Сознание решило возвращаться не плавно, а рваными рывками, словно какой-то криворукий монтажёр склеивал на живую два совершенно разных фильма.

Вот я вижу себя. Я, Кирилл Строганов, 37-и летний ведущий инженер-программист оборонного НИИ, сижу в тесной кабине экспериментального стратегического беспилотника. На лобовом стекле трещина, в ушах вой сирены и отчаянный мат моего напарника из центра управления. Я вцепился в ручку управления, которую по протоколу вообще трогать не должен, а перед моими глазами появилась ослепительная, беззвучная вспышка — это вражеская ракета все-таки достала наш новенький реактор на кристаллах Морозова. Вспышка, которая должна была поставить на моём жизненном пути точку. Стать моим концом.

А вот сознание услужливо подкинуло следующий кадр: я лежу щекой на шершавых, просмоленных досках. От них жутко несёт дёгтем и ещё чем-то едким, похожим на озон, а в дополнение к этим ароматам в мой нос бьёт резкий запах пороха. Я вижу, как в чужом и незнакомом небе с неестественно яркими звездами висит огромная щербатая луна, а холодный ветер треплет мои волосы, которые, чёрт побери, почему-то слишком длинные, хотя всегда были коротко подстрижены ёжиком.

— Кирюха, мать твою, держись! — я слышу, как кто-то совсем рядом надрывно орёт, и этот крик тонет в грохоте выстрелов.

Звук какой-то неправильный, совершенно не похожий на сухой щелчок современного автомата. Это гулкий, басовитый грохот, словно палят из чего-то допотопного.

Кто такой, к чёрту, Кирюха?

Я сделал попытку поднять голову, но понял, что тело не слушается меня. Нет, не так. Оно, конечно, слушается, вот только не меня. А я будто зритель: сижу в партере собственного черепа и наблюдаю за тем, как худые и молодые, но почему-то кажущиеся чужими руки отчаянно скребут пальцами по доскам в попытке заползти за стоявшую неподалёку бочку. Краем сознания я констатировал тот факт, что мой мозг, который привык к чётким алгоритмам и двоичному коду, сейчас захлёбывается в творящемся в моей голове аналоговом хаосе. Вонь реальной пороховой гари перемешалась с запахом горящего авиационного керосина из моего последнего воспоминания, и на этот коктейль моё тело отреагировало подкатывающей к горлу тошнотой.

— Стервецы обходят с правого борта! Огонь!

Голоса… Говорящие по-русски, но с какими-то странными, я бы даже сказал, архаичными оборотами. Память услужливо подсказывала, что такую речь я слышал в фильмах про Гражданскую войну. А вокруг бегают люди в странной одежде: какие-то потёртые кожаные куртки, матросские тельняшки, и все вооружены чем-то громоздким и неуклюжим.

Палуба, на которой я лежу, слегка покачивается. Но это не качка корабля в море, а плавное, ленивое покачивание чего-то огромного, плывущего по воздуху. Я вижу это, когда тело, в котором я заперт, наконец-то приподнимает голову. Я и неизвестные мне люди находимся на палубе гигантского дирижабля, а внизу, в тысяче метров под нами, проплывает тёмный лесной ковёр.

Дирижабль. Самый настоящий, мать его, дирижабль, как из моих детских грёз! Только сейчас он больше похож на арену для кровавой бойни. На нас напали с другого, более мелкого и хищного на вид, воздушного судна. Оно пришвартовалось к нашему борту абордажными крюками, и теперь с него в наш дирижабль спрыгивают всё новые и новые фигуры.

И в этот момент мой собственный мозг — мозг 37-летнего инженера — в конце концов выдаёт первую осмысленную реакцию на происходящее. И, как ни странно, это были не страх и паника, а холодное, отстранённое недоумение.

Этого не может быть. Это попросту невозможно. Я умер. Детонация реактора не оставляет шансов выжить. Значит, это агония? Предсмертный бред, который генерирует мой угасающий мозг?

Но боль от впившейся в щёку острой щепки, которая оторвалась от вспоротой шальной пулей деревянной обшивки совсем рядом с моей головой, слишком реальна. Слишком.

— Кирюха, в укрытие! — кричит бородатый мужик в капитанской фуражке и палит из огромного револьвера в сторону нападавших.

Мужик в капитанской кепке смотрит прямо на меня. На тело, которое я до сих пор считал своим. И в глазах этого бородача стоит неподдельный страх. Страх за кого-то, кто очень близок ему. Страх за своего… сына?

Осознание случившегося бьёт под дых, вышибая остатки воздуха из лёгких, которые почему-то как будто не мои. Безумная мысль сверкнула, как молния: я в чужом теле. В чужой, мать его, жизни.

Итак, я не умер. Или умер, но это ещё не конец, и мне придётся умереть вновь, так как прямо сейчас мою жизнь — но уже в другом теле — пытаются оборвать. Снова.

Эта совершенно дикая и абсурдная, невозможная во всех смыслах мысль оказалась страшнее любой вспышки реактора и страшнее любой физической боли. Мысль о том, что я заперт в теле какого-то Кирюхи и сейчас нахожусь посреди бандитской разборки в небесах альтернативной, мать ее, реальности, пульсировала паническими импульсами, отдаваясь в висках. Я заперт и ничего, абсолютно ничего не могу с этим поделать.

Хаотичная перестрелка, в которой мне было кем-то или чем-то отведено место пассивного наблюдателя, оборвалась так же внезапно, как и началась. Беспорядочная пальба, а также сопровождающие её крики стихли и на их месте воцарилась звенящая от напряжения тишина, в которой слышался лишь свист ветра да гул двигателей нашего дирижабля.

А затем из абордажного судна, которое буквально присосалось к нашему борту, на палубу спрыгнул человек в странном обличии.

Он действительно не выпрыгнул и не вывалился, а именно спрыгнул и с хищной, выверенной грацией и без единого лишнего звука приземлился на доски. В его движениях не было и намёка на суету, вся его фигура говорила только о том, что человек этот обладает холодным расчётом и смертоносной эффективностью.

Спрыгнувший налётчик был закован в тяжёлую, подогнанную по фигуре броню из тусклого воронёного металла. На этой броне не было ни единого опознавательного знака, а шлем незнакомца полностью скрывал лицо, превращая его в безликую машину для убийства. Мой мозг, привыкший анализировать всё, что видит, не смог обойти стороной и не отметить качество подгонки пластин и сложную кинематику суставов. Вердикт мной был вынесен моментально — это не кустарная поделка, а высокотехнологичное изделие.

— Это что ещё за хрень⁈ — скорее недоумённо, чем со страхом выдохнул кто-то из наших.

«Стальной Волк» (так я мысленно окрестил незваного гостя) ничего не ответил. Он медленно повернул голову, окидывая взглядом всех, кто был на дирижабле. Он не искал цель, а выбирал её — его острый, как ледяная игла, взгляд я почувствовал даже сквозь глухой шлем.

Его выбор пал на здоровенного матроса, который укрывшись за лебёдкой пытался перезарядить свою допотопную винтовку. Вопреки ожиданиям, этот бронированный ублюдок не стал стрелять, а просто вытянул вперёд руку ладонью вверх.

А следом случилось странное. Я увидел, как воздух перед его ладонью исказился и пошёл рябью, словно над раскалённым от жары асфальтом. Это искажение длилось всего одну секунду, а затем раздался глухой, утробный удар (я скорее почувствовал его грудной клеткой, чем услышал), и матроса, весом с добрый центнер, откинуло в сторону. Его впечатало в стальную переборку с такой силой, что металл прогнулся под ударом тучного тела, а звук ломающихся костей долетел даже до дальнего конца палубы, где находился я.

Наступила гробовая тишина. Абсолютно все — и наши, и пираты — замерли, глядя на это проявление нечеловеческой силы.

— Огонь! Прямо по нему! Все разом! — бородатый капитан опомнился и взревел во весь голос. Бородача я решил окрестить так: мой новый «отец».

Палуба тотчас взорвалась грохотом выстрелов. Десять стволов ударили по человеку в броне, но пули отскакивали от него и даже не высекали снопы искр, так как вокруг «Стального Волка» при попадании пули вспыхивал слабым голубоватым мерцанием невидимый защитный барьер.

Что это было? Силовое поле? Локальное искажение плотности? Мой разум лихорадочно перебирал варианты, в попытке найти хоть какое-то научное объяснение увиденному, но все они казались бредом.

А «Стальной Волк» тем временем сделал шаг вперёд, затем ещё один. Под градом пуль, он шёл неторопливо, словно прогуливался по парку. Человек снова поднял руку, но на этот раз сжал её в кулак. Воздух перед ним снова исказился, но теперь он собрался в плотный вибрирующий жгут, который ударил в палубу перед двумя нашими стрелками.

Просмоленные доски толщиной в ладонь тотчас разлетелись в щепки, словно это была трухлявая бумага, а не древесина Ударная волна подбросила людей в воздух и швырнула прямо в мачту. Ударившись об неё, один из стрелков затих сразу, а второй, судя по неестественно вывернутой шее, присоединился к нему через секунду.

То, что делал «Стальной Волк» совершенно не походило на перестрелку. Это было методичное, хладнокровное истребление.

Спрятавшись за бочкой, я так и продолжал лежать за ней. Моё новое тело дрожало от ужаса, и этот ужас я ощущал сполна, как свой собственный. Я, Кирилл Строганов, привыкший видеть войну через экраны мониторов, так как управлял дронами за тысячи километров от поля боя, теперь оказался в самом её эпицентре. Однако эта война не подчинялась ни одному известному мне закону физики. Все мои знания были бесполезны в той ситуации, в которой я оказался. Мои попытки найти объяснение действиям «Стального Волка» можно бы было сравнить с попыткой объяснить работу квантового компьютера обезьяне с калькулятором. И на этом дирижабле именно я был этой обезьяной.

«Стальной Волк» остановился в центре палубы, а оставшиеся в живых члены экипажа «Удачи» попятились, с искажёнными от страха лицами. Прошедшие не один рейд, закалённые в боях и умудрённые опытом мужики сейчас столкнулись с чем-то, что не могли победить при любом раскладе. А я, запертый в чужом теле, невольный свидетель происходящего кошмара, в этот миг понял абсолютную, леденящую душу истину: мы были обречены.

Моя новая реальность была простым уравнением с одним-единственным неизбежным решением: ноль, зеро. Game over. Экипаж судна сломлен, их воля раздавлена демонстрацией силы, которую они не могли ни осмыслить, ни побороть. Мужики пятились, спотыкаясь о тела своих товарищей, их лица были белыми от ужаса. Все осознавали, что буквально через несколько минут «Стальной Волк» закончит свою работу, не встретив никакого сопротивления.

Но именно в этот момент, когда надежда угасла окончательно, один из матросов решил проявить инициативу, что никак не укладывалось в логику выживания.

— Семёныч, Валера, ко мне! — вызывающе рявкнул Андрей Ильич, в его голосе напрочь отсутствовала паника, слышен был уверенный лязг стали. — Вспомним молодость!

Из толпы отступающих матросов вышли двое: пожилой седовласый механик Семёныч и молодой парень Валера. Воздух вокруг их рук слабо замерцал. Кинетики. Судя по дрожащим щитам, едва дотягивающие до уровня Эпсилон. Слабаки. Но они вышли.

А затем я увидел, как изменился мой новый отец. Купеческая мягкость слетела с него, как шелуха, обнажив выправку человека, для которого бой был привычной работой. Его движения стали резкими, точно рассчитанными. Бывший морпех. Он с сожалением отбросил бесполезный револьвер, но тут же выхватил из-за пазухи другой, более компактный револьвер, и с пояса старый абордажный палаш. Щёлкнув барабаном, он выбросил обычные патроны и быстро зарядил его другими, которые достал из отдельного подсумка. Гильзы тускло светились зеленоватым светом.

— Работаем по схеме «Трезубец»! — скомандовал он, беря револьвер в левую руку, а палаш в правую. — Вы по флангам держите его внимание. Я по центру. Команда, твою мать! Держать рубеж!

И началось. Семёныч и Валера, трясясь от страха, выставили свои хлипкие щиты и начали швырять в «Стального Волка» мелкие сгустки сжатого воздуха. «Плевки» бронированному гаду не наносили никакого урона, зато это отвлекало. А в это время Андрей Ильич открыл огонь.

Каждый выстрел из его револьвера попадал в барьер, но в отличие от простых пуль, эти зеленоватые снаряды при попадании в силовой барьер пирата не отскакивали, а словно увязали в щите, заставляя его мерцать и трещать. «Стальной Волк» впервые за всё время проявил заинтересованность и сфокусировался на отражении именно этих атак. А отец, прикрываясь огнём, уже сокращал дистанцию, активно работая палашом.

Это был танец смерти. Два слабых кинетика создавали помехи, бывший морпех давил по центру, а остальная команда, увидев действия троих собратьев, воодушевилась этим безумным примером и тотчас перестала отступать. Матросы быстро организовали плотный заградительный огонь, чтобы не дать новым пиратам, прыгающим с абордажного судна, поддержать своего лидера.

Три храбреца медленно, шаг за шагом, теснили пиратского главаря. Они планомерно заставляли отступать бронированного ублюдка под градом ударов воздушных сгустков и специальных боеприпасов. Я смотрел на происходящее, и мой аналитический мозг восхищался этой отчаянной, но идеально исполненной тактикой.

Но профессионал на то и профессионал, что умеет использовать любую ошибку врага. И вот настал момент, когда у отца закончились патроны в барабане.

— Перезаряжаю! — выкрикнул он, отступая за мачту.

Этой секунды хватило. «Стальной Волк» проигнорировал Валеру и нанёс один точный молниеносный удар в сторону Семёныча. Невидимый клинок из сжатого воздуха пробил хлипкий щит механика и распорол его от плеча до пояса. Старик захрипел и рухнул на палубу.

Воспользовавшись заминкой, пока Валера, остолбенев, в ужасе смотрел на тело товарища, а отец лихорадочно заряжал револьвер новыми патронами, бронированный пират сделал свой ход. Используя как прикрытие тела своих набегающих подельников, он резко ушёл в сторону, а потом перекатом оказался на фланге, в мёртвой зоне. Бронированный воин переместился так быстро, что это было едва заметно глазу.

Мы все увидели его слишком поздно. Он стоял у борта, но смотрел не на нас, а наверх. Там, под потолком трюма, был закреплён массивный стеллаж, а на нём стояли тяжёлые ящики.

«Стальной волк» сделал жест рукой, и я услышал визг рвущегося металла. Крепления, державшие тонны груза, лопнули.

Последнее, что я увидел, это как Андрей Ильич и Валера поднимают головы, на их лицах отражается понимание неизбежного, а затем на них обрушивается лавина из стали и дерева.

— Жандармы! Сторожевик по левому борту! — с абордажного судна пиратов раздался отчаянный крик.

Эти слова подействовали на разбойников, как удар хлыста, и среди них началась паника. Пиратская вольница, что не так давно радостно спрыгивала на захваченное судно, предвкушая богатую добычу, теперь толпой устремилась в сторону своего корабля. Пираты бежали, толкая друг друга и матерясь, они бросали своих раненых, а их слаженность испарилась, и вместо неё появился животный страх перед силой, которая была страшнее, чем «Стальной Волк». Этой силой для них был имперский закон.

А вот бронированный ублюдок не паниковал. Он бы не был собой, если бы ушёл просто так.

Главарь стоял на палубе и уже готовился спрыгнуть в люк своего корабля, но вдруг на мгновение обернулся. Его голова, закрытая шлемом, повернулась в мою сторону, и я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок. Непонятно почему, но я ощущал внимание странного пирата и его взгляд, почти как физическое давление, хотя тот абсолютно точно не мог меня увидеть Он не мог меня видеть за бочкой, а взгляд больше был похож на прицеливание.

— Прощальный подарок, псы, —из-под шлема донёсся искажённый металлический голос.

Рука «Стального Волка» потянулась к поясу. Бронированный что-то из-за него достал и бросил на палубу нашего судна. Прямо в центр нашей импровизированной обороны покатилась маленькая иссиня-чёрная сфера, размером она была не больше яблока. Сфера тихо зловеще шипела, испуская струйки черного дыма, который не рассеивался, а вился вокруг неё, словно живой.

— Ложись! Граната! — взревел отец и упал ниц на палубу.

Я, или вернее, тело, в котором я находился, инстинктивно попыталось вжаться в спасительную бочку ещё сильнее. Но было поздно.

Взрыва, каким я его знал, не было. Как не было и огня, и оглушительного грохота. Странная сфера лопнула с тихим, каким-то сосущим звуком, и мир на мгновение потерял все краски, став чёрно-белым. А затем ударила невидимая и неслышимая волна чудовищного давления.

Сказать, что меня отбросило — это значит не сказать ничего. Меня швырнуло с дикой силой.

Моё тело пролетело через всю палубу, как будто это не человеческое тело из мяса и костей, невесомая тряпичная кукла. Мир перед глазами завертелся в безумном калейдоскопе из досок, неба и летящих обломков, потом промелькнуло искажённое от ужаса лицо отца, а в следующую секунду спина этого тела встретилась со стальной балкой ограждения.

Странно, что я не почувствовал боли, а услышал звуки, сопровождающие её.

Прямо в голове раздался отвратительный влажный треск. Звук ломающейся кости. Звук, с которым перерубают толстый силовой кабель под напряжением.

Мой позвоночник.

На одно бесконечное мгновение мир замер. А затем на смену шоку пришла боль. Ослепительная, всепоглощающая, она сожгла все мысли, все воспоминания и о прошлой жизни, и об этой.

А потом… ничего.

Сознание вновь вернулось ко мне. На этот раз меня будто выдернуло из тишины, глухой, вязкой, как ил на дне реки. Последнее, что я помнил — это ослепительная боль, которая должна была уничтожить меня, превратив в ничто. Однако никакой боли я не испытывал, и этот факт ударил по нервам с силой разряда статического электричества.

С уверенностью я смог бы сказать только то, что сейчас мой мир состоит всего из трёх вещей, и этими вещами были: запах, скрип и пустота.

Запах. Он напомнил мне дешёвые больницы, где экономят на всём, кроме страданий. Нос раздражает едкая смесь карболки, горьких травяных отваров и застарелого пота.

Скрип. Я слышу его отчётливо. Это корпус нашего дирижабля мерно покачивается в воздухе. Мы по-прежнему в пути. Если «Удача» продолжает свой полёт, значит, мы отбились и смогли выжить.

Но самым страшным из столпов моего нынешнего мира была пустота.

Абсолютная пустота начиналась где-то в районе солнечного сплетения и уходила вниз, в бесконечность. Это чувство было совершенно не сравнимо с онемением конечностей, если их отлежать, и на потерю чувствительности из-за травмы тоже мало походило. Я бы назвал это… отсутствием. Да, именно так. Словно хирург-мясник ампутировал мне половину тела, а мой мозг об этом не был предупреждён. И вот я лежу, а подо мной словно плотная вата. Леденящая душу и сознание пустота в том месте, где должен быть я — мои ноги и руки, моё туловище, вся моя плоть.

Но я абсолютно ничего не чувствовал. Не ощущалось ни малейшего отклика организма в виде покалывания или мышечного спазма, ну, или, на худой конец, фантомного зуда. Мой вывод прост: канал связи мёртв. Так бывает, если выдернуть шлейф, что соединяет центральный процессор с периферийным оборудованием.

Паники всё ещё не было, её заменил профессиональный, лишённый эмоций интерес исследователя, который столкнулся с необъяснимым феноменом. Итак, я —это система, а моё тело — аппаратная часть. И произошёл какой-то сбой на физическом уровне.

Я снова попробовал сконцентрироваться и ощутить нижнюю часть своего тела, и на этот раз я направил для достижения цели всю свою волю.

Но чуда не произошло. Я лежал и прислушивался к своему телу. Ничего не изменилось. Левая нога не восприняла мои команды и даже не шелохнулась. Где бы она ни была, возможно, её уже не существовало для моей нервной системы.

После этой неудачной попытки в меня начала проникать первая, очень тонкая, но леденящая разум игла страха. Она прошивала мою броню логики и отстранённого анализа и зарождала во мне неприятные подозрения.

Я открыл глаза и увидел тусклый свет масляной лампы, качающейся в такт движению дирижабля, низкий потолок с темными от влаги пятнами, а рядом ещё одна койка, пустая. Я в лазарете. Или в какой-то каюте, переоборудованной под него.

Я с трудом опёрся на локти и приподнялся. Руки слушались меня, торс, спина до середины тоже. Я чувствовал жесткую, колючую ткань одеяла, которым был укрыт.

А потом я посмотрел вниз.

Мои ноги. Они были на месте. Две бледные, незнакомые мне конечности безвольно лежали под одеялом. Да, ноги были там, я их видел, но они не были моими. Я смотрел на них как на пару ботинок, стоящих у кровати, не воспринимая конечности частью себя. Это предметы. Такие же, как пресловутые ботинки. Отдельные, чужие, не имеющие ко мне никакого отношения.

Руки. Руки слушаются меня. Я протянул одну и дотронулся ею до колена. Кожа была прохладной. Я надавил сильнее, ногти впились в кожу, обтягивающую колени. Пальцы давили, отчётливо чувствовали упругость мышц, но в ноге никаких ощущений по-прежнему не было, для нижней конечности этого прикосновения не существовало.

Вот она, реальность, она же и приговор. Абсолютно сухой и достоверный факт, а не мнимый диагноз, написанный на бумаге или произнесённый вслух врачом, а вынесенный самой реальность. Значит, треск позвоночника на палубе, что я слышал, не был моим предсмертным бредом. Это был вполне реальный звук, с которым оборвалась связь с нижней частью тела.

А вот и паника. Она накрыла меня гнетущей беззвучной волной, затопила моё сознание, не оставляя места для криков и истерики. Получается, что я, Кирилл Строганов, человек, который управлял сложнейшими беспилотными системами, и чей разум был главным инструментом и оружием, оказался заперт. Заперт в сломанной, дефектной, неремонтопригодной биологической машине.

Превратности судьбы. Я умер в своем мире, чтобы возродиться здесь. А для чего? Для того, чтобы провести остаток новой для меня, но всё же чужой жизни беспомощным обрубком, прикованным к креслу? А что мне ещё остаётся? Только смотреть на то, как этот удивительный, кажущийся нереальным мир с дирижаблями и магией-технологией проплывает мимо, за окном моей тюрьмы?

Яростное, но бессильное «Нет!» взорвалось у меня в голове. Я не хотел так! Я не согласен!

Тяжело дыша, я снова откинулся на подушку. Моё сердце колотилось о рёбра, как пойманная в клетку птица. Так, необходимо успокоиться и подумать. Любая система имеет уязвимости, любой код можно взломать, а любую ошибку можно исправить.

Уставившись в тёмный потолок, я с грустью подумал о том, что впервые в своей жизни (как в прошлой, привычной для меня, так и в настоящей, совершенно странной и ещё такой недолгой) я столкнулся с проблемой, у которой, казалось, не было решения. Потому что это была не программная ошибка, а фатальное повреждение железа. А такое не лечится патчами и обновлениями. Такое выбрасывают на свалку.

Дверь в каюту скрипнула, прервав мой внутренний анализ, и я повернул голову, чтобы посмотреть, кто ко мне пожаловал.

В открывшуюся дверь вошёл мой новый отец, Андрей Ильич. Выглядел он неважно и, казалось, что постарел лет на десять. Видимо, прошло уже несколько дней, которые я провёл в беспамятстве, а он, наоборот, не смыкал глаз. Его широкие плечи, обычно гордо расправленные, сейчас ссутулились, а лицо, которое в бою было волевым и яростным, превратилось в серую помятую маску. Воспалённые от постоянного недосыпа глаза смотрели исподлобья, и в них была такая вселенская усталость, что, казалось, одно неверное движение или ещё одна стрессовая ситуация, и бывалый воздухоплаватель не выдержит напряжения и обессиленно упадёт на пол.

Вслед за отцом, едва не толкая его локтями, в каюту вошёл ещё один человек. Это был корабельный лекарь — угрюмый мужик лет пятидесяти с седой щетиной, пропахший дешёвым табаком и спиртом, причем спиртом не медицинским. Его взгляд был таким же уставшим, как у отца, но в нем не было скорби. Наверняка он испытывал лишь профессиональную досаду механика, которого вызвали оживить сломанный и совершенно безнадёжный агрегат.

— Док, что скажешь? — хрипло спросил Андрей Ильич. В его голосе звучала надежда. Отчаянная, совершенно иррациональная надежда на чудо, в которое он сам уже не верил, но заставлял себя верить ради меня.

Лекарь проигнорировал вопрос и подошёл к койке, бросил на стоящий рядом табурет свой засаленный саквояж и посмотрел на меня. По его взгляду я понял, что для него моя тушка является всего лишь объектом исследования.

— Руками-пальцами шевелить можешь? — буркнул он.

Я сжал и разжал кулаки, тем самым отвечая на его вопрос.

— Хорошо. Так, голову тоже можешь поворачивать, а значит, шея цела. Уже неплохо.

Лекарь откинул одеяло и обнажил мои бесполезные и как будто мёртвые ноги. Затем достал из саквояжа длинную тонкую иглу. Я посмотрел на неё без страха, а с холодным любопытством, что было мною расценено как запуск диагностического теста с внешнего носителя.

— Сейчас буду колоть. Говори, если что-то почувствуешь, — распорядился он и, не дожидаясь моего согласия, ткнул иглой в бедро.

Я видел, как игла входит в кожу. Видел, как на коже остается крошечная красная точка. Но я ничего не чувствовал. Абсолютно ничего.

— Ну? — нетерпеливо спросил лекарь.

— Ничего, — мой голос прозвучал глухо и чуждо.

Лекарь хмыкнул и уколол снова, на этот раз игла проткнула икру. Потом стопу… С каждым новым уколом и отсутствием на него реакции надежда в глазах отца гасла, словно догорающая свеча на ветру. Он смотрел на эту процедуру, как на пытку, в то время как для меня этот тест лишь послужил подтверждением уже полученных данных. Закончив проверку, медик вытер иглу о штанину и убрал её обратно в саквояж, а затем выпрямился и тяжело вздохнул, собираясь с духом. Его взгляд был обращён не ко мне, а к отцу, так как выносил он приговор не пациенту, а его семье.

— Андрей Ильич… Чудес не бывает, — тихо, но отчетливо произнес корабельный врач.

И вот они, зазвучали молоты.

Первый удар.

— Поясничные позвонки… они раздроблены в крошку. Таковы последствия пылевого взрыва, так как таковой не рвёт на части, а дробит. Как результат — каша из костей.

Отец, услышал вердикт и качнулся, словно от удара, но устоял на ногах.

Второй удар. Ещё тяжелее.

— Нервный ствол позвоночника… он перебит. Совсем. Как топором канат перерубили. Ладно бы ещё просто повреждения какие были или зажат был, тогда другое дело. В его же случае шансов на восстановление просто нет.

Я увидел, что отец вцепился в край стола с такой силой, что побелели пальцы. Он всё ещё держался.

И третий, последний удар. Контрольный.

— Ходить ты, парень, больше не будешь.

Лекарь сделал паузу, давая словам впитаться в тишину каюты, а затем добавил с безжалостной окончательностью:

— Никогда.

Наступила тишина. Густая и тягучая, она вытесняла собой громкий гул двигателей и монотонный скрип дирижабля. Я услышал, как в этой гнетущей и тяжёлой, как свинец, тишине раздался тихий звук, как будто сдулся воздушный шарик — это Андрей Ильич горько выдохнул, будто прощаясь с несбывшимися надеждами. Он медленно, как-то очень по-стариковски, сел на стул, склонив голову на сложенные руки. Ни единого слова не слетело с его губ, только широкая спина содрогнулась в безмолвном крике один раз, потом другой.

Видя убитого горем своего отца, я впервые почувствовал не только свою, но и чужую боль. И она, эта чужая боль, ощущалась гораздо острее, чем собственная. Наверное, потому, что моя трагедия была всего лишь странным техническим сбоем или простой системной ошибкой, а его трагедия была крушением целого мира. Пусть его собственного мира, а не всего, но эта боль (мне так казалось) была далека от моей. Я смотрел на этого сломленного горем мужчину, и мой привыкший к аналитике ум впервые столкнулся с переменной, которую не мог просчитать. Этой переменной было чувство вины. Осознание того, что именно я являюсь причиной его боли и его проклятием, было невыносимым.

— Пролежни будут, — буднично нарушил тишину лекарь, снова натянув на себя личину прагматичного ремесленника. — Необходимо будет переворачивать лежачего каждые два часа и протирать камфорным спиртом, иначе сгниёт заживо. Я объясню твоим матросам, как ухаживать за лежачим больным.

Он похлопал отца по плечу, но тот даже не отреагировал. Без всякого сочувствия медик взглянул на меня ещё раз, подхватил свой саквояж и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоём. Я — калека, запертый в бесполезном куске мяса. И он — отец, потерявший сына, хотя тот все ещё дышал.

Андрей Ильич поднял голову. По его щекам текли слёзы, которые он даже не пытался вытереть. Он посмотрел на мои ноги, а потом на меня, и в его взгляде было такое отчаяние, что мне захотелось закрыть глаза, лишь бы не видеть этого.

— Кирилл… сынок… — прошептал он, и этот шёпот казался страшнее любого крика.

Отец подошёл к койке и опустился на колени рядом со мной. Его большая рука — грубая, мозолистая рука капитана и воина — осторожно коснулась моей бесчувственной ноги и медленно и ласкова сжала.

Мы оба понимали, что вердикт уже вынесен и обжалованию не подлежит.

Все последующие дни слились для меня в одну бесконечную серую череду монотонных часов. Я погрузился в бесконечный цикл унизительных процедур и беспросветной тоски. Время будто потеряло свою линейность, а мой мир опять сузился до трёх параметров, и на этот раз они немногим отличались от предыдущих: пространство каюты, запах лекарств и скрип койки. Ко всему из этого я уже начал постепенно привыкать.

Я стал вещью.

Дважды в день кто-то из матросов заходил ко мне, чтобы покормить. Обычно это был молодой парень Валера, что выжил в той мясорубке с пиратами. Кормил он меня молча, стараясь не смотреть на меня. Он отводил свой взгляд от моего лица, как только замечал, что я смотрю на него, а по его движениям можно было понять, что испытывает он к лежачему инвалиду лишь жалость и брезгливость. А я, бывший руководитель отдела, состоящего из тридцати блестящих инженеров, теперь не мог даже самостоятельно поднести ложку ко рту, потому что лежать на боку было больно, а сидеть ещё больнее.

Четыре раза в день приходило сразу два матроса и переворачивали меня, как мешок с картошкой, чтобы не образовывались пролежни. Они старались не смотреть на мои безвольные, а оттого никчёмные ноги. Эти ставшие бесполезными конечности были чужими для меня, но они были и чужими для них, и только лишь служили напоминанием о том, как хрупка жизнь и как легко она может сломаться.

И всё это время в моей голове шла тихая, но изматывающая гражданская война, в которой принимали участие две абсолютно противоположные личности.

Одна личность — это тридцатисемилетний мужчина, циник и прагматик, привыкший решать сложнейшие задачи. Его острый, как хирургический скальпель, разум, лихорадочно анализировал сложившуюся ситуацию, просчитывал варианты решения и бился о стенки черепа, как тигр в клетке, в попытке найти выход, но никак не мог найти его. И тогда его переполняла глухая бессильная ярость, от которой хотелось выть, но я мог лишь лежать и смотреть в потолок.

Вторая личность — это двадцатитрёхлетний парень, чьё тело я занимал. Этот мальчишка не знал ярости, его переполняло отчаяние, глубокое и тёмное, как беззвёздная ночь. Это именно он чувствовал унижение от того, что приходилось есть с ложки, которую засовывает в рот чужая рука. И именно он съёживался от жалостливых взглядов. Парнишка, в отличие от мужчины, не хотел бороться, предпочитая просто исчезнуть и перестать быть обузой для отца, который из-за него превратился в собственную тень.

Отец… Андрей Ильич заходил каждый вечер. Он садился на стул у койки и начинал со мной говорить. Говорил обо всяких мелочах: о погоде, о ценах на пеньку в Иркутске, и старательно делал вид, что всё нормально, что я все ещё его сын, его помощник, его будущее. Однако голос его то был натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть, то дрожал от переживаний, а в глазах стояла такая боль, что я не мог в них смотреть. Я предпочитал, чтобы он не приходил, так как его визиты были хуже любой пытки. Каждый его визит напоминал мне о том, что, сломавшись сам, я сломал и его.

Смена картинки наступала тогда, когда меня переворачивали на правый бок, и я мог смотреть иллюминатор — маленький круглый глаз, смотрящий в другой, недостижимый для меня мир.

Там, за толстым мутноватым стеклом бурлила жизнь.

Я видел неправдоподобно синее небо, по которому плыли облака, похожие на горы взбитых сливок, а в нём другие дирижабли. Огромные неуклюжие грузовики, похожие на наш, медленно ползли по своим маршрутам, а изящные серебристые сигары пассажирских лайнеров проносились мимо, сверкая на солнце. Иногда я видел пролетающие вдали хищные силуэты военных сторожевиков, и невольно вздрагивал, вспоминая тот, что спас нас.

Этот мир был невероятен, словно мечта, что сошла со страниц фантастического романа. В этом мире человечество покорило небо не с помощью реактивных двигателей, а с помощью ленивой, но величественной силы гигантских воздушных кораблей. Мир, который я, инженер, одержимый авиацией, мог бы легко покорить. Мир, в котором мой разум мог бы творить чудеса.

Но я мог лишь смотреть на него через стекло.

Мир-картинка и он же мир-насмешка. Как изощрённое издевательство — он был так близко, но в то же время бесконечно далеко. Я ощущал себя зрителем на самом захватывающем представлении во вселенной, сидящем в своём кресле в первом ряду. Вот только с этого кресла мне уже никогда не встать.

В один из таких дней я сидел и смотрел на проплывающий мимо роскошный лайнер, из иллюминаторов которого лился свет и доносились обрывки музыки. Я решил попытаться вызвать в себе хоть какое-то чувство. Всё равно какое. Пусть это будет ярость или ненависть, да пусть это будет даже простая злость на того безликого ублюдка в броне, который превратил меня в беспомощную куклу или на судьбу, которая сыграла со мной такую жестокую шутку.

Однако внутри не было ничего. Пустота… Такая же ватная, что и в моих ногах. Я лежал и смотрел на этот прекрасный и удивительный мир стеклянными глазами человека, который уже умер, только вот забыл перестать дышать.

Это было дно. Конечная. Впереди меня ждала только абсолютная безысходность, и я погружался в неё, как в тёплый и очень уютный омут, ведь он обещал покой и забвение.

Я не знаю, сколько я так пролежал — день или два, а может неделю. Я целиком погрузился в омут апатии, и он принял меня в свои объятия. В нём было спокойно, не было боли и унижения. Не было будущего, но и прошлого тоже не было. Безразличная ко всему серая пустота обещала вселенский покой, а голос двадцатитрехлетнего Кирюхи, чьё тело я непонятно как занял, шептал мне на ухо: «Всё кончено. Просто отпусти. Усни. Так будет легче. Всем будет легче…»

И я почти согласился. Почти.

Дни проходили унылой, однообразной чередой, и надежды на то, что в обозримом будущем для меня что-либо изменится, таяли на глазах. Но однажды, в один из бесконечной вереницы монотонных дней, когда серая пелена отчаяния почти полностью поглотила мой разум, что-то внутри меня неожиданно щёлкнуло.

Не звук, но ощущение. Ощущение, подобное резкому щелчку, что издала одна-единственная, закалённая в ледяной воде шестерёнка, которая неожиданно провернулась в раскалённом добела механизме.

Во мне внезапно перегорел предохранитель, что отвечал за отчаяние и жалость к себе, за постоянную скорбь, а боль и унижение, которые медленно съедали меня, перегорели вместе с ним. Не исчезли бесследно, как будто их никогда и не было, а именно перегорели, мгновенно, как магниевая вспышка. Истлевшие за мгновение чувства превратились в кристально чистый, холодный и острый, как битое стекло, пепел.

Пепел ярости.

Мной овладела именно ярость. Холодная, системная, абсолютно точно выверенная ярость программиста, который бился над кодом целую неделю, а потом вдруг обнаружил, что проблема вовсе не в его алгоритме, который был идеален, а всему виной криво написанная системная библиотека, которую он не может изменить. Это чувство было несравнимо с горячей и слепой злостью. Злость заставляет сжимать кулаки и биться головой о стену, ярость же не разрушает, а заставляет искать обходной путь. Эксплойт. Уязвимость в самой архитектуре.

Вместо замолчавшего голоса Кирюхи, который постоянно шептал о покое, заговорил другой. Наконец-то… Мой голос. Голос Кирилла Строганова, тридцати семи лет отроду. Программиста, который не раз вытаскивал безнадежные проекты и не спал ночами, отлаживая код. Голос человека, привыкшего к тому, что от него зависят жизни людей.

«Соберись, тряпка», — сказал этот голос внутри меня. — «Время для нытья было предостаточно, пора приниматься за работу».

Я снова стал программистом, перестав быть жертвой.

Аналитический мозг тотчас включился в рабочий процесс, активно формируя чёткие мысли:

Я — биологический компьютер, а моё тело — это всего лишь железо, мой персональный сервер, на котором запущена единственная копия моего сознания. К сожалению, есть упрямый факт: железо повреждено, и повреждено оно очень сильно. Возможно, фатально. Однако это не повод сдаваться, а наоборот, повод приступить к самой сложной отладке в моей жизни.

Откинув все эмоции, я хладнокровно оперировал только лишь фактами и возможностями.

Итак, диагноз лекаря — это вовсе не приговор. Это отчет об ошибке, причём составлен он пользователем с низким уровнем доступа. Его диагнозы слишком поверхностны и расплывчаты. Например, его вердикт: «Нервный ствол перебит». Это описание симптома, а не первопричина. Или ещё один: «Ходить не будешь». Я склонен расценивать этот вывод корабельного медика как всего лишь прогноз, основанный на стандартных протоколах. А я никогда не любил стандартные протоколы, поэтому всегда писал свои.

Да, я по-прежнему лежал на койке, но я больше не был прикован к ней. Теперь я был в своей привычной среде, будто в своей лаборатории, ведь моё тело — это всего лишь задача с неизвестными переменными. А новый для меня мир с его аномалиями, Кинетиками и «Пылью» — это всего лишь новая неизвестная операционная система, в которой есть свои законы, а также и свои баги. И если в этой ещё непознанной мною системе есть «магия», способная рвать сталь силой мысли, значит, в ней должен быть и способ срастить проклятый нервный кабель.

Мне необходимо как можно больше данных. Надо собрать информацию. Нужны все доступные сведения о медицине этого мира, а также об этой странной «Пыли» и о Кинетиках. Должна быть хоть какая-то лазейка, мне надо найти недокументированную функцию.

Ярость дала мне цель, а цель дала мне смысл.

Я больше не хотел умирать. Я хотел жить. Жить, чтобы найти того ублюдка в броне и лично выставить ему счёт. Жить, чтобы с лица отца навсегда исчезло выражение вселенской скорби. Жить, чтобы встать на ноги и пройтись по палубе этого чёртова дирижабля.

Я найду решение. Я напишу для этой сломанной системы патч, даже если мне придётся написать его собственной кровью. Я найду эксплойт в законах этой проклятой реальности.

Или сдохну, пытаясь скомпилировать этот код.

Больничная койка перестала быть для меня тюрьмой. Теперь она стала моим командным центром, моим аналитическим отделом и моей единственной лабораторией. Холодная ярость, что выжгла во мне отчаяние, была топливом для единственного двигателя, который у меня остался — моего разума. Я больше не был безнадёжным пациентом, покорно ожидающим неизбежного. Теперь я опять был системным аналитиком, который получил доступ к новому, невероятно сложному, но захватывающе интересному проекту. И этот проект под названием «Реальность» был самым важным в моей жизни. А первым этапом любого проекта является сбор данных.

Вынужденное бездействие, что ещё вчера приносило лишь пытки, преобразовалось в мой самый главный ресурс. Я, словно губка, впитывал в себя каждое слово, произнесённое кем-либо, а мой мозг превратился в черный ящик, который тщательно записывал и анализировал каждый байт информации.

Первым и главным информационным источником стал для меня отец. Он по-прежнему заходил ко мне каждый вечер, и на его лице была всё та же скорбь, но теперь он натыкался не на стеклянные глаза апатичного калеки, а на внимательный, изучающий взгляд.

— Отец, — сказал я однажды, когда он закончил свой унылый рассказ о том, как матросы целыми днями латают пробоины в обшивке. К моему удивлению голос прозвучал намного увереннее, чем я ожидал.

Андрей Ильич вздрогнул от неожиданности, так как начал уже отвыкать от того, что я обращаюсь к нему.

— Да, сынок? Болит что? Или нужно чего?

— Скучно, — честно ответил я. — Я так скоро с ума сойду, если продолжу просто лежать и смотреть в потолок. Принеси мне что-нибудь почитать.

Отец на мгновение замер, а в его глазах промелькнула боль. Читать… Сейчас для него это прозвучало как насмешка, ведь ещё совсем недавно здоровый молодой парень, который мечтал стать инженером, теперь мог с трудом держать книгу в руках.

— Кирилл, тебе ведь неудобно будет…

— Отец, не переживай, — настоял я. Я старался говорить как можно мягче, но всё же уверенно. — Справлюсь. Валеру, вон, попрошу, чтобы мне страницы переворачивал. Мне всё равно, что читать, так что несите всё, что есть: газеты, книги из судовой библиотеки, даже технические журналы подойдут. Иначе скоро буду со стенами диалоги вести. Пожалуйста.

В моих словах отец услышал мольбу о спасении от безумия, и он не смог отказать. В его глазах промелькнула слабая искорка надежды: если сын начал проявлять интерес к жизни, значит есть шанс и на восстановление. Мизерный, но есть.

— Конечно, сынок. Обязательно принесу тебе всё, что у нас найдётся, — Андрей Ильич быстро затараторил, будто боялся, что я передумаю. — Погоди немного, я быстро управлюсь.

Примерно через час на стоящем передо мной табурете лежала целая стопка макулатуры. Для меня эта разношёрстная кипа было сокровищем, покруче россыпей Пыли. В стопке обнаружилась газета «Имперский Вестник» за прошлый месяц, подшивка журнала «Воздухоплаватель» и толстая потрёпанная книга в кожаном переплёте «Краткая история Российской Империи. Новое время».

Молодой матрос Валера, который приносил мне еду и кормил меня, с готовностью согласился помочь мне. Наверное, в занятии чтением он увидел хоть какой-то способ облегчить мою участь.

— Что первым читать будете, Кирилл Андреич? — спросил он, благоговейно глядя на стопку.

— Давай начнём с газеты. С первой полосы.

Газетные листы зашуршали, и удивительный мир начал выливаться на меня потоком печатной информации. Знакомые буквы нашего родного алфавита привычно складывались в слова, из которых получались странные для меня заголовки: «Его Императорское Величество соизволил утвердить новые Пылевые Пошлины на вывоз сырья из Сибирских аномалий»; «Скандал в Благородном Собрании! Произошла дуэль между князем Юсуповым и графом Орловым! Обоих не устроили результаты воздушной гонки!»; «Японская Империя выражает протест в связи с усилением российского военного присутствия в Корее».

Российская Империя. В этом мире она является сверхдержавой, которая подмяла под себя Корею и Монголию и держала в вассальной зависимости Китай. Япония — это агрессивный островной хищник, а Британия верна себе и плетёт интриги где-то за горизонтом. Я видел перед собой геополитическую шахматную доску, до боли знакомую по учебникам истории моего мира, только расстановка фигур на этой доске была иной.

— Валера, а что это за… Пыль? — спросил я, когда матрос переворачивал очередную страницу.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Так это… Пыль. Она и есть Пыль, — парнишка ответил так, словно ему пришлось объяснять мне очевидное. — Из Разломов она лезет, которые расположены в аномалиях. Та, которая дикая, она очень опасная, а вот обработанная… так из неё всё, что хочешь, делают. Вон, даже наши движки на ней работают. И господа-дворяне с помощью неё колдуют.

— Колдуют?

— Ну да, — ответил он шёпотом, хотя в каюте кроме нас никого не было. — У нас в деревне барин один был, Кинетик уровня Дельта. Так он мог из воздуха сделать клинок, острый, как бритва. А ещё говорят, что есть такие Кинетики уровня Альфа, что могут в броню одеться, как тот упырь, что на нас напал. Эти вообще, как боги, им и пуля не страшна.

Я слушал его, а мой мозг лихорадочно работал. Он сопоставлял слегка наивные, а порой и просто суеверные рассказы матроса с сухими строчками из газет и журналов. Я нашёл первую важную деталь огромной головоломки. И это не просто магия, а социальная магия, можно сказать, кастовая.

Мы перешли к подшивке журнала «Воздухоплаватель», и здесь мой пульс участился. Схемы, различные чертежи и технические выкладки полностью поглотили моё внимание. Я смотрел на разрез пылевого двигателя, и мой разум инженера плакал от восторга и недоумения. Передо мной была не технология, а удивительное чудо в виде чертежа. Я разглядывал «левитационные пластины», что снижали вес конструкции и «пылевые форсунки», создающие тягу, и удивлялся всё больше. Потому что сейчас перед моими глазами была физика другого порядка, без законов Ньютона и аэродинамики в её чистом виде.

Но самой важной для меня оказалась старая пыльная книга по истории. Валера перелистывал страницу за страницей, а я искал точку расхождения. Мне необходимо было найти тот момент, когда история этого мира свернула на другие рельсы. И вскоре я её нашел.

Середина восемнадцатого века.

«…и в год 1754 от Рождества Христова по всей земле Русской, равно как и в землях заморских, начали отверзаться Разломы в ткани мироздания. Из них исходили вихри пепла, названного в народе Пылью…»

Вот оно, начало. Точка бифуркации. В этом мире не было никаких Наполеоновских войн, как не было и Крымской войны, о которых я знал из истории своего мира. Вместо этих знаковых событий здесь произошли другие — «Пылевая Чума», которая унесла миллионы жизней, и последующая за ней «Эпоха Изменённых», когда выжившие начали проявлять сверхъестественные способности.

Я лежал на койке, а в моей голове выстраивалась стройная, пугающая своей логичностью картина.

Разломы — это источник неизвестного вещества или энергии.

Пыль — это вещество. Но что это было на самом деле, ответа не нашлось ни в одной книге или газете.

Кинетики — люди, чей организм мутировал, получив возможность взаимодействовать с этим веществом.

Местная аристократия за счёт потомков (первых, самых сильных мутантов) ещё больше закрепила свой статус, и в этом ей очень помогло то, что способности или хотя бы их часть передавались по наследству.

Мир перестал быть хаосом, теперь он превратился в систему. Сложную, с кучей неизвестных, но всё же систему, а любую систему можно изучить и взломать.

— Кирилл Андреич, вам чего ещё принести? — спросил Валера, видя мой горящий взгляд.

Я оторвался от книги и посмотрел на него.

— Валера, тащи литературу о медицине. Всё, что сможешь найти о строении нервной системы. И о самых первых Кинетиках. Мне нужно знать, как это работает.

Молодой матрос растерянно моргнул, но спорить не стал. По его лицу я понял, что он удивился тому, зачем калеке, которому уже вынесен смертный приговор, книги по медицине.

— Будет сделано, Кирилл Андреич. — кивнул Валера и направился к выходу.

Когда парнишка ушёл, я закрыл глаза. Головоломка в моей голове начала постепенно складываться. И теперь, чтобы действовать, у меня была не абстрактная картина мира, что я мог видеть за стеной моей каюты, а план, основанный на полученной информации из нескольких источников. Это был план по взлому этой реальности, и осуществлять этот план придётся именно мне, а я как раз только что нашёл первую зацепку.

Прошла ещё одна неделя. С помощью Валеры я уже кое-как мог садиться, и подложив под спину гору подушек, сидел на койке и часами изучал принесённые матросом книги. Отец, как и всегда, приходил каждый день. Он с надеждой и страхом наблюдал за моей лихорадочной деятельностью. Надежду ему придавало то, что я перестал быть живым трупом, а страх порождался непониманием природы этого внезапно возникшего огня в моих глазах. И вот, спустя ещё несколько дней, терпение отца лопнуло окончательно.

В один из вечеров Андрей Ильич, решительный, как перед абордажем, вошёл в каюту.

— Хватит, — отрезал он, глядя как будто сквозь меня на стопку книг. — Хватит киснуть в этой коробке. Ещё немного, и ты со своими бумажками разговаривать начнёшь.

— Я собираю информацию, отец, — спокойно ответил я, не отрываясь от изучения схемы пылевого конденсатора.

— Книжную пыль ты собираешь! — рявкнул он так громко, что я вздрогнул от неожиданности. — Тебе надо на свежем воздухе побыть, даже если он портовый, да людские голоса услышать! Валера! Петрович! А ну, давай за мной!

Я даже не успел и рта раскрыть, как в каюту ввалились два матроса. Отец, будучи твёрдо уверенным в своей правоте, действовал с напором ледокола.

— Пойдём в «Якорь». Собирайте его, живо.

— Отец, не надо! — запротестовал я. Желание выбраться из поднадоевшей каюты у меня было, но понимание всей унизительности процедуры заставляло меня отказываться. — Я не хочу…

— А я не спрашиваю, хочешь ты или нет! — его голос был твёрд, как сталь. — Ты мой сын, и я не хочу, чтобы ты сгнил заживо в этой конуре. Поэтому ты сейчас пойдешь со мной в трактир, выпьешь там кружку кваса, послушаешь, что люди говорят, как они живут. В общем, вспомнишь, что за бортом тоже есть жизнь. Это приказ.

Я сдался. Посмотрев на решительное лицо отца, я понял, что сопротивляться ему не имеет смысла. Я дал матросам закутать себя в тулуп, и они водрузили меня на носилки, как драгоценный, но неудобный груз. Носилки были наспех сколочены из нескольких досок, но вполне подходили для того, чтобы нести меня. Убедившись, что я сижу удобно, наша небольшая компания отправилась в путь. Дорога для меня, конечно, была не из приятных: каждый толчок отдавался в моей спине тупой, ноющей болью, а чувство унижения старательно пыталось вновь овладеть мной. Ведь я, человек, который с лёгкостью разбирается в сложных схемах боевых дронов, сейчас был беспомощнее младенца. Пытаясь откинуть мрачные мысли, я решил пофантазировать на тему, какие в этом мире могут быть трактиры.

И портовый трактир «Якорь» оказался именно таким, каким я его себе и представлял: небольшое помещение с низкими прокопчёнными потолками было наполнено гулом сотен голосов, резким хохотом и стуком деревянных кружек о столы. Воздух внутри был таким густым и тяжёлым, что, казалось, его можно было резать ножом. В нём витали запахи кислой браги и дешевого табака, пота и жареной рыбы, а также совершенно портовые ароматы дёгтя и гниющих водорослей.

Трактир встретил нас любопытными взглядами посетителей. Нет, калека в портовом кабаке не был редкостью, просто меня, сына капитана «Удачи», здесь все знали. Только вот знали они другого меня, здорового. Теперь же их взгляды были наполнены жалостью и брезгливостью, а некоторые и вовсе испытывали суеверный страх. Все эти эмоции постоянно преследовали меня с момента возвращения.

Отец, игнорируя взгляды, властно указал на свободный столик в углу. Меня осторожно пересадили на лавку, подперев спину подушкой, которую Валера предусмотрительно прихватил с собой. Отец сел напротив, загораживая меня своей широкой спиной от большей части зала.

— Две кружки кваса! И пожирнее щей! — крикнул он пробегавшей мимо девке-служанке.

Я вцепился руками в край стола, и тихо сидел, пытаясь слиться с фоном. Мой мозг, итак перегруженный впечатлениями, лихорадочно анализировал всё, что я видел вокруг. Вот за соседним столом два купца вполголоса обсуждают фрахт. Дальше сидит компания матросов с военного крейсера, они пьют водку и громко травят байки. А вот у стойки стоят угрюмые мужики с обветренными лицами, на каждом из них потёртая кожаная куртка. Это старатели, или, как их ещё называют, охотники за Пылью. Этих ребят можно легко узнать по снаряжению и характерному взгляду — он у них пустой и одновременно напряжённый, как будто каждый, кто был старателем слишком долго смотрел в бездну.

— Ну вот, видишь? Жизнь идёт, — неуклюже попытался нарушить молчание отец. — Люди как люди. Работают, пьют, гуляют…

Я лишь молча кивнул и продолжил сканировать пространство. Мой интерес был отнюдь не праздным, так как все эти люди являются носителями информации, и каждый из них — это потенциальный источник данных.

И тут я его услышал.

Разговор. Нет. Скорее, это был монолог, который периодически прерывался пьяным иканием и грубым хохотом окружающих. Говорил один из старателей, что стоял у стойки. Это был старый, высохший, словно мумия, мужик с безумным горящим взглядом и совершенно беззубым ртом.

— … я вам говорю, твари! — брызгая слюной, вещал он. — Мы троих там оставили! Троих! Саньку волк-Кинетик распорол, Петьку сожрали земляные вши, а Гришка… Гришка просто умом тронулся, когда увидел…

— Да ладно тебе заливать, старый! — хохотнул его сосед, здоровенный детина с рыжей бородой. — Опять про свои кубики песню завёл? Лучше бы сказал, где Пыли синей намыть можно! А ещё лучше зелёной или красной!

— К чёрту вашу Пыль! — взвизгнул старик и ударил своим костлявым кулаком по стойке. — Вы, чёртовы бараны! Вы ползаете по краю, собираете крошки, а там, в глубине… в самом сердце аномалии… лежат они!

— Кубики-рубики, — снова заржал рыжий, и его поддержали остальные.

— Зря ты так, паря — спокойно сказал другой старатель, компания которого сидела за столом возле барной стойки — дед ведь ветеран аномалий, и ходил так много раз глубоко за край, что вам, писюнам, до него ещё расти и расти. А «кубы» вовсе не байка! Просто они редкие очень. Найдёшь такой, и, считай, что обеспечен на всю жизнь. Как и вся твоя семья, включая правнуков.

Молодые старатели (и даже рыжий) резко замолчали, обдумывая слова старших коллег.

Но старик не обратил на это никакого внимания. Он смотрел куда-то вдаль, будто погрузился в свои воспоминания, и его голос стал тихим и почти благоговейным.

— А то, что странный он — пожал плечами старатель — так мы все психи, так или иначе. Ведь кто добровольно полезет в аномалии за богатством? Примеров куча, сам знаешь. Вот и выходит, что одни уходят на покой с большими деньгами, а другие отправляются на тот свет, оставшись навечно в глухих таёжных лесах. Хозяин, налей деду за мой счёт.

— Кирюша, с тобой все в порядке? Ты бледный какой-то, — обеспокоенно спросил отец, посмотрев на мою застывшую фигуру. — Не надо было тебя сюда тащить… Пойдем домой.

Обратная дорога в ставшую моей тюрьмой каюту прошла как в тумане. Снова носилки, снова боль от каждого толчка или неловкого движения матросов. Но теперь эта физическая боль была лишь незначительным фоном, так как весь мой разум и вся моя сущность были поглощены тем, что сказал беззубый старик.

Отец со встревоженным выражением на лице шёл рядом с носилками. Он видел, что я молчу не из-за нежелания говорить, а потому что нахожусь где-то далеко в глубинах своего сознания.

— Кирилл, ты почему молчишь? Тебе стало плохо? — его голос пробился сквозь пелену моих мыслей. — Зря я тебя потащил, ох, зря…

— Нет, мне не плохо, — коротко ответил я, даже не посмотрев на него. — Я думаю.

Андрей Ильич замолчал, не зная, что ещё сказать. Он думал, что я подавлен увиденным, что шумный трактир лишь усугубил мою депрессию, и поэтому даже не мог себе представить, какой пожар сейчас бушует у меня в голове.

Наконец мы вернулись. Меня доставили в мою каюту и уложили на койку, но я не почувствовал облегчения от возвращения. Мною овладело нетерпение, желание как можно скорее остаться наедине со своими мыслями. Я хотел остаться один.

— Отец, я устал. Хочу отдохнуть, — сказал я давая понять, что разговор окончен и закрыл глаза.

Отец постоял ещё минуту, тяжело вздохнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Тишина окутала меня, но это была совершенно иная тишина, не затягивающая в апатию, а напряжённая лабораторная, что наступает перед запуском критически важного эксперимента.

Я лежал и смотрел в тёмный потолок, раз за разом прокручивая в голове услышанные сведенья, которые были больше похожи на легенду. Я прогонял эту информацию через фильтры логики и системного анализа.

Принятое мною решение было чистым безумием и самоубийственной авантюрой, что основывалась на пьяной болтовне сумасшедшего. Чтобы добраться до этих «кубов», нужно было идти в самое сердце аномалии, где даже опытные старатели гибнут пачками. А для меня, калеки, который даже не может самостоятельно дойти до туалета, это было вдвойне невозможно.

А что было альтернативой этому?

Я снова посмотрел на свое будущее, убрав за скобки появившуюся возможность встать на ноги. Что меня ждёт? Ответ прост и незамысловат: медленное гниение заживо, пролежни и унизительная беспомощность. Всё это будет сопровождаться рвущим на части сердце зрелищем, как отец превращается в тень, тратя остаток жизни на уход за мной. Меня ждёт перспектива быть вещью, которую кормят с ложки и переворачивают с боку на бок, и ждать, пока какая-нибудь пневмония не избавит меня и всех вокруг от моего жалкого существования.

И мой разум, привыкший руководствоваться логикой, сделал ставку на рискованный шаг. Когда у человека есть выбор между гарантированной смертью и шансом на жизнь, пусть он и очень мал, человек поставит всё на этот призрачный шанс. Всегда.

Ярость, что зажглась во мне несколько дней назад, вновь вспыхнула. Но теперь это был не огонь бунтаря, а сфокусированный луч лазера, и он готов прожигать путь к цели.

Я окончательно укрепился в мысли о том, что обязательно встану на ноги и снова буду ходить. И вот тогда я найду того бронированного ублюдка, чтобы вернуть ему должок. Пусть он будет уверен, я отдам его сполна и даже с процентами. Надо просто немного подождать, когда я вернусь в этот мир по-настоящему.

Я лежал в своей каюте, но её стены больше не давили на меня, они превратились в стены моей стартовой площадки. Я больше не считал каюту тюрьмой, а мой разум больше не был её пленником, он переквалифицировался в штаб по планированию самой дерзкой и безумной операции в моей жизни.

И начать осуществление своего плана я решил не с поисков проводников и оружия, а с убеждения своего отца в необходимости столь рискованных действий. Мой отец, сломленный горем, любящий отец, должен согласиться отвезти своего сына-калеку на верную смерть.

План был дерзким, совершенно безумным и имел все шансы закончиться нашей общей бесславной гибелью где-нибудь в сибирской глуши. Но одно дело принять решение в собственной черепной коробке, и совсем иное убедить в этом другого человека. Особенно, если этот человек твой отец, который уже один раз чуть не потерял тебя и теперь готов обложить ватой весь мир, лишь бы его сын-калека не получил ни единой новой царапины.

Конечно я понимал, что скажи я всё прямым текстом, то буду обречён на провал. Если сказать ему прямо в лоб: «Отец, я тут слышал от пьяного сумасшедшего легенду про волшебные кубики, что находятся в аномалии. Они могут меня излечить, так что давай рискнём всем, что у нас есть, и полетим туда», то он посмотрит на меня, как на умалишенного, и в лучшем случае прикажет лекарю вколоть мне успокоительное. Нет. Эмоции, мольбы, отчаянные надежды — всё это было бесполезно. Это была его территория, территория отцовской любви и страха, и на ней он меня обязательно обыграет.

Мне было необходимо перенести грядущее словесное сражение на моё поле, в мир холодной логики и системного анализа, а самое главное, выгоды. Я должен говорить с ним не как сын с отцом, а как системный аналитик с инвестором. Я преследовал одну лишь цель — доказать ему, что я не обуза и не сломанная игрушка, а ценный и совершенно уникальный актив, в который стоит вкладывать, даже если риски очень высоки.

Следующим же утром операция «Доверие» началась.

Отец, как обычно, зашёл проведать меня, и я, не дожидаясь его дежурного рассказа о погоде, подозвал его.

— Отец, присядь, — мой голос был совершенно спокойным, вчерашнее возбуждение исчезло без следа. — Мне нужна твоя помощь.

Андрей Ильич тут же подобрался, в его глазах мелькнула тревога.

— Что такое, сынок? Что-то болит?

— Есть такое. Мозги болят, — честно ответил я. — От безделья. Лежу тут, как овощ, и чувствую, как они превращаются в кашу. Я так больше не могу.

Я сделал паузу, чтобы отец проникнулся моим «страданием», а потом также спокойно попросил:

— Принеси мне, пожалуйста, судовые книги.

Он замер, не понимая, что именно я от него хочу и зачем мне судовая документация.

— Какие книги, Кирилл?

— Отец, неси всё, что есть. Бухгалтерские книги и транспортные накладные за последний год, карты наших постоянных маршрутов, можно даже отчёты по расходу топлива и припасов.

На лице отца отразилось полное недоумение, и он удивлённо спросил:

— Зачем тебе это? Это же скука смертная, цифры да ведомости…

— Всё именно так, — я постарался изобразить на своём лице слабую улыбку. — Хочу хоть чем-то занять свою голову, заодно попробую разобраться в нашем деле. Ты же всегда хотел, чтобы я тебе помогал. Ну вот, у меня как раз сейчас времени навалом. Буду лежать, разбираться потихоньку, научусь бухгалтерии. Может, найду, где у нас лишняя копейка утекает, вот и пользу принесу. Всё равно ведь делать мне больше нечего.

Это был удар в самое сердце. Я одновременно давил на жалость («я беспомощный калека, пытающийся хоть чем-то заняться») и на его давнюю мечту («сын наконец-то интересуется семейным бизнесом»). Отец смотрел на меня, и я видел, как в его сознании борются подозрение и отцовская радость. Радость победила.

— Конечно, сынок! — обрадовался он, и его лицо просветлело впервые за много дней. — Конечно, принесу! Всё, что скажешь! Может, и правда, отвлечёшься… Да и голова у тебя всегда светлая была…

Не прошло и получаса, как моя койка превратилась в филиал бухгалтерии. Она была завалена толстыми засаленными гроссбухами и кипами накладных, перевязанных бечёвкой, а дополняли всё это богатство свёрнутые в трубки навигационные карты. Любой другой человек назвал бы этот документальный склад горой скучнейшей макулатуры, но для меня это был исходный код системы под названием «Торговый дом Строгановых». Так что я, не откладывая дела в долгий ящик, с головой погрузился в его отладку.

Два дня я провёл в непрерывной работе. Валера уже не удивлялся моему выбору литературы и не ждал, что будет читать со мной романы, однако мой верный помощник всё равно с каким-то суеверным трепетом переворачивал пыльные бухгалтерские ведомости, поднося их к моим глазам. Но его помощь на этом не заканчивалась. Я диктовал ему цифры, он записывал их на грифельной доске. Я просил его зачитывать мне строки из накладных, а сам в это время мысленно строил в голове трёхмерные графики и логистические цепочки.

Живя в своём мире в XXI веке, я десятилетиями занимался программированием и системным анализом, поэтому мой мозг был натренирован и сейчас работал как суперкомпьютер. Оперируя множеством переменных, я видел то, чего не мог видеть ни мой отец, ни его штурман. Для них маршрут был просто линией на карте, проложенной по старинке, от одного крупного города к другому. Для меня же это была целая и довольно сложная система, в которой необходимо учитывать сразу несколько факторов: цены на топливо в разных портах, сезонные ветры, наличие попутных мелких грузов, а также время на погрузку-разгрузку и портовые сборы.

Я увидел расход денег там, где его можно было избежать. Оказывается, наш дирижабль делал крюк в двести вёрст, чтобы зайти в город, где живёт старый приятель отца, хотя тот же товар можно было перехватить в другом месте, тем самым сэкономив целый день пути. Ещё я заметил, что припасы закупаются по завышенной цене в столице, вместо того чтобы покупать их в провинции, где всё вдвое дешевле. Также были частыми случаи, когда дирижабль гоняли полупустым, потому что «не было подходящего груза», хотя на этом же маршруте десятки мелких купцов готовы были платить за перевозку любой мелочи.

Изучив стопки документов, я пришёл к выводу, что происходящее сложно назвать неэффективностью, потому что это была катастрофа. Они работали по законам XIX века и полагались на старые привычки и личные связи, в то время как весь мир уже начинал жить по законам века XX.

На исходе второго дня у меня в голове была готова полная схема оптимизации семейного предприятия. Я подозвал Валеру.

— Найди мне чистый лист. Лучше всего оборот транспортной накладной. И карандаш.

Помощник принёс заказанное, сел рядом, и я превратил его руки в свои.

— Рисуй. Нет, не так. Начерти линию, дорогу из Петербурга в Нижний. Теперь поставь точку вот здесь. Это Тверь. От неё стрелку сюда…

Через полчаса на грязноватом листе бумаги красовалась схема, понять которую для любого логиста моего времени было бы проще простого, но для этого мира моя схема выглядела как откровение.

— Валера, зови отца, — сказал я. От волнения моё сердце стало учащённо биться. Момент настал.

Андрей Ильич вошёл в каюту и с тревогой посмотрел на моё возбужденное лицо.

— Что, сынок? Опять плохо?

— Наоборот, отец. Хорошо, — я кивнул на лист, который Валера держал в руках. — Я, кажется, кое-что нашёл.

Он взял бумагу, всю испещрённую линиями, стрелками и цифрами, посмотрел на неё и недоумённо спросил:

— Что это за паутина?

— Это наши деньги, отец, — спокойно ответил я. — Вернее, те деньги, которые мы теряем каждый рейс. Смотри. Вот наш стандартный маршрут на Урал. Мы идём напрямую, верно?

— Верно, — настороженно подтвердил он. — Это самый короткий путь.

— Возможно он и самый короткий, но не самый выгодный. Я нашёл более прибыльный путь, и при это не слишком длинный. Смотри: мы делаем небольшой крюк и заходим в Тверь. Да, потеряем три часа, но зато возьмём на борт партию сукна для купца Елисеева. Купец мелкий, зато платит сразу и наличными. Идём дальше. Мы не будем закупать топливо под Нижним, как обычно, а протянем на резерве до Казани, где и закупимся. Там оно на восемь процентов дешевле, поэтому экономия получается неплохая — триста рублей чистоганом. В Казани мы сгружаем сукно и берём на борт не только основной груз, но и попутный. Повезём меха от артели Сидорова. Они отправляют их по земле и теряют на доставке целую неделю, а мы доставим их товар за два дня. Итого, наш крюк в пятьсот вёрст не только полностью окупается, но и приносит сверху полторы тысячи рублей чистой прибыли. При этом общее время в пути увеличивается всего на полдня.

Я говорил быстро и чётко, уверенно оперируя цифрами и терминами. И чем дольше я говорил, тем сильнее менялось лицо отца. Сначала на нём появилось недоумение, потом растерянность, а затем на смену ему пришло глубочайшее изумление. Он смотрел то на схему, то на меня, в попытке сопоставить одно с другим.

— Погоди… погоди… — он поднял руку, пытаясь остановить льющийся из меня поток информации. — Откуда ты… Откуда ты всё это знаешь? Про Елисеева, про цены в Казани… а про артель Сидорова я и сам не слышал…

— Всю информацию я нашёл в документах, а потом просто просчитал варианты, — ответил я. — Я просмотрел все накладные за год и наткнулся на то, что купец Елисеев трижды отправлял нам запрос, но мы ему отказали с формулировкой «не по пути». Цены на топливо я узнал из портовых ведомостей. Они там есть, их просто никто до меня не удосужился сравнить. А про Сидорова я узнал из торгового листка в старой газете, он жаловался на медленную доставку. Я просто… свёл всё воедино.

Отец молчал, перемещая свой задумчивый взгляд то на мои горящие глаза, то на схему, которую держал в своих руках. Он был простым честным купцом старой закалки и привык доверять людям, а не цифрам. Его бизнес был построен на рукопожатиях, а не на графиках, и то, что я ему показывал, было для него сродни черной магии.

— Пятнадцать процентов… — прошептал он, глядя на итоговую цифру, выведенную внизу листа. — Ты хочешь сказать, что мы можем сократить расходы на топливо на пятнадцать процентов?

— Как минимум, — подтвердил я. — Ведь это только один маршрут. А если перестроить все…

Он снова посмотрел на меня, и теперь в его взгляде было не только изумление, но и страх. Отец смотрел на своего сына, на больного, сломленного судьбой парня, и не узнавал его, так как видел перед собой пугающе умного человека, как будто совершенно чужого. И этот человек в обличие сына говорил странно и непривычно, словно видел мир так, как не видел его никто другой.

Первый шаг к осуществлению моего плана был сделан. Вместе со схемой я показал своему отцу, что калека в каюте может быть ценнее всей его команды вместе взятой. И Андрей Ильич, как любой хороший купец, почувствовал, что его сын перестал быть обузой и стал активом.

Воздух в каюте сгустился. Страх, что стоял в глазах отца, был совершенно не тем страхом, что я ожидал увидеть. В прошлый раз отец явно боялся за мой рассудок, но теперь, кажется, он испытывал страх именно передо мной. Или, скорее, перед тем, кем я стал. Он смотрел на меня, как на подменыша, на чужого ему человека, который вселился в тело его сына и теперь говорит на пугающем языке цифр и выгоды.

— Это… это всё не так просто, Кирюша, — глухим голосом наконец произнёс он. — Жизнь… она другая. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. А если ветер не тот? А если в Твери этот твой Елисеев уже нашёл другого перевозчика? А если…

— А если мы будем и дальше терять по полторы тысячи с рейса, то через полгода пойдём по миру милостыню собирать, — закончил я за него, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. — Отец, я не предлагаю верить мне на слово. Посчитай. Цифры не лгут.

Андрей Ильич покачал головой, он всё ещё не мог принять изменения, произошедшие в его сыне.

— Я… я должен обсудить это с Петровичем. Штурман с нами уже двадцать лет как, знает эти маршруты, как свои пять пальцев.

«Предсказуемо, однако очень неприятно, — подумал я. — Привлечение к анализу стороннего эксперта, оперирующего устаревшими данными». Со стороны отца это был разумный шаг, но очень опасный для меня.

Штурман Петрович — преклонных лет кряжистый штурман с лицом, похожим на печёное яблоко, и усами, прокуренными до желтизны, вошёл в каюту. Быстрый шаг и строгое выражение лица, будто его оторвали от важного дела ради какой-то ерунды, и взгляд, которым он небрежно окинул меня — в нём, казалось, уместился весь спектр чувств от жалости до лёгкого раздражения. Штурман обратился к отцу:

— Чего звал, Андрей Ильич?

Отец молча протянул ему мою схему. Петрович взял лист, поднёс его к глазам, близоруко сощурился, всматриваясь в паутину из линий, стрелок и цифр, и от недоумения его густые брови поползли вверх.

— Что это за каракули? — без обиняков спросил штурман.

— Это…новый курс, Кирюша, вот, предлагает, — замялся отец. — Говорит, что новый путь на Урал более выгодный.

Петрович медленно перевёл взгляд с листа на меня, и в его глазах жалость сменилась откровенным презрением профессионала своего дела.

— Новый курс? — он хмыкнул, не скрывая насмешки. — Он предлагает изменить наш курс, которым мы ходим уже как двадцать лет? Этот юноша ещё пешком под стол ходил, когда я прокладывал этот путь и знаю его как свои пять пальцев. Я знаю каждый воздушный поток, каждую розу ветров, а малец, не вставая с койки, решил меня учить, как дирижабль водить?

Именно его я и ожидал — прямой удар в меня. Предсказуемо брошен вызов моему авторитету. А его у меня как раз и не было. Я понимал, что сейчас от моих слов зависит успех или провал моего безумного плана.

— Семён Петрович, я не хочу учить вас водить дирижабль, — спокойно ответил я и посмотрел ему прямо в глаза. — Я всего лишь предлагаю пересмотреть экономическую модель рейса с учётом произошедших изменений. Я нисколько не умаляю ваш опыт, он, безусловно, бесценен, но он основан на старых данных. Рынок изменился, цены изменились вслед за ним. Появились новые возможности, которые мы не используем.

— Возможности? — фыркнул штурман. — Наша возможности нам позволяют довести груз из точки А в точку Б как можно быстрее и не развалиться по дороге! А не гоняться за каждым мелким купчишкой, теряя время и топливо!

— Наоборот, мы сэкономим, а не потеряем, — парировал я. — Если мы будем использовать новый маршрут, то сэкономим триста рублей на топливе и ещё заработаем полторы тысячи сверху. Итого: тысяча восемьсот рублей чистой прибыли, а это стоимость ремонта двух пылевых форсунок, которые начали барахлить ещё в прошлом месяце и зарплата всей команды за две недели. Это уже реальный бизнес, а не «сделка с мелким купчишкой Петровичем».

Штурман помолчал, обдумывая мои слова. Так как слова были не пустыми, а подкреплёнными точными цифрами, бывалый воздухоплаватель задумался. Теперь он более внимательно всмотрелся в мою схему и беззвучно зашевелил губами, перепроверяя мои расчёты. Семён Петрович был профессионалом старой школы, поэтому не мог взять и отмахнуться от упрямой логики.

Отец периодически переводил свой взгляд с меня на своего старого товарища. Он ожидал ответа своего старого товарища, и его разум взвешивал то, что стоит на кону. Двадцатилетний опыт и дружба сейчас лежали на одной чаше весов, а на другой —убедительные цифры, полученные путём грамотного расчёта и отчаянная надежда на то, что его сын-калека может быть не обузой, а чем-то большим.

— Ильич, это чистое безумие— наконец вынес свой вердикт Петрович и отдал лист отцу. — Мы потеряем время. Плюс есть риск остаться без топлива посреди татарских степей. И всё это ради сомнительной выгоды. Я против.

Я затаил дыхание. Теперь решение было за отцом. Сейчас он взвешивает все «за» и «против». Что в итоге одержит в нём верх: страх или надежда? Здравый смысл или отцовская любовь?

Андрей Ильич долго молчал, пристально глядя на схему в своих руках, а потом поднял голову, и посмотрел на Петровича тяжёлым, как свинец, взглядом.

— Мы попробуем, — тихо, но твёрдо сказал он.

Петрович, совершенно не ожидая такого ответа, поперхнулся и удивлённо воскликнул:

— Ильич, ты в своем уме⁈

— Я сказал, мы попробуем, — повторил отец не терпящим возражений тоном. — Попробовать стоит даже в качестве опыта. Один раз пройдём новым курсом, и, если Кирилл прав, мы заработаем, а если нет, потеряем немного времени и топлива, но зато точно будем знать, что этот вариант не работает. Я готов рискнуть. Тем более, что мы не так много и потеряем. Считай это платой за получение опыта. Курс на Тверь, Семён Петрович. Это приказ капитана.

Петрович побагровел, открыл было рот, чтобы возразить, но наткнулся на непробиваемую стену во взгляде отца. Тогда он злобно крякнул, вырвал лист из рук капитана и, не прощаясь, вылетел из каюты, громко хлопнув дверью.

Отец остался стоять посреди каюты. Он не смотрел на меня.

— Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, сынок, — тихо произнёс он и тоже вышел.

В каюте наступила тишина. Закрыв глаза, я лежал и думал о том, что мои слова достигли цели, и разговор с отцом и штурманом закончился в мою пользу. Напряжение спало, и я почувствовал, как по спине течёт струйка холодного пота. Да, я выиграл битву, но впереди ещё много таких. Эту войну я смогу выиграть только если мой код скомпилируется в реальном мире.

Мы выдвинулись в путь. Следующие несколько дней капитанская рубка представляла собой театр военных действий, а общая атмосфера была наэлектризована до предела. Петрович всё ещё был раздражён и показывал это всем своим видом: демонстративно игнорировал меня, отдавал команды матросам сквозь зубы и то и дело поглядывал на приборы с видом мученика, который вынужден вести свой корабль прямиком на скалы. Отец же большую часть времени молчал. Его лицо было непроницаемым, но временами желваки ходуном ходили на его скулах, и я это прекрасно видел. А матросы, до которых уже дошли слухи о том, что новый курс составил калека, перешёптывались по углам и бросали на меня косые взгляды.

Ну а я был эпицентром этой маленькой бури. Моё кресло перенесли в рубку и усадили меня в него, чтобы я мог «контролировать процесс». Сидя в углу, как паук, я молча наблюдал, сверяя реальность со своими расчётами.

Мы прибыли в Тверь, и здесь всё прошло, как по нотам. Купец Елисеев очень обрадовался нашему неожиданному визиту и с готовностью отгрузил свое сукно. Расплатился он сразу, щедро отсыпав звонких монет. Это была первая маленькая победа, но она не растопила лёд, что сковал отношения в дружном коллективе.

Сильнее всего обстановка накалилась после Нижнего, когда мы, вопреки всем традициям, не стали в нём пополнять запасы топлива.

— На парах идём, — злобно бормотал Петрович, глядя на датчики. — До Казани можем и не дотянуть, если ветер переменится. Будем потом посреди поля на брюхе сидеть, дровами топить.

— Дотянем, — спокойно отвечал я, не отрывая взгляда от карты. — У нас резервов ещё на шесть часов хода. А до Казани всего четыре.

Это были самые долгие четыре часа в моей новой жизни. На меня не переставали бросать пристальные и недоверчивые взгляды абсолютно все члены команды. Все ожидали развязки. Если я ошибся, то мой авторитет, который едва начал зарождаться, будет уничтожен, и я снова стану беспомощной обузой. Только к этому добавится ярлык сумасшедшего калеки, который чуть не угробил корабль.

И вот на горизонте показались белые стены Казанского кремля, а датчик топлива всё еще показывал остаток на два часа хода. Теперь я позволил себе выдохнуть. Я оказался прав, но Петрович, также следящий за показателями, лишь надменно хмыкнул: «Просто повезло».

Но настоящий момент истины настал в порту Казани. Пока шла разгрузка судна, а потом и погрузка мехов от артели Сидорова (которые, как я и предполагал, нашлись и были счастливы быстрой доставке), отец решил лично проверить итоговый расход топлива. Взяв с собой механика, он пошёл к топливным резервуарам.

В рубку он вернулся через полчаса. Подошёл к столу, за которым я сидел над картами, и положил передо мной лист с итоговыми расчётами, заверенный подписью механика. Я взглянул на цифры и увидел, что экономия составила не пятнадцать, а семнадцать процентов. Мои расчёты оказались даже слишком консервативными.

Я поднял глаза на отца. Андрей Ильич восхищённо смотрел на меня в упор. Он был горд своим сыном и больше не испытывал недоверия, но всё же в его взгляде нет-нет, да и проскальзывала тень того первобытного страха, который стоял в его глазах, когда он в первый раз услышал моё предложение.

— Семнадцать процентов. Даже больше, чем предполагалось, — тихо произнёс отец и ещё раз посмотрел на меня.

Стоявший у штурвала Петрович услышал это, медленно обернулся, подошёл к столу и заглянул в лист через плечо отца. Его лицо вытянулось, он ещё раз недоверчиво посмотрел на цифры, а потом на меня. Презрение, которое он испытывал ко мне, как к неопытному младенцу, дало трещину, и сквозь неё показалось искреннее изумление. Он, штурман, имеющий двадцатилетний стаж, был посрамлён мальчишкой-калекой, вооружённым лишь стопкой старых бумаг да карандашом.

— Как? — только и смог выдохнуть он.

Вместо многочисленных слов я лишь скромно улыбнулся.

Итак, маленькая революция на борту дирижабля «Удача» свершилась. Могу лишь констатировать факт, что обошлось без кровопролития и распрей, она прошла тихо, под скрип карандаша по бумаге да сухого щёлканья костяшек на бухгалтерских счётах. С этого момента изменилось всё и для всех. Я больше не был объектом жалости, теперь все видели во мне загадку. Я стал для команды странным феноменом и совершенно непонятным, но очень ценным ресурсом.

Про беспомощного калеку, что днями лежал в своей каюте, можно было забыть. Его больше нет, он умер, а вместо него родился мозг корабля, и этот мозг только что успешно завершил свою первую программу.

Деньги, ещё вчера бывшие лишь строчками в гроссбухе и абстрактными цифрами на схеме, теперь лежали на капитанском столе. В его центре возвышалась тяжёлая стопка ассигнаций, а рядом с ней лежало несколько увесистых мешочков, набитых золотыми империалами. Чистая прибыл в одну тысячу восемьсот двадцать три рубля и сорок семь копеек. Эта прибыль была заработана только лишь моим умом, без лишних трудозатрат и ненужного риска.

Все члены команды, от штурмана Петровича до юнги, заглядывали в рубку под разными предлогами, чтобы хоть одним глазком увидеть казавшуюся им нереальной, выручку. Для меня эти деньги являлись материальным доказательством того, что привычный мир изменился благодаря моим усилиям, а для всех остальных калека в кресле, которого они жалели, оказался оракулом, способным предсказывать финансовые потоки.

Отец сидел за столом и молча перебирал хрустящие банкноты. Смотря на внушительное количество денег, он не радовался, его лицо было задумчивым, как будто в его голове решалась сложная задача. Он смотрел на деньги, но за ними видел меня и ту пугающую чужую силу, которая не так давно поселилась в его сыне. Да, он был купцом до мозга костей и отлично понимал язык выгоды, но ещё он был отцом, и сейчас его сердце разрывалось от любви и чувства вины.

Наконец отец оторвал взгляд от стола и посмотрел на меня.

— Вот, сынок. Это твоё. Это заработал именно ты. — он пододвинул большую часть денег мне.

— Нет, отец, это наше, — поправил я. — Это деньги нашей «Удачи».

— Нет, — он непреклонно покачал головой, — «Удача» уже своё получила. Мы покрыли расходы и получили плановую прибыль. А это… давай назовём эти деньги стартовым капиталом и потратим его на тебя.

Я уже открыл рот, чтобы сказать, что лучше потратить эти деньги на новые пылевые фильтры и ремонт такелажа, но он остановил меня жестом.

— Не спорь. Я уже всё решил. Мы отправляемся в Нижний, там нас будет ждать мастер. Говорят, что он лучший в Поволжье, и делает механические корсеты для господ офицеров, что покалечились на Кавказе. Берёт, конечно, дорого, зато творит чудеса.

Моё сердце замерло. Корсет. Возможность сидеть. Возможность передвигаться. Это был следующий шаг моего плана, который я собирался инициировать сам, но отец меня опередил. Он заботился обо мне как мог, думал в первую очередь обо мне, и я не смог отказать ему в этом.

— Хорошо, отец, — кивнул я. — Сделаем так, как ты говоришь.

Мастером, что творит чудеса, оказался сухой жилистый старик с цепкими пальцами хирурга и холодными глазами часовщика. Буквально через час после того, как мы прибыли в Нижний Новгород, он поднялся на борт судна, а два матроса притащили его тяжёлый деревянный ящик, от которого пахло кожей и оружейной смазкой.

Содержимое ящика было похоже на экзоскелет времён средневекового рыцарства. Сложное переплетение стальных пластин, кожаных ремней, шестерёнок и каких-то непонятных мне механизмов. Вот он, мой шанс. Шанс самостоятельно принять вертикальное положение.

— Раздевайте его, — аккуратно раскладывая на столе свои инструменты, коротко бросил мастер. Его рука то и дело ныряла в ящик и доставала оттуда молоточки разного размера, всевозможные отвёртки и странного вида ключи.

Процесс подгонки стал для меня персональным адом, многочасовой пыткой, которая заставила меня вспомнить всю боль, что мне пришлось испытать, начиная отсчёт от самого ранения. Меня, как куклу, вертели и так, и этак. Холодный металл прикасался к коже, стальные пластины давили на позвонки, заставляя их вставать в неестественное, но, по мнению мастера, правильное положение. Кожаные ремни впивались в тело, перетягивая мышцы и вызывая судороги.

— Терпение, молодой господин, — со знанием дела бормотал мастер, затягивая очередной ремень у меня на груди так сильно, что я едва мог дышать. — В первый раз, оно всегда так. Скажу сразу, сначала будет неудобно и даже больно, ведь тело должно привыкнуть к новой, правильной оси. А организм наш, он ленивый, болью стонет, так не хочет из удобного кривого положения выходить. Ну, ничего, парень, мы его с тобой силой заставим в правильное положение встать.

Лицо стоявшего рядом отца было белее мела. Он несколько раз хотел подойти ко мне и остановить процесс, но я ловил его взгляд и отрицательно качал головой. Не стоит. Надо просто потерпеть. Такова цена движения.

Только через три часа мастер закончил свою работу. Я сидел на краю койки, закованный в хитроумный механизм. Экзоскелет был тяжёл и неудобен: где-то натирало, в некоторых местах давило, он сковывал, но зато моя спина была прямой, и я сидел. Сам. Без подложенных для поддержки подушек.

— И теперь самое главное, — мастер отступил на шаг и протянул мне две трости. Деревянные, с металлическими наконечниками и отполированные до блеска, они больше походили на костыли. — Вставай.

Валера и отец подхватили меня под руки, и я, дрожащими руками упёрся костылями в пол.

— На счёт три. Раз… два… три!

Я оттолкнулся.

Боль была такой, словно в спину вонзили раскалённый лом. Мышцы, которые за месяцы лежания успели атрофироваться, взвыли от нечеловеческого напряжения. Мои ноги, мёртвые и бесчувственные, подломились бы, если бы не стальные фиксаторы корсета, идущие до самых колен. Весь мой вес держался на руках, плечах и стальном каркасе, впившемся в моё тело.

Я смог устоять, хоть от боли и потемнело в глазах. Я стоял. Стоял криво, шатался и так сильно опирался на костыли, что побелели пальцы. Обливался холодным липким потом, но стоял.

— Хорошо… — удовлетворённо кивнул мастер. — Даже превосходно для первого раза. Теперь сделайте шаг. Перенесите вес на правую руку, а левой ногой сделайте шаг вперёд. Не бойтесь, сейчас ваша нога — это просто рычаг.

Я последовал словам мастера, и не чувствуя ногу, я толкнул её силой мышц бедра, как будто это был деревянный протез, и сделал шаг. Потом ещё один. Медленно, но верно я смог пройти от койки до иллюминатора, и эти мизерные два метра показались мне длиннее, чем весь наш путь до Казани.

Я сделал последний шаг и, тяжело дыша, посмотрел в круглое окно. В порту вовсю кипела жизнь: всюду сновали люди и летали курьерские флаеры, а от причала отчаливал небольшой торговый дирижабль. Мир, который я до этого мог видеть только лёжа, теперь был на одном уровне со мной.

— Ну вот, — сказал отец дрожащим голосом, и по его щеке скатилась скупая слеза. — Вот, сынок, ты снова ходишь.

А я продолжал смотреть в окно, на кипящую внизу жизнь, и вместо слепой щенячьей радости ощущал лишь удовлетворение от достигнутого.

Итак, первый этап завершён. Я больше не прикован к постели и могу передвигаться самостоятельно, и за эту возможность я заплатил болью и деньгами, которые сам же и заработал. Долгожданная свобода пришла ко мне. Я её выстрадал, заслужил и получил, хоть ещё и не в полной мере. А значит, впереди у меня ещё много дел.

— Доктор, как насчёт более активных действий, а не простого брожения с костылями? — спросил я у старика.

— Есть вариант, но боюсь, для вас это будет дорого, — нахмурился мастер. — Ведь кроме разовой платы появятся расходы на содержание, а они очень приличные. — Старик озвучил цену и время готовности.

— Берём! — быстро согласился я, не дав времени отцу для ответа. Судя по его вытянувшемуся от удивления лицу, он явно был не готов оперировать такими суммами. — Мы вернёмся как раз, когда вы закончите.

Идеально. Договорённость с мастером приближала меня к аномалии, ведь теперь шансы добраться до неё у меня велики, как никогда. План перешёл в следующую фазу.

На следующий день мой трон переехал из тесной и пахнущей лекарствами каюты-лазарета в самое сердце «Удачи» — в капитанскую рубку. Это действительно был трон, а не кресло, пусть и сколоченный из дубовых досок и оббитый потёртой кожей. Его специально укрепили и поставили в углу, рядом с огромным навигационным столом, так, чтобы я мог видеть все приборы, все карты и, самое главное, лица всех, кто здесь работал.

Каждый день начинался с одного и того же ритуала: Валера на пару с ещё одним молодым матросом помогал мне облачиться в мой стальной панцирь. Процедура по-прежнему была болезненной, да и пребывание в костюме также причиняло боль. Тупая и ноющая, она обострялась при каждом моём неловком движении и стала моим постоянным спутником, но я нашёл способ игнорировать её. Я загонял мысли о боли в самый дальний угол сознания и воспринимал её как системную ошибку, которую пока невозможно исправить. Как только последний ремень моего корсета затягивался, я, вооружившись костылями, выходил в коридор и медленно, шаг за шагом, шёл к рубке.

И каждый раз, когда я входил в неё, наступала тишина.

Матрос, что стоял у штурвала, замирал, а рулевой прекращал насвистывать свою дурацкую мелодию, и даже отец, казалось, начинал говорить тише. Все смотрели на меня — хромого парня в громоздком скрипящем корсете. Да, он с трудом передвигался, но в его глазах было что-то, что заставляло их опускать взгляд. Это была не жалость, нет. Та жалость, что испытывали ко мне абсолютно все члены команды умерла в тот самый день, когда отец принёс в рубку итоговые расчёты по казанскому рейсу. Люди чувствовали недоумение и благоговейный страх, а также вынужденное уважение.

Я — живой парадокс для команды «Удачи». Сломленное и беспомощное тело, в котором жил острый и холодный, как скальпель хирурга, разум. Я видел их мир насквозь, и теперь оказалось, что могу его перекраивать по своему усмотрению. Я был мозгом корабля, его талисманом и проклятием одновременно.

— Кирилл Андреич, — теперь ко мне обращались почтительно, по имени-отчеству. Такое обращение я не заслужил по возрасту, но заработал интеллектом. — Петрович тут спрашивает, может, стоит поднажать? Сейчас по ветру идём с опережением, если рвануть, то до темноты в порт войдем.

Это рулевой пришёл ко мне с вопросом. Раньше бы он обратился по этому поводу к штурману или капитану. Теперь же он шёл ко мне.

Я медленно повернул голову к барометру и карте ветров.

— Нет. Скажи Петровичу, пусть держит текущую скорость. По расчётам, через час мы войдём в зону турбулентности. Лишний расход топлива нам ни к чему, а выигранные полчаса погоды не сделают. Пусть лучше проверит крепления основного груза.

Рулевой молча кивнул и отправился передавать приказ. Я видел, как старый штурман, услышав ответ, лишь недовольно крякнул, но перечить и ругаться не стал. Теперь он не спорил, а лишь уточнял. Петрович, конечно, мог ненавидеть меня за то, что какой-то сопляк в моём лице указывает ему, как надо работать, но он был не дурак. Штурман видел результат моей работы, а против растущей прибыли не попрёшь.

Моя работа не ограничивалась только лишь прокладкой маршрутов. Я погрузился в операционную систему «Удачи» целиком.

— Отец, почему у нас время погрузки в три раза дольше, чем у военных транспортов того же класса? — спросил я однажды, изучая портовые отчёты.

— Так это военные, Кирюша, у них дисциплина, солдаты…

— Дело вовсе не в дисциплине, а в логистике. В отличие от нас, военные используют систему секторной загрузки. Надо и нам действовать подобным образом. А то мы валим всё в один трюм, а потом полдня ищем нужный ящик. Долго и неудобно. Но я зря времени не терял и набросал схему маркировки и очерёдности складирования грузов. Потеряем час на сортировку в порту, зато сэкономим три часа на разгрузке. В итоге мы имеем два часа высвобожденного времени, а также тратим меньше денег на портовые сборы.

Я переписал график вахт, рассчитав циклы усталости экипажа. Я ввёл новую систему учета припасов, которая исключала мелкое воровство и порчу. Я даже заставил кока изменить рацион и добавить в него больше овощей. Это стало возможным после того, как я, доказал отцу (опять же на цифрах), что лечение цинги у одного матроса обходится дороже, чем закупка мешка капусты на всю команду.

На глазах у всей команды «Удача» превращалась из старого и скрипучего, но надежного грузовика в эффективный, чётко отлаженный механизм. Наша старушка стала приносить на двадцать, а то и на тридцать процентов больше прибыли, чем раньше. Это поднимало мой авторитет всё выше и выше, так как каждый заработанный сверх плана рубль придавал моей работе значимости.

Отец наблюдал за изменениями всё с той же гордостью и страхом.

— Кирилл, может, хватит на сегодня? — каждый раз говорил он, когда поздно вечером заходил в рубку и в свете настольной лампы видел меня, склонившегося над бумагами. — Ты себя так в гроб вгонишь. Заканчивай работать, отдыхать тоже надо. Тебе силы на восстановление ещё нужны.

— Отдых — это неэффективная трата ресурсов, и пока мы отдыхаем, наши конкуренты работают, — не поднимая головы отвечал я и каждый раз выдавал новую идею. — Я думаю над тем, как мы можем увеличить свою грузоподъёмность. Если мы вложимся в новый комплект левитационных пластин, то сможем увеличить её на пять процентов. Наши вложения окупятся за четыре рейса.

И каждый раз отец тяжело вздыхал и уходил из рубки, а потом возвращался с горячим сбитнем и, накрыв мои плечи пледом, садился рядом со мной. Андрей Ильич старался быть хорошим отцом и заботиться о сыне, а я, его изменившийся до неузнаваемости сын, видел в нём лишь капитана. И как его первый помощник, я каждый раз докладываю ему о состоянии дел. Сейчас мы с ним говорили на разных языках, так как его языком был язык отцовской любви и беспокойства, а мой — языком сухих цифр и анализа эффективности.

Но я знал, зачем я это делаю, так как у меня был чёткий план, а для его воплощения в жизнь мне был крайне необходим хорошо отлаженный бизнес. И отлажен он должен быть мною и у всех на глазах. Каждый сэкономленный мною рубль, каждый выигранный час и каждое верно принятое мною решение становилось инвестицией. Инвестицией в доверие. Я копил капитал, и отнюдь не денежный. Это был капитал влияния.

Проводя все дни напролёт в работе, я терпеливо ждал момента, когда этот капитал станет достаточно внушительным, и мой авторитет станет непререкаемым. Мне нужно, чтобы моё даже самое безумное предложение было выслушано не было воспринято как бред калеки. Мои слова должны иметь особый вес, а мои идеи восприниматься как потенциально сверхприбыльный бизнес-план, хоть и немного рискованный.

Шли дни, мы выполняли рейс за рейсом, я по-прежнему корпел над документами. В один из ничем не примечательных вечеров мы вернулись из очередного рейса, и вся команда собралась в капитанской рубке. Этот рейс принёс нам рекордную прибыль, поэтому нам было что обсудить. Я посмотрел на отца, на старого Петровича, который теперь сам приносил мне карты на утверждение, на лица матросов, смотревших на меня с откровенной радостью и уважением.

И я понял, что время пришло. Последним рейсом я окончательно всем доказал, что мой разум стоит больше, чем здоровые ноги любого из них.

Теперь настало время требовать плату. Пора было озвучить мой отчаянный, самоубийственный план.

Вечер опустился на порт, повеяло влажной прохладой и запахом речного ила. В капитанской рубке нашей старушки «Удачи» было тихо. Вахта сменилась, последний отчёт наконец сдан, а отремонтированное сердце нашего дирижабля билось ровно и спокойно. Андрей Ильич сидел за своим массивным дубовым столом и с видимым удовольствием пересчитывал прибыль, что принёс нам этот. До меня доносился еле слышный хруст ассигнаций в его руках и тихое позвякивание золота в мешочке, что лежал на столе, да мерное поскрипывание корпуса нашего судна.

Я сидел в своём кресле-троне и молча наблюдал за отцом. Механический корсет впивался в моё тело, напоминая о себе тупой, уже ставшей привычной болью. Я терпеливо ждал. Я ждал подходящего момента, и он настал.

Отец наконец-таки закончил пересчитывать купюры, оторвал свой взгляд от них и горящим, но всё же уставшим взглядом посмотрел на меня. Он был более чем удовлетворён сегодняшней выручкой, а усталость наверняка сделала своё дело и притупила его бдительность.

Лучшего момента могло уже не быть, поэтому я решил начать разговор.

— Отец, — негромко позвал я его, однако в тишине, что стояла в рубке, мой голос прозвучал неожиданно громко.

Он улыбнулся по-отечески тёплой улыбкой.

— Да, Кирилл? Принести что-нибудь? Или, может, сбитня горячего приказать приготовить?

— Нет, спасибо. Нам нужно поговорить. О делах.

Улыбка сползла с его лица, тотчас сменившись деловой сосредоточенностью. Опытный купец, он привык к таким разговорам. Он отложил деньги в сторону и сложил руки на столе, сразу превратившись из добродушного любящего отца в капитана и владельца грузового судна.

— Слушаю тебя внимательно, сын мой. Что ты придумал на этот раз? Неужели нашёл способ сэкономить на смазке для шестерёнок?

Я проигнорировал лёгкую иронию в его словах.

— Нет, отец. Я думал о нашем будущем и о стратегии развития.

— О стратегии развития? — он удивлённо приподнял бровь. — По-моему, у нас сейчас самая лучшая стратегия за последние пять лет. Куда уж дальше развиваться? Прибыль растёт, команда довольна, долгов нет. Чего ещё можно желать?

— Желать всегда нужно большего, — сказал я, как отрезал. — То, что мы делаем сейчас — это тактика удержания на плаву. Да, нам есть на что латать дыры нашей старушки, потому что мы оптимизируем расходы и выжимаем максимум из того, что есть. Но мы не растём, наш капитал почти не увеличивается. Мы топчемся на месте, отец, только потому, что «Удача» — это очень старый корабль. Через год, максимум два, он начнёт рассыпаться, а на новый у нас денег нет. И скажу честно и откровенно: их не будет ещё очень долго, если мы будем продолжать работать по-старинке.

Он нахмурился, так как отлично понимал меня и язык цифр, амортизации и упущенной выгоды.

— И что ты предлагаешь? Пойти в банк и взять там кредит под грабительские проценты?

Приложив немало усилий, я медленно развернул своё кресло так, чтобы оказаться лицом к огромной навигационной карте Империи, расстеленной на соседнем столе.

— Нет. В банк мы не пойдём. Вместо этого я предлагаю инвестицию. Не скрою, риски велики, но потенциальная прибыль от неё такова, что, получив её, мы с лёгкостью решим все наши проблемы — сказал я и взял со стола длинную деревянную указку.

Андрей Ильич встал и подошёл к карте, с любопытством ожидая, в какое место я укажу. Наверняка он думал, что сейчас я покажу ему новый торговый путь, который приведёт нас, может быть, в Персию или в вассальный Китай. Его взгляд скользил по привычным линиям, соединяющим промышленные центры.

Моя указка остановилась на конкретном месте на карте, но это был не город и не торговый маршрут. Она ткнулась в огромное, практически пустое пятно, что находилось к востоку от Уральских гор. Это место на карте было закрашено тревожным красным цветом и перечёркнуто жирной надписью: «Навигация крайне не рекомендована. Активность аномальных явлений».

— Сюда, — сказал я.

Отец взглядом проследил за указкой, а когда она остановилась на красном пятне, его глаза расширились от ужаса, и он, кажется, на мгновение перестал дышать.

— Ты… — он сглотнул, — Ты с ума сошёл что ли? Это же…

— Байкальская Аномалия, — закончил я за него ледяным, бесстрастным голосом. — Самый богатый и самый опасный источник Пыли на территории Империи.

Отец отшатнулся от карты, как от чумного. Его лицо, которое всего несколько секунд назад было довольным и расслабленным, тотчас превратилось в серую маску ужаса.

— Сын, ты спятил! — прошептал он. — Ты хоть понимаешь, о чём говоришь⁈ Туда даже армейские сборщики суются только с большим сопровождением! В этом месте пропадают корабли! Там обитают твари, которые и в пьяном бреду не привидятся! Я видел людей, которые оттуда возвращались. это седые заикающиеся калеки! А некоторые из решивших испытать судьбу и вовсе не вернулись!

Я ожидал именно такой реакции — это страх и отцовский инстинкт защиты. И я был к этому готов.

— Я все это знаю, отец. Я проштудировал все отчёты, которые смог найти. Риски действительно огромны.

— Огромный⁈ — бывалый капитан взорвался и ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница. — Да они не просто огромны, они самоубийственны! И для чего мы туда попрёмся, скажи мне, ради бога⁈ Из-за мешка этой проклятой Пыли, которую мы итак можем купить на рынке⁈ Нет, даже не думай об этом! Я ни за что не поставлю на кон корабль и жизни своих людей ради этой твоей… безумной прихоти!

Андрей Ильич не переставал тяжело дышать, его грудь ходила ходуном от переполнявших его чувств. Мой отец был тёртым калачом и был готов к любому спору о сделках и деньгах, но моё предложение оказалось для него за гранью возможного.

Я замолчал и немного подождал, чтобы гнев отца поутих, а потом нанёс решающий, точно выверенный удар, который по моему замыслу должен был достичь сердца отца, минуя логику купца.

— Это не прихоть, а наш единственный шанс, — тихо, но твёрдо ответил я.

— Какой шанс? Шанс погибнуть в том жутком месте всей командой⁈

— Нет. Это шанс поставить меня на ноги, — сказал я, глядя ему прямо в глаза.

Отец замер. Как только я произнёс эти слова, его гнев тотчас испарился.

— Что?..

Я продолжил неторопливо говорить, чеканя каждое слово, как будто вбивал в доску гвозди.

— Я навёл справки и узнал, что в столице, в Императорской Медицинской Академии проводят сложные, но эффективные операции по восстановлению повреждённых нервов. Они используют медицинскую Пыль высшей очистки и какие-то особые инструменты-артефакты.

— Операция…Так почему же ты до сих пор молчал? — прошептал отец, и в его голосе зазвучала слабая надежда.

— Потому что она очень дорогостоящая. У нас нет таких денег, а заработать столько, таская обычные грузы, мы не сможем, — ответил я. — Эта операция стоит как два новых дирижабля, поэтому единственный способ собрать такую сумму — это привезти из аномалии то, что невозможно купить на обычном рынке. Не стандартную промышленную Пыль, а медицинскую зелёную или боевую красную. А если посчастливится найти хотя бы один артефакт, то один такой покроет все наши расходы, отец. Хватит и на операцию, и на новый корабль, и на безбедную старость для всей команды.

Я снова указал на красное пятно на карте.

— Отец, скажу прямо. Для меня это не просто рейс в аномалию, который кажется тебе крайне опасной авантюрой, а инвестиция. Возможно, самая важная в моей жизни. Да, я прекрасно понимаю, что тебе придётся рискнуть всем, что у нас есть, чтобы я опять смог ходить. Но я уверен, что стоит хотя бы попытаться сделать так, чтобы у меня было будущее.

Я закончил свой небольшой спич. Итак, все имеющиеся у меня аргументы были выложены на стол. Я использовал всё: понятную торговцу логику и выгоду, а также отцовскую любовь и его чувство вины. Умело используя рычаги давления, я предлагал отцу понятную и вполне осязаемую сделку: его риск в обмен на моё здоровье, и ни слова о пьяной легенде про «кубы знаний».

Он стоял и по-прежнему не отрывал взгляда от карты, но я знал, что сейчас он её не видит. Вместо неё он видел меня, идущего на своих ногах. А потом картинка сменилась на другую, на которой он видел меня, разбившегося вместе с «Удачей» где-то в проклятой тайге. Как всегда, на одной чаше весов лежал его страх за меня, а на другой — надежда на моё исцеление.

В рубке повисла гнетущая тишина, и в этой тишине отчётливо были слышны моё тяжёлое дыхание и скрежет отцовских зубов Она с такой силой давила на уши, что вытесняла привычный скрип деревянной обшивки. Эмоции на лице отца медленно сменяли одна другую: сначала он испытывал шок, но я видел, как постепенно его охватывает иррациональный ужас. Старый купец стоял и неотрывно смотрел на красное пятно, заштрихованное красным, а я знал, что сейчас его воображение любезно предоставляет картинки, одна страшнее другой: нашу старенькую «Удачу» разрывают когти какой-то неведомой твари; её команда, тонущая в рёве аномального вихря; и самая ужасная — моё изуродованное тело, лежащее среди обломков.

— Нет, — наконец выдохнул он, будто застонал. Он отвернулся от карты и посмотрел на меня горящим мольбой взглядом. — Нет, Кирилл. Всё, что угодно, только не это. Послушай, сынок. Мы обязательно найдём другой способ. Мы будем работать вдвое больше. Я продам всё, что у нас есть… Мы накопим…

— Когда, отец? — перебил я его, мой голос был холодным, как лёд. — Через десять лет? Или через двадцать? Когда я врасту в это кресло, а мои мышцы превратятся в студень? Ты через столько лет сам станешь дряхлым стариком и уже поднимешь меня, чтобы пересадить на судно. Нет, отец. Я не могу отказаться от своего решения, потому что у нас нет столько времени. У меня его нет.

— А эта твоя операция! — он ухватился за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Кто тебе о ней рассказал? Шарлатаны? Мошенники, которые выманивают у убитых горем калек последние деньги? Ты хоть знаешь, каковы шансы? А что, если она не поможет? Что, если мы потеряем всё, и корабль, и команду, и деньги, а ты так и останешься в этом кресле⁈ Что тогда⁈

Он говорил, срываясь на крик и отчаянно пытался найти хоть один логический довод против моего безумия. Он хотел, чтобы я отступил от своего плана, побоявшись, что последствия будут иными, чем я ожидаю.

— Тогда ничего не изменится, — спокойно ответил я. — Я и так в этом кресле. И если мы ничего не сделаем, я в нём и умру. Разница лишь в том, что в твоём варианте мы умрём нищими, а в моём у нас будет шанс. Один шанс.

— Это не шанс, это самоубийство! — он снова ударил кулаком по столу. — Я не позволю! Я капитан этого судна, и я не поведу своих людей на верную смерть! Я не поведу на смерть своего сына!

Отец весь побагровел, он стоял, смотрел на меня полными ярости глазами и тяжело дышал. Он был похож на старого медведя, что защищает своего раненого детёныша и готового разорвать любого, кто подойдёт слишком близко.

Я понял, что взывать к его логике прагматичного торговца больше бесполезно. Все мои доводы, указывающие на выгоду и изобилующие внушительными цифрами дохода, к сожалению, разбились о стену отцовского страха. Значит, настала пора доставать последнее оружие. Самое эффективное, но и самое жестокое.

Опустив глаза в пол, я замолчал, позволив тишине вновь заполнить рубку. Пусть поверит, что он победил, а его крик и страх сломили мою волю. И чем дольше отец смотрел на меня, тем быстрее его гнев сменялся горькой жалостью.

— Сынок… Кирюша, — глухо произнёс он. — Прости, я не хотел кричать. Просто… пойми… я не могу потерять тебя ещё раз. Я лучше буду до конца жизни таскать тебя на руках, чем…

И вот тут я нанёс удар. Я посмотрел прямо ему в глаза страшным помертвевшим взглядом.

— Что меня ждет, отец? — тихо спросил я. В моём напрочь лишённом эмоций ледяном голосе не было ни капли жалости к себе, только сухая констатация факта.

Он замер, и растерянно спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду мою жизнь. Эту. Которую ты так хочешь сберечь, — я обвёл взглядом рубку. — Что меня ждёт? Постоянно сидеть в этом кресле, пока вы работаете? Слушать ваши разговоры о ветре и грузах? Рисовать вам на бумажке схемы, как заработать лишнюю копейку, которую я никогда не смогу потратить? Быть гениальным мозгом в бесполезном, гниющем куске мяса?

Он отшатнулся, словно я его ударил.

— Кирилл, перестань…

— Нет, ты послушай, — я не повышал голоса, но каждое слово было отточено, как бритва. — Ты будешь до конца своих дней таскать меня на руках? Правда? А когда твои силы иссякнут? Кто будет это делать? Валера? Или мы наймём сиделку? А кто будет выносить за мной утку? Кто будет мыть меня, потому что я сам не смогу дотянуться? Кто будет переворачивать меня по ночам, чтобы у меня не образовывались пролежни, от которых заживо гниют? Это та жизнь, которую ты хочешь для меня сберечь? Жизнь беспомощной вонючей обузы?

Я видел, как резко побледнело его лицо. Отец смотрел на меня с ужасом, потому что я говорил о страшной реальности. О той самой унизительной бытовой реальности, мысли о которой он так старательно гнал из своих мыслей. Своими правдивыми, а оттого очень болезненными словами я заставлял его посмотреть в лицо будущему, которое он мне предлагал. Посмотреть правде в глаза, увидеть всю ту неприглядную, отвратительную безысходность, которая ожидает меня, а не бежать прочь от реалий.

— Отец, я не хочу такой жизни, — закончил я, и в моем голосе впервые прозвучала человеческая боль. — Пусть лучше я сдохну в той проклятой аномалии в попытке что-то изменить. Или разобьюсь вместе с «Удачей», но зато я разобьюсь стоя, в бою, а не лёжа в кровати.

Я замолчал. Последние мои слова разорвали пространство, словно выстрел из пистолета. Мой последний и самый жестокий аргумент был мною использован. Отцовскую любовь и его чувство вины я превратил в своё оружие, и я знал, что мой выстрел попал точно в цель.

Андрей Ильич стоял посреди рубки. Мои слова будто пробили защитный барьер и сломали его дух, решимость и волю. Отец был сильным человеком: он много раз смотрел смерти в лицо, ведя борьбу со штормами и сражаясь с пиратами и штормами. Но он не мог бороться с собственным сыном, который просил его о праве на достойную смерть, если не получится вырвать право на достойную жизнь.

— Будь по-твоему, — хрипло выдохнул он, откашлялся и надтреснутым голосом продолжил. — Но всё будет так, как я скажу. Мы наймём лучших проводников и вооружимся до зубов, но, если я почувствую, что дело пахнет жареным, я разверну команду обратно, даже если мы будем идти по россыпи золота. Ты меня понял? —он бросил на меня последний взгляд и подошёл к двери.

— Понял, отец, — тихо ответил я.

Я понимал, что отец мог передумать. Его согласие было хрупким, как первый лёд, потому что он согласился под давлением, и любой неожиданный поворот в деле мог заставить его передумать. Поэтому мною было принято решение ковать железо, пока оно горячо. В моём случае — пока оно ещё не остыло от слёз.

Проснувшись утром, я быстро привёл себя в порядок и позвал Валеру.

— Помоги мне добраться до отцовской каюты.

Уже ставший для меня привычным, сегодня путь по коридору показался мне длиннее обычного. Скрип моего корсета и мерный стук костылей о палубу гулким эхом отдавался в тишине дирижабля. Шаги палача.

Дверь в его каюту была не заперта. Он сидел за своим маленьким столом, развернувшись к иллюминатору, и просто смотрел через него на тёмную воду внизу. Отцовские плечи были ссутулены. Он не обернулся, когда я вошёл.

— Что ещё? — его голос был глухим и безжизненным.

Я не стал садиться на свой трон, а, опираясь на костыли, остался стоять, превращая нашу встречу из разговора сына с отцом в деловое совещание.

— Нам нужно обсудить детали. План действий.

Он медленно повернул голову. Его глаза были красными и опухшими.

— Какой ещё план? Как полететь в пасть к дьяволу и сдохнуть? Отличный план. Короткий и ясный, не требующий обсуждения.

— Нет, — я проигнорировал его сарказм. — План, как полететь в аномалию и вернуться оттуда с прибылью. Я уже составил предварительный список всего необходимого для выполнения этой задачи.

Я кивнул Валере, и тот положил на стол несколько листов, которые я надиктовал ему час назад. Отец даже не взглянул на них.

— Первое. Финансы. Нам нужны деньги. Много. На подготовку, снаряжение, наёмников. Сам ведь сказал, что вооружимся до зубов.

— Откуда деньги? — отец безрадостно усмехнулся.

— За последние три месяца, с тех пор как мы работаем по моим схемам, сверхплановая прибыль составила семь тысяч триста рублей. Ты сам сказал, что это мои деньги, могу распоряжаться как хочу. Вот и настал час их потратить.

Он удивлённо посмотрел на меня. Он думал, что эти деньги пойдут на ремонт или в общий котёл. Он не знал, что я с самого начала копил военный бюджет.

— Второе вытекает из первого. Снаряжение. Закупить пылевые гранаты, армейские аптечки, комплекты выживания. Всё это можно приобрести в Иркутске или в посёлке возле КПП-перехода в аномалию.

Отец молчал, внимательно слушая меня. Я видел, как в его глазах медленно угасает боль и загорается слабый огонёк профессионального интереса.

— Третье. Самое важное. Люди. Наша команда, конечно, сплошь отличные ребята. Но они торговцы, а не солдаты. Даже если и бывшие военные, всем уже много лет. Никто не готов к тому, что нас ждёт в аномалии. Нам нужны профессионалы. Наёмники. Хотя бы одна группа в четыре-пять человек. Опытные старатели или бывшие военные из отрядов сопровождения. Люди, которые знают, как убивать и как выживать.

— Наёмники… — Андрей Ильич озадаченно потёр лоб. — Они запросят целое состояние. И перережут всех нас во сне ради добычи.

— Они запросят долю, — поправил я. — Пятнадцать процентов от всей добычи. Это стандартная ставка для таких рискованных экспедиций. А чтобы они нас не перерезали, мы наймём две разные группы, которые не знают друг друга и подчиняются только тебе. Они будут следить друг за другом. К тому же мы наймем людей официально, через имперский реестр. Для таких наёмников потеря всей группы старателей равносильна концовке карьеры. Никто их больше не возьмёт в аномалию.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Ты… ты всё уже продумал, да?

— Я думаю об этом с того самого дня, как услышал о том, сколько можно заработать в аномалии, — честно ответил я. — Я не предлагаю тебе броситься в омут с головой. Я предлагаю тебе продуманную, тщательно просчитанную операцию.

Он снова отвернулся к иллюминатору. Молчание затянулось.

— Хорошо, — наконец произнёс он голосом, который был лишён прежней безнадежности, однако в нём явственна читалась бесконечная усталость. — Деньги твои. План твой. Делай, что считаешь нужным. Нанимай кого хочешь. Но последнее слово всегда будет за мной.

Это была его последняя уступка. Он сдал свой последний рубеж обороны и передал мне стратегическое планирование, оставляя за собой тактическое управление. Что ж, с этим я вполне мог смириться.

— Договорились, — кивнул я и уже стал разворачиваться, чтобы уйти, как понял, что не сказал самого главного.

— Есть ещё одно условие, отец. Моё.

Он снова посмотрел на меня, в его глазах вновь промелькнула тревога.

— И какое же?

— Когда мы войдём в аномалию, а поисковая группа высадится на землю… я пойду с ними.

Отец вскочил на ноги.

— Да тебя там сожрёт первая попавшаяся на пути тварь! И для группы ты будешь обузой!

— Я буду находиться в центре группы, самом защищённом месте. Я буду не сражаться, а искать. Ну, а если меня сожрут… значит, такова цена. Моя цена за попытку. Я не собираюсь отсиживаться в безопасности, пока другие люди рискуют своими жизнями ради моих ног. Это мой бой, отец. И я буду на передовой.

Я видел, как гнев, страх и протест опять обуревают отцом, и вот-вот опять поднимется буря, но сил на новый бой у него уже не осталось. Махнув рукой, словно отгоняя от себя назойливую муху, он снова отвернулся к иллюминатору. Это было его молчаливое согласие.

Я развернулся на своих скрипучих костылях и медленно пошёл к выходу. Валера поспешил открыть передо мной дверь.

Зайдя в рубку, я устроился в своём кресле и посмотрел на карту. Байкальская Аномалия. Итак, игра началась. И я только что поставил на кон не только свою жизнь, но и жизнь единственного человека, который меня любил. И теперь у меня не было права на проигрыш.

Казалось, что жизнь на корабле идёт своим чередом, спокойно и размеренно: гудят двигатели, палуба скрипит и покачивается от движения, а по ней снуют матросы туда-сюда. Однако под этим внешним спокойствием скрывалось напряжение. Прошёл час, потом ещё один, а отец по-прежнему сидел в своей каюте и не выходил из неё. Штурман Петрович чувствовал, что что-то не так, но не решался спросить, поэтому постоянно косился на меня вопросительным взглядом.

Наконец дверь рубки открылась, и в неё вошёл отец. Он был совершенно спокоен, только лицо было серым, как пепел, а под глазами залегли глубокие тени. Зато взгляд его был твёрдым и решительным, как у человека, идущего на эшафот, но идущего с достоинством.

— Петрович, собери команду в кают-компании. Чтобы через десять минут все были на месте. — абсолютно спокойным голосом сказал он.

Старый штурман от неожиданности удивлённо моргнул. По своему опыту он знал, что внеплановое собрание посреди рейса — это всегда предвестник чего-то чрезвычайного.

— Андрей Ильич, случилось что?

— Случится, — коротко ответил отец. — Выполняй.

Через десять минут я, с помощью Валеры, тоже пришёл на собрание. Кают-компания — обычно шумное и весёлое место — сейчас была забита угрюмо молчавшими людьми. Матросы, механики и даже кок переминались с ноги на ногу и перекидывались друг с другом тревожными взглядами. Когда меня внесли и поставили в углу, я почувствовал на себе десятки взглядов. Собравшиеся знали, что я — причина этого сбора.

Отец встал в центре, прямо под тускло светящейся пылевой лампой, и обвёл всех тяжёлым взглядом.

— Мужики, —его голос разнёсся по притихшей комнате. — Вы все знаете, что случилось с моим сыном. И знаете, что он стал калекой. Также знаете вы и то, что за последние месяцы именно благодаря его уму и расчётам мы не просто смогли остаться на плаву, но и заработать столько денег, сколько мы не видели за последние два года.

По кают-компании прошёл одобрительный гул. Слова отца были правдой, и члены команды прекрасно это знали, так как их карманы приятно отяжелели после последних рейсов.

— И у него появился шанс на исцеление, — продолжил отец. — Шанс встать на ноги. Необходима операция, но она стоит безумных денег. Таких денег обычной торговлей нам не заработать и за десять лет.

Напряжение снова сгустилось. Все поняли, к чему он клонит.

— Поэтому… — он сделал паузу, набирая в грудь воздуха. — Мы меняем курс. Мы летим к Байкальской Аномалии.

Если бы в кают-компании взорвалась пылевая граната, эффект был бы слабее. На мгновение воцарилась мёртвая тишина, а потом комната наполнилась возмущёнными криками.

— Что⁈

— Да ты с ума сошёл, капитан!

— На смерть нас ведёшь!

— У меня жена и дети! Я не подписывался на такое!

Страх перед аномалией породил бунт. Тихий, но от этого не менее опасный.

— ТИХО! — зычно рявкнул Петрович, и его капитанский голос мгновенно прекратил шум. Старый штурман вышел вперёд, встал рядом с отцом и посмотрел на него в упор. — Андрей Ильич, это не шутка?

— Нет, не шутка, Семён, — твёрдо ответил отец.

Петрович посмотрел на команду, потом снова на отца. Боль и непонимание застыли в его глазах. Он попытался отговорить Андрея Ильича от казавшегося безумным поступка.

— Ильич… ты же знаешь, что такое аномалия. Это не просто опасное, это проклятое место, — взывал к разуму отца старый штурман. — Я ведь служил там целый год. В молодости, на военном сторожевике. Послушай меня, не надо нам туда. Мы простые торговцы, а не военные, нам туда соваться смерти подобно. Наше дело возить пеньку и сукно, а не лезть в пасть к дьяволу!

— У нас нет выбора, — глухо ответил отец.

— Не говори за всех! А выбор есть всегда! — взорвался Петрович. — И наш выбор — жизнь, а не смерть! Никому не хочется умирать за призрачную надежду!

Штурман замолчал, развернулся и ткнул в меня пальцем.

— Это всё он придумал, верно? Это его безумные идеи! Ильич, очнись! С тех пор, как он пришёл в себя, он словно не твой сын, а какой-то… какой-то счётный механизм! В его голове одни цифры, да расчёты! А где люди, Ильич⁈ Где понимание⁈ Или его совершенно не заботят жизни других⁈

Я не отвечал. Пусть выплеснет всю накопившуюся обиду и злость. Это было необходимо. Этот нарыв должен был прорваться.

— Капитан, Петрович прав! — раздался крик из толпы. — Мы не нанимались в самоубийцы!

Отец, призывая всех к тишине, поднял руку.

— Я никого не заставляю, — сказал он, и было видно, что каждое слово даётся ему с видимым трудом. — Это рискованное дело. Очень. Поэтому я предлагаю совершенно другие условия. Каждый, кто полетит с нами, получит тройной оклад за время экспедиции. Плюс… — он снова сделал паузу, — … плюс доля. Тридцать процентов от чистой прибыли со всей добычи будут разделены между командой. Поровну. От юнги до штурмана.

Кают-компания снова затихла, но на этот раз тишина была другой. В ней буквально звенела алчность. Тридцать процентов от добычи в самой богатой аномалии мира — эти слова заставляли крепко задуматься. Каждый из команды понимал, что это были очень большие деньги, можно сказать, целое состояние, на которое можно купить собственный дом, землю, обеспечить детей и внуков хорошими деньгами на ближайшее будущее.

Я видел, как у людей меняются лица. Страх никуда не делся, но теперь на противоположной чаше весов лежала огромная гиря из чистого золота, рискуя перевесить его.

— Но и это не всё, — продолжил отец. — Я никого не держу. Тот, кто не хочет рисковать, сможет сойти на землю в ближайшем порту. С полным расчётом и моей личной благодарностью за службу. Я пойму. И никто не посмеет бросить вам в спину слово «трус». Решайте. Если верн… Когда вернёмся из рейса, жду вас обратно на борт «Удачи».

Отец предоставил своим людям выбор. Жестокий, но честный. Обычная жизнь или шанс стать обладателем немыслимого богатства, но за этот шанс скорее всего кому-то из нас придётся заплатить жизнью.

Мнения членов команды разделились. Я видел это по их глазам и по тому, как они сбивались в группки и перешептывались между собой. Старики, годами ходившие в рейсы с отцом, с мрачными лицами осуждающе покачивали головами. Они уже свое отплавали, им не нужны были сокровища такой ценой. А вот в глазах молодёжи… в их глазах горел лихорадочный огонь. Валера смотрел на меня, и в его взгляде были одновременно и ужас, и восторг. Проведший со мной много времени, молодой матрос проникся моим умом и полностью доверял мне. Он был готов.

— Я остаюсь, капитан, — первым сказал он, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо. За ним подали голос ещё несколько молодых матросов.

— А я ухожу, — хрипло произнёс старый механик Демидыч. — Прости, Ильич. У меня внуки. Мне их ещё женить надо.

Отец понимающе кивнул ему.

Так, один за другим, люди делали свой выбор. Команда «Удачи» раскололась почти пополам: девять человек решили сойти, а двенадцать (включая отца, Петровича и меня) остались. Петрович — старинный друг отца, остался не из-за денег, а потому что не мог себе позволить бросить его в этом самоубийственном походе.

— Спасибо тем, кто остался, — отец поблагодарил свою поредевшую команду. — Теперь вы знаете цену нашему далёкому путешествия и знаете награду. А теперь — по местам. Петрович…

Андрей Ильич повернулся к штурману, и их взгляды, полные боли и решимости встретились. Их двадцатилетняя служба только что прошла страшное испытание.

— Курс на Иркутск. По дороге зайдём в Омск, высадим ребят и пополним припасы. А оттуда…

Он не договорил, но его все поняли.

Лицо Петровича напомнило мне высеченную из камня маску. Он молча кивнул, развернулся и направился к выходу. Подойдя к двери, он обернулся и с таким холодом посмотрел на меня, что я поёжился. Опытный штурман, старый верный друг отца подчинился приказу, но не простил мне эту «выходку».

Команда разошлась. В кают-компании остались только мы с отцом.

— Доволен? — спросил он, не глядя на меня. — Ты расколол мою команду. Ты поссорил меня с лучшим другом.

— Нет — ответил я ему не отводя взгляд.

Не произнеся больше ни слова, он развернулся и пошёл в рубку.

Посёлок, над которым мы проплывали, граничил с аномальной зоной. Назвать посёлком его можно было с трудом, так как в нём были сплошь почерневшие бревенчатые избы, да покосившиеся от времени заборы. Члены команды морщили носы от поднимавшегося в воздух едкого дыма от горящих в печах сырых дров, смешанного с запахом дешёвой махорки. Густой, многослойный и всепроникающий, этот, он въедался в лёгкие и оседал на языке горьким привкусом. Зрелище было мрачным, и всем членам команды казалось, что от этого Богом забытого поселения исходит физически ощущаемая волна первобытного страха и отчаяния. Конечная. Здесь, в месте, где заканчивалась цивилизация и начиналась территория хищников, пыталась выживать горстка людей.

«Удача» — наш старый верный дирижабль — бросил якорь в полуверсте от посёлка, на вытоптанном поле, которое служило местным аэродромом. Спускаться на землю в само это логово отец не рискнул, и я был с ним полностью согласен. Отсюда, с высоты, посёлок выглядел как гнойный нарыв на теле бескрайней, суровой тайги. А за ним, на горизонте, уже виднелось то, ради чего мы проделали этот путь. Дыхание Аномалии. Небо там было странного фиолетового оттенка, словно на него пролили чернила.

Меня спустили на землю с помощью грузовой лебёдки как какой-то ценный хрупкий ящик, потому что я был облачён в свой стальной корсет, и по-другому бы никак не спустился. Но как только я коснулся земли, сразу активировал дорогущую пылевую батарею, и корсет на мне вздрогнул, а я почувствовал покалывание на коже. Отбросив костыли, я сделал несколько пробных шагов, используя новые возможности своей «брони». Я помнил, что сказал мне мастер, создавший этот адский механизм, когда калибровал модуль у меня на груди: «Батареи хватит на семь суток, затем будет нужна перезарядка стоимостью восемьсот рублей.»

Наш небольшой отряд выдвинулся в сторону посёлка. В него вошли: я, отец, штурман Петрович и ещё три матроса из старой команды. Каждый из них держал в руках новенькую армейскую винтовку, которые мы купили, будучи в Иркутске. Идя в центре команды, я чувствовал себя участником экспедиции в сердце тьмы, которая казалась абсолютно сюрреалистичной. Единственная, она же и главная улица этого местечка ярко иллюстрировала местные законы. На одной стороне улицы располагался официальный пункт приема Пыли и артефактов. Это было солидное, обнесённое частоколом здание, у его входа несли дежурство два угрюмых жандарма в пыльных мундирах. Хранители закона смотрели на посетителей с выражением бесконечной усталости и презрения. В этом месте царил закон, так как под выцветшим имперским орлом был храм оценки товара и его взвешивания, расчёта официальных расценок и налогов.

А прямо напротив, стоило лишь перейти дорогу, стояла обычная, ничем не примечательная изба, однако на её двери тоже имелась вывеска, правда, грубо намалёванная. Это был местный филиал криминального синдиката, который, если верить слухам, держал под контролем всю нелегальную добычу в регионе. В этом месте не задавали лишних вопросов, не удерживали налог и за товар платили больше, однако был риск, что тебе перережут горло и отберут слишком удачную находку.

— Держимся вместе, оружие наготове, — тихо скомандовал отец, и его голос, обычно уверенный, здесь, в этом опасном месте, прозвучал напряжённо.

Нашей целью был трактир «Медвежий угол», который являлся центром местной вселенной. Расположился он в длинном приземистом строении, из окон которого лился тусклый жёлтый свет и доносился гул десятков голосов. Как только мы вошли внутрь, я понял, что невыносимый запах дыма, что был на улице — это лишь слабая прелюдия к тому, что ожидало нас в трактире. Там он был сконцентрированным и буквально валил с ног. Дым стоял коромыслом, он смешивался с запахом потных тел, испарениями пролитой браги и жареного сала.

Посетители «Медвежьего угла» в точности соответствовали царящей в нём атмосфере: за грубо сколоченными столами сидели люди, чьи обветренные лица, испещрённые глубокими морщинами и шрамами, с пустыми или, наоборот, лихорадочно горящими глазами, говорили о тяжёлой и полной опасности жизни. Завсегдатаями трактира были старатели и наёмники, среди которых запросто могли быть беглые каторжники или дезертиры. Здесь не было места слабым, и у каждого из присутствующих взгляд был цепким и оценивающим: «Что у тебя есть? Что ты из себя представляешь и могу ли я это отнять? Какова твоя цена, если вдруг придётся тебя убить?».

— Мне нужны проводники, — обратился отец к трактирщику — здоровенному мужику с перебитым носом и руками, похожими на окорока.

Тот лениво кивнул в сторону дальнего угла, где на нескольких лавках сидели самые угрюмые и опасные на вид персонажи. Это была местная «биржа труда».

Отец, оставив меня под присмотром Петровича, направился туда. Я видел, как он подходит к группам, как его осматривают с ног до головы, как качают головами. Наш вид, опрятная, хоть и не новая одежда, дорогие армейские винтовки, мое нелепое кресло — всё это выдавало в нас чужаков, богатых дилетантов. Лакомую добычу.

Наконец, его внимание привлекли двое, что сидели особняком от всех. Они не пили, перед ними стояли лишь кружки с водой. Оба были худыми, жилистыми, с одинаково непроницаемыми выцветшими глазами. На вид им было лет по сорок, но я знал, что в таких местах год идёт за пять. Они были одеты в потёртые, но качественные армейские комплекты старой версии, сверху на груди были броники, а на поясе у каждого висел тяжёлый тесак.

Я внимательно наблюдал за тем, как отец что-то говорил им, а эти двое молча слушали, не меняя выражения лиц. Потом один из них, тот, что был постарше, коротко что-то ответил. Отец нахмурился, и я понял, что торг начался. Обменявшись несколькими фразами с потенциальными проводниками, отец достал кошель и отсчитал несколько золотых. Проводник в ответ покачал головой. Отец добавил ещё несколько монет. Тот снова отрицательно качнул головой. Торг продолжался несколько минут. Наконец, отец с видимой неохотой высыпал на стол горсть монет, и проводник сгрёб золото в мешочек даже не пересчитывая, и довольно кивнул. Сделка состоялась.

Отец вернулся к нашему столу мрачнее тучи.

— Тройную цену взяли, — недовольно выдохнул он. — Говорят, идти с таким отрядом, как наш, да ещё и с «грузом» в придачу, — он кивнул в мою сторону, — это смертельный риск. Согласились только потому, что срочно нужны деньги.

— Кто они? — спросил Петрович, с недоверием глядя на нашу новую команду.

— Братья. Клим и Захар. Говорят, десять лет в аномалию ходят