лишенный всяких эмоций, как у бортового компьютера. — Оптимальная траектория уклонения… — понеслись вариации движений. — Энергозатраты на маневр…

Я мысленно выполнял этот маневр снова и снова, доводя его до автоматизма. Каждый шаг, каждый поворот корпуса, каждое движение клинка оттачивалось в виртуальном пространстве, пока не становилось частью моих рефлексов. Это было больно, голова раскалывалась, казалось, череп сейчас треснет от напряжения, но я терпел.

Я чувствовал, как мои руки, лежащие на одеяле, вспоминают тяжесть сотен разных клинков. Как мои ноги сами находят правильную стойку, выверенную веками дуэльной практики. Я видел мир глазами десятков мастеров, от благородных аристократов до безжалостных наемников. Их опыт, их ошибки, их победы, все это становилось моим.

И посреди этого хаоса я занимался калибровкой и настраивал свой интерфейс, который будет выводиться на сетчатку моего глаза во время боя. Убирал все лишнее, оставляя только самую необходимую информацию. Я настраивал чувствительность, скорость реакции системы, алгоритмы вероятностей.

— Внимание, — раздался голос Алисы. — Обнаружен новый протокол в архивах Консоли. Уровень доступа «Альфа-Ноль», твой случай, дорогой хозяин. Предлагаю немедленную интеграцию.

— Что за протокол? — спросил у моей виртуальной тени.

— Боевой протокол «Контр-Кинетик», рассчитанный на… Эм… — Алиса озадаченно окуталась сиянием сверхбыстрого поиска и анализа.

— Что за приколы? — поинтересовался у хвостатой. На дисплее должно было появиться описание протокола. Вот только его не было, вместо связного текста и таблиц безобразный набор странных символов.

— Специализированный программный комплекс, предназначенный для противодействия вражеским Кинетикам. Основные функции: анализ и подавление пылевых полей, создание «интерференционных» щитов, нарушающих структуру вражеских атак, и встроенная тактическая система «Антимаг»… — нашла новое описание Алиса. Очень подозрительно…

Это было то, что нужно. Непросто набор приемов, а целая операционная система для войны с такими, как Голицын.

— Запускай, — скомандовал, не раздумывая.

— Предупреждаю, дорогой хозяин. Принудительная интеграция такого сложного протокола за несколько часов до боя может привести к непредсказуемым последствиям. Возможны временные провалы в памяти, потеря координации, системные сбои…

— Запускай! — повторил я жестче. — У нас нет выбора.

Я почувствовал, как в мой мозг вонзилась новая волна боли, на этот раз почти невыносимой. Словно в мою голову вставили раскаленный лом. Перед глазами поплыли круги, мир на мгновение потерял четкость. Я стиснул зубы, вцепившись пальцами в одеяло. Я не знал, сколько это продолжалось, минуту, час, вечность. Когда боль наконец отступила, оставив после себя лишь тупую, ноющую пустоту, я почувствовал себя другим.

Что-то изменилось…

Я по-другому ощущал свое тело, по-другому воспринимал окружающий мир. Стал чувствовать потоки Пыли в стенах, в полу, в самом воздухе. Я видел их, как тончайшие, мерцающие нити на постоянной основе. Медленно встал с кровати и подошел к зеркалу. Из него на меня смотрел незнакомец. Тот же курсант Строганов, но с чужими, холодными и очень древними глазами. Глазами человека, который видел слишком много смертей и готовился увидеть еще одну.

До рассвета оставалось несколько часов, я взял свой клинок. Он лежал в руке привычно и удобно, словно был продолжением моей руки. Я сделал несколько пробных выпадов. Тело двигалось само, легко, быстро, точно. Движения, которых я никогда не учил, но которые теперь были частью меня, выходили чётко и без усилий.

Рассвет над полигоном «Черная речка» был серым и промозглым, словно сам мир решил оплакать чью-то скорую гибель. Низкие, брюхатые тучи цеплялись за верхушки корабельных сосен, окружавших закрытый полигон, и роняли на землю мелкую, противную изморось. Туман, густой, как молоко, стелился по земле, съедая звуки и искажая очертания. В этом тумане дуэльная площадка, круг из утрамбованного песка, очерченный белой линией, казалась алтарем, приготовленным для жертвоприношения.

Я стоял на краю этого круга и чувствовал, как холод пробирает до костей. Вся моя нервная система, перестроенная и усиленная Консолью, гудела, как натянутая струна. Интеграция боевых протоколов завершилась всего час назад, оставив после себя гулкую пустоту в голове и кристальную ясность мысли. Я видел мир не так, как раньше. Видел потоки Пыли в воздухе, в земле, в телах немногочисленных присутствующих.

На противоположной стороне площадки стояла группа Голицына. Сам княжич, облаченный в черный дуэльный камзол, расшитый серебром, был слегка бледен, но держался с вызывающей надменностью. Рядом с ним его секунданты, корнет и седой граф, и чуть поодаль, закутавшись в меха, старый князь Голицын. Его лицо было похоже на маску из серого воска, и только проницательные глаза горели недобрым огнем. Они были уверены в своей победе, в своем праве судить и карать. Для них я был уже покойником, чью смерть нужно было лишь правильно обставить.

На моей стороне было до смешного пусто. Лишь генерал Воронцов, стоявший чуть поодаль, прямой, как скала, в своем парадном мундире. Его лицо было непроницаемо, но я видел, как напряжены его плечи, как сжаты в кулаки руки в белых перчатках. Несмотря на все, скажем так, нюансы, он пришел поддержать меня, и это было важнее любых слов.

Рядом с ним, похожая на призрак в этом сером тумане, стояла Елена. Она была закутана в темный плащ с глубоким капюшоном, но я все равно видел ее лицо, белое, как полотно, с огромными, полными ужаса глазами. Она смотрела на меня, и в ее взгляде была такая мольба, такая боль, что мое сердце, казалось, сжалось в ледяной комок. Я заставил себя отвернуться, заставил себя не смотреть на нее. Эмоции были роскошью, которую я не мог себе сейчас позволить.

Судьи сидели за столиком, покрытым зеленым сукном. Рядом с ними генерал Скобелев, который нервно теребил эфес своей сабли. Он бросал на меня злобные взгляды, словно я был виновником всех его бед, хотя, возможно, так оно и было.

Внезапно тишину нарушил рокот двигателя. Из тумана вынырнул черный, без опознавательных знаков, бронированный автомобиль и остановился у края полигона. Дверь отворилась, и из машины вышел майор Волков. Сегодня он был не в штатском. На нем был серый мундир Особого Корпуса Жандармерии, с серебряными аксельбантами и единственной, но очень весомой наградой на груди. Его появление произвело неизгладимый эффект на всех. Старый князь Голицын нахмурился, Скобелев вскочил и отдал воинское приветствие. Присутствие агента ИСБ, хоть и облаченного в мундир другой организации, на частной дуэли было чем-то из ряда вон выходящим.

Волков неторопливо подошел к судейскому столу.

— Господа, — его голос, как всегда, был спокоен и бесстрастен. — Я здесь в качестве официального наблюдателя от Особого Корпуса. Чтобы гарантировать, так сказать, строгое соблюдение всех формальностей.

Он говорил это, глядя на судей, но я знал, что эти слова предназначены Голицыным.

— Начинаем процедуру, — прокашлявшись, объявил главный судья. — Медицинский осмотр!

К нам с Голицыным подошли два военных медика. Они проверили наш пульс, давление, просканировали на наличие скрытых ранений или стимуляторов, все было чисто.

— Проверка оружия!

Мы обнажили клинки, сабля Голицына была произведением искусства, с золотой гравировкой и фамильным гербом на эфесе. Мой клинок был проще, строгая боевая сталь, без излишеств, но я чувствовал его, как продолжение своей руки. Судья провел по лезвиям специальным датчиком, проверяя на наличие запрещенных пылевых усилителей.

— Оружие соответствует стандартам.

— Проверка на наличие боевых артефактов! — объявил судья.

Это был ключевой момент, все мое внимание было сосредоточено на Голицыне. Скобелев, проводивший проверку, достал небольшой, похожий на камертон прибор и медленно провел им вдоль тела князя. Прибор молчал, Скобелев нахмурился, он явно что-то почувствовал, но прибор не давал официального сигнала. Генерал бросил быстрый взгляд на меня, потом на Голицына.

— Внимание, дорогой хозяин, — раздался в голове голос Алисы. — Артефакт экранирован особой подкладкой в камзоле. Стандартный сканер его не видит. Но я засекла слабое, остаточное излучение. Он точно на теле Голицына!

В этот же момент я увидел, как Волков, стоявший у судейского стола, едва заметно прищурился, глядя на грудь Голицына. Консоль, откалиброванная Алисой, поймала и расшифровала короткий, узконаправленный импульс, посланный с кольца майора. Это был миниатюрный, но гораздо более мощный сканер, Волков точно знал о наличии артефакта.

Его взгляд метнулся ко мне, в нем был немой вопрос. Я едва заметно качнул головой. Это моя игра, и я буду играть в нее до конца. Волков на мгновение замер, а потом так же незаметно пожал плечами, мол, твое дело.

— Нарушений не обнаружено, — с явным сомнением в голосе произнес Скобелев. — Дуэлянты, готовы?

— Готов, — ответил генералу, и мой голос прозвучал для меня самого чужим, холодным и спокойным.

— Готов, — прошипел Голицын, его рука уже лежала на эфесе.

Мы встали друг напротив друга в центре песчаного круга. Расстояние двадцать метров. Туман немного рассеялся, и я отчетливо видел лицо своего противника. Видел его глаза, полные предвкушения моей смерти.

Главный судья поднял белый платок.

— По моему сигналу…

Время замедлилось, я слышал, как стучит кровь в моих висках. Слышал прерывистое дыхание Елены за спиной. Слышал, как скрипит песок под сапогами Голицына. Платок взлетел вверх…

Мир взорвался движением, едва белый платок оторвался от пальцев судьи. Голицын не стал тратить время на приветствия или ритуальные позы. Его целью было не красивое фехтование, а быстрое и жестокое убийство. Он несся на меня, как разъяренный бык, и воздух вокруг него уже начал потрескивать, насыщаясь огненной Пылью.

На моем внутреннем дисплее тут же вспыхнули красные предупреждающие выкладки.

— Анализ: стандартный силовой выпад с одновременным пылевым ударом типа «Огненное копье». Рекомендуемая тактика: уклонение влево с последующим разрывом дистанции.

Мое тело среагировало раньше, чем я успел отдать приказ. Ноги сами сделали короткий, скользящий шаг влево. Огненный сгусток, сорвавшийся с руки Голицына, пронесся в сантиметре от моего плеча, опалив меня раскаленным воздухом. Одновременно его клинок со свистом рассек пустоту там, где я только что стоял.

Княжич пролетел мимо по инерции, удивленно разворачиваясь, явно не ожидая такой скорости реакции.

— Стоишь, как истукан, простолюдин⁈ Боишься⁈ — прорычал он, снова переходя в атаку.

На этот раз он действовал хитрее. Серия быстрых, обманных выпадов клинком, перемежающихся короткими, хлесткими выбросами пламени. Это была классическая тактика подавления, рассчитанная на то, чтобы заставить противника постоянно защищаться, отступать, пока он не совершит роковую ошибку.

Но протокол «Контр-Кинетик» работал безупречно. Я видел его атаки не как серию ударов, а как набор векторов, траекторий и вероятностей. Мой клинок не встречался с его клинком в жестком блоке. Он лишь слегка касался его лезвия, отводя удар в сторону, сбивая его с траектории. Мои движения были экономными, минималистичными. Ни одного лишнего шага, ни одного лишнего взмаха. Я не тратил силы, я заставлял его тратить свои.

Я видел, как нарастает раздражение у Голицына, привыкший к тому, что противники либо рассыпаются под его напором, либо героически обороняются, столкнулся с чем-то непонятным. Я был похож, на тень, которую невозможно было достать.

— Да что ж ты бегаешь, как трусливый заяц⁈ — взревел он, обрушивая на меня целый огненный веер.

Пять огненных лезвий устремились ко мне с разных сторон.

— Множественная атака, блокирование неэффективно. Активация фрагментарного щита.

Я вскинул левую руку, перед моим телом не возник сплошной пылевой барьер, как это делали обычные Кинетики. Вместо этого в воздухе, точно на траектории каждого огненного лезвия, материализовалось пять небольших, плотных, похожих на соты, шестиугольных щитков. Они вспыхнули, принимая на себя удар, и тут же погасли.

По трибунам, где сидели судьи и наблюдатели, прокатился изумленный гул. Я мельком глянул в ту сторону. Видел ошеломленное лицо Скобелева, видел, как подался вперед генерал Воронцов, пытаясь понять, что это было. Даже Волков, обычно невозмутимый, слегка приподнял бровь. Такой техники защиты не было ни в одном учебнике, по крайней мере в открытом доступе точно, я пролез все открытые секции библиотеки и архива.

Сплошной барьер требовал огромного расхода Пыли, даже если ставить его на несколько секунд. Мой же фрагментарный щит был верхом эффективности. Консоль в реальном времени рассчитывала точку удара и создавала защиту только там, где это было необходимо, экономя мой резерв.

Голицын замер, ошарашенно глядя на то место, где только что растворились мои щитки.

— Что… что это за техника? — пробормотал он.

— Новая, —коротко бросил я. — Специально для вас, княжич. Не нравится? У меня есть и другие…

И я впервые перешел в контратаку. Это был короткий, быстрый, как укус змеи, выпад. Мой клинок метнулся вперед по идеальной, рассчитанной компьютером траектории. Голицын, не ожидавший этого, едва успел отбить удар. Наши клинки впервые встретились со звоном. И в этот момент я почувствовал его дар через сталь, почувствовал неуверенность и страх, прикрытый яростью.

Я отскочил назад, не давая ему опомниться. Княжич смотрел на меня уже по-другому. Презрение в его глазах сменилось удивлением, а удивление плохо скрываемой злобой. Он не понимал, как это возможно. Как какой-то простолюдин, курсант-инженер, может владеть такими техниками, о которых не слышали даже генералы.

— Это все фокусы, — прошипел он, словно убеждая самого себя. — Дешевые трюки! Я сейчас сдеру с тебя шкуру!

Голицын снова бросился вперед, но на этот раз его атаки стали еще яростнее и хаотичнее. Он почти перестал думать, им двигала только ярость и уязвленное самолюбие. Зато вкладывал в каждый удар всю свою силу, надеясь просто задавить меня и сломать.

А я продолжал свой смертельный танец. Шаг в сторону, легкое касание клинка, уводящее удар, короткий ответный выпад, заставляющий его отшатнуться. Я играл с ним, все больше изматывая и вытягивая силы, заставлял злиться все больше и больше.

Я чувствовал, как нарастает напряжение в его теле, как все сильнее пульсирует Пыль вокруг него. Он был как перегретый котел, в котором нарастает давление. И я знал, что скоро крышку сорвет, нужно было лишь слегка подтолкнуть, дать последний толчок, который заставит его перейти черту.

Поединок превратился в странный, однобокий танец. Голицын атаковал без остановки, его клинок свистел в воздухе, а огненные плети раз за разом хлестали по песку, вздымая облака пара. Он был похож на обезумевшего демона, пытающегося испепелить мир. А я… я просто уворачивался. Легко, почти играючи, я скользил между его ударами, словно был не человеком из плоти и крови, а бесплотным духом.

Мой мозг сейчас превратился в придаток Консоли, работая с нечеловеческой эффективностью. В голове не осталось никаких мыслей, только расчеты. Каждый выпад, каждый выброс пламени раскладывался на векторы и вероятности. Я не видел лиц зрителей или перекошенного от ярости Голицына, только сетку траекторий на летающем передо мной огромной экранем.

— Внимание! Противник переходит к профильной серии ударов. Вероятность атаки справа, рекомендуемый маневр «обратный маятник».

Я позволил ему подойти почти вплотную. Клинок Дмитрия метнулся к моему левому боку, ложный выпад. Я даже не дернулся. Затем лезвие молниеносно изменило направление, целясь под правую руку. Я качнулся назад, пропуская сталь в миллиметре от своего кителя, а затем, используя инерцию, тут же качнулся вперед, оказываясь внутри его защиты, почти вплотную.

На мгновение наши глаза встретились. В его взгляде я увидел шок и растерянность. Княжич не понимал, как я предвидел его коронный прием. А я, глядя в его расширенные зрачки, нанес свой удар. Короткий, почти незаметный тычок, а не удар сабли. Кончик моего клинка лишь слегка чиркнул по его плечу, там, где черный дуэльный камзол был защищен неравномерным пылевым полем хуже всего.

Голицын взвизгнул, скорее от неожиданности и унижения, чем от боли, и отскочил назад, зажимая плечо. На черной ткани камзола медленно расплывалось небольшое темное пятно. Его аристократическая «голубая» кровь, пролитая рукой простолюдина. На полигоне повисла мертвая тишина. Все, от судей до его отца, смотрели на это темное пятно, как завороженные.

Голицын посмотрел на свою руку, на пальцы, испачканные в крови.

— Ты… — прошипел он, и его голос сорвался. — Ты!.. Ты посмел коснуться меня!!! Я вырву твое сердце!

— Внимание! — голос Алисы в моей голове был резок, как удар хлыста. — Психическое состояние противника нестабильно. Резкий выброс адреналина, потеря рационального контроля. Вероятность активации артефакта девяносто восемь процентов.

Вот оно, Голицын проглотил крючок. Я стоял неподвижно, опустив клинок, и смотрел на него с легкой, почти сочувствующей усмешкой.

— Что, княжич, больно? — спросил я нарочито спокойно. — А я предупреждал, не стоит недооценивать пыль под сапогами. Иногда она бывает очень едкой.

Мои слова стали последней каплей. Его лицо перекосилось в нечеловеческой гримасе ярости, Дмитрий перестал быть аристократом.

— СДОХНИ!!!

Ярость Голицына достигла точки кипения. Унижение, боль от пореза и мое ледяное спокойствие, все это стало катализатором, запустившим необратимый процесс. Он решился…

Внешне почти ничего не изменилось. Ни вспышки света, ни фонтана энергии, но для моего восприятия Консолью, это было сродни взрыву сверхновой. На моем внутреннем дисплее шкала энергетического фона Голицына скакнула вверх, пробив все мыслимые красные отметки. Я увидел, как под его дуэльным костюмом, в районе груди, вспыхнул и начал жадно пульсировать багровый уголек, «Печать Ярости» начала свою работу, вливая в тело князя чудовищную, но грязную мощь.

В тот же миг Консоль продемонстрировала короткий направленный импульс со стороны наблюдателей. Кольцо на руке майора Волкова снова тускло блеснуло. Майор тоже это зафиксировал, его взгляд метнулся ко мне, холодный и вопрошающий. Он давал мне последний шанс остановить это безумие, вмешаться, предъявить обвинение. Я видел в его глазах немой вопрос: «Ты уверен?». Я едва заметно мотнул головой, Волков не выказал ни удивления, ни осуждения. Лишь легкое, едва уловимое пожатие плечами.

А Голицын уже несся на меня, его скорость возросла многократно. Дмитрий почти летел над брусчаткой, оставляя за собой едва заметный шлейф Пыли. Его лицо исказила предвкушающая улыбка, Голицын больше не был аристократом, скорее зверем, сорвавшимся с цепи.

Пространство передо мной он просто заливал огнем. Это были не отдельные атаки, а сплошная, ревущая стена пламени, которую он гнал перед собой, сокращая дистанцию.

— Анализ скорости и траектории! — мысленно рявкнул Алисе.

— Уже! — ее голос был спокоен, как у штурмана во время урагана. — Готовь щит, сектор семь, девять, двенадцать.

Я двигался, подчиняясь командам и собственным, обострившимся до предела инстинктам. Уходил с прямой линии, позволяя основному потоку огня проноситься мимо. Но отдельные языки пламени все равно доставали. Я встречал их короткими, вибрирующими вспышками сегментированных барьеров, которые лопались, едва появившись, но гасили смертоносную энергию.

Он был быстр, но Консоль была быстрее. Я видел траекторию каждого его движения за доли секунды до того, как он его совершал. Это позволяло мне держаться. Я отступал, парировал, уклонялся, а затем контратаковал. Мои выпады были короткими, как уколы иглой. Я не пытался нанести ему серьезный урон, просто проверял реакцию, искал бреши в его безумной атаке.

Мой клинок несколько раз находил цель. Один раз я полоснул по предплечью, второй по бедру. Но Голицын, казалось, даже не замечал этого. Артефакт блокировал боль, превращая его в бездушную машину для убийства. Кровь на его черном костюме его не волновала. Он лишь хохотал, видя, как я отступаю.

Мы сблизились почти вплотную. Дистанция сократилась до нескольких метров. И тогда он нанес свой самый мощный удар. Дмитрий резко остановился и, вскинув обе руки, обрушил на меня трехметровую стену огня. Это было цунами раскаленной плазмы, которое должно было испепелить меня на месте.

— Кирилл! — я услышал отчаянный вскрик Елены.

Времени на уклонение не было. Я влил в защиту все, что у меня было. Перед мной выросла многослойная, мерцающая структура из десятков переплетенных пылевых щитов. Удар был чудовищным, я почувствовал, как меня отбросило назад на несколько шагов. Мир на мгновение утонул в реве и ослепительном свете.

Щит выдержал ровно столько, чтобы спасти мне жизнь. А затем с оглушительным звоном разлетелся на тысячи мерцающих осколков. Меня швырнуло на брусчатку, в ушах звенело, перед глазами плыли черные круги, мундир на груди дымился. Голицын торжествующе рассмеялся, видя меня на земле. Он был уверен, что победил, не спеша пошел ко мне, занося свою рапиру для последнего, смертельного удара.

И я понял, что нужно менять тактику. Защищаться дальше в таком же ключе было бессмысленно, он просто задавит меня массой. Я перекатился в сторону, уходя от удара, который выбил сноп искр из брусчатки там, где только что была моя голова. Вскочив на ноги, я сделал то, чего никто не мог ожидать.

Когда Голицын снова замахнулся клинком, я не стал ни блокировать, ни уклоняться. Шагнул вперед, в мертвую зону его атаки, и отбил его огненное лезвие в сторону ладонью, защищенной тонким слоем Пыли. И в ту же секунду я перешел в рукопашную.

Сначала хук слева, голова Голицына мотнулась в сторону, второй прямой в солнечное сплетение. Он согнулся, из его рта вырвался хрип. Третий прямой в подбородок, его на мгновение парализовало, глаза остекленели. Этой секунды мне хватило, чтобы свалить его подсечкой.

Княжич, потеряв равновесие, начал падать назад. Я уже заносил клинок, чтобы закончить все одним ударом. Но он не был бы собой, если бы сдался так просто. Падая, он в ярости выбросил из себя всю свободную энергию. Вокруг княжича взорвался огненный шар, отбросив меня назад.

Я успел выставить блок, но взрывная волна все равно обожгла лицо и руки. Голицын, воспользовавшись этим, вскочил на ноги. Его лицо было разбито, из носа и разбитой губы текла кровь, но глаза горели безумным огнем. Он окончательно потерял человеческий облик.

— Я убью тебя! Убью! — постоянно повторял Голицын.

Дмитрий вскинул руки, и из его ладоней вырвались десятки огненных лезвий. Они летели на меня со всех сторон, на разной высоте, создавая сложно просчитываемый удар.

— Контрмеры к запущенной технике… — на заднем плане Алиса лихорадочно перебирала варианты.

Трибуны снова удивлённо вздохнули…

Я не стал уходить в глухую оборону, большую часть лезвий я заблокировал своим постоянно движущимся барьером. Но пять последних лезвий, летевших прямо мне в лицо, я встретил иначе. Мой собственный клинок вспыхнул холодным, серебристым светом. Пять коротких, отточенных взмаха и звон металла. Все лезвия, разрубленные пополам, безвредно погасли в воздухе, стекая огненными каплями по моему клинку. Все без исключения офицеры, разве что, кроме Волкова, сидели с открытыми ртами, пытаясь понять, что сейчас произошло.

Голицын замер, глядя на это с откровенным изумлением, даже сквозь призму неконтролируемой ярости. Осознав увиденное, у княжича до конца «упала планка»…

Точка невозврата была пройдена. Я видел это в том, как последние остатки разума покинули глаза Голицына, уступив место ярости. Он стал плохо контролируемо стихией, подпитываемой багровым огнем артефакта. Его разум, и без того расшатанный гордыней и унижением, окончательно сдался.

— Дорогой хозяин, он перегорает! — голос Алисы в голове был похож на сигнал тревоги. — Резервы Пыли расходуются с неимоверной скоростью! Все доступные ресурсы его организма и артефакта направлены на формирование единой, тотальной атаки! Он пытается закончить все одним ударом!

Голицын издал рев, больше похожий на вой раненого зверя, и вскинул руки. Воздух вокруг него затрещал, словно на разрыв. Я видел, как Пыль стягивается к нему со всего полигона, формируя чудовищный огненный вихрь. Песок под его ногами начал плавиться, превращаясь в пузырящееся стекло. Туман вокруг нас испарился в одно мгновение, выжженный нестерпимым жаром. Его фигура в центре этого бушующего ада казалась силуэтом демона, призванного из самой преисподней.

Это было стихийное бедствие, локальный апокалипсис, который он собирался обрушить на меня. Отступать было некуда. Позади, за моей спиной, была Елена, сейчас я был единственным щитом, последним рубежом обороны.

Не стал ждать, пока он закончит формировать свою атаку. Любая попытка уклониться или контратаковать в такой ситуации была бы самоубийством. У меня оставался только один выход: принять удар на себя. Выстоять там, где должен был расплавиться металл.

— Алиса! Всю энергию в защиту! Перераспределить все доступные ресурсы!

Мой собственный резерв Пыли, до этого расходуемый экономно, хлынул наружу. Перед моим телом, слой за слоем, начали вырастать щиты. Это была не та легкая фрагментарная защита, что я использовал до этого. Сейчас формировалась многослойная эшелонированная оборона, фактически разработанная для противостояния артиллерийскому огню. Десятки полупрозрачных, мерцающих серебром граней складывались в сложную конструкцию, похожую на гигантский кристалл, уходящий основанием в землю. Я стал центром крепости, возведенной за доли секунды.

Голицын закончил, огненный шторм, который он собрал, был ужасающ. Это был вращающийся торнадо из раскаленной плазмы, в центре которого, как безумный дирижер, стоял княжич. И вся эта мощь, способная, наверное, проплавить стену мощного форта, с ревом устремилась на меня.

Первый удар я почувствовал всем телом. Рассеивающее поле перед моей крепостью зазвенело, как гигантский колокол, на его поверхности пошли радужные волны, и оно с оглушительным треском лопнуло, не выдержав чудовищного давления. Я с трудом устоял, чувствуя, как отдача прошла через все тело. Я ничего не видел, кроме стены огня, ничего не слышал, кроме оглушительного рева, пожирающего все остальные звуки.

Второй слой брони, самый плотный, продержался дольше. Я видел сквозь полупрозрачные внутренние слои, как по его поверхности бегут огненные трещины, как он раскаляется добела, а потом начинает плавиться, стекая огненными каплями. Барьер держался несколько секунд, которые показались мне вечностью, а потом с оглушительным треском разлетелся на тысячи раскаленных осколков.

Огненная волна врезалась в следующие слои моей защиты. Щиты лопались один за другим, как мыльные пузыри, каждый из них забирал часть ярости шторма. На внутреннем дисплее Консоли тревожно мигали красные индикаторы.

— Энергия щитов: сорок процентов!

— Тридцать!

— Двадцать!

Я чувствовал, как чудовищное давление пытается раздавить меня, вдавить в землю, испепелить. Мои мышцы кричали от напряжения, а в голове стучал молот. Я вливал в защиту все, что у меня было, до последней капли, но шторм не ослабевал. Голицын, обезумев, вкладывал в эту атаку все, включая собственную жизнь, сжигая свой резерв и резерв артефакта без остатка.

— Десять процентов!

— Пять!

— Внимание! Целостность защитной структуры нарушена!

Последний слой моего барьера, тонкий, как стекло, покрылся сетью трещин и рассыпался в пыль. Ревущая стена пламени дорвалась до меня. И в этот момент Голицын сделал еще один шаг, а в его второй руке сформировался еще один клинок, длинный и изогнутый, как ятаган. Он несся на меня сквозь собственный огненный шторм, его глаза горели триумфом. Он был уверен, что я ослеплен и беззащитен. Он шел нанести последний смертельный удар.

В тот момент, когда последний слой моего «Бастиона» рассыпался в пыль, я понял, что проигрываю. В этой огненной бане, на дистанции, он был царь и бог. Его грубая, необузданная сила, умноженная артефактом, просто сметала мою защиту. Продолжать в том же духе, пытаясь пересидеть шторм, означало неминуемую и мучительную смерть. Хватит танцев и уклонений, пора было драться по-настоящему.

Плюнув на скрытность, на попытки экономить энергию, я бросил все оставшиеся резервы в атаку. Все присутствующие уже поняли, что я не простой курсант, так что прятаться больше не было смысла. Пришло время показать им настоящего Кирилла Строганова. Или того, кем я стал…

— Алиса, боевой режим! Полная активация протокола «Контр-Кинетик»! Всю энергию в ближний бой!

— Подтверждаю! Осторожно, дорогой хозяин, у всего есть предел, особенно у твоей многострадальной тушки!

Мое тело преобразилось, серебристая Пыль, до этого лишь изредка окутывавшая мой клинок, теперь плотным слоем окутала меня всего, формируя легкий, почти призрачный доспех, который плотно облегал мое тело, повторяя каждый мускул. Он не был рассчитан на то, чтобы останавливать прямые удары, его задачей было рассеивать энергию и усиливать мои собственные движения. Клинок в моей правой руке вспыхнул холодным, почти белым светом, а на левой руке, от кисти до локтя, сформировался небольшой, каплевидный щит из черной, поглощающей свет Пыли. И вместо того, чтобы отступать, я шагнул вперед, прямо навстречу Голицыну. Он не ожидал этого, рассчитывая, что я буду пятиться, пытаться выжить.

Мы столкнулись в центре этого ада. Его основной клинок встретился с моим, настроенный на его энергетическую частоту, чтобы гасить пламя. Одновременно я принял удар его огненного ятагана на черный щит на левой руке. Щит зашипел, раскаляясь, но выдержал. И в ту же секунду я нанес свой удар в колено. Раздался хруст, княжич взвыл, его атака сбилась. Не даю опомниться и бью с разворота коленом в челюсть. Дмитрий отлетел на пару метров, но даже после такого удара, он резво вскочил.

Младший Голицын пытается разорвать дистанцию и снова поднять огненную волну, но я не дал ему. Висел на нем, как питбуль, не давая ни секунды передышки. Мой клинок и пылевой щит на левой руке работали в смертоносной паре. Блокировал его удары, тут же отвечая своими. Порез на плече, укол в бедро, удар по руке, державшей клинок. Я кромсал его методично и безжалостно, превращая его из грозного мага в истекающего кровью, паникующего зверя.

Он кричал, размахивая клинками, из его тела вырывались хаотичные всплески огня. Но вблизи, на дистанции вытянутой руки, его сила была его слабостью. Она была слишком масштабной, слишком неповоротливой. Это было все равно что пытаться отстреливаться из гаубицы по птицам.

Я видел, как в его глазах удивление, Дмитрий не понимал, что происходит.

— Невозможно… — прохрипел Голицын, пытаясь отогнать меня ударом меча. — Ты должен был сгореть…

— Я плохо горю, княжич, — прошипел в ответ, уворачиваясь от его очередного отчаянного удара и нанося еще один порез по ноге.

И в этот момент я нанес удар, который должен был закончить все. Отбив его клинок в сторону, я резко сократил дистанцию и ударил его кулаком левой руки, все еще защищенной черным щитом, прямо в грудь. Туда, где под камзолом билось багровое сердце артефакта.

На трибуне, где укрылись немногочисленные зрители, царил хаос. Огненный шторм, поднятый Голицыным, едва не сжег всех заживо. Лишь экстренно возведенный генералом Воронцовым пылевой барьер спас от неминуемой гибели. Генерал Скобелев, бледный и трясущийся, пытался отдавать какие-то команды, но его никто не слушал. Все взгляды были прикованы к арене.

— Он использует запрещенный артефакт! — кричал один из судей, пожилой сенатор с бакенбардами. — Дуэль должна быть немедленно остановлена! Это не поединок, это убийство!

— Поздно, — холодно бросил майор Волков, не сводя глаз с огненного вихря. Он единственный сохранял ледяное спокойствие. — Процесс необратим, вмешательство сейчас приведет лишь к неконтролируемому выбросу энергии. Мы все здесь погибнем.

Старый князь Голицын, казалось, обезумел. Он метался вдоль края площадки, его лицо было искажено яростью и триумфом.

— Что происходит⁈ — кричал он, обращаясь то к Скобелеву, то к небу. — Дмитрий! Убей его! Сожги его!!!

Но все видели, что происходит нечто иное, нечто невообразимое. Строганов, который, по всем прогнозам, должен был испариться в первые секунды шторма, перешел в контратаку. Вошел в самое сердце огненного ада, и теперь его серебристый силуэт мелькал в ревущем пламени, а наследник великого рода отступал, неся потери.

— Это… это невероятно, — прошептал генерал Воронцов, его глаза были прикованы к поединку. Он, как никто другой, понимал, что сейчас происходит. Он видел непросто драку, а столкновение двух философий боя. Грубой, яростной силы и холодной, выверенной техники.

Старый князь услышал его. Он подскочил к Воронцову, его глаза горели ненавистью.

— Это все ты, Воронцов! Ты поставил на этого безродного щенка! Ты предал свой род! Стоило оно того⁈ Твое положение, честь твоего рода⁈

Воронцов медленно повернул к нему голову. На лице генерала, впервые за весь поединок, появилась усмешка. Холодная, злая усмешка солдата, который видит неизбежный конец битвы.

— Ты, как и все, не видишь сути, князь, — сказал он тихо, но так, что слышали все вокруг. — А правда в том, что твоему сыну осталось жить считаные минуты.

В этот момент на арене произошел очередной перелом. Все увидели, как Строганов, увернувшись от очередной атаки, нанес серию быстрых, почти невидимых ударов руками. Затем он выкинул вперед левую руку. Ярчайшая вспышка света, похожая на взрыв гранаты, и следующая за ней неслышимая, но ощутимая даже через барьер звуковая волна ударили по Голицыну.

Княжич на мгновение замер, инстинктивно закрыв глаза, его тело конвульсивно дернулось, он было слеплен и оглушен. И Строганов воспользовался этим. Серия сокрушительных ударов руками и ногами, отточенных до автоматизма, завершившаяся мощным ударом ноги в грудь.

Голицын отлетел на несколько метров, прокатившись по оплавленному песку. Но снова вскочил, тряся головой, его движения стали еще более рваными и хаотичными. Дмитрий уже не понимал, что делает, им двигали только боль, ярость и сжигающая его изнутри энергия артефакта. Княжич снова, спотыкаясь, бросился на Строганова.

— Вот и финал, — хладнокровно произнес Воронцов.

Елена, стоявшая рядом с отцом, вцепилась ему в руку так, что побелели костяшки. Она, не отрываясь, смотрела на арену, на две фигуры, несущиеся навстречу друг другу. Девушка уже не плакала, в ее глазах был ужас, но сквозь него пробивалась робкая надежда после слов отца.

Князь Голицын посмотрел на Скобелева, ища поддержки, но тот лишь беспомощно разводил руками.

— Все по правилам, князь, — раздался голос сенатора-судьи, твердый и неумолимый. — Ваш сын сам выбрал свою судьбу, когда надел этот артефакт. Теперь он должен идти до конца. В любом случае его как минимум ждет лишение титула и каторга.

А на арене начался последний акт трагедии. Строганов, увидев, что Голицын снова на ногах, не стал ждать, сам пошел вперед. И в этот момент все увидели, как он изменился, движения капитана стали плавными, почти текучими. Он больше не был похож на уличного бойца. Так двигался профессиональный убийца, пришедший за своей целью. Строганов обрабатывал своего противника короткими сериями ударов, подкрепляя каждый свои действия Пылью, что позволяло с большой частотой пробивать барьер Голицына. Артефакт накачивал тело княжича силой, при этом полностью вырубив болевые ощущения.

Очередной виток противостояния был похож на работу с объятой огнем боксерскую грушу, которая успевала изрыгать проклятия. Голицын успел трижды побывать в нокдауне, стабильно пролетая от трех до пяти метров над ареной. Но каждый раз, он возвращался еще более злой и распаленный. В этот раз, Дмитрий решил разнообразить свои атаки, из пылевого клинка вырвался прямой луч в надежде задеть тело Строганова, который не остался в долгу. Во время очередного финта под щитом сформировался короткий пылевой нож, пробивший кисть Голицына, но тот даже не заметил нового повреждения тела.

Агония Голицына достигла своего пика. Дмитрий предпринял последнюю, отчаянную атаку. Он несся на Строганова с нечеловеческой скоростью, превратившись в багровый метеор. На трибунах все замерли, это были последние мгновения, которые решали все.

Первым, с оглушительным треском, лопнул большой пылевой барьер, который Строганов выставил в последний момент, чтобы сбить начальную скорость атаки. Затем, как стекло, рассыпался и малый щит на его руке. Голицын прорвался сквозь защиту, его собственный пылевой клинок, столкнувшись с серебряным Строганова, разлетелся на тысячи огненных брызг. Лишившись оружия, Голицын, не останавливаясь, не раздумывая, нанес серию простых, но яростных ударов обычным, в каждый из которых была вложена вся мощь артефакта.

В этот момент Строганов, казалось, раскрылся, пропуская несколько ударов. Один пришелся в плечо, другой чиркнул по груди. Его отбросило назад на несколько шагов, он пошатнулся, на мгновение потеряв равновесие.

— Нет! — вырвался у Елены сдавленный крик, она еще сильнее сжала руку отца, ее глаза расширились от ужаса.

Старый князь Голицын торжествующе скрестил руки на груди. Он видел, как его сын почти достиг цели остальное неважно. А проблемы с титулом всегда можно порешать…

Но это была уловка, гениальная в своей простоте и жестокости. Пропуская удары, рискуя получить серьезные травмы, Строганов заманил Голицына в ловушку, заставив его подойти на нужную, выверенную до миллиметра дистанцию. И когда княжич, торжествуя, занес руку для последнего, сокрушительного удара, который должен был раскроить череп его противника, Строганов сделал неуловимое движение. Короткий шаг в сторону с одновременным разворотом корпуса.

Голицын, несущийся вперед по инерции, ослепленный яростью и близкой победой, не успел среагировать. Он сам, всем своим весом, насадил себя на серебряный клинок, который Кирилл держал неподвижно, выставив его точно на уровне груди противника. Лезвие вошло ему в грудь, точно в то место, где под камзолом билось багровое сердце «Печати Ярости».

На полигоне воцарилась абсолютная тишина. Голицын замер, его руки, занесенные для удара, бессильно повисли. Его глаза, до этого горевшие безумным огнем, расширились от удивления. Дмитрий медленно посмотрел вниз на клинок, торчащий из его груди, потом снова на Кирилла.

Строганов резким движением выдернул клинок, тело Голицына, лишенное опоры, мешком рухнуло на песок.

И в этот момент произошло то, чего никто не ожидал. Артефакт на его груди, пронзенный клинком в момент пиковой нагрузки, взорвался. Но взрыв был направлен не наружу, а внутрь. Яркая беззвучная вспышка багрового света, и тело Дмитрия Голицына просто исчезло, за долю секунды, превратившись в черный пепел, который начал потихоньку уносить ветер…

Тишина, наступившая после беззвучной вспышки, была абсолютной. Она давила на уши, вгрызалась в сознание, была плотнее и страшнее, чем оглушительный рев недавнего огненного шторма. Ветер лениво шевелил горстку черного пепла, оставшегося на месте, где только что стоял Дмитрий Голицын. Пепел, который еще мгновение назад был наследником одного из знатнейших родов Империи.

Все присутствующие на трибуне замерли, превратившись в каменные изваяния. Генерал Скобелев стоял с полуоткрытым ртом, его лицо, и без того бледное, приобрело землистый оттенок. Секунданты Голицына, корнет и седовласый граф, смотрели на пустующее место с одинаковым выражением тупого непонимания. Старый князь Голицын… он не кричал, не плакал, просто смотрел. Смотрел, как будущее его династии превратилось в горстку праха, разносимого утренним бризом.

Первым очнулся пожилой сенатор, главный судья. Он медленно, словно боясь сломать хрупкую тишину, поднялся со своего места. Его лицо, обычно благодушное и румяное, было серым, но глаза смотрели трезво и холодно. Он был человеком Закона, и даже в этой немыслимой ситуации пытался найти опору в привычных ритуалах и процедурах.

Он прокашлялся, и этот звук прозвучал в мертвой тишине, как выстрел.

— Поединок… окончен, — его голос был хриплым и неуверенным. — Победителем… Победителем объявляется капитан Кирилл Андреевич Строганов.

Эти слова, произнесенные в пустоту, казалось, не имели никакого веса. Они были бессмысленной формальностью на фоне произошедшей катастрофы. Никто не аплодировал и не кричал, все просто смотрели на одинокую фигуру капитана, стоящего в центре арены. Строганов стоял неподвижно, его плечи были опущены, клинок в руке смотрел в землю. Он не выглядел как победитель, скорее как палач, только что закончивший свою страшную работу.

Сенатор перевел взгляд на старого князя Голицына. И в его глазах, помимо шока, появился холодный блеск. Блеск государственного мужа, который видит не только трагедию, но и политическую угрозу. Он подошел к князю, который все еще стоял, как изваяние, глядя на арену.

— Князь, — тихо, но властно произнес сенатор. — Примите мои соболезнования…

Голицын даже не повернул головы.

— Но, — продолжил сенатор, и его голос стал жестче, — я должен вас предупредить. Как главный судья этого поединка и как член Государственного совета.

Только тогда князь медленно повернул к нему голову. Его глаза были пустыми, но в их глубине уже зарождался новый огонь ненависти.

— О чем вы хотите меня предупредить, сенатор? — его голос был обманчиво спокоен. — О том, что какой-то безродный ублюдок только что на глазах у всех убил моего сына?

— Я хочу предупредить вас о последствиях, — отчеканил сенатор, не отводя взгляда. — Ваш сын использовал в поединке боевой артефакт «Печать Ярости». Артефакт, запрещенный не только Дуэльным кодексом, но и Императорским указом. Использование как минимум карается лишением титула и каторгой…

Сенатор сделал многозначительную паузу.

— Я видел его, князь, майор Волков видел его, да в общем-то мы все. Если вы сейчас попытаетесь поднять шум, обвинить капитана Строганова в нечестном поединке, то я буду вынужден инициировать расследование. Полноценное расследование с привлечением Седьмого управления полиции. И я вам гарантирую, что оно закончится не только вашим позором… Вы понимаете, что я говорю?

Князь Голицын молчал, он смотрел на сенатора, его лицо медленно менялось. Шок и горе уступали место ярости, князь перевел взгляд на майора Волкова, который стоял неподалеку, куря сигарету и с безразличием наблюдая за сценой. Потом на генерала Воронцова, который с непроницаемым лицом смотрел на своего будущего зятя. Князь понял, что его загнали в угол, он проиграл эту партию, не начав.

— Вы… вы все были в сговоре, — прохрипел он. — Вы знали, что он победит!

— Не было никакого сговора, князь, — холодно ответил сенатор. — Был только ваш сын, нарушивший закон. И капитан Строганов, который, как оказалось, умеет защищаться лучше, чем вы предполагали. Я вам настоятельно рекомендую принять этот факт. Смириться! В противном случае, вы потеряете не только сына, но и все остальное.

С этими словами сенатор отвернулся и вернулся к судейскому столу, оставив князя одного наедине с его горем, яростью и осознанием полного и сокрушительного поражения. А князь продолжал стоять, и в его глазах больше не было слез.

Я стоял посреди арены, и мир вокруг меня казался ненастоящим, словно я смотрел на него через толстое стекло. Адреналин, гнавший меня через весь этот ад, отхлынул, оставив после себя лишь пустоту и ноющую боль во всем теле. Мой костюм был порван в нескольких местах, кожа на лице и руках горела от ожогов. Плечо, куда пришелся один из последних ударов Голицына, тупо ныло. Я опустил клинок, его кончик уперся в оплавленный песок. Я победил, но никакой радости или триумфа не было, только всепоглощающая усталость.

— Дорогой хозяин, твое состояние критическое, — раздался в голове обеспокоенный голос Алисы. — Множественные ожоги второй степени, ушиб плечевого сустава, внутреннее кровотечение в области груди. Рекомендую немедленную госпитализацию. Твои резервы Пыли исчерпаны на девяносто семь процентов. Еще один такой бой, и я буду опять собирать тебя по частям!

— Принято, — мысленно ответил ей. — Начинай регенерацию, минимальный уровень, чтобы я мог стоять на ногах.

Я почувствовал, как остатки моей Пыли, послушные приказу Консоли, тончайшими нитями устремились к ранам, начиная свою кропотливую работу, боль немного отступила, но усталость осталась.

Я поднял голову и посмотрел на трибуну. Видел, как сенатор разговаривает с князем Голицыным, как Волков невозмутимо курит. Видел, как генерал Воронцов смотрит на меня с… уважением? А рядом с ним… Елена, она смотрела на меня, и в ее глазах больше не было ужаса, только бесконечное облегчение и обеспокоенность, мой внешний вид говорил сам за себя.

В этот момент старый князь Голицын двинулся с места. Медленно, почти не шатаясь, спустился с трибуны и пошел ко мне. Его секунданты попытались остановить, но он лишь отмахнулся от них. Князь шел по арене, по месту гибели своего сына, и его шаги были тяжелыми, как поступь судьбы. Остановился в нескольких метрах от меня, на его лице не было ни слез, ни горя. Только холодная, выжигающая все изнутри ненависть.

— Ты, — его голос был тихим и скрипучим, как несмазанные петли склепа. — Ты убил моего сына.

Я молчал, ведь и сказать-то особо нечего. Что его сын сам выбрал свою смерть, когда надел проклятый артефакт?

— Ты думаешь, это конец? — Голицын усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Думаешь, ты победил?

Я устало посмотрел на него.

— Я ничего не думаю, князь. Я просто хочу, чтобы все это закончилось.

— Не закончится! Никогда! — Голицын выпрямился, и в его фигуре появилось что-то от древнего, несгибаемого аристократа. — Я, князь Александр Юрьевич Голицын, объявляю тебя, Кирилл Строганов, кровным врагом моего рода. Где бы ты ни был, что бы ты ни делал, мы найдем тебя. Сотрем твое имя из истории! Это моя клятва на крови моего сына!

Он говорил это публично, перед судьями, перед генералами, перед агентом ИСБ. Фактически это был вызов всей системе. Я криво усмехнулся, чувствуя, как по подбородку стекает струйка крови из разбитой губы.

— Становитесь в очередь, — тихо сказал ему.

И в этот момент рядом с нами, как тень, появился майор Волков.

— Князь, — его голос был ледяным. — Я бы на вашем месте хорошо подумал, прежде чем бросаться такими клятвами.

— А вы, майор, не лезьте не в свое дело! — взвился Голицын. — Это дело чести!

— Чести? — Волков усмехнулся. — Вы говорите о чести после того, как ваш сын вышел на дуэль с запрещенным боевым артефактом?

Он сделал шаг ближе, и его голос понизился до угрожающего шепота.

— Я вам напомню, князь. Если факт использования «Печати Ярости» станет достоянием гласности, то ваш род ждут очень большие неприятности. Не говоря уже о том, что Дуэльный кодекс в таких случаях полностью на стороне победителя. Любая попытка мести будет расценена как прямое посягательство на решение суда и на волю Императора. Последствия, уверяю вас, будут самыми плачевными. Для вас и для всего вашего рода, без каких-либо вариантов. Откупиться не выйдет, не в этот раз!

Волков вытянул руку, с кольца на его пальце вырвался тонкий луч света, проецируя прямо в воздухе перед князем трехмерную запись поединка. Рядом с изображением моего боя с Голицыным бежали столбцы цифр и графиков. Вот силуэт княжича окрашивается в тревожный красный цвет, а над ним появляется надпись: «ВНИМАНИЕ! ОБНАРУЖЕНО НЕСТАНДАРТНОЕ УСИЛЕНИЕ ПЫЛЕВОГО ФОНА. КЛАСС УГРОЗЫ: БЕТА+».

Старый князь смотрел на эту голограмму, и его лицо каменело. Это было неопровержимое доказательство, которое Волков мог в любой момент передать куда следует.

— Что вы решили, князь? — невозмутимо спросил Волков. — Вы настаиваете на своей кровной мести?

Голицын молчал, переводя взгляд с голограммы на меня, потом на Волкова. В его глазах боролись жажда мести и страх за положение. И я понял, что сейчас решается не только моя судьба.

Неожиданно для всех я сделал шаг вперед и активировал купол тишины. Полупрозрачная сфера Пыли накрыла нас с князем, отсекая от остального мира. Все звуки снаружи пропали, мы оказались в вакууме. Сам купол пошел рябью, не давая рассмотреть, что происходит внутри. Князь отшатнулся, не понимая, что происходит.

— Послушай меня, старик, — мой голос был тихим, но в этой звенящей тишине он звучал как приговор. — Мне плевать на твою честь и на твою кровную месть. Ты для меня пустое место. Попробуешь насолить мне на производстве или в бизнесе, я пойму, это всего лишь конкуренция. — Мой взгляд изменился, глаза загорелись холодным зеленым огнем Консоли.

«Анализ ситуации… Прямая угроза Носителю! Активация */*^!@#$%*#…» В углу интерфейса Консоли загорелась новая надпись, отчего удивлённо пискнула Алиса.

Я чувствовал, как Пыль со всего полигона начала движение. Неожиданно, даже для меня, за спиной из серебристого тумана начали формироваться два огромных, призрачных крыла, а несколько шаров Пыли рядом со мной превратились в острые, как бритва, клинки, которые медленно поплыли в сторону князя.

Голицын отступил еще на шаг, его лицо исказилось от ужаса, он затравленно смотрел на стену купола, которая резко стала плотной, не давая ему выйти.

— Но, если ты или твои люди хоть пальцем тронете моих близких, — прошипел я, и от моего голоса, казалось, застывал воздух, — я вырежу весь твой род. Сожгу твои дворцы, пущу по миру всех, кто носит твою фамилию. Уничтожу все, что тебе дорого. А ты… ты умрешь последним в нищете и забвении. Наблюдая за падением своей семьи и каждый день осознавая, что во всем виноват только ты.

Он смотрел на меня, на клинки, висящие в воздухе, на мои горящие глаза, и его аристократическая спесь, и ярость, все это исчезло, уступив место страху как минимум за свою жизнь. По лицу князя стало понятно, он мне поверил. Сделав меня одиночкой, мне будет нечего уже терять.

Я убрал купол, клинки и крылья за моей спиной растворились в воздухе.

— Так что вы решили, князь? — снова спросил Волков, словно ничего не произошло. — Вы согласны забыть о мести?

Голицын не мог говорить, просто кивнул, повернулся и, ни на кого не глядя, побрел прочь с арены в сопровождении секундантов.

Я смотрел вслед уходящему князю, и вся сила, которые только что демонстрировал, покинули меня. Ноги подкосились, и я пошатнулся, мир перед глазами снова поплыл. Я едва не упал, но в последний момент меня подхватили чьи-то сильные руки.

— Тихо, тихо, капитан, — услышал я над ухом голос генерала Воронцова. — Бой окончен, ты победил. Хотя, черт тебя побери, я не понимаю как⁈

— У всех есть маленькие секреты, генерал — прохрипел в ответ.

Он помог мне выпрямиться, его рука крепко держала меня за плечо. Я поднял голову и увидел Елену, она стояла прямо передо мной, капюшон сполз, и я видел ее лицо, заплаканное, но сияющее.

Елена ничего не сказала, просто шагнула вперед и обняла меня. Крепко, отчаянно, словно боясь, что я сейчас растворюсь в воздухе, как Голицын. Я чувствовал, как она дрожит. Обнял ее в ответ, одной рукой, потому что вторая висела плетью, и уткнулся лицом в ее волосы, пахнущие дождем и чем-то еще, родным и теплым.

И в этот момент вся моя броня, что держалась на боевом протоколе, полностью рухнула. Я снова стал просто человеком, смертельно уставшим, израненным, но живым.

— Все хорошо, — прошептал ей. — Все кончено.

— Ты живой, — прошептала она в ответ, и я почувствовал, как ее слезы капают мне на плечо. — Ты живой…

Она отстранилась и посмотрела мне в лицо, ее руки легли мне на щеки. Она смотрела на мои раны, на кровь, на ожоги, и в ее глазах была такая боль, словно все это было на ее собственном лице.

— Идем, — мягко сказал Воронцов, положив руку ей на плечо. — Ему нужна помощь, а то еще не хватало потерять такого парня, когда все закончилось!

Елена кивнула и, взяв меня под руку, повела прочь с этой проклятой арены. Я шел, опираясь на нее, и каждый шаг давался с трудом. Но я шел и был не один. В тот момент это было единственное, что имело значение.

На выходе с закрытого полигона нас ждал сюрприз. За то время, что длилась дуэль, здесь собралась огромная толпа. Весь личный состав Академии, свободный от занятий, был здесь. И эта толпа была четко разделена на два враждующих лагеря, как будто между ними проходила невидимая линия фронта.

С одной стороны, у входа в аристократское крыло общежития, стояли отпрыски знатных родов. Они были в своих парадных мундирах, вели себя шумно и развязно, громко смеялись и делали ставки. Еще до начала поединка я слышал обрывки разговоров. Они не сомневались в победе Голицына, их интересовало лишь то, как долго он будет мучить меня перед тем, как нанести последний удар. Они жаждали крови, жаждали моего унижения, как подтверждение устойчивости системы.

С другой стороны, ближе к казармам для простолюдинов, стояла другая группа. Курсанты из «служивых» дворян, вчерашние армейские офицеры, простые ребята, поступившие в Академию благодаря таланту, а не происхождению. Они стояли молча, сбившись в плотную, угрюмую массу. Они не делали ставок, просто ждали, в их взглядах читалась ненависть к заносчивым аристократам и слабая, почти призрачная надежда. Для них я был не просто курсантом Строгановым. Я был их символом того, в этом мире, не все решает кровь и титул.

Когда тяжелые ворота полигона со скрипом отворились, все разговоры мгновенно стихли. Все взгляды были устремлены на выход. И в этой тишине первой на залитую утренним светом площадь вышла Елена Воронцова. А за ней, опираясь на нее, хромая и шатаясь, вышел я собственной персоной.

Мой вид, должно быть, был ужасен. Разорванный, дымящийся комплект формы, лицо в крови, множественные ожоги, а еще рука, безвольно висящая вдоль тела. Я был похож на призрака, восставшего из ада.

В толпе аристократов раздался изумленный, недоверчивый вздох. Они не могли поверить своим глазам. Каждый из них ожидали увидеть триумфатора Голицына, а увидели его полумертвого противника, который, тем не менее, стоял на своих ногах. Один из подпевал Голицына, не выдержал. Он подскочил к Елене, его лицо было искажено недоумением и злобой.

— Графиня, где княжич⁈ Что с ним⁈

Елена остановилась. Она медленно повернула голову и окинула толпу аристократов долгим, презрительным взглядом. А потом на ее губах появилась ядовитая, уничтожающая усмешка.

— Княжич? — переспросила она громко. — А Димочка теперь везде, пепел далеко разлетелся…

Толпа ахнула. Осознание того, что произошло, медленно, как яд, проникало в их сознание. Не просто ранен или побежден. Уничтожен, превращен в пепел! В лагере простолюдинов и служивых кто-то не выдержал и закричал «Ура!». Этот крик подхватили другие. Сначала неуверенно, а потом все громче и громче. Это был рев восторга, вызов, брошенный в лицо всей этой спесивой аристократической своре.

К нам уже спешили медики с носилками, подъехал автомобиль госпиталя. Меня пытались аккуратно уложить на носилки, но я зверски посмотрел на санитаров, оба тут же отступили, давая мне возможность с дедовским кряхтением залезть в машину. Елена села в машину рядом со мной, не отпуская моей руки. Дверь захлопнулась, отсекая меня от криков толпы.

Чуть поодаль, прислонившись к стене, за всем этим с невозмутимым видом наблюдал майор Волков. Он докурил свою сигарету, бросил окурок в урну и, казалось, просто смотрел вслед отъезжающей машине. Никто не видел, как перед его глазами на мгновение вспыхнул виртуальный экран, и никто не слышал его тихого разговора.

— Да, — произнес он в пустоту, — наш протеже выиграл. Несмотря на запредельное усиление противника. — он на мгновение замолчал, слушая невидимого собеседника. — Без обиняков скажу, это было… впечатляюще. Он либо гений тактики, либо в той аномалии действительно ухватил за хвост саму удачу.

— И еще… — задумчиво добавил Волков — На полигоне был тот самый «друг» Строганова в плаще. Тоже наблюдал за поединком, сканировал Голицына во время боя. Затем подключился к ГИСу и начал сканировать старшего Голицына. Когда началась перепалка за кровную месть, от гостя в плаще прошел сигнал к Строганову, без проблем преодолев барьер. Что именно там случилось не знаю, лично я пробиться не смог, но энергетический фон повысился в разы. Когда купол спал на старике лица не было. Даже не представляю, чем его напугал Строганов.

Волков снова замолчал, его лицо оставалось непроницаемым. Но вдруг уголки губ дрогнули и поползли вверх, складываясь в широкую, хищную, совершенно не свойственную ему улыбку. Улыбку волка, загнавшего свою добычу.

— Как прикажете, — кивнул он. — Будем продолжать игру. Разведка боем прошла успешно, теперь можно переходить ко второму акту…

Машину госпиталя Академии встретили без лишней суеты, но с отточенной, пугающей эффективностью. Едва автомобиль остановился у приемного покоя, как двери распахнулись, и двое санитаров в безупречно белой форме уже подкатили носилки. Кирилл, которого до этого момента держали на ногах лишь остатки адреналина и упрямство, окончательно «поплыл». Он попытался возразить, что дойдет сам, но слова застряли в горле, а мир перед глазами превратился в калейдоскоп расплывчатых пятен. Его тело, до предела истощенное битвой и последующим ментальным напряжением, наконец, сдалось.

Елена с ужасом смотрела, как его аккуратно, но быстро перекладывают на носилки. Лицо Кирилла приобрело уже откровенно смертельную бледность, под глазами залегли глубокие тени, а из уголка разбитой губы снова начала сочиться тонкая струйка крови. Он выглядел не как победитель, а как жертва жестокого крушения.

— Быстрее! В реанимацию! — скомандовал пожилой врач с седыми усами и погонами полковника медицинской службы. — Потеря сознания, внутреннее кровотечение, подозрение на лучевое поражение!

Носилки скрылись за двойными дверями, оставив Елену в холодном, стерильном коридоре. Она прислонилась к стене, чувствуя, как ноги перестают ее держать. Ее отец, генерал Воронцов, молча положил ей руку на плечо.

— Все будет хорошо, Лена, — сказал он, хотя в его голосе не было и тени уверенности. — Он крепкий парень.

Но состояние Кирилла оказалось гораздо хуже, чем можно было предположить, глядя на него со стороны. Через час после поступления его показатели начали стремительно падать. Датчики, подключенные к его телу, завыли тонко и протяжно, заставив сбежаться всю дежурную смену.

— Давление падает! Пульс нитевидный! У него разрыв селезенки и отказ почки! — кричал молодой врач, пытаясь удержать стремительно уходящую жизнь.

В операционную, толкнув всех, вошли двое. Это были Кинетики медицинской службы. Мужчина и женщина, оба в звании майоров, их лица были спокойны и сосредоточены. Не говоря ни слова, встали по обе стороны от операционного стола. Их руки вспыхнули мягким, зеленым светом. Сотни тончайших, как паутина, нитей Пыли отделились от их ладоней, проникая в тело Кирилла, начиная свою невидимую, кропотливую работу. Для обычного человека это выглядело как магия, но для них это была высокоточная хирургия на клеточном уровне.

— Разрыв брюшины, двенадцать сантиметров. Множественные гематомы. — без эмоционально докладывал мужчина.

— Фиксирую некроз почечной ткани, — вторила ему женщина. — Повреждение вызвано концентрированным выбросом «грязной» Пыли. Восстановлению не подлежит, приступаю к формированию нового органа.

Часы тянулись, как вечность. Елена сидела в коридоре, сцепив руки в замок. Она отказалась уезжать, отказалась от успокоительного, просто сидела и смотрела на закрытую дверь операционной. Ее отец давно уехал, нужно было улаживать политические последствия дуэли. Операция длилась почти шесть часов. Когда дверь наконец открылась, и из нее вышел один из медиков-Кинетиков, Елена вскочила.

— Что с ним, доктор⁈

Майор, высокий, уставший мужчина, снял маску.

— Состояние стабильно тяжелое. Мы остановили кровотечение и, скажем так, провели капитальный ремонт. Но… — он сделал паузу, подбирая слова. — Его тело подверглось воздействию мощнейшего пылевого излучения. Что-то вроде радиации, если вам так будет понятнее. Это вызвало каскадный отказ органов, мы сделали все, что могли. Теперь все зависит только от его организма. И от того, захочет ли парень жить.

Елена добилась, чтобы ее пустили в палату. Это была отдельная палата интенсивной терапии, лучшая в Академии. Кирилл лежал на кровати, опутанный проводами и тонкими трубками. Его дыхание было ровным, но поверхностным. Он спал, но это был не целительный сон, а глубокое, почти коматозное забытье.

Елена не отходила от него ни на шаг. Она добилась, чтобы в палату поставили еще одну койку, и все эти дни жила там. Читала ему вслух книги, рассказывала новости, просто держала его за руку, чувствуя слабое биение пульса. Врачи приходили и уходили, качали головами, говорили что-то про уникальный случай и невероятную волю к жизни.

На третий день к ней зашел главный врач госпиталя, тот самый полковник.

— Графиня, — начал он мягко, — я понимаю ваше беспокойство. Но мы до сих пор не можем понять природу повреждений. Сканеры показывают следы воздействия артефакта колоссальной мощности. Причем двойного воздействия: сначала внешнее, а потом внутренний выброс, словно артефакт взорвался прямо рядом с ним. Где, позвольте полюбопытствовать, капитан Строганов мог получить такую дозу за столь короткий срок? Это не похоже на боевое ранение. Это похоже на…

Елена вежливо улыбнулась, хотя внутри у нее все похолодело. Рассказать правду она не могла. Это означало бы выдать Кирилла, подставить своего отца, начать новое расследование.

— Простите, полковник, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Но обстоятельства, при которых капитан получил эти ранения, являются военной тайной.

Она ожидала недоверия, дальнейших расспросов, но к ее удивлению, полковник кивнул с пониманием.

— Понимаю, — сказал он. — Георгиевский крест просто так не дают. Что ж, это многое объясняет. Будем работать с тем, что есть.

Ночь на четвертые сутки была самой тихой. Аппараты мерно пищали, за окном шел дождь, его капли барабанили по стеклу, создавая убаюкивающий ритм. Елена, измученная тремя днями беспрерывного бдения, задремала в кресле у его кровати. Она проснулась от странного ощущения. В палате что-то изменилось, воздух стал плотнее, даже слегка наэлектризованным. Она открыла глаза и замерла, не в силах издать ни звука.

Возле кровати Кирилла, прямо в воздухе, висело мерцающее облако серебристой Пыли. Оно медленно вращалось, уплотнялось, из этого пылевого тумана начала формироваться фигура. Сначала смутные очертания, потом все четче и четче. Фигура была женской, стройной, и… с хвостом?

— Ну и угораздило же тебя, дорогой хозяин, — раздался в тишине тихий, но отчетливый женский голос. В нем смешались досада, тревога и неприкрытая забота. — Вечно ты находишь самый больной и изощренный способ отбросить коньки. Мало тебе было разваливающейся тушки, так ты еще и решил на себе испытать обратный выброс артефакта. Гений! Просто гений! Теперь вот сиди и разгребай…

Фигура стала почти материальной, Елена с немым ужасом увидела перед собой молодую девушку в странном, облегающем комбинезоне. У девушки были раскосые зеленые глаза, озорная улыбка и… пушистые кошачьи ушки на макушке. А из-за спины выглядывал длинный, подвижный хвост, который нервно подергивался из стороны в сторону. Елена судорожно вздохнула, издав тихий звук, похожий на икоту.

Призрачная девушка замерла, ее ушки смешно дернулись. Она медленно, очень медленно повернула голову в сторону Елены. На ее лице было выражение крайнего изумления, смешанного с паникой.

— Ой, ой… — медленно протянула хвостатая, ее глаза округлились. — Хьюстон, у нас проблема…

Елена наконец обрела дар речи.

— Ты… ты кто такая? — заикаясь, выдавила она, инстинктивно нащупывая на столике тяжелый графин с водой. — И что ты делаешь здесь? Да как ты вообще тут оказалась?

Девушка с ушками горестно вздохнула, ее хвост поник.

— Кирилл меня точно прибьет. Или посадит в маленькую коробку с разным хламом и отключит питание на месяц, — пробормотала она себе под нос. Затем встряхнулась, словно отгоняя дурные мысли, и с обезоруживающей улыбкой посмотрела на Елену. Фигура, до этого полупрозрачная, стала почти полностью плотной. Она протянула руку. — Давай знакомиться! Меня Алиса зовут. Я… э-э-э… Я помощница Кирилла.

Елена с опаской посмотрела на протянутую руку. Поколебавшись, она все же коснулась ее. К ее изумлению, рука оказалась теплой и вполне осязаемой, никакого призрачного холода.

— Просто помощница? — подозрительно уточнила Елена, ее взгляд скользнул по фигуре Алисы, оценивая ее несомненную привлекательность и… слишком уж неформальный вид для простой «помощницы».

В этот самый момент откуда-то из-под потолка раздался тихий, мелодичный смех. Он прозвучал пару мгновений и тут же затих.

— А вот это уже натуральная подстава, — проворчала Алиса, сердито глядя в потолок. — Я же просила не вмешиваться!

Елена окончательно взяла себя в руки, страх уступил место раздражению и ревности.

— Что с Кириллом? — потребовала Елена ответа, заметив, как над его телом парят и суетятся небольшие, светящиеся фигурки из Пыли, похожие на крошечных дронов-ремонтников.

— Все будет хорошо, скоро очнется, — ответила Алиса, и ее голос снова наполнился заботливыми нотками. Она провела своей полупрозрачной рукой над лицом Кирилла, не касаясь, и одна из светящихся фигурок послушно изменила траекторию.

— Класс, — съязвила Елена, скрестив руки на груди. Ей вдруг стало до обидного смешно. — У моего кавалера, оказывается, есть личный призрак-хранитель, который в него по уши влюблен!

Щеки Алисы мгновенно залил густой румянец. Она отдернула руку от Кирилла и смущенно опустила глаза, хвост нервно задергался.

— Я… я не… Это не так! То есть… это сложно!

— Ничего не сложно, — отрезала Елена, чувствуя, как в ней просыпается воинственный дух. Она встала и подошла к ним вплотную, оказавшись между кроватью и призрачной девушкой. — А ну-ка, давай, привидение, рассказывай все с самого начала. Иначе я сейчас подниму такую тревогу, что сюда сбежится весь Особый Корпус. И тогда твой «дорогой хозяин» точно посадит тебя в коробку. Навсегда!

Алиса посмотрела на решительное лицо Елены, потом на безмятежно спящего Кирилла, и поняла, что попала так, как не попадала еще никогда за все время своего существования.

Вокруг темнота… Не та, что бывает ночью в комнате без окон, а абсолютная, всепоглощающая. В ней не было ни звуков, ни ощущений, только я. Вернее, не я, а мое сознание, парящее в этой безграничной пустоте. Я не чувствовал своего тела, только эта тишина и странное, почти умиротворяющее чувство невесомости.

Последнее, что всплывало в обрывках памяти, это глаза Елены, полные ужаса…

Значит, я умер? Мысль была спокойной, лишенной всякой паники. Если это и есть смерть, то она не так уж и плоха. Никакой боли, никакого страха, только покой…

Я не знаю, сколько я пробыл в этом состоянии. Мгновение? Вечность? Время здесь не имело значения. Но постепенно тишина начала меняться, сквозь нее стали пробиваться отдаленные, едва различимые звуки. Похожие на тихий гул огромного механизма, на шепот сотен голосов, сливающихся в один неразборчивый хор.

Темнота начала редеть, уступая место серой, туманной дымке. Я почувствовал, что больше не парю, а стою на чем-то твердом. Опустил взгляд, мое тело было на месте. Я был одет в свой боевой комплект, тот самый, в котором был на дуэли. Только он был целым, без дыр и следов крови.

Я стоял в огромном, невероятных размеров зале. Высокие потолки, стены из темного, матового металла, пол, испещренный светящимися линиями, которые сходились и расходились, образуя сложный, непонятный узор. Вокруг меня было движение, десятки и сотни людей в странной, незнакомой форме сновали туда-сюда. Они не бегали, а двигались с деловитой поспешностью, как муравьи в гигантском муравейнике.

По всему залу были разбросаны рабочие места, полукруглые консоли с мерцающими голографическими экранами. За ними сидели люди, в основном молодежь, парни и девушки не старше двадцати пяти. На их лицах было сосредоточенное, напряженное выражение. Они что-то тихо говорили в микрофоны гарнитур, их пальцы с невероятной скоростью летали над сенсорными панелями. Связисты? Операторы?

Все это было похоже на какой-то футуристический оперативный центр, штаб гигантской армии. Но что-то было не так. Воздух был другим, слишком чистым и стерильным. И этот гул… он был не снаружи, а внутри, исходил от самого этого места. Я попытался обратиться к одному из пробегавших мимо офицеров, но он прошел сквозь меня, даже не заметив. Я выставил руку, пытаясь его остановить, но моя ладонь без всякого сопротивления прошла через его тело. Меня охватил холод, я был невидимым наблюдателем в этом странном, чужом мире.

Я медленно побрел по залу, огибая рабочие места, вслушиваясь в обрывки разговоров.

— Девятый сектор, доложите обстановку!

— Фиксирую скачок энергии в гиперпространственном пространстве!

— Внимание, «Цербер-три», измените вектор тяги, у вас угроза столкновения с астероидным полем!

Астероидное поле? Гиперпространство? Что за бред? Где я?

Я дошел до одной из стен, она была абсолютно гладкой, без единого шва. Я коснулся ее рукой, ожидая почувствовать холод металла, но моя рука снова прошла насквозь. Я мог бы пройти через стену, но что-то меня остановило. Я почувствовал, как по ней бегут невидимые потоки энергии.

Внезапно раздался тихий шипящий звук. Прямо передо мной, в стене, образовалась тонкая щель, которая начала стремительно расширяться. Гигантские створки, толщиной в пару метров, плавно и беззвучно разъехались в стороны. Я замер, потеряв дар речи.

За разъехавшимися створками не было другого помещения или коридора. Там была бездна, усыпанная мириадами ледяных немигающих звезд. И прямо подо мной, огромная, величественная, висела в этой пустоте планета.

Огромный шар, окутанный сине-белой дымкой атмосферы. Я видел очертания континентов, не похожих ни на один из тех, что я знал. Видел гигантские океаны, сверкающие в свете далекой, незнакомой звезды. Видел, как по планете бегут тени от облаков.

Корабль… Я на борту космического корабля! На орбите чужой планеты.

Мой мозг попытался переварить эту реальность. Это бред, предсмертная агония. Иначе и быть не может, но все было слишком реальным. Я подошел к самому краю, гигантский иллюминатор, или, скорее, обзорный экран, был абсолютно прозрачным. Казалось, можно сделать шаг и улететь в эту звездную бездну. Я видел, как от нашего корабля отделяются и уходят к планете маленькие, похожие на светлячков, челноки. Видел, как на дальней орбите висят несколько огромных конструкций, чьи силуэты едва угадывались на фоне звезд. Затем посмотрел правее.

Это был целый космический флот, медленно парящий над планетой. И я каким-то непостижимым образом оказался на капитанском мостике флагмана. Вопросы роились в моей голове, как обезумевшие пчелы. Отступил от иллюминатора и снова посмотрел на снующих вокруг офицеров. Их лица были напряжены, но в действиях не было паники. Шла какая-то операция, и я, по всей видимости, попал в самый ее разгар.

Медленно прислонился к холодной металлической переборке, пытаясь привести мысли в порядок. Пустота и покой исчезли, сменившись тревогой и бесконечным, всепоглощающим любопытством. Я должен был понять, что происходит. Должен был найти ответы, даже если я всего лишь призрак, тень моего умирающего разума.

Сбросив первое оцепенение, я заставил себя мыслить трезво. Если это сон, то он подчиняется какой-то логике. Если это реальность тем более, тогда моя задача простая, как уголь дома, собрать как можно больше информации.

Стал бродить по огромному капитанскому мостику, который был огромных размеров. Моя невидимость давала мне огромное преимущество. Я мог подходить к любому рабочему месту, заглядывать через плечо операторам, слушать их разговоры, не боясь быть замеченным. И чем больше я наблюдал, тем больше странностей замечал.

Экипаж был неоднородным, он четко делился на две фракции, которые почти не смешивались друг с другом. Большинство составляла молодежь, те самые ребята и девушки в темно-синей униформе. Форма была функциональной, но строгой, с четкими знаками различия на воротниках и рукавах, которые мне ничего не говорили. Они сидели за основными консолями: навигация, связь, тактические дисплеи. Они были костяком, рабочими лошадками этого корабля. Но в их позах, во взглядах, которые они изредка бросали друг на друга, сквозила нервозность. Они явно были специалистами своего дела, но чувствовалось, что ситуация, в которой они оказались, была для них запредельно напряженной.

Вторая группа была меньше, но ее невозможно было не заметить. Это были ветераны, мужчины и женщины, чьи лица были обветрены, испещрены шрамами, почти всем далеко за тридцать. Они носили форму совершенно другого покроя, матово-черную, поглощающую свет, с едва заметными серыми вставками. Что интересно, форма была до жути похожа на ту, что мы с Алисой разрабатывали для моих бойцов. Функциональная, не стесняющая движений, с множеством скрытых карманов и креплений. И знаки различия… нашивки на их плечах были мне вполне понятны, звезды и полосы. Вывод напрашивался сам собой, офицеры в черном, явно из пехотных или, точнее, десантных подразделений.

Эти «черные» не сидели за основными консолями. Они либо стояли небольшими группами, тихо переговариваясь, либо занимали отдельные, обособленные посты, отвечающие, судя по всему, за вооружение и системы безопасности. Каждый из них носил на поясе табельное оружие, тяжелый пистолет или клинок. Они не щеголяли ими, просто оружие было частью их самих, как рука или нога. Это была привычка людей, которые живут войной. В отличие от «синих», на их лицах не было и тени страха, только спокойная сосредоточенность. Но самой поразительной их чертой было то, что многие из них не были людьми.

Я подошел к одной из таких групп. Огромный, двухметрового роста детина, с кошачьими ушами и хвостом, что-то басил своему собеседнику. Его уши подрагивали, улавливая малейшие изменения в гуле корабля, а длинный хвост лениво покачивался в такт разговору. Рядом с ним стояла девушка с огненно-рыжими волосами, острыми лисьими чертами лица. Она слушала кота, и на ее губах играла хитрая усмешка. Чуть поодаль я заметил еще одного, массивного, похожего на медведя в человеческом обличье, который молча проверял состояние десантного корабля, подтверждая мою догадку.

Мозг лихорадочно работал. Кошаки, лисы… Родственники Алисы? Но как? Откуда? Они выглядели не как мутанты или измененные, а как представители отдельных, сформировавшихся рас. И все они носили эту черную форму.

Я перевел взгляд на «синих». Они старались не смотреть в сторону «черных». Но я видел в их взглядах смесь уважения и… какой-то опаски. Словно они находились в одной клетке со стаей прирученных, но все еще диких волков.

И еще одна деталь. И «синие», и «черные» с одинаковым, почти суеверным трепетом, обходили стороной одно место в центре мостика. Это было большое, массивное кресло, установленное на небольшом возвышении. Капитанское кресло, оно было пустым. Сделано из того же черного металла, что и весь корабль, и выглядело скорее, как трон, чем как функциональный предмет мебели. Перед ним располагалась огромная панель управления, которая сейчас была неактивна.

Я подошел ближе, кресло было пустым, но от него исходила аура власти и… опасности. Казалось, оно помнило того, кто сидел в нем, и не терпело пустоты. Молодые офицеры в синей форме, проходя мимо, ускоряли шаг и опускали глаза, словно боялись потревожить даже пустое место капитана. Ветераны в черном, наоборот, бросали на кресло короткие, почтительные взгляды, как солдаты смотрят на знамя своего полка.

Я снова вернулся к обзорному экрану. Планета под нами была прекрасна и чужда. Три больших континента, один из которых почти полностью покрыт льдом, два других в буйной зелени. Гигантские океаны, синие до черноты, ни одного знакомого очертания.

Я стоял и смотрел на этот чужой мир, и чувство одиночества, которого я не испытывал даже в самые тяжелые моменты после попадания, накрыло меня с головой. Я был дальше от дома, чем когда-либо мог себе представить. И я был один, призрак на борту корабля-призрака, несущегося сквозь бездну по своим, непонятным мне делам. Моя дуэль с Голицыным, моя жизнь в Академии, мои заводы, Елена… все это казалось теперь таким далеким, таким незначительным. Словно это была не моя жизнь, а прочитанная когда-то книга…

— Командующий на мостике! — Мое самобичевание было прервано четким выкриком, который эхом пронесся по всему мостику.