Сырая, промозглая земля Маньчжурии неохотно отпускала ночной холод. Рассвет едва брезжил на горизонте, окрашивая низкие, рваные облака в болезненно-розовые и грязно-лиловые тона. Природа, в своем вечном, безразличном цикле, готовилась к новому дню, совершенно не обращая внимания на жалкие, кровавые дрязги крошечных двуногих созданий, копошившихся на ее теле. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом прелой листвы, влажной глины и тем особым, тошнотворно-сладким ароматом разложения, который навсегда въедается в память любого, кто хоть раз побывал на передовой.

В полуразрушенном блиндаже, больше похожем на неглубокую могилу, наспех вырытую на склоне небольшой, поросшей чахлым кустарником сопки, царила тишина. Не тишина спокойствия, а тяжелая, гнетущая тишина измотанных до предела людей, смирившихся с неизбежным. Их было пятеро. Пятеро выживших из трехсот пятидесяти бойцов Третьего батальона Девятой пехотной дивизии. Все, что осталось от некогда гордого подразделения, которое еще три дня назад маршировало по пыльным дорогам, распевая бравурные песни.

Сержант Ван Чун сидел, прислонившись спиной к влажной, осыпающейся стене укрытия. Его форма, некогда серо-зеленая, превратилась в грязную, бурую тряпку, пропитанную потом и грязью. Щуплое, жилистое тело ныло от усталости и десятка ссадин. Но физическая боль была ничем по сравнению с той тупой, выжигающей пустотой, что поселилась внутри. Всего два проклятых дня понадобилось японцам, чтобы перемолоть его батальон в кровавый фарш.

Он вспоминал, как это было. Первая атака… Они ждали ее, сидели в окопах, вслушиваясь в тишину. А потом с неба начал падать ад. Минометные батареи японцев работали с точностью часовщиков. Снаряды ложились идеально, перепахивая их позиции, вздымая фонтаны земли и человеческих останков. Их собственная артиллерия, несколько старых, изношенных пушек, смолкла в первый же час, накрытая ответным огнем. А потом пошли Кинетики.

Ван Чун с содроганием вспомнил эту картину. Десяток фигур в легкой броне, которые двигались с нечеловеческой скоростью. Они неслись по изрытому воронками полю, и пули из винтовок его солдат бессильно отскакивали от их мерцающих пылевых щитов. А потом Кинетики начали работать. Один взмахом руки поднимал земляной вал, который обрушивался на окопы, хороня под собой людей заживо. Другой создавал огненные вихри, сжигавшие все в радиусе десяти метров. Третий метал сгустки сжатого воздуха, которые разрывали тела на куски. Это была не битва, а бойня.

Его батальон, вооруженный старыми винтовками образца прошлого века и несколькими пулеметами, был для них просто мишенью в тире. Японцы, по самым скромным прикидкам, потеряли от силы полсотни человек, в основном от шальных пуль и нескольких удачно брошенных гранат. А Третий батальон просто перестал существовать.

Ван Чун открыл глаза. Рядом с ним, свернувшись калачиком и прижав к груди винтовку, спал рядовой Ли, совсем еще мальчишка, ему и девятнадцати не было. На той стороне блиндажа, вжавшись в угол, сидел капрал Чжао, он не спал, просто тупо смотрел в одну точку невидящими глазами. За последние два дня Чжао не проронил ни слова. Справа от него, облокотившись на ящик из-под патронов, дремали еще двое — старый ветеран Цзян и рядовой Фэн.

Ван Чун знал, что таких укрытий, где еще теплилась жизнь, на всей их бывшей линии обороны осталось всего три. Еще три или четыре бойца в соседнем блиндаже и, может быть, кто-то уцелел в пулеметном гнезде на фланге. Десяток человек. Все, что осталось, чтобы сдерживать японский натиск на этом участке фронта. И все они прекрасно понимали, что следующая атака станет для них последней. Спасать их было некому и нечем. Штаб дивизии молчал. Видимо, всех уже списали, как неизбежные потери.

Всю ночь, рискуя нарваться на японский патруль или снайпера, они ползали по трупам своих товарищей, собирая все, что могло еще стрелять. Винтовки, патроны, гранаты. Солдатам несказанно повезло, в развороченном пулеметном гнезде они нашли целый станковый пулемет и несколько ящиков с лентами. Это был их единственный козырь. Маленький, жалкий, но козырь. На ночном военном совете, состоявшем из пяти измученных, грязных людей, они решили продать свои жизни как можно дороже. Умереть не в панике, не моля о пощаде, а с оружием в руках, забрав с собой на тот свет как можно больше этих самодовольных ублюдков.

Ван Чун тяжело поднялся, разминая затекшие мышцы. Он взял свою флягу, в которой оставалось еще немного воды. Отхлебнув глоток, он плеснул остатки в ладони и ополоснул лицо, пытаясь хоть как-то освежиться, смыть с себя липкий налет страха и усталости. Вода была ледяной, она на мгновение прогнала сонливость и привела мысли в порядок.

Сержант выпрямился и осторожно выглянул в узкую смотровую щель в бруствере. В утренней дымке, цеплявшейся за верхушки деревьев, дальний лес казался размытым и нереальным. Тишина. Только где-то далеко, едва слышно, пела одинокая птица. Природе было плевать.

И в этот момент сержант заметил движение.

Сначала это была одна фигура. Потом еще одна. И еще. Японцы выходили из-за кромки леса, темные, бесформенные силуэты на фоне светлеющего неба. Двигались медленно, не таясь, с наглой уверенностью хозяев этой земли.

Ван Чун замер, его сердце на мгновение остановилось, а потом забилось в груди, как пойманная в силки птица. Он не издал ни звука. Просто медленно опустился обратно в блиндаж. Холодное спокойствие приговоренного, опустилось на него. Время вышло. Последний рассвет для остатков Третьего батальона наступил.

Ван Чун не стал кричать. Он просто молча, но с силой пнул ногой спящего рядового Ли. Мальчишка подскочил, испуганно хлопая глазами, его рука инстинктивно сжала винтовку. Сержант приложил палец к губам, а затем указал наверх, в сторону врага. Ли все понял без слов. Его лицо, еще по-детски пухлое, мгновенно осунулось, в глазах мелькнул страх, но тут же сменился той же решимостью, что была и у сержанта.

— Буди остальных, — прошептал Ван Чун.

Он сам подошел к капралу Чжао и потряс его за плечо. Чжао, казалось, даже не заметил этого, продолжая смотреть в пустоту. Пришлось дать ему увесистую пощечину. Капрал вздрогнул, его взгляд сфокусировался, и в нем промелькнуло осознание.

Ван Чун коротко свистнул, тонко, едва слышно, как птица. Это был условный сигнал для соседних укрытий. Через несколько секунд из блиндажа справа донесся ответный, такой же тихий свист. Соседи тоже были наготове. Там, в соседней яме, сейчас лихорадочно возились оставшиеся в живых бойцы, выкатывая на позицию свой единственный и последний аргумент, спасенный ночью станковый пулемет.

Все происходило в гнетущей, напряженной тишине. Каждый знал свой маневр. План, который они выработали ночью, был до отчаяния прост. Вся тактика строилась вокруг одного пулемета. За него сел самый опытный стрелок из всех выживших, старый капрал Ма, которого все за глаза звали «дедом» за почти белые, как снег, волосы и морщинистое, обветренное лицо. Ма прошел три войны и знал эту модель, как свои пять пальцев. Он должен был играть первую скрипку в их маленьком, предсмертном оркестре. Все остальные, как было решено на том ночном совете в грязи и крови, должны были прикрывать его до последнего патрона, до последнего вздоха, закрывая фланги и не давая японцам обойти пулеметчика.

Ван Чун снова выглянул в щель. Японцы вышли на открытое пространство и теперь двигались к их позициям, растянувшись в редкую цепь. Шли медленно, расслабленно, с винтовками наперевес. Офицер, шедший чуть впереди, даже не счел нужным пригнуться. Он что-то говорил своим солдатам, смеялся. Все до единого были абсолютно уверены, что после финальной атаки Кинетиков здесь не осталось ни одной живой души. Казалось, японцы шли не в атаку, а просто занимать очередную, уже зачищенную территорию.

Эта самоуверенность была единственным шансом для горстки обреченных китайских солдат.

— Сто метров… Семьдесят… Шестьдесят… — шепотом отсчитывал Ван Чун, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен по всему полю.

Когда до их позиций оставалось не больше пятидесяти метров, когда он уже мог разглядеть самодовольные ухмылки на лицах врагов, Ван Чун глубоко вздохнул и выкрикнул одно-единственное слово:

— Огонь!

И в тот же миг тишина взорвалась. Старый пулемет в соседнем окопе залаял, захлебываясь от ярости, и выплюнул первую длинную, смертоносную очередь. Свинцовый ливень ударил точно в центр вражеской цепи. Японский офицер, еще секунду назад смеявшийся, нелепо взмахнув руками, рухнул на землю, его грудь превратилась в кровавое решето. Еще несколько солдат, шедших рядом с ним, были скошены этой же очередью.

Одновременно с пулеметом застрекотали винтовки из всех уцелевших укрытий. Выжившие китайцы стреляли часто и лихорадочно, часть из них даже не целясь, просто посылая пулю за пулей в сторону врага. Кому-то даже повезло. Один из японских солдат, схватившись за горло, упал на колени, а потом завалился набок.

Японцы растерялись, но лишь на мгновение. Зазвучали короткие команды, солдаты, мгновенно выйдя из ступора, рассыпались по земле, прячась за складками местности, и открыли ответный огонь. Над головами китайцев засвистели пули.

Японская пехота резко ускорилась. Они больше не шли, передвигаясь короткими перебежками, от укрытия к укрытию, ведя плотный огонь на подавление из своих полуавтоматических карабинов. Это было оружие совсем другого поколения. Пока китайский солдат, передернув затвор своей старой винтовки, делал один выстрел, японец успевал выпустить минимум три.

В сторону китайских позиций полетели гранаты. Одна, вторая, третья. Китайцы не экономили свои собственные, швыряя «лимонки» в ответ, пытаясь остановить этот неумолимый вал. Взрывы смешались в сплошной грохот. Несколько японских солдат, накрытые удачной гранатой, умылись кровью, но остальные продолжали переть вперед.

Старый пулемет продолжал реветь, поливая наступающих свинцом, не давая им поднять головы. Капрал Ма работал, как одержимый, его руки слились с пулеметом в одно целое. Он косил врагов одного за другим, создавая вокруг своего гнезда гору из тел. Но силы были слишком неравны.

И тут случилось то, что должно было случиться. Внезапно, на полуслове, пулемет замолчал. Ван Чун услышал отчаянный, полный ярости мат старого капрала. Старый, изношенный механизм не выдержал бешеного темпа стрельбы и заклинил.

И в этот момент все стало понятно. Это был финал. Бойцы, сидевшие в соседних окопах, мысленно попрощались друг с другом, с товарищами, с этим проклятым, но таким прекрасным миром. Они крепче сжали в руках свои винтовки, готовясь к последнему, рукопашному бою.

Китайские солдаты вжались в дно своих укрытий, пытаясь пережить шквал свинца, обрушившийся на них. Пули щелкали над головами, вгрызались в брустверы, выбивая фонтанчики земли. Гранаты рвались совсем рядом, оглушая, засыпая грязью. Это была агония, просто пережидали этот плотный заградительный огонь, собирая последние силы для финального броска, для последней, безнадежной штыковой атаки.

И в этот самый момент, когда казалось, что смерть уже протянула к ним свои костлявые руки, с неба ударил огненный дождь.

Десятки и сотни огненных росчерков, похожих на метеоры, пронзили утреннее небо и обрушились на японские порядки. Но это были не мины, взрывы были другими, ослепительно-яркими, почти беззвучными, что оставляли после себя лишь дрожащее марево раскаленного воздуха. Там, где еще секунду назад бежали японские солдаты, теперь были лишь черные, дымящиеся воронки. Огненный шквал прошелся по наступающим порядкам, как коса по траве, отсекая их от разрушенной китайской линии обороны.

Один из китайских солдат, молодой рядовой Ли, не веря своим ушам, поднял голову. Через щель между бревнами парень увидел картину, которую его мозг отказывался принимать. Японских солдат рвало на части. Словно невидимая сила хватала их и разрывала, как бумажных кукол. Лишь изредка, в самом центре этого ада, на мгновение вспыхивали и гасли полупрозрачные барьеры Кинетиков, пытавшихся защититься от этого небесного гнева.

А потом Ли поднял глаза выше. И его дыхание перехватило.

Небо над их позициями потемнело. Огромная тень накрыла окопы, словно гигантская хищная птица. Это был дирижабль. Но не те неуклюжие, пузатые транспортники, которые он видел раньше. Это был монстр. Вытянутый, хищный силуэт, окрашенный в матово-черный цвет. Он висел в небе неподвижно, как приговор, и его корпус был усеян десятками орудийных башен.

И этот монстр вел методичный, прицельный огонь по земле. С его бортов срывались все новые и новые огненные росчерки, превращая японские позиции в выжженную пустыню.

Остальные китайцы, привлеченные гулом и светом, тоже подняли головы. И замерли, разинув рты. Смесь ужаса и дикого, иррационального восторга отразилась на грязных, измученных лицах. Они смотрели на этот корабль, как древние дикари смотрели бы на сошедшее с небес божество. Таких воздушных машин они не видели отродясь даже на пропагандистских плакатах.

Внезапно с земли, из уцелевших японских порядков, ударили ответные залпы. Несколько Кинетиков, переживших первый удар, объединили свои силы. Ярко-синие сгустки концентрированной энергии устремились к дирижаблю. Но лишь бессильно расплескались о невидимый барьер, заставив воздух вокруг корабля на мгновение замерцать.

В ответ дирижабль лениво, почти презрительно, ударил из своей носовой батареи. Ослепительно-белый луч сорвался с его носа, и там, где он коснулся земли, на опушке леса, разверзся ад. Деревья испарились, земля превратилась в расплавленное стекло. От группы японских Кинетиков не осталось даже пепла.

Словно по команде, прямо из воздуха, рядом с первым дирижаблем материализовались еще два таких же черных хищника. Они сбросили маскировочные поля и, не теряя ни секунды, открыли ураганный огонь, подавляя последние очаги сопротивления. А затем, продолжая стрелять, они пошли на снижение.

Огненная карусель, устроенная тремя дирижаблями, практически полностью выкосила передовые отряды японской пехоты и подавила большую часть их Кинетиков. Это позволило десанту без малейших проблем высадиться на изрытую воронками землю и мгновенно развернуться в атакующие порядки. Выжившие китайские солдаты, оцепенев от шока, смотрели из своих укрытий, как пара сотен закованных в броню штурмовиков готовится атаковать противника, все еще на порядок превосходящего их по численности.

Японский командир, судя по всему, рассуждал так же. Оправившись от первого шока, он отдал приказ, и уцелевшие минометные батареи, спрятанные в глубине японских позиций, перенесли сектор обстрела. Десятки мин устремились к зависшим над землей дирижаблям. Командиры воздушных кораблей были вынуждены среагировать. Вместо того чтобы продолжать поддерживать пехоту огнем, они подняли барьеры на полную мощность, превратившись в три огромных, мерцающих в воздухе пузыря.

Японский командир, должно быть, мысленно возликовал. Он лишил десант поддержки с воздуха. Но это никак не отразилось на ходе наземного сражения. Наоборот, казалось, штурмовики только этого и ждали.

Перед атакующими группами, как по команде, развернулись пылевые барьеры, похожие на большие овальные щиты из вибрирующего света. А вперед, в первую линию, вышли бойцы с тяжелым вооружением. Это были пулеметчики, но их оружие не было похоже ни на что, виденное китайцами раньше. Массивные, многоствольные пулеметы были соединены гибкой подачей с тяжелыми ранцами за спиной бойцов.

Сплошной, непрерывный рев, сливающийся в единый звук рвущегося металла. Шквальный огонь трассирующих снарядов за считанные минуты выкосил всех японских солдат, которые, подбадриваемые криками офицеров, бежали в отчаянную банзай-атаку. Их просто стирало в пыль, разрывало на куски, превращало в кровавое месиво.

С японской стороны в дело снова вступили уцелевшие Кинетики. Несколько элитных воинов, собравшисьв несколько небольших команд, развернули свои собственные мощные барьеры, пытаясь прикрыть остатки пехоты.

Вот только это не сильно помогло. Штурмовые группы, заняв удобные позиции, сделали свой следующий ход. Из задних рядов вышли всего четверо бойцов, вооруженных странными, невероятно длинными, массивными винтовками. Они не спеша установили свое оружие на сошки, спокойно прицелились и, как по команде, дали залп.

Четыре тяжелые пули, окруженные мерцающим ореолом концентрированной Пыли, ударили в центральный барьер японцев. Раздался громкий, похожий на хлопок лопнувшего пузыря, звук, и защитное поле, еще секунду назад казавшееся непробиваемым, просто исчезло, развеявшись, как дым.

Пулеметчики не стали ждать второго приглашения. Концентрированный огонь тут же ударил по беззащитным японцам, превратив их стройное построение в братскую могилу. Остальные японские Кинетики замерли в ужасе. Они поняли, что этот козырь, их неуязвимость за мощным барьером, больше не работает. Эти странные стрелки могли уничтожать такую защиту на солидном расстоянии фактически по щелчку пальцев.

Второй залп. Снова хлопок лопнувшего барьера. И снова кровавая баня.

Это стало точкой невозврата. Японские солдаты просто развернулись и побежали, не оглядываясь, бросая раненых и оружие. Спустя пятнадцать минут все закончилось. Штурмовики хладнокровно добили последних пытавшихся сопротивляться японцев.

Китайские солдаты медленно, не веря своим глазам, начали выбираться из своих укрытий. Солдаты стояли, шатаясь от слабости и потрясения, посреди поля, усеянного сотнями трупов врагов.

В этот момент со стороны тыла послышался рев двигателей. Из-за сопки показались первые грузовики с флагами Китая. Колонна остановилась, и из головной машины, оттолкнув ординарца, выпрыгнул офицер с погонами майора. Его форма была идеально чистой, сапоги сияли, а лицо выражало крайнюю степень раздражения.

— Какого черта здесь происходит⁈ — еще не успев спрыгнуть на землю, заорал он на выживших. — Почему батальон не выходит на связь⁈ И что здесь делают эти лаоваи⁈

Старый сержант Ван Чун, с трудом стоя на ногах, попытался отдать честь.

— Докладывает сержант Третьего батальона Ван Чун! — хрипло произнес он. — После двухдневных боев с превосходящими силами противника от батальона осталось в живых восемь человек!

— Восемь⁈ — майор побагровел от гнева. — Дезертиры! Трусы! Я вас всех под трибунал отдам! Вы опозорили знамя Девятой дивизии!

В это время к ним, не спеша, подошли двое из штурмовиков. Майор смерил их презрительным взглядом. От желания немедленно отдать приказ на арест этих непонятных пришельцев его остановило только то, что на их броне и на бортах дирижаблей, которые уже начали подниматься в воздух, четко виднелся двуглавый орел Российской Империи.

— Кто такие? Почему не доложили о своем прибытии в штаб сектора? — резко, намеренно коверкая русские слова, бросил майор.

— А мы не обязаны, — на чистейшем столичном диалекте китайского языка ответил тот, что был повыше ростом. — Нас сюда направил лично командующий Северной армией, а твое мнение, майор, нас интересует в последнюю очередь.

Затем оба, как по команде, начали снимать свои глухие шлемы.

Майор опешил. Боец, что был поменьше ростом, оказался девушкой. Потрясающе красивой девушкой европейской внешности с тонкими чертами лица и огромными серыми глазами, в которых плескалось откровенно презрение к майору.

— Фух, как вы в них вообще ходите, — пожаловалась Елена, поправляя выбившиеся из косы пряди волос. — Душно же!

— Девка в армии⁈ — взъярился майор, его мозг, воспитанный на конфуцианских догмах, отказывался принимать увиденное. — Совсем в вашей России мужики кончились, раз баб на войну посылают? Ну, хоть смазливая, будет чем в штабе заняться…

Он не успел договорить.

— Еще одно слово, дебил, и я прострелю твою тупую башку, — тихим голосом произнес второй штурмовик. Он тоже снял шлем. Под ним оказалось молодое, волевое лицо с пронзительными глазами, которые сейчас смотрели на майора с нескрываемым омерзением. Кирилл тяжело глянул на китайца. — Ты только что прилюдно оскорбил не просто женщину-офицера союзной армии. Ты оскорбил баронессу Елену Александровну Строганову, урожденную Воронцову. Уверен, даже в твоей забитой рисом башке что-то щелкнет, когда ты услышишь фамилию одного из самых влиятельных родов Российской Империи.

Майор резко проглотил слова, которые уже готовы были сорваться с его языка. Воронцовы. Эту фамилию знали даже здесь, в маньчжурской глуши. Генерал-губернаторы, министры, герои войн. Это была не просто аристократия. Это была власть. Он по-другому, уже с заискивающими нотками, посмотрел на девушку, которая теперь смотрела на него как на мусор под ногами.

— Я… я… Добро пожаловать в Китай, — наконец, выдавил из себя майор, пытаясь изобразить на лице подобие радушной улыбки.

— А вот это ты зря, дружок, — оскалился Строганов, и от этой улыбки у майора по спине пробежал холодок. — Ты просто еще не знаешь, что тебя ждет. Добро пожаловать в мою армию! Здесь не будет ни смазливых девок, ни легкой службы. Только кровь, пот и пули. И ты, майор, хлебнешь этого сполна. Обещаю…

Временный лагерь Девятой пехотной дивизии, наспех разбитый в выжженном лесу в нескольких километрах от передовой, гудел, как растревоженный улей. Но это был не гул боевой тревоги или панического отступления. Это был всепроникающий гул слухов, домыслов и откровенных баек, которые передавались из палатки в палатку, от костра к костру, обрастая с каждой передачей все новыми, совершенно фантастическими подробностями.

Все началось неделю назад, когда из полного небытия и ада, в который превратился сектор обороны Третьего батальона, вернулись восемь чудом уцелевших бойцов во главе с сержантом Ван Чуном. Их рассказ, поначалу принятый за бред контуженных, быстро подтвердился донесениями с наблюдательных постов и аэрофотосъемкой. Целый японский полк, штурмовавший их позиции, был стерт с лица земли буквально за полчаса. Уничтожен тремя неизвестными дирижаблями, появившимися из ниоткуда и исчезнувшими в никуда.

А затем эти дирижабли, с пугающе властными двуглавыми орлами на бортах, приземлились недалеко от расположения дивизии. И слухи хлынули новым, неудержимым потоком. Солдаты, сгрудившись вокруг чадящих костров, на которых в котелках булькала безвкусная рисовая баланда, говорили шепотом, с опаской оглядываясь на офицерские палатки.

— Говорят, эти «лаоваи» из самой России, — говорил один, старый ветеран с морщинистым лицом. — Личная гвардия их Царя.

— Да не, — возражал ему молодой новобранец, глаза которого горели любопытством. — Я слышал, это не люди вовсе. Это духи войны, которых призвал наш Император, чтобы наказать японских дьяволов. Видели их броню? Она светится!

— Дурак ты, Цзинь, — сплюнул на землю третий, капрал, потерявший в том бою двух братьев. — Какие духи? Это наемники. Очень дорогие наемники. Я видел, как они свой лагерь разбивали. У них такие палатки, как у нас дома у деревенского старосты не в каждом уезде есть. С отоплением и светом. И жрут они не эту нашу похлебку, а мясо. Настоящее мясо, в банках!

Зависть и восхищение в его голосе были почти осязаемы. Лагерь русских, разбитый в идеальном порядке чуть поодаль, был для китайских солдат окном в другой мир. Мир, где война была не синонимом грязи, голода и бессмысленной смерти, а высокотехнологичной, хорошо организованной работой. Даже вид полевых сортиров, аккуратных кабинок с химической обработкой, вызывал у китайских крестьян, привыкших справлять нужду в выгребную яму, почти что священный трепет.

Но главной темой для обсуждений, затмившей даже черные дирижабли и мясные консервы, была она, русская девушка-офицер.

Ее видели все. Высокая, статная, с волосами, заплетенными в тугую косу, и глазами цвета холодного неба. Она ходила по лагерю в своем облегающем тактическом комбинезоне, и каждый ее шаг, каждое движение были наполнены такой уверенностью и силой, что даже самые отпетые казарменные хулиганы замолкали и провожали ее восхищенно-испуганными взглядами.

О ней говорили с придыханием, как о богине войны. Восхищались тяжелой, но изящной северной красотой, цокали языками, обсуждая фигуру, которую не мог скрыть даже плотный бронежилет. Но делали это максимально тихо, в самом дальнем углу лагеря, чтобы никто не услышал. Потому что буквально вчера эта «богиня» наглядно продемонстрировала, что бывает с теми, кто относится к ней без должного уважения.

История уже стала легендой. Залетный капитан из соседней дивизии, отпрыск знатного маньчжурского рода, привыкший, что ему все дозволено, решил приударить за «смазливой варваркой». Капитан попытался то ли обнять ее, то ли похлопать по месту, которое хлопать не следовало. То, что произошло дальше, пересказывали с дрожью в голосе.

Деваха, не говоря ни слова, просто взяла его за руку, которой он пытался ее облапать, и сломала эту руку в двух местах. А потом, когда капитан, взвыв от боли и унижения, попытался достать свой пистолет, сбила его с ног одним ударом и принялась методично, с холодным профессионализмом, избивать. Ломала ребра, выбивала зубы, превращая его спесивое аристократическое лицо в кровавый блин.

Самое страшное было то, что остальные русские, в том числе и ее муж, молодой командир отряда, просто стояли и смотрели, не вмешиваясь. Более того, делали ставки и давали комментарии по технике китайского офицера, который пытался отбиваться.

— О, смотри, пытается сделать подсечку! Смело, но предсказуемо.

— Я бы на его месте попробовал уйти в глухую защиту, а не махать рукой, как поломанная мельница.

— Ставлю десять рублей, что она сейчас сломает ему нос.

Когда на шум примчался командир полка, которого вызвали друзья-товарищи незадачливого капитана, он застал финальную сцену. Русская валькирия стояла над поверженным, хрипящим телом, вытирая с перчатки чужую кровь. А напротив нее, прислонившись к броневику, стоял ее муж и с легкой усмешкой молча смотрел на китайского полковника. И во взгляде этого молодого паренька было столько угрозы, что полковник, боевой офицер, прошедший не одну кампанию, просто не решился отдать приказ об аресте.

Сегодня утром капитана, опозоренного и переломанного, под конвоем официально отправили на каторгу за «нападение на офицера союзной армии и срыв межгосударственных договоренностей». А мадам Строганова, как ни в чем не бывало, продолжала рассекать по лагерю, мило улыбаясь пробегавшим мимо солдатам. Только вот от этой ее улыбки у всего офицерского состава Девятой дивизии начинался нервный мандраж и дергался глаз.

Так прошла неделя. Русские жили своей, отдельной жизнью. При этом периодически куда-то улетали на своих черных дирижаблях в сторону линии фронта, возвращаясь через несколько часов грязными, пропахшими порохом, но явно довольными. Все встало на свои места, когда в одну из таких вылазок ушел сам командир отряда. Вернулся он спустя сутки. Но не один. Его штурмовики притащили с собой двух связанных и изрядно помятых японских полковников. Живых! Вид этих «языков», их форма, знаки различия, заставили офицеров из штаба дивизии, которым сдали эти живые трофеи, на несколько минут потерять дар речи. Захватить в плен офицера такого ранга, да еще и двоих сразу, было событием из ряда вон выходящим.

А еще через сутки по дивизии прошел приказ, от которого у всех ветеранов засосало под ложечкой. Девятую дивизию в полном составе снимали с передовой и отводили в тыл. Солдатская чуйка, выработанная годами войны и потерь, безошибочно подсказывала: ничего хорошего им это не сулит. И она ветеранов не подвела.

В нескольких десятках километров от фронта, на огромной, наспех выкорчеванной поляне, превращенной в импровизированный плац, их уже ждали. Те самые русские во главе со своим молодым, но уже наводящим ужас командиром. А рядом с ним, прямой, как скала, стоял сам командующий Северной армией, маршал Сюань Дэ. И выражение лица у старого маршала было таким, словно он приехал не инспектировать свои войска, а зачитывать им смертный приговор.

Я стоял на краю наспех сколоченной деревянной трибуны и с отстраненным интересом разглядывал колышущееся серо-зеленое море, в которое превратился плац. Девятая пехотная дивизия, вернее, то, что от нее осталось, была выстроена в «коробки». Тысячи людей, тысячи судеб. Со стороны могло показаться, что это грозная сила. Ровные шеренги, блеск штыков, знамена. Но я, благодаря анализу Алисы, видел нечто иное. Я видел статистику.

— Общая численность личного состава: восемь тысяч семьсот сорок два человека , — бесстрастно докладывала хвостатая у меня в голове, ее аватарка сменилась на строгую штабную даму в пенсне. — Боеспособны: не более шестидесяти процентов. Уровень боевого духа: низкий, граничащий с апатией. Потери за последний месяц: тысяча двести человек. Соотношение потерь с противником: один к семи, и не в нашу пользу. Основная причина потерь: некомпетентность командного состава, устаревшая тактика, отсутствие связи между подразделениями, тотальная коррупция в тыловом обеспечении. Вывод: соединение небоеспособно и в текущем состоянии представляет собой не армию, а хорошо организованную толпу смертников.

Я мысленно поблагодарил Алису за столь «оптимистичный» доклад и перевел взгляд на офицеров. Они стояли отдельной группой, ближе к трибуне. Спесивые, холеные лица. Идеально отутюженная форма, начищенные до зеркального блеска сапоги. Ни пылинки, ни пятнышка. Было очевидно, что большинство из них не то что в атаки не ходили, они даже передовую видели только через бинокль из глубокого тыла. Отпрыски знатных родов, получившие свои погоны не за заслуги на поле боя, а по праву рождения. И сейчас на их лицах читалась смесь недоумения и плохо скрываемого высокомерия. Какого черта их, элиту нации, заставили стоять на этом грязном плацу рядом с простым солдатским быдлом? И что здесь делает этот белобрысый варвар?

Рядом со мной, прямой и неподвижный, как гранитная статуя, стоял командующий Северной армией, маршал Сюань Дэ. Старый, умудренный опытом солдат с лицом, изрезанным морщинами, как карта старых дорог. Он молчал, задумчиво окидывая взглядом свои войска. В отличие от подчиненных, маршал прекрасно понимал, что происходит. В Пекине, в императорском дворце, еще не решались произносить вслух страшное слово «катастрофа», но Сюань Дэ, здесь, на передовой, уже не просто видел ее своими глазами, он в ней жил, дышал ею. Пытался латать дыры в рассыпающемся фронте, отправляя на верную смерть тысячи своих солдат.

Маршал пытался донести правду до столицы. Его доклады, полные сухих, страшных цифр, ложились на стол императорских советников, но тонули в болоте дворцовых интриг, коррупции и трусливого нежелания признавать очевидное. Но его все-таки услышали. Только не так, как он хотел. Ему не дали новые дивизии, не прислали современное вооружение. Ему прислали меня…

Сопляка, варвара, выскочку с непомерными полномочиями и рекомендательным письмом от самого графа Воронцова, имя которого в военных и политических кругах России имело вес не меньший, чем подпись Императора или наследника престола, с которым уже все считались. Сюань Дэ смотрел на меня, и я читал в его усталых глазах целую гамму чувств. Недоверие, раздражение, но вместе с тем, слабую, отчаянную надежду. В его возрасте и в его мире, китаец мог только мечтать получить офицерский чин, а этот белобрысый паренек, годившийся ему во внуки, сейчас будет решать судьбу целой дивизии. Маршал снова сморщился, словно съел лимон целиком. Наивный… Не одной, а сразу десяти, только пока лучше об этом не говорить, а то еще удар хватит…

Обычно на таких построениях командир дивизии, генерал Лян, произносил громкую, пафосную речь. Рассказывал о том, что его дивизия — самая лучшая, что его солдаты, это тигры, которые голыми руками порвут минимум десять японцев каждый. Но сегодня генерал Лян, как и все его офицеры, стоял с каменным, подавленным лицом и молчал, как рыба об лед. Он знал, что сейчас говорить будет русский. И говорить он будет страшные и очень неприятные вещи.

Я шагнул к краю трибуны. Тишина, до этого нарушаемая лишь шелестом знамен на ветру, стала абсолютной. Десять тысяч глаз уставились на меня.

— Маршал Сюань! Генерал Лян! Офицеры и солдаты Девятой дивизии! — я начал говорить, и мой голос, усиленный нанитами, разнесся над плацем, четкий и безжалостный. Я говорил на идеальном мандаринском наречии, без малейшего акцента. Это был мой первый удар, психологический. Варвар, говорящий на их языке лучше, чем многие из них, это уже само по себе выбивало из колеи. Я сделал паузу, обводя взглядом застывшие лица.

— Скажите мне, уважаемый маршал, — я повернулся к Сюань Дэ. — У вас в Императорской военной академии есть отдельные курсы повышения квалификации, где ваших офицеров целенаправленно учат, как угробить вверенный им личный состав в кратчайшие сроки и с максимальной эффективностью?

На плацу пронесся сдавленный вздох. Офицеры побагровели от гнева. Это было неслыханное оскорбление. Плевок в лицо всему командному составу. Маршал Сюань даже не дрогнул, лишь его глаза сузились. Он ждал, что будет дальше.

— Последнюю неделю мой сводный отряд проводил разведку на вашем участке фронта, заодно изучали, что происходит на передовой — продолжил я, снова поворачиваясь к строю. — Мы наблюдали за действиями ваших офицеров. Как на тактическом, так и на стратегическом уровне. Не скрою, бардак и неразбериха есть в любой армии, и в нашей тоже. Но то, что я увидел здесь… господа, ваши тигры в сияющих погонах дадут фору многим в искусстве бессмысленного самоубийства!

Я указал рукой на группу офицеров.

— Каждый второй из вас думает о чем угодно: о своей чести, о репутации своего рода, о том, как выгодно продать налево партию сапог, но только не о выполнении поставленной боевой задачи! А каждый первый печется о своей драгоценной шкуре, отправляя солдат в лобовые атаки на пулеметы, даже не проведя разведку!

— Мои подчиненные готовы умереть за свою страну и за Императора! — не выдержав, выкрикнул из строя офицеров какой-то полковник с багровым от ярости лицом.

— Именно поэтому ты — кретин, — спокойно, но так, чтобы слышали все, ответил ему, не отводя взгляда от побагровевшего полковника. Его лицо исказилось от ярости, рука дернулась к эфесу сабли. — Идиот, который не понимает главной сути войны. Умирать должны не твои солдаты. Умирать должны японцы. Много и в мучениях. А твои солдаты должны возвращаться домой живыми. В этом, полковник, и заключается вся ваша проблема.

Я резко повернулся к командиру дивизии.

— Что хорошего в героической смерти, генерал Лян? Что в этом доблестного? Не видеть, как враг будет топтать ваши земли? Не слышать, как будут плакать ваши вдовы и сироты? Отличный ход, но мне он не нравится! Потому что я, в отличие от вас, хочу жить. Как можно дольше! И я хочу, чтобы мои люди тоже жили!

Возразить было нечего. Мои слова, жестокие и циничные, были пропитаны убийственной логикой, против которой не могли устоять их вековые понятия о чести и доблестной смерти.

— Я понимаю вас, барон, — наконец, подал голос маршал Сюань Дэ. Его голос был усталым. — Но что вы предлагаете?

— Я предлагаю отстранить от руководства всех ваших офицеров, — твердо сказал снова как можно громче. — Немедленно! Их переучивать, себя не уважать. Я предлагаю отправить всех на передовую в качестве рядовых. Пусть на своей шкуре почувствуют, что такое идти в атаку под минометным огнем, когда твой командир сидит в теплом блиндаже в пяти километрах от фронта.

— Но кто же будет командовать? — голос маршала дрогнул.

— Я. И мои люди, пока что — отрезал я. — И те из ваших унтер-офицеров и простых солдат, кто проявит себя в бою. Я буду растить новых командиров. С нуля. Тех, для кого жизнь солдата будет ценнее собственной чести.

— Предлагаю начать с одного батальона, — осторожно предложил маршал. — В качестве эксперимента.

— Нет, — тут же жестко возразил, не давая ему развить мысль. — У меня нет времени на ваши игры в этику, политику и постепенные реформы. И тем более его нет у вас. Японцы не будут ждать, пока ваш экспериментальный батальон научится воевать. Они вас вырежут гораздо раньше. Поэтому мы начнем прямо сейчас. С этой дивизии целиком!

Маршал Сюань Дэ снова сморщился, словно ему в рот насыпали битого стекла. Но он молчал и смотрел на меня, на этого наглого варвара, и понимал, что в моих жестоких, недипломатичных словах было больше правды и надежды, чем во всех пафосных докладах его генералов. И он сделал свой выбор.

— Хорошо, барон, — наконец, с трудом выдавил из себя старый маршал. — Делайте, как считаете нужным. С этого момента Девятая дивизия переходит под ваше полное оперативное командование.

На плацу повисла мертвая тишина. Солдаты и офицеры смотрели на меня с недоумением, страхом и ненавистью. Они еще не до конца понимали, что произошло. Но я-то знал хорошо. Их старый, привычный мир только что рухнул. И на его обломках я собирался построить нечто совершенно новое. Армию, которая умеет не умирать, а убивать.

Приказ маршала Сюань Дэ, отданный ровным, лишенным эмоций голосом, прозвучал над замершим плацем, как удар похоронного колокола. «Девятая дивизия переходит под ваше полное оперативное командование». И с этим ударом для сотен китайских офицеров, стоявших отдельной, холеной группой, закончилась их прежняя жизнь, полная привилегий, легкой службы и презрения к простому солдату.

— Всем офицерам, от младшего лейтенанта до полковника, выйти из строя!

Наступила секундная заминка. Офицеры растерянно переглядывались, не веря своим ушам. Они ожидали чего угодно: разноса, показательной порки, но не этого. Однако тяжелый, не предвещающий ничего хорошего взгляд старого маршала и вид моих бойцов, которые рассредоточились по периметру плаца, держа наготове свое оружие, заставил каждого из них подчиниться.

Нехотя, с лицами, белыми как бумага, начали выходить из парадных «коробок» своих полков и батальонов. На деревянных ногах, словно осужденные на казнь, они брели и выстраивались в отдельную, понурую шеренгу. К каждому из них подходили мои парни и, не говоря ни слова, вручали свертки. Внутри был новый комплект формы с пустыми погонами.

— Звание вам вернут, если проявите себя, — с легкой, издевательской ухмылкой бросил я в толпу разжалованных. — Или погибнете, пытаясь это сделать. Второй вариант, честно говоря, более вероятен.

Мой взгляд зацепился за одного из них. Это был тот самый майор, которого я встретил на развалинах позиций Третьего батальона. Его звали Го Вэй. Спесивый, тупой и наглый аристократ, который чуть не отдал под трибунал чудом выживших солдат. Сейчас он стоял, сжимая в кулаке сверток с солдатской робой, и его лицо было перекошено от ненависти.

— Щенок безусый… — тихо, но так, чтобы я услышал, прошипел он, принимая сверток от одного из моих бойцов.

Я остановился прямо напротив него.

— Стоять, — мой голос был тихим, но в нем прозвучали такие ледяные нотки, что майор инстинктивно вжал голову в плечи. Я подошел к нему вплотную, глядя ему прямо в глаза. Мой рост был почти таким же, но я смотрел на него сверху вниз. — Есть что сказать, майор? Так скажи это громко, в лицо. Если не можешь молчать. Но учти, мне глубоко насрать на твои детские заморочки с родовой честью и уязвленным самолюбием.

— Это повод для вызова на дуэль! — прорычал майор Го, его рука дернулась к эфесу сабли, которую у него еще не успели отобрать. Остальные офицеры за его спиной буравили меня ненавидящими взглядами, молчаливо поддерживая его.

Я рассмеялся, громко и от души.

— С тобой, что ли? — я смерил его презрительным взглядом с ног до головы. — В очередь, умник. Таких, как ты, желающих помериться со мной «честью», уже целый список. Да и какой в этом толк? Ну, сверну я тебе шею на потеху публике. Остальные тоже захотят. Ведь каждый из вас, — я повысил голос, обращаясь ко всей шеренге разжалованных, — считает себя самым умным, самым смелым и самым обиженным. Только проявляете вы свою смелость не там, где надо.

Я отошел от опешившего майора.

— Впрочем, я готов дать вам шанс. Всем вам. Предлагаю решить вопрос вашей хваленой офицерской чести не в дуэли, а на полосе препятствий. Кто пройдет ее и уложится в норматив, тому я лично верну погоны. Прямо здесь, на этом плацу.

Китайцы начали растерянно переглядываться. Слишком просто. Слишком легко. Они ожидали унижений, каторжных работ, но не этого. В чем подвох?

— И это все⁈ — едко спросил кто-то из толпы.

— А самому слабо, барон? — огрызнулся майор Го, придя в себя. — Или вы, русские, умеете только языком молоть и прятаться за спинами своих солдат?

— Это не обсуждается, — спокойно парировал я, даже не удостоив его взглядом. — Конечно, я пройду ее вместе с вами, причем первым, а то еще решите, что время слишком завышено.

— Условия? — спросил один из полковников, пожилой, но еще крепкий мужчина, который, в отличие от остальных, смотрел на меня не с ненавистью, а с настороженным интересом.

— Ваша стандартная полевая экипировка и ваше штатное вооружение, — я начал перечислять условия, и с каждым моим словом на лицах китайских офицеров появлялось все больше недоумения. — Три огневых рубежа. На каждом по пять мишеней. За каждый промах — плюс тридцать секунд штрафного времени к общему результату. Больше трех промахов на всю дистанцию — автоматическое снятие с дистанции. Время прохождения для зачета — не более десяти минут. Вопросы?

— Идет! — надменно, с усмешкой выкрикнул майор Го. Он был уверен в своей физической подготовке. Полоса препятствий в их армии была скорее формальностью, набором простых упражнений для поддержания формы. Пробежать, перепрыгнуть, проползти. Что может быть проще?

Вся его спесь и самоуверенность улетучились в тот момент, когда мы подошли к огромному полигону.

То, что открылось их взорам, заставило даже старого маршала Сюань Дэ застыть каменной статуей. Это была не полоса препятствий, скорее филиал ада на земле. Огромная площадка, на которой в нескольких местах полыхал огонь, извергая клубы черного, едкого дыма. Глубокие, заполненные грязной жижей траншеи, над которыми были натянуты спирали колючей проволоки. И повсюду мишени. Часть из них были стационарными, но большинство движущимися, появляющимися из-за укрытий всего на несколько секунд.

Мои инженеры и саперы потрудились на славу, чтобы возвести это чудовище. Эта полоса была точной копией той, на которой я гонял своих «волкодавов» на верфи, только адаптированная под местные условия. Она была спроектирована в первую очередь не для тренировки, а для отсева, чтобы сломать человека физически и морально.

Майор Го молча смотрел на это творение дьявольской инженерной мысли, и его лицо медленно приобретало зеленоватый оттенок. Маршал Сюань Дэ хотел что-то сказать, возможно, протестовать против такого откровенного издевательства над его офицерами, но я поймал его взгляд и едва заметно покачал головой. Старый солдат все понял. Это была публичная казнь их старой армии и старых понятий о войне. И он, как командующий, мог лишь молча смотреть на эту экзекуцию.

— Я пойду первым, как и договаривались.

Быстро переоделся, накинул броник и разгрузку под удивленные взгляды китайцев, которые посчитали, что я серьезно себя отяжелил. Встал на стартовую позицию. Матвеев, стоявший рядом с секундомером, коротко кивнул.

— Пошел!

И я побежал.

Для тысяч китайских солдат, смотревших на меня с плаца через трансляцию, которую наладили на одном из дирижаблей, это выглядело как чудо. Я почти летел, нормальная амуниция не стесняла движений, а вес был привычным от сотен таких тренировок. Огневые рубежи постепенно оставались за спиной. Последний, пятый, был главной ахиллесовой пятой для китайцев. Скорость ухода мишеней и обзора была такой, что даже при чистом прохождении всех предыдущих рубежей, здесь можно выхватить три страйка за раз. Ты тупо не успеешь передернуть затвор пять раз, нужен был именно автомат. Это был откровенный щелчок по носу технологиям и индивидуальной упаковке солдат. Поэтому, подбегая к рубежу, я дернул переводчик огня на автоматический огонь.

Я пересек финишную черту. Матвеев остановил секундомер.

— Четыре минуты двенадцать секунд, — ровным голосом объявил он.

На плацу стояла мертвая тишина.

Я медленно подошел к шеренге разжалованных офицеров. Подошел прямо к майору Го.

— Ну что, майор? Готов повторить? Или твоя хваленая честь не позволяет тебе соревноваться с «безусым щенком»?

Майор Го Вэй молча смотрел на меня. Потом его взгляд метнулся на полосу препятствий, потом на дымящиеся мишени, потом на автомат в моих руках. Он все понял. Дело было не в физической силе. Дело было в технологиях. В тактике. В совершенно ином подходе к войне.

Майор медленно опустил свою винтовку на землю.

— Ваша взяла, барон, — глухо произнес он.

Я кивнул. Первый раунд был за мной. Самый сложный. Я сломал гордыню, теперь можно было начинать строить.

Лагерь Девятой дивизии был лишь одним из многих, раскинувшихся в тыловой зоне, куда отводили на доукомплектование и переформирование потрепанные в боях части. Но именно он притягивал к себе взгляды, как магнит.

Рядовой Чэнь, молодой парень из Шаньдунской деревни, вместе с десятком таких же любопытных бойцов из своего свежеприбывшего батальона, сидел на корточках у костра, жадно ловя каждое слово. Они окружили группу ветеранов из той самой, легендарной «Девятки». Эти ветераны выглядели иначе. Нет, они не были крупнее или выше. Но в их взглядах, в том, как они держали себя, чувствовалась уже какая-то иная порода. Спокойная уверенность людей, которые побывали в аду и вернулись оттуда не сломленными, а закаленными.

А еще они были одеты. По-настоящему. На них была новенькая, идеально подогнанная полевая форма из плотной, незнакомой ткани, которая не висела мешком, а сидела, как влитая. Высокие, прочные ботинки без обмоток. У каждого разгрузочный жилет с множеством подсумков. Даже шлемы у них были другими, с какой-то странной матовой поверхностью и креплениями для… чего-то. Это был такой разительный контраст с их собственным, выцветшим и залатанным обмундированием, что у Чэня и его товарищей невольно текли слюнки от зависти.

— … и вот тогда этот лаовай, барон ихний, просто прошелся по траншеям, — продолжал рассказывать старый сержант из «Девятки», тот самый Ван Чун, который чудом уцелел в той мясорубке. Он сидел, прихлебывая из металлической кружки ароматное и дымящееся, от чего у Чэня сводило желудок. Не вонючий цикорий, а настоящий чай. — Прошелся, заглянул в наши котелки, поморщился, как будто дерьма съел. Потом молча развернулся, притащил за шиворот нашего бывшего комбата, который в тот момент в своей землянке с остальными жареную утку жрал, и ткнул его мордой в нашу баланду.

Слушатели затихли, такое было немыслимо. Офицер, отпрыск знатного рода, и солдатская похлебка?

— «Жри!» — говорит ему барон. Спокойно так, без крика. А глаза у него, знаете, как лед. «Я, — говорит, — потомственный дворянин! Я не буду есть эту бурду!» А барон ему в ответ: «Будешь жрать, пока тебя наизнанку не вывернет. Потому что солдаты это жрут каждый день. И умирают от дизентерии чаще, чем от японских пуль». И заставил. Лю блевал дальше, чем видел.

Вокруг костра пронесся гул восхищенного шепота.

— А через три дня, — Ван Чун сделал еще один глоток чая, — к нам в лагерь прилетел какой-то важный хрен из Пекина. Из интендантской службы, весь в золоте. Начал орать на барона, что тот нарушает субординацию, что есть вековые традиции, что офицер не ровня солдату. Русский даже спорить не стал. Просто подозвал двух своих громил. Те молча взяли этого полковника, одного за руки, другого за ноги и засунули башкой прямо в котел с остатками обеда.

Чэнь и его товарищи представили эту картину и не смогли сдержать смешков.

— Полковник потом тоже блевал часа два, — закончил Ван Чун с мрачным удовлетворением. — А еще через два дня нас начали кормить, как на убой. Тушенка, нормальный рис, даже овощи.

Он с этими словами достал из подсумка на разгрузке плоскую металлическую банку с незнакомой этикеткой. Поддел ножом крышку, и по окрестностям поплыл божественный, умопомрачительный запах мясной тушенки. Чэнь сглотнул слюну, чувствуя, как сводит желудок от голода. Сержант выловил кусок мяса и отправил в рот, задумчиво жуя.

— А… а как к вам перевестись? — с заискивающей надеждой в голосе спросил один из парней рядом с Чэнем.

Ван Чун медленно перевел на него свой тяжелый взгляд. И все ветераны «Девятки», сидевшие у костра, как по команде, посмотрели на новичков. И в их взглядах не было ни капли веселья.

— Лучше не думай об этом, парень, — тихо, но очень внятно сказал Ван Чун. — Поверь моему слову, лучше не надо.

Остальные бойцы «Девятки» молча, но очень выразительно закивали, подтверждая его слова. И в этом молчаливом согласии было что-то такое, от чего у Чэня по спине пробежал холодок. Зависть к сытной еде и хорошей форме начала сменяться смутной, непонятной тревогой.

— Почему не надо? — не унимался тот самый парень, который спросил про перевод. Его звали Лэй, он был из городской шпаны, наглый и самоуверенный. — Что не так? Кормят хорошо, одевают хорошо. Офицеров строят. Это же не служба, а рай!

Ван Чун медленно дожевал свой кусок мяса, запил его чаем и смерил Лэя долгим взглядом, в котором читалась смесь жалости и презрения.

— Потому что за эту тушенку и эти ботинки, сынок, ты будешь платить своей шкурой и кровью. И в таких количествах, что твоя старая жизнь в окопах покажется тебе тем самым раем, о котором ты говоришь.

Он обвел взглядом своих бойцов. Все они, как один, помрачнели. Кто-то неосознанно потер ушибленные ребра, кто-то потрогал челюсть, вспоминая недавние «учебные» спарринги.

— Никто из нас, — продолжил сержант, и его голос стал очень усталым, — за всю свою жизнь столько не бегал, не прыгал и не ползал, сколько за последние три месяца. Каждый день начинается одинаково. Подъем в шесть утра. Причем может начаться не по сигналу горна, а от того, что над палатками начинают рваться учебные гранаты. Кто не успел выскочить и упасть на землю, получает от инструктора-лаовая такой пинок под зад, что летит метров на пять.

— А потом начинается «утренняя пробежка», — криво усмехнулся другой солдат из «девятки», капрал У, здоровенный детина, который до войны одним ударом быка валил. Сейчас он сидел с подбитым глазом и перевязанной рукой. — Если налегке, то пять километров. Или километр в полной выкладке, с оружием. По пересеченной местности. И не просто бежишь. По тебе стреляют боевыми. Поверх головы, конечно. Но иногда, знаешь ли, пули рикошетят. У нас так двоих в первую же неделю тяжело ранило. Барон потом лично извинялся. Говорил, «недоработка в организации безопасности». И дал каждому раненому по сто рублей серебром. Они теперь в госпитале лежат, как короли, пока что… Но бегать от этого легче не стало.

— А после пробежки — полоса, — добавил третий, рядовой Фэн, тот самый, что сидел с Ван Чуном в одном окопе. — Та самая, на которой наши офицеры-аристократы обосрались. Мы ее теперь «дорогой в ад» называем. Ползти по-пластунски в грязи под колючей проволокой. А над тобой взрывают имитационные заряды. И все вокруг горит, дымит, воняет. Ты ползешь, задыхаешься от дыма, ничего не видишь, а инструктор орет тебе в ухо, что если ты остановишься хоть на секунду, он лично пристрелит тебя, как собаку, и спишет на несчастный случай.

— А самое смешное, — Ван Чун снова усмехнулся, но в этой усмешке не было и грамма веселья, — я уже скучаю по старой доброй строевой и парадам.

— Да ладно⁈ — не поверил Лэй. — Вы что, ни разу носок не тянули за это время⁈

— Представляешь, ни разу, — подтвердил сержант. — Этим русским инструкторам вообще похрену на всю эту парадную муштру. Для них солдат, это не красивая игрушка для парада, а инструмент для убийства. И они оттачивают этот инструмент каждый день, до кровавых мозолей. Барон так и говорит всем этим проверяющим из Пекина, которые к нам сюда, как медом им намазано, каждую неделю ездят. Приезжает очередной генерал, начинает орать про «воинский дух» и «красоту строя», а барон ему спокойно так: «Генерал, а ваш воинский дух остановит пулю? А красота строя поможет выжить под минометным обстрелом? Нет? Тогда идите в задницу со своими парадами. Мои люди учатся воевать, а не маршировать».

Новички слушали, открыв рты. Это была какая-то совершенно иная, немыслимая философия войны.

— А недавно, — продолжил Ван Чун, и его лицо снова стало мрачным, — начались занятия по рукопашному бою.

Все бойцы «Девятки» как по команде сморщились.

— Барон, этот дьявол белобрысый, объявил турнир. Сказал, что финалисты получат три дня увольнительных и от него лично денежные призы. Сумма такая, что я за пять лет столько не заработаю. Плюс возможность стать инструктором по рукопашному бою в своем же батальоне. Сержантские лычки, дополнительный паек. Ну, мы и повелись.

— И на что вы рассчитывали лаоваи? — усмехнулся Лэй, все еще не до конца веря в серьезность происходящего.

— Вот и мы так же думали, — протянул боец из «девятки». — Думали, ну что они нам сделают? Нас больше, многие занимались единоборствами. Дали отмашку, от каждого взвода двое лучших бойцов. Мы там передрались между собой насмерть за эти два места. В итоге выставили от дивизии чуть больше трех сотен бойцов. Лучших из лучших!

— И что вы думаете⁈ — продолжил Ван Чун, его глаза сверкнули. — Этот барон выставил против наших трех сотен всего двадцать пять своих инструкторов. Двадцать пять! Еще и сказал с издевательской усмешкой, чтобы мы не стеснялись и показывали всю свою удаль. Можно бить в пах, тыкать в глаза, и так далее. Никаких правил.

— Нас отмудохали, как слепых щенков, — уныло закончил сидящий рядом с сержантом молодой солдат. — Я вылетел в первом же круге. Меня их инструктор просто… выключил. Я даже не понял, как это произошло. Один удар, и я очнулся уже на земле, с вывихнутой челюстью. Дальше первого круга прошли всего двадцать пять наших бойцов. Двадцать пять из трехсот! И то! Им засчитали ничью, время кончилось! Ни один лаовай не упал!

— И каждого из этих двадцати пяти, — Ван Чун понизил голос до шепота, — каждого из этих здоровенных, опытных мужиков, барон сломал лично.

Он сделал паузу, давая новичкам осознать услышанное.

— Это было избиение, он двигался, как призрак. Ни одного лишнего движения. Короткий удар в горло — один падает, хрипя. Болевой на руку — второй воет от боли со сломанным локтем. Удар ногой в колено — третий рушится на землю. Барон не просто бил всех подряд, он их калечил. Методично, хладнокровно, с какой-то пугающей эффективностью. Целыми, на своих ногах, с того «финала» не ушел никто. И все это на глазах у половины дивизии и очередной комиссии проверяющих из столицы. Генералы стояли с такими лицами, будто увидели призрака своего прадеда.

Все гости у костра замолчали, переваривая услышанное. Байки сменились суровой, пугающей реальностью. Желающих перевестись в «девятку» резко поубавилось.

— А… а правда, что у вас теперь в офицерах бывшие унтера? — робко спросил Чэнь, прерывая гнетущую тишину.

— Все так, — кивнул Ван Чун. — Всех старых «господ» барон отправил в роты рядовыми. А на их места поставил лучших сержантов и капралов. Тех, кто прошел его адскую полосу, кто показал себя в учебных боях.

— Эх! Вот это халява! — мечтательно протянул Лэй. — Из грязи в князи!

— Халява? — Ван Чун посмотрел на него, как на идиота. — Каждый четвертый из этих счастливчиков уже написал рапорт с просьбой вернуть его обратно в сержанты, да хоть в рядовые, лишь бы подальше от штаба и начальства!

— Почему⁈

— Потому что их гоняют теперь похлеще, чем нас, простых солдат. Потому что за любой косяк твоего подчиненного теперь отвечаешь ты. Своей головой. Если твой взвод провалил марш-бросок — ты бежишь вместе с ними дополнительные десять километров. Если твой солдат заснул на посту — ты вместе с ним роешь окопы в полный профиль. В теплом штабном бункере отсидеться не выйдет. Своих людей ты ведешь в атаку лично. И умираешь вместе с ними, если что-то пойдет не так. Ответственность, парень, вот что это такое. И далеко не все готовы ее нести. Так что подумай еще раз, хочешь ли ты в наш «рай»…

Личный блиндаж полковника Императорской армии Косигавы был больше похож на загородный домик и был островком порядка посреди хаоса и грязи маньчжурского фронта. Идеально отполированный походный стол из красного дерева, на котором в безупречном порядке лежали карты и папки с донесениями. На стене фамильная катана в лакированных ножнах и каллиграфический свиток с изречением из «Бусидо»: «Истинная храбрость в том, чтобы жить, когда правомерно жить, и умереть, когда правомерно умереть».

Косигава был потомственным самураем, для которого война была не ремеслом, а искусством и высшим проявлением духа. Он презирал китайцев за трусость и неорганизованность, но уважал русских за их упрямство и стойкость. И сейчас с холодным интересом изучал донесения военной разведки, касающиеся именно русских.

Данные были обрывочными, но вырисовывали крайне любопытную картину. Некий русский барон, молодой и никому не известный в Китае, взял под свое полное командование целую китайскую пехотную дивизию. Дивизию, которую его, Косигавы, полк еще недавно перемалывал в пыль, не неся при этом практически никаких потерь.

— Девятая дивизия, — пробормотал полковник себе под нос, постукивая пальцами по папке. — Снята с фронта, отведена в тыл. Полная замена командного состава. Новые методы подготовки, основанные на «повышенной физической и психологической нагрузке».

Косигава усмехнулся. «Повышенная нагрузка». Звучит как типичная попытка варваров решить проблемы грубой силой. Заставить ленивых китайских крестьян больше бегать и прыгать. Наивно.

— Про вооружение ни слова, — продолжил он читать. — Полная информационная блокада. Лагерь оцеплен русскими специалистами. Контакты с местным населением и другими армейскими частями пресечены.

Это уже было интереснее. Значит, русские что-то скрывают. Новое оружие? Новые технологии? Вряд ли. По данным агентуры в Пекине и в самой Северной армии, куда его люди имели довольно глубокий доступ, никаких серьезных поставок нового вооружения для Девятой дивизии не планировалось. Наоборот, ходили слухи, что китайское командование недовольно действиями русского барона и готово в любой момент свернуть этот «эксперимент».

— Командует всем некий барон Строганов, — Косигава нахмурился. — Титул мелкий, незначительный. Из не самых старых и влиятельных родов. Странно. Для операции такого масштаба русские обычно присылают кого-то посерьезнее. Генерала, князя. А тут заштатный барон…

Полковник откинулся на спинку стула. Вывод напрашивался сам собой. Это не была серьезная, спланированная операция. Скорее, какая-то авантюра, личная инициатива какого-то амбициозного аристократа, который сумел продавить свое решение через связи при дворе. А значит, и поддержка у него шаткая.

Косигава улыбнулся, план созрел мгновенно. Все, что нужно было сделать, это нанести по этой хваленой «Девятке» один короткий, но сокрушительный удар. Как только они вернутся на фронт. Развалить один-два батальона, продемонстрировать полную несостоятельность «новых методов» этого русского барона. И эксперимент будет свернут. Китайцы снова вернутся к своей привычной тактике «закидывания трупами», а он, Косигава, получит новые генеральские погоны за блестяще проведенную операцию. Просто и элегантно.

В этот момент внутрь блиндажа, шатаясь, влетел его личный помощник, лейтенант Танака. Лицо у молодого офицера было цвета пожелтевшего пергамента, а глаза вылезали из орбит.

— Господин полковник! — задыхаясь, выпалил он. — Китайцы! Они атаковали наши позиции! И не только наши!

— Успокойтесь, лейтенант, — холодно произнес Косигава, не отрываясь от бумаг. — Еще одна бессмысленная «банзай-атака»? Я не видел в утренних донесениях сведений о подготовке китайцев к наступлению. Наши наблюдатели ничего не докладывали.

— Это не атака, господин полковник! Это… это вторжение! — лейтенант сглотнул, пытаясь перевести дух. — Массированный воздушный десант! Прямо за вторую линию нашей обороны! Артиллерийские позиции, склады, штабы батальонов! И одновременно удар по фронту шириной в десять километров!

Косигава замер. Он продолжал смотреть на бумаги, но буквы на них расплывались. Его мозг отказывался верить в услышанное. Десант за вторую линию? Это было невозможно. Для этого нужны были десятки, если не сотни, транспортных дирижаблей. Идеальная координация! И полное подавление ПВО. У китайцев не было ни того, ни другого, ни третьего.

Полковник резко, с грохотом отодвинув стул, сорвался с места. Через пять минут они с Танакой уже были в узле связи.

Картина, открывшаяся им, была похожа на преддверие ада. В узле связи из динамиков всех станций связи доносилась какофония из криков, паники, треска стрельбы и грохота взрывов.

— «Сокол-3»! «Сокол-3», я «Ястреб-1»! Повторяю, мы атакованы с воздуха! Вижу минимум тридцать вражеских дирижаблей! Они высаживают десант прямо у нас в тылу!

— Я «Дракон-7»! Нас накрыла артиллерия! Бьют прицельно по… треск, помехи, тишина

— Внимание! В тылу диверсионные группы! Взорван арсенал Шестидесятого батальона!..

Косигава слушал этот хор агонии, и его лицо становилось все более каменным. Он заметил страшную закономерность. Подразделения, державшие первую линию обороны, уже не отвечали. Вообще никто. С каждой минутой связь обрывалась со все большим количеством подразделений, которые считались находящимися в достаточно глубоком, безопасном тылу.

Внезапно из одного из динамиков, откуда еще минуту назад истерично верещал командир артиллерийского дивизиона, донесся громкий, отчетливый одиночный хлопок. Затем еще несколько. Потом тишина. Кто-то, находившийся в захваченном штабе, несколько раз постучал по микрофону, проверяя связь.

А затем из динамика раздался спокойный, до издевательства вежливый, насмешливый голос. Голос говорил на идеальном японском, но с легким, едва уловимым варварским акцентом.

— Полковник Косигава? Вы меня слышите? Надеюсь, связь хорошая. Девятая дивизия передает вам свой пламенный привет.

Голос помолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. В узле связи стояла мертвая тишина, было слышно лишь, как тяжело дышат радисты.

Затем послышались удаляющиеся шаги и смех. Связь оборвалась.

Штаб продолжал молчать. Косигава, белый, как полотно, только открыл рот, чтобы отдать приказ связаться с командующим фронтом, доложить о катастрофе, запросить подкрепление…

Как вдруг из того же динамика снова послышался треск помех. Но на этот раз заговорил другой голос. На чистом русском языке. Голос явно принадлежал человеку в возрасте, привыкший отдавать приказы.

— Мы бьём по струнам что есть мочи…

Трое связистов-Кинетиков, которых Косигаве насильно прислали из Генерального Штаба и в приказном порядке назначили работать с особой аппаратурой, резко вскочили и побежали к выходу из помещения.

— Оркестр наш желает вам спокойной ночи…

Последнее слово потонуло в ослепительной вспышке и оглушительном взрыве.

Прошел месяц, за который маньчжурский фронт, до этого трещавший по швам и медленно, но неумолимо откатывавшийся назад, закреплялся на новых рубежах. Разгром большого участка фронта, причем не в затяжных боях, а в ходе одной стремительной операции, стал для японского командования таким шоком, что они просто остановили все активные действия, лихорадочно пытаясь понять, что, черт возьми, произошло.

Я стоял на капитанском мостике флагмана моей небольшой эскадры, и смотрел на карту, развернутую на голографическом столе. Карта была живой. Красные иконки японских подразделений, еще месяц назад уверенно ползшие на запад, теперь топтались на месте, перегруппировывались, строили новые оборонительные порядки. А в самом центре, на месте нашего прорыва, зияла огромная дыра, которую они не решались заткнуть, опасаясь повторения.

— Анализ разведывательных данных за последние сутки завершен, хозяин, — раздался в моей голове бодрый голос Алисы. Ее аватарка в виде серьезной аналитической дамы в очках сменилась на чиби-версию в адмиральской фуражке. — Потери противника в результате операции «Маньчжурский гамбит» составили: личного состава — четыре тысячи триста сорок семь человек убитыми и тяжелоранеными, включая полковника Косигаву и весь его штаб. Уничтожено: артиллерийских батарей двенадцать, складов с боеприпасами и ГСМ семь, узлов связи девять. Подавлены и частично уничтожены отдельные роты полевых Кинетиков. Наши потери: восемьсот шесть убитых и тяжелораненых. Общая оценка: операция прошла с эффективностью, превышающую расчетную. Кто молодец? Я — молодец!

— Ты молодец, кто бы спорил, — усмехнулся, делая глоток остывшего кофе. — Что по нашим китайским союзникам?

— О, тут все гораздо интереснее, — хихикнула Алиса, и ее аватарка игриво подмигнула. — Маршал Сюань Дэ, получив от тебя списки предателей, сопровожденные неопровержимыми доказательствами в виде записей переговоров, устроил такую охоту на ведьм, что инквизиция сгорела бы со стыда. За последнюю неделю на импровизированных виселицах в тыловых гарнизонах болталось сто двадцать семь офицеров, от лейтенантов до генералов. Включая двух родственников военного министра и одного троюродного племянника самого Императора.

Я представил себе эту картину и невольно поморщился. Я, конечно, понимал, что без чистки этот прогнивший организм не вылечить, но такая публичная и кровавая бойня могла привести к непредсказуемым последствиям. Старая аристократия так просто не сдается.

— В Пекине, — продолжала Алиса, — сейчас творится сущий ад. Двор разделился на два лагеря. «Партия националистов», которая требует выдать им твою голову на блюде, и «партия реформ», которая, наоборот, требует дать тебе еще девять дивизий, как договаривались изначально. Маршал Сюань Дэ пока держится, опираясь на поддержку «реформистов» и неоспоримый факт — фронт стабилизирован. Но на него давят со страшной силой.

— Что и требовалось доказать, — пробормотал я. — Заварил кашу, теперь придется ее расхлебывать.

На самом деле, все шло точно по плану. Я не просто разгромил японский полк и окружающие его подразделения. Я бросил камень в вонючее болото китайской политики, и теперь круги от этого камня расходились все шире, вынося на поверхность всю гниль и грязь. Мне нужно было, чтобы они сами, своими руками, перегрызли друг другу глотки, ослабив старые кланы и открыв дорогу новым, более прагматичным силам. Силам, с которыми можно было договариваться.

— Кстати, о последствиях, — голос Алисы снова стал серьезным. — Помнишь тех двух аристократов, которые прилетали из столицы с «особыми полномочиями» и пытались отбить своего повешенного братца? Старшенький, аналог графа Цянь, вернувшись в Пекин, развил бурную деятельность. Он теперь твой личный враг номер один. По его заказу уже работают три группы наемников-Кинетиков. Цель — твое устранение. Две из них уже нейтрализованы силами китайской контрразведки, лояльной маршалу. Но третья, самая опасная, пока в тени. Будь осторожен.

— Спасибо за предупреждение, дорогая, чтобы я без тебя делал⁉ Но и ты знаешь, после тех событий в Крыму, я всегда настороже.

Это была правда. Я ни на секунду не расслаблялся. Мои «волкодавы» во главе с Матвеевым несли охрану по тройному периметру. Дроны-разведчики круглосуточно патрулировали небо. Алиса мониторила все каналы связи в радиусе двухсот километров, отсеивая любой подозрительный трафик. Я превратил наш лагерь в маленькую, неприступную крепость.

На экране коммуникатора вспыхнул сигнал вызова. Генерал Воронцов, мой любимый тесть.

— Слушаю, Александр Сергеевич, — ответил ему, активировав видеосвязь.

На экране появилось знакомое, суровое лицо генерала. Он был в парадном мундире, что было странно. Обычно он предпочитал простую полевую форму.

— Здравствуй, Кирилл. Не отвлекаю?

— Никак нет. Как раз наслаждаюсь утренним кофе и отчетами о проделанной работе.

— Хорошая работа, — коротко кивнул Воронцов. — Очень хорошая. В Петербурге ваш «Маньчжурский гамбит» произвел фурор. Наследник лично докладывал Императору. Твои акции, парень, взлетели до небес.

— Рад стараться, ваше превосходительство.

— Брось ты это, — отмахнулся генерал. — Я звоню по делу. Ты в ближайшее время нужен в Пекине.

— Что-то случилось? Японцы готовят контрудар?

— Хуже, — усмехнулся Воронцов. — Дипломатия. Китайский Император, под давлением маршала Сюаня и «партии реформ», решил тебя наградить. Лично. Орденом Нефритового Дракона второй степени. Это неслыханная честь для иностранца и максимально, что может в принципе получить лаовай! Будет большой прием во дворце, вся знать, послы. Отказаться нельзя.

Я мысленно застонал. Приемы, балы, пустая болтовня с напудренными аристократами… Хуже этого для меня была только зубная боль.

— Понимаю твое кислое лицо, — снова усмехнулся тесть, он прекрасно знал мою «любовь» к подобным мероприятиям. — Но это необходимо. Это политический акт. Таким образом Император публично покажет, на чьей он стороне. Весь остальной контракт скорее всего решится именно там.

Это меняло дело. Ради такого стоило потерпеть несколько часов в душной компании придворных павлинов.

— Когда вылетать? — коротко спросил я.

— Завтра утром. За вами пришлют специальный борт. И да, — Воронцов на мгновение замялся, — возьми с собой Лену. Ее присутствие обязательно. Она, как-никак, тоже Строганова. И Воронцова. Это удвоит политический вес вашего визита.

— Понял. Будет сделано.

— Вот и отлично. До встречи в Пекине. Я и старик Ростов тоже там будем, так что скучать не придется. Поможем тебе отбиться от акул в шелках и парче.

Связь прервалась. Я откинулся на спинку кресла и потер виски. Пекин. Императорский дворец. Змеиное гнездо, где одно неосторожное слово может стоить дороже, чем проигранное сражение. Что ж, война продолжается. Просто театр военных действий меняется с грязных окопов на сверкающие паркетные залы. А враг остается тем же — глупость, косность и жадность. И методы борьбы с ним, в сущности, тоже не меняются. Только вместо пуль и снарядов в ход идут интриги, лесть и яд в бокале шампанского.

Я вызвал Елену. Она вошла на мостик через минуту, свежая, энергичная, в своем облегающем комбинезоне. От одного ее вида на душе становилось легче.

— Вызывал, командир? — она улыбнулась.

— Собирайте парадные платья, баронесса, — усмехнулся в ответ. — Мы летим на бал.

Елена удивленно вскинула брови.

— На бал? В Маньчжурии? Японцы решили сдаться и устроить по этому поводу праздник?

— Почти. Нас пригласил к себе китайский Император. Хочет повесить мне на грудь какую-то блестящую побрякушку.

Я вкратце пересказал ей разговор с отцом. Елена слушала внимательно, ее лицо становилось все серьезнее. Она, в отличие от меня, выросла в этом мире дворцовых интриг и понимала их подоплеку гораздо лучше.

— Это очень серьезно, Кирилл, — сказала она, когда я закончил. — Это вызов всей старой аристократии. На приеме будет каждый наш шаг, каждое слово рассматриваться под микроскопом. Они будут искать любую возможность, чтобы унизить нас.

— Я в курсе, потому ты и летишь со мной. Будешь моим личным консультантом по этикету и специалистом по отшиванию назойливых придворных там, где не справится старая гвардия.

Елена рассмеялась.

— С последним я справлюсь. Ты же знаешь, я это умею. Особенно после того случая с капитаном Го.

— Вот именно. Так что готовься, дорогая, это битва будет легендарной!

Императорский дворец в Пекине, окруженный Запретным городом, был чудовищным нагромождением изогнутых крыш, резных павильонов, искусственных озер и бесконечных галерей. Место, где каждый камень, казалось, был пропитан тысячелетней историей, властью и кровью. Но для меня это все было лишь экзотической и крайне неудобной клеткой.

Мы с Еленой уже второй день сидели почти под арестом в роскошных апартаментах, выделенных нам в одном из гостевых павильонов. Огромные комнаты с шелковыми обоями, мебелью из черного лакированного дерева и окнами, выходящими в сад, где цвели какие-то незнакомые мне, но одуряюще пахнущие цветы. Красиво, спору нет. Но эта красота давила. Нас никуда не выпускали, вежливо, но непреклонно ссылаясь на «протокол безопасности». Кормили изысканными блюдами, которые приносили молчаливые слуги в шелковых халатах. Я чувствовал себя редким зверьком в золотой клетке. Единственным плюсом было то, что мы наконец-то смогли выспаться и побыть вдвоем, вдали от грохота войны и пыли походных лагерей.

На третий день нашего заключения в дверях, наконец, появился первый официальный гость. Разодетый, как павлин, придворный хлыщ с тонкими усиками и лицом, выражавшим вселенскую скорбь от необходимости общаться с такими варварами, как мы. Он вошел, неся себя так, словно делал нам величайшее одолжение, и смерил меня таким взглядом, каким обычно смотрят на что-то неприятное, прилипшее к подошве дорогого сапога. Затем его маслянистые глазки впились в Елену, и он бесцеремонно «раздел» ее с ног до головы. Я мысленно сжал кулаки. Еще один такой взгляд, и этот павлин будет собирать свои зубы по всему шелковому ковру.

— Завтра, — процедил он сквозь зубы, с трудом выговаривая слова, — состоится торжественный прием в честь высоких гостей. Вам надлежит быть одетыми прилично, согласно вашему статусу.

С этими словами он хлопнул в ладоши, и в комнату, семеня, вошли две служанки, несшие на вытянутых руках какие-то нелепые одеяния. Я с трудом подавил смешок. Это было что-то среднее между одеждой придворного шута и нарядом провинциального актера, играющего роль богатого купца. Аляповатые цвета, дешевый блеск, нелепый крой. Очевидно, первая попытка унизить нас, выставив на посмешище перед всем двором.

Елена, в отличие от меня, даже не улыбнулась. Она окинула принесенные тряпки ледяным взглядом, и в ее глазах сверкнула сталь. Ей хватило одной секунды, чтобы оценить всю глубину этого мелкого, подлого оскорбления.

— Я это не надену, — ее голос прозвучал тихо, но в нем звенела праведная ярость. — И я не позволю нарядить моего мужа, как клоуна для потехи ваших придворных интриганов.

Хлыщ побагровел. Он явно не ожидал такого отпора от «дикой варварки».

— Но, госпожа баронесса, — зашипел он, — это… это дар от Управления Дворцового Церемониала! Таковы традиции! Этикет! Вы оскорбляете…

— Этикет? — Елена сделала шаг вперед, и придворный инстинктивно попятился. Моя жена, дочь боевого генерала, даже в простом домашнем халате выглядела сейчас, как богиня войны. — Я прекрасно знаю ваши традиции и ваш этикет, любезный. И я знаю, что подобные тряпки в приличном обществе не носят даже слуги. Их надевают разве что батраки в самой глухой деревне на праздник урожая. Так что у вас есть два варианта. Либо вы сейчас же забираете это недоразумение и приносите моему мужу и мне подобающую нашему статусу одежду от лучшего портного столицы. Либо, — она сделала еще один шаг, и ее голос стал вкрадчивым и очень опасным, — я сломаю тебе челюсть. А потом объясню твоему начальству, что вы пытались меня домогаться и получили по заслугам. Поверьте, мне, дочери генерала Воронцова, поверят охотнее, чем вам.

Угроза была прямой, грубой и абсолютно эффективной. Упоминание фамилии Воронцовых подействовало на хлыща, лучше чем угроза сломанной челюсти. Его лицо сменило цвет с багрового на мертвенно-бледный. Он что-то пролепетал, кланяясь, и вместе со своими служанками буквально испарился из комнаты, подхватив нелепые наряды.

— Неплохо, — оценил я. — Жестко, но доходчиво.

— С такими по-другому нельзя, — фыркнула Елена, садясь в кресло.

Что интересно, новые наряды нам так и не принесли. Вместо этого через час явился другой распорядитель. Пожилой, с умными, проницательными глазами и безупречными манерами. Он с глубоким поклоном извинился за «досадное недоразумение», сославшись на «некомпетентность молодого служащего, который уже понес суровое наказание». А затем начал очень любезно и подробно рассказывать о предстоящем приеме, о рассадке гостей, о порядке представления Императору. И как бы между делом, невзначай, начал рекомендовать, какие стили и цвета одежды будут наиболее уместны на данном мероприятии, чтобы «подчеркнуть высокий статус гостей и выказать уважение к традициям принимающей стороны».

Мы с Еленой понимающе переглянулись. Это была уже другая игра. Более тонкая. Нас не пытались унизить, нас пытались направить, загнать в рамки своего этикета, заставить играть по их правилам. Мы вежливо поблагодарили распорядителя, заверив его, что будем выглядеть подобающим образом.

А еще через час в наших дверях, растолкав стражу, появились две фигуры, от вида которых на душе сразу стало теплее. Генерал Воронцов и князь Ростов. Оба в штатском, но с такой военной выправкой, что их можно было бы узнать и в толпе монахов.

— Ну что, соколы, сидите в золотой клетке? — зычно прогремел Ростов.

Воронцов обнял дочь, а затем крепко пожал мне руку, заглядывая в глаза.

— Жив, здоров? Готов к главному бою?

— Готов, Александр Сергеевич. Только противник какой-то мелкий и скользкий.

— В этом-то и вся опасность, — хмыкнул Ростов, усаживаясь в кресло и наливая себе чаю из стоявшего на столе фарфорового чайника. — В открытом бою ты им глотку перегрызешь и не заметишь. А вот в этой подковерной возне они мастера. Знаешь, почему тебе этот хлыщ клоунские тряпки притащил?

— Хотел унизить?

— Не только. Это была проверка, — пояснил Воронцов. — И наживка. Они хотели спровоцировать тебя на скандал. Чтобы ты набил ему морду. И тогда бы по всему двору пошел слух: «Смотрите, этот русский барон — дикий, неуправляемый варвар, не умеющий себя вести в приличном обществе. Как такому можно доверять армию?»

Мы проговорили больше двух часов. Старики ввели нас в курс дела, разложив по полочкам весь придворный пасьянс. Кто с кем дружит, кто кого ненавидит, кто на кого ставит. Оказалось, что наше прибытие стало катализатором, который обострил давнюю борьбу между кланами. За моей спиной стояли не только Воронцовы и Ростовы, но и вся «партия реформ» во главе с маршалом Сюанем, которые видели во мне инструмент для обновления армии и страны. Против нас была вся старая, косная аристократия, промышленники, теряющие военные заказы, и коррумпированные чиновники, которые боялись перемен, как огня. И завтрашний прием должен был стать полем решающей битвы.

— Главное, Кирилл, — сказал на прощание Воронцов, — держись уверенно. Говори мало, но по делу. Не поддавайся на провокации. Помни, ты здесь не проситель. Ты — победитель, и точка. Твоя операция дала Китаю то, чего у них не было уже много лет, — надежду. И это твой главный козырь.

— Так что, музыку завтра заказываем только мы, — подвел итог Ростов, хитро подмигнув.

Я повернулся к Елене, которая сидела у зеркала, перебирая свои немногочисленные украшения, привезенные с собой.

— Мне нравится, дорогая, — я подошел к ней и обнял за плечи. — Как насчет потанцевать?

Елена улыбнулась моему отражению в зеркале.

— С удовольствием, барон. Только давай договоримся: никаких полос препятствий в тронном зале…

— Это что за утренник в доме престарелых? — тихо, чтобы слышала только стоявшая рядом Елена, проворчал я.

Мы стояли уже третий час, причем именно стояли! В душном, переполненном тронном зале, где воздух был тяжелым от смеси запахов благовоний, пота сотен тел и дорогих духов. Вокруг нас колыхалось море шелков, парчи и драгоценностей. Сотни напудренных, раскрашенных лиц, на которых застыли маски вежливого внимания. И со всего этого великолепия на меня веяло такой безнадежной тоской и скукой, что хотелось выть.

— Тише ты, варвар, — так же тихо шикнула на меня Елена, изящно обмахиваясь веером. — Это называется «торжественная церемония награждения героев войны». Прояви уважение.

— Каких героев? — я скептически оглядел толпу. — Вон тот пузан в фиолетовом халате, который сейчас распинается о том, как он «не щадил живота своего в битвах с японским захватчиком», я его вчера в досье видел. Начальник тыловых складов. За последний год продал налево три эшелона продовольствия и пять тысяч комплектов зимнего обмундирования. Герой, твою мать.

Елена незаметно ткнула меня локтем под ребро.

— Молчи. Просто улыбайся и кивай. Ты здесь не для того, чтобы справедливость искать, разве что для себя. И помни о детях дорогой…

— Каких еще детях? — конкретно охренел от постановки запросаю.

— О твоих голодающих детях — лучезарно улыбнулась Елена, наслаждаясь моим стремным видом, — Вооружение и амуниция на еще девять дивизий сами себя не продадут!

Она была права. Но это было невыносимо. Каждый, кто поднимался на помост к трону, чтобы получить из рук личного секретаря Императора очередной орден, разражался длинной, пафосной тирадой. О чести предков, о долге перед страной, о своей личной, выдающейся роли в отражении агрессии. Я слушал их, и у меня самопроизвольно закатывались глаза. Мои соседи по «почетному» месту, какие-то древние китайские сановники, недовольно цокали языками, косясь на меня.

Единственным светлым пятном в этом паноптикуме была моя жена. На ней было простое, но элегантное платье из темно-синего шелка, которое ей по спецзаказу доставили сегодня утром из русского посольства. Без лишних украшений, без аляповатых вышивок. На фоне пестрых, многослойных нарядов придворных дам она выглядела, как настоящий боевой корабль среди расписных прогулочных джонок. Строго, мощно и невероятно красиво. Открытые плечи, гордая осанка, уверенный взгляд. Местные мужчины, особенно те, что помоложе, пожирали ее глазами, а их жены и матери смотрели на нее, как на исчадие ада, шипя и перешептываясь за веерами. От каждого движения ее веера, от легкого потока воздуха, который доносил тонкий аромат ее духов, у стоявших рядом дядек разве что слюни не текли.

Наконец, очередь дошла до меня. Ведущий церемонии, тот самый хрен, который зачитывал с листа заслуги «героев», объявил мое имя. Его голос при этом был таким кислым, будто он произносил не имя кавалера высшего ордена, а смертный приговор самому себе.

Я двинулся к трону. Путь был недлинным, но я чувствовал на себе сотни взглядов. Любопытных, завистливых, ненавидящих. Краем глаза я заметил в толпе того самого хлыща, который пытался впарить нам клоунские тряпки. Он стоял в компании таких же холеных аристократиков и буквально испепелял меня взглядом. Как только он понял, что я его заметил, тут же спрятался за спину своего соседа.

За моей спиной, как и предупреждал Воронцов, тут же выстроился целый «хвост». Пятеро полковников и трое генералов, которых я в жизни не видел, пристроились ко мне в кильватер. Чайки-падальщики, прилетевшие поклевать крошки с моего стола. Они собирались разделить со мной мою славу, примазаться к победе.

— Барон Кирилл Андреевич Строганов, — занудным голосом начал зачитывать с листа церемониймейстер, — за выдающиеся заслуги в деле укрепления обороноспособности Северной армии, за проявленное личное мужество и разработку уникальной тактической операции, приведшей к разгрому…

Он не успел договорить. Один из генералов в моей «свите», толстый, обрюзгший тип с одышкой, сделал шаг вперед.

— Позвольте дополнить, Ваше Величество! — прокряхтел он, кланяясь трону. — Успех данной операции был бы невозможен без точных разведданных, которые были предоставлены барону Строганову моим управлением! Именно наши доблестные разведчики…

Я не дал ему закончить.

— Прошу прощения, генерал Лю, — мой голос прозвучал спокойно, но достаточно громко, чтобы его услышали все. В зале повисла тишина. Прерывать генерала, да еще в присутствии Императора, было неслыханной дерзостью. — Не могли бы вы уточнить, о каких именно разведданных идет речь?

Генерал опешил. Он явно не ожидал, что я посмею возразить.

— Ну… как же… — замялся он. — О расположении японских частей, их численности, вооружении…

— Странно, — я задумчиво потер подбородок. — Потому что, согласно отчету, который я получил от вашего управления за день до операции, — я намеренно сделал акцент на слове «ваш», — японский полк полковника Косигавы насчитывал не более тысячи человек и имел на вооружении лишь легкое стрелковое оружие. В реальности же их было почти три тысячи, при поддержке тяжелой артиллерии и трех отдельных рот Кинетиков. Ваши «точные разведданные», генерал, едва не стоили жизни мне и моим людям. К счастью, у меня были свои, более надежные источники.

Я замолчал. Генерал Лю стоял, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. Его лицо стало пунцовым. Он был публично, перед всем двором, уличен в некомпетентности и лжи.

— Возможно, имелись в виду данные, предоставленные Вторым аналитическим отделом штаба армии? — попытался спасти ситуацию другой «падальщик», полковник с хитрыми бегающими глазками. — Мои аналитики…

— Ваши аналитики, полковник Чжан, — снова прервал я его, — в своем отчете утверждали, что проведение десантной операции в указанном районе невозможно из-за сильной системы ПВО противника. Если бы я послушал ваших аналитиков, полковник, я бы сейчас не стоял здесь. А японцы стояли бы уже под стенами Мукдена. Не подскажете, полковник, вы лично или кто-то из ваших «аналитиков» были на передовой за последний год хоть раз? Или вы анализируете ход войны по картам столетней давности, не выходя из теплого кабинета в столице?

Второй пошел. Полковник Чжан побледнел и вжал голову в плечи, пытаясь стать как можно незаметнее. В зале стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь шелестом вееров. Я видел, как Воронцов и Ростов в дальнем конце зала едва сдерживают улыбки.

Но чайки были настойчивы. Они не привыкли отступать.

— Барон Строганов, безусловно, проявил тактическую смекалку, — встрял третий, моложавый генерал, который, очевидно, решил сменить тактику и перейти от прямого вранья к завуалированному принижению моих заслуг. — Однако не стоит забывать, что успех операции был обеспечен героизмом и самопожертвованием солдат Девятой дивизии, воспитанных в духе преданности Императору их доблестными командирами!

— Совершенно с вами согласен, генерал, — неожиданно для всех кивнул я. — Героизм солдат был беспримерен. Особенно героизм тех восьми выживших из Третьего батальона, которые в одиночку сдерживали натиск целого полка, пока их «доблестный командир», ваш племянник майор Го Вэй, отсиживался в тыловом кабаке. Кстати, генерал, не подскажете, где он сейчас? Мне доложили, что его спешно перевели в другую дивизию. У меня для него есть персональная благодарность. И место в штурмовой роте. В первом ряду.

Третий готов. Генерал пошатнулся, как от удара. Вся его спесь слетела в один миг.

Я обвел взглядом оставшихся «сопровождающих». Они смотрели на меня с ужасом, как кролики на удава. Желающих высказаться больше не было. Церемониймейстер растерянно смотрел то на меня, то на притихших генералов, то куда-то в толпу, ища поддержки, но ее не было. Я снова развернулся к Императору.

Старик, казавшийся до этого полусонной восковой фигурой, смотрел на меня. В его глубоко посаженных глазах был виден острый, пронзительный интерес. Он не сказал ни слова. Просто едва заметно, одним кончиком пальца, подал знак стоявшему рядом слуге. Тот, в свою очередь, кивнул церемониймейстеру, который молниеносно, жестом фокусника, сменил бумажку на другую и начал бодро зачитывать доклад перед награждением.

Когда мы уже собирались возвращаться в расположение дивизии, слуга, тот самый, что подал знак, бесшумно приблизился ко мне и с почтительным поклоном, который, впрочем, не скрывал любопытства в его глазах, указал на неприметную дверь в стене, задрапированную тяжелой гобеленовой шторой.

— Ваше благородие, — его голос был тихим, как шелест листвы, — Император желает разделить с вами и вашими спутниками чашку чая в Малом нефритовом павильоне.

Я коротко кивнул. Игра продолжалась, но переходила на новый уровень. Из публичного театра мы перемещались в кулуары, где и решаются настоящие дела. Я обернулся. Елена, не говоря ни слова, подошла и встала рядом, ее рука едва заметно коснулась моей, давая понять, что она здесь. Воронцов и Ростов, сделав невозмутимые лица, словно каждый день присутствуют при публичном унижении высших чинов союзной армии, двинулись следом. Наша небольшая группа, ощетинившаяся русским упрямством и сталью, последовала за молчаливым слугой, оставляя за спиной гудящий, как растревоженный улей, тронный зал.

Малый нефритовый павильон оказался совсем не маленьким. Это был изящный зал с высокими потолками, стены которого были отделаны панелями из светло-зеленого, почти прозрачного нефрита, искусно подсвеченными изнутри, отчего казалось, будто мы находимся внутри огромного драгоценного камня. Посреди зала на невысоком подиуме стоял массивный стол из цельного куска черного, как ночь, дерева, окруженный низкими сиденьями без спинок.

Император уже был там. Он сменил свой тяжелый, расшитый драконами церемониальный костюм на простой, из темно-синего шелка, и теперь сидел на одном из сидений, глядя на то, как пожилая, высохшая, как мумия, дама в сером, с лицом, лишенным всяких эмоций, совершает какие-то таинственные манипуляции с чайной утварью.

Мы чинно расселись, соблюдая протокол. Я оказался прямо напротив Императора. Старик смотрел на меня своими глубоко посаженными глазами, в которых, казалось, отражалась мудрость и усталость сотен поколений его предков. И в этих глазах не было ни тени осуждения за мою выходку в тронном зале. Наоборот, в самой их глубине я заметил искорку… веселья?

А потом началось… Чайная церемония. Я, конечно, читал о подобном в книгах, но одно дело читать, а другое — участвовать. Пятнадцать долгих, мучительных минут мы сидели в полной тишине, с идеально прямыми спинами, и наблюдали. Дама, очевидно, чайный мастер высочайшего класса, с ритуальной медлительностью протирала каждую чашечку, размером не больше наперстка, специальной шелковой тряпочкой. Затем она ополаскивала их кипятком, который тут же выливала в специальную чашу. Затем засыпала в маленький глиняный чайничек несколько чаинок, снова заливала кипятком и снова выливала. Это называлось «промыть чай». И только после всех этих танцев с бубном она, наконец, начала заваривать напиток, который нам предстояло пить.

Я сидел с каменным лицом, изображая глубокую заинтересованность и почтение к древним традициям. Алиса в моей голове хихикала.

— Хозяин, по моим расчетам, за это время можно было развернуть и свернуть полевой госпиталь. Коэффициент полезного действия данной процедуры стремится к нулю.

— Молчи, чудовище, — мысленно улыбнулся ей. — Это не процедура, а политика.

Я украдкой взглянул на своих спутников. Елена сидела с видом прирожденной аристократки, на лице играла легкая, вежливая улыбка. Отец научил ее терпению. Воронцов и Ростов, привыкшие к многочасовым штабным совещаниям или теркам на государственным заседаниях, тоже держались стоически, превратившись в гранитные изваяния.

Наконец, это священнодействие закончилось. Дама с поклоном разлила по крошечным чашечкам ароматную, золотистую жидкость и так же бесшумно удалилась, оставив нас наедине с Императором.

Император взял свою чашку двумя пальцами, поднес к лицу, вдохнул аромат, а затем сделал крошечный глоток, с наслаждением прикрыв глаза.

— Терпения тебе не занимать, барон, — неожиданно произнес он на чистейшем, практически без акцента, русском языке. Он посмотрел на меня, и в его глазах явно плясали смешинки. — Ни один мускул не дрогнул на твоем лице. Ни малейшего намека на раздражение.

Я мысленно выругался. Значит, он все это время меня проверял. И не только меня.

— После многочасовых совещаний в конструкторском бюро, Ваше Императорское Величество, — я позволил себе легкую улыбку, — где обсуждают допуски и посадки, китайская чайная церемония кажется верхом динамичности.

Император рассмеялся. Негромко, по-старчески, но искренне.

— Не прогадал я с тестем, граф, — он повернулся к Воронцову. — Я все гадал, кто же войдет в твой дом. Насколько повернутый на всю голову вояка, или, может, хитрый придворный лис. А тут… — он снова посмотрел на меня, — инженер. Это неожиданно.

— Сам не ожидал, Ваше Императорское Величество, — скупо улыбнулся Воронцов, с гордостью глядя на дочь.

— Удивлен, что я хорошо знаю русский? — усмехнулся Император, предугадав мой незаданный вопрос. — Как любой правитель, я должен понимать, о чем говорят мои соседи. Не только слова, но и все нюансы, все подтексты. Иначе рискуешь однажды утром проснуться уже не правителем.

— Кто был вашим учителем, если не секрет? — поинтересовался я, делая глоток чая. Чай, надо отдать должное, был восхитительным. Терпкий, с медовым послевкусием, он, казалось, прояснял мысли.

— Одна из моих покойных жен была коренной сибирячкой, — Император улыбнулся своим воспоминаниям. — Попала ко двору по обмену, в знак укрепления торговых связей. Упрямая была, как все ваши сибиряки. Она буквально заставила меня выучить язык. И я ни разу об этом не пожалел. Однажды это спасло мне жизнь…

Он снова погрузился в свои мысли, меланхолично потягивая чай из крошечной чашки. Мы не решались прервать эту связь с прошлым, повисла уютная, почти домашняя тишина. Но ее прервал тихий скрип неприметной боковой двери, которую я до этого даже не заметил. Взгляд Императора мгновенно изменился. Вся старческая меланхолия слетела с него, как шелуха. Глаза стали острыми и цепкими. Я понял: представление закончилось. Начинается серьезный разговор.

Вошедший был полной противоположностью пышной дворцовой обстановке. Невысокий, худощавый мужчина средних лет в простом, неброском халате из темного шелка, какие носят ученые или секретари. Никаких украшений, никаких знаков отличия. У него было гладко выбритое лицо с высоким лбом и умными, очень внимательными глазами за стеклами очков в тонкой металлической оправе. Дядька двигался бесшумно, как тень, и вся его фигура излучала ауру тихой, но огромной власти.

Он приблизился к подиуму и совершил глубокий поклон Императору. Нас, гостей, он удостоил лишь короткого, вежливого кивка, но затем, его взгляд упал на Елену. И на мгновение его непроницаемое лицо дрогнуло. Он подошел к ней, изящно, по-европейски, взял ее руку и коснулся тыльной стороны ладони губами.

— Баронесса Строганова, — его русский был так же безупречен, как и у Императора, но с более резким, почти военным оттенком. — Позвольте выразить вам мое глубочайшее восхищение. Не только вашей красотой, но и вашей смелостью. История с капитаном Го уже стала легендой в кулуарах Генерального штаба. Вы преподали нашим заносчивым аристократам урок, который они долго не забудут.

Елена, не привыкшая к таким комплиментам от незнакомых мужчин, слегка покраснела, но тут же взяла себя в руки.

— Я лишь защищала свою честь, господин…

— Ли, — представился мужчина. — Ли Цзянь. Секретарь Высшего Военного Совета при Его Императорском Величестве.

Так вот ты какой, «серый кардинал»! Я внимательно изучал его. Этот человек, судя по досье Алисы, был одним из самых влиятельных людей в Империи. Глава «партии реформ», протеже самого Императора. Именно он отвечал за все военное планирование и снабжение армии. И именно с ним, а не с надутыми генералами, мне предстояло вести настоящие переговоры.

— Ты уже засомневался, где находишься, барон? — усмехнулся Император, заметив мое удивление от потока безупречной русской речи. — Думал, перебрал вчера с рисовой водкой, а пилот ошибся и отвез тебя обратно в Питер?

Я чуть не поперхнулся чаем. Старый лис читает меня, как открытую книгу.

Секретарь Ли, тем временем, достал из широкого рукава своего халата то, что окончательно разрушило атмосферу средневековой сказки. Это был планшет, ультратонкий, одна из последних европейских моделей, которую производят на заводах Круппа в Германии. Алиса тут же определила его и вывела на мой внутренний интерфейс его технические характеристики. Система защиты — высшего уровня. Взломать можно, но потребуется время.

Ли Цзянь активировал планшет, и в воздухе над столом развернулась трехмерная голограмма участка маньчжурского фронта.

— Мой Император, господа, — начал он своим ровным, бесстрастным голосом. — Позвольте представить краткий анализ операции «Маньчжурский гамбит», проведенной под командованием барона Строганова.

И он начал зачитывать. Это был не пафосный бред из тронного зала. Это был сухой, безжалостный отчет, полный цифр, схем и графиков. Ли говорил о соотношении сил, о логистике, о скорости продвижения, о количестве израсходованных боеприпасов. И чем дольше он говорил, тем больше я проникался к нему уважением. Этот человек понимал войну не как парад и бряцание оружием, а как сложную математическую задачу.

— … особо хочу отметить высочайшую эффективность штурмовых групп при подавлении укрепленных огневых точек противника, — продолжал Ли Цзянь, выводя на голограмму видеозапись с дрона-разведчика, где мои «волкодавы» сносили японский дот. — Использование крупнокалиберных снайперских винтовок для уничтожения пылевых барьеров Кинетиков является революционной тактикой, которая полностью меняет баланс сил на поле боя.

Воронцов и Ростов слушали с огромным интересом, украдкой бросая на меня гордые взгляды. Они видели, как их зять и протеже не просто оправдывает, а превосходит все ожидания.

— Однако, — секретарь Ли сделал паузу, и его взгляд остановился на мне, — кульминацией операции, ее самой блестящей и дерзкой частью, стал, безусловно, удар по штабу полковника Косигавы.

На голограмме появилось изображение большого разрушенного блиндажа.

— По нашим данным, — продолжил секретарь, — для проведения этой диверсии была задействована небольшая, сверхмобильная группа, которая, используя неизвестные нам технологии маскировки, смогла проникнуть в глубокий тыл противника, обойти все патрули и посты, и нанести точечный удар по центру управления элитного японского полка. Полная ликвидация вражеского командования в ключевой момент сражения вызвала хаос и панику в японских войсках и стала решающим фактором, приведшим к их полному разгрому.

Он выключил голограмму и посмотрел на меня с нескрываемым восхищением.

— Барон, мы до сих пор не можем понять, как вам это удалось. Ваши люди не могли физически успеть добраться до штаба Косигавы и вернуться назад за такое короткое время. Это… это просто невероятно.

Я молчал, чувствуя, как взгляды всех присутствующих впились в меня. И я, и Елена, и Алиса ломали головы над этой загадкой. Кто-то неизвестный сыграл нам на руку, нанеся этот блестящий удар. Кто? Конкурирующая японская группировка, решившая подставить Косигаву? Третья сила? Или… тот самый взрыв был связан с теми двумя сообщениями на русском, которые Алиса перехватила, так как сигнатура была очень странной? «Оркестр наш желает вам спокойной ночи». Фраза, от которой у меня до сих пор бежали мурашки по коже. Это было послание, вот только кому⁈…

В голове проносились тысячи вариантов. Признаться, что это не мы? Это означало бы проявить слабость, показать, что я не все контролирую. Это ослабило бы мою переговорную позицию. Или принять этот дар судьбы? Приписать себе чужую победу, укрепив свой миф о всемогуществе.

Я посмотрел на Елену. Супруга смотрела на меня, и в глазах я прочел тот же вопрос. И тот же ответ. Она слегка, почти незаметно, кивнула.

И я сделал свой выбор. Откинулся на спинку сиденья, сделал еще один глоток чая и с ленивой, снисходительной улыбкой посмотрел на секретаря Ли.

— Господин секретарь, — сказал я, намеренно растягивая слова. — У хорошего фокусника всегда должны быть свои маленькие секреты. Не так ли? Если я раскрою вам все свои карты, вам же будет неинтересно со мной играть.

Император, до этого молча наблюдавший за сценой, снова тихо рассмеялся.

— Мне нравится этот ответ, — сказал старик. — Мне очень нравится этот ответ. Что ж, раз у барона есть такие «секреты», думаю, мы можем быть уверены, что и в будущем он еще не раз нас удивит. Ли, продолжайте.

Секретарь Ли, получив подтверждение, окончательно отбросил последние сомнения. Его лицо приняло деловое выражение.

— Мой Император, господа, и дама, раз мы убедились в высочайшей эффективности методов и технологий, я хотел бы перейти к основной части наших переговоров. Мы хотели бы внести некоторые изменения в первоначальный контракт…

Атмосфера в Нефритовом павильоне неуловимо изменилась. Исчезла церемониальная расслабленность, улетучился флер таинственности. Воздух стал плотным, заряженным, как перед грозой. Началась настоящая работа, ради которой нас всех здесь и собрали.

Секретарь Ли Цзянь снова активировал голограмму. На этот раз на ней появились не карты боевых действий, а стройные столбцы цифр, таблицы и диаграммы. Это был проект контракта на перевооружение девяти оставшихся китайских дивизий.

Я внутренне подобрался, сейчас начнется торг. Классический восточный базар, только вместо ковров и специй на кону будут стоять жизни тысяч солдат и будущее целой страны.

— Как вы знаете, барон, — начал секретарь Ли, и его голос стал жестким и деловым, — первоначальный план предполагал оснащение остальных девяти дивизий по образцу и подобию вашей экспериментальной «Девятки». То есть, упор на мобильность, индивидуальную подготовку бойца, и насыщение каждого отделения полуавтоматическим оружием и легкими пулеметами.

Я молча кивнул, внимательно следя за его руками, которые, как у фокусника, порхали над голографической панелью.

— Однако, — продолжил Ли, — ошеломляющий успех вашей последней операции, а также анализ действий ваших штурмовых групп, заставил нас пересмотреть эту концепцию. Мы пришли к выводу, что в текущих условиях нам нужны не просто модернизированные, а ударные соединения. Силы прорыва.

Он сделал паузу, давая нам осознать масштаб его заявления. Воронцов и Ростов переглянулись. Их лица были непроницаемы, но я знал, что за этой маской скрывается работа мысли. Старые волки просчитывали варианты.

— Поэтому, — секретарь Ли вывел на голограмму новую таблицу, и у меня отвисла челюсть, — мы предлагаем кардинально изменить структуру вооружения новых дивизий. Мы хотим серьезно увеличить долю тяжелого вооружения. Вместо легких минометов — тяжелые, стодвадцатимиллиметровые. Увеличить количество крупнокалиберных пулеметов в три раза. И главное… — он сделал эффектную паузу, — мы хотим, чтобы каждый пехотинец в этих десяти дивизиях был вооружен не полуавтоматическим карабином, а полноценным автоматическим оружием.

В павильоне повисла тишина. Даже Император, казалось, перестал дышать, внимательно наблюдая за моей реакцией.

— Десять полностью моторизованных, ударных дивизий… — первым пришел в себя Воронцов. Его голос был хриплым от изумления. — Это бронированный кулак, способный проломить любой фронт. Десять таких дивизий, сменяя друг друга, могут перемолоть всю Квантунскую армию японцев меньше чем за полгода.

— Все именно так, генерал, — кивнул сам Император, вступая в разговор. — Мы потеряли слишком много территорий. И это не просто вопрос национальной гордости. Это вопрос выживания.

— Потеряли часть добычи стратегических ископаемых, — уточнил я, когда Алиса мгновенно вывела мне на виртуальный дисплей анализ экономических потерь Китая от японской оккупации. — Месторождения вольфрама, молибдена, редкоземельных металлов. Без них ваша промышленность, даже с нашими технологиями, долго не протянет.

— Вы видите в корень, барон, — с уважением подтвердил секретарь Ли. — Именно поэтому нам нужны эти дивизии. И нужны как можно скорее. Чтобы вернуть контроль над этими территориями. Разумеется, — он посмотрел на меня, — мы рассчитываем, что все это будет поддерживаться с воздуха вашим флотом, поставки которого, как я надеюсь, будут осуществлены в оговоренные сроки.

— Это не обсуждается, — твердо ответил ему. — Поставки дирижаблей и обучение экипажей будут идти точно по графику. Более того, я считаю, что под такие ударные соединения нужно формировать отдельные эскадры штурмовой авиации. Синхронизация действий наземных и воздушных сил, как показала практика, повышает их общую эффективность в разы. Но…

Я сделал паузу, и все взгляды снова сосредоточились на мне.

— Но такое кардинальное изменение номенклатуры вооружений, господа, потребует не только пересмотра сроков, но и, скажем так, некоторой коррекции итоговой сметы.

На лицах Воронцова и Ростова я увидел то, чего и ожидал. Адский блеск в глазах. Я почти физически ощутил, как у них в головах защелкали счеты, подсчитывая будущие прибыли. Производство тысяч автоматов, это совершенно другие деньги. А еще патроны к ним! Это был дождь из денег!

— Разумеется! — на волне позитива оживился секретарь Ли. — Мы к этому готовы. И мы готовы заплатить немедленно. Полная предоплата, покрывающая разницу в смете. Золотом! Но, — китаец хитро улыбнулся, — раз уж мы так замечательно обо всем договариваемся, мы бы хотели приобрести у вас еще кое-что. Уверен, итоговый ценник вас более чем устроит…

Он не успел договорить. Я поднял руку, останавливая его.

— Нет!

Мой голос прозвучал резко и безапелляционно. Настолько, что даже мои старики-разбойники удивленно на меня посмотрели. Срывать такой жирный куш на полуслове? Это было не в их правилах. И не в моих. Но здесь была та самая красная черта.

— Вы даже не дослушали, барон, — в голосе секретаря Ли Цзяня прозвучало неподдельное изумление. Он был похож на игрока, который, будучи уверенным в своей победной комбинации, внезапно получил от дилера совершенно неожиданную карту. Император тоже смотрел на меня с нескрываемым любопытством, слегка приподняв бровь.

— А зачем? — я пожал плечами, сохраняя на лице маску спокойного дружелюбия. — Ведь и так знаю, о чем вы хотите попросить. После всего, что было перечислено, в номенклатуре моих предприятий осталось всего две позиции, которые могут вас интересовать до такой степени, что вы готовы «пострадать финансово» сверх меры. Первое — это мои беспилотные аппараты, как разведывательные, так и ударные. И второе, это комплексы сканирования и дешифровки пылевых коммуникаций. Верно?

Секретарь Ли несколько секунд молча смотрел на меня, а затем медленно, с явным уважением кивнул.

— Вы невероятно догадливы, барон. И проницательны. Но поймите, мы готовы заплатить любую цену. Двойную, тройную! Ведь это позволит нам…

— Стоп! — я снова поднял руку, прерывая его на полуслове. Я понимал, что весь этот дальнейший словесный поток о «стратегическом преимуществе» и «асимметричном ответе» предназначен больше для ушей Воронцова и Ростова. Я видел, как у моих старших партнеров уже текут слюни от слов «двойная, тройная цена». Оба уже мысленно строили новые заводы и покупали золотые толчки, ну, или что там требует статус… Приходилось остужать прямо здесь и сейчас. — Господин секретарь, я вынужден отказать вам еще раз. И дело не в цене.

Я сделал паузу, обводя взглядом всех присутствующих.

— Есть всего одна причина, по которой я не могу продать вам эти технологии. Ни сейчас, ни в обозримом будущем. Пока армия Российской Империи не будет насыщена этими системами на сто процентов, ни о каком экспорте не может быть и речи. Это вопрос государственной безопасности моей страны. И этот вопрос не обсуждается.

Я произнес это твердо, не допуская никаких возражений. И это была чистая правда. Но была и вторая причина, о которой я умолчал. Контроль. Пока только я мог производить и, что самое главное, эффективно использовать эти системы, я оставался незаменимым. Был носителем уникальной технологии, которая давала мне огромное влияние. Делиться этим влиянием я не собирался.

— Но ведь вы привезли их с собой! — не сдавался секретарь, получив ободряющий знак от Императора. Старик явно решил прощупать меня до конца. Алиса, не переставая, сканировала его физиологические реакции. Пульс, давление, потоотделение, все было в пределах нормы. Император не злился, он вел игру, взвешивал и анализировал.

— Все так, — спокойно подтвердил. — Считайте это моей личной страховкой на случай непредвиденных обстоятельств. Как вы могли убедиться, иногда они случаются. Кроме того, — я чуть улыбнулся, — я использую эту кампанию как огромный испытательный полигон. Тестирую свои системы в реальных боевых условиях, выявляю недостатки, собираю данные. То, что вы получите через несколько лет, будет уже совершенно другим, более совершенным продуктом.

Я откинулся на спинку сиденья и посмотрел прямо в глаза Императору.

— И еще одно, Ваше Императорское Величество. Поймите простую вещь. Беспилотники — это не панацея. Это не волшебная палочка, которая сама по себе выигрывает войны. Это лишь инструмент. Очень эффективный, но всего лишь инструмент в руках обученного солдата. Если ваши солдаты будут по-прежнему бежать с позиций при первом же артобстреле, если они будут плохо обучены и немотивированны, то никакие крылатые машинки не спасут ваш фронт. Они лишь станут дорогими трофеями для японцев. Сначала армия! Обученная, сытая, хорошо вооруженная и управляемая компетентными командирами. И только потом высокие технологии.

Я замолчал. Все, что я мог сказать, я сказал. Мяч был на стороне китайцев.

Император долго молчал, задумчиво вертя в тонких пальцах свою крошечную фарфоровую чашку. В павильоне стояла такая тишина, что было слышно, как гудит в своих нефритовых недрах система освещения. Наконец, Император поставил чашку на стол.

— Я вас понял, барон, — тихо сказал старик. И в его голосе не было ни капли разочарования. Наоборот, в нем слышалось… удовлетворение. — Ваша позиция абсолютно понятна и, должен признать, объективна. Что ж, значит, мы вернемся к этому разговору позже. Через год или два.

Он молча кивнул секретарю Ли.

Тот, мгновенно оправившись от моего отказа, с деловитым видом снова развернул голограмму.

— Что ж, барон, — голос секретаря снова стал ровным и профессиональным. — Раз с этим вопросом мы разобрались, давайте вернемся к основной части нашего контракта. И решим вопрос с доплатой за изменение номенклатуры вооружений для десяти дивизий…

Кабинет Наследника престола Российской Империи, Цесаревича Алексея Николаевича, в эти дни больше напоминал осажденную крепость, чем рабочее пространство. С самого раннего утра и до поздней ночи коридоры Зимнего дворца, ведущие к его апартаментам, были забиты просителями. Очередь из генералов, адмиралов, министров, промышленников и просто влиятельных аристократов занимали на неделю вперед. Каждый нес с собой папку с прошением, хитроумный план или просто свое непомерно раздутое эго, и каждый жаждал урвать хотя бы пять минут аудиенции у человека, который стремительно становился вторым по значимости центром власти в Империи. А ведь придет время, и этот центр станет единственным…

Особенно людно стало в последние несколько недель. Информация из далекой Маньчжурии, просачиваясь сквозь сито военной цензуры и шпионских сетей, будоражила умы петербургского бомонда. Первые донесения о разгроме японского полка силами какой-то экспериментальной китайской дивизии под командованием барона Строганова аристократический бомонд, особенно та его часть, что входила в оружейное лобби, воспринял как досадную, но все же случайность. «Опять этому выскочке повезло», — шипели в салонах, вспоминая его стремительный взлет. Но новости, что стали приходить спустя пять месяцев, заставляли мрачнеть даже самых ярых скептиков из числа «старой гвардии» — генералов, для которых война была священным ритуалом, основанным на незыблемых традициях кавалерийских атак и штыковых боев.

Именно для этого «военного контингента», как мысленно окрестил их Цесаревич, он и устроил сегодняшний «пресс-релиз». А все остальные просители, которых Алексей про себя называл «шакалами обыкновенными», толпились снаружи, уже готовые наперебой высказывать Его Высочеству свое глубочайшее почтение за его гениальную прозорливость и непоколебимую целеустремленность в поддержке «китайского проекта».

Генералитета в этот день собралось больше обычного. Это был уже третий подобный сбор, и с каждым разом количество седых голов и золотых эполет в приемной Наследника только росло. Поэтому, когда число собравшихся превысило все разумные пределы, Алексей, даже не меняя выражения лица, отдал короткое распоряжение своему адъютанту. И всю эту представительную толпу, пыхтящую и недовольно перешептывающуюся, через неприметную дверь в стене кабинета провели в просторный, отделанный темным дубом конференц-зал.

К глубокому неудовольствию генералов, в зале уже хозяйничали чужаки. Несколько человек в костюмах стиля милитари, но с такой военной выправкой, что ошибиться было невозможно, настраивали какое-то громоздкое оборудование. Огромный проекционный экран и что-то, гудящее и мерцающее синими огоньками, что старые вояки не могли даже идентифицировать. Зато безошибочно по нашивкам определили людей Строганова. Это было также написано на их лицах — спокойных, сосредоточенных, не обращающих ни малейшего внимания на вошедших генералов. Они работали, и весь остальной мир для них не существовал. Это молчаливое пренебрежение раздражало аристократов больше, чем открытое хамство.

Когда все, наконец, расселись за длинным столом, дождались опоздавших и немного успокоились, в зал вошел сам Наследник. Алексей Николаевич, как всегда, был одет в простой, но идеально сшитый офицерский китель без лишних регалий. Он негромко откашлялся, привлекая к себе внимание. Все шепотки тут же стихли. Десятки пар глаз, недоверчивых, завистливых и оценивающих, скрестились на его молодой, но уже властной фигуре. Цесаревич обвел собравшихся своим холодным, проницательным взглядом, в котором не было и тени юношеской робости.

— Благодарю вас, господа, что откликнулись на мое приглашение, — голос Цесаревича был тихим, но в тишине конференц-зала каждое слово звучало веско и отчетливо. — Судя по всему, наши небольшие «посиделки», посвященные «китайскому проекту», становятся доброй традицией. Это не может не радовать.

Юноша сделал короткую паузу, давая генералам возможность оценить легкую иронию в его словах. Ни для кого не было секретом, что большинство присутствующих явились сюда не из праздного любопытства, а по прямому, хоть и вежливому, «приглашению», от которого нельзя было отказаться.

— Однако сегодня, — продолжил Алексей Николаевич, медленно прохаживаясь вдоль стола, — наш разговор и его формат будут несколько иными. За последние недели на японо-китайском фронте произошли крайне интересные события, которые, я уверен, заслуживают вашего самого пристального внимания.

Генералы молчали, но в воздухе повисло напряжение. Каждый из них, используя свои личные каналы информации и связи с китайской стороной, пытался отслеживать ситуацию в Маньчжурии. Но все они прекрасно понимали, что эти разрозненные, обрывочные сведения — ничто по сравнению с той полной картиной, которой обладал Наследник. Ведь главным бенефициаром и источником информации этого проекта был он сам, получавший отчеты напрямую от Строганова. А возможности этого выскочки-барона в области разведки и анализа уже давно стали притчей во языцех в кулуарах Генерального штаба и ИСБ.

Чего только стоил его сканер пылевых частот! От одних слухов о его возможностях у офицеров Главного разведывательного управления непроизвольно выделялась слюна и начинался щенячий восторг. Агенты Имперской Службы Безопасности, в свою очередь, уже вовсю пожинали плоды его работы. Конечно, в газетах не писали, кого и за что казнили по обвинению в государственной измене. Но количество некрологов в светской хронике, выдержанных в иезуитском стиле «поскользнулся на паркете, упал и неудачно сломал себе хвост», за последние пару месяцев выросло в геометрической прогрессии. И все понимали, чья невидимая рука стоит за этими «несчастными случаями».

— Начнем с общеизвестных фактов, — Наследник остановился у проекционного экрана. — Как вам известно, после успешного завершения «экспериментальной» фазы, барон Строганов приступил ко второму этапу. А именно — к перевооружению и переподготовке еще девяти дивизий Северной армии Китая.

На экране вспыхнула карта Маньчжурии с обозначением мест дислокации этих дивизий.

— Первое, что может вас удивить, господа, — это сам формат перевооружения. Смена условно стандартного вооружения целой армии на штурмовой вариант, причем не в тылу, а «прямо на переправе», в условиях продолжающегося конфликта, — это, как любой из вас знает, логистический и производственный кошмар.

В зале были видны согласные кивки. Каждый из присутствующих хоть раз в жизни сталкивался с проблемами снабжения и понимал, о чем говорит Цесаревич.

— Однако, — Алексей Николаевич позволил себе легкую улыбку, — промышленный конгломерат, спешно созданный бароном Строгановым при поддержке капиталов графа Воронцова и князя Ростова, не просто справился с этой задачей. Они совершили невозможное. В кратчайшие сроки, сделав неимоверное производственное усилие, выдали все необходимое для перевооружения под новый формат.

Цесаревич сделал паузу, обводя взглядом лица генералов. Он видел на них смесь недоверия и плохо скрываемой зависти и раздражения. Заводы Строганова, построенные на технологиях, полученных явно из новых «кубов», доступ к которым, разумеется, Строганов никому не давал, работали с эффективностью, которая и не снилась старым имперским мануфактурам. Как не собиралась делиться технологиями сама императорская фамилия, предлагая всем желающим дворянским родам использовать свои собственные знания и наработки. Только вот никто особо не горел желанием. И вот теперь, после того, как Строганов, с широкого барского плеча, начал использовать Пыль направо и налево, даже «одевая» рядового пехотинца, оставив всех конкурентов позади, остальные судорожно задергались. Но с каждым днем поезд барона уезжал все дальше, размахивая платочком из окна…

— Но это, господа, лишь цифры, касающиеся логистики, — продолжил Наследник, и его голос стал жестче. — Куда интереснее цифры, касающиеся боевой эффективности. Две недели назад первые четыре из этих новых дивизий, закончив ускоренный курс подготовки, были введены в бой.

На экране появились новые данные. Таблицы, графики, диаграммы. И от этих сухих, безжалостных цифр даже у самых бывалых и циничных рубак, видевших на своем веку все, глаза полезли на лоб. Просто фоантастическое соотношение потерь в пользу китайцев. Фронт, который до этого месяцами стоял на месте, проломлен на глубину в пятьдесят километров. Целые японские полки, окруженные и отрезанные от снабжения были уничтожены. Это была не просто победа. Это был разгром, тотальный и унизительный. И все это — силами вчерашних крестьян, которых еще полгода назад гнали на убой, как скот.

— Как вам известно, господа, любая военная операция — это в первую очередь информация, — продолжил Наследник, когда гул удивленных и восхищенных возгласов в зале немного утих. Он снова медленно пошел вдоль стола, заложив руки за спину, и его фигура в простом кителе на фоне огромного, светящегося экрана казалась воплощением новой, технократической эры войны. — Можно иметь самое совершенное оружие и самых храбрых солдат, но без точных данных о противнике все это превращается в бессмысленную трату ресурсов и жизней.

Наследник остановился и обвел взглядом присутствующих генералов из ГРУ и контрразведки.

— Думаю, ни для кого из вас не секрет, что одной из ключевых проблем в этом конфликте была именно разведка. Японцы, при поддержке своих британских «друзей», создали крайне эффективную систему шифрования своих пылевых коммуникаций. Наши лучшие дешифровщики месяцами бились над их кодами, но смогли добиться лишь частичных успехов.

В зале снова согласно закивали. Проблема была известна всем. Русская разведка часто действовала вслепую, что приводило к серьезным потерям.

— Так вот, господа, — Алексей Николаевич выдержал паузу, и его глаза холодно блеснули. — Перед началом наступления, о котором мы только что говорили, группа связистов барона Строганова в течение недели… — он снова сделал паузу, смакуя каждое слово, — … неделю висела на всех без исключения каналах пылевых коммуникаций японского Маньчжурского фронта.

По залу пронесся вздох изумления. Неделю! Слушать все переговоры противника! Это казалось фантастикой.

— За это время, — Наследник поднял палец, — было перехвачено и дешифровано девяносто три процента всего шифрованного потока данных. От приказов командования фронтом до личной переписки капрала Ямаситы с его гейшей в Нагасаки.

Тишина в зале стала абсолютной. Девяносто три процента! Цифра была просто чудовищной. Генералы из разведки смотрели на экран, где теперь демонстрировались фрагменты перехваченных японских приказов с наложенным на них русским переводом, и не могли поверить своим глазам. Они бились над этой задачей годами, в то время как Строганов решил этот вопрос «на коленке» прямо в поле.

— Могли бы и больше, — как бы между прочим добавил Цесаревич, — но, по словам самого барона, возник серьезный риск быть обнаруженными. А прямое участие специалистов российской армии в боевых действиях, как вы понимаете, нам сейчас совершенно ни к чему. Японское посольство и так обивает пороги нашего МИДа каждый божий день, вереща о «вопиющем нарушении нейтралитета». На что мы им резонно отвечаем: поставки оружия — да, это коммерция. Инструкторы для обучения обращению с этим оружием — да, это часть контракта. Но ни одного солдата или офицера Российской Империи на передовой нет. И ни грамма больше!

На последних словах Алексей Николаевич окинул зал тяжелым, многозначительным взглядом. Это был тонкий, но предельно ясный намек. Все, что здесь будет сказано и показано, должно остаться в стенах этого зала. Любая утечка будет расценена как государственная измена. И судить за нее будут не по законам мирного времени. Генералы, прекрасно поняв намек, инстинктивно выпрямились и сделали серьезные лица.

— Благодаря этому, — продолжил Наследник, снова повернувшись к экрану, на котором карта театра боевых действий пришла в движение, — китайское командование, а точнее, штаб барона Строганова, который и осуществлял реальное планирование операции, знал о противнике все. Каждый шаг, каждое намерение. Они знали, где у японцев слабые места, где сосредоточены резервы, куда и когда будет нанесен следующий удар. Они играли с японцами, как кошка с мышкой, заманивая в ловушки, нанося удары там, где меньше всего этот удар ждали.

На карте ярко-красными вспышками отмечались места боев. Было видно, как клинья «новых» китайских дивизий, обозначенные синим цветом, вгрызаются в японскую оборону, обходят с флангов, замыкают «котлы». Это была идеально срежиссированная симфония уничтожения.

— В результате, как я уже сказал, Маньчжурский фронт японцев фактически перестал существовать как единое целое, разорван на две части. Потеряно управление, нарушена логистика. По самым скромным подсчетам наших аналитиков, на то, чтобы восстановить все это счастье, японцам потребуется не менее полугода. И огромное количество ресурсов, которые им придется перебрасывать с других направлений. А это, господа, открывает перед нами совершенно новые стратегические возможности. Как для наших китайских союзников, так и для нас самих.

Цесаревич замолчал. Он дал генералам время, чтобы переварить эту информацию, чтобы осознать весь масштаб произошедшего. В зале стоял гул, старые вояки, забыв о субординации, возбужденно переговаривались, тыча пальцами в карту, споря, обсуждая. Они видели рождение новой войны. Войны, где решающую роль играют не мужество и штыки, а информация и технологии. И главным творцом этой новой войны был барон Кирилл Строганов, который прямо сейчас, за тысячи километров отсюда, менял не только ход локального конфликта, но и все представления о военном искусстве.

— А теперь, господа генералы, — Алексей Николаевич слегка повысил голос, и гул в зале мгновенно стих, — я попрошу вашего особого внимания. То, что вы сейчас увидите, можно без преувеличения назвать эксклюзивом.

Все взгляды снова приковались к нему. Наследник сделал короткий знак одному из техников Строганова, и тот, щелкнув несколькими тумблерами на своем гудящем аппарате, изменил изображение на экране.

— Эти данные, — Цесаревич говорил медленно, с расстановкой, — мы получаем не из штабных донесений или отчетов разведки. Мы получаем их практически в прямом эфире. С задержкой всего в пять минут.

По залу пронесся очередной вздох изумления. Прямой эфир с театра военных действий? Это казалось чем-то из области научной фантастики. Существующие системы пылевой связи не позволяли передавать такой объем данных на такие расстояния в реальном времени.

— Барон Строганов, — продолжил Алексей, и в его голосе прозвучали нотки нескрываемой гордости, — не создал новую систему связи в какой-то теории, он уже успешно обкатывает оборудование в боевых условиях в Китае. И сегодня нам любезно предоставили доступ к этому каналу.

На огромном экране за спиной Наследника карта Маньчжурии сменилась на глобальную карту всего региона. Она была живой и динамичной. Сотни маленьких иконок, обозначавших подразделения, медленно перемещались по ней. Синие — китайские войска, красные — японские. Над картой непрерывно всплывали текстовые уведомления: «1-й полк 2-й дивизии вступил в огневой контакт с противником», «Артиллерия 5-й дивизии начала обстрел высоты 214», «Потери противника в секторе 7-Б оцениваются в 200 человек». Это было похоже на гигантскую, невероятно сложную стратегическую игру.

Но взгляды опытных военных тут же зацепились за одну странность. На восточном побережье, в районе порта Далянь, двигалась большая группа синих иконок, но они были полупрозрачными, словно призраки. И двигались они как-то странно, медленно и предсказуемо.

— Ваше Высочество, — не выдержал один из генералов. — А это то, о чем я думаю⁈

— Все именно так, генерал, — кивнул Наследник. — «Планы в планах», как любит говорить сам барон. То, что вы видите — все это грандиозный отвлекающий маневр. Китайцы собрали со всей страны больше сотни единиц всякого летающего старья, устаревшие транспортные дирижабли, списанные купеческие суда, даже несколько воздушных шаров. Специалисты Строганова оснастили всю эту рухлядь специальными эмиттерами пылевых сигнатур, которые он разработал еще для своих первых операций, и теперь эта армада на всех японских радарах и сканерах светится, как полноценная ударная группировка.

В зале снова воцарилась тишина. Генералы смотрели на карту, и до них медленно доходил весь масштаб и вся дерзость замысла.

— На этом же участке, — продолжал Цесаревич, — для большей достоверности, идет активная имитация подготовки к наступлению. В эфире японцы круглосуточно слышат переговоры подразделений той самой, уже ставшей легендарной «Девятки». Слышат приказы, доклады, даже ругань сержантов. Они абсолютно уверены, что элитная дивизия Строганова готовится ударить именно здесь, в лоб, по главным силам.

Алексей сделал паузу, обвел взглядом застывшие лица и с удовольствием нанес завершающий удар.

— При этом, как вы, возможно, уже заметили на карте, настоящая «Девятка» в данный момент находится за триста километров южнее. И прямо сейчас, в эти минуты, начинает штурм стратегически важного острова Дунлунчжоу.

На экране появилось новое окно. Прямая трансляция. Камера, установленная, очевидно, на борту одного из флагманских дирижаблей, показывала картину, от которой захватывало дух. Десятки черных, хищных силуэтов штурмовых дирижаблей на фоне рассветного неба. Внизу, на темной воде, — силуэты десантных кораблей, идущих на полной скорости к берегу острова. А на самом острове уже полыхали пожары — это работали беспилотники-камикадзе, подавляя береговую оборону.

— Удар наносится одновременно с воздуха и с моря, — комментировал Наследник, словно спортивный комментатор. — Полная внезапность, японский гарнизон на острове уже несет серьезные потери, коммуникации нарушены, работают диверсионные группы. Японское командование до сих пор уверено, что «Девятка» готовится к атаке под Далянем. Пока сообразят, что произошло, пока перебросят резервы, остров будет уже в наших руках. А ударный кулак из остальных четырех дивизий, который сейчас находится в режиме часовой готовности, ударит во фланг, как только японцы начнут перегруппировку.

В этот момент адъютант что-то тихо шепнул Наследнику на ухо. Цесаревич удовлетворенно кивнул.

— Господа, — он хищно улыбнулся, и в его глазах зажегся азартный огонек. — Поступила свежая информация. Первая волна десанта успешно высадилась и закрепилась на плацдарме. Похоже, мы покинем это помещение не скоро. Предлагаю заказать сюда обед, и сразу ужин. А заодно, — он кивнул адъютанту, — велите принести несколько бутылок хорошего французского коньяка. Кажется, нам предстоит очень интересная ночь…

Мой флагманский дирижабль «Варяг» висел в стратосфере, неподвижный и невидимый для вражеских радаров, словно затаившийся в засаде небесный хищник. Здесь, на высоте десяти километров, расстилался бескрайний ковер облаков, подсвеченный первыми лучами восходящего солнца. Красиво до дрожи. Но я смотрел не на восход.

Все мое внимание было приковано к трехмерной голограмме, мерцающей в центре затемненного командного мостика. Остров Дунлунчжоу. Жемчужина в короне японской обороны, их «непотопляемый авианосец», ключ ко всему восточному побережью Китая. И сейчас этот ключ должен был оказаться у меня в кармане.

Вокруг меня в полумраке мостика работали мои люди. Лучшие специалисты, которых я смог найти и переманить к себе, операторы связи, аналитики, офицеры управления боем. Но главным моим помощником была, как всегда Алиса. Ее аватарка в виде стройной девушки-кошки в облегающем комбинезоне мерцала внутри объемной схемы острова, указывая на ключевые точки.

— До часа «Х» пять минут, хозяин, — ее голос прозвучал в моей голове — Все группы на позициях. Синхронизация по целеуказанию сто процентов. Они нас не видят и не слышат.

— Отлично, — я сделал глоток обжигающе-горячего кофе из термокружки. — Что по каналу связи с Петербургом?

— Трансляция идет стабильно. Кабинет Наследника на связи. Судя по показателям физиологических параметров, там все в диком предвкушении.

Я усмехнулся. Пусть смотрят и видят, как делается настоящая война. Не на штабных картах, а здесь и сейчас.

Двенадцать долгих часов мои «волкодавы», сводные группы из моей личной гвардии и лучших наемников, которых я привез из России, ползли по этому проклятому острову, как призраки. Они высадились под покровом ночи и растворились в прибрежных джунглях. Без единого выстрела просочились сквозь патрули, обошли посты, подбираясь к своим целям.

На голографической карте вспыхнули двадцать четыре красные точки. Пункты управления, узлы связи, радарные станции и, самое главное, батареи береговой артиллерии. Те самые огромные гаубицы, которые могли превратить в пыль любой десантный корабль, посмевший приблизиться к берегу.

— Одна минута, — доложила Алиса.

Я поставил кружку и перевел взгляд на главный экран, где транслировалось изображение с десятков дронов-разведчиков, висевших над островом. Вот она, казарма, где спит японский батальон. Вот штаб гарнизона, где сонный дежурный офицер пьет утренний чай. А вот — позиции береговых батарей, огромные бетонные капониры, в которых дремали стальные чудовища.

— Десять секунд. Девять. Восемь…

Я не дышал. Весь мостик замер.

— Три. Два. Один. Пуск!

И в этот самый момент, в полной тишине предутреннего часа, остров содрогнулся. Карта взорвалась десятками вспышек. На главном экране, в режиме реального времени, я увидел, как укрытия береговых батарей взлетают на воздух, разбрасывая вокруг себя тонны бетона и покореженного металла. Это сработали мои диверсанты, установившие на орудия специальные кумулятивные заряды. Одновременно с этим в небо взметнулись столбы огня и дыма в местах расположения радарных станций и узлов связи. Остров ослеп и оглох.

— Все цели первого эшелона успешно поражены, — бесстрастно констатировала Алиса. — Потери среди наших штурмовых групп — минимальные. Японский гарнизон в состоянии шока. По всем их уцелевшим каналам — крики и противоречивые приказы.

— Я отправила в кабинет Наследника коллаж в виде группового фото собравшихся на фоне взрывов первой линии обороны. — улыбнулась Алиса. — Думаю, несколько бутылок коньяка там уже опустошили. О!…Тост в нашу честь!

Но это было только начало. В ту же секунду, как остров лишился своей артиллерийской защиты, с неба, из-за облаков, на него обрушился огненный дождь. Десятки барражирующих беспилотников-камикадзе, до этого терпеливо ждавших своего часа, сорвались вниз. Их целями были казармы, склады с боеприпасами, парки техники.

Картина на экране превратилась в ад. Взрывы, пожары, мечущиеся в панике фигурки японских солдат. Системное сопротивление было невозможно. Они не понимали, кто их атакует, откуда, какими силами. Они думали, что это просто очередная диверсия, пусть и очень крупная. Они еще не знали, что это лишь прелюдия.

— Хозяин, сопротивление начинает организовываться, — доложила Алиса, выводя на карту новые данные. — Японцы приходят в себя, пытаются сбить дроны. Отряды Кинетиков формируют защитные барьеры вокруг уцелевших командных пунктов.

— Это было ожидаемо, — я снова взял кружку с кофе. — Пусть суетятся. Чем больше они сейчас высунутся, тем легче будет накрыть в ближайшее время.

Я посмотрел на восток. Там, на горизонте, из-за кромки облаков, показались десятки черных силуэтов. Авангард моей ударной группы. Тяжелые штурмовые дирижабли Девятой дивизии, идущие в идеальном боевом порядке. Они преодолели последние километры.

На голограмме острова вспыхнули новые цели. Это были те самые очаги сопротивления, которые Алиса только что засекла. Места скопления живой силы, позиции зенитных орудий второго и третьего эшелона, барьеры, возведенные Кинетиками.

— Алиса, — мой голос в наступившей тишине прозвучал, как щелчок затвора. — Передай на флагман «Девятки» цели для главного калибра.

Глаза на аватарке моей хвостатой помощницы нехорошо засветились мертвенно-зеленым светом.

— Музыка, играй!..

И в следующую секунду небо над островом раскололось. Сотни огненных трасс прочертили его, устремляясь вниз. Залп, который должен был превратить последнюю надежду японского гарнизона на сопротивление в пыль и пепел. Шоу только начиналось.

Генерал-адъютант Его Императорского Величества, князь Петр Андреевич Долгоруков, человек, чей день был расписан по минутам на месяц вперед, пребывал в самом дурном расположении духа. Срочный пакет, с пометкой «лично в руки», в котором был вызов в Зимний дворец, выдернул его прямо из собственной гостиной, где князь в кругу семьи и ближайших друзей собирался отметить день рождения любимой внучки. Вместо торта, шампанского и детского смеха — ревущий мотор бронеавтомобиля с имперскими орлами, летящего по улицам Петербурга, и хмурое лицо фельдъегеря, который на все вопросы отвечал одной заученной фразой: «Государственная необходимость, ваше сиятельство».

На аэродроме, куда его доставили, царил форменный балаган. Оказалось, что он не один такой «счастливчик». С десяток высших чинов Генштаба, от полковников до генералов, выдернутых кто с бала, кто из театра, а кто и из теплой постели, толпились у трапа роскошного пассажирского дирижабля «Великая княгиня Ольга». Дирижабль, который еще несколько часов назад должен был доставить цвет петербургской аристократии на солнечные пляжи Крыма, теперь был реквизирован для нужд армии. Его пассажиры, разгневанные и откровенно охреневшие от такого произвола, вынуждены были под проливным дождем перетаскивать свои саквояжи в здание аэровокзала, с ненавистью глядя на военных, из-за которых сорвался их отпуск. Капитан воздушного судна, бледный и трясущийся, только разводил руками, тыча в приказ, подписанный лично начальником Генштаба.

— Петр Андреевич, и вы здесь? — к Долгорукову подошел его старый приятель, генерал от инфантерии граф Игнатьев, начальник Главного оперативного управления. — Что, черт возьми, происходит? Война началась?

— Сам хотел бы знать, Алексей Павлович, — проворчал Долгоруков, поднимаясь по трапу. — Судя по этой спешке, случилось что-то из ряда вон выходящее.

Внутри дирижабля было тихо и напряженно. Военные, рассевшись в роскошных бархатных креслах, молчали, каждый погруженный в свои мысли. Тревога витала в воздухе. За всю свою долгую службу ни Долгоруков, ни Игнатьев не помнили случая, чтобы весь костяк Генерального штаба собирали вот так, среди ночи, без объяснения причин.

В Зимнем дворце их уже ждали. И снова удивление. Вместо привычного зала заседаний или кабинета начальника Генштаба, их, почти бегом, провели в огромный, редко используемый Белый зал, который обычно служил для проведения самых торжественных мероприятий.

Сейчас зал был неузнаваем. Вдоль стен были составлены стулья, образуя нечто вроде зрительного зала. Вся мебель была сдвинута в сторону. А в торце зала, где обычно располагался оркестр, был натянут гигантский белый экран.

Но не это заставило влетевшего в зал генерала Игнатьева, который уже начал было сумбурно извиняться за опоздание, замолчать на полуслове и застыть на пороге, как вкопанный. В самом центре импровизированного «кинотеатра», в удобном вольтеровском кресле, сидел сам Император Российской Империи, Николай Александрович.

Самодержец был в простом офицерском кителе и, казалось, совершенно не тяготился поздним часом и чрезвычайностью ситуации. Он о чем-то весело переговаривался с начальником Генштаба, генералом Куропаткиным, и с удовольствием пригубливал из высокого бокала дорогой коньяк. Рядом с ним на небольшом столике стояла открытая бутылка и коробка с сигарами. А за спинкой кресла, неподвижный, как статуя, стоял личный камердинер, готовый в любой момент исполнить любое желание монарха.

— Нехорошо, опаздывают, Ваше Императорское Величество, — недовольно сморщился Куропаткин, бросив взгляд на вошедших генералов.

— Ничего страшного, Алексей Николаевич, — усмехнулся Император. — У них еще будет время наверстать. Остальные, — он сделал еще один глоток коньяка, — сидят в кабинете моего сына уже минут сорок и, в отличие от нас, с большим интересом изучают диспозицию.

Намек был более чем прозрачен. Пока генералы армии, мчались сюда, сломя голову, Наследник и его «команда мечты» уже были в курсе дела. Это был легкий, но ощутимый щелчок по носу оружейного лобби и тех, кто это самое лобби продвигал в министерстве.

Долгоруков и Игнатьев на цыпочках, стараясь не шуметь, прошли и сели в первом ряду. Зал постепенно наполнялся. Генералы и полковники, прибывавшие с других аэродромов, влетали в зал с одинаковым выражением паники и извинений на лицах, и так же застывали на пороге, увидев Императора.

Наконец, когда последний опоздавший занял свое место, к Императору подошел один из техников в форме с нашивками гвардии Строганова.

— Мы готовы, Ваше Императорское Величество, — вытянувшись в струнку, доложил он.

— Что ж, — Император с интересом посмотрел на экран. — Оценим картинку.

Техник кивнул и вернулся к своему мерцающему пульту. В зале погас свет. Огромный экран на мгновение вспыхнул ослепительно-белым, а затем, спустя несколько секунд, изображение на нем разделилось на четыре части.

И у всех присутствующих в зале перехватило дыхание.

Это была война. Но война, какой ее еще никто из них не видел. Не на картах или в сухих донесениях. А живая, дышащая, ревущая огнем и скрежетом стали.

Одно окно показывало вид с высоты птичьего полета. Десятки черных дирижаблей, выстроившись в идеальную «небесную фалангу», поливали огнем какой-то остров внизу. Огненные трассы снарядов прочерчивали ночное небо, и внизу, на земле, расцветали огненные цветы взрывов.

Второе окно транслировало картинку с камеры, установленной, очевидно, на шлеме одного из солдат десанта. Изображение тряслось, было слышно тяжелое дыхание, крики, треск автоматных очередей. Десантники, одетые в мощную броню, перебегали от укрытия к укрытию, забрасывая гранатами японские доты.

Третье окно показывало тактическую карту, усеянную сотнями движущихся иконок. А в четвертом — шло прямое включение с командного мостика флагмана, где молодой, до боли знакомый барон с абсолютным спокойствием на лице отдавал короткие, отрывистые приказы, глядя на трехмерную голограмму острова.

В Белом зале Зимнего дворца воцарилась тишина, прерываемая только звуками сражения. Генералы и адмиралы, еще час назад пыхтевшие от уязвленного самолюбия, теперь сидели, как завороженные, глядя на гигантский экран, который превратился в окно в самое сердце преисподней.

Грохот взрывов, доносившийся из мощных динамиков, казалось, сотрясали сами стены дворца. На четырех разделах экрана война представала во всей своей многомерной, ужасающей красоте.

Картинка снизу слева увеличилась на весь экран, изображение шло с нашлемной камеры бойца штурмовой группы. Земля, вздыбленная взрывами, свист пуль, летящих, казалось, прямо в зрителя, хриплое дыхание бойца, короткие, отрывистые команды в эфире. Вот он перепрыгивает через бруствер, и камера выхватывает искаженное ужасом лицо молодого японского солдата за пулеметом. Короткая очередь, расчет лежит без дыхания. Это была война солдата без прикрас.

— Орлы! — неожиданно произнес Император, нарушая гнетущую тишину. Он с мальчишеским азартом ткнул пальцем в экран, где штурмовая группа в тяжелой броне прикрывала пару Кинетиков, которая сносила стену японского бункера направленным пылевым ударом. — Посмотрите, Алексей Николаевич, это же настоящие орлы!

Генерал Куропаткин, начальник Генштаба, только крякнул в ответ, не в силах оторвать взгляд от экрана. Его лицо выражало сложную смесь восторга, зависти и профессионального изумления.

— Это… это невероятно, Ваше Императорское Величество, — наконец, выдавил он. — Такая координация… Я никогда не видел ничего подобного.

— А броня! — не выдержал граф Игнатьев, тыча пальцем в экран. — Вы видите? В него попали из пулемета, а он даже не пошатнулся! Только искры полетели! Что это за модификация, князь? — обратился он к князю Барятинскому, командующему Дальневосточным Особым Корпусом.

Князь Барятинский, высокий, сухой старик с лисьим, проницательным лицом, был единственным, кто сохранял относительное спокойствие. Он, в отличие от остальных, уже имел дело с продукцией заводов Строганова не в теории, активно используя вооружение и защитные средства в борьбе за контроль над аномалиями вокруг Владивостока.

— Это штурмовой комплект «Пересвет», граф, — охотно пояснил он, чувствуя себя экспертом в этом клубе ошеломленных традиционалистов. — Композитная керамика на основе пылевых полимеров. — князь ни хрена не знал, что это значит, но выучил назубок методичку. — Держит винтовочную пулю в упор, а пулеметную очередь с японским калибром с тридцати метров. Легкий, не стесняет движений. Пока что официально на вооружение не принят, проходит «обкатку» в полевых условиях. В том числе на Дальнем Востоке…

— Обкатку… — пробормотал кто-то из генералов сзади. — Да с такой «обкаткой» можно всю Азию завоевать!

По залу пронесся гул одобрительного шепота. Каждый из присутствующих мысленно примерял эту броню на своих солдат, представляя, как изменился бы ход любого сражения.

— А оружие? — не унимался Игнатьев.

— Автоматический карабин, доработанный инженерами Строганова, — снова вступил Барятинский, который, казалось, выучил тактико-технические характеристики всего строгановского арсенала наизусть. — Магазин на тридцать патронов. Позволяет вести огонь как одиночными, так и очередями. Дает пехотинцу такую огневую мощь, какая раньше была доступна только целому пулеметному расчету. Здесь в кадре ручной пулемет…

Генералы слушали, и на их лицах отражалась вся гамма чувств. Они, привыкшие мыслить категориями плотности огня на километр фронта, который обеспечивался десятками пулеметов устаревших систем, теперь видели, что каждый отдельный солдат превращается в ходячую огневую точку.

— Но главное не это, — сказал князь Долгоруков, до этого молча наблюдавший за происходящим. Его взгляд был прикован к тактической карте в правом верхнем углу экрана. — Посмотрите на управление. На связь. Каждый командир отделения видит на своем планшете расположение не только своих бойцов, но и соседей. Получает целеуказания в реальном времени. А барон, — он кивнул на окно с командным пунктом, — видит все поле боя, как на ладони. Это же… это мечта любого полководца со времен Александра Македонского! Конец «туману войны»!

Именно это и было самым поразительным. Война, всегда бывшая хаосом, столкновением случайностей, на экране превращалась в точную, выверенную хирургическую операцию.

— Дьявольская точность, — прошептал адмирал Рожественский, который до этого момента скептически кривил губы, считая все происходящее сухопутной возней, не заслуживающей внимания флотоводца. — Наши корабельные орудия при такой стрельбе по берегу дали бы разброс в сотню метров. А эти кладут мину в десяток квадратных метров!

— Это потому, адмирал, что у них снаряды и мины корректируемые, — с плохо скрываемым злорадством пояснил Барятинский. — Тоже, знаете ли, «экспериментальная» разработка барона. Вы, кстати, насколько я знаю, предварительно от них отказались…

Рожественский побагровел и замолчал, переваривая информацию, заодно делая себе пометку, что надобно прошерстить в своем ведомстве любителей потрепаться.

Внимание всех снова приковал экран. Началась вторая фаза операции, включая высадку техники.

Из брюха огромных транспортных дирижаблей, зависших над захваченным плацдармом, по специальным аппарелям прямо на песок съезжали странные машины. Легкие, шестиколесные, с низким силуэтом, они были похожи на гибрид броневика и гигантского паука.

— Что это за тарантайки? — не удержался от вопроса Куропаткин.

— Легкая штурмовая машина «Ермак», — с удовольствием лектора произнес Барятинский. — Броня противоосколочная, но главная ее сила не в броне. Видите башню? Там спаренная скорострельная тридцатимиллиметровая пушка. И две пусковые установки для управляемых ракет. Одна такая «тарантайка», как вы изволили выразиться, способна за минуту превратить в решето взводный опорный пункт.

И словно в подтверждение его слов, на экране одна из таких машин, вырвавшись на оперативный простор, открыла огонь по группе японских солдат, засевших в развалинах казармы. Огненный шквал снарядов за несколько секунд превратил руины и всех, кто в них прятался, в кровавую пыль.

— Неплохо, — с довольной улыбкой произнес Император, делая еще один глоток коньяка. Он был похож на римского патриция в ложе Колизея, с удовольствием наблюдающего за схваткой гладиаторов. — Очень неплохо. Уверен, господа, вам есть, над чем подумать. Есть, так сказать, перспективные направления для развития нашей армии…

Самодержец обвел зал многозначительным взглядом. И каждый генерал, каждый адмирал в этом зале понял этот намек. Эпоха парадов и кавалерийских атак закончилась. Начиналась новая эра. Эра войны технологий, информации и безжалостной эффективности. Либо старая гвардия примет эти новые правила игры, либо всех сметут, как ненужный хлам, оставив на обочине истории.

В этот момент картинка на экране снова сменилась. Теперь он был разделен только на две части. Слева — тактическая карта, где синие иконки уже контролировали почти половину острова. А справа — крупный план лица барона Строганова. Он что-то говорил в микрофон, и его голос, спокойный и властный, заполнил зал.

— … вторая фаза операции завершена. Потери противника уточняются, но по предварительным данным, гарнизон острова утратил до сорока процентов личного состава и практически всю тяжелую технику. Плацдарм расширен. Приступаем к третьей фазе. Полная зачистка и установление контроля над островом. Расчетное время —шесть часов.

Он поднял глаза и посмотрел, казалось, прямо в душу каждому, кто сидел в этом зале.

— Конец связи.

Экран погас. В зале зажегся свет. Несколько секунд стояла абсолютная тишина. А потом зал взорвался. Гулом десятков голосов. Генералы, забыв о рангах, спорили, кричали, размахивали руками, обсуждая увиденное. Это был триумф. Не только барона Строганова. Это был триумф Наследника. И сегодня Император воочию продемонстрировал успехи сына всех скептикам.

Стрельба на острове почти затихла, сменившись редкими хлопками. Это мои «волкодавы» и бойцы «Девятки» методично зачищали последние очаги сопротивления в самых глубоких казематах, выкуривая оттуда уцелевших, но уже не способных на организованное сопротивление японцев.

Я стоял посреди огромного центрального зала, который еще несколько часов назад был сердцем японской обороны. Теперь он превращался в сердце моей. Вокруг кипела работа, но это был уже не хаос боя, а упорядоченная, деловитая суета. Мои техники в серых комбинезонах, как муравьи, сновали туда-сюда, разматывая кабели, монтируя новые стойки с оборудованием, подключая ретрансляторы. Сорванная со стен японская аппаратура, теперь бесполезный хлам, лежала в углу вперемешку с телами ее бывших операторов, накрытыми брезентом. На их место водружались модули моей системы связи. На огромном столе, где еще утром лежали японские карты, теперь разворачивалась трехмерная голограмма острова, испещренная синими иконками моих подразделений.

— Зачистка восточных секторов завершена. Взято в плен сто двенадцать солдат и один офицер. Потерь нет, — раздался в наушнике голос командира группы

— Принято, продолжайте по плану. Через два часа жду итоговый доклад по всей зоне ответственности.

На поверхность из недр бункера тащили не только пленных, но и разбитую технику, ящики с документацией и трофейным оружием. Вниз, в гудящие свежеоборудованные помещения, спускались новые модули, ящики с провизией и медикаментами. Бункер превращался в автономную крепость, мой новый передовой командный пункт. Отсюда я мог управлять не только войсками на острове, но и всем китайским проектом. Потоки зашифрованных данных, отчеты и видеозаписи лучших моментов боя уже уходили по защищенным каналам в двух направлениях: в Пекин, на стол секретаря Ли и Императора, и в Петербург, в кабинет Наследника.

— Дорогой хозяин, в столице нашей необъятной Родины, в отдельных кабинетах, сейчас царит форменное веселье, — раздался в моей голове голос Алисы. Ее чиби-аватарка в адмиральской фуражке, козырнув, появилась в углу моего виртуального интерфейса. — Твоя прямая трансляция произвела эффект разорвавшейся бомбы в курятнике. Генерал Куропаткин, говорят, до сих пор не может подобрать челюсть. А князь Барятинский уже полчаса отбивается от генералов, которые просят немедленно отправить к нему на Дальний Восток своих офицеров для «перенятия передового опыта».

— Еще бы, — хмыкнул, делая глоток из термокружки, наполненной крепчайшим кофе. — Увидеть, как можно воевать не числом, а умением, для них это как увидеть пришествие инопланетян.

— Кстати, об «опыте», — хихикнула Алиса. — Старое оружейное лобби, похоже, получило серьезный удар под дых. Уже есть первые полуофициальные запросы в Военное министерство о пересмотре контрактов на поставку устаревших образцов вооружения. Наши стволы после сегодняшней демонстрации стали самым желанным товаром на рынке. Князь Ростов, судя по частоте его пульса, которую я снимаю с его личного коммуникатора, сейчас в состоянии эйфории, близкой к инфаркту. Он уже подсчитывает очередные миллионы.

— Скажи ему, чтобы не торопился тратить. Большая часть прибыли пойдет на расширение производства. Нам еще всю русскую армию перевооружать.

Я смотрел, как на карте последние красные точки, обозначавшие сопротивление, гаснут одна за другой, сменяясь спокойным синим цветом. Победа. Чистая, убедительная, почти идеальная. Но я прекрасно знал, что это только начало. Каждый такой успех, каждая такая победа будет лишь увеличивать число моих врагов. Не только на поле боя, но и там, в тиши кабинетов, где плетутся интриги и куются заговоры.

Словно в подтверждение моих мыслей, голос Алисы внезапно изменился. Исчезла игривая веселость, появились тревожные нотки.

— Хозяин, у нас проблемы. Серьезные.

Ее аватарка мгновенно сменилась. Вместо чиби-адмирала передо мной предстала строгая дама в очках, ее лицо было сосредоточенным и напряженным.

— Что случилось? Японцы готовят контрудар?

— Хуже. Удар уже нанесен. Но не по нашим позициям здесь. А там, в России.

На моем виртуальном интерфейсе одна за другой начали всплывать диаграммы, графики и текстовые блоки. Это был анализ информационного пространства.

— Я только что зафиксировала массированную, скоординированную информационную атаку, — докладывала Алиса. — Разворачивается прямо сейчас, в реальном времени. Цель — полная дискредитация тебя и всего «китайского проекта».

— Что за атака? Очередные статейки в желтой прессе?

— Если бы, — в голосе Алисы прозвучала злая ирония. — Это не ручной труд кучки продажных писак. Это работа полноценной, автоматизированной системы. Настоящая фабрика троллей, какой я еще не видела. Работают сразу по всем направлениям, по всем социальным стратам.

На экране моего интерфейса, словно кадры из фильма ужасов, начали мелькать скриншоты.

Вот закрытый форум офицеров гвардейских полков. Ветка обсуждения «Маньчжурского гамбита». И десятки комментариев, написанных как под копирку: «Все это показуха!», «Строганов просто пускает пыль в глаза, растрачивая казенные деньги!», «Наши деды брали Измаил без всяких беспилотников, одной храбростью!», «Эта возня с китайцами ослабляет нашу собственную армию!».

Вот популярный женский журнал, раздел «письма читательниц». И слезливая история от «вдовы офицера», чей муж «геройски погиб из-за авантюр этого выскочки-барона, который отправляет наших мальчиков на убой ради своих амбиций».

— И это при официальной версии МИДа, что нас здесь нет, — добавила хвостатая.

Дальше экономический вестник. И «аналитическая» статья от «независимого эксперта», который с цифрами в руках доказывает, что китайский контракт — это афера века, которая приведет к дефициту бюджета, повышению налогов и обнищанию простого народа.

— Посыл везде один и тот же, — комментировала Алиса, выводя на экран новые данные. — «У нас и так все хорошо, мы и без этих новомодных игрушек готовы к войне с кем угодно. А все эти траты на перевооружение — лишь способ набить карманы кучки нуворишей и снизить уровень жизни простых людей».

— Примитивно, но может сработать, — процедил я сквозь зубы. Бить по самому больному: по кошельку и по гордости. Классика.

— Это еще не все, — голос Алисы стал еще более жестким. — Прямо сейчас по закрытым аристократическим клубам и салонам пошел гулять вот такой слух.

На экране появился текст, набранный витиеватым шрифтом, имитирующим личное письмо.

«Государь, под влиянием своего сына и его сомнительных друзей, готовит указ о введении нового налога на дворянские имения. „Налог на оборону“. Ставка — до тридцати процентов от годового дохода. Все средства пойдут на финансирование „экспериментов“ в области вооружений. Наши привилегии под угрозой!»

— А вот это уже интересно, бьют по опоре трона. Пытаются настроить против Императора и Наследника их же собственную гвардию и аристократию. Это уже не просто информационная атака, скорее подготовка к государственному перевороту.

— Кто за этим стоит?

— Не знаю, хозяин. Пока не знаю, — призналась Алиса. — Масштаб операции слишком велик. Следы ведут в сотни разных мест. Наш противник действует крайне грамотно. Но я найду, дай мне время.

— Времени у нас нет. Эти слухи распространяются, как чума. Через неделю может быть уже поздно.

Я несколько секунд молчал, глядя на кипящую на моем интерфейсе информационную помойку. А потом принял решение. Единственно верное в этой ситуации.

— Алиса.

— Слушаю, хозяин.

— Найти «нулевого пациента»! Используй любые средства. Ломай все, что потребуется. Частные сети, банковские серверы, правительственные каналы связи, если понадобится. Мне плевать на законы и протоколы. Это война. И на войне законов нет.

— А если…

— Никаких «если». Единственные, кого ты не трогаешь, — это центральные серверы Имперской Службы Безопасности, личную канцелярию Императора и закрытый контур связи Наследника. Все остальное — твоя песочница. Вскрывай, читай, анализируй. Я даю тебе полный, неограниченный доступ. Мы должны знать, кто этот крысеныш, который решил, что может безнаказанно играть с огнем в нашем доме. Свяжись с Грушиным, пусть соберет втихаря сканер пылевых коммуникаций, используй мощности нашего производственного кластера.

В углу интерфейса снова появилась чиби-версия Алисы. Но на этот раз она была не в адмиральской фуражке, а в черном облегающем костюме ниндзя с двумя короткими мечами за спиной. Ее глаза горели нехорошим огнем.

— Приказ принят, дорогой хозяин.

Ее аватарка растворилась. Я остался один посреди гудящего командного пункта. Война на острове Дунлунчжоу заканчивалась. Но настоящая война, тихая, невидимая и гораздо более опасная, только начиналась.

Кабинет светлейшего князя Ростова в его петербургском особняке на Английской набережной был местом, где делались большие деньги и большая политика. Здесь, в тиши, за массивным дубовым столом, старый князь, патриарх одного из древнейших и богатейших родов Империи, плел свои сети, двигал фигуры на шахматной доске.

В этот вечер князь пребывал в самом благодушном расположении духа. На полированной поверхности стола лежала аккуратная стопка писем и прошений. Князь с ленивой усмешкой перебирал их, отбрасывая одно за другим в большую корзину для мусора.

— Халявщики… — бормотал он себе под нос, читая очередное послание от какого-то захудалого барона, предлагавшего свои «уникальные связи в армейских кругах» в обмен на скромную долю в китайском контракте. — Шакалы… Прибежали на запах крови и денег.

Все шло просто отлично! Даже лучше, чем он предполагал. Этот сумасшедший мальчишка, протеже, его золотая антилопа, Кирилл Строганов, не просто оправдывал, а превосходил все самые смелые ожидания. Каждый успех в далекой Маньчжурии отзывался здесь, в Петербурге, золотым дождем, льющимся в карманы Ростова и его партнеров. Акции совместного концерна росли, как на дрожжах. Конкуренты из старого оружейного лобби, еще недавно смотревшие на него свысока, теперь заискивающе кланялись при встрече и пытались через третьих лиц набиться в партнеры.

Князь взял следующее письмо. Гербовая бумага, каллиграфический почерк. Князь Астахов теперь вежливо просил о «небольшом контракте на поставку комплектующих». Ростов громко расхохотался и с наслаждением разорвал письмо на мелкие кусочки.

— А это еще что за фрукт? — пробормотал он, взяв в руки визитную карточку из плотного картона с тиснением. — Виконт де Бражелон. Первый раз слышу. Просит аудиенции для обсуждения «перспектив сотрудничества в области дирижаблестроения». В топку.

Он уже собирался отправить визитку вслед за письмом Астахова, как в дверь кабинета тихо постучали.

— Войдите.

В кабинет вошел начальник его личной службы безопасности, отставной полковник гвардии Хвостов. Человек, преданный Ростову, как пес, и эффективный, как гильотина.

— Ваша светлость, — без предисловий начал полковник. — Прошу прощения за беспокойство в столь поздний час. Но перед воротами особняка стоит автомобиль. И его пассажир очень настойчиво просит о встрече с вами.

— Охренеть, — искренне удивился князь. — Десять вечера. Совсем страх потеряли. Кто такой?

— Не представляется. Говорит, дело не терпит отлагательств. И касается Китая.

Ростов нахмурился. Желающих «поговорить о Китае» у него под окнами за последние месяцы ошивалась целая толпа. Но вот так внаглую, без предварительной записи, не действовал еще никто. Любой мелкий спекулянт или проситель знал, что такая наглость может плохо кончиться. Охрана князя не церемонилась с незваными гостями. Значит, это был кто-то, кто либо не знал правил игры, либо сознательно их нарушал, будучи уверенным в своей безнаказанности.

Старый князь пожевал нижнюю губу, взвешивая варианты. С одной стороны, можно было просто приказать вышвырнуть наглеца. С другой, в душе старого интригана шевельнулось любопытство.

— Ладно, — Ростов махнул рукой. — Посмотрим на этого клоуна перед сном. Проверить с ног до головы. Оружие, Пыль, любые артефакты. И машину тоже.

— Будет исполнено, ваша светлость.

Спустя пять минут в малую гостиную, примыкающую к кабинету, провели гостя. Полковник Хвостов доложил по внутренней связи:

— Один, без оружия. Кинетиком не является, наши сканеры показывают нулевой фон. В машине тоже пусто. Чист, как младенец.

Князь, нахмурившись, перевел взгляд на гостя. И невольно испытал удивление. Он ожидал увидеть кого угодно: наглого дельца, отчаявшегося аристократа, убийцу, в конце концов. Но человек, стоявший посреди его гостиной, не подходил ни под одно из этих описаний. Он был… никакой.

Абсолютно серый. Среднего роста, среднего телосложения. Непримечательное, стертое лицо, на котором невозможно было остановить взгляд. Серый, хорошо сшитый, но совершенно не запоминающийся костюм. Даже волосы у него были какого-то мышиного, неопределенного цвета. Человек-невидимка, который мог бы пройти мимо тебя в толпе, и ты бы через секунду не вспомнил его лица. И тихий, шелестящий голос, лишенный всяких интонаций.

— Так может выглядеть настоящий чистильщик или ликвидатор', — мелькнула у Ростова мысль. Но сканеры, подарок Строганова, не ошибались. Этот человек не был Кинетиком. Его защитный модуль, создающий вокруг особняка поле, которое засекало любую аномальную пылевую активность, молчал. Значит, этот человек не мог представлять физической угрозы для него, защищенного персональным барьером. Тогда в чем его сила?

Князь вошел в гостиную.

— Я вас слушаю, — сказал Ростов, садясь в кресло и жестом указывая гостю на стул напротив.

— Ваша светлость, — тихим, бесцветным голосом произнес гость, присаживаясь на краешек стула. Он не выказал ни страха, ни подобострастия. Просто сел и посмотрел на князя своими серыми, пустыми глазами. — Благодарю, что уделили мне время. Я уполномочен вести с вами переговоры о сделке.

— Какой еще сделке? — ехидно спросил Ростов, наслаждаясь ситуацией. — Я не припомню, чтобы назначал вам встречу.

— Сделка касается ваших активов, — невозмутимо продолжил «серый». — А точнее, всего вашего оружейного концерна.

Ростов на мгновение замер.

— Что вы сказали?

— Меня уполномочили сделать вам предложение о покупке, — все тем же монотонным голосом повторил гость. — Мы хотим приобрести все ваши активы в оружейном концерне «Строганов-Воронцов-Ростов». Полностью. Включая все заводы, конструкторские бюро, патенты на беспилотные системы, технологии шифрования и системы управления войсками.

Ростов молчал, пытаясь осознать масштаб услышанного. Это было на грани безумия.

— Даже так? — наконец, произнес князь, с трудом сохраняя на лице маску иронии. — А денег-то у вас хватит? И кто, позвольте полюбопытствовать, этот таинственный покупатель, который решил скупить самого перспективного производителя оружия в Империи?

— Имя нашего принципала вам ничего не скажет, — все тем же бесцветным голосом ответил собеседник. — А что касается суммы…

«Серый» человек достал из тонкой папки, которую держал в руках, один-единственный лист бумаги и положил его на стол перед князем.

Ростов бросил взгляд на бумагу. Это был проект договора. И на первой же его странице, в самом верху, была выведена сумма. Одна цифра. Но от этой цифры у старого, циничного князя на мгновение перехватило дыхание. Она была действительно неприличной, превышая его самые смелые оценки стоимости их концерна в несколько раз.

— Эта цена, — пояснил «серый», заметив его реакцию, — включает в себя не только текущую стоимость ваших активов, но и прогнозируемое удорожание бизнеса в ближайшие три года. Мы не сомневаемся, что китайский контракт и последующее перевооружение российской армии даст колоссальный рост стоимости ваших предприятий. Мы готовы заплатить за будущее уже сейчас.

Князь медленно откинулся на спинку кресла. Его разум, привыкший к холодным расчетам, лихорадочно работал. Такая сумма… Она могла изменить баланс сил в Империи. Но именно это и пугало. Тот, кто был готов заплатить такую цену, обладал ресурсами, сопоставимыми с казной целого государства. И преследовал цели, которые явно выходили за рамки обычного бизнеса.

— А если я скажу «нет»? — задумчиво спросил Ростов. Старик незаметно нажал скрытую под подлокотником кресла кнопку, вызывая охрану. Пока только для наблюдения.

— Это ваше право, ваша светлость, — без малейших эмоций произнес гость.

— К тому же, — продолжил князь, проверяя реакцию, — я не единственный владелец этого бизнеса. Без согласия графа Воронцова и, тем более, барона Строганова, которому принадлежат все ключевые технологии, мои акции — просто дорогие бумажки.

— Это будут уже наши проблемы, — «серый» человек едва заметно пожал плечами. — Как именно мы найдем подход к графу Воронцову и к барону Строганову. Мы просто хотели проявить уважение и сделать предложение первому вам, как самому опытному и мудрому из партнеров.

Ловушка. Это была явная попытка вбить клин между ними. Предложить ему сделку за спиной у остальных. Продать свою долю и выйти из игры с гигантским кушем, оставив Воронцова и Строганова разбираться с последствиями. Старый, как мир, прием.

— Пожалуй, я все-таки откажусь, — спокойно ответил князь. — Наше партнерство основано не только на деньгах, но и на доверии. Я не веду сепаратных переговоров.

Гость молча смотрел на него несколько секунд, а затем кивнул.

— Ваше право.

Он встал. Никаких угроз, никаких обещаний божественной кары или намеков на неприятности. Просто встал и пошел к выходу. Это было самое страшное.

— Мы предпочитаем делать, а не говорить, — произнес, словно прочитав мысли князя, «серый». И впервые позволил себе легкую, почти незаметную улыбку. — До свидания, ваша светлость.

— Скорее прощай, — тихо ответил князь уже в пустую комнату.

Он тут же нажал другую кнопку на подлокотнике.

— Хвостов! Вести его. Мне нужно знать, кто он и куда поедет. Все его контакты.

— Слушаюсь, ваша светлость. Машины уже пошли.

Князь, тяжело дыша, подошел к бару и плеснул себе в бокал коньяка. Руки слегка дрожали. Он осушил бокал одним глотком, и тут же бросился к коммуникатору, чтобы связаться с Воронцовым. Нужно было немедленно предупредить его и Строганова.

— Александр, слушай меня внимательно! — выпалил он в трубку, как только Воронцов ответил. — У меня только что был гость. Сделал предложение, от которого у меня до сих пор волосы на затылке дыбом стоят. Они хотят купить все! С потрохами! За безумные деньги!

Он не успел договорить. Дверь кабинета с грохотом распахнулась, и в нее, бледный, как смерть, влетел полковник Хвостов.

— Ваша светлость!

— Что случилось⁈ — рявкнул Ростов, видя выражение его лица.

— Машина… Машина с объектом, за которым мы вели наблюдение… она только что взорвалась! На Дворцовом мосту!

— Что значит «взорвалась»⁈ —рявкнул князь.

— Она взлетела на воздух, ваша светлость! — четко по-военному ответил полковник. — Взрыв был такой силы, что там ничего не осталось. Вообще ничего. Ни машины, ни тела. Только мелкая труха и дыра в мостовой.

Кабинет Наследника, еще недавно бывший образцом строгого аристократического вкуса, теперь напоминал лихорадочно работающий аналитический центр. Громоздкие дубовые панели были скрыты за временными экранами, на которых без остановки бежали строки донесений, вспыхивали карты регионов и сменяли друг друга диаграммы, похожие на кардиограмму умирающего. Воздух, густой и спертый, пах перегретым оборудованием, дорогим табаком и остывшим кофе. Тишину нарушало лишь негромкое гудение аппаратуры, да редкие, отрывистые щелчки коммуникационного аппарата, выплевывающего очередную порцию дурных вестей.

Майор Волков, стоял перед огромным центральным экраном, и его лицо, обычно непроницаемое, как гранитная плита, сейчас было похоже на маску из серого воска. Он не спал уже третьи сутки, как и большинство его подчиненных. Как и сам Цесаревич.

Алексей Николаевич сидел в своем кресле, заваленный папками и распечатками, и его бледность была почти нечеловеческой. Темные круги под глазами делали его похожим на персонажа с готической картины, а не на будущего правителя величайшей Империи. Он машинально вертел пустую чашку кофе, глядя в одну точку на экране, где красным пульсировала карта столичного округа.

— Порадуй меня, Волков, — голос Наследника был тихим и хриплым от усталости и бессонницы, но в нем все еще была железная уверенность, что Империя со всем справится. — Скажи мне, что мы, наконец, поймали за хвост хотя бы одного из этих ублюдков.

Волков медленно повернулся. Впервые за два года службы под началом Цесаревича, он не знал, что ответить. Впервые у него не было ни плана, ни контрмеры, ни даже внятной гипотезы. ИСБ, всесильная, всепроникающая структура, наводившая ужас на половину мира, оказалась бессильна.

— Мне нечем вас порадовать, Ваше Высочество, — честно ответил майор, зная, что стоящий перед ним молодой человек не терпит лжи и пустых обещаний. — Мы проигрываем.

Наследник медленно поднял на него глаза. В их глубине не было ни гнева, ни разочарования. Только бесконечная, мертвая усталость.

— Проигрываем, — повторил он, как эхо. — Интересная формулировка для структуры, в распоряжении которой лучшие Кинетики, лучшие аналитики и практически неограниченные ресурсы.

— Противник действует с огромной скоростью и эффективностью, — Волков подошел к экрану и указал на одну из вспыхнувших точек. — Час назад. Пожар на складах Путиловского завода. Поджог. Сгорело оборудование, предназначенное для производства новых артиллерийских систем. Группа поджигателей была зафиксирована нашими агентами. Мы оцепили район, подняли в воздух дирижабли наблюдения. К моменту, когда наша группа захвата вошла в здание, там уже никого не было. Испарились.

Он переключил изображение. На экране появились кадры с уличной камеры. Массовая драка у ворот Обуховского завода.

— Два часа назад. Провокация. Стычка между рабочими и полицией. Началась с бытового конфликта, за десять минут переросла в побоище с сотней участников. Наши агенты в толпе выявили семерых зачинщиков. Пока пробивались к ним, они растворились в толпе. Ни одного не взяли.

Новая картинка. Взрыв на железнодорожном мосту через Обводный канал.

— Три часа назад. Диверсия. Повреждены пути. Движение поездов с военных складов на юге столицы парализовано минимум на сутки. Свидетели говорят о «нескольких хлопках». И снова — ни следов, ни улик.

Волков выключил экран.

— И так по всей стране, Ваше Высочество. Десятки инцидентов в день. Пожары, взрывы, забастовки, перестрелки. На биржах паника, кто-то умело играет на понижение, обрушивая акции ключевых промышленных предприятий. В ГИС — шквал дезинформации, слухов, панических сообщений. «Правительство не контролирует ситуацию», «Армия не способна защитить граждан», «Надвигается голод». Каждое сообщение, каждая диверсия — это маленький, точный удар в самое уязвимое место. Со стороны все это кажется набором разрозненных, не связанных между собой событий. Мелочью. Но мы, в отличие от обывателей, видим общую картину. И эта картина чудовищна. Это не хаос. Это идеально спланированная, скоординированная операция по дестабилизации Империи. И мы не успеваем.

Он замолчал, переводя дух.

— Еще скажи, у вас людей не хватает, — криво усмехнулся Наследник, зажигая новую сигару.

— Никак нет, Ваше Высочество, — ответил Волков. — По тревоге подняты не только все резервы ИСБ, но и приданные нам подразделения Особого Корпуса жандармов. У нас достаточно и людей, и техники. Нам не хватает другого.

— Чего же?

— Скорости. Скорости вычислений.

Волков снова подошел к центральному экрану, где теперь отображалась сложная схема, похожая на нейронную сеть.

— Мы научились вычислять противника, анализируя потоки данных, мы можем с определенной долей вероятности предсказать, где будет нанесен следующий удар. Мы засекаем временные командные пункты, точки сбора. Но… — он сжал кулаки с такой силой, что побелели костяшки, — они всегда на шаг впереди, исчезают за минуты до того, как наша группа захвата прибывает на место.

— Предательство? — тихо спросил Алексей.

— Исключено, — покачал головой Волков. — Круг лиц, имеющих доступ к планированию операций, настолько узок, что я знаю каждого лично. Я готов за каждого из них поручиться своей головой. Дело не в предательстве. Дело в скорости обработки информации. Наш противник анализирует ситуацию и принимает решения быстрее, чем мы. На порядок быстрее, командный цикл короче нашего. И пока это так, мы будем вечно опаздывать. Мы будем тушить пожары, а не предотвращать поджоги.

Он посмотрел на Цесаревича.

— Нам нужен новый инструмент, Ваше Высочество. Мы столкнулись с угрозой, доселе невиданной. И если в ближайшие часы мы не найдем ответ, эта волна хаоса захлестнет столицу. И тогда… тогда уже будет поздно что-либо предпринимать. Придется вводить армию, но тогда точно начнется кровавая бойня.

Алексей Николаевич долго молчал, глядя на пустую чашку. Затем медленно, словно нехотя, поднял глаза на Волкова. И задал тот самый вопрос, который уже несколько часов висел в этом прокуренном, наэлектризованном воздухе.

— Где он?

Вопрос Наследника, брошенный в густую, пропитанную напряжением тишину, заставил Волкова внутренне сжаться. Он ожидал этого вопроса. Боялся его. И до последнего надеялся, что сможет справиться сам, не прибегая к этому последнему, самому опасному резерву.

— Ваше Высочество, — майор заговорил медленно, тщательно подбирая слова, словно сапер, идущий по минному полю. — Я понимаю ваши мысли. Но я должен предупредить вас… Привлечение барона Строганова в данной ситуации может иметь необратимые последствия.

— Необратимые последствия? — брови Цесаревича удивленно взметнулись вверх. — Майор, мы на пороге полномасштабного внутреннего кризиса, который может обрушить Империю. Мой отец, доведенный до откровенной ярости этими ежедневными докладами о бунтах и диверсиях, уже отдал предварительное распоряжение о вводе в столицу двух гвардейских полков. Ты представляешь, что это значит? Солдаты на улицах Петербурга. Комендантский час, расстрелы на месте. Это гражданская война, Волков! А ты мне говоришь о каких-то «необратимых последствиях» от привлечения одного человека?

— Именно так, Ваше Высочество, — голос Волкова был тверд. Он сделал шаг вперед, приблизившись к столу Наследника. — Потому что этот «один человек» опаснее, чем все бунтующие рабочие и иностранные диверсанты вместе взятые.

— Поясни, — Алексей откинулся на спинку кресла, смерив майора долгим, изучающим взглядом.

— Вы же знаете, я никогда не был склонен к преувеличениям, — продолжил Волков. — Всегда рассматривал Строганова как ценный, но контролируемый ресурс. Как уникальный инструмент, который нужно использовать в интересах Империи. Я сам, своими руками, дал ему эту путевку в большой мир. Прикрывал его, снабжал информацией, давал ему «зеленый свет» на самые дерзкие авантюры. Но сейчас… сейчас я начинаю понимать, что, возможно, совершил самую большую ошибку в своей жизни.

— Ты перестал ему доверять? — в голосе Наследника прозвучало неподдельное удивление. — После всего, что он сделал?

— Я никому не доверяю, Ваше Высочество. Это моя работа, — Волков криво усмехнулся. — А что касается Строганова… Дело не в доверии. Дело в контроле. Мы его теряем. Если уже не потеряли окончательно.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Все его подчинение — формально. Он выполняет приказы, да. Но только те, которые совпадают с его собственными целями. Он создал промышленную империю, которая не зависит от государственных заказов. Создает или уже создал частную армию, которая предана лично ему, а не Короне. Его влияние в Китае уже сопоставимо с влиянием нашего посла. Но самое страшное не это. Мы не знаем его истинных возможностей. И не знаем его истинных ресурсов.

— Хочешь сказать, мы не можем забрать у него все одним росчерком пера? — предположил Наследник. — Титул, заводы, контракты. Поставить его на место таким образом?

— Боюсь, что это уже невозможно, — покачал головой Волков. — В аналитической группе уже несколько месяцев циркулирует одна гипотеза. Крайне тревожная гипотеза, которую мы пока не можем ни подтвердить, ни опровергнуть. Мы периодически перехватываем очень странные финансовые транзакции, идущие через оффшорные банки в Швейцарии и Панаме. Огромные, просто чудовищные суммы. Если принять за данность некоторые цифры и сопоставить их с покупкой активов, то… — майор сделал паузу, — … то есть серьезные основания полагать, что, например, все княжество Монако, с его казино, банками и недвижимостью, уже принадлежит не дому Гримальди, а анонимному инвестору, за которым, с высокой долей вероятности, стоит барон Кирилл Андреевич Строганов.

Наследник молчал, переваривая услышанное.

— И это, — продолжил Волков, — лишь верхушка айсберга, капля в море. Мы не знаем, какими еще активами барон владеет по всему миру. С такими деньгами, Ваше Высочество, он может купить лояльность целых правительств. Или просто исчезнуть, раствориться, и мы его никогда не найдем. Любая попытка прямого давления на него, любая демонстрация нашей слабости или некомпетентности может дать ему повод для этого. Он просто решит, что Империя — это тонущий корабль, с которого пора спрыгнуть на комфортабельную яхту, которая принадлежит только ему одному.

— И поэтому ты предлагаешь не обращаться к нему за помощью? — тихо спросил Алексей. — Ты предлагаешь нам утонуть в этом дерьме в гордом одиночестве, лишь бы не быть обязанными Строганову?

— Я предлагаю трезво оценивать риски, — ответил Волков. — Обращаясь к нему сейчас, мы официально признаем свою беспомощность. Мы передаем ему в руки инициативу. Мы делаем его не просто спасителем, а незаменимым элементом системы государственной безопасности. И цена, которую он за это попросит, может оказаться для Империи непомерной. Не сейчас, но чрез год…

В кабинете снова повисла тишина. Наследник встал и подошел к окну. За стеклом уже светало. Серый, промозглый петербургский рассвет. Город, его город, еще спал, не зная, что над ним нависла смертельная угроза.

— «За спрос денег не берут», — он горько усмехнулся. — Похоже, это точно не про нас, Волков?

Он обернулся. Его лицо было решительным и жестким. Вся юношеская усталость исчезла, уступив место холодной ярости правителя, загнанного в угол.

— У нас нет выбора, — отрезал Алексей, бросив на стол новую сводку, только что принесенную адъютантом. — Только что взорван главный склад боеприпасов Кронштадта.У отца закончилось терпение, он отдал приказ. Если мы сейчас же что-то не предпримем, начнется бойня. И тогда уже будет неважно, кому принадлежит Монако. Потому что Российской Империи просто не станет.

Он посмотрел прямо в глаза Волкову.

— Связывайся с ним. Немедленно.

Приказ, отданный ледяным, не терпящим возражений тоном, заставил Волкова вздрогнуть. Майор молча кивнул и, подойдя к своему рабочему месту, достал из сейфа специальный коммуникатор — бронированное, невзрачное на вид устройство, предназначенное для связи по особо защищенному каналу.

Майор набрал код вызова. Секунды ожидания тянулись, как часы. В кабинете стояла такая тишина, что было слышно, как тяжело дышит Наследник. Волков был готов к худшему: к тому, что Строганов не ответит, или ответит через несколько часов, или потребует невыполнимых условий.

Но ответ пришел почти мгновенно после установки соединения. Коммуникатор пискнул, из динамика раздался спокойный, до раздражения ровный голос:

— На связи.

На заднем плане слышался гул, похожий на шум двигателей дирижабля.

— Кирилл Андреевич, это Волков, — начал майор, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более официально. — У нас чрезвычайная ситуация. Нам нужна ваша…

— Я в курсе, — прервал его Строганов, не дав договорить. В голосе барона не было ни удивления, ни тревоги. Только деловая сосредоточенность. — Изучаю ваши сводки последние два часа. Картина безрадостная. Вы, ребята, там совсем мышей не ловите.

Волков сжал зубы. Эта снисходительная констатация факта бесила больше, чем открытое хамство.

— Где вы сейчас? — для проформы спросил Волков.

— На подлете к столице. Через два часа буду на своей верфи. Это хорошо, что вы набрали. И я так понимаю, Его Высочество рядом с вами.

Алексей Николаевич, услышав это, подошел ближе к коммуникатору.

— Да, барон, я здесь, — сказал он, беря инициативу в свои руки.

— Есть кое-что, что можно получить оперативно только от вас, Ваше Высочество, — все тем же спокойным тоном ответил Строганов.

— Мы вас слушаем, — голос Алексея был напряжен.

— Первое, — четко, отрывисто заговорил барон, словно зачитывая пункты плана, который у него уже был готов. — На ближайшие двадцать четыре часа мне нужны чрезвычайные полномочия. Уровень доступа — агент Имперской Службы Безопасности высшего ранга. С правом применения оружия на поражение без предупреждения, проведения обысков и арестов без санкции прокурора. Моя цель — полная ликвидация управляющей сети противника в столице и захват того, кто дергает за ниточки. Живым или мертвым.

Волков и Наследник переглянулись. Требование было неслыханным. Дать такие полномочия, по сути, частному лицу… Это означало поставить его над законом.

— Считайте, что эти полномочия у вас есть, — после секундного раздумья ответил Алексей. Наследник пошел ва-банк. — Соответствующий указ будет подписан и отправлен вам по защищенному каналу в течение десяти минут. Что-то еще?

— Да. Второе и главное, — в голосе Строганова появились жесткие нотки. — Ни при каких обстоятельствах не вводить войска в столицу. Я знаю, что Император уже отдал приказ. Вы должны его отменить. Или хотя бы отсрочить. Если на улицах появятся солдаты, начнется настоящая катастрофа. Паника, стрельба, сотни невинных жертв. Наш противник только этого и ждет. Он хочет утопить город в крови. Максимум, что вы можете сделать, — это усилить охрану ключевых объектов: Зимнего дворца, зданий правительства, вокзалов, мостов. Силами полиции и Особого Корпуса. Но ни одного армейского подразделения!

— Я не могу отменить приказ отца, — честно признался Наследник. — Но я могу попытаться отсрочить. Убедить его, что ситуация под контролем. Сколько у вас времени? Успеете за сутки?

— У меня нет других вариантов, — пожал плечами Строганов, хотя его собеседники этого и не видели. Затем он, казалось, перевел взгляд на невидимого Волкова. — Майор, сейчас я перешлю вам на центральный сервер ИСБ пакет обновлений для вашего аналитического комплекса и моего сканера пылевых коммуникаций, который вы изъяли из лаборатории. Это доработанная версия программного обеспечения. С ее помощью вы, наконец, сможете видеть противника в реальном времени, а не его следы. Ваша задача — полная зачистка всей столичной округи в радиусе пятидесяти километров. Я же, как только прибуду, начну работать от своей верфи на юге и веером на север, к правительственным кварталам. Буду давить, вытесняя на вас.

— Ваших людей точно хватит, барон? — не удержался от вопроса Волков. — все же цела я столица…

— Их немного, — спокойно ответил Строганов. — По моим данным, активных боевиков в самой столице не больше пяти сотен. Но они отлично организованы и управляются из единого центра. Уничтожим центр — и они рассыплются, как карточный домик.

— Пять сотен? — переспросил Наследник.

— Ваши аналитики, Ваше Высочество, видели то, что им хотели показать, — в голосе Строганова прозвучала ирония. — Они видели панику в сети и дым от пожаров. А я вижу настоящую структуру, пока только очертания, но после прибытия на верфь все изменится.

Строганов сделал паузу.

— А это вам, — добавил барон. — Чтобы вы не скучали. Конец связи.

Коммуникатор в руках Волкова погас. И в ту же секунду огромный центральный экран в кабинете, до этого показывавший тревожные сводки, на мгновение погас, а затем вспыхнул снова.

На нем развернулась подробная карта Петербурга и его окрестностей. И по этой карте, словно ядовитая сыпь, были разбросаны сотни пульсирующих красных точек. От каждой из них, как нити паутины, тянулись тонкие линии, соединяясь в узлы, а затем уходя далеко за пределы города.

Волков и Наследник застыли перед экраном, как завороженные. Это вся вражеская сеть. Обнаженная, видимая и уязвимая. А затем точки начали окрашиваться в черный цвет…

Бар «Последняя гавань» был одним из тех мест, что существуют на стыке миров. Расположенный на самой окраине промышленного района столицы, зажатый между чадящими трубами Путиловского завода и мрачными громадами портовых складов, он не имел ни вывески, ни рекламы. Сюда не забредали случайные прохожие, а полиция предпочитала делать вид, что этого приземистого, обшарпанного здания из темного кирпича просто не существует. «Последняя гавань» была не просто питейным заведением. Это был клуб, биржа труда и нейтральная территория для людей одной, весьма специфической профессии. Профессии, в которой контракты подписывались крепким рукопожатием, а неустойка выплачивалась свинцом.

Сегодня в баре было на удивление пусто и тихо. Густой табачный дым, обычно висевший под низким потолком сизым туманом, немного рассеялся. За стойкой, протирая и без того чистые стаканы, скучал одноглазый хозяин, бывший боцман с военного корабля, осевший на суше после того, как в одном из морских сражений потерял глаз и веру в морскую романтику. Несколько одиночек, угрюмых мужчин с тяжелыми взглядами и руками, привыкшими к рукояти ножа или пистолета, молча цедили из кружек дешевое пиво, каждый погруженный в свои мысли. Лишь за одним большим столом в дальнем углу было оживленно.

Там сидела компания из шести человек, и по тому, как они себя вели, как сидели, расслабленно, но в то же время готовые вскочить в любую секунду, было видно, что это были профессионалы. Костяк одной из самых известных и дорогих наемнических «артелей» в Российской империи, при этом была довольно многонациональной. Их лидер, высокий, широкоплечий мужик с выцветшими от солнца волосами и шрамом, пересекавшим левую бровь, был известен в их кругах под коротким и емким прозвищем Джексон. При этом вояка точно был русским до кончиков ногтей. Почему Джексон, за все время его «работы» так никто и не узнал. Он неспешно потягивал пиво, слушая болтовню своих парней.

— … и вот я ему говорю, — басил Ганс, здоровенный немец, бывший фельдфебель кайзеровской армии, чьи кулаки были размером с небольшую дыню, — если ты, сука, еще раз скажешь, что твой китайский порох лучше нашего, немецкого, я засуну тебе эту хлопушку в задницу и подожгу фитиль. Так он сразу заткнулся.

Компания дружно, но негромко рассмеялась.

— А что вообще в городе творится? — спросил Рико, жилистый итальянец, специалист по взрывному делу. — Мы только вчера вернулись с уральского контракта, а тут, говорят, полный бардак.

— Бардак — это мягко сказано, — отозвался Джексон, ставя кружку на стол. — Город лихорадит. Какие-то поджоги, забастовки, перестрелки. Газеты пишут про «происки японских диверсантов», но верится в это с трудом. Слишком мелко для японцев и слишком скоординированно для обычных бандитов.

— Я слышал, гвардейские полки в повышенной готовности, — вставил свое слово молчавший до этого Борис, бывший урядник из казачьей сотни, специалист по бесшумному передвижению и холодному оружию. — Говорят, сам Император рвет и мечет. Может, бунт какой готовится?

— Навряд ли, — покачал головой Джексон. — Для бунта нужна идея, лидер. А тут просто хаос. Умело управляемый хаос. Кто-то очень грамотно раскачивает лодку, бьет по самым больным местам. Позавчера горели продовольственные склады купца Елисеева. Вчера бастовали рабочие на Обуховском. Сегодня утром на бирже обвалились акции всех транспортных компаний. Это не похоже на революцию. Это похоже на диверсию. Очень дорогую и хорошо спланированную.

Джексон сделал еще один глоток пива.

— В любом случае, для нас это хорошо. Чем больше хаоса, тем больше работы. Главное, не вляпаться в политику. Мы солдаты удачи, а не революционеры.

Именно в этот момент с улицы донесся отдаленный звук. Негромкий, отрывистый хлопок. Потом еще один. Все разговоры за столом мгновенно стихли. Шесть пар глаз, не сговариваясь, повернулись в сторону занавешенных плотными шторами окон.

— Что это было? — спросил Рико, напряженно вслушиваясь.

— Похоже на «Люгер», — задумчиво произнес Ганс, чей слух был натренирован годами службы. — Полицейский патруль нарвался на кого-то.

С улицы донеслись новые выстрелы. На этот раз это была целая очередь. Сухая, трескучая.

— А это уже не «Люгер», — нахмурился Борис. — Больше похоже на «Маузер С96» с приставным прикладом. Гангстерские разборки, серьезно?

Перестрелка, до этого бывшая лишь далеким фоновым шумом, начала стремительно приближаться. Теперь были отчетливо слышны не только выстрелы, но и крики, звук бьющегося стекла.

— Слишком много стрельбы для обычных бандюков, — Джексон поставил кружку и незаметно, привычным движением, поправил кобуру под мышкой. — И слишком близко.

Остальные посетители бара тоже занервничали. Одноглазый хозяин, ругаясь сквозь зубы, потянулся под стойку, где у него был припрятан здоровенный дробовик. Одиночки за столиками перестали цедить пиво и напряженно уставились на дверь.

Внезапно совсем рядом, прямо за стеной бара, грохнул новый, совершенно незнакомый звук. Не треск пистолета или винтовки. Это была короткая, яростная очередь из чего-то более мощного. Звук был плотным, тяжелым, с неизвестным доселе металлическим лязгом.

— Что это за чертовщина? — Ганс растерянно посмотрел на своих товарищей. — Это не «Максим». И не «Льюис». Я никогда не слышал такого звука.

— Автомат, — тихо произнес Джексон, вслушиваясь в перестрелку. — Похоже на новые экспериментальные образцы, которые разрабатывают для армии. Но откуда они на улицах?

Прежде чем кто-либо успел ответить, снова раздался этот незнакомый, пугающий треск автоматической очереди, заглушивший все остальные звуки. Потом прозвучал глухой удар, крик, оборвавшийся на полуслове. И снова тишина. Но эта тишина была хуже, чем стрельба.

Все в баре замерли, не дыша. Одноглазый хозяин сжимал свой дробовик побелевшими костяшками пальцев. Наемники сидели, как изваяния, их руки лежали на столах, в нескольких сантиметрах от рукоятей спрятанного под одеждой оружия.

Прошла минута, показавшаяся вечностью. А потом на улице снова раздались выстрелы. Но теперь это были не одиночные хлопки и не очереди. Это было что-то другое. Несколько громких, гулких хлопков, похожих на выстрелы из крупнокалиберной винтовки. И каждый хлопок сопровождался звуком рвущегося металла и коротким, пронзительным визгом, словно кто-то с огромной силой ломал стальные балки.

— Это что, пушка? — прошептал Рико, его лицо побледнело. — Они что, по броневику стреляют? Прямо здесь, в городе? Откуда техника в столице?

И тут раздался звук, от которого у всех присутствующих напряглись еще сильнее. Это был звук приближающихся шагов, тяжелых и размеренных. Кто-то шел по улице, и его шаги гулко отдавались в наступившей тишине. Шел прямо к дверям их «Последней гавани».

Шаги замерли прямо перед дверью. На несколько секунд воцарилась тишина, в которой даже было слышно, как тяжело дышит кто-то из перепуганных посетителей да капает с потолка конденсат на пол. Взгляды наемников были прикованы к старой дубовой двери, мышцы напряглись до предела. Они не знали, кто там, снаружи. Но инстинкты, отточенные сотнями боев, кричали об одном: это не полиция и не заблудившийся пьяница.

И в следующую секунду дверь с оглушительным треском распахнулась внутрь. Не открылась, а именно была выбита одним мощным ударом ноги. В образовавшийся проем, пригнувшись, ввалились двое.

Они были одеты в грубую простую одежду, лица скрывали низко надвинутые кепки. В руках — короткоствольные дробовики, оружие портовых бандитов и рейдеров. Они двигались быстро, нервно, глаза их лихорадочно метались по полутемному помещению, оценивая обстановку. Один тут же взял на прицел одноглазого бармена за стойкой, второй развернулся в сторону столиков, где сидели одиночки. Они явно кого-то искали или от кого-то бежали.

— Всем на пол! Живо! — прорычал один из зашедших, но его голос дрожал от адреналина и страха.

Люди Джексона не шелохнулись. Сам наемник лишь медленно поднял руки на уровень плеч, показывая, что не собирается делать резких движений. Он оценивал противника. Двое, вооружены неплохо для уличной шпаны, но двигаются непрофессионально. Слишком много суеты. Явно загнаны в угол и напуганы. Но напуганный человек с дробовиком в руках опасен вдвойне.

Прежде чем кто-либо из наемников успел принять решение, произошло второе событие, еще более стремительное и шокирующее. Окно, выходившее на улицу, с оглушительным звоном разлетелось на мириады осколков. А выбило его человеческое тело.

Кто-то или что-то снаружи с чудовищной силой запустило в окно третьего бандита, как снаряд из катапульты. Тело, кувыркаясь в воздухе, пробило створ окна, посыпая все вокруг стеклянной крошкой, и на полной скорости врезалось в спины двух его подельников, стоявших в дверях.

Получился гротескный, чудовищный «страйк». Все трое, сцепившись в один хрипящий клубок, с грохотом рухнули на пол, роняя оружие. И в этот момент в дверной проем шагнула фигура, от вида которой даже у Джексона, человека, видевшего на своем веку все виды ужасов войны, неприятно засосало под ложечкой.

Новый персонаж этого кино был закован в тяжелую, угольно-черную броню, которая не была похожа ни на один из известных образцов. Гладкие, матовые пластины, закрывавшие все тело. Лицо полностью скрывал глухой шлем с узкой полоской визора. В руке он сжимал массивный, боевой нож. Двигался с пугающей плавностью и скоростью, не свойственной человеку в таких тяжелых доспехах.

Один из бандитов, выбравшись из-под тел своих товарищей, успел схватить дробовик и, вскинув его, выстрелил почти в упор. Грохот выстрела в замкнутом пространстве бара оглушил всех. Крупная картечь снопом ударила бронированного гостя в грудь.

Боец даже не пошатнулся. На нагрудной пластине лишь на мгновение вспыхнул сноп ярких искр, словно от удара по наковальне. А в следующую секунду боец в броне сделал неуловимое движение. Он шагнул вперед, отвел в сторону ствол дробовика, не давая бандиту выстрелить еще раз, и одновременно с этим его вторая рука с ножом метнулась вперед. Короткий выверенный удар в щель между воротником куртки и подбородком. Лезвие вошло в шею по самую рукоять. Бандит захрипел, изо рта хлынула кровь, и он мешком осел на пол.

Второй уцелевший успел подняться на ноги и с диким воплем бросился на бронированного монстра, пытаясь ударить его кулаком в шлем. Боец в броне даже не стал уклоняться. Он просто встретил нападавшего мощным встречным ударом в челюсть. Раздался отвратительный хруст ломающихся костей. Бандит, описав в воздухе дугу, отлетел к барной стойке и с грохотом рухнул на пол, уже не подавая признаков жизни.

Третий, первый из ворвавшихся, успел выхватить из-за пояса длинный нож и попытался ткнуть им в спину бронированного бойца. Тот, не оборачиваясь, сделал резкое движение назад и в сторону, пропуская лезвие мимо себя, одновременно разворачиваясь. Он схватил руку бандита с ножом, вывернул ее с таким хрустом, что у всех присутствующих свело зубы, и, когда тот взвыл от боли, нанес короткий, профессиональный удар основанием ладони в кадык. Хрип. Бульканье. И третий труп рухнул на грязный пол бара.

Все произошло за считанные секунды. Три точные, отработанных до автоматизма связки. Ни одного лишнего шага, ни одного зря потраченного усилия.

Боец в тяжелой броне выпрямился. Визор на шлеме медленно просканировал помещение. Он окинул взглядом забившихся под столы перепуганных посетителей, застывшего за стойкой бармена и, наконец, остановил свой взгляд на столе, за которым сидела компания.

Его взгляд, если можно было так назвать, задержался на одном из посетителей, сидевшем за соседним столиком. Это был щуплый, невзрачный мужичок в потертом пальто, который до этого трясся от страха, как осиновый лист. Сейчас он сидел белый, как стена, и его руки дрожали так, что стакан с недопитым пивом ходил ходуном.

— Проблемы? — глухой, искаженный голос, донесшийся из шлема, заставил всех вздрогнуть.

— Н-н-никаких п-проблем, господин, — заикаясь, пролепетал мужичок.

— Это хорошо, — все тем же безэмоциональным голосом ответил боец. — Рекомендую вам и всем остальным немедленно покинуть этот район. В ближайшие несколько часов здесь будет очень… шумно.

Этого было достаточно. Посетители, спотыкаясь и толкая друг друга, ринулись к выходу, не смея даже оглянуться. Через десять секунд в баре, помимо трупов и бронированного гостя, остались только одноглазый хозяин, который, похоже, врос в пол за своей стойкой, и шестеро наемников из отряда Джексона. Они единственные не сдвинулись с места.

Боец в броне еще раз осмотрел помещение, убедившись, что посторонних не осталось. Затем он повернулся к дверному проему и произнес в пустоту одно слово:

— Чисто.

И в бар вошел еще один человек.

Вошедший был полной противоположностью бронированному убийце, который только что с пугающей легкостью отправил на тот свет троих вооруженных бандитов. Это был совсем молодой парень, на вид не старше двадцати пяти. Высокий, поджарый, с коротко стриженными светлыми волосами и спокойным, до странности уверенным лицом. На нем был легкий тактический костюм темно-серого цвета, поверх которого был надет разгрузочный жилет с множеством подсумков. Никакой тяжелой брони, никаких громоздких доспехов. За спиной у него висел короткий, компактный автомат, который Джексон сразу узнал. Это была одна из новейших моделей, выпускаемых на заводах барона Строганова. Оружие, которое на черном рынке стоило целое состояние, и которое Джексон видел до этого только на страницах дорогущих оружейных каталогов.

Парень двигался спокойно и расслабленно, словно зашел не в залитый кровью и пивом бар, а в свою собственную гостиную. Он окинул взглядом трупы на полу без всякого интереса, скользнул взглядом по застывшему бармену и, наконец, посмотрел на стол, за которым сидели наемники. Его глаза, ясные и серые, как зимнее небо, на мгновение встретились с глазами Джексона. В них не было ни угрозы, ни страха. Только спокойная, деловая оценка.

Не говоря ни слова, парень подошел к их столу и без всякого приглашения уселся на свободный стул. Тот самый стул, который еще пять минут назад занимал их товарищ, ушедший по делам буквально пятнадцать минут назад.

— Не помешаю? — с легкой, обезоруживающей улыбкой спросил паренек, и эта улыбка на фоне трех свежих трупов и запаха пороха выглядела совершенно сюрреалистично.

Наемники молчали, сверля его взглядами. Ганс, сидевший рядом с парнем, напрягся, его огромные руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки. Борис, сидевший напротив, едва заметно сместился на стуле, готовясь в любой момент метнуть нож, спрятанный в рукаве. Только Джексон оставался внешне спокойным, хотя внутри у него все было напряжено как стальные канаты.

— Есть немного, — наконец, настороженно произнес Джескон. — Мы вообще-то собирались допить пиво и разойтись.

— Да ладно вам, — парень махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Вечер только начинается. Хорошая компания, бокал холодного пива… что еще нужно для счастья в наше неспокойное время?

Парень, не обращая больше внимания на их враждебные взгляды, положил на стол два пустых магазина от своего автомата и достал из подсумка несколько пачек патронов в аккуратной картонной упаковке. И с совершенно невозмутимым видом начал размеренно, щелчок за щелчком, набивать магазины.

Это простое, рутинное действие солдата произвело на наемников гораздо большее впечатление, чем вся предыдущая демонстрация силы.

— Только хорошая работа, — продолжил парень, не отрываясь от своего занятия. — Высокооплачиваемая и интересная. Вот что нужно для счастья.

Джексон молчал. Он пытался понять, что происходит. Кто этот парень? Правительственный агент? Конкурент? Он явно пришел сюда не случайно.

— Вы, наверное, ошиблись дверью, — спокойно сказал Джексон, решив пойти в глухое отрицание. — Мы простые работяги с завода, отдыхаем после тяжелой смены.

Парень поднял на него глаза и снова улыбнулся.

— Странно. Мне дали совершенно точный адрес. И твое описание, Джексон, бывший капитан русской императорской армии. Как и описание твоих парней. Ганс Шмидт, Борис Волков, Рикардо Джентиле… Продолжать?

В наступившей тишине стало слышно, как муха бьется о стекло. Этот парень знал каждого из его парней. Знал настоящие имена и его собственное прошлое. Такую информацию нельзя было найти в открытых источниках.

— Кто ты такой? — голос Джексона стал жестким.

— Мне сказали, что здесь можно найти лучших специалистов по решению нестандартных проблем, — парень закончил набивать первый магазин, отложил его в сторону и принялся за второй. — Мне соврали?

— Откуда ты знаешь барона Унгерна? — спросил Джексон, игнорируя вопрос. Унгерн был одним из немногих, кто знал их настоящие имена и мог дать такую наводку, при этом в столице был на данный момент единственным. Сумасшедший барон, с которым они вместе прошли огонь и воду в Азии.

— Унгерн? — парень на мгновение задумался. — А, вы про Романа Федоровича. Хороший мужик, надежный. Он охранял мою верфь. И моих людей, когда меня нет. И сейчас порекомендовал вас как людей, которым можно доверять.

Джексон удивленно вскинул брови. Верфь? Этот сумасшедший аристократ, который презирал любую работу, кроме войны, и вдруг пошел в начальники охраны на какую-то верфь?

— Верфь Строганова? — догадался Джексон.

Парень кивнул.

— Значит, ты…

— Он самый, — парень вставил второй снаряженный магазин в свой автомат с сухим щелчком и, наконец, поднял на Джексона прямой, серьезный взгляд. — Кирилл Строганов. К вашим услугам. Но сейчас я бы хотел воспользоваться вашими.

Наемники переглянулись. Итак, вот он, тот самый барон, о котором гудел весь Петербург. Тот самый, что ворочает миллионами, строит летающие крепости и утирает нос старым генералам. На вид — обычный пацан. Но что-то в его взгляде, в его абсолютном спокойствии и уверенности, говорило о том, что внешность обманчива.

— Это исключено, — твердо покачал головой Джексон. — Ты и сам видишь, что творится на улицах. Мы не встреваем в местные разборки. Это наше правило.

Кирилл Строганов повернул голову и бросил мимолетный взгляд на трупы, которые его бронированный телохранитель уже начал стаскивать в угол бара.

— А, эти, — он пренебрежительно махнул рукой. — Это не разборки. Это так, мелкие хулиганы, мусор. Настоящая работа начнется через пару часов. И крови, боюсь, будет действительно много. Именно поэтому вы мне и нужны, парни.

Он снова посмотрел на Джексона.

— Мне нужно, чтобы вы прикрыли мою верфь и моих людей в городе.

— Барон за вас поручился, — повторил он. — Для меня этого достаточно.

— А для меня, если честно, не очень, — прямо ответил Джексон. — Унгерн хороший вояка, но у него есть одна слабость — он верит в офицерскую честь и прочую чушь. Мы же верим только в звонкую монету. И в то, что сможем унести ноги, когда станет жарко. А в этом городе, похоже, скоро будет очень жарко.

Строганов молча смотрел на него несколько секунд, а затем достал из кармана свой коммуникатор. Это был не стандартный армейский или гражданский аппарат, а что-то другое. Плоский, черный, без единой кнопки. Он нажал пару раз на сенсорный экран.

В ту же секунду коммуникатор, лежавший во внутреннем кармане куртки Джексона, тихонько пискнул, оповещая о входящем сообщении. Удивленный, наемник достал свой аппарат. На экране светилось одно короткое сообщение. Но от вида эмблемы, предварявшей текст, у Джексона неприятно екнуло сердце. Двуглавый орел, держащий в когтях меч и щит. Эмблема Имперской Службы Безопасности. А под ней короткий текст: «Приказ No 47-Б. Оказать полное содействие офицеру ИСБ в проведении оперативных мероприятий на территории столицы. Неисполнение приказа будет расценено как государственная измена. Начальник столичного управления ИСБ, генерал-майор Зубов».

— Теперь нормально? — с легкой усмешкой поинтересовался Строганов. — Я, конечно, могу еще пошариться в архивах ИСБ и найти пару интересных фактов из вашей биографии, которые вы предпочли бы не афишировать. Но, думаю, этого будет достаточно.

Джексон медленно поднял глаза от экрана. Ситуация принимала хреновый оборот. Работать на ИСБ было еще хуже, чем ввязываться в политику. Эти парни не платили неустоек. Они просто стирали тебя в пыль.

— Что от нас требуется? — уже другим, сугубо деловым тоном спросил он.

Итак, лед тронулся. Упоминание ИСБ и демонстрация того, что я имею прямой доступ, сработало как ушат холодной воды. Романтический флер «вольных стрелков» сменился суровым прагматизмом профессионалов, которые поняли, что от этого предложения так просто не отмахнуться. На лице Джексона исчезла вальяжная усмешка, сменившись жесткой маской делового человека, который торгуется уже не за прибыль, а за свою шкуру.

— Что от нас требуется? — повторил он, и в его голосе уже не было и тени той расслабленности, что была пять минут назад.

Я откинулся на спинку скрипучего стула. Мой боец уже закончил свою санитарную работу, оттащив трупы в темный угол за барную стойку, а самого бармена на улицу. Теперь стоял у входа, неподвижный, как черная скала, контролируя переулок. Атмосфера в баре стала почти стерильной, очищенной от лишних элементов. Остались только мы. И предстоящая сделка.

— Скажем так, — я задумчиво постучал пальцами по столу, где лежал свежеснаряженный магазин. — В своей заявке на работу в городе мой аналитик… слегка, совсем немного, недооценил личный состав противника, заодно приукрасив количество людей, которыми располагаю для проведения операции в столице.

— Это не я, — пробурачала Алиса, ее чибик обиженно отвернулся в углу интерфейса, — просто кто-то поздно дал мне допуск к дополнительным вычислениям.

На лице Джексона промелькнуло понимание, смешанное с плохо скрываемым восхищением моей наглостью. Врать ИСБ, да еще и в такой ситуации… это было за гранью.

— В результате, — продолжил я, — мне сейчас немного не хватает штыков на улицах. Основная часть моих гвардейцев, сейчас задействована на охране моих производственных площадок на юге города. Верфь, сборочные цеха, лаборатории. Это стратегические объекты, и я не могу оставить их без прикрытия.

— И ты хочешь, чтобы мы заменили их? — уточнил Джексон.

— Именно. Мне нужно, чтобы вы на ближайшие сутки взяли под охрану весь мой промышленный кластер. Периметр, ключевые точки, склады. Все по стандартному протоколу охраны. Унгерн введет вас в курс дела. А я смогу высвободить своих «волкодавов» и бросить их в город.

Джексон несколько секунд молчал, обдумывая предложение. Его парни тоже молчали, ожидая решения своего командира.

— Маловат контракт для такого риска, барон, — наконец, хмыкнул он. — Сутки. Это даже не смешно. Мы обычно не беремся за работу меньше, чем на месяц.

— Это не обычная работа, — парировал я. — И оплата будет не обычной.

Я снова взял в руки свой коммуникатор и нажал несколько кнопок на сенсорном экране.

— Проверяйте счета.

Тишину в баре нарушило шесть одновременных мелодичных сигналов. Это коммуникаторы всех шестерых наемников, лежавшие у них в карманах, сообщили о поступлении средств. Джексон с недоуменным видом достал свой аппарат. Его лицо вытянулось. Он несколько раз моргнул, словно не веря своим глазам, а затем медленно поднял на меня взгляд, в котором читался немой вопрос.

Его парни тоже полезли за своими коммуникаторами. Я видел, как меняются их лица. Ганс, здоровенный немец, присвистнул. Рико, итальянец, перекрестился. Борис, русский, только крякнул и покачал головой.

— Это аванс, — спокойно пояснил парням. — Двадцать процентов. Остальные восемьдесят — через сутки, по завершении контракта. Если, конечно, все пройдет гладко.

— Джексон, это же… — начал было один из его людей, самый молодой, но наемник тут же заткнул его одним коротким взглядом.

Он снова посмотрел на свой коммуникатор, на шестизначную цифру в имперских рублях, которая только что упала на его счет. Это была сумма, за которую их отряд обычно работал три-четыре месяца, рискуя жизнью где-нибудь в сибирских аномалиях. А тут — за одни сутки. За простую, на первый взгляд, охранную работу.

— И это все? — Джексон медленно убрал коммуникатор в карман. Его голос был напряжен. Джексон был слишком опытным, чтобы верить в такие подарки судьбы. — Просто сидеть на заднице и охранять твои склады? Никаких нюансов, которые внезапно возникнут в конце этих самых суток? Никакой «маленькой дополнительной просьбы» в виде штурма Зимнего дворца?

Я посмотрел ему прямо в глаза. Врать сейчас было нельзя. Эти люди ценили честность, особенно когда речь шла об их жизни.

— Нюанс есть, — я перестал улыбаться. — И он очень серьезный. Я не просто так плачу вам такие деньги. Есть высокая вероятность, что пока мои люди будут работать в городе, противник попытается нанести ответный удар. И самой лакомой целью для них будет моя верфь. Поэтому я не исключаю, что на вас могут очень серьезно навалиться. Не шпана с дробовиками, как эти, — я кивнул на трупы в углу. — А хорошо обученные мальчики без моральных терзаний. И их может быть много.

Я снова сделал паузу, давая ему осознать всю серьезность риска.

— Ваша задача — продержаться, не дать пройти за второй контур обороны кластера. Продержаться до тех пор, пока я не закончу свою работу в городе и не верну своих людей. Или пока не подойдет подкрепление.

— Подкрепление? — усмехнулся Джексон. — От ИСБ? Мы можем ждать его до второго пришествия.

— Не только, — я позволил себе легкую улыбку. — Если станет совсем жарко, будет вам поддержка с воздуха.

Джексон замер. Он смотрел на меня, и его глаза расширились от изумления.

— Что, прости? Я, кажется, не расслышал.

— Поддержка с воздуха, — спокойно повторил я. — У меня на верфи базируется звено легких штурмовых дирижаблей. Если понадобится, они поднимутся в воздух и отработают по любой цели, на которую вы укажете.

Наступила тишина. Джексон смотрел на меня, как на привидение. Его разум, очевидно, отказывался верить в услышанное. Поддержка с воздуха? В пределах столицы Империи⁈ Это было не просто нарушением всех мыслимых и немыслимых законов. Тот, кто мог отдать такой приказ, обладал властью, сопоставимой с властью как минимум самого Цесаревича…

Я видел, как в его голове проносится вихрь мыслей. Риск был огромен. Но и куш, который он уже получил в виде аванса, был не менее огромен. А перспектива командовать в бою собственными штурмовыми дирижаблями, пусть и чужими, была для такого солдата, как он, соблазном, перед которым было невозможно устоять.

— Черт возьми, барон, — наконец, выдохнул Джексон и протянул мне свою широкую, мозолистую ладонь. — Ты самый сумасшедший ублюдок из всех, кого я встречал. Мы в деле.

Я крепко пожал его руку. Сделка состоялась.

— Вот и отлично. У вас час на сборы, машины уже ждут. Унгерн встретит вас на месте.

Я встал из-за стола.

— А мы, — я кивнул своему бронированному телохранителю, — пожалуй, продолжим нашу прогулку. У нас впереди еще много интересной работы…

Особняк светлейшего князя Белосельского-Белозерского на Английской набережной, вычурный и помпезный, словно гигантский торт из розового гранита, в эту ночь казался особенно неуместным на фоне погружающейся в хаос столицы. За его высокими чугунными воротами, в свете газовых фонарей, царил островок показного спокойствия. Внутри, в роскошных, освещенных электричеством залах, старый князь, один из негласных лидеров «старой гвардии» и ярый противник любых реформ, наверняка успокаивал своих гостей, уверяя, что все эти «беспорядки» — лишь временное недоразумение, которое скоро будет подавлено твердой рукой армии.

Однако снаружи, в промозглой петербургской ночи, спокойствием и не пахло. Начальник личной охраны князя, отставной полковник лейб-гвардии Гусарского полка, Семен Аркадьевич Яхонтов, пожилой, но все еще крепкий служака с седыми бакенбардами и усталыми глазами, с тревогой всматривался в темноту переулка. Его интуиция, отточенная десятилетиями службы, из них пятнадцать — в личной охране князя, кричала об опасности. Весь день город гудел, тревожные новости, передававшиеся из уст в уста, были одна страшнее другой. И вот теперь к воротам особняка подкатил бронированный автомобиль без опознавательных знаков, из которого высадилась группа из двадцати человек.

На первый взгляд, все было в порядке, даже более чем. Это были гвардейцы Преображеского полка. Их безупречная темно-зеленая форма, начищенные до зеркального блеска берцы, идеальная выправка — все говорило о принадлежности к элите русской армии. Командир гвардейцев, молодой лейтенант с холодными голубыми глазами и лицом породистого аристократа, предъявил Яхонтову предписание, отпечатанное на гербовой бумаге, с размашистой подписью и печатью коменданта столицы.

«Во исполнение личного указа Его Императорского Величества, — гласил приказ, — и в связи с обострением оперативной обстановки в столице, предписываю выделить сводный отряд лейб-гвардии Преображенского полка для усиления охраны особняка светлейшего князя Белосельского-Белозерского. Начальнику охраны объекта оказать полное содействие».

Все было правильно. Бумага, печать, формулировки. Яхонтов знал подпись коменданта, она была настоящей. И все же что-то было не так. Что-то неуловимое в этих людях вызывало у старого полковника внутреннее отчуждение. Может, их оружие? Слишком новое, вместо привычных винтовок — короткие автоматические карабины, которые Яхонтов видел только на картинках в военных журналах. Или, может, их броня? Полный комплект в штурмовом варианте. А еще их глаза, пустые и абсолютно безжалостные. Глаза волков, нарядившихся в овечьи шкуры.

— В чем дело, полковник? — голос лейтенанта был вежливым, но в нем была железобетонная уверенность. — Вы сомневаетесь в приказе коменданта? Или в указе самого Императора?

— Никак нет, ваше благородие, — проскрипел Яхонтов, чувствуя, как по спине стекает капля холодного пота. — Порядок есть порядок. Я должен доложить князю.

— У вас нет на это времени, полковник, — отрезал лейтенант. — Ситуация меняется каждую минуту. Открывайте ворота. Мы должны занять позиции по периметру.

Яхонтов колебался. Отказать — означало пойти против прямого приказа коменданта. Впустить — означало впустить в дом два десятка хищников, чьи намерения были ему совершенно не ясны. Он бросил взгляд на своих людей, охранявших ворота, Яхонтов уже пожалел, что не выставил полсотни. Ветераны, прошедшие не одну войну, но вооруженные обычными винтовками и револьверами. Против этих… шансов не было.

— Открывай, — скрепя сердце, отдал полковник приказ одному из охранников.

Тяжелая чугунная створка ворот медленно, со скрежетом, начала приоткрываться, впуская во двор бронеавтомобиль и следующих за ним гвардейцев. Лейтенант удовлетворенно кивнул и уже шагнул было внутрь…

И в этот самый момент над ночным Петербургом, над его крышами, каналами и площадями, разнесся звук, которого этот город не слышал со времен самых страшных наводнений. Резкий, пронзительный, режущий уши вой сирены. Он шел отовсюду — из репродукторов на столбах, из рупоров полицейских автомобилей, из персональных коммуникаторов, которые были у каждого состоятельного горожанина. Вой нарастал, достигая крещендо, а затем так же резко оборвался. И в наступившей звенящей тишине спокойный, властный, усиленный тысячекратно голос диктора, который невозможно было не узнать — голос главного спикера Государственной Информационной Системы, — произнес слова, от которых у Яхонтова замерло сердце:

«Внимание! Говорит штаб столичного округа Имперской Службы Безопасности. В столице вводится комендантский час. Повторяем, в городе нет ни одной части регулярной армии. Любые лица, находящиеся на улицах в военной форме, являются диверсантами и террористами. Охране всех государственных, частных и коммерческих объектов предписано открывать огонь на поражение без предупреждения. Повторяем, открывать огонь на поражение без предупреждения. Гражданам предписывается не покидать свои дома. Это не учения».

Последние два слова прозвучали, как удар молота.

Лицо лже-поручика исказилось от ярости. Легенда, такая безупречная, такая продуманная, рухнула в один миг.

— Огонь! — выкрикнул «лейтенант».

И в ту же секунду его гвардейцы перестали быть гвардейцами. Они превратились в слаженный, смертоносный механизм. Двое, стоявших впереди, не целясь, вскинули свои автоматы и дали по воротам две короткие, точные очереди. Охранник, который только начал открывать ворота, рухнул на брусчатку с развороченной грудью. Яхонтов, чудом успев отскочить, выхватил свой старый, верный револьвер.

Но было уже поздно. Диверсанты, действуя с нечеловеческой скоростью, ворвались в приоткрытые ворота. Автоматы, издавая незнакомый металлический лязг, выплевывали смерть. Охрана князя, застигнутая врасплох, падала один за другим, не успевая даже использовать винтовки. Яхонтов успел выстрелить дважды, целясь в грудь лже-лейтенанта, но пули лишь высекли снопы искр из его брони. А затем острая, обжигающая боль пронзила плечо, и он, выронив револьвер, упал на холодную брусчатку.

Диверсанты уже почти прорвались, бронеавтомобиль, ревя мотором, уже въезжал во двор. Еще несколько секунд, и они были бы внутри особняка…

Из темноты переулков, с двух сторон, беззвучно, как тени, выросли другие фигуры. Угольно-черные, закованные в матовую, поглощающую свет броню. Бойцы появились из ниоткуда и сразу же открыли огонь. Две штурмовые группы, по десять человек в каждой, взяли диверсантов в классические «огненные клещи». Автоматы заговорили в унисон, и звук их выстрелов был похож на яростный треск разрываемой стальной ткани.

Лже-гвардейцы, сами будучи хорошими стрелками, оказались в аду. Пули, которые без труда прошивали полицейские бронежилеты и броню гвардейцев князя, отскакивали от черной брони или просто сминали в лучшем случае, не причиняя видимого вреда. А вот пули пришедших на выручку бойцов в черной броне, без проблем преодолевали сопротивление защиты лже-гвардейцев.

Началась короткая, но невероятно брутальная бойня. Одна группа вела огонь на подавление, прижимая диверсантов к земле, не давая им поднять головы. Вторая в это время, короткими перебежками, сокращала дистанцию, заходя с фланга.

«Лейтенант», поняв, что попал в ловушку, попытался уйти.

— Назад! К машине! — заорал он, отстреливаясь из-за угла ворот.

Но было уже поздно. Один из «черных», несший что-то похожее на короткоствольный гранатомет, сделал один-единственный выстрел. Небольшая граната, пролетев по низкой траектории, попала точно в небольшое открытое оконце в двери кабины бронеавтомобиля. Раздался негромкий, но очень мощный хлопок. Путь к отступлению был отрезан.

А дальше началось истребление, бойцы перешли на ближний бой. Они врывались в ряды ошеломленных диверсантов, работая короткими очередями в упор, добивая раненых ударами бронированных ботинок и клинками, выдвигающимися прямо из наручей. Никакой пощады, никакого плена.

Яхонтов, лежа на земле и зажимая рану, смотрел на эту сцену, и его седые волосы шевелились от ужаса. Он видел много боев. Но он никогда не видел ничего подобного. Через две минуты все было кончено. Улица перед особняком была усеяна телами в гвардейской форме. Бойцы в черном, не потеряв ни одного человека, так же бесшумно, как и появились, начали отходить, растворяясь в ночной темноте, оставляя после себя лишь запах пороха, крови и раскаленного металла.

Яхонтов с трудом поднял голову. Из особняка выбегали гвардейцы князя. Где-то вдалеке уже слышался вой полицейских сирен. Но старый полковник смотрел не на них. Он смотрел на лежащее в нескольких шагах от него тело лже-лейтенанта с развороченной грудью. И со страхом понимал, что в эту ночь в столице началась совсем другая война. Война, в которой старые правила и честь уже ничего не значат.

В тот самый момент, когда на Английской набережной отгремели последние выстрелы, в трех разных, ничем не примечательных точках столицы часы на коммуникаторах трех командиров штурмовых групп одновременно показали два часа ночи. И в ту же секунду три двери, ведущие в три временных командных пункта противника, с оглушительным грохотом слетели с петель.

Первая дверь, обитая ржавым железом, вела в смрадный, заваленный гниющими ящиками склад в самом сердце грузового порта. Вторая, обшарпанная, обитая дерматином, открывала вход в сырой, пахнущий плесенью подвал старого доходного дома на Васильевском острове. Третья, стеклянная, тонированная, вела в стерильный, безликий офис на верхнем этаже пустующего бизнес-центра на Невском проспекте.

Три разных места, три разные обстановки. Но сценарий, разыгравшийся внутри, был идентичен, словно под копирку.

В склад в порту, разнося в щепки гнилые доски, ворвалась штурмовая группа «Север-1». Впереди двое бойцов со штурмовыми щитами из композитной брони. За ними десяток бойцов. Внутри, за наспех собранной баррикадой из ящиков, сидели пятеро операторов, склонившихся над мерцающими экранами портативных станций связи. Они даже не успели понять, что произошло. Светошумовая граната, брошенная в центр помещения, взорвалась с ослепительной вспышкой и оглушительным грохотом, на несколько секунд превратив реальность в ад. А когда зрение и слух начали возвращаться, было уже поздно. Короткие очереди из автоматов «волкодавов» не оставили никому ни единого шанса.

В подвал доходного дома, спускаясь по скользким каменным ступеням, бесшумно, как тени, вошла группа «Центр-2». Внизу, в маленькой комнатке, освещенной одной тусклой лампочкой, четверо боевиков, охранявших оператора, ужинали, положив свои карабины на стол. Оператор, худой парень в очках, сидел к двери спиной, полностью поглощенный работой. Он был так увлечен попыткой взломать полицейскую частоту, что не услышал, как за спиной открылась дверь. Первый выстрел, из пистолета с глушителем, пришелся ему точно в затылок. Остальные четверо даже не успели схватиться за оружие. Их скосили перекрестным огнем за две секунды.

На Невском группа «Юг-3» не врывалась под грохот сорванных с петель дверей. Они спустились с крыши на тросах и, разбив панорамные окна, влетели внутрь, как черные ангелы смерти. Здесь все было по-другому, большой командный пункт. Шесть операторов и десяток охранников, включая Кинетиков в легкой броне. Они были готовы к нападению. Завязался короткий, яростный бой. В ход пошли не только автоматы, но и пылевые клинки, и боевые плетения. Воздух наполнился треском энергетических барьеров. Но технологическое и тактическое превосходство «волкодавов» было абсолютным. Броня держала удары, которые пробили бы стандартный армейский бронежилет, а оружие, наоборот, прошивало защитные поля Кинетиков, как бумагу, за счет специальных боеприпасов. Через три минуты все было кончено. Дорогие ковры офиса пропитывались кровью.

Три одновременных, молниеносных удара. Вся операция по обезглавливанию «мозговых центров» заняла не более пяти минут. Информация об местоположении была получена моими людьми от меня лично всего за полчаса до штурма. И как только эти три центра замолчали, хаос, который они так умело сеяли на улицах столицы, начал пожирать их самих.

Лишившись управления, разрозненные диверсионные группы, действовавшие по всему городу, потеряли координацию. Кто-то, не получив новых приказов, просто залег на дно. Кто-то в панике пытался прорваться из города, натыкаясь на полицейские кордоны и патрули ИСБ, и погибал в бессмысленных перестрелках. Гидра, лишенная трех голов, начала биться в конвульсиях.

Но я, наблюдая за этим с командного пункта на своей верфи, не испытывал радости. Я понимал, что это лишь временный успех. Я отрубил гидре лишь малые головы. А главная, самая опасная голова, все еще была где-то там. И эта атака заставила ее, наконец, зашевелиться.

— Хозяин, есть контакт! — доложила Алиса, и на тактической карте вспыхнули две новые, жирные красные точки. — После уничтожения стационарных узлов в сети активировались два мощных мобильных источника. Они пытаются перехватить управление уцелевшими группами. И они движутся очень быстро.

Одна из точек, помигав, устремилась по северному шоссе, прочь из города. Судя по всему, это был большой, бронированный трейлер, похожий на передвижную телекоммуникационную станцию. Настоящий мобильный штаб на колесах.

— Передай координаты, скорость и предполагаемый маршрут в штаб ИСБ, лично Волкову, — отдал я команду. — Пусть это будет его добыча. Майор должен почувствовать вкус крови, чтобы работать эффективнее.

Вторая точка, более компактная и маневренная, металась по южным районам города, постоянно меняя направление, словно пыталась стряхнуть с хвоста невидимую погоню. Это была моя цель…

Волков стоял, вцепившись побелевшими пальцами в поручень внутри своего бронированного внедорожника, который на полной скорости несся по ночному Приозерскому шоссе. Двигатель ревел, как раненый зверь, колеса с визгом входили в повороты, а за окнами мелькали темные силуэты деревьев. За ним неслась целая колонна — два десятка таких же броневиков, набитых бойцами спецназа ИСБ и Особого Корпуса.

Полчаса назад на его личный коммуникатор поступил пакет данных от Строганова. Координаты, маршрут, скорость. И короткая, издевательская приписка: «Майор, не упустите. Второго шанса может и не быть».

Волков ненавидел это. Ненавидел свою зависимость от этого выскочки-барона. Ненавидел то, что его собственная сеть, со всеми ресурсами и аналитиками, оказалась слепа, как котенок, пока Строганов не ткнул их носом в цель. Но сейчас личная неприязнь ушла на второй план. Впереди была работа. И ее нужно было сделать.

— Объект в зоне визуального контакта! — доложил водитель.

Волков всмотрелся. Впереди, примерно в километре, по шоссе несся огромный, черный трейлер, похожий на гигантский гроб на колесах. Он шел на скорости не меньше ста километров в час, легко отрываясь от преследования.

— Сократить дистанцию! Огонь по колесам! — приказал Волков.

Пулеметы на броневиках загрохотали, выплевывая огненные трассеры. Но пули лишь высекали снопы искр из бронированных бортов трейлера, не причиняя ему видимого вреда. А затем вообще замерцал барьер.

— Бесполезно, ваше благородие! — прокричал пулеметчик. — Защита слишком толстая!

В этот момент из задней части трейлера открылся люк, и оттуда ударил шквал ответного огня. Это были пылевые заряды, которые с треском врезались в броню машин, оставляя на ней оплавленные вмятины.

— Кинетики! — выругался Волков. — Да сколько же их⁈…

Два броневика из его колонны, получив несколько точных попаданий, вильнув, вылетели в кювет.

— Обойти с флангов! — выдал в эфир Волков, понимая, что в лоб эту крепость не взять.

Началась безумная гонка со смертью. Броневики ИСБ, рискуя перевернуться, съезжали на обочину, пытаясь обогнать трейлер и зайти ему сбоку. Из бойниц непрерывно стреляли, пытаясь подавить огневые точки противника. Спецназовцы-Кинетики из отряда Волкова, высунувшись из люков, формировали защитные барьеры, которые с треском лопались под ударами вражеских зарядов.

Наконец, ценой потери еще трех машин, им это удалось. Два броневика вырвались вперед и, резко затормозив, перегородили шоссе и выставили барьеры. Водитель трейлера, увидев перед собой преграду, которую не сможет преодолеть, попытался затормозить. Огромная махина с визгом пошла юзом, ее занесло, и трейлер, сломав барьер и протаранив один из броневиков, съехал в кювет, врезалась в деревья.

— Штурм! — скомандовал Волков, первым выпрыгивая из своей машины.

Спецназ, укрываясь за машинами, окружил завалившийся набок трейлер. Из его искореженного корпуса продолжали огрызаться огнем.

— Гранаты!

Несколько обычных и светошумовых гранат полетели в сторону трейлера. Последовала серия оглушительных взрывов. Стрельба на мгновение прекратилась.

— Вперед!

Спецназ начал подходить к трейлеру, прикрывшись барьерами. Бойцы взорвали боковую дверь направленным зарядом и ворвались внутрь.

В огромной прицепе было месиво из тел и разбитой аппаратуры. Пятеро охранников-Кинетиков и трое операторов лежали мертвыми, их тела были изуродованы осколками. Но когда Волков, перешагивая через трупы, добрался до кабины управления, его ждал шок.

Главный оператор, или кто он там был, сидел в своем кресле, пристегнутый ремнями. На его лице играла странная, спокойная улыбка. Он был жив. Увидев Волкова, он кивнул, словно старому знакомому, и нажал на кнопку на своей консоли.

— Поздно, майор, — прошептал живой покойник.

— Назад! Все назад! — заорал Волков, разворачиваясь и толкая своих бойцов к выходу.

Они успели отбежать всего на пятьдесят метров.

Взрыв был чудовищной силы. Волкова сбило с ног взрывной волной и швырнуло на землю, как тряпичную куклу. Когда офицер, оглушенный и контуженный, поднял голову, на месте трейлера он не увидел ничего. Вообще ничего. Только огромную, дымящуюся воронку и выжженную дочерна землю вокруг. Ни колес, ни кусков брони, ни тем более аппаратуры или тел. Все испарилось.

Волков медленно поднялся на ноги, отряхивая с формы землю. Его уши заложило, в голове гудело. Майор посмотрел на своих уцелевших бойцов. Потеряли целую роту спецназа Особого Корпуса. Чтобы взять один-единственный трейлер. Который в итоге тупо перестал существовать в этой реальности. Майор достал коммуникатор. Руки дрожали от гнева и бессилия.

— Строганов, — прохрипел он в трубку, когда на том конце ответили. — Мы его взяли. Вернее, то, что от него осталось. Трейлер самоликвидировался.

В трубке помолчали.

— Ясно, — спокойно ответил барон. — Неприятно, но ожидаемо…

Связь прервалась. Волков сжал коммуникатор с такой силой, что тот затрещал. ИСБ проиграло раунд. И теперь ему оставалось только наблюдать со стороны, как этот невыносимый, самоуверенный пацан будет делать его работу. И у Волкова, почему-то, не было сомнений, что Строганов эту работу сделает.

— Один готов, — констатировал я, отключая связь с Волковым. В голосе майора я услышал не только злость, но и унижение. Хорошо. Пусть привыкает к мысли, что он больше не самый умный парень на деревне. Это отрезвляет.

— Второй объект все еще в игре, хозяин, — доложила Алиса, и на моей тактической карте снова запульсировала красная точка. — Движется по южным промзонам. Очень хаотично, постоянно меняет маршрут. Похоже, оператор понял, что на него идет охота, и пытается запутать следы.

— Он не пытается, он уже запутался, — я увеличил карту. — Мечется, как крыса в лабиринте. Без связи с головным центром и другими группами он слеп. Мои парни уже висят у него на хвосте. Еще десять минут, и мы его возьмем. Командирам групп «Юг-1» и «Юг-2» — взять его в клещи в районе Обводного канала. Не дать уйти в жилые кварталы.

Я отдал приказы, и на карте две синие иконки моих «волкодавов» начали маневр, отрезая красному «пауку» пути к отступлению. Все шло по плану, но слишком гладко. Я не верил в такие легкие победы. Интуиция, заточенная на паранойю, кричала, что где-то есть подвох. И он не заставил себя ждать.

Внезапно весь мой виртуальный интерфейс, до этого работавший безупречно, подернулся рябью, как поверхность воды, в которую бросили камень. На мгновение все иконки и данные смазались, а в наушниках раздался короткий, резкий скрежет.

— Что это было, Алиса? — нахмурился я. — Помехи?

— Это не помехи, хозяин, — голос Алисы был напряжен, как натянутая струна. Ее аватарка в виде девушки-ниндзя застыла, ее глаза-изумруды расширились от тревоги. — Нас атакуют! Идет прямая попытка взломать наши протоколы связи!

Я здорово напрягся, удар был нанесен прямо в сердце, в защищенную операционную систему, которая связывала меня, Алису и все мои подразделения. На моем интерфейсе начали происходить странные вещи. Тактическая карта стала мерцать, иконки моих подразделений на секунду меняли цвет с синего на красный. В потоке данных, идущих от «волкодавов», появились «битые» пакеты, информационный мусор.

— Они очень сильны, хозяин, — доложила Алиса, и в ее голосе я впервые за долгое время услышал нотки… страха? — Я никогда не сталкивалась с таким. Их протоколы… они… они другие. Обходят мои первые эшелоны защиты, как будто их и нет.

В моем мозгу, словно щупальца невидимого цифрового спрута, полезли чужеродные, враждебные потоки кода. Я физически ощущал это вторжение, как головную боль, как давление на виски. Противник пытался пробиться ко мне, к моему сознанию, которое было напрямую связано с Консолью.

— Я держу их, — Алиса буквально рычала от напряжения. Ее аватарка дрожала, по ее контуру пробегали разряды статического электричества. — Но они давят. Вычислительная мощность огромна. Как будто подключены к очень большому кластеру вычислителей! Я не смогу долго их сдерживать. Еще пара минут, и они прорвутся.

Я понял, что это конец, если я сейчас же что-то не предприму. Если взломают Алису, то получат контроль над всем. Над моими заводами, над моими счетами, над моими «волкодавами», которые в ту же секунду из охотников превратятся в мишени. И получат доступ ко мне. И тогда уже ничто не поможет.

Решение пришло мгновенно, единственно возможное.

— Алиса! Отключить все! Остановить все сборочные линии на верфи! Отключить системы в пустующих цехах! Вырубить внешнее освещение! Всю свободную энергию, каждый киловатт, который сейчас потребляет мой промышленный кластер, перебросить на вычислительные мощности нашего центрального дата-центра. Даю тебе полный доступ к ядру Консоли! Только уведоми Грушина, а то его инфаркт хватит!

Это был мой козырь в рукаве. Огромный, построенный в обстановке строжайшей секретности дата-центр, расположенный в скальном грунте под верфью. Суперкомпьютер, который я строил для будущих, более глобальных задач. Он был введен в эксплуатацию всего две недели назад, но я не мог задействовать его на полную мощность — не хватало энергии. Вся она уходила на заводы. Но сейчас было не до производства.

Я увидел, как на территорию верфи, начали гаснуть огни. Один за другим останавливались гигантские станки в цехах. Замирали роботизированные манипуляторы. Весь мой огромный промышленный муравейник, гудевший и работавший 24 часа в сутки, погружался в тишину и темноту. Десятки мегаватт энергии, предназначавшиеся для производства стали и брони, хлынули по силовым кабелям в недра скалы, вливаясь в гудящее сердце моего суперкомпьютера.

И я почувствовал это, словно в мой мозг впрыснули инъекцию чистого адреналина. Мощность Алисы выросла в десятки раз. Ее аватарка в моем интерфейсе перестала дрожать. Алиса выпрямилась, и ее тело начало светиться нестерпимо ярким светом. Она больше не была похожа на испуганную кошку. Она была похожа на богиню войны, готовую к битве.

— Да! Какая мощь! — боевой клич, похожий на смесь радости и ярости, прозвучал прямо в моем сознании.

Цифровые щупальца вражеской атаки, которые еще секунду назад сжимались вокруг наших защитных контуров, были отброшены с такой силой, словно наткнулись на стену из раскаленной стали. А затем Алиса сама перешла в контратаку. Она больше не защищалась, вгрызаясь уже в защитные протоколы противника, разрывая их в клочья, как голодный тигр разрывает добычу. Чужие алгоритмы лопались, как мыльные пузыри, под натиском мощи Консоли, помноженной на энергию целого промышленного города.

— Пробиваю первый контур! Пробиваю второй! Вижу ядро! — ее голос звучал победоносно.

Через несколько секунд все было кончено.

— Я внутри, — доложила Алиса. Ее голос был усталым, но в нем звучал триумф. — Контролирую все каналы связи.

Я выдохнул, холодный пот стекал по моей спине. И в этот момент на моем интерфейсе открылось новое окно. Это была не просто точка на карте. Я видел картинку с камер наблюдения их мобильного пункта. Видел испуганные лица операторов, которые в панике стучали по своим консолям, не понимая, почему их система перестала отвечать.

Но это было не главное. Взломав систему, Алиса получила доступ не просто к их машине, а к главному каналу, к которому мобильный пункт был подключен. И перед моими глазами открылась страшная правда.

Трейлер был лишь ретранслятором, подключенный к чему-то огромному! К гигантскому, замаскированному центру, который, судя по геолокации, находился прямо здесь, в Петербурге. В одном из неприметных административных зданий на севере города.

Я понял все. Все эти мобильные группы, весь этот хаос на улицах, это было лишь прикрытие, отвлекающий маневр. Главный враг, мозг всей операции, все это время сидел в тиши, в самом сердце столицы. И я, гоняясь за этим вшивым фургоном, едва не упустил его. Уничтожить этот мобильный пункт сейчас — не решало ничего. Это было все равно, что отрубить гидре один палец на лапе. А добраться до главного центра я уже не успевал. Мои люди были слишком далеко.

— Алиса! Копируй все! Все данные по главному центру: координаты, схемы здания, предполагаемую численность охраны, все, что сможешь вытащить! — я отдавал приказы, лихорадочно, понимая, что у нас есть всего несколько секунд, пока они не оборвут связь.

— Уже делаю, хозяин!

— Как только пакет будет готов, отправляй его напрямую, по самому защищенному каналу, на личные коммуникаторы Наследника и Волкова! С пометкой «Королева на доске».

Я смотрел, как на моем интерфейсе заполняется полоса загрузки. Я сделал свой ход в этой партии. Теперь ход был за противником.

Коммуникатор на столе Цесаревича зазвонил пронзительно и требовательно, игнорируя все протоколы и режимы «не беспокоить». На экране высветилась одна-единственная фраза, от которой у Волкова, стоявшего рядом, похолодело внутри: «Королева на доске».

Алексей Николаевич, не говоря ни слова, активировал прием. И в следующую секунду на огромный центральный экран в его кабинете хлынул поток информации. Схемы многоэтажного здания, планы подземных коммуникаций, данные о энергопотреблении, списки сотрудников, числившихся в этом здании за последние пять лет. И точные координаты. Неприметное административное здание на севере Петербурга, принадлежавшее какому-то давно обанкротившемуся торговому дому.

Наследник молча смотрел на экран. Его лицо, до этого бледное от усталости, теперь стало жестким. Он все понял. Весь этот хаос, все эти диверсии и мобильные группы были лишь пешками, которыми играли, чтобы отвлечь внимание от главной фигуры.

— Волков, — голос Цесаревича был тихим, — Поднимай всех. Мы едем.

Майор вздрогнул.

— Ваше Высочество, — он шагнул вперед, пытаясь возразить. — Это безумие! Мы не знаем точных сил противника. Мы не знаем, что нас там ждет. Это может быть ловушка! Они могут специально нас туда заманивать!

— Именно поэтому я еду лично, — отрезал Алексей, поднимаясь из-за стола и направляясь к оружейному шкафу в углу кабинета. — Этот спектакль слишком затянулся. Пора опускать занавес. И я хочу присутствовать на финальном акте.

Цесаревич открыл шкаф и достал свое личное оружие, вставляя магазин.

— Но, Ваше Высочество, ваша безопасность…

— Моя безопасность, майор, — Наследник повернулся, и его глаза холодно блеснули, — напрямую зависит от того, сможем ли мы закончить все сегодня! Пока этот центр функционирует, ни я, ни мой отец, ни вся Империя не будем в безопасности. Собирайте людей. Это приказ!

Волков понял, что спорить бесполезно. В этом молодом человеке проснулась кровь предков, тех, кто не отсиживался в тылу, а лично вел свои полки в бой.

Через пятнадцать минут из ворот административного корпуса, который принадлежал Цесаревичу, вылетела кавалькада черных бронеавтомобилей. Ударный кулак, собранный в лихорадочной спешке. Впереди — личная охрана Наследника, два десятка элитных Кинетиков. За ними — отряд ИСБ самого Волкова, тридцать закаленных в боях оперативников. Замыкал колонну целый батальон Особого Корпуса жандармов, выдернутый из казарм по тревоге. Еще два батальона были уже на подходе, но они явно не успевали к началу штурма.

Колонна на полной скорости, игнорируя светофоры и редких прохожих, неслась по спящим улицам ночного Петербурга. В третьей по счету машине, рядом с Волковым, сидел сам Цесаревич. Он молча смотрел в окно на проносящиеся мимо дома, и его лицо было абсолютно спокойно. Но Волков чувствовал, как напряжен этот молодой человек, как туго сжата пружина внутри него.

Целью было серое, унылое семиэтажное здание на окраине Выборгской стороны. Бывший офис какой-то торговой компании, обанкротившейся еще десять лет назад. Заколоченные окна, облупившаяся штукатурка. Никаких признаков жизни. Никакой охраны.

— Выглядит слишком тихо, — пробормотал Волков, осматривая здание через бинокль.

— Они и не прячутся, — ответил Алексей. — Они уверены в своей неуязвимости.

— Машины остаются на периметре, блокируют все подходы, — отдал приказ Волков по связи. — Штурмовые группы за мной.

Бойцы высыпали из машин и, рассредоточившись, бросились к зданию. Дверь, запертая на ржавый замок, была вынесена одним ударом бронированного ботинка. Штурмовые группы, прикрывая друг друга, хлынули внутрь.

Внутри было пусто и пыльно. Холл, заваленный старой мебелью и коробками. Длинные, гулкие коридоры. Никакого сопротивления. Ни единого выстрела. Тишина давила на нервы.

— Чисто, — докладывали командиры групп, зачищая этаж за этажом.

Первый этаж — пусто. Второй — пусто. Третий…

— Здесь! — раздался в наушнике голос одного из бойцов. — Грузовые лифты! Ведут вниз!

Все группы устремились к лифтовому холлу в центре здания. Огромные, промышленные лифты, способные поднимать по несколько тонн. И, судя по светящейся панели вызова, все были в рабочем состоянии.

— Ваше Высочество, может, не стоит… — снова попытался возразить Волков. — Это настоящее безрассудство!

— Мы уже здесь, майор, — отрезал Алексей. — Назад дороги нет.

Цесаревич, окруженный плотным кольцом своей охраны, вошел в один из них вместе с Волковым. Ни дверей ни створок не было, вниз фактически двигалась огромная площадка, что было как плюсом так и минусом. Один из бойцов нажал на кнопку с надписью «-2». Лифт плавно, беззвучно пошел вниз. Бойцы стояли, держа оружие наготове, их взгляды были прикованы к медленно сменяющимся цифрам на табло.

Минус первый этаж. Лифт продолжал движение. Сердце Волкова стучало где-то в горле.

Минус второй.

Лифт остановился. На мгновение повисла абсолютная тишина. И в ту же секунду начался ад.

Пространство за дверями лифта взорвалось огнем, светом и звуком. Из-за каждого угла, из-за каждой колонны огромного подземного зала, который открылся их взорам, на них обрушился шквал огня. Это были пылевые заряды, энергетические лучи, осколочные гранаты.

Бойцы, стоявшие первыми, рухнули, не успев даже выстрелить. Броня, способная выдержать пулеметную очередь, лопалась и плавилась под ударами неизвестного оружия.

Кинетики из личной гвардии Цесаревича шагнули вперед, вставая живым щитом и формируя перед собой мерцающую пылевую преграду. В него тут же с оглушительным треском врезались десятки зарядов. Барьер пошел волнами, но держался.

— Огонь на подавление! — скомандовал Волков, оттаскивая Наследника вглубь лифта.

Бойцы ИСБ и жандармы, приходя в себя от первого шока, открыли ответный огонь, поливая свинцом пространство перед собой. Подземный зал наполнился грохотом, криками и запахом горелой плоти.

Волков, выглянув из-за укрытия, попытался оценить силы противника. Нападавших было много. Очень много. Противник был одет в черную униформу без знаков различия и двигался очень быстро. Почти все на той стороне были Кинетиками, причем высокого ранга. Их тактика была безупречна, они действовали слаженно, прикрывая друг друга, заходя с флангов, не давая штурмовым группам быстро пройти вперед. Гвардия Цесаревича на волевых держала барьер, пока бойцы ИСБ активировали стационарные пылевые щиты, а затем выставили до кучи ростовые штурмовые щиты в ряд из специального сплава. Это позволило резко сократить потери, давая возможность группе жандармов, которые выгрузились со второй платформы быстро занять хоть какие-то нормальные позиции. Обе платформы плавно унесли вверх, чтобы вернуться с еще парой сотен стрелков.

И тут Волков увидел одного из противников. Он выскочил из-за колонны, чтобы сделать выстрел, и на долю секунды его лицо оказалось освещено вспышкой.

И у майора остановилось сердце.

Волков узнал это лицо. Капитан Асалиев, один из лучших оперативников ИСБ, пропавший без вести два года назад во время секретной операции в сибирской аномалии. Его считали погибшим. А он был здесь…

Затем Волков увидел еще одно знакомое лицо. И еще. И еще. Это были те самые «пропавшие без вести» агенты ИСБ, офицеры ГРУ, даже несколько отпрысков самых знатных аристократических родов, увлекавшихся экстремальным туризмом в аномальные зоны.

Но в их глазах не было ни узнавания, ни страха, ни сомнения. Только пустая, фанатичная решимость умереть, забрав с собой как можно больше врагов. Все как один сражались, словно бездушные машины для убийства.

Ужас, который испытал Волков, был не паникой новобранца, впервые увидевшего смерть. Это был холодный, аналитический страх профессионала, который осознал, что весь его опыт, вся мощь Имперской Службы Безопасности оказались бесполезным хламом перед лицом неизвестного. Противник не просто переиграл их. Он играл с ними, как с лабораторными мышами, загнав в идеально сконструированный лабиринт, в конце которого ждала не награда, а электрический разряд.

— Мышеловка, — пронеслось в голове майора, и эта мысль была острой, как осколок стекла. Их заманили сюда, на этот подземный уровень, который теперь превращался в братскую могилу.

Шквал огня не ослабевал ни на секунду. Пылевые барьеры, возведенные элитными Кинетиками из личной охраны Наследника, трещали и осыпались снопами радужных искр, тая под чудовищным натиском. Из двадцати гвардейцев, считавшихся лучшими из лучших, в строю оставалось не больше десяти. Их лица, обычно спокойные и надменные, сейчас были покрыты испариной, а в глазах виделась отчаянная решимость умереть, но не сделать ни шагу назад.

Бойцы Особого Корпуса, пытавшиеся удержать оборону у лифтовых шахт, были практически сметены. Противник, словно предвидя тактику, ударил с верхних уровней. Из темноты огромных проемов, откуда еще недавно спускались лифты, на них обрушился град осколочных гранат и плотных энергетических сгустков. Путь к отступлению был отрезан. Связь с внешним миром, с теми двумя батальонами, что должны были прийти на подмогу, полностью отсутствовала. Плотное, почти осязаемое поле помех превратило эфир в ревущий хаос, в котором тонули крики раненых и отрывистые, безнадежные команды.

— Держать строй! Огонь на подавление по флангам! — отдавал приказ за приказом Волков, понимая, что его приказы тонут в грохоте выстрелов и взрывов.

Он сам, укрывшись за массивной бетонной колонной, которая уже была испещрена оспинами от попаданий, вел огонь из своего тяжелого штурмового автомата. Каждый выстрел — точный и выверенный, находящий свою цель. Но это было все равно, что пытаться вычерпать море наперстком. На место каждого убитого противника тут же вставали двое новых.

Майор снова увидел лицо Асалиева. Капитан, его бывший подчиненный, один из самых талантливых полевых агентов, которого готовил лично. Сейчас Асалиев молниеносно передвигался в бою, его пылевые плетения были сложными и смертоносными. Он не кричал, не проявлял никаких эмоций. Просто методично убивал, как машина. А рядом с ним Волков узнал еще одного «покойника» — князя Оболенского-младшего, пропавшего в аномалии три года назад. Золотой мальчик, повеса и бретер, теперь он был безжалостным убийцей в черной униформе.

Они все были здесь. Все те, кого годами списывали в безвозвратные потери. И в этих пустых глазах не было ничего человеческого. Волков понял: это не предатели и не перебежчики. Это что-то другое, гораздо худшее. Тела были здесь, но личности, души —там уже никого не было. Это были лишь оболочки, куклы, управляемые невидимым кукловодом.

— Проклятье! — Волков в ярости ударил кулаком по колонне. Его персональный барьер, приняв на себя очередной заряд, замерцал и погас, не выдержав перегрузки. — Нужно было с самого начала запросить удар и стереть это проклятое место с лица земли, похоронив под тоннами бетона этих тварей!'

Волков вспомнил тот день, полгода назад. Кабинет Строганова на его верфи. Барон, как всегда, небрежно-элегантный, с легкой усмешкой на лице, протянул ему небольшой, странный предмет из темного, матового металла. Он был похож на старинный компас, только без стрелки и цифр.

— Вот, майор, — сказал тогда Строганов. — Возьмите. Подарок от фирмы. Будем считать это страховкой. Если однажды вы окажетесь в такой глубокой заднице, из которой, казалось бы, нет выхода, и даже сам Господь Бог вас не услышит — просто активируйте это, и я услышу…

Волков тогда с презрением взял артефакт. Он, глава оперативного отдела ИСБ, один из самых влиятельных силовиков Империи, должен был полагаться на какую-то игрушку, которая вообще непонятно сработает или нет? Это было оскорбительно. Волков засунул «компас» в потайной карман своего пиджака и постарался забыть о нем.

И вот теперь этот момент настал. Задница была такой глубокой и беспросветной, что казалось, из нее можно было увидеть звезды на другой стороне планеты. Проклиная себя за эту слабость, за это унижение, которое ему предстояло запомнить на всю оставшуюся жизнь, Волков сунул руку в потайной карман. Пальцы нащупали холодный, гладкий металл.

— Простите, Ваше Высочество, — прошептал майор, глядя на то, как очередной боец из охраны Наследника, пронзенный насквозь лучом, беззвучно оседает на пол. — Другого выхода нет.

Волков сжал кулак, Артефакт мелко задрожал в его ладони. Из его ладони вырвался короткий, абсолютно беззвучный и невидимый импульс, который, пройдя сквозь толщу бетона и стали, сквозь поля помех, устремился в ночное небо над Петербургом. Сигнал отчаяния, выпущенный в пустоту.

В бронированном внедорожнике, который на предельной скорости мчался по южным окраинам Петербурга, в голове у Кирилла Строганова взвыла сирена. Сигнал, который означал одно: прямая, неминуемая угроза жизни ключевой фигуры, которую он, Кирилл, дал слово защищать.

Весь его тактический интерфейс, до этого показывавший карту погони за мобильным пунктом, мгновенно сменился одним-единственным символом, пульсирующим в центре обзора кроваво-красным цветом.

— Алиса!

— Я вижу, хозяин! Сигнал от аварийного маяка! Уровень угрозы — максимальный! Связь с объектом отсутствует, вокруг источника сигнала — мощнейшее поле помех!

— Мне плевать на помехи! — рявкнул Кирилл. — Полный контроль над ГИС! Мне нужны глаза везде! Взломать все городские камеры, все системы управления трафиком в северных районах! Очистить маршрут! Зеленый свет по всем направлениям!

— Матвеев! — переключился он на канал связи со своими штурмовыми группами. — Группы «Север» и «Центр» — немедленно ко мне! Сворачиваете все операции, бросаете все цели! Координаты я скинул! По прибытии на место разрешаю применение любых средств! Пленных не брать, переговоров не вести! Там Цесаревич! Вернуть живым и не помятым!

— Грушин! — его следующий приказ полетел на верфь. — Активировать все спящие ретрансляторы в городе! Немедленно! Мне нужен чистый, защищенный коридор связи до точки! Глушить все остальное к чертям собачьим! Все, что не наше!

Машина, взревев двигателем, резко свернула, едва не перевернувшись, и понеслась на север, игнорируя дороги, срезая путь через скверы и пустыри. А за ней, меняя дислокацию, уже двигались остальные машины «волкодавов», превращаясь из охотников в стаю спасателей. Времени почти не было.

Колонна из десятка угольно-черных бронеавтомобилей, похожих на гигантских хищных насекомых, неслась по ночным улицам Петербурга, превратив их в свой личный гоночный трек. Двигатели, форсированные инженерами Кирилла до предела, ревели, как раненые драконы, а тяжелые колеса с визгом входили в повороты.

Внутри второй машины сидел Кирилл. Он был абсолютно неподвижен, тело было пристегнуто ремнями к креслу, но сознание, подключенное к Консоли и ГИС, работало с бешеной скоростью. Перед глазами город был не нагромождением домов и улиц, а живой, дышащей схемой. Миллионы потоков данных, изображения с тысяч камер, сигналы светофоров, доклады полицейских патрулей — все это сливалось в единую, целостную картину. В центре этой картины пульсировала красная точка — место, где вот вот отдаст концы Наследник. А к этой точке, как тонкая синяя нить, тянулся маршрут колонны, который Алиса в реальном времени прокладывала, взламывая городские системы.

Однако противник тоже не дремал. Понять, куда именно мчится Кирилл, не было проблемой. И он начал реагировать.

— Снайпер! На крыше дома слева! — голос Алисы был резок.

Кирилл даже не стал смотреть, молча выдавая целеуказание стрелку. Крупнокалиберный пулемет, установленный на крыше машины, развернулся и дал точную очередь. Град пуль разнес в пыль кирпичную кладку дымохода. Мелькнула и исчезла темная фигурка.

Но это была лишь первая ласточка. Через несколько кварталов дорогу им преградила баррикада. Наспех собранная из машин, она была подожжена и полыхала, освещая улицу зловещим оранжевым светом.

— На таран! — скомандовал Кирилл.

Головная машина даже не притормозила. Бронированная махина, как разъяренный носорог, врезалась в горящее препятствие. Обломки разлетелись в стороны. Машина, окутанная дымом и пламенем, вырвалась на оперативный простор, оставляя за собой просеку в огне. Но все это отнимало драгоценные секунды.

— Хозяин, наперерез нам движется крупная группа противника! — снова доложила Алиса. На карте появилась группа из двадцати красных точек, стремительно приближающаяся с севера. — Расчетное время до столкновения —десять минут. Нас успеют перехватить.

— Черт! — выругался Кирилл. Ввязываться в бой сейчас означало потерять все.

Он мгновенно принял решение. Один щелчок в интерфейсе — и он уже на прямой связи с генералом Воронцовым.

— Александр Сергеевич, чрезвычайная ситуация. Угроза жизни Наследника. Мне нужна помощь.

— Что нужно, Кирилл? — голос генерала на том конце был спокоен, но в нем чувствовалась готовность.

— Пакет с координатами и составом сил противника у вас на коммуникаторе. Они идут на перехват моей группы. Мне нужен коридор.

— Принято. Будет сделано. Бог в помощь, сынок.

Связь прервалась. И уже через тридцать секунд Кирилл увидел на своей карте, как от одного из переулков отделилась и ринулась наперерез красным точкам группа синих вымпелов. Это была личная гвардия Воронцова, бойцы охраняли собственность Воронцовых в столице. Они, не раздумывая, бросились в самоубийственную атаку, чтобы связать боем превосходящие силы противника и дать Кириллу те несколько десятков секунд, которые могли решить все.

— Коридор открыт! — доложила Алиса.

Колонна Кирилла, не сбавляя скорости, проскочила опасный перекресток, оставляя позади звуки яростной перестрелки, в которой сейчас гибли люди, спасая Наследника и Кирилла.

Колонна вырвалась на широкий, прямой, как стрела, Сампсониевский проспект, ведущий прямо к цели. До здания оставалось меньше километра. И в этот момент земля содрогнулась.

Сначала раздался один глухой взрыв, от которого задрожали стекла в домах. А через секунду — второй, еще более мощный. Кирилл, глядя вперед, увидел, как два огромных, шестиэтажных дома по обе стороны проспекта, словно подкошенные, начали валиться внутрь, на проезжую часть.

Тысячи тонн кирпича и горящих балок с оглушительным грохотом рухнули вниз, поднимая в небо гигантское облако пыли и дыма. Когда оно немного рассеялось, Кирилл увидел, что дороги больше нет. Перед ними выросла непреодолимая, дымящаяся стена из обломков высотой в несколько этажей. Завал. Конечная остановка.

— Объезд займет минимум лишние десять минут, — констатировала Алиса. Кирилл понял, что по земле им уже не успеть.

Барон снова активировал связь. На этот раз со своей верфью. С человеком, которому он несколько часов назад доверил охрану своего самого ценного актива.

На заднем плане у Джексона громыхал бой. Были слышны взрывы, треск автоматов и хриплые команды на нескольких языках. Наемники уже отбивали первую атаку на верфь.

— Джексон! Это Строганов! — произнес Кирилл, перекрывая шум боя. — Я обещал тебе прикрытие. Но мне нужна поддержка с воздуха!

Джексон молчал. Было слышно, как он отдает какой-то приказ по-немецки, затем снова раздается грохот.

— Барон, — его голос стал серьезнее. — Послушай меня. Даже если здесь, на твоей верфи, сейчас ляжет каждый второй из моих парней, мы не будем теми, кто поднял боевые машины над столицей без прямого приказа Императора.

— Но мы благодарны, ваше благородие, что готовы были рискнуть ради нас, — продолжил Джексон после паузы, — Так что забирай, не стесняйся, тебе точно нужнее. Удачи! Надеюсь, мы еще увидимся.

Связь прервалась. Кирилл, не теряя ни секунды, отдал последний приказ.

— Алиса! Немедленный взлет для звена «Эгида»! И передай на борт ведущего мои координаты. У них семь минут, чтобы забрать нас.

Подземный зал превратился в кромешный ад, где смешались грохот выстрелов, треск рвущегося металла и предсмертные хрипы. Позиции, которые люди Волкова и гвардейцы Цесаревича с таким трудом отвоевали у лифтовых шахт, превратились в груду искореженного металла и человеческих тел. Противник, действуя с безжалостной эффективностью, прорвался на верхние технические уровни и теперь поливал их свинцом сверху, из темноты проемов, превратив последний путь к отступлению в смертельную ловушку.

Волков, прижавшись к колонне, перезаряжал свой автомат дрожащими руками. Его отряд, его лучшие оперативники, таяли на глазах. Из тридцати бойцов ИСБ в строю оставалось не больше десяти. Батальон Особого Корпуса, попавший под перекрестный огонь, был практически уничтожен. Последним оплотом оставался мерцающий, идущий трещинами пылевой барьер, который из последних сил удерживали уцелевшие гвардейцы Наследника. Но и он мог рухнуть в любую секунду.

— Все кончено, — почти с обыденным спокойствием констатировал сам себе майор. Они в ловушке. Через несколько минут всех перебьют, как крыс. А потом доберутся до Наследника. Провал. Полный, абсолютный, позорный провал. Мысль о том, что нужно застрелить Цесаревича, а потом и себя, чтобы не попасть в руки этим тварям живыми, показалась на удивление трезвой и рациональной.

— Похоже, старая контузия дает о себе знать, — усмехнулся Волков, отгоняя идиотские мысли.

Именно в этот момент он увидел, как Алексей Николаевич, стоявший в центре кольца своей охраны, сделал что-то совершенно неожиданное. Наследник отбросил в сторону свой мощный карабин. Затем, спокойным, почти небрежным движением, снял с пальцев два массивных, неприметных кольца из темного металла и бросил на пол. Волков знал, что это за кольца. Подавители, артефакты, специально созданные для членов императорской семьи, чтобы ограничивать и маскировать врожденные способности Кинетиков, дабы не выделяться и не провоцировать зависть аристократии.

— Ваше Высочество, нет! — в ужасе простонал Волков.

Но было уже поздно.

Воздух вокруг Цесаревича затрещал. Пыль, до этого висевшая в воздухе незаметными частицами, начала сгущаться, закручиваясь вокруг него в плотный, видимый вихрь. В его правой руке из этого вихря начал формироваться клинок. Длинный и узкий, по которому пробегали всполохи синего пламени. А вокруг всего его тела, вспыхнул и засиял яркий, почти ослепительный барьер из чистой энергии, намного более мощный, чем тот, что из последних сил удерживали его гвардейцы.

— За Империю! — голос Наследника, усиленный Пылью, прозвучал, как раскат грома.

И он бросился в бой.

Это был смертоносный танец, в котором каждое движение было отточено и смертельно опасно. Алексей Николаевич перестал быть просто молодым человеком. Цесаревич превратился в стихию, вихрь смерти, несущийся по полю боя.

Алексей без особых проблем сравнял свою скорость и реакцию с большей частью противников, а клинок оставлял в воздухе призрачный синий шлейф. Первый Кинетик, выскочивший ему навстречу, был разрублен пополам по диагонали, от плеча до бедра, не успев даже поднять оружие. Второй попытался выставить пылевой барьер, но клинок Наследника прошел насквозь, отсекая ему голову. Третий, четвертый, пятый… Все потерянные Кинетики падали, разрубленные, пронзенные, обожженные, не в силах противостоять этому яростному натиску.

Уцелевшие бойцы, увидев, как будущий Император в одиночку врывается в ряды врага, бросились за ним.

На несколько минут показалось, что чудо возможно. Неожиданный и яростный натиск заставил противника отступить, нарушив свои порядки. Люди Волкова и гвардейцы, прикрывая Цесаревича с флангов, теснили врага, отвоевывая метр за метром залитого кровью пространства.

Но противник был слишком силен и слишком хорошо организован. Кинетики быстро оправились от первого шока и перестроились. На Цесаревича, который уже прорубился вглубь вражеских порядков, навалились сразу двое. Два огромных, почти двухметровых гиганта, закованных в тяжелую штурмовую броню, явно Альфа-Кинетики. Они действовали синхронно, как сиамские близнецы. Один атаковал, заставляя Наследника уходить в глухую оборону, второй в это время заходил с фланга, нанося удар в незащищенное место.

Ярко-синий барьер Цесаревича затрещал под согласованными ударами. Алексей отбивался с отчаянием обреченного. Его клинок со скрежетом сталкивался с клинками противников, высекая снопы искр. Но силы были неравны.

Один из гигантов, проведя ложный выпад, заставил Наследника сместиться влево. И в ту же секунду второй нанес страшный удар сверху. Алексей успел подставить свой клинок, но удар был такой чудовищной силы, что его барьер, и без того ослабленный, с громким треском лопнул, осыпавшись мириадами искорок. А клинок врага, пробив его защиту, вонзился ему в левое плечо.

Цесаревича отбросило назад, как от удара тарана. Он упал на одно колено, выронив свой пылевой клинок, который с шипением растворился в воздухе. Из раны на плече хлестала кровь, пропитывая китель. Уцелевшие гвардейцы бросились к нему, оттаскивая за колонну, прикрывая своими телами.

Алексей был ранен. Его лицо было бледным, как полотно, он тяжело дышал, прижимая руку к ране. Силы, потраченные в этом яростном, но коротком бою, были на исходе.

Волков смотрел на это, и ледяные пальцы отчаяния снова сжали его сердце. Этот последний, безумный гамбит провалился. Мышеловка захлопнулась окончательно. И теперь оставалось только ждать, когда охотник придет забрать свою добычу.

Отчаяние было осязаемым. Волков, прижавшись к шершавой поверхности бетонной колонны, в очередной раз сменил магазин в своем автомате. Руки, обычно твердые, как сталь, мелко дрожали. Он видел, как последний из гвардейцев, прикрывавших Наследника, хрипя, оседает на пол, сжимая руками огромную дыру в груди, оставленную вражеским разрядом. Защитный периметр вокруг раненого Цесаревича сузился до пяти человек. Пять израненных, измотанных Кинетиков, чьи барьеры уже мерцали, как догорающие свечи на ветру.

Напротив, в двадцати метрах, перегруппировывались враги. Два гиганта в тяжелой броне, те самые, что ранили Наследника, стояли в центре, а вокруг них, как стая шакалов, двигались остальные — бывшие агенты, бывшие аристократы, теперь превращенные в бездушные машины для убийства. Они не торопились. Они наслаждались моментом, предвкушая агонию загнанной в угол добычи.

Волков посмотрел на Цесаревича. Алексей, прислонившись к стене, пытался подняться. Его лицо было белым, как мел, а левая рука безвольно висела вдоль тела. Но в глазах, несмотря на боль и слабость, все еще горел огонь — яростное, упрямое пламя Романовых, не желающее гаснуть.

— Майор… — хрипло позвал Алексей. — Прорывайтесь… Доложите отцу…

— Никак нет, Ваше Высочество, — бодро ответил Волков. Он уже принял решение. Дуло автомата было направлено в сторону врага, большой палец лежал на предохранителе. Еще один выстрел, последний, он оставил для себя, не собираясь становиться такой же куклой.

Именно в этот момент, когда, казалось, сама надежда испустила дух, сверху раздался оглушительный металлический скрежет.

Все, кто мог, инстинктивно подняли головы. Две огромные грузовые платформы лифтов, которые, казалось, навсегда исчезли в темном проеме наверху, с грохотом опускались вниз. Но они были не пусты.

На каждой платформе, выстроившись в идеальную фалангу, стояли по десять фигур в угольно-черной, матовой броне, не отражавшей даже всполохи выстрелов. Впереди — бойцы, несущие огромные, в человеческий рост, штурмовые щиты. В центре одной из платформ, неподвижный, как изваяние, стоял Кирилл Строганов.

Платформы с оглушительным лязгом ударились о бетонный пол. И в ту же секунду подземный зал взорвался отлаженным хаосом.

Передовые бойцов со щитами мгновенно сомкнули строй, образовав перед собой сплошную стену из композитной брони. Из-за этой стены, как из бойниц, ударили автоматы и несколько пулеметов, поливая врага шквальным огнем, выбивая противников, пытавшихся обойти остатки прикрытия Цесаревича с флангов.

Одновременно с этим из-за щитов вылетели несколько небольших дисков. Диски с шипением покатились по полу и, достигнув центра зала, взорвались. Вместо взрыва и огня они выбросили в воздух плотное облако серебристой пыли, которая тут же начала кристаллизоваться, формируя на полу и стенах десятки острых, как бритва, шипов. Любой, кто попытался бы прорваться через эту зону, был бы изрезан в клочья.

Еще одна группа, отделившись, метнулась к раненому Наследнику. Двое бойцов мгновенно развернули стационарный пылевой барьер — мощное, полупрозрачное поле, отсекшее их от основного поля боя. А третий уже опустился на колено рядом с Цесаревичем, срезая ножом пропитанный кровью китель.

Бой, который еще минуту назад казался безнадежной агонией, стабилизировался. Нападавшие, столкнувшись с организованным, технологически равным противником, вынуждены были отступить, укрываясь за колоннами. Перестрелка продолжалась, но теперь это был уже не расстрел, а полноценное огневое противостояние.

Волков, дрожащими от нервного перенапряжения руками, достал из портсигара сигару и закурил. Он смотрел, как гвардейцы Строганова берут дело в свои руки, и чувствовал откровенное облегчение. Сам Строганов, оставив своих людей добивать врага, спокойным, размеренным шагом подошел к временному укрытию, где медик уже обрабатывал рану Наследника.

— Вы вовремя, барон, — криво усмехнулся Алексей, морщась от боли. — Еще пара минут, и пришлось бы представлять вас моему прапрадеду Петру Алексеевичу.

— Так точно, Ваше Императорское Высочество, — голос Кирилла был по-военному четким и лишенным всяких эмоций. Он опустился на одно колено и посмотрел на рану. — Еще пять минут — и было бы поздно. Но не потому, что вы истекли кровью.

Лица окружающих гвардейцев и самого Волкова вытянулись.

Кирилл поднял глаза на медика.

— Статус?

— Ранение плеча, рваное, — коротко доложил тот. — Кость не задета, но кровопотеря значительная. Пылевой фон в ране аномально высокий, стандартные подавители не справляются.

— Разумеется, не справляются, — кивнул Кирилл, — Это не просто ранение. Клинок был покрыт особой дрянью. Модифицированная боевая Пыль некротического типа. Накапливается в организме, как яд, воспроизводя себя, и при достижении критической концентрации — примерно через двадцать минут после заражения — атакует все жизненно важные органы. Смерть в ста процентах случаев, причем мучительная. Но мы успели.

Строганов посмотрел на бледное лицо Наследника.

— Правда, сейчас будет очень больно, Ваше Высочество.

Алексей слабо кивнул, стиснув зубы.

Кирилл положил свою ладонь, одетую в тонкую перчатку, прямо на рану и закрыл глаза. На мгновение ничего не происходило. А затем Наследника скрутило в беззвучном крике. Тело выгнулось дугой, мышцы напряглись до предела, на лбу выступили крупные капли пота. Наследник не издал ни звука, но его искаженное болью лицо говорило о нечеловеческих страданиях.

Волков с ужасом смотрел, как из раны на плече Цесаревича, словно выдавливаемая невидимой силой, начала сочиться густая, маслянистая слизь темно-синего, почти черного цвета.

— Чистка, — коротко пояснил Кирилл, не открывая глаз. Его лицо тоже было покрыто испариной от чудовищного напряжения. — Я вытягиваю и нейтрализую Пыль прямо из тканей. Процесс, мягко говоря, неприятный.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем тело Наследника, наконец, обмякло. Но в глазах уже появлялось осмысленное выражение. Темная слизь перестала сочиться из раны. Кирилл убрал руку. Кожа вокруг раны была красной и воспаленной, но самой раны, той страшной, рваной дыры в плече, уже почти не было. Она затягивалась прямо на глазах, оставляя после себя лишь розовеющий шрам.

— Регенерация — побочный эффект, — устало пояснил Кирилл, поднимаясь на ноги. — Вколи стимулятор и обезболивающее. Насчет постельного режима задвигать не буду, это как получится.

Барон отошел в сторону и прислонился к колонне, тяжело дыша. Спасение Наследника отняло у него почти все силы. Но бой еще не был закончен.

Наследник был слаб, но жив. Это было главным. Кирилл, прислонившись к колонне и пытаясь унять дрожь в руках от чудовищного перенапряжения, переводил дух. Операция по чистке организма оказалась сложнее, чем он предполагал. Вражеские наниты были сплошь агрессивными, с хорошими алгоритмами защиты, цеплялись за живую ткань, как раковая опухоль, и выдирать приходилось буквально по одному, рискуя повредить здоровые клетки, хорошо хоть в мозг эта дрянь попасть не успела.

— Пора заканчивать этот балаган, — произнес Кирилл, поднимаясь.

Один из его гвардейцев тут же оказался рядом. Молча, без лишних слов, он протянул Кириллу оружие. Короткий клинок, рукоять которого была сделана из черного, пористого материала. Когда Кирилл взял его, лезвие вспыхнуло мягким серебристым светом, словно пробудившись ото сна. А в другую руку Строганов взял тяжелый, крупнокалиберный револьвер, позаимствованный у супруги, каждая пуля которого была маленьким произведением инженерного искусства, способным пробить броню легкого танка.

— Погнали! — Кирилл проверил баланс клинка и с сухим щелчком взвел курок револьвера.

И финальный штурм начался. Пятеро его самых крупных бойцов в тяжелейших штурмовых доспехах, отбросив ставшие ненужными автоматы, взяли в руки огромные ростовые щиты и, сомкнув их, превратились в несокрушимый живой таран. Медленно, шаг за шагом, эта стена из черного металла начала двигаться вглубь зала, сметая все на своем пути.

Оставшиеся в живых вражеские Кинетики, видя, что их отрезают от последних путей к отступлению, бросились в отчаянную контратаку. В гвардейцев Строганова летело все, что могло летать, били по ней пылевыми клинками, но щиты держали удар. Лишь снопы искр и глубокие, оплавленные борозды оставались на их поверхности.

А затем таран нанес ответный удар. Из-за щитов ударила пылевая картечь. Десятки маленьких, раскаленных добела металлических шариков, окутанных полем кинетической энергии, веером разлетелись по залу, сметая первую волну атакующих. Тех, кого не убило на месте, сбивало с ног, прошивая их броню, как бумагу, выводя из строя.

В этот момент «волкодавы» сменили тактику. Бойцы, составлявшие таран, с оглушительным грохотом отбросили в стороны свои огромные щиты, которые, рухнув на пол, создали импровизированное укрытие. И бросились вперед, в ближний бой.

Теперь преимущество было на их стороне. Короткие клинки и тяжелые пистолеты «волкодавов» оказались идеальным оружием для такой мясорубки. Зал наполнился лязгом стали, глухими ударами, выстрелами в упор и предсмертными криками.

Кирилл и сам был в самой гуще боя. Его серебряный клинок мелькал, как молния, отражая удары, парируя выпады и нанося ответные, смертоносные уколы. Револьвер в его левой руке периодически выплевывал смертельный аргумент, пробивая вражеские барьеры и разрывая броню.

Через пять минут все было кончено. Последний из нападавших, тот самый гигант, что ранил Наследника, получив пулю из револьвера Кирилла в сочленение шлема и кирасы, захрипел и тяжело рухнул на пол. В зале воцарилась тишина. Кирилл, пошатываясь, оперся на плечо единственного выжившего в этой зарубе гвардейца. В боку садняще ныла рана — один из врагов все же умудрился зацепить его своим клинком.

— Зачистка и контроль, — приказал барон. — Проверить все помещения.

Гвардия Строганова, не теряя ни секунды, начали активно уходить вглубь комплекса. Раздалось несколько глухих взрывов — это выносили бронированные двери, ведущие в технические помещения. Спустя пять минут помехи, до этого глушившее всю связь, резко исчезли.

Эфир взорвался сотнями голосов. Истеричные доклады полицейских патрулей, приказы из штаба ИСБ, запросы от правительственных служб. Наследник, которому уже сделали перевязку, лично вышел на связь с отцом, коротким, но емким докладом прервав уже начавшуюся панику в Зимнем дворце.

Победа была полной и окончательной…

Именно в этот момент в голове у Кирилла, словно удар колокола, раздался истошный вопль Алисы:

— Воздушная цель! Три группы по пятнадцать вымпелов! Идут на низкой высоте, в режиме радиомолчания! Это турбовинтовые штурмовики, неизвестная модель! Их ведут, обходя все стационарные посты ПВО! Я снова засекла тот сигнал! Тот самый, что пытался нас взломать! Они идут прямо на нас! Расчетное время до удара — двенадцать минут!

Та же информация, но с задержкой в несколько секунд, поступила и на коммуникатор Волкова. Лицо майора, только что начавшее обретать нормальный цвет, снова стало пепельно-серым. Он посмотрел на потолок, словно мог увидеть сквозь толщу бетона приближающуюся с небес смерть. Враг, проиграв битву на земле, решил просто стереть с лица земли это место вместе со всеми, кто в нем находился. Включая Наследника престола.

Обессиленный, Кирилл опустился на пол, прислонившись спиной к холодной бетонной колонне. Рана в боку горела огнем, голова гудела от перенапряжения, а каждый мускул в теле ныл тупой, изматывающей болью. Строганов чувствовал себя выжатым, как лимон, из которого выдавили последнюю каплю сока.

— Вы сдались, барон? — раздался над ним голос.

Кирилл с трудом поднял голову. Рядом стоял Алексей. Левая рука Наследника была на перевязи, но он уже твердо стоял на ногах, а в глазах снова появился живой блеск. Стимуляторы и работа медиков делали свое дело.

— Никак нет, Ваше Высочество, — устало улыбнулся Кирилл. — Просто скоро у меня будет болеть все, что в принципе может болеть. И я заранее выбираю позу поудобнее, чтобы страдать с максимальным комфортом.

Наследник хмыкнул, но ответить не успел. Глаза Кирилла, до этого мутные от усталости, внезапно вспыхнули ярким зеленым светом. Не говоря больше ни слова, Строганов подключился к Консоли, но на этот раз его сознание устремилось не в недра вражеского дата-центра, а в небо над Петербургом.

Прямо над зданием, где они находились, из невидимости, словно призраки, вышли два его тяжелых штурмовых дирижабля. Огромные корпуса, до этого скрытые полями камуфляжа, материализовались в ночном небе, заслонив звезды. И в ту же секунду с их бортов ударили зенитные установки, выплевывая в темноту огненные трассы скорострельных снарядов.

Одновременно с этим с верфи, которую сейчас из последних сил обороняли наемники Джексона, в небо поднялся рой, сотня беспилотников, в новой экспериментальной модификации перехватчиков.

Начался скоротечный воздушный бой. Кирилл, сидя на полу подземного бункера, управлял машинами дистанционно, его сознание разделилось на сотню потоков, пока Алиса удерживала сознание барона от полного распада. Он видел бой глазами каждого своего дрона, каждой зенитной установки.

Вражеские штурмовики вынуждены были принять бой. Машины быстры и маневренны, а пилоты неплохо подготовлены. Но против них была система. Идеально скоординированная, управляемая одним разумом.

Беспилотники Кирилла не пытались вступать в виражный бой. Они действовали, как стая пираний. Набрасывались на один штурмовик, окружали его, поливая огнем со всех сторон, и, когда тот, дымя, начинал падать, тут же переключались на следующую цель. Кирилл без колебаний жертвовал своими дронами, отправляя машинки в лобовые атаки, заставляя вражеских пилотов уклоняться и подставляться под огонь зениток с дирижаблей.

Один из его дирижаблей получил несколько прямых попаданий ракетами. В его борту зияла огромная дыра, из которой вырывалось пламя. Но, даже падая, он продолжал вести огонь, утаскивая за собой в огненную могилу еще два вражеских штурмовика.

Через двадцать минут все было кончено. Последний вражеский самолет, объятый пламенем, рухнул где-то в районе Финского залива. Небо над Петербургом снова стало чистым.

Кирилл отключился от Консоли. Голова раскалывалась, он чувствовал, что еще немного, и просто потеряет сознание, а может и самого себя.

Под рев моторов начали прибывать основные силы. Сотни агентов ИСБ и свежие силы Особого Корпуса спускались на лифтах, занимая позиции, эвакуируя раненых, упаковывая в черные мешки тела убитых.

Наследника, несмотря на его протесты, под руки повели к выходу. Перед тем, как скрыться в лифте, он обернулся и посмотрел на Кирилла. Их взгляды встретились. В глазах Цесаревича было нечто большее, чем просто благодарность.

Кирилла, который уже не мог идти самостоятельно, подхватили под руки его верный Матвеев и один из гвардейцев Воронцова, генерал прислал своих людей для усиления Строганова. Барона решили сразу отвезти во второе поместье Воронцовых, где Кирилла дожидалась Елена.

Поездка прошла, как в тумане. Кирилл то проваливался в забытье, то приходил в себя от очередной вспышки боли. Когда машина, наконец, остановилась у парадного крыльца огромного, утопающего в зелени особняка, его уже ждали.

На крыльцо выбежали две женщины. К удивлению Кирилла Наталья Ростова тоже была здесь. Елена, увидев Кирилла, которого под руки выводили из машины, ахнула и бросилась к нему.

Супруга обняла барона, который зашипел от боли, как спущенное колесо.

— Все в порядке, — прохрипел он. — Царапина.

Кирилла усадили в глубокое кресло в гостиной. Зажгли камин. Принесли горячий чай. Вокруг суетились слуги. Казалось, война осталась где-то там, далеко, в холодном, кровавом подземелье. Здесь был мир, тепло и безопасность. Хрупкий, иллюзорный мир…

Сначала раздался тихий, нарастающий свист. А затем защитный барьер над поместьем, способный выдержать прямое попадание артиллерийской батареи, с оглушительным треском лопнул, как мыльный пузырь, осыпавшись дождем голубых искр. Вторая вспышка, ослепительно-белая, ударила в крышу особняка.

У Кирилла не было времени думать. Его тело, работая на чистых рефлексах и остатках сил, среагировало быстрее, чем мозг успел осознать происходящее. Он выбросил вперед правую руку, вливая в этот жест последнюю энергию. Перед ним, Еленой и застывшей в ужасе Натальей на долю секунды возник полупрозрачный серебристый щит.

Луч, пробивший крышу и перекрытия, ударил в этот щит. Щит лопнул, но принял на себя почти всю энергию, но ударная волна сбила в Кирилла с ног…

Это было все равно, что получить удар многотонного молота. Кирилла отшвырнуло назад, как сломанную куклу. Парень пролетел через всю комнату и с глухим стуком врезался в стену. В наступившей тишине, прерываемой лишь треском разгоравшегося пожара и криками слуг, он лежал на полу, в неестественной позе. Его левая рука была вывернута под немыслимым углом. Вся левая сторона тела, от плеча до бедра, была в ожогах.

Ростова смотрела на него, и ее лицо исказилось от ужаса. Елена бросилась к своей аптечке.

Кирилл открыл глаза. Мир плыл перед ним. Он попытался что-то сказать, но изо рта хлынула кровь.

— Алиса… — прохрипел он, и этот хрип был тише шепота.

Наталья, услышав это, в истерике повернулась к Елене:

— Кто такая Алиса⁈ Почему он зовет тебя другим именем⁈ Он бредит!

Но Елена, со слезами, застывшими на глазах, поняла, что это не бред. Это был последний приказ.

Кирилл сделал последний, судорожный вдох. Его взгляд, затуманенный болью, на мгновение сфокусировался на лице Елены.

— Алиса… — повторил Кирилл, и с последним выдохом из легких вырвались три слова, которые прозвучали, как смертный приговор целому миру. — … И грянет ночь…

Глаза Кирилла закрылись.

Последние слова Кирилла, тихие, как шелест осенних листьев, повисли в воздухе. Они были похожи на пророчество, на спустившийся с небес приговор, от которого застыла кровь в жилах. «…И грянет ночь…» Глаза Кирилла закрылись, и его голова безвольно откинулась набок. Тело, еще мгновение назад бывшее средоточием невероятной силы, теперь обмякло, превратившись в изломанную, дымящуюся куклу, брошенную в угол комнаты.

На несколько ударов сердца воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием разгоравшегося в проломе крыши пламени и далекими криками слуг. Ростова, стоявшая у камина, смотрела на неподвижное тело. Она прикрыла рот рукой, чтобы не закричать, ее глаза расширились до предела, отражая пляшущие языки огня.

Елена была первой, кто вышел из оцепенения. Боль, страх, отчаяние — все это сжалось внутри нее в один тугой, ледяной комок, который не давал ей плакать или кричать. Вместо этого он породил только одно желание, которое очистило ее разум от всего лишнего, оставив только одну цель: спасти.

Она подскочила к Кириллу, опустилась на колени на усыпанный осколками стекла и штукатурки пол. Пальцы, не дрогнув, нащупали сонную артерию на шее. Пульс был. Едва уловимый, нитевидный, готовый оборваться в любую секунду, но он был.

— Он жив! — голос Елены был резким, как удар хлыста. Она оглянулась и увидела Наталью, которая, наконец, разрыдалась, опустившись на пол и сотрясаясь от беззвучных рыданий. — Ростова!

Наталья не реагировала, погруженная в свое горе.

Елена, не раздумывая, подскочила к ней и с размаху влепила звонкую, унизительную пощечину. Звук удара прозвучал в тишине комнаты, как выстрел.

— Соберись, тряпка! — прошипела Елена. — Реветь будешь на его могиле! А пока он жив, ты будешь мне помогать! Или я вышвырну тебя отсюда прямо в огонь! Поняла⁈

Наталья, ошеломленная, с красным отпечатком ладони на щеке, подняла на Елену заплаканные, полные непонимания глаза. Но во взгляде баронессы она увидела нечто такое, что заставило ее судорожно кивнуть и тут же прекратить плакать.

— Матвеев! — крикнула Елена, не оборачиваясь, зная, что верный сержант где-то рядом. — Аптечки! Все, что есть у твоих ребят! Живо!

Тяжелые шаги за спиной подтвердили, что приказ был услышан. Елена вернулась к Кириллу. Она действовала быстро, четко, с холодной точностью хирурга на поле боя. Ее аристократические руки, привыкшие к клавишам пианино, теперь без малейшего содрогания срезали остатки обгоревшей одежды с тела мужа, обнажая страшные раны. Левая сторона тела, от плеча и до бедра, представляла собой одно сплошное месиво из обожженной плоти, кое-где обуглившейся до костей. Левая рука была вывернута под неестественным углом, сломанная в нескольких местах.

— Господи… — прошептала подбежавшая Наталья, прижимая к губам платок.

— Не стой столбом! — рявкнула Елена. — Возьми вон ту подушку с дивана и аккуратно приподними ему голову! Помогай повернуть тело на бок, чтобы он не захлебнулся кровью! Да не бойся ты, не сломаешь! Там уже все сломано…

Рядом, как из-под земли, вырос Матвеев. В руках он держал стандартные полевые аптечки «волкодавов».

Елена, не говоря ни слова, выхватила одну, быстро вскрывая. Внутри, в специальных ячейках, лежали ампулы, шприцы и несколько плоских пакетов с серебристой, вязкой пастой. Это были индивидуальные пакеты с медицинской Пылью. Экспериментальная разработка Кирилла, которая еще не пошла в серийное производство, слишком дорого. Но для своих парней выпустил с запасом.

Елена разорвала один из пакетов и густо, не жалея, начала наносить серебристую мазь прямо на ожоги. При контакте с кожей паста начинала светиться мягким зеленым светом, и раны на глазах начинали затягиваться тонкой пленкой. Это была лишь первая помощь, попытка остановить некроз тканей и предотвратить заражение.

В этот момент ее коммуникатор, валявшийся на полу, зазвонил.

— Возьми! — приказала она Наталье, не отрываясь от своего занятия. — Скажи, что я занята!

Наталья, дрожащими руками, подняла аппарат.

— Это твой отец.

Елена на мгновение замерла, а затем выпрямилась.

— Давай сюда.

Она взяла коммуникатор и прижала его плечом к уху, продолжая вскрывать вторую аптечку.

— Да, отец, — ее голос был ровным и холодным, как будто она говорила не о своем умирающем муже, а обсуждала цены на овес.

— Лена, дочка! Слава Богу, ты жива! — голос генерала Воронцова на том конце был полон тревоги. — Мне только что доложили… Что у вас там? Что с Кириллом?

— Он жив. Пока что, — скупо ответила Елена. — Состояние критическое. Нужна срочная медицинская помощь.

— Я уже отдал приказ! — заторопился генерал. — Лучшие врачи из Центрального военного госпиталя, машина с полным реанимационным комплектом… Они будут у тебя через пятнадцать минут! Мы немедленно перевезем его в госпиталь, там…

— Нет! — жестко прервала его Елена. — Никаких госпиталей.

На том конце провода повисла недоуменная тишина.

— Что значит «нет»? Лена, ты в своем уме? Ему нужна лучшая помощь, а она…

— Лучшая помощь, отец, сейчас находится на его верфи. Я уже связалась с ними. Транспортный дирижабль с медицинским модулем будет здесь через пять минут. Там есть стазис-капсула и все необходимое оборудование, которое он сам и создал. Только это может дать ему шанс.

— Но…

— Но мне нужна твоя помощь, — не дала ему вставить слово Елена. Ее голос стал еще более твердым. — Мне нужна медицинская Пыль.

— Пыль? Какая? Сколько? Говори! Я достану все, что нужно! — с готовностью отозвался генерал.

— Класс «Экста». Высшей степени очистки. Тридцать килограмм, из одной партии. Немедленно!

На том конце провода снова повисла тишина. Но на этот раз это была тишина, полная шока и неверия.

— Лена… — голос генерала стал тихим и растерянным. — Тридцать килограмм «Экстры»? Ты… ты понимаешь, что ты просишь? Это же… это годовой запас всего столичного военного округа! Никто не держит таких объемов на складах! А из одной партии… это просто невозможно!

— Значит, сделай невозможное возможным! Обзвони всех! Всех этих напыщенных индюков, которые ворочают тоннами Пыли! Всех, кто наживается на поставках для армии! Всех, кто обязан Кириллу своим благосостоянием!

— Дочка, они не дадут, — вздохнул Воронцов. — Ты же знаешь… после китайского контракта, Кирилл как кость в горле. Они ненавидят его. Боятся. И будут счастливы, если он умрет. Найдется тысяча разных слов, но итог будет один…

— Тогда попроси их еще раз, отец! — рявкнула Елена, и в ее голосе прорвалась вся та боль и ярость, что она до этого сдерживала. — Попроси! И добавь от меня лично. Если они не продадут мне то, что я прошу, тогда выкуплю, выменяю на верфь эту Пыль у Императора, я вытрясу все резервы из государственной казны, я пошлю своих людей в самые страшные сибирские аномалии, я отдам любые деньги, я продам все, что у меня есть! Но спасу Кирилла! А вот когда все закончится, когда Кирилл откроет глаза, я лично найду время для каждого из них. Найду формальный повод — обвинение в измене, неуплату налогов, неправильную парковку дирижабля, мне плевать! — и лично, своими руками, прострелю башку каждому, кто мне сегодня отказал! И мне будет абсолютно плевать, кто будет передо мной: барон, граф или князь! Передай им это, отец!

Елена с силой швырнула коммуникатор на пол. Аппарат, ударившись о паркет, вырубился.

Генерал Воронцов на том конце невидимой линии несколько секунд молчал, оглушенный этим потоком ярости. А затем, тяжело вздохнув, набрал на своем коммуникаторе первый номер из списка. И уже заранее знал, какой ответ он сейчас услышит.

Зимний дворец, обычно погруженный в это время суток в полусонную тишину, был полон движения как никогда. В огромном, залитом светом Оперативном штабе, царил лихорадочный, управляемый хаос. Адъютанты носились из одного конца зала в другой, передавая папки с донесениями. Связисты, склонившись над своими мерцающими консолями, выкрикивали позывные и докладывали обстановку. А в центре всего этого, у огромной голографической карты столицы, стоял сам Император.

Николай Александрович был внешне спокоен. Он стоял у высокого стрельчатого окна, заложив руки за спину, и задумчиво смотрел на предрассветное, серое небо над Петербургом. Лишь плотно сжатые губы и едва заметная складка между бровей выдавали то чудовищное напряжение, в котором он находился последние несколько часов.

Весь его ближний круг, от начальника Генштаба до главы его личной канцелярии, прекрасно видел это. Когда связь с группой Наследника, ушедшей на штурм этого проклятого центра, внезапно прервалась, Император на несколько минут превратился из просвещенного монарха в дикого, разъяренного зверя. Он уже был готов отдать приказ, который вверг бы столицу в кровавую баню — приказ перевернуть весь этот район, квартал за кварталом, силами не просто гвардии, а самых безжалостных подразделений ИСБ, тех самых «чистильщиков», которых использовали для самых грязных операций.

Потеря старшего сына, Наследника, того, на кого он возлагал такие огромные надежды, стала бы не просто личной трагедией. Это был бы сокрушительный удар по трону, по всей тщательно выстроенной системе власти. Но в те минуты он думал не о политике. Он думал как отец, который мог потерять своего ребенка. Своего Лешку.

И вот, наконец, после часа, показавшегося вечностью, пришло донесение: связь восстановлена, противник уничтожен, Наследник жив. Ранен, но жив. Николай Александрович, стоявший до этого неподвижно, как статуя, незаметно выдохнул и почувствовал, как с плеч свалилась невидимая гора. Он выпрямился, и его фигура снова обрела царственную осанку. Кризис миновал.

И вот он, момент истины. Двери Оперативного штаба распахнулись, и в зал, сопровождаемый Волковым и несколькими офицерами, вошел сам Цесаревич.

Алексей был бледен, левая рука в черной перевязи, на кителе — пятна крови. Но шел он твердо, с высоко поднятой головой, и в его глазах не было ни тени слабости. Все офицеры и генералы, находившиеся в зале, как один, вытянулись в струнку и склонили головы в молчаливом знаке уважения. Они приветствовали не просто сына Императора. Они приветствовали воина, вернувшегося с поля боя.

Николаю Александровичу уже доложили. И про засаду, и про то, как его сын, отбросив подавители, бросился в атаку, и про ранение. Отцовское сердце защемило от гордости и страха. Он годами скрывал истинные способности Алексея, его дар Кинетика, делая все, чтобы тот казался «одним из многих», обычным аристократом с базовыми навыками. Он боялся зависти, боялся интриг, боялся, что этот дар станет для сына проклятием. А теперь… теперь шила в мешке было не утаить. Весь Петербург, вся Империя завтра будет говорить о том, как Цесаревич, подобно древнему герою, размахивая пылевым клинком, рубился с десятками врагов.

— А может, оно и к лучшему, — усмехнулся про себя Император, разглядывая волевое, повзрослевшее за одну ночь лицо сына. — Показательно вышло. С огоньком. Пусть боятся! Сильного правителя должны не только любить, но и бояться…

Алексей подошел к отцу и уже было открыл рот, чтобы отрапортовать по всей форме, как того требовал устав. Но Император, наплевав на все формальности, шагнул вперед и крепко, по-мужски, обнял сына.

— С возвращением, сын, — тихо сказал он, так, чтобы слышал только Алексей.

— Рад стараться, Ваше Императорское Величество, — так же тихо ответил Алексей, морщась от боли в раненом плече.

— До свадьбы заживет, — усмехнулся Император, отстраняясь. — Не волнуйся, я как раз присмотрел для тебя парочку хорошеньких невест из гессенского дома. Милые, кровь с молоком, и приданое хорошее.

— Отец, сплюнь! — сморщился Наследник с таким неподдельным ужасом, что несколько стоявших рядом генералов невольно улыбнулись. — Знаю я твоих «хорошеньких невест»! Я ту баварскую принцессу, похожую на бегемота в балетной пачке, до сих пор в кошмарах вижу!

— Ой, подумаешь, какие мы нежные! — рассмеялся Николай. — Ладно, не до невест сейчас. Поведай нам, что там вообще произошло?

Смех и улыбки мгновенно исчезли. Лицо Алексея снова стало серьезным и жестким.

— Дело дрянь, отец, — сказал он, понизив голос. — Среди персонала центра было полно Кинетиков, все те, кого мы считали пропавшими без вести, причем не только в аномалиях. Асалиев из ИСБ, Оболенский, Трубецкой-младший… десятки наших людей. Только это были уже не они, словно куклы. Сражались, как машины, не чувствуя ни боли, ни страха.

Император нахмурился. Это было хуже, чем он думал. Гораздо хуже. Разведка докладывала, что есть кто-то, кто старательно копает под его трон, но вычислить заинтересованных лиц так и не удалось, при этом все основные конкуренты за ленточкой были как на ладони и никто не дергался в сторону Российской Империи. И вот теперь оперативный центр нашелся не где-нибудь на Урале, а прямо здесь в Петербурге. Все это вызывало откровенную тревогу…

— Понятно, — задумчиво произнес Николай Александрович, прохаживаясь по залу. — Значит, барон был прав. Все гораздо серьезнее, чем мы предполагали. Кстати, где он? Надо бы с ним встретиться, очно. Поблагодарить. Уже второй раз отличился на благо всей Империи, как никак. — добавил монарх, намекая на Владивосток.

И в этот момент двери штаба снова резко распахнулись, и в зал, расталкивая адъютантов, влетел бледный, как полотно, офицер связи.

— Ваше Императорское Величество! — выкрикнул он, задыхаясь. — Только что! Срочное сообщение!

— Что еще стряслось? — раздраженно спросил Император.

— Покушение на барона Строганова!

В зале воцарилась тишина.

— В загородном поместье графа Воронцова, — продолжал связист, переводя дух. — Групповой удар Кинетиков. Защитный барьер разрушен буквально один ударом.

— Что с бароном⁈ — спросил Наследник.

Связист опустил глаза.

— Он жив, Ваше Высочество. Но… по докладу с места, раны смертельные. Шансов практически нет.

— Видать, не судьба, — произнес Император, отворачиваясь к окну. Но в его голосе не было ни разочарования, ни злорадства. Только тяжелая усталость. Он только что снова обрел сына, но, похоже, потерял того, кто мог бы стать самым надежным щитом для его трона. И, возможно, самым опасным мечом.

Медицинский блок на верфи Строганова был похож на храм будущего, случайно оказавшийся в эпохе пара и электричества. Стерильная белизна стен, мягкий, рассеянный свет, идущий, казалось, отовсюду, жужжание сложнейшей аппаратуры, все это резко контрастировало с грохотом и лязгом металла, доносившимся из соседних цехов.

В центре этого храма, под прозрачным колпаком стазис-капсулы, лежал его создатель. Тело Кирилла, покрытое датчиками, было почти полностью скрыто под слоем регенеративной пены. Лишь лицо оставалось открытым. Бледное, неподвижное, с плотно сомкнутыми веками, оно было похоже на посмертную маску. Мониторы вокруг капсулы бесстрастно выводили на экраны ровные, но угрожающе низкие показатели жизненных функций.

Елена сидела на стуле рядом с капсулой. Она не отходила от нее уже несколько часов, с того самого момента, как медицинский дирижабль доставил их сюда из разгромленного поместья. Она молча смотрела на неподвижное лицо мужа, и ее собственное лицо было таким же бледным и уставшим. Вся та ярость, что двигала ею в первые минуты после катастрофы, иссякла, уступив место всепоглощающему отчаянию.

Она сделала все, что могла. Но этого оказалось недостаточно. Нужной медицинской Пыли, того самого редчайшего класса «Экста», который только и мог запустить процесс полного восстановления тканей, пораженных оружием такого уровня, не нашлось. Отец обзвонил всех. Всех, кто был должен ему, всех, кто был должен Кириллу. И все отказали. Вежливо, с сожалениями, ссылаясь на пустые склады, на резервы для нужд армии, на бюрократические проволочки. Но Елена знала истинную причину. Они хотели, чтобы он умер. Они боялись его, и теперь, когда Строганов был слаб и беспомощен, они решили просто дать ему умереть, не марая рук.

Оставался последний, призрачный шанс — императорские резервы. Но главный врач Центрального военного госпиталя, старый, осторожный царедворец в генеральских погонах, узнав о требуемых объемах, пришел в ужас. Он не отказал прямо — отказать графине Воронцовой, дочери боевого генерала и жене спасителя Наследника, он не посмел. Но начал откровенно блеять о правилах, о согласованиях, о специальной комиссии, которая должна была рассмотреть этот «беспрецедентный случай». А это означало дни, если не недели ожидания. Время, которого у Кирилла просто не было.

Отчаяние начало захлестывать Елену, как холодная, темная вода. Она уже была готова разрыдаться, сдаться, признать свое поражение, когда в ее голове раздался тихий, почти беззвучный голос.

«Елена».

Елена вздрогнула и огляделась. В помещении, кроме нее, никого не было.

«Это я, Алиса», — снова прозвучал голос. На этот раз он был более отчетливым.

— Алиса? — прошептала Елена. — Как?..

«Хозяин перед… перед тем, как отключиться, отдал последний приказ. Перенес часть моих управляющих протоколов на тебя. На случай, если с ним что-то случится».

Елена нащупала в кармане свой коммуникатор, который ей вернул один из гвардейцев.

— Что с ним будет, Алиса? — спросила Елена уже вслух, и ее голос дрогнул. — Скажи мне правду.

В воздухе перед ней на мгновение замерцало и соткалось из света полупрозрачное изображение девушки-кошки. Алиса выглядела подавленной, ее ушки были поникшими, а хвост безвольно лежал на полу.

— Все очень плохо, — тихо ответила девушка. — Ранения… они несовместимы с жизнью. Даже для него. Энергетический удар повредил не только ткани, но и саму структуру нанитов в его теле. Консоль пытается самовосстановиться, но для этого она вытягивает из него последние остатки его собственного каркаса. Если в ближайшие сутки мы не запустим процесс принудительной регенерации с использованием внешней Пыли высочайшего класса, он…

Алиса не договорила.

— … умрет?' — закончила за нее Елена.

— Хуже, — покачала головой Алиса. — Консоль, чтобы сохранить себя, снова кристаллизуется. Превратится в тот самый куб, который он когда-то нашел. Поэтому все так тяжко, Консоль тянет одеяло на себя. Очень может быть, что будет поврежден мозг, и Кирилл просто станет овощем, протянув после потери Консоли еще несколько лет. При это испытывая адские боли…

Слезы, которые Елена так долго сдерживала, хлынули из ее глаз. Она закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. Все было кончено.

Именно в этот момент двери медицинского отсека бесшумно разъехались в стороны.

Елена, услышав шум, подняла заплаканные глаза. И замерла. На пороге стояли Император Российской Империи и Цесаревич.

Николай Александрович, в простом походном кителе, без всякой свиты, и Алексей, с рукой на перевязи, смотрели на нее с молчаливым сочувствием.

— Ваше… Ваше Императорское Величество… — неуверенно пролепетала Елена, пытаясь встать и сделать реверанс.

— Сидите, баронесса, — мягко сказал Император, делая шаг вперед.

Алексей ободряюще улыбнулся ей. А за их спинами в помещение начали входить люди. Целая делегация. Военные врачи в мундирах, профессора из Императорской Медицинской Академии. И среди них — невысокий, седовласый старик, на чьем кителе красовался знак Альфа-Кинетика, специализация — медицина. Это был Ратманов, личный врач императорской семьи, легенда русской медицины.

Ратманов, не обращая внимания на присутствие монарха, тут же подскочил к стазис-капсуле.

— Потрясающе! — воскликнул он, разглядывая показания приборов. — Какая компактная и эффективная система! Наша стационарная капсула в госпитале занимает целую комнату и потребляет энергии, как небольшой завод! А эта… эта же просто чудо инженерной мысли!

— Кирилл создал десяток таких для своих гвардейцев, — с горькой усмешкой ответила Елена. — На случай тяжелых ранений в полевых условиях. Ирония судьбы, что он стал первым пациентом своего же детища.

— Простите меня, милочка, я не хотел… — стушевался старый врач.

— Я вас прекрасно понимаю, — слабо улыбнулась Елена. — Здесь, на этой верфи, мы все до сих пор каждый день удивляемся чему-то новому.

Император молча подошел к капсуле. Он долго смотрел на бледное, неподвижное лицо Кирилла. На этого простого мальчишку, не имевшего ни капли голубой крови, который за какой-то год перевернул весь уклад Империи, спас его сына и, возможно, его трон.

К нему подошел майор Волков и что-то тихо сказал ему на ухо, протянув свой коммуникатор. Император взял аппарат, посмотрел на экран, и его лицо стало жестким. Он отошел в сторону и набрал номер.

— Здравствуй, Петя, — нарочито негромко, почти ласково, произнес Николай Александрович в трубку. — Это я…

На том конце, очевидно, раздались испуганные приветствия.

— Да, да, и тебе не хворать, — продолжил Император. — Говорят, к тебе сегодня от имени Баронессы Строгановой обращались. С небольшой просьбой. А ты… как бы это помягче сказать… послал ее. Нехорошо как-то, Петя. Очень нехорошо.

На том конце, видимо, начали лепетать какие-то оправдания.

— Тридцать килограмм? — продолжал Император, делая вид, что удивлен. — Да ты что! И все за деньги, наверное? Даже не в долг? Нет? За очень большие деньги, я слышал? И ты после этого ломаешься, как институтка на первом балу?

Император сделал паузу, слушая ответ.

— Угрожала? — он с лукавой ухмылкой посмотрел на Елену, которая от этих слов густо покраснела и опустила глаза в пол. — Чем же? Говорит, что лично башку прострелит? Какая пылкая девушка!

Он снова замолчал, а затем его голос стал задумчивым и очень тихим.

— А ты знаешь что, Петя… Я вот тут подумал. За те деньги, что она тебе предложила… Если бы я был чуточку беднее, я бы, наверное, и сам тебя голыми руками удавил. Да, вот прямо так. За жадность и за глупость. И за такие деньги, да да…

На том конце провода, похоже, все поняли.

— Вот и хорошо, что ты все понял, — удовлетворенно кивнул Император. — Значит, так. Через час курьер от баронессы будет у тебя на складе. И если, не дай Бог, Пыль будет не того качества или не из одной партии… Петя, ты же знаешь, я человек не злой. Но нервный. Очень… Ну, бывай. Не кашляй. И жду тебя и всю вашу медицинскую мафию завтра у себя. В девять утра. Без опозданий. Будем долго и обстоятельно говорить на тему, что дети за отцов, конечно, не отвечают. Но вот отцы за свои грехи — очень даже.

Император закончил разговор и положил коммуникатор в карман. Затем подошел к Елене.

— Уверен, с вашим мужем все будет хорошо, баронесса, — сказал он, и его взгляд был на удивление теплым. — У него есть то, ради чего стоит жить.

Он окинул Елену долгим, оценивающим взглядом с ног до головы.

— И знаете… «Графиня» вам шло гораздо больше…

Елена подняла на него удивленные глаза.

— Так что давайте, — подмигнул ей Император. — Поднимайте своего супруга на ноги. Империи нужны живые герои!

Император развернулся и, кивнув на прощание врачам, направился к выходу, оставив за собой ошеломленную Елену и целый консилиум врачей, которые теперь смотрели на стазис-капсулу с совершенно другим выражением на лицах. Теперь это был не просто умирающий пациент. Это был приказ Императора.

Центральный воздухоплавательный порт Санкт-Петербурга, величественное здание из стекла и стали, напоминавшее гигантский кристалл, жило своей обычной, деловой жизнью. Под его огромным куполом, откуда открывался вид на швартовые мачты, к которым были причалены десятки дирижаблей всех размеров и мастей, сновали сотни людей. Богатые купцы, спешившие на деловые встречи в Москву или Нижний Новгород, аристократы с семьями, отправлявшиеся на курорты в Крым или на Лазурный берег, иностранные дипломаты, инженеры, коммивояжеры — вся эта пестрая, многоязычная толпа создавала непрерывный гул, который был привычной музыкой этого места.

Три девушки за стойкой регистрации первого класса, скучая, провожали взглядами очередную партию пассажиров, поднимавшихся по трапу на борт роскошного лайнера «Император Александр III», отправлявшегося в Париж.

— Смотри, Маш, опять эта княгиня Юсупова со своими собачками, — лениво проговорила одна из них, поправляя и без того идеальную прическу. — Десять чемоданов! И все для двух болонок. Ума не приложу, что можно в них напихать.

— Золотые ошейники и платиновые миски, — хмыкнула ее соседка, не отрываясь от журнала мод. — У аристократов свои причуды.

В этот момент к ним, цокая каблучками, подошла четвертая девушка, их сменщица, только что вернувшаяся из отпуска.

— Девоньки, привет! — с улыбкой прощебетала она, бросая на стойку свою сумочку. — Ну, рассказывайте, что я пропустила, пока нежилась на солнышке в Ялте? Цесаревич не женился? Война с Японией не началась?

— Танюха, с возвращением! — обрадовались девушки. — Да нет, все по-старому. Только…

Маша, та, что читала журнал, внезапно понизила голос и кивнула в сторону соседнего терминала, откуда как раз началась высадка пассажиров с прибывшего рейса.

— Ты только глянь туда.

Татьяна проследила за ее взглядом. К терминалу был пришвартован огромный корпус лайнера «Франц-Фердинанд», прибывшего из Берлина. По широкому трапу, спускавшемуся с его борта, плотным, непрерывным потоком шли люди.

Улыбка медленно сползла с лица Татьяны. Она работала здесь уже три года и привыкла к самым разным пассажирам. Но таких и в таком количестве она не видела никогда.

Все до единого были мужчинами. Крепкими, широкоплечими, коротко стриженными. Они были одеты в добротную, но неброскую гражданскую одежду, но их выправка, то, как они двигались — слаженно, не толкаясь, сохраняя дистанцию, — выдавало в них военных. Их лица были обветренными, загорелыми, многие — со шрамами. Но самым жутким были их глаза. Спокойные, холодные, внимательные. Глаза людей, которые видели смерть, и не один раз. Татьяна знала этот взгляд. Ее отец, отставной майор, прослуживший двадцать лет в Туркестане, смотрел на мир точно так же.

— И так уже пятый день, — шепотом продолжила Маша, пока поток хмурых мужчин проходил мимо стойки, даже не взглянув в их сторону. — Представляешь, Танюха, «Франц» ведь по расписанию летает раз в неделю. А теперь — каждый день. Как какой-то грузовик, честное слово. И с каждым рейсом привозит вот таких вот «туристов».

— И не только он, — добавила третья девушка, Оля. — Из Лондона «Королева Виктория», из Рима «Юлий Второй», из Мадрида «Изабелла Кастильская» — все крупнейшие европейские лайнеры вдруг изменили свои расписания. И все летят сюда, в Петербург. И все битком набиты вот такими персонажами. Кто-то, видать, отвалил просто сумасшедшие деньги за эти чартеры.

Татьяна молча смотрела на этот бесконечный поток суровых лиц. Немцы, англичане, итальянцы, испанцы — она различала их по едва заметным деталям в одежде и чертам лица. Целая армия наемников со всей Европы стекалась в столицу Российской Империи. Но зачем?

И тут в этом плотном мужском потоке, как три ярких цветка среди серых камней, показались женские фигуры. Три девушки, которые шли вместе, окруженные несколькими особенно крупными и мрачными мужчинами, игравшими роль телохранителей. Они были одеты по-европейски, стильно и дорого, но держались с той же военной выправкой, что и их спутники.

Одна, высокая блондинка с холодными голубыми глазами и резкими чертами лица. Вторая, жгучая брюнетка с карими глазами и хищной улыбкой. И третья, рыжеволосая, с зелеными глазами и россыпью веснушек на носу, выглядевшая самой молодой и задорной из них.

Татьяну, которая прекрасно говорила по-немецки (ее мать была из поволжских немок), разобрало бешеное любопытство. Аккуратно, стараясь не привлекать внимания, она выскользнула из-за стойки и, поравнявшись с тремя иностранками, с самой милой своей улыбкой обратилась к ним на чистом немецком:

— Прошу прощения, фрау. Добро пожаловать в Санкт-Петербург. Если не секрет, что привело столь прекрасных дам в нашу северную столицу в такое нетуристическое время года?

Высокая блондинка на мгновение остановилась и смерила Татьяну холодным, оценивающим взглядом. Затем на ее губах появилась странная, нехорошая улыбка.

— На похороны, — ответила она на таком же идеальном немецком, но с легким австрийским акцентом.

Татьяна растерянно моргнула.

— На похороны? Простите, я, наверное, не расслышала…

— Вы все правильно расслышали, — усмехнулась блондинка. — Мы все, — она широким жестом обвела нескончаемый поток мрачных мужчин, который все так же лился из чрева дирижабля, — прилетели на похороны.

— На чьи, фрау? — пролепетала Татьяна.

— Мы пока еще не знаем…

Ночь в Красноярске была холодной и беззвездной. Резкий, порывистый ветер гнал по грязным, немощеным переулкам Заисточной слободы тучи колючей пыли и обрывки газет, заставляя их плясать в неверном свете редких, тусклых фонарей. Воздух, густой и тяжелый, был пропитан запахами угля, сырости и безысходности. Здесь, на задворках огромного сибирского города, время, казалось, застыло, навсегда оставшись в девятнадцатом веке, и лишь далекое гудение пролетающих высоко в небе дирижаблей напоминало о том, что на дворе уже век двадцатый.

По одному из таких переулков, спотыкаясь и проклиная все на свете, бежали трое. Трое мужчин, чьи лица, искаженные страхом, были бледными пятнами в ночной темноте. Их дорогая, но уже изрядно испачканная и порванная одежда, кричала о том, что еще несколько часов назад они были хозяевами жизни, или, по крайней мере, этой ее части. Теперь они были дичью.

Первым, тяжело дыша и прижимая руку к простреленному боку, бежал Рома Хромой, один из ближайших подручных Михея Красноярского, некоронованного короля всего криминального мира города. За ним, постоянно оглядываясь, семенил Петруха, специалист по «мокрым» делам. Замыкал эту процессию молчаливый и угрюмый Николай, отвечавший у Михея за «силовые акции». В руках у каждого было оружие — тяжелые револьверы, но ни у кого не возникало и мысли остановиться и дать бой. Картина, которую они видели в ресторане «Сибирская жемчужина», до сих пор стояла у них перед глазами.

Они гуляли. Как обычно, в пятницу, вся верхушка михеевской «братвы» собралась в своем любимом ресторане, чтобы отметить очередную удачную сделку. Музыка, танцовщицы, реки шампанского, хохочущие девицы на коленях. А потом в зал начали спокойно, без суеты, входить «гастролеры». Так их потом, в те несколько минут ада, что последовали за их появлением, успел окрестить кто-то из своих. Десяток человек в неприметной одежде, с лицами, которые невозможно было запомнить. Они не сказали ни слова. Просто достали стволы и начали стрелять.

Они работали быстро и методично. Короткие очереди из незнакомого автоматического оружия, которое издавало сухой, злой треск, выкашивали ряды братвы, не привыкшей к такому противодействию. У михеевских парней, как и у всех в городе, из серьезного оружия были только короткостволы, носить с собой по городу что-то более серьезное считалось дурным тоном. Гости города об этом явно были не в курсе. Двое из них, как потом поняли выжившие, были Кинетиками. Они просто стояли по бокам, выставив перед собой полупрозрачные, мерцающие барьеры, в которые с глухими стуком врезались пули, не причиняя атакующим ни малейшего вреда. А остальные просто расстреливали ошалевших бандитов, как в тире.

Михея, их босса, даже не застрелили. Его раненым, но еще живого, подтащили к огромной хрустальной люстре в центре зала, перекинули через нее веревку и повесили, оставив дергаться в предсмертных конвульсиях на потеху убийцам и на ужас тем, кто еще был жив. Остальных просто добивали на месте выстрелами в голову. Безжалостно и эффективно.

Троим удалось выжить лишь чудом. Васька, получив пулю в бок, упал под стол и притворился мертвым. Петруха и Колян, сидевшие у запасного выхода, смогли выскочить на кухню, а оттуда во двор. Теперь они бежали, не разбирая дороги, пытаясь оторваться от погони, которой, возможно, и не было, но животный страх гнал их вперед, заставляя снова и снова оглядываться в темноту.

— Сюда! — прохрипел Васька, сворачивая в узкий, заваленный мусором проход между двумя деревянными бараками. — Здесь срежем!

Они остановились, пытаясь перевести дух. Сердца колотились, как пойманные в клетку птицы.

— Что это было, мужики? — прошептал Петруха, его лицо было мокрым от пота и слез. — Кто это? За что?

— Конкуренты, — выдавил из себя Колян, перезаряжая свой револьвер дрожащими руками. — Кто-то решил подмять под себя город.

— Какие, к черту, конкуренты⁈ — взвизгнул Петруха. — У нас в Сибири так не работают! Это… это какие-то отморозки! Беспредельщики!

— Надо связаться с шефом! — Васька, морщась от боли, достал из кармана коммуникатор. Не с Михеем, разумеется, который уже болтался в петле, а с тем, кто стоял над Михеем. С настоящим хозяином, который и дергал за все ниточки, находясь где-то далеко, в столице. — Он должен знать! Он пришлет людей! Он их всех…

Он лихорадочно набрал номер. Пошли длинные гудки. Наконец, на том конце ответили.

— Слушаю, — раздался в динамике спокойный, с легким, едва уловимым иностранным акцентом, голос.

— Шеф! Это Хромой! — задыхаясь, заговорил Василий. — У нас тут… нас всех… Михея…

Он говорил быстро, сбивчиво, захлебываясь словами. Он не видел, как в дальнем конце переулка, в тени, от стены отделилась фигура. Не видел, как она бесшумно, как кошка, начала приближаться к ним.

— Если вы хотите, чтобы владелец этого коммуникатора вас услышал, — внезапно сказал все тот же спокойный голос из трубки, — вам следует говорить громче.

Васька замер, не понимая.

— Что? Почему?

Вместо ответа в динамике грохнул выстрел, похожий на хлопок бича. И связь оборвалась.

— Что будем делать? — спросил у Васьки Петруха, видя его растерянное, побелевшее лицо.

— Ничего, — раздался откуда-то сверху насмешливый, спокойный голос.

Все трое, как по команде, резко вскинули оружие и выстрелили в сторону крыши ближайшего барака. Грохот выстрелов эхом прокатился по переулку. Но там, на крыше, никого не было.

И в тот же момент Васька услышал за своей спиной тихий, сдавленный хрип. Он резко обернулся. Колян, его корешу, стоял на коленях, запрокинув голову. Из горла торчала рукоять тонкого, как стилет, ножа. А за его спиной из темноты материализовалась фигура.

Это был человек в легком, облегающем костюме темного цвета, его лицо скрывала маска. Петруха, взвизгнув от ужаса, выстрелил в него несколько раз. Фигура даже не пошатнулась. Она просто сделала неуловимое движение в сторону, и пули, просвистев мимо.

А затем фигура исчезла. Просто растворилась в тени. Васька, дико вращая глазами, пытался понять, где враг. Он услышал за спиной короткий вскрик Петрухи, обернулся и увидел, как тот, выронив револьвер, хватается руками за шею, из которой фонтаном хлестала кровь.

Васька понял, что он следующий. Попытался выстрелить, но ствол его револьвера был выбит из рук резким, молниеносным ударом. А в следующую секунду рука, появившаяся, казалось, из самого воздуха, схватила его за горло и оторвала от земли.

Ноги бандита болтались в воздухе, он хрипел, пытаясь вдохнуть. Перед глазами, наконец, появилось лицо убийцы. Вернее, маска, из-за которой на него смотрели два холодных, абсолютно безразличных глаза.

— З-з-за что?.. — прохрипел Васька, чувствуя, как жизнь покидает его.

Человек в маске склонил голову набок, словно рассматривая какое-то любопытное насекомое.

— Честно говоря, я не в курсе, — в его голосе, приглушенном маской, слышалась откровенная усмешка. — Да и не принято у нас в конторе задавать лишние вопросы. Но могу сказать одно, — он придвинул свое лицо ближе к лицу Васьки. — За вас, местную шваль, заплатили так, как не платят даже за некоторых европейских дворян с громкими титулами. Так что… гордись. Ты сегодня дорого стоил.

Хруст шейных позвонков был единственным звуком, нарушившим тишину ночного переулка.

Старинный особняк купца-миллионника Гадалова, расположенный в самом престижном районе Иркутска, в эту ночь превратился в арену для смертельного спектакля. Под покровом плотного, почти осязаемого барьера, глушившего все звуки и вспышки, разворачивалась короткая и жестокая бойня.

Агнета, высокая блондинка с хищной улыбкой на губах, с разбегу ударила ногой в массивную стальную дверь. Дверь с оглушительным грохотом вылетела из коробки, пролетев через весь холл, насмерть придавила к стене одного из охранников, не успевшего даже вскинуть винтовку.

— Холодно-то как! — пожаловалась Агнета, потирая руки и входя в роскошный, отделанный мрамором и позолотой холл. — После Лазурного берега эта ваша Сибирь, господа, кажется мне филиалом ледяного ада.

— Не ной, — ответила ей Ингрид, жгучая брюнетка, чьи пальцы потрескивали от синих молний. — Ты за эти деньги потом полгода сможешь нежиться на самых дорогих пляжах и еще на небольшой домик в Ницце останется.

Ингрид, не дожидаясь ответа, метнула в сторону парадной лестницы, откуда по ним уже открыли огонь, пять сверкающих шаровых молний. Они с сухим треском врезались в группу гвардейцев в форме какого-то аристократического рода, и холл наполнился запахом горелой плоти.

— А мне даже нравится, — задумчиво сказала Хельга, рыжеволосая девушка с веснушками, которая в этот момент, словно играя, перебрасывала из руки в руку два огненных шара, освещавших ее лицо багровым светом. — Есть в этом что-то… первобытное.

Штурм шел уже десять минут. Три девушки-Кинетика и их группа поддержки из двадцати наемников в тяжелой броне действовали жестко и максимально эффетивно. Двое Кинетиков-мужчин, нанятых для поддержки, удерживали над особняком звуко- и светонепроницаемый купол, отрезая его от внешнего мира. А девушки и штурмовики методично, этаж за этажом, зачищали здание.

Охрана особняка, состоявшая из личной гвардии какого-то аристократа, была неплохо обучена и вооружена. Но против этого отряда у них не было ни единого шанса. Европейские наемники, лучшие из лучших, вооруженные по последнему слову техники оружием, которое им выдал заказчик, и поддерживаемые тремя Гамма-Кинетиками, были похожи на каток, который просто давил все на своем пути.

Спустя еще десять минут все было кончено. Последний очаг сопротивления был подавлен. Оставшихся в живых гвардейцев, около тридцати человек, согнали в большой бальный зал. Всех раненых добили на месте, пленных не брали, за исключением тех, кто представлял интерес.

— Ну что, красавцы, кто из вас тут владеет даром? — громко спросила Ингрид, прохаживаясь перед строем пленных. — Давайте, шаг вперед. Так будет проще для всех, чем проходить унизительную процедуру принудительной идентификации.

Пленные молчали, с ненавистью глядя на нее.

— Ты хоть знаешь, чей это дом, тварь? — злобно сплюнул один из них, молодой офицер с рукой, висевшей плетью. — Вас завтра же на куски порвут и собакам скормят!

— Да ты что? — обворожительно улыбнулась Агнета, подходя к нему. — Какая неприятность. Передавайте хозяину мои глубочайшие соболезнования.

— Ты не местная? — удивленно воскликнул офицер.

— А это важно? — Агнета склонила голову набок. Ее улыбка стала еще шире и еще более хищной.

— Ну что, молчим? — Ингрид потеряла терпение. — Ладно, пусть будет по-плохому.

Из строя, не сговариваясь, вышли трое. Двое молодых парней и один пожилой, седовласый мужчина. Все трое были Кинетиками, и, судя по выпущенной ауре, довольно сильными.

— Вот и молодцы, — кивнула Ингрид. — Хельга, детка, займись остальными. И чтобы без лишнего шума.

Рыжеволосая девушка радостно кивнула, и на ее руках снова заплясали огненные цветы.

— Господи, дай нам выжить в этой командировке, — простонал один из штурмовиков, отворачиваясь.

— Я ноль-третья, мы закончили, — сказала Агнета в микрофон на своих тактических наушниках, глядя на троих связанных Кинетиков и на то, как ее бойцы стаскивают в угол тела остальных ликвидированных гвардейцев.

— Пять минут, — ответил ей бесцветный, синтезированный голос.

— Эх, жаль, — со вздохом сказала Хельга, стряхивая с рук невидимый пепел. — Придется опять всю эту прелесть возвращать. И оружие, и броню.

— Может, продадут, шеф? — с надеждой спросил один из парней, с любовью поглаживая свой автомат. — Я бы за такую машинку любые деньги отдал.

— И не надейся, — усмехнулась Агнета. — Все будет уничтожено. Подчистую. Чтобы не осталось никаких следов.

— Главное, чтобы и нас не… — пробормотал боец, но осекся.

— В этом нет необходимости, — раздался за их спинами тихий, спокойный голос.

Все, как один, резко вскинули оружие.

Прямо посреди зала, появившись, казалось, из самого воздуха, стоял человек. Он был одет в легкий бронекомплект, явно заточенный под разведку и диверсии. На голове — глухой шлем, полностью скрывающий лицо. Он появился абсолютно бесшумно, его не засекли ни датчики движения, ни пылевые сканеры.

— Главное, как обычно, не болтать лишнего, — продолжил незнакомец. — Именно за это ваше качество, умение держать язык за зубами, вас и наняли.

Он окинул взглядом наемников, затем перевел взгляд на связанных Кинетиков.

— А теперь прошу всех покинуть помещение. Я закончу здесь минут за десять-пятнадцать.

Наемники, переглянувшись, не стали спорить. Они молча, один за другим, начали выходить из зала, оставляя троих пленных наедине с этим таинственным персонажем.

Когда последний наемник скрылся за дверью, человек в шлеме подошел к связанным. В руках он держал небольшой металлический ящик. Поставив ящик на пол перед пленными, он снял шлем.

Перед ними сидел на корточках немолодой, угрюмый мужчина с лицом, изрезанным морщинами и шрамами.

— Я тебя знаю, — сплюнул один из пленных, тот самый седовласый. — Ты… Матвеев. Личный цепной пес этого выскочки Строганова.

Матвеев криво усмехнулся.

— Надо же, какая известность. А я вас, ваше благородие, что-то не припомню.

— Можешь не стараться, — злобно прошипел второй. — Мы ничего тебе не скажем.

— А мне ничего и не надо говорить, — спокойно ответил Матвеев. — Я сегодня так, на подхвате. Извозчиком подрабатываю.

Он нажал на кнопку на крышке ящика. Крышка со щелчком открылась, и из ящика начало вытекать облако серебристой, светящейся Пыли. Пыль, клубясь, поднялась в воздух и на глазах у ошеломленных Кинетиков начала формироваться в полупрозрачную, мерцающую фигуру. Фигуру стройной девушки с длинными волосами, кошачьими ушками и пушистым хвостом.

Девушка-призрак лениво потянулась, а затем перевела свой взгляд на троицу. Она задумчиво смотрела на них, словно решая, с какого блюда начать свой ужин.

— Пока не страшно, — усмехнулся один из молодых Кинетиков.

— А вот так? — глаза призрачной девушки сверкнули нехорошим зеленым огнем.

Из ее протянутой руки вырвались десятки тончайших, почти невидимых серебряных нитей. Они, как живые, метнулись к говорившему и, прежде чем тот успел что-либо предпринять, впились в его тело. В руки, в ноги, в грудь, в шею. И в голову.

Пленный забился в конвульсиях, его глаза закатились. А затем из его горла вырвался дикий, нечеловеческий крик, полный такой боли и ужаса, что даже у Матвеева, человека, прошедшего через ад сибирских аномалий, по спине пробежал табун мурашек.

Князь Александр Юрьевич Голицын ехал в Зимний дворец в самом приподнятом настроении, какого не испытывал с того самого дня, когда пламя на дуэльном полигоне поглотило его сына и наследника. Сегодняшний вызов на личную, притом внеплановую, аудиенцию к самому Императору казался ему знаком, перстом судьбы, указывающим на то, что справедливость, наконец, восторжествовала. Все его усилия, все его тайные переговоры, все риски, на которые он шел для усиления позиций при дворе, были не напрасны.

Его черный, гербовый автомобиль, мягко шурша шинами по брусчатке Дворцовой площади, остановился у главного подъезда. Лакей в императорской ливрее распахнул дверцу. Князь вышел, оправив складки на своем безупречном костюме из лучшего английского сукна. Он вдохнул холодный, влажный воздух Петербурга и самодовольно улыбнулся.

Город, еще вчера бившийся в лихорадке хаоса, сегодня был на удивление спокоен. Усиленные патрули полиции на улицах, машины Особого Корпуса на ключевых перекрестках, гвардейские пикеты у правительственных зданий — все это говорило не о панике, а о том, что власть, наконец, взяла ситуацию под контроль. А значит, время слабых и нерешительных прошло. Настало время сильных. Таких, как он.

Князь был уверен, что Император, напуганный недавними событиями, наконец, осознал, что опираться на безродных выскочек, подобных Строганову, — гибельный путь. Этот мальчишка, этот инженер-нувориш, нанес Империи больше вреда, чем все японские шпионы вместе взятые. И теперь, когда барон, по слухам, лежал при смерти, Императору снова понадобились старые, проверенные рода, опора трона. И род Голицыных, один из древнейших и влиятельнейших, был первым в этом списке.

— Князь Голицын, — козырнул ему дежурный офицер в холле, отделанном белым мрамором. — Его Императорское Величество ожидает вас. Прошу.

Голицын проследовал за офицером. Князь ожидал, что его проведут в одну из приемных, где ему, возможно, придется подождать в компании других вельмож. Но его повели по другому маршруту. Через закрытые для посторонних коридоры личных апартаментов императорской семьи. Это было неслыханной честью. Сердце князя сладко заныло в предвкушении. Значит, разговор будет действительно важным и конфиденциальным. Возможно, речь пойдет о новом назначении. Глава Сената? Или, может быть, даже пост в Государственном совете?

Коридоры, по которым его вели, были непривычно оживленными. Сновали адъютанты с папками, в углах стояли усиленные посты гвардейцев в полной боевой выкладке, их лица были серьезны и сосредоточены. Но Голицын не обращал на это внимания, списывая все на последствия недавнего кризиса.

Наконец, личный секретарь государя, сухопарый чиновник с цепкими глазами по имени Анатолий Петрович, остановился у массивной двери.

— Прошу, ваше сиятельство.

Голицын вошел в кабинет. Это было просторное, залитое утренним светом помещение, где строгая функциональность рабочего места сочеталась с имперской роскошью. Огромный письменный стол из красного дерева, заваленный картами и бумагами, книжные шкафы до самого потолка, на стенах — портреты предков Императора в тяжелых золоченых рамах. Сам Николай Александрович стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на раскинувшийся внизу город.

— Ваше Императорское Величество, — начал было князь, отвешивая положенный поклон.

— Давай без чинов, Александр, — не оборачиваясь, произнес монарх. Его голос был спокойным и на удивление усталым. — Проходи, садись.

Голицын, слегка озадаченный таким приемом, прошел и опустился в одно из кресел, обитых темно-зеленой кожей.

— Знаешь, — продолжил Император, все так же глядя в окно, — я всегда помнил о долгах своей семьи. Обо всех долгах. Даже о тех, которым уже не одна сотня лет. Так учил меня отец: Романовы всегда платят по счетам. Это залог стабильности трона.

Князь удовлетворенно кивнул. Он знал, о чем говорит Император. Род Голицыных не раз выручал династию в самые смутные времена. И деньгами, и людьми, и мечом. Пришло время получить плату по этим старым векселям.

— Это всем известно, государь, — мягко проговорил Голицын. — Именно за ваше железное слово и верность долгу вас уважают и друзья, и враги.

— Но вот в чем проблема, — медленно произнес монарх, и в его голосе прорезались ледяные нотки. — Некоторые мои подданные почему-то со временем начинают считать, что эти старые долги дают им право на особые поблажки. Что им позволено чуть больше, чем остальным. Что на их мелкие шалости можно закрывать глаза. И я, признаться, часто так и делал. Во имя старой дружбы, во имя стабильности. Но всему есть свой предел, Александр. Всему.

Император, наконец, обернулся. Его лицо было бледным и осунувшимся, но глаза, обычно добрые и немного печальные, сейчас были холодны и тверды, как сталь. Он медленно подошел к своему столу, но не сел, а оперся на него руками, глядя на Голицына сверху вниз.

— Я закрывал глаза на многое, князь. На твои серые и черные схемы по приобретению активов по всей Империи, которые иначе как рейдерством и не назовешь. На твои бесконечные склоки с другими родами, которые вносили раздор в аристократическое собрание. На твоих людей, которые вели себя, как удельные князьки, творя беззаконие в твоих сибирских вотчинах. Я терпел. Я ждал, что ты одумаешься, что твой аппетит, наконец, утолится.

Он замолчал, и в наступившей тишине стало слышно, как на каминной полке тикают старинные часы. Голицын сидел, как на иголках, не понимая, к чему клонит Император. Ему очень не нравился этот разговор.

— Но ты не одумался. Ты решил, что тебе позволено все. И ты перешел черту, — голос монарха стал тихим, почти шепотом, но от этого шепота у Голицына по спине пробежал холодок. — Ты перешел черту в тот самый день, когда не приволок на порог Лубянки тех, кто пришел к тебе с заманчивым предложением. Предложением, которое сулило тебе отмщение за сына и безграничную власть. Предложением, от которого ты, ослепленный горем и жадностью, не смог отказаться.

Князь застыл, его сердце пропустило удар. Он почувствовал, как ледяные пальцы страха сжимают его горло.

— Я… я не понимаю, о чем вы, государь, — пролепетал он, и его собственный голос показался ему чужим и жалким.

— Не понимаешь? — Император криво усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Сейчас поймешь.

Он протянул руку и нажал на кнопку на селекторе, стоявшем на столе.

— Введите.

Дверь кабинета открылась, и в нее вошли двое. Двое гвардейцев Преображенского полка. Но вели они себя не как почетный караул. Они встали по обе стороны от двери, отрезая Голицыну путь к отступлению. А за ними в кабинет вошел еще один человек. Майор ИСБ Волков.

Голицын замер. Все его самодовольство, вся уверенность испарились в один миг.

— Даже не смей отрицать, Саша! — голос Императора, до этого тихий и вкрадчивый, внезапно стал жестким, как удар бича. Использование этого мальчишеского, почти уничижительного имени вместо полного титула было пощечиной, публичным низвержением с пьедестала. — Ложь — это последнее, что я хочу слышать в этом кабинете сегодня. Ты думал, я слепец? Думал, я ничего не знаю? Я знал о каждом твоем шаге, о каждой твоей встрече. Я просто давал тебе веревку, чтобы ты сам затянул петлю на своей шее. И ты это сделал. С блеском!

Голицын вскочил с кресла, его лицо, до этого бледное, налилось багровой кровью. Страх сменился яростью — яростью загнанного в угол хищника.

— В чем вы меня обвиняете⁈ В том, что я хотел отомстить за своего сына⁈ — рыкнул он, уже не заботясь о придворном этикете. — Этот безродный щенок Строганов, сжег его! Сжег заживо! И вы… вы не сделали ничего! Вы еще и наградили его! А я должен был это стерпеть⁈

— Себе-то не лги! — оборвал его монарх, и его кулак с такой силой опустился на стол, что подпрыгнули чернильница и пресс-папье. — Ты сейчас пытаешься прикрыть свою алчность и предательство горем отца. Но это не сработает. Не со мной. Ты говоришь, Строганов сжег твоего сына? Нет! Это ты его сжег! Ты! Своими руками! Ты вырастил его таким — заносчивым, жестоким, уверенным в своей безнаказанности. Ты внушил, что ему, Голицыну, позволено все! Ты позволил ему связаться со всякой швалью, использовать артефакты усиления, запрещенные в Империи! Ты сам толкнул его на этот полигон! И только ты один виноват в том, что вместо сына у тебя теперь горстка пепла в усыпальнице!

Слова Императора били, как хлыст, срывая с князя маску скорбящего отца и обнажая его истинное, уродливое нутро. Голицын отшатнулся, словно от удара.

— Где доказательства? — прохрипел он, цепляясь за последнюю соломинку. — Где ваши доказательства, Ваше Императорское Величество? Все это — лишь слова! Домыслы!

— Доказательства? — Император горько усмехнулся. — Давно ли князь Голицын, чьи люди творят беспредел по всей Сибири, стал таким ревностным поборником закона? Но раз ты просишь — ты их получишь. Волков!

Майор, стоявший до этого неподвижно у двери, сделал несколько шагов вперед и положил на стол перед Голицыным плоскую металлическую пластину. Затем нажал на ее боковую грань.

Стена за спиной Императора, до этого увешанная портретами, вдруг погасла, превратившись в огромный темный экран. А в следующую секунду на ней вспыхнуло сразу несколько изображений. Камеры из допросных комнат ИСБ.

Голицын в ужасе смотрел на эти экраны. Сначала он увидел людей из гвардии барона фон Мекка, затем — парочку уцелевших сибирских авторитетов, которых все-таки выловили на границе аномалии. Князь внутренне выдохнул. Это были пешки, шестерки. Они ничего не знали. Он всегда работал через несколько уровней посредников.

Но затем картинка сменилась. На одном из экранов он увидел бледное, измученное лицо своего швейцарского банкира, который клялся ему в вечной верности и конфиденциальности. На другом — одного из тех самых европейских наемников, которые проводили зачистку в Иркутске и других городах Сибири. А на третьем… на третьем экране Голицын увидел его. Своего гвардейца Кинетика в черной униформе, который лично координировал удар по поместью Воронцова. Его лицо было искажено от ужаса, глаза безумно вращались, а с губ срывался бессвязный бред о какой-то девушке-кошке, которая копалась в его мозгах.

У Голицына подкосились ноги. Он рухнул обратно в кресло, хватая ртом воздух. Все. Это был конец.

— Это так, выжимка, — ледяным тоном произнес Император, пока Волков выключал экраны. — У меня на столе, благодаря твоему «другу» Строганову, теперь лежит все твое грязное белье за последние двадцать лет. Все твои скелеты в шкафу, Саша. Не знаю, как ему это удалось, но ты сейчас сидишь передо мной абсолютно голый. И по всем законам Империи, и человеческим, и Божеским, тебе отсюда одна дорога — на эшафот.

Голицын молчал, уронив голову на грудь. Он был раздавлен.

— Но, — продолжил монарх, и в его голосе появилась странная, задумчивая интонация, — я не отправлю тебя на виселицу прямо сейчас. Это было бы слишком просто. Слишком милосердно. У меня для тебя другой путь. Более… соответствующий старым традициям, которые ты так любишь.

Император взял со стола лист гербовой бумаги и протянул его Голицыну.

— Прочти.

Князь дрожащими руками взял документ. Это было официальное прошение, поданное на имя Императора. Прошение об объявлении родовой войны. Войны до полного уничтожения одного из родов. И подпись внизу, выведенная изящным женским почерком, принадлежала Елене Дмитриевне Строгановой, урожденной графине Воронцовой.

— Девочка, конечно, пылкая, но, черт возьми, умная, — с кривой усмешкой прокомментировал Император. — Обрати внимание на последний пункт. В случае победы род Строгановых требует лишь одного — вычеркнуть фамилию Голицыных из Дворянской книги Империи. На твои активы, на твои земли, на твои заводы она не претендует. Представляешь, какой подарок для казны? Она, по сути, купила меня, стерва. Купила право на твою кровь.

— Значит… продался, Николай? — с ненавистью прошептал Голицын. — Недешево, поди, взял за голову старого друга?

В глазах Императора полыхнула такая ярость, что Голицын инстинктивно вжался в кресло.

— Ты смеешь говорить мне о продажности⁈ — рыкнул монарх, и его дар Кинетика на мгновение вырвался наружу, заставив воздух в кабинете затрещать от напряжения. — Ты, измазавшийся в дерьме с ног до головы, заключивший сделку с тварями, которые чуть не угробили моего сына! МОЕГО СЫНА, СЛЫШИШЬ ТЫ, МРАЗЬ⁈

— Ты сдохнешь в любом случае, это не обсуждается. Но я, как и обещал, верну тебе последний долг, — Император перевел дух, снова взяв себя в руки. — Долг чести. Я даю тебе шанс умереть как воин, а не как крыса в камере. Кровная месть будет объявлена ровно в полдень. Циркуляры уже разосланы по всем инстанциям. С этого момента и до полудня ты под моей личной защитой. Никто тебя не тронет. А в полдень… в полдень на тебя начнется охота. И охотниками будут только люди Строгановой, таково условие. Воронцовы будут стоять в стороне, как и Ростовы.

Голицын слушал, и его лицо становилось все белее.

— Но я верну тебе последний долг, — повторил Император, и его голос стал похож на шелест могильной земли. — Дотянешь до девяти утра следующего дня — позвони мне лично. Если будешь жив, я остановлю войну. Твой род будет жить. Твоих детей и внуков не тронут. Я заберу почти все, но титул останется, может когда-то Голицыны снова обретут силу. Если же нет… если до девяти утра твое сердце перестанет биться… род Голицыных прекратит свое существование.

Он выпрямился и снова отвернулся к окну.

— Не смею вас более задерживать, князь. Часы уже тикают. До полудня осталось чуть больше трех часов. Я бы на вашем месте поторопился…

Князь Александр Юрьевич Голицын вышел из кабинета Императора, и его шаг, обычно упругий и исполненный самодовольства, был тяжелым, словно он нес на плечах невидимый груз. Холодный, отполированный до зеркального блеска мрамор коридоров Зимнего дворца отражал его лицо — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, в которых застыло выражение человека, заглянувшего в бездну и увидевшего там собственное отражение. Унижение, ярость и страх смешались в тугой, удушливый комок где-то под ребрами, мешая дышать.

Он шел по бесконечным, гулким коридорам, и взгляды, которые он ловил на себе — любопытные, сочувствующие, злорадные — казались ему невыносимыми. Каждый шепот адъютантов, каждый косой взгляд гвардейцев на постах воспринимался им как подтверждение его падения. Новость о том, что древнейший род Голицыных вступает в родовую войну не с кем-то, а со Строгановыми, наверняка уже разнеслась по дворцу, и теперь вся аристократия, затаив дыхание, ждала кровавой развязки, делая ставки, как на собачьих боях.

У парадного подъезда его уже ждал личный автомобиль с гербом рода на дверце. Гвардеец распахнул дверцу, но князь на мгновение задержался, вдыхая промозглый воздух Петербурга. Он посмотрел на серое, низкое небо, и ему показалось, что оно давит на него, готовое обрушиться и похоронить под своей свинцовой тяжестью.

«Дотянешь до девяти утра…» — слова Императора, тихие, почти безразличные, звучали в его ушах, как похоронный колокол. Шанс. Он дал ему шанс. Но это был не акт милосердия. Это была самая изощренная пытка, какую только можно было придумать. Обнадежить, дать призрачную надежду, чтобы потом с наслаждением наблюдать за агонией рода.

— Мышеловка… — с горечью подумал Голицын, садясь на мягкое кожаное сиденье. Император был прав. Он сам, своими руками, построил эту ловушку, а теперь в ней оказался.

Едва дверца автомобиля захлопнулась, как на приборной панели ожил коммуникатор. На экране высветилось улыбающееся, холеное лицо его младшего брата, князя Варфоломея, или просто Барта, как его звали в семье. Барт, вечный повеса и прожигатель жизни, сейчас сиял, как начищенный медный таз.

— Саша, дорогой, принимай поздравления! — голос брата в динамике был полон неприкрытого восторга. — Я только что узнал! Наконец-то! Эта девка Воронцова сама сунула голову в петлю! Родовая война! Мы же их сотрем в порошок! У этого Строганова и людей-то нет! Наши сибирские полки их просто…

— Заткнись, идиот! — рык Голицына был таким, что водитель вздрогнул и инстинктивно вжал голову в плечи и заодно педаль газа до упора. — Просто заткнись и слушай меня внимательно!

Улыбка на лице Барта мгновенно увяла, сменившись растерянным и немного испуганным выражением.

— Что… что случилось, Саша?

— Все случилось, идиот! — Голицын потер виски, пытаясь унять пульсирующую в них боль. — У нас нет времени. Ни секунды. Ты меня слышишь? Поднимай всех! Всех, кто может держать оружие! Гвардию, личную охрану, отставников, псарей, конюхов — всех!

— Но зачем такая спешка? — пролепетал Барт. — Война объявлена с полудня. У нас еще три часа. Мы успеем собрать…

— Мы не успеем ничего, если ты не перестанешь задавать идиотские вопросы! — в голосе Голицына зазвучали истерические нотки. — Слушай приказ! Всех женщин, детей и стариков — немедленно в родовое имение под Петергофом! Всех! Закрыть ворота, активировать защитный барьер на полную мощность. И никого, слышишь, никого не выпускать до девяти утра завтрашнего дня! Ни под каким предлогом!

— Но какой в этом смысл, Саша? — недоуменно спросил Барт. — У Строгановых, по самым оптимистичным данным, хорошо если шестьсот человек наберется. Причем половина из них — это охрана его заводов, они их снять не смогут, согласно указу. А у нас только в столице больше тысячи гвардейцев, не считая резерва! Да мы их просто числом задавим!

Голицын тихо простонал и закрыл глаза. Его окружали одни идиоты. Самоуверенные, напыщенные, неспособные видеть дальше собственного носа. Такие же, каким был его сын. Таким же, каким до сегодняшнего утра был он сам.

— Барт, — он заговорил медленно, отчетливо, как с умственно отсталым. — Сделай то, что я сказал. Просто сделай. Если к полудню все не будут в имении, под защитой, я приеду и пристрелю тебя лично. Ты меня понял?

На том конце провода помолчали.

— Понял, Саша, — испуганно пробормотал Барт. — Все будет сделано.

Голицын, не прощаясь, прервал связь. Он откинулся на спинку сиденья и уставился в окно, на проносящиеся мимо серые фасады петербургских домов. Машина уже мчалась по Невскому, увозя его в его собственный дворец, который на ближайшие сутки должен был стать его крепостью. Или его могилой.

Он достал свой второй, защищенный коммуникатор, тот, по которому велись самые деликатные переговоры. Пальцы, лихорадочно, но уже без прежней дрожи, забегали по списку контактов. Нужно было действовать. Быстро, решительно, отбросив гордость и старые обиды. Сейчас речь шла не о власти и не о деньгах. Речь шла о выживании. О том, чтобы дожить до девяти утра.

Первым он набрал одного сенатора, который был должен Голицыным за поддержку на выборах. Длинные гудки. Никто не отвечал.

Второй звонок — главе крупнейшего банковского дома Империи. С его отцом они вместе проворачивали темные дела на бирже.

— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, — бесстрастно сообщил механический голос.

Третий звонок — князю Юсупову.

— Я на охоте, мне неудобно говорить, — пробурчал в трубку голос, и связь прервалась.

Четвертый, пятый, десятый… Картина была одна и та же. Словно вокруг него образовалась невидимая стена. Глухая, непробиваемая стена молчания. Те, кто еще вчера искал его расположения, лебезил и клялся в вечной дружбе, теперь либо не отвечали, либо находили тысячу предлогов, чтобы немедленно закончить разговор. Он, князь Голицын, глава одного из могущественнейших родов Империи, в одночасье стал прокаженным и чумным, от которого все шарахались, как от огня.

— Боятся… — прошептал князь, и в его голосе было не только удивление, но и толика уважения. — Они боятся.

Но кого? Императора? Да, безусловно. Никто не хотел идти против воли монарха, который ясно дал понять, что Голицыны отныне в опале. Но было в их молчании и что-то другое. В тех редких, обрывочных фразах, которые ему все же удавалось услышать, сквозила не только боязнь гнева государя. Сквозил другой страх. Страх перед Строгановым⁇

Голицын с трудом, но был вынужден признать первую, еще до начала битвы, одержанную бароном победу. Этот мальчишка, которого он презирал и считал пылью под своими ногами, сумел сделать то, что не удавалось никому. Он, даже находясь на смертном одре, сумел полностью изолировать его. Все те нелегальные и полулегальные связи, вся та «теневая» инфраструктура, которую Голицын выстраивал десятилетиями, — все это было уничтожено. Вырезано под корень в те несколько дней, пока сам Голицын, праздновал свою скорую победу. Армия наемников, прошедшая огненным смерчем по Сибири и Уралу, действовала не хаотично Строганов заранее, методично, отрубал ему все пути к отступлению, лишал всех союзников, оставляя его одного, голого, перед лицом неотвратимой мести.

«Ты сейчас сидишь передо мной абсолютно голый», — снова всплыли в памяти слова Императора.

Князь закрыл глаза. Он был один. Против всего мира. И у него оставалось меньше трех часов, чтобы подготовиться к своей последней битве…

Кабинет князя Голицына в его дворце на окраине Петербурга был похож на штаб осажденной крепости. Старинные гобелены были сдернуты со стен, на их месте висели огромные тактические карты города и его окрестностей. Громоздкий дубовый стол был заставлен аппаратами защищенной связи, а в углу, на специальной подставке, мерцал кристалл пылевого сканера, выводивший на стену трехмерное изображение воздушного пространства над имением.

Сам князь, сменивший свой парадный костюм на простой полевой китель, стоял у окна, глядя на то, как его гвардейцы занимают позиции во внутреннем дворе. До полудня оставалось чуть больше получаса.

— Сколько нас? — не оборачиваясь, спросил он.

За его спиной, вытянувшись в струнку, стоял полковник Зарубин, командир гвардии рода, пожилой, суровый вояка.

— В столице и ближайших окрестностях удалось собрать тысячу двести сорок три штыка, ваше сиятельство, — четко доложил полковник. — Все гвардейцы отозваны с постов. Пришлось полностью оголить охрану всех ваших объектов в столице и области.

— Плевать, — отмахнулся Голицын. Сейчас его не волновали ни банки, ни заводы. Все это было уже неважно. — Главное — продержаться первые несколько часов. Баронесса нанесет удар сразу и молниеносно, всей своей мощью. Попытается взять нахрапом, пока мы не успели организовать оборону.

Он повернулся и посмотрел на Зарубина. В глазах князя плясали нехорошие, лихорадочные огоньки.

— Им нужна моя голова, Зарубин. И как можно быстрее. Эта девка, возомнившая себя воительницей, она хочет бросить мою голову к ногам своего подыхающего муженька. Чтобы он, испуская дух, мог улыбнуться.

Князь нехорошо усмехнулся.

— Но она ее не получит. Я не собираюсь умирать, полковник. Ни сегодня, ни завтра.

Зарубин молча кивнул. Он знал, о чем говорит князь. У Голицына всегда были пути к отступлению. Тайные каналы на границе, которые десятилетиями использовались для контрабанды оружия, Пыли, произведений искусства. Теперь пришло время самому стать контрабандой. План был прост и дерзок: выдержать первый, самый яростный натиск, связать боем все силы Строгановых, а под покровом ночи, когда битва достигнет своего апогея, уйти. Уйти через тайный подземный ход, ведущий из подвалов дворца прямо в систему городских коллекторов, а оттуда — к Неве, где его уже будет ждать неприметный катер. Дальше — Финский залив, а там его уже встретит одна из яхт, постоянно курсирующих в Балтике.

Он потеряет все в Империи. Титул, земли, дворцы. Но он останется жив. И у него останется то, о чем не знал никто. Даже Император. Его заграничные счета. Его «пенсия». Десятки миллионов в швейцарских, американских, панамских банках. Достаточно, чтобы начать новую жизнь. И чтобы когда-нибудь вернуться. И отомстить. Всем без исключения…

Голицын подошел к огромному, встроенному в стену сейфу. Открыв его, он достал три невзрачных на вид, но абсолютно защищенных коммуникатора. Его личная страховка. Прямая связь с тремя управляющими его заграничными активами, с которыми вел дела лично, никого не посвящая.

Первым делом он набрал номер Мюллера, своего финансового поверенного в Цюрихе. Педантичный, исполнительный немец, который вел его дела уже пятнадцать лет.

Длинные гудки. Никто не отвечал.

Князь нахмурился. Это было странно. Мюллер всегда был на связи. Он набрал номер снова. Тот же результат.

Второй коммуникатор. Связь с Нью-Йорком, с его человеком на американской бирже.

«Аппарат абонента выключен…»

Третий. Рио-де-Жанейро. Карлос Рибейро, отвечавший за его «серые» инвестиции в Южной Америке.

Гудки, гудки, гудки…

Голицын с силой швырнул коммуникаторы на стол. Что за чертовщина⁈ Не могли же они все трое в один день заболеть, умереть или уйти в отпуск! Это было невозможно. Его люди, проверенные, преданные, купленные с потрохами…

И тут один из коммуникаторов, тот, что был настроен на Цюрих, внезапно ожил. Экран загорелся, показывая входящий вызов. Номер был скрыт. Голицын, надеясь, что это Мюллер перезванивает с другого аппарата, схватил трубку.

— Мюллер⁈ Это ты, старый осел⁈ Какого черта ты…

— Господин Мюллер сейчас немного занят, — ответил ему звонкий, веселый девичий голос, едва заметным акцентом, который Голицын не смог идентифицировать. — Он дает показания в Федеральной прокуратуре Швейцарии. Кажется, по делу об отмывании денег и финансировании терроризма. Очень скучное занятие, доложу я вам.

Голицын замер.

— Кто это? — прошипел он.

— А это имеет значение? — рассмеялся голос в трубке. — Дедуль, тебе не надоело еще заниматься этой фигней? Тебе же скоро умирать, надо успеть привести дела в порядок. Написать завещание, попрощаться с родными, помолиться, в конце концов. А ты все названиешь.

— Тварь! — заорал Голицын, теряя остатки самообладания. — Я найду тебя! Я вырву твой язык!

— Обязательно, — хохотнул голос. — Если доживешь до завтра. А теперь, извини, у меня другой звонок. Приятных тебе похорон!

Связь прервалась.

Князь стоял, раскачиваясь, посреди своего кабинета. Его лицо было искажено от ярости и бессилия.

Всё. Его «пенсия» и «страховка» — все это превратилось в пыль. Строганов добрался и туда. Он достал его даже за границей, обрушив все, что он строил десятилетиями.

Голицын, издав какой-то нечленораздельный рык, схватил со стола тяжелый бронзовый бюст Наполеона и со всей силы швырнул его в стену. Затем, подойдя к сейфу, сгреб оттуда оставшиеся коммуникаторы и швырнул их внутрь.

Он с силой захлопнул тяжелую стальную дверь сейфа.

И в ту же секунду, когда раздался глухой металлический хлопок, старинные часы на камине пробили двенадцать раз. Полдень.

И одновременно с двенадцатым ударом часов, откуда-то с улицы, со стороны Невы, донесся оглушительный, раскатистый взрыв, от которого задрожали толстые стены дворца.

Война началась…

Первый взрыв был лишь прелюдией. За ним последовал второй, третий, четвертый. Они слились в непрерывный, оглушительный грохот, от которого, казалось, содрогалась сама земля. Это был методичный, выверенный артиллерийский обстрел. Кто-то, находясь на другом берегу Невы, планомерно, квадрат за квадратом, обрабатывал внешний периметр обороны имения Голицыных.

— Докладывай! — рявкнул князь, бросаясь к своему рабочему в центре своего подземного бункера.

Он успел спуститься сюда за те первые несколько минут, что прошли после первого взрыва. Подвал дворца на самом деле был огромным, многоуровневым командным центром, способным выдержать прямое попадание авиационной бомбы. Отсюда, как на ладони, он мог видеть все, что происходит на поле боя.

— Противник ведет огонь из мобильных артиллерийских установок, ваше сиятельство! — доложил один из операторов, не отрываясь от своего экрана. — Бьют по внешним заграждениям и барьеру дворца!

— Барьер! Что с барьером⁈ — Голицын смотрел на главный экран, где над его имением мерцал, идя волнами от попаданий, полупрозрачный купол защитного поля.

— Энергия на восьмидесяти процентах! Держим! Но бьют очень плотно! Используют снаряды с пылевым зарядом, пробивная способность очень высокая!

Снаружи донесся новый звук — визг рвущегося металла и рев мощных двигателей. На экранах появились изображения. Несколько тяжелых, бронированных штурмовых машин, похожих на гигантских черепах, таранили чугунную ограду имения, сминая ее, как картонную. За ними, прикрываясь броней, двигалась пехота — бойцы в черной форме, те самые «волкодавы» Строгановых.

— Огонь! Огонь по штурмовым машинам! — приказал Зарубин, координируя оборону.

Гвардейцы Голицына, укрывшиеся в заранее подготовленных огневых точках, открыли шквальный ответный огонь. Тяжелые пулеметы, автоматические гранатометы, снайперы-Кинетики — все это обрушилось на атакующих.

Но князь, глядя на это, не испытывал страха. Наоборот, на его лице появилась торжествующая улыбка. Он ждал этого. Он был готов.

— Активировать «Последний рубеж»! — приказал он.

Оператор откинул прозрачную крышку и повернул ключ на отдельной панели.

И в тот же момент весь ландшафт вокруг дворца пришел в движение. Идеально подстриженные газоны, клумбы с розами, мраморные фонтаны — все это с гидравлическим шипением начало уходить под землю или разваливаться в разные стороны. А из-под земли, вырастая, как зубы дракона, поднимались стальные стены, бетонные доты, противотанковые укрепления и целые секции траншей, облицованных броневыми листами. За несколько секунд изящный дворцовый парк превратился в настоящий укрепрайон, в лабиринт смерти, где каждый метр простреливался с нескольких точек.

— Вот так, сучка, — прошипел Голицын, глядя на главный экран. — Попробуй теперь, возьми меня.

Это была его главная гордость. Его «сюрприз». Система обороны, которую он тайно, в течение нескольких лет, монтировал под своим имением. Он заплатил целое состояние инженерам, подкупил десятки чиновников, чтобы получить разрешение на «прокладку новых коммуникаций». И теперь его вложения окупались сторицей.

Штурмовые машины Строгановых, прорвав внешний периметр, оказались в западне. Они уперлись в стальные стены, оказавшись в узких коридорах, где их тут же начали расстреливать в упор из безоткатных пушек. Одна из машин, получив несколько попаданий в борт, задымила, перегородив проход. Пехота, лишившись прикрытия, была вынуждена залечь, ведя огонь из-за обломков. Атака захлебнулась.

— Так держать, Зарубин! — торжествующе крикнул Голицын. — Жгите их! Жгите этих псов!

Он был в эйфории. План работал. Его гвардейцы, укрытые в неприступных дотах, методично расстреливали атакующих. Потери у Строгановых должны были быть огромными. А у него — минимальными. Нужно было просто продержаться. Продержаться пять часов. Через пять часов с Урала должны были прибыть его лучшие сибирские батальоны, две тысячи закаленных в боях с аномальными тварями головорезов, которые сметут остатки строгановских «волкодавов» и раскатают их в кровавый блин.

— Жаль, конечно, что придется покинуть Империю, — с долей сожаления подумал князь, наливая себе в бокал коньяк из хрустального графина. — Но ничего. У меня есть счета, о которых не знает никто. Даже эта всезнающая девчонка. Этого хватит, чтобы не просто безбедно жить, но и чтобы собрать новую армию. И вернуться. Я обязательно вернусь. И тогда ты, Николай, и ты, сопливая баронесса, умоетесь кровью…

Он поднес бокал к губам, собираясь сделать победный глоток.

И в этот момент один из опорных пунктов его обороны, самый мощный, расположенный на центральном направлении, вдруг превратился в огненный шар. Огромный, белый, ослепительный шар, который на мгновение залил светом все вокруг, а затем взорвался изнутри с такой силой, что взрывная волна докатилась даже до бункера, заставив его содрогнуться.

Князь поперхнулся коньяком.

— Что это было⁈ — прохрипел князь, глядя на дымящуюся воронку на месте дота.

— Не знаю, ваше сиятельство! — растерянно ответил оператор. — Похоже на детонацию боекомплекта! Но как⁈ Его защита…

— Что со связью⁈ Свяжитесь с командиром сектора!

— Связи нет, ваше сиятельство! Все каналы молчат!

Голицын в ярости стукнул кулаком по столу.

— Что значит «связи нет»⁈ Если ее нет, то как, черт возьми, я смотрю эту трансляцию⁈

— Потому что я так хочу, — раздался в его ушах тот же самый, до тошноты знакомый, звонкий девичий голос, лившийся из динамиков.

Князь дико огляделся. Операторы в бункере замерли, глядя на него с испугом.

— Наслаждайся своим триумфом, пока можешь, дедуля, — ехидно продолжил голос. — Правда, недолго. Тебе же еще надо успеть сдохнуть сегодня. Как бешеной псине!

И голос исчез. В тот же миг все операторы, как по команде, убрали руки со своих консолей и сняли наушники.

— Ваше сиятельство, — сказал один из них, поворачиваясь к князю, его лицо было белым от ужаса. — Системы не отвечают. Мы полностью потеряли управление обороной.

Голицын посмотрел на экраны. Трансляция с поля боя продолжалась. Он все так же видел, как его гвардейцы ведут огонь, как взрываются снаряды. Но он больше не мог отдать им ни одного приказа. Его отрезали от собственной армии. Он превратился из полководца в простого зрителя. Зрителя, которому предстояло в прямом эфире наблюдать за уничтожением всего, что он построил.

Осознание того, что он больше не контролирует ситуацию, пришло не сразу. Сначала была ярость, потом — отрицание. Князь Голицын метался по своему бункеру, как зверь в клетке, выкрикивая приказы, которые никто не мог выполнить. Он орал на своих операторов, обвиняя их в некомпетентности и предательстве, но они лишь беспомощно разводили руками, указывая на мертвые, не отвечающие на команды консоли.

Трансляция с поля боя продолжалась. Это было самым унизительным. Враг не просто отрезал его от управления, он оставил ему возможность видеть. Видеть, как его идеально выстроенная оборона, его «Последний рубеж», превращается в братскую могилу для его людей.

И тут один из экранов, тот, что показывал общую панораму боя, вдруг мигнул, подернулся рябью, а затем картинка на нем сменилась. Это была не помеха. Это был умышленный, демонстративный взлом.

На экране появилось новое изображение. Крупный план, показанный, очевидно, с небольшого, зависшего в воздухе беспилотника. Картинка была кристально четкой и стабилизированной, но звук отсутствовал. На экране была баронесса.

— Мелкая дрянь, — прошипел князь, вглядываясь в изображение.

Баронесса Елена Строганова стояла возле огромной, ощетинившейся антеннами командно-штабной машины, развернутой в нескольких сотнях метров от линии фронта, за спинами атакующих. Князь ожидал увидеть ее в тылу, в безопасном месте, в шелках и кружевах, с заплаканными глазами. Но то, что он увидел, заставило его застыть от изумления и еще большей ненависти.

Она была неотличима от своих солдат. На ней был городской камуфляж, который, тем не менее, идеально сидел на ее точеной фигуре. Высокие армейские ботинки с тяжелой подошвой. Легкий, но, очевидно, очень прочный бронежилет, плотно облегавший грудь. На голове — тактический шлем с активными наушниками и встроенным коммуникатором. Волосы, обычно уложенные в сложную прическу, были собраны в тугую косу. Никаких украшений, никакой косметики. Только сосредоточенное, строгое лицо, на котором не было и тени страха или сомнения.

Единственное, что выдавало в ней командира, а не простого бойца — это отсутствие в руках оружия. Но князь, с его наметанным глазом, тут же заметил две массивные кобуры на ее бедрах. И рукоятки, видневшиеся из них, были явно не дамскими. Это были тяжелые, крупнокалиберные пистолеты, способные пробить легкую броню на армейской машине.

Баронесса не просто праздно, она работала. За ее спиной, в открытом отсеке командной машины, мерцали десятки экранов, на которых отображались тактические карты, потоки данных, показатели жизнедеятельности бойцов. Сама Елена, указывая на один из экранов, что-то быстро и отрывисто говорила стоящему рядом с ней бойцу в глухом шлеме, который, кивая, тут же отдавал команды в свой коммуникатор. Она корректировала огонь артиллерии, перенаправляла штурмовые группы, руководила боем с холодной, расчетливой эффективностью опытного полководца.

Голицын смотрел на нее, и в его душе кипела черная, удушливая злоба. Эта девчонка, эта аристократическая кукла, которую он помнил еще трепещущей дебютанткой на балах, теперь стояла здесь, на поле боя, и методично уничтожала его армию. В ней не было ничего от той утонченной графини Воронцовой. Это была волчица, под стать своему муженьку.

Внезапно Елена замерла. Она будто к чему-то прислушалась, склонив голову набок. Ее губы едва заметно шевельнулись, отвечая на не слышный никому, кроме нее, вопрос. А затем она медленно, очень медленно, повернулась и посмотрела прямо в объектив дрона. Прямо в глаза князю Голицыну, сидевшему за сотни метров от нее, в своем бетонном гробу.

В ее взгляде не было ни ненависти, ни злорадства. Только холодное и безмерное презрение.

Она смотрела на него несколько секунд, а затем ее правая рука, облаченная в тактическую перчатку, медленно поднялась. И большим пальцем она провела себе по горлу. Медленный, демонстративный, абсолютно однозначный жест. Жест, понятный без слов любому солдату на любом языке мира.

Этот жест был более красноречивым и унизительным, чем любая угроза или оскорбление. Это был жест палача, обращенный к приговоренному. Князь в ярости взревел и со всей силы ударил кулаком по столу. Хрустальный бокал с недопитым коньяком подпрыгнул и, упав на пол, разлетелся на мелкие осколки.

— Тварь! Мерзавка! Я вырежу весь твой род до седьмого колена! Лично придушу твоего папашку! — орал он, брызгая слюной. Его операторы и телохранители испуганно попятились.

Изображение на экране снова сменилось. Унизительный крупный план баронессы исчез, уступив место панораме боя. Но то, что увидел Голицын, заставило его замолчать на полуслове.

С левого фланга, там, где его оборона была наиболее слабой, в бой вступали свежие силы Строгановых. Еще как минимум две сотни «волкодавов», которые до этого, очевидно, были в резерве. Они двигались быстро, под прикрытием тяжелых бронемашин, обходя его укрепления и защитников дворца, которые уже были связаны боем с основными силами.

Князь смотрел на это и понимал, что это начало конца. Сейчас рухнет фланг. А потом они, как вода, прорвавшая плотину, хлынут дальше, отрезая и уничтожая его людей сектор за сектором. Его сибирские отряды, даже если они прибудут, уже не успеют. К их прилету все будет кончено…

Тишина в бункере князя Голицына давила на уши, смешиваясь с едва уловимой вибрацией, идущей из-за многометровой толщи бетона и стали — далеким, глухим эхом войны, бушевавшей наверху. Экраны на стенах, единственные источники света в этом подземном склепе, бесстрастно транслировали агонию его армии, крепости и гордыни.

Князь стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край массивной консоли управления, и молча смотрел, как его «Последний рубеж», неприступный лабиринт смерти, превращается в планомерно разбираемый конструктор. Эйфория, еще полчаса назад пьянившая его, улетучилась, оставив после себя лишь горький осадок страха и недоумения.

На одном из экранов, показывавшем картинку с камеры, уцелевшей на полуразрушенной стене, было видно, как действуют «волкодавы» Строгановой. Это не было похоже на хаотичный штурм, на яростный, но бестолковый напор, который он ожидал от людей баронессы.

Они не лезли напролом под шквальный огонь из дотов. Группы двигались по траншеям, от укрытия к укрытию, и впереди всегда шла стена из огромных, в человеческий рост, штурмовых щитов, которые его гвардейцы тщетно поливали огнем из пулеметов. Свинцовый град лишь высекал снопы искр из черной композитной брони, не причиняя видимого вреда. За этим передвижным бастионом, как за каменной стеной, двигалась штурмовая группа.

Достигнув очередного дота, «волкодавы» не пытались штурмовать его амбразуры. Все было проще и страшнее. Двое бойцов, отделившись от группы, подбегали к массивной бронедвери и, пока их прикрывали огнем товарищи, устанавливали на нее плоский заряд. Секунда — и они уже откатывались обратно за щиты. Затем следовал направленный взрыв, который сносил дверь.

В образовавшийся проем, еще дымящийся, тут же летели гранаты. Несколько штук, одна за другой. Взрывы внутри дота были глухими, почти не слышными снаружи, но князь, глядя на дергающееся изображение с внутренних камер, которые еще работали, представлял, что там сейчас творится.

А потом наступал финал. В дверной проем заглядывал боец с огнеметом. Длинная, густая струя липкого пламени заливала внутреннее пространство дота, выжигая все. Воздух, кислород, жизнь. После этого внутрь уже никто не заходил. Просто шли дальше, к следующей огневой точке.

И так — раз за разом. Щиты, заряд, гранаты, и в конце огнемет. Щиты, заряд, гранаты, огнемет. С пугающей, нечеловеческой методичностью, без суеты и лишних криков. Они не воевали, просто выполняли рутинную работу по демонтажу его обороны.

— Ваше сиятельство… — голос полковника Зарубина, стоявшего рядом, прозвучал глухо и безнадежно. — Мы полностью потеряли шестой сектор. Противник обходит с фланга, направляется к центральному двору.

Голицын молча кивнул, не отрывая взгляда от экрана. Он видел, как его гвардейцы, лишенные связи и централизованного командования, продолжали отчаянно отстреливаться из своих бетонных коробок, даже не зная, что враг уже в тылу. Они все были обречены.

— Почему не отступают ко дворцу? — спросил один из молодых операторов, его голос дрожал. — Они же видят, что их обходят!

— Они не видят, лейтенант, — отрезал Зарубин. — Сканеры и средства связи подавлены. Парни видят только то, что перед ними. И выполняют последний приказ — держать позиции.

Внезапно князь осознал нечто гораздо более страшное, чем просто военное поражение. Он посмотрел на мертвые, темные консоли управления, на застывших операторов, которые превратились в таких же беспомощных зрителей, как и он сам. Связи нет. Вообще никакой. Ни с его людьми наверху, ни, что самое ужасное, с внешним миром.

Он в ловушке.

Мысль была такой простой и такой чудовищной, что у него на мгновение перехватило дыхание. Он — в своем собственном бункере, в своей самой надежной крепости, которая должна была стать его спасением. Он заперт здесь, как в консервной банке.

Даже если его люди наверху совершат чудо, даже если продержатся до прибытия сибирских батальонов, даже если атака Строгановых будет отбита — он все равно не сможет выйти отсюда. И не сможет позвонить Императору. Девять утра. Этот срок, который казался ему спасительной соломинкой, теперь превратился в лезвие гильотины, медленно опускающейся на его шею. Связи нет.

И если его гвардейцев перебьют… что будет дальше? Эта стерва баронесса, она не станет тратить время и людей на штурм его бункера. Зачем? Она просто отдаст приказ. Один-единственный приказ. И несколько мощных зарядов превратят его дворец над головой в груду дымящихся развалин, похоронив его здесь, в этом бетонном мешке. Навсегда.

Он умрет здесь. Не в бою, не от пули или клинка, как подобает воину. Умрет медленной, унизительной смертью. От удушья, когда закончится кислород в системе жизнеобеспечения. Или от жажды, когда иссякнут запасы воды. Или просто сойдет с ума в этой тишине и темноте, слушая, как где-то там, наверху, продолжается жизнь.

— Нет… — прошептал князь, и его лицо исказилось от ужаса. — Нет! Этого не может быть!

Он бросился к одной из консолей, начал беспорядочно бить по клавишам, пытаясь перезагрузить систему, найти хоть какую-то лазейку, хоть один работающий канал. Но экраны оставались мертвыми.

Грохот взрывов наверху, доносившийся до него, теперь казался ему не звуком битвы, а стуком молотков, забивающих крышку его гроба. Каждый взрыв, каждый крик, который он видел на экранах, был шагом к его собственной медленной, мучительной гибели. Ирония судьбы была жестокой и беспощадной. Князь Голицын, так боявшийся быстрой смерти на эшафоте, теперь был приговорен к чему-то гораздо худшему. И приговор этот вынесла ему не Империя. Его вынесла эта девчонка, которая, как он теперь с ужасающей ясностью понимал, просчитала все с самого начала.

Бой закипел с новой силой, когда последние очаги сопротивления в парке были подавлены. Уцелевшие гвардейцы Голицына, отступая под натиском «волкодавов», откатились к самому дворцу, превратив его в свой последний бастион. Величественное здание, жемчужина петербургской архитектуры, теперь огрызалось огнем из каждого окна.

Атака строгановцев забуксовала. Прорвавшись через хитроумные ловушки «Последнего рубежа», они столкнулись с классическим боем в тесных пространствах. Гвардейцы князя, прекрасно знавшие каждый коридор, каждый потайной ход своего дворца, вели огонь с разных уровней, постоянно меняя позиции, устраивая засады, превращая роскошные залы и анфилады в смертельные лабиринты.

В командно-штабной машине Елены, развернутой в нескольких сотнях метров от дворца, атмосфера была напряженной. На голографической карте, висевшей в центре отсека, красные точки, обозначавшие силы противника, упорно не желали исчезать. Синие точки, обозначавшие ее «волкодавов», топтались у главного входа и на флангах, неся потери.

— Ваше сиятельство, — доложил Матвеев, его лицо, выведенное на один из экранов, было суровым и покрытым гарью и пылью. — Мы уперлись. Они закрепились в главном холле и на парадной лестнице. Простреливают все подходы. Попытка штурма в лоб приведет к большим потерям.

— Сколько у нас времени? — спросила баронесса, обращаясь не к Матвееву, а в пустоту.

— До прибытия его сибирских резервов — четыре часа двадцать минут, — раздался в ее наушниках спокойный голос Алисы. — До назначенного Императором срока — восемь часов десять минут. Мы укладываемся в график, но с большими потерями, чем планировалось.

Елена посмотрела на часы. Время, которое еще недавно работало на нее, теперь начинало играть против. Затяжная осада, бои внутри дворца — все это было не в ее интересах. Каждый час промедления давал Голицыну шанс. Шанс на то, что его сибирские головорезы все-таки успеют. Или на то, что в Зимнем дворце кто-то передумает и вмешается. Нужно было заканчивать. Быстро и решительно.

— Матвеев, отведите штурмовые группы на сто метров. Приготовьтесь к новой фазе.

— Есть, ваше благородие!

На экранах в бункере князь Голицын с удивлением и растущей надеждой наблюдал, как «волкодавы» прекращают атаку и начинают отходить от дворца.

— Что это? Они сдаются? — пробормотал он. — Они выдохлись⁉

В его глазах снова затеплилась надежда. Часики тикали. И теперь они тикали в его пользу. Если эта девка не сможет взять дворец в ближайшие несколько часов, она проиграет. Он доживет до прибытия своих людей. А дальше доживет до девяти утра.

— Они отступают! — радостно закричал один из операторов.

Но радость была преждевременной.

Елена, стоя у своей командной машины, посмотрела на величественный, израненный, но все еще прекрасный дворец Голицына. И ей на мгновение стало его жаль. Не князя, нет. Дворец. Памятник эпохи, который сейчас превратится в руины. Но у нее не было выбора. Она вела войну. А на войне сантименты неуместны.

— Алиса, — тихо сказала она. — Запускай. Цель — крыша и верхние этажи. Надо быстро вскрыть здание, как консервную банку.

— Принято, — ответил голос в наушниках. — Выпускаю рой.

В небе, со стороны Невы, появились два десятка темных точек. Они стремительно приближались, и с каждой секундой их гул становился все громче. Это были тяжелые штурмовые беспилотники. Каждый нес под крыльями по две мощные ракеты класса «воздух-поверхность».

Князь Голицын в своем бункере смотрел на приближающиеся точки, и его лицо снова стало белым.

— Тварь… — прошептал он. — Безжалостная, сумасшедшая тварь…

Беспилотники, подойдя к дворцу, разделились на две группы и, зайдя с разных сторон, начали атаку. С пилонов сорвались ракеты. Крыша дворца, с ее балюстрадами, статуями и медными куполами, взорвалась фонтаном огня, дыма и обломков. Взрывы слились в один непрерывный, оглушительный грохот. Весь третий, верхний этаж, где засели снайперы и пулеметчики Голицына, превратился в пылающий ад. Перекрытия рушились, погребая под собой гвардейцев.

Дворец содрогнулся до самого основания. В бункере с потолка посыпалась штукатурка.

Но это был еще не конец. Один из беспилотников, самый крупный, выпустив свои ракеты, не стал уходить. Он сделал крутой вираж, набрал высоту, а затем, заложив мертвую петлю, устремился вниз. Строго вертикально, как хищная птица, пикирующая на свою жертву. Его целью была центральная часть здания, там, где под обломками крыши уже зияла огромная дыра.

Беспилотник, ревя турбинами, врезался в здание. Он прошел пробитое перекрытие третьего этажа, а затем пробил пол второго этажа. И взорвался где-то в районе первого, в самом сердце обороны Голицына, там, где его гвардейцы пытались удержать центральную лестницу.

Мощнейший взрыв изнутри разметал все вокруг. Стены холла выгнулись и треснули. Парадная лестница из каррарского мрамора превратилась в груду обломков. Последний довод баронессы был услышан. Оборона дворца рухнула.

Последствия взрыва были ужасающими. Дворец, еще несколько минут назад бывший последним оплотом, превратился в дымящуюся, стонущую руину. Облако едкой пыли, смешанной с дымом от десятков мелких пожаров, заполнило все залы и коридоры, превратив их в непроглядный лабиринт. Видимость упала до нуля. Оставшиеся в живых гвардейцы Голицына, оглушенные и дезориентированные, пытались перегруппироваться и понять, откуда ждать следующего удара.

На одной из камер, которая чудом уцелела, но показывала лишь мутную, серую пелену, что-то мелькнуло. Быстрое, неуловимое движение. В ту же секунду грохнули три коротких, приглушенных выстрела, и трое гвардейцев, стоявших у заваленного входа в боковой коридор, молча рухнули на пол.

— Огонь! — заорал один из офицеров, указывая в ту сторону, откуда раздались выстрелы.

Десяток стволов тут же извергли в мутную пелену свинцовый ливень. Пули рикошетили от стен, выбивая куски мрамора и штукатурки, но в ответ была лишь тишина.

— Гранаты! — скомандовал офицер.

Несколько гранат полетели вглубь коридора. Грохот взрывов на мгновение разогнал пыль, но в пустом, искореженном пространстве никого не было.

И в этот момент из облака пыли с другой стороны выскочила тень. Она двигалась с нечеловеческой, размытой скоростью. Два бешеных, акробатических скачка — и она уже оказалась с фланга. Снова несколько выстрелов, и еще двое гвардейцев упали, захлебываясь кровью.

— Что это, черт возьми⁈ — кричал в бункере Голицын, в бессилии колотя кулаками по консоли. — Кто это⁈

Двое Кинетиков из его личной охраны, наконец, пришли в себя. Они поняли, что главный враг сейчас — невидимый противник, а сама эта пыль, которая лишала их главного преимущества — зрения.

— Разогнать эту дрянь! — приказал старший из них, седовласый майор.

Он и его напарник, молодой лейтенант, выставили вперед руки. Потоки сжатого воздуха, сорвавшись с ладоней, должны были, как гигантский веер, очистить пространство. Но ничего не произошло. Пыль лишь слегка колыхнулась и снова сомкнулась, густая и непроницаемая.

— Это… это не дым! — с ужасом прошептал майор, вглядываясь в серую мглу. — Это Пыль! Боевая Пыль!

— Какая еще Пыль? — не понял лейтенант.

— Сенсорная! — в голосе майора звучало отчаяние. — Мы для него — как на ладони! Он видит нас сквозь эту завесу! Он…

Договорить он не успел. Пуля, выпущенная, казалось, из ниоткуда, пробила его мощный пылевой барьер, как иглой воздушный шарик. Прошла сквозь шлем и вышла с другой стороны. Майор рухнул замертво, даже не вскрикнув.

Оставшиеся гвардейцы замерли. Они держали оружие наготове, дико вращая глазами, пытаясь разглядеть в мутной пелене хоть что-то, вслушиваясь в тишину, которая была страшнее любого шума.

И тут из облака пыли прямо к их ногам выкатились с десяток небольших металлических цилиндров.

— Гранаты! — крикнул кто-то из них, и Кинетики инстинктивно выставили перед собой барьеры.

Но это были не осколочные гранаты. Цилиндры не взорвались, вместо этого они ярко вспыхнули. Десять маленьких, ослепительно-ярких солнц, которые начали мерцать с бешеной частотой, превращая реальность в стробоскопический ад. Одновременно с этим раздался пронзительный, режущий уши ультразвуковой визг, от которого лопались барабанные перепонки.

Оглушенные и ослепленные, потерявшие всякую ориентацию в пространстве, гвардейцы беспомощно застыли, зажимая уши и закрывая глаза. ни не сразу поняли, что охотник уже среди них.

На экранах в бункере, которые тоже на мгновение ослепли от вспышек, картинка, наконец, стабилизировалась. И князь Голицын, прищурившись, увидел его. Того самого бойца, что стоял рядом с баронессой. В глухом шлеме и черной броне.

Он двигался между дезориентированными гвардейцами, как призрак, никакой суеты. Короткий выстрел в упор из пистолета с глушителем в висок одному. Удар клинком под ребра другому. Выстрел в затылок третьему. Он двигался от одной мечущейся в агонии фигуры к другой, методично и безжалостно обнуляя всякое сопротивление.

Когда действие светошумовых гранат закончилось, все было кончено. Посреди зала, усыпанного телами гвардейцев Голицына, стоял тот самый штурмовик. А напротив него, на ногах, оставались только трое последних защитников рода Голицыных.

Федор, пожилой Кинетик ранга Гамма с седыми висками и лицом, изрезанным шрамами от десятков сражений, стоял в центре. Его рука уже сжимала рукоять пылевого клинка, который он еще не успел сформировать, раздумывая на формой и длиной. Слева и справа от него, заняв боевые стойки, застыли двое молодых аристократов из личной гвардии князя. Павел и Дмитрий, оба — Кинетики ранга Бета, оба — надменные, уверенные в своей силе отпрыски знатных вассальных родов, для которых эта родовая война была лишь очередной возможностью доказать свою доблесть. В их ладонях уже начали собираться плотные, пульсирующие сферы раскаленной плазмы.

Их противник стоял неподвижно, словно не замечая их. Он неторопливо, почти лениво, проверял подсумки на своем разгрузочном жилете, один за другим. Затем, словно только сейчас заметив уцелевших, поднял на них голову. Глухой визор шлема скрывал его взгляд, но в самой позе чувствовалось нечто оскорбительное — спокойствие хищника, который закончил основную охоту и теперь раздумывает, как поступить с оставшейся мелочью.

— Патроны кончились, — произнес он, и его голос, искаженный шлемом, прозвучал в мертвой тишине холла глухо и безразлично.

В этом голосе не было ни страха, ни блефа. Лишь констатация факта. Павел, тот, что был повыше и пошире в плечах, презрительно хмыкнул.

— Значит, умрешь, как собака, безродный пес, — прошипел он, и сфера плазмы в его руке разгорелась ярче, готовая сорваться в любой момент.

Штурмовик в ответ лишь едва заметно пожал плечами, словно этот вопрос его совершенно не интересовал.

— Я бы на вашем месте не торопился с выводами, — произнес синтезированный голос. — Смерть — дама капризная.

Федор не стал вступать в перепалку. Он знал цену словам на поле боя. Пока молодые аристократы тешили свое эго, он действовал. Пыль, клубившаяся у его ног, послушная воле, взметнулась вверх и за доли секунды сформировалась в его руке в длинный, полуторный клинок с лезвием, мерцающим холодным синим светом.

— Взять его! — коротко приказал он, и сам, с неожиданной для его возраста и комплекции скоростью, бросился вперед.

Одновременно с ним Павел и Дмитрий, как по команде, выпустили свои смертоносные заряды. Два огненных сгустка, шипя и сжигая воздух, устремились к черной фигуре.

Но их цель, казалось, только этого и ждала. Штурмовик совершил нечто, что заставило даже опытного Федора на мгновение замереть от изумления. Он не отпрыгнул в сторону, не попытался укрыться. Вместо этого он сделал короткий, почти неуловимый шаг назад и в сторону, одновременно выполняя акробатический кульбит, больше похожий на трюк циркача, чем на боевой прием.

Огненные шары, лишившись цели, с оглушительным грохотом врезались в массивную мраморную колонну за его спиной, выбив из тучу каменной крошки и оставив два оплавленных, дымящихся кратера.

Штурмовик, закончив свое движение, приземлился на одно колено, уже прижавшись спиной к той самой колонне, которую только что атаковали. Он оказался в мертвой зоне, недосягаемый для прямых атак с фронта. Федор, оказавшийся в нескольких метрах от него, резко затормозил, понимая, что атаковать в лоб — самоубийство.

— Обойти! — тихо произнес он молодым аристократам, которые, оправившись от первого шока, уже формировали в руках новые плазменные сферы.

Павел и Дмитрий, не сговариваясь, начали расходиться в разные стороны, пытаясь взять противника в клещи. Они действовали грамотно, не спеша, постоянно держа штурмовика на прицеле и методично, выстрел за выстрелом, кроша колонну, за которой он укрылся. Куски мрамора и штукатурки дождем сыпались на пол. Еще несколько таких попаданий, и укрытие просто развалится, оставив их врага на открытом пространстве.

Князь Голицын в своем бункере, наблюдая за этой сценой, почувствовал, как в его груди снова разгорается огонек надежды. Трое против одного. Трое Кинетиков, двое из которых — специалисты по дистанционным атакам. У этого ублюдка в черном нет шансов. Он заперт, как зверь в клетке.

Штурмовик, казалось, и не пытался что-то предпринять. Он просто сидел за колонной, пережидая огненный шторм. Боковым зрением, через узкий визор шлема, он следил за перемещениями противников, оценивая дистанцию, углы атаки, скорость реакции. Его спокойствие было неестественным, пугающим. Он не был похож на загнанного зверя. Скорее на охотника, который терпеливо ждет, когда добыча сама допустит роковую ошибку.

И она была допущена.

Федор, видя, что колонна вот-вот рассыплется, решил нанести решающий удар. Он, прикрываясь своим пылевым клинком, начал медленно, шаг за шагом, приближаться к укрытию врага, готовясь к смертельному выпаду.

И в этот момент сверху, с галереи второго этажа, которую все считали пустой, раздался сухой, почти беззвучный хлопок. Федор, уже занесший свой клинок для удара, вдруг замер. На его лице отразилось крайнее удивление. Он медленно опустил глаза и увидел на своей груди, в том месте, где билось сердце, маленькое, аккуратное отверстие, из которого уже начинала сочиться темная кровь. Пуля пробила его броню и защитный барьер, словно их и не было.

— Снайпер… — успел прохрипеть он, и его тело, потеряв опору, тяжело рухнуло на пол. Пылевой клинок в его руке с шипением растворился в воздухе.

Павел и Дмитрий, ошеломленные внезапной смертью своего командира, тут же попятились, укрываясь за ближайшими обломками.

— Откуда⁈ — заорал Павел, в панике оглядываясь.

Сверху раздался еще один такой же тихий хлопок. Пуля ударила в кусок бетонной плиты, за которой укрылся Дмитрий. Снаряд не пробил укрытие, но заставил аристократа инстинктивно дернуться и сменить позицию, откатываясь в сторону. И он откатился ровно туда, куда целился второй стрелок. Еще один беззвучный выстрел, на этот раз с другой стороны галереи. Пуля вошла Дмитрию точно в висок, пробив шлем. Его тело дернулось и замерло.

У Павла, оставшегося в одиночестве, не выдержали нервы. Ужас перед невидимыми, безжалостными снайперами перевесил инстинкт самосохранения. С диким, яростным воплем он выкатил перед собой плотный, мерцающий барьер и, не разбирая дороги, ринулся вперед. К той колонне, за которой, по его расчетам, все еще сидел их главный враг, безоружный и беспомощный. Он пробежит эти десять метров, доберется до него и разорвет на куски голыми руками!

Павел почти добежал. Колонна была уже в двух шагах. И тут из-за нее шагнула черная фигура. Но в руках у штурмовика был уже не пистолет. Нечто, что лишь отдаленно напоминало винтовку. Монструозное, громоздкое оружие, собранное, казалось, из деталей от разных систем. Длинный и толстый ствол, сложная система оптики, огромный магазин, рассчитанный на патроны немыслимого калибра. Павел на мгновение замер, его мозг отказывался верить в то, что он видит. Откуда⁈

В то же мгновение он увидел, как рядом со штурмовиком из воздуха материализовался еще один боец в черной броне, который, очевидно, и передал ему это оружие, будучи все это время невидимым.

Но на осознание этого уже не было времени.

Штурмовик, не целясь, вскинул свою чудовищную винтовку. Раздался оглушительный, раскатистый выстрел, который был похож на удар грома. Он не имел ничего общего с тихими хлопками снайперских винтовок.

Пылевой барьер Павла, способный выдержать попадание из гранатомета, лопнул, как мыльный пузырь. Снаряд, прошив его насквозь, ударил аристократа в грудь. В наступившей тишине черный штурмовик опустил свою винтовку и медленно повернул голову в сторону лестницы, ведущей в подвальные помещения. В сторону бункера, где, затаив дыхание, за всем этим наблюдал патриарх из рода Голицыных.

Мраморный холл, еще недавно бывший ареной для яростной, но короткой схватки, погрузился в тишину. Воздух медленно очищался, оседая серой пленкой на искореженном металле, разбитом камне и телах в гвардейской форме. Штурмовик в черном стоял посреди этого царства разрушения, и его фигура, неподвижная и безмолвная, казалась изваянием, посвященным богу войны.

Он медленно, почти нехотя, передал свою чудовищную винтовку бойцу, который все это время, укрытый маскировочным полем, был его тенью. Затем, не говоря ни слова, развернулся и направился к гермозатвору в дальнем конце холла — двери, ведущей в самое сердце этого дворца, в последний оплот князя.

За его спиной из-за обломков колонн, из разрушенных коридоров, начали материализовываться другие фигуры. Еще десяток бойцов в такой же угольно-черной броне. Они появились беззвучно, как призраки, и тут же, без лишних команд, начали занимать позиции, беря под контроль все помещение, проверяя тела, добивая тех, кто еще подавал признаки жизни. Все, кроме их командира, теперь были сосредоточены на одной-единственной цели.

Штурмовик подошел к массивному гермозатвору бункера. Он не стал искать панель управления или пытаться взломать замок. Вместо этого он просто поднял руку и трижды вежливо, но настойчиво, постучал костяшками пальцев по холодному металлу. Этот стук, гулкий и размеренный, в наступившей тишине прозвучал громче, чем любой выстрел.

Внутри бункера князь Голицын и его последние уцелевшие люди замерли, услышав этот звук. Он был таким обыденным, таким неуместным в этой ситуации, что казался верхом издевательства.

А затем, к их ужасу, тяжелая, многотонная дверь, которая должна была выдержать прямое попадание бомбы, начала поддаваться. Механизмы замков, один за другим, с протяжным звуком начали открываться. Дверь плавно, без малейшего усилия, пошла в сторону, открывая проход.

Гвардейцы, охранявшие князя в бункере, и операторы, сидевшие за мертвыми консолями, инстинктивно вскочили, пытаясь схватиться за оружие. Но они не успели. Вслед за своим командиром в бункер, как черная река, хлынули «волкодавы». Они двигались очень быстро, автоматы уже были направлены на каждого, кто находился в помещении. Сопротивление было бессмысленно, и все это понимали. Никто не решился даже дернуться.

За несколько секунд всех, кто был в бункере, кроме самого князя, вывели под конвоем. Дверь за ними закрылась, отрезая их от внешнего мира. В огромном, гулком помещении остались только двое. Победитель и побежденный.

Штурмовик медленно, словно с неохотой, поднял руки и снял свой глухой шлем.

— Не сдох, значит, — с кривой, полной ненависти усмешкой, произнес Голицын, глядя на до боли знакомое и спокойное лицо Кирилла Строганова.

— Не дождешься, — так же спокойно ответил барон, бросая шлем на ближайшую консоль. — Лучше вспомни, княже, о чем я тебе говорил тогда. На полигоне. Когда твой сынок, твой драгоценный отпрыск, превратился в горстку пепла. Ты ведь тогда не поверил. Подумал, что это просто слова, пустая угроза. А зря.

Кирилл начал медленно прохаживаться по бункеру, заложив руки за спину. Он двигался с расслабленной уверенностью хозяина, осматривающего свои новые владения.

— Ты молодец, старик, — он кивнул, словно признавая заслуги противника. — Признаю, ты меня почти удивил. Сделал все по красоте. Шел к своей цели, не считаясь ни с чем и ни с кем. Подставил под удар своих дружков по оружейному бизнесу, чтобы отвести подозрения от себя. Нанял серьезных ребят за границей, думая, что никто не сможет отследить эти потоки. Соблюдал все меры предосторожности, работал через десяток посредников. Филигранная работа, без шуток.

Он остановился и посмотрел на князя.

— Я ведь, когда очнулся, первым делом просмотрел все записи. Все доклады. И знаешь, барон фон Мекк, твой ближайший соратник, перед смертью все понял. Он понял, что это ты, именно ты, подставил всю вашу оружейную кодлу под стволы моих людей. Только доказать уже ничего не мог. Все было разыграно безупречно. Любой другой, даже самый опытный следователь из ИСБ, легко купился бы на эту постановку. Найти реальных исполнителей, а тем более — отследить ниточки до настоящего заказчика, в этой паутине лжи было практически невозможно.

Кирилл сделал паузу и многозначительно поднял палец.

— Но, — произнес он, и в его глазах блеснул холодный огонек, — фантастика, как я уже говорил, — это как раз по моей части.

Барон сорвал с пояса небольшой, плоский металлический контейнер и бросил его на пол посреди бункера. Контейнер с шипением раскрылся, и из него вырвалось облако серебристой Пыли. Пыль, клубясь и мерцая, на глазах у ошеломленного князя, начала формироваться в знакомую фигуру.

— Привееет! — пропела Алиса, материализовавшись в виде своего стандартного образа — полупрозрачной девушки с кошачьими ушками и хвостом. Она беззаботно помахала князю лапкой.

Голицын отшатнулся, узнав этот голос. Тот самый голос, что издевался над ним по телефону. Тот самый голос, что объявил ему о его гибели.

— Знакомься, князь, — с ледяной улыбкой представил Кирилл. — Мой личный цифровой ангел-хранитель. И, по совместительству, лучшая ищейка во всей Империи. А с недавних пор, — добавил он, и его голос стал еще тише и страшнее, — она еще и научилась виртуозно вскрывать разум Кинетиков, извлекая оттуда любую информацию, даже ту, о которой они сами забыли.

Он подошел к Голицыну почти вплотную, глядя ему прямо в глаза.

— Два твоих доверенных человека, те самые, что координировали удар по поместью Воронцова, засветились на камерах наблюдения в одном из столичных ресторанов, когда выходили из него, где ударили по рукам с исполнителями, которые в свою очередь наняли других. Всего на пару секунд. Но Алисе этого хватило. Чтобы зацепиться за эту тонкую, почти невидимую ниточку. И распутать весь клубок. Весь, до самого конца…

Кирилл развел руками, словно показывая на самого себя.

— И вот мы здесь. В конце твоего пути, князь. И в конце пути всего твоего рода.

Голицын молча смотрел в спокойные, холодные глаза Строганова. Он хотел что-то сказать, что-то крикнуть, проклясть его, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Он был сломлен. Полностью, окончательно и бесповоротно.

Голицын не успел ничего сказать. Сухой выстрел револьвера, который Кирилл, оказывается, все это время держал в руке, скрытой за спиной, был последним, что услышал князь. Пуля, выпущенная в упор, пробила его сердце.

Голицын медленно, как в замедленной съемке, начал оседать на пол, так и не оторвав своего удивленного, застывающего взгляда от лица своего убийцы. Кирилл молча смотрел ему в глаза, пока в них не погас последний огонек жизни. А затем, не говоря больше ни слова, развернулся и вышел из бункера.

Наверху уже царил порядок. Его «волкодавы» оцепили весь периметр, пожарные команды, вызванные, очевидно, заранее, уже тушили разгоравшиеся в руинах дворца очаги возгорания. Елена стояла у командной машины и по закрытому каналу коротко докладывала в императорскую канцелярию:

— … князь Голицын мертв. Родовая война окончена.

Рядом с ней, под охраной нескольких гвардейцев, стояла вся уцелевшая семья Голицыных, которых, как понял Кирилл, привезли сюда из взятого штурмом, имения. Они все молча, с неприкрытой, лютой ненавистью смотрели на Елену.

Когда из развалин дворца вышел Кирилл, все взгляды мгновенно сместились на него. Десятки пар глаз, полных боли, страха и ненависти. Он прошел мимо них, демонстративно игнорируя их присутствие, и подошел к Матвееву.

— Вынести из бункера все документы и архивы. Все, что найдете, — коротко приказал он. — Дворец — сжечь. До тла. Не хочу, чтобы от этого гадюшника даже камня на камне осталось. А все имущество, все активы рода Голицыных — составить реестр и передать лично в руки имперскому посланнику. Исполняй!

Он повернулся к Елене, которая уже закончила свой доклад.

— Дорогая, — Кирилл мягко взял ее за руку. — Мы здесь закончили. Пора домой…

Елена кивнула и, прижавшись к его плечу, пошла с ним к машине, оставляя за спиной дымящиеся руины, ненавидящие взгляды и новую страницу в истории Империи, написанную кровью и огнем.

Рано или поздно всё забывается. Так устроен мир. Время — единственный судья, который не берёт взяток и не знает жалости. Оно стирает лица с портретов, превращает великие сражения в сноски в учебниках, а имена некогда могущественных родов — в пыль на полках архивов. Так произошло и с Голицыными.

В Петербурге о них забыли на удивление быстро. Словно князь Александр Юрьевич и весь его род никогда не существовали. Дворец на окраине столицы, ещё дымившийся руинами, разобрали за две недели — кирками, лопатами и взрывчаткой, как карьерную породу. Камень увезли, металл сдали в переплавку, а землю, пропитанную кровью и порохом, перекопали и засыпали свежим песком. Через месяц на этом месте раскинулся пустырь, огороженный невысокой изгородью, и никто из прохожих, спешивших по своим делам мимо этого участка, даже не оглядывался. Город не любил помнить плохое.

Имперская канцелярия, получив реестр активов Голицыных — а реестр был чудовищным, десятки страниц плотного канцелярского текста с цифрами, от которых у опытных чиновников отваливались челюсти — работала сутками. Счётная палата, Государственный банк, Министерство финансов — все были брошены на разбор этого наследия. Часть активов уходила в казну, часть — на покрытие убытков, нанесённых диверсиями в столице. Что-то доставалось кредиторам покойного князя, и те, ещё вчера боявшиеся произносить его имя вслух, теперь расталкивали друг друга локтями в очередях к казначейству, спеша получить хотя бы крохи с барского стола.

Семья Голицыных — те, кто остался в живых, — исчезла из столицы тихо и буднично. Император, верный своему слову, никого не тронул, и не дал другим. Всем оставили личные сбережения — те, что не были конфискованы, и позволили уехать. Барт, младший брат покойного, пытался бунтовать, кричал о несправедливости. Его быстро и без церемоний усадили на борт дирижабля, идущего на Урал, и пожелали счастливого пути. Больше его в столице не видели. И не хотели видеть.

Оружейное лобби, лишившееся своего негласного лидера и значительной части ресурсов и влияния, затихло. Те, кто уцелел после кровавой зачистки, проведённой людьми Строганова, сидели по своим поместьям и не высовывались. Несколько наиболее упрямых баронов и графов, чьи потери были наименее значительными, пытались было поднять голову и заявить о своих правах, но после того, как ИСБ, по приказу Императора, провела серию показательных арестов — без шума, без стрельбы, просто тихо пришла за ними в их кабинеты и увезла в чёрных машинах — даже самые тупоголовые поняли: время старых игр закончилось.

Столица, пережившая неделю хаоса, кровавых уличных боёв и воздушных налётов, зализывала раны. Восстанавливались разрушенные дома, чинились мостовые, возвращались к привычному ритму заводы и фабрики. Газеты, ещё недавно кричавшие о «японских диверсантах» и «государственном перевороте», теперь писали о новых модных тенденциях в парижских салонах и о рекордном урожае пшеницы в Самарской губернии. Жизнь, как она всегда делает, шла дальше.

Но те, кто знал, что кроется за этой благостной картинкой, понимали: затишье обманчиво. Империя стояла на пороге перемен, и ближайший осенний бал в Зимнем дворце должен был стать не просто праздником, а камнем, брошенным в стоячую воду петербургского болота. Волны от этого камня должны были дойти до самых дальних уголков Империи…

Медицинский блок встретил её привычным гудением аппаратуры и стерильным запахом регенеративной пены. Кирилл сидел на краю стазис-капсулы, свесив ноги. На нём был лёгкий больничный халат, и Елена, несмотря на все свои старания и хладнокровие, не смогла сдержать протяжный вздох. Весь бок и левая рука мужа, та, что была вывернута и обожжена сильнее всего, до сих пор выглядела страшно — красная, блестящая кожа, местами ещё покрытая тонкой плёнкой нанитов.

— Ты почему не в капсуле? — Елена скрестила руки на груди, всем видом изображая строгость.

— Потому что я уже заколебался лежать в этой консервной банке, — Кирилл поднял на неё глаза, и в них, несмотря на усталость и боль, горел знакомый, неугасимый огонёк. — И если пролежу ещё день, Алиса начнёт читать мне лекции по уходу за больными. А я этого не переживу.

— Я бы читала лекции по уходу за идиотами, — раздался из коммуникатора на тумбочке голос Алисы. — Это смежная, но более обширная тема.

— Видишь? — Кирилл кивнул на коммуникатор. — Она издевается. Я точно выздоравливаю, раз она снова начала издеваться.

Елена подошла ближе, села на край капсулы рядом с ним. Он обнял её здоровой рукой, притянул к себе. Супруга не сопротивлялась, хотя и пыталась изобразить недовольство.

— Ты читал утренние сводки? — спросил он, уткнувшись носом ей в макушку.

— Читала.

— И?

— Восстановление идёт по графику. Управляющий центр полностью функционален. Сборочные линии запущены на семьдесят процентов. Потери среди гвардии почти полностью восстановлены. Джексон и его парни держат периметр, но срочному контракту после того памятного дня осталось трое суток, и его парни поговаривают, что не против продлить.

— Джексон — хороший мужик, — кивнул Кирилл. — Надо будет предложить ему постоянный контракт. Кстати, ты вручила ему мой подарок? Та ковбойская шляпа и очки будут ему в тему образа.

— Разумеется, — закатив глаза, кивнула Елена. — Как мало надо мужикам. Он ее тут же натянут, вылитый брутальный мачо.

— Что по двору?

Елена достала из кармана приглашение и помахала им перед его носом.

— Через неделю Осенний бал. Нас пригласили.

— Тогда чего же мы ждем⁈ Пора собираться…

Зимний дворец в вечер бала преображался. Его бесконечные, обычно торжественно-мрачные залы вспыхивали тысячами огней, превращаясь в сказочный, сияющий лабиринт, где мрамор и золото спорили с шёлком и бриллиантами. Хрустальные люстры, подвешенные к расписным потолкам, бросали на паркеты мягкий, тёплый свет, в котором кружились пары. Оркестр, спрятанный за колоннами, играл что-то венское, лёгкое и воздушное, и музыка, словно дым, стелилась по залам, заполняя каждый уголок.

Бал набирал обороты, но все, кто хоть немного понимал в придворной жизни, знали, что танцы и шампанское — лишь прелюдия. Настоящее действо разыграется позже, когда Император займёт свой трон в Николаевском зале и начнётся та часть вечера, которую в узких кругах называли «марлезонским балетом». В первой части этого политического балета все внимание было приковано к Цесаревичу.

Алексей Николаевич появился в высшем свете с дамой под руку, и этот жест, сам по себе, был событием из разряда тех, о которых будут говорить месяцами. В его спутнице тут же опознали инфанту Изабеллу, младшую дочь испанского короля. Молодая и хрупкая, с огромными тёмными глазами и россыпью каштановых кудрей, она выглядела так, словно сошла с картины Гойи — те же плавные линии, та же грация, то же сочетание невинности и скрытого огня.

Все незамужние дамы от восемнадцати до бесконечности разом вздохнули, каждая внутренне примеряя на себя роль принцессы, и каждая находя это чудовищно несправедливым. Каждая считала, что именно она должна была стоять рядом с Наследником. Шёпот, как рой пчёл, пронёсся по залам.

— Какая прелесть! — щебетала одна из дам, не сводя глаз с пары. — Эта испанская грация, этот профиль…

— Этот профиль обошёлся нам в три эскадры и торговый договор с Мадридом, — ядовито прошептал рядом её муж, человек прагматичный и не склонный к романтике. — Не забывай, что эта «прелесть» — ещё и Альфа-Кинетик.

Княгиня побледнела и замолчала, покосившись на хрупкую девушку с новым, настороженным интересом.

Старшее поколение мужской части собравшихся смотрело на инфанту иначе. Предварительный выбор Императора изначально был другим — говорили о гессенской принцессе, о дочери герцога Мекленбургского, о каких-то итальянских кандидатках. Но обстоятельства серьёзно изменились. Наследник, который, как уже не скрывалось, лично участвовал в столкновениях в столице и продемонстрировал дар Кинетика на уровне, о котором пока только догадывались, но не говорили вслух, разрушил все расчёты придворных свах. Император своей скрытностью всех проверил на вшивость: никто из русских князей не захотел предлагать династический брак, отдавая своих дочерей за «паренька без дара». Все поголовно, не вслух, разумеется, считали, что Цесаревич долго не протянет на фоне остальных детей Императора, часть которых проявляла серьёзный дар с детства.

И вот — результат. Монарх решил пройтись по свадебным предложениям из Европы, и его выбор пал, по слухам, сделанный после серьёзного скандала с сыном, на испанскую принцессу. Выбор был прагматичен. За хрупкостью и кроткой улыбкой скрывался Альфа-Кинетик. Испанский король вообще не парился с раздумьями, отправляя свою дочь на смотрины в Россию. «Китайский контракт» произвёл эффект разорвавшейся бомбы не только в промышленных кругах, но и в дипломатических. Желающих «укусить за бочок» русского медведя резко поубавилось. Зато послы чуть ли не каждый день рассыпались с восхищёнными речами, зазывно свистя как Императору, так и его ближайшему окружению, предлагая ну очень выгодное сотрудничество в любой сфере, начиная от оружия и заканчивая массовым производством валенок.

Камер-фурьерский журнал, который вёл учёт всех приглашённых, в этот день пестрил именами. Но те, кто умел читать между строк, обращали внимание не на тех, кто пришёл, а на тех, кого не было. Пустовали ложи, обычно занятые семейством Голицыных. Отсутствовал граф Шувалов-младший, чей отец ещё отбывал наказание в дисциплинарном батальоне. Не было видно никого из окружения покойного барона фон Мекка. Пустые места, как выбитые зубы в улыбке, говорили больше, чем любые слова…

Император появился, как всегда, практически незаметно, оккупировав трон своей венценосной пятой точкой, используя свой дар и невнимательность разгорячённой публики. Один момент его не было — и вот он уже здесь, в парадном мундире, при всех орденах, с цепью Андрея Первозванного на груди, и его присутствие ощущалось физически — как изменение давления воздуха перед грозой.

Чтобы окинуть своим отеческим взором кружащиеся в танцах парочки, щебечущие о моде и последних сплетнях стайки дам, патриархов, что терли между собой за жизнь, деньги и дураков-наследников, не забывая между делом вспоминать, что раньше было лучше. Постепенно, как обычно, впрочем, все больше и больше подданных замечало своего монарха, выражая свою радость и любовь всеми возможными, а главное, протокольными способами. Музыка постепенно затихала, давая понять танцующим, что сейчас не их время.

Доверенные люди, из числа камер-фурьеров и адъютантов, начали ненавязчиво, но последовательно освобождать площадку перед монархом от неопытных посетителей. Старички мероприятия уже давно заняли правильные рубежи, чтобы оказаться в первых рядах, когда начнётся то самое политическое шоу. И оно началось, степенно и размеренно.

Император говорил медленно, но абсолютно уверенно, так что до каждого дошло, что с прошлого собрания ничего не изменилось, имперская власть сильна и ничто не изменит сей факт. Это тоже был ритуал, который показывал, что Николай Александрович твердо стоит на ногах и ещё долго будет рулить этой лодкой. Его голос, усиленный акустикой зала, звучал ровно и властно, без пафоса, но с той особой тяжестью, которая свойственна людям, привыкшим к тому, что их слова определяют судьбы миллионов.

И вот началось. Все, кто имел власть на территории страны, внимательно следили за тем, какого именно кролика Император достанет из шляпы в эту минуту.

Сначала пошли награждения всех мастей для поддержания формализма и статуса. За лучший удой, за самый большой сбор иван-чая в Подмосковье, за образцовое содержание конезавода, за выведение нового сорта картофеля, устойчивого к колорадскому жуку. Многих аристократов это откровенно веселило — они шутили, прикрываясь веерами и программками. Другие следили с серьёзными лицами, понимая, что каждая такая «мелочь» — это сигнал: Император помнит всех, от министра до последнего агронома. Что в его картотеке нет «мелких людей».

Далее — более серьёзное. К Императору потянулись вояки. С учетом количества стычек на границе, особенно проблем с японцами, паркетных шаркунов не было совсем, сплошь боевые офицеры и генералы. Снова отличился князь Барятинский, командующий Дальневосточным корпусом жандармерии. Как тихо пошутил монарх, вешая ему на шею «Анну», он уже не знает, чем удивить старого вояку — все ордена, какие есть в Империи, у него уже имеются, причём по два раза.

— Ваше Императорское Величество, — Барятинский, седой, как лунь, с лицом, похожим на старый сапог, принял орден с невозмутимостью человека, для которого это рутинная процедура. — Смею заверить, что есть ещё ордена, которых у меня нет. Например, Мальтийский. Вы ведь можете похлопотать?

Зал грохнул смехом. Император, кивнув, усмехнувшись про «наглеца в генеральском мундире» и перешёл к следующему. Дальше — менее отличившиеся генералы и офицеры…

Следом пошла раздача титулов, в основном за счёт преодоления ценза, дававшего возможность подать прошение о присвоении следующего ранга. Граф Игнатьев, дослужившийся до княжеского достоинства за выслугу лет и особые заслуги перед Короной, наконец, выкупил положенный объем земель. Барон Корф, получивший графский титул за успешное завершение торговых переговоров с Персией. Каждый такой жест Императора сопровождался осторожным шелестом — кто-то поздравлял, кто-то завидовал, кто-то лихорадочно строчил в коммуникаторы, передавая новости в свои ведомства или родовым аналитикам.

И в самом конце, после того как последний награждённый отошёл от трона, а зал уже начал нетерпеливо перешёптываться, предвкушая переход к финальной части церемонии, Император сделал паузу. Она была не длинной — всего несколько секунд. Но именно эти секунды изменили атмосферу зала. Шёпот стих. Музыка замерла. Все поняли — сейчас будет главное.

Потому что Император не просто раздавал титулы. Он создавал новую аристократию. Ту, на которую Цесаревич делал ставку в своей долгой, осторожной игре против старых родов. И сегодня вечером в зале должны были появиться те, кто стал живым воплощением этой ставки. Те, кого ещё год назад здесь не было. Те, кого старая гвардия считала пылью под ногами. И теперь эти люди должны были пройти по паркету Зимнего дворца, встать перед троном и получить из рук Императора то, что старые рода считали своим неотъемлемым правом — признание.

Двери Николаевского зала открылись. И в образовавшемся проёме появилась пара. Они вошли медленно, не торопясь, и каждый их шаг по паркету, казалось, отдавался эхом в наступившей тишине.

Он — высокий и поджарый, в идеально сидящем мундире Особого Корпуса, что уже говорило о многом. Лицо — бледное, было единственным напоминанием о смертельном ранении, от которого он ещё не до конца оправился. Левая рука, спрятанная в лёгкой перчатке, чуть напряжена, но не дрожит. Глаза — спокойные и внимательные, смотрят прямо перед собой, не скользя по лицам, не ища одобрения и не боясь осуждения. Взгляд человека, который точно знает, зачем он здесь.

Она — рядом, на его руке. Тёмное платье из тяжёлого шёлка, простое по покрою, но безупречное по исполнению, без кричащих украшений, без бриллиантовых каскадов, которыми сверкали другие дамы. Только тонкая нить жемчуга на шее и переливающаяся брошь созданная из Пыли в форме стилизованного крыла. Светлые волосы уложены в простую, но элегантную причёску.

По залу тут же потянулись откровенные шёпотки. Одни — полные зависти, другие — злорадства, третьи — простого, нездорового любопытства. Кто-то из дам, тех, что помоложе и позлее, проклинал парня за состояние и характер — слишком холодный, слишком расчётливый, слишком… неаристократичный. Часть дам, постарше и поумнее, примеряли на себя место рядом с ним, прикидывая, что бы они делали, будь они на месте Воронцовой. Те же, кто знал все подоплёки политических течений, уже незаметно строчили в коммуникаторы, отправляя сообщения своим патронам и патриархам.

Чета Строгановых шли к трону, и каждый их шаг был вызовом. Вызовом старой аристократии, которая считала, что титул даётся кровью и древностью рода, а не промышленными достижениями и спасением Наследника. Вызовом тем, кто ещё недавно пытался убить обоих. Вызовом всем, кто считал, что отпрыск купца второй гильдии не имеет права стоять в одном зале с Рюриковичами.

Пара встала напротив Императора, идеально исполнив приветствие — он склонился в поклоне, она сделала реверанс, безупречный по форме, но лишённый той подобострастности, которую демонстрировали другие дамы. А затем, по знаку монарха, оба преклонили колено.

Зал замер. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают лампы в канделябрах.

Император смотрел на них сверху вниз, и на его лице, обычно непроницаемом, играла едва заметная, почти лукавая улыбка. Он наслаждался этим моментом. Он любил бальные церемонии именно за это — за возможность одним жестом, одним словом перевернуть мироздание для сотен людей, заставив их взлететь или рухнуть.

Монарх взял со столика, стоявшего рядом с троном, свиток, перевязанных золотым шнуром. Развернул первый, и его голос, ровный и неспешный, зазвучал под сводами зала:

— За выдающиеся заслуги перед Империей, за верную службу и за мужество, проявленное при защите престола и государства от вражеских посягательств, жалую вам, барон Кирилл Андреевич Строганов, и вашей супруге, баронессе Елене Дмитриевне Строгановой, урождённой Воронцовой, титул графа и графини Строгановых с правом наследования и всеми соответствующими привилегиями.

Он развернул второй свиток.

— За особые заслуги в развитии промышленности, за создание новых образцов вооружения и техники, имеющих стратегическое значение для обороноспособности Империи, жалую графу Строганову право на учреждение промышленного кластера первого разряда с правом самостоятельного заключения государственных контрактов без посредничества гильдий.

Зал ахнул. Не тихо, не шёпотом — ахнул, как один больной организм. Промышленный кластер первого разряда — это означало, что Строганов получал статус, сопоставимый с крупнейшими государственными заводами, и, что самое главное, освобождался от гильдейского контроля. Это был удар по старым промышленникам такой силы, от которого они не могли оправиться. Это означало, что Строганов больше не был «выскочкой», «кухонным мастером» и «недоразумением». Он становился как минимум равным. Потому что ни один из присутствующих промышленников не имел кластера первого разряда в единоличном владении.

Кирилл, стоя на колене, принял свитки. Его лицо оставалось спокойным, но Елена, стоявшая рядом, видела, как дрогнула мышца на его челюсти. Единственный признак того, что он не спокоен. Граф понимает — этот момент не просто награда, а начало новой игры, ставки в которой будут выше, чем когда-либо.

— Не будем затягивать, — теперь уже сломал все шаблоны сам монарх, и в его голосе прозвучали нотки весёлой иронии, обращённой, скорее, не к Строгановым, а к остальному залу. — На праздник останется мало времени. У вас ведь, граф и графиня Строгановы, его и так немного. Музыка, играй!

Оркестр, выждав пару секунд, грянул полонез. Кирилл поднялся, подал руку Елене, и они пошли по залу, теперь уже — граф и графиня, под взглядами, в которых смешались зависть, ненависть, страх, уважение и — у некоторых — откровенная радость. Барятинский, тот самый, что шутил про Мальтийский орден, кивнул Строганову с едва заметной, но твёрдой улыбкой. Генерал Воронцов, стоявший в группе старых военных, смотрел на дочь с такой гордостью, что его усы топорщились. Майор Волков, стоявший в тени колонны, просто закрыл глаза и медленно выдохнул.

Кто-то из гостей удивлённо посмотрел в потолок, услышав негромкий, но мелодичный женский смех. Источник его обнаружить не удалось, и гости, переглянувшись, списали всё на акустику. Только Кирилл позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку…

Позже, когда первые эмоции улеглись и бал снова набрал ход, к Строгановым начали подходить. Осторожно, с задержкой, словно проверяя — безопасно ли. Первыми, как и следовало ожидать, явились те, кто хотел получить доступ к новым технологиям. Промышленники поменьше, не обременённые старыми обидами и не замазанные в заговорах, подходили с деловыми предложениями, визитками и осторожными улыбками. Кирилл принимал их с неизменной учтивостью, говорил правильные слова, обещал «рассмотреть возможности сотрудничества» и складывал визитки в карман, не глядя. Елена, стоявшая рядом, молча фиксировала в памяти каждого, оценивая — кто реальный партнёр, кто — лазутчик, а кто — просто любопытный.

Генерал Воронцов подошёл к дочери и, отведя её в сторону, долго и тихо говорил с ней. Елена слушала, кивая, изредка отвечая короткими фразами. Когда вернулась к Кириллу, её лицо было задумчивым.

— Отец говорит, что после сегодняшнего старая гвардия не успокоится, — тихо сказала она. — Они не простят Императору этого жеста. Кластер первого разряда — это нож в спину всему строю. Уйдут годы на то, чтобы смириться. Или они не смирятся никогда.

— Я знаю, — Кирилл пригубил шампанское из хрустального бокала. — Но у старичков нет выбора. Цесаревич сделал ход, Император поддержал. ИСБ на нашей стороне, по крайней мере, формально. Они могут скрипеть зубами сколько угодно, но делать что-то открыто — пока что не рискнут, из Голицыных вышло хорошее пугало. Надеюсь, что того времени, пока все будут только строить планы, мы станем недосягаемы.

— Голицын — это одно, — Елена нахмурилась. — А целая коалиция обиженных — другое. Ты не можешь воевать со всеми.

— Мне и не нужно, — Кирилл поставил бокал на столик. — Мне нужно, чтобы они воевали друг с другом за право работать со мной. Это эффективнее. — затем граф тихо добавил, на мгновение блеснув зеленым светом в глазах — и ты немного не права, дорогая. Воевать я с ними больше не собираюсь, просто вырежу одного за другим…

Елена посмотрела на него, и в её глазах мелькнула смесь восхищения и тревоги. Он уже снова считал, выстраивал, планировал. Даже здесь, на балу, в окружении шампанского и бриллиантов, его мозг работал, как вычислительная машина. И она знала — это не остановится. Никогда.

Бал продолжался. Музыка играла, пары кружились в танцах, в буфетных залах звенели бокалы и звучали тосты. Но главные события вечера ещё не закончились. Император, закончив формальную часть, не удалился, как обычно, в свои апартаменты, а остался в зале, перемещаясь от группы к группе, обмениваясь рукопожатиями и любезностями. Это само по себе было необычным — обычно монарх после церемонии удалялся, оставляя гостей наслаждаться праздником без своего стесняющего присутствия. Сегодня он остался, и те, кто умел читать знаки, понимали: Император остался, потому что ещё не всё сказал.

Кирилл, стоявший у одной из колонн Николаевского зала и наблюдавший за залом с лёгкой, почти расслабленной улыбкой, почувствовал на себе взгляд. Император, отделившись от группы сановников, стоял в нескольких шагах и смотрел прямо на него. В его глазах, обычно тёплых и немного печальных, сейчас горел тот самый холодный, расчётливый огонёк, который появлялся у монарха в моменты, когда он принимал решения, способные изменить судьбу Империи.

— Граф Строганов, — произнёс Император, и это обращение, ещё непривычное, прозвучало как подтверждение нового статуса. — Не составите ли мне компанию?

Кирилл поклонился. Император повернулся и неспешно пошёл к боковой двери, скрытой за портьерой. Кирилл последовал за ним, бросив на Елену короткий взгляд.

За портьерой оказался узкий коридор, ведущий в маленький кабинет, обставленный просто — письменный стол, два кресла, камин. Здесь не было слуг, не было адъютантов, не было охраны. Только Император и Строганов. Николай Александрович сел в одно из кресел и жестом указал Кириллу на второе.

— Садитесь, граф. Ноги, полагаю, ещё не вполне ваши?

— Признаюсь, Ваше Императорское Величество, — Кирилл сел, — тот променад у Голицына дорого стоил.

— Представляю, — Император достал из ящика стола портсигар и предложил Кириллу. Тот покачал головой. Николай закурил, затянулся, выпустил дым в сторону. — Кирилл Андреевич, я не буду ходить вокруг да около. Вы человек дела, и я ценю это. Поэтому — прямо.

Он посмотрел на Строганова, и его взгляд стал тяжёлым.

— То, что вы вытащили из того подземного центра, — это приговор. Приговор всей системе, которую мы строили двести лет. Пропавшие без вести, которые не пропали, а были… превращены. В кукол. В марионетки. И эти марионетки сидят не только в Петербурге. ИСБ докладывает, что аналогичные следы обнаружены в Москве, в Киеве, в Варшаве. И, что самое страшное, — в армии, среди офицеров и генералов.

Кирилл молчал, ожидая продолжения.

— Я не могу об этом объявить публично, — продолжил Император. — Паника будет страшнее любого врага. Но я не могу и молчать, потому что молчание — это капитуляция. Поэтому мне нужны люди, которым я могу доверять. Не как оперативнику ИСБ, не как гвардейцу. А как личному, преданному трону человеку, способный делать то, что другой делать не может. А главное эффективно.

Он затушил сигару.

— Цесаревич рекомендовал вас. Волков, скрипя зубами, подтвердил. Я даю вам, граф Строганов, личный императорский мандат. Полная свобода действий в рамках защиты Империи от внутренней угрозы в любой точке мира. Финансирование — из личной казны Императора. Подотчётность — только мне. Никакого надзора со стороны Сената, Министерства внутренних дел или ИСБ. Вы — моя рука. Длинная, невидимая и очень тяжёлая. Вы здравомыслящий человек, и должны понимать, что ваша работа на государство привлекает сейчас и привлечет еще больше внимания чуть позже тех, кто желает развалить Империю. И ваша возможность выйти за рамки там, где другие будут топтаться, даже плюнув на законность, повысит шансы на выживание рода Строгановых в частности и Империи в целом.

Кирилл встал и поклонился.

— Сделаю все возможное и невозможное, Ваше Императорское Величество.

Император протянул руку для пожатия. Мужского, крепкого, между равными. Не между монархом и подданным, а между двумя людьми, которые понимали друг друга.

Когда Кирилл вышел из кабинета и пошёл по коридору обратно к залу, его шаг был твёрже, чем час назад. Левая рука всё ещё болела, но он уже не замечал. В голове выстраивались планы — один за другим, чёткие, как чертежи. Алиса в виде чибика в прозрачном окне Консоли быстро прокручивала новые варианты развития промышленности, заодно просчитывая риски.

В зале его ждала Елена. Она стояла у колонны, в своём тёмном платье и ждала. Только его. Вся остальная комната — толпа, музыка, свет, шелест шёлка и звон бокалов — существовала где-то на периферии, как фоновый шум.

— Ну? — спросила графиня, когда он подошёл.

— Всё нормально, — ответил Кирилл, и впервые за вечер улыбнулся по-настоящему. — Завтра у нас прибавится куча работы.

— А сегодня?

— А сегодня — танцуем.

Кирилл взял Елену за руку и повёл к центру зала. Оркестр, словно почувствовав момент, заиграл вальс. Они закружились среди других пар, и на несколько минут мир сузился до размеров двух человек смотрящих друг на друга. Граф и графиня Строгановы. Новая аристократия Российской Империи.

В тени колонн стоял Цесаревич Алексей Николаевич. Он смотрел на танцующую пару, и на его губах играла улыбка — не придворная, не дипломатическая, а простая, человеческая. Рядом с ним, придерживая его раненую руку, стояла инфанта Изабелла, и тоже смотрела на Строгановых. Её тёмные глаза, обычно такие спокойные и непроницаемые, сейчас блестели.

— Они хороши вместе, — тихо сказала она по-испански. — Как два клинка в одних ножнах.

— Да, — ответил Алексей на том же языке, который выучил за месяцы переписки и заочного общения по связи. — Только клинки эти направлены в одну сторону. Туда, куда укажу я.

Инфанта повернулась к нему и, впервые за вечер, улыбнулась не дежурной, а настоящей улыбкой.

— Ваше Высочество, — сказала испанка, и в её голосе прозвучала нотка, которая была не свойственна принцессам — нотка уважения к равному. — У вас есть амбиции. Это хорошо. Я не люблю маленьких людей.

Алексей посмотрел на неё, и в его глазах был виден интерес. Не политический.

— Маленьких людей не люблю и я, — ответил Наследник. — Но больших — остерегаюсь.

— Разумно, — кивнула инфанта. — Тогда давайте остерегаться вместе.

Она подала ему руку, и они пошли к танцующим. Император, наблюдавший за всем с трона, усмехнулся в усы. Его сын, кажется, нашёл себе пару, которая стоила больше, чем все торговые эскадры мира. А его новый граф Строганов нашёл себе место, с которого можно было достать до небес. Или до ада. В зависимости от того, куда повернёт.

Время забывать прошлое. Время строить будущее.

Музыка играла…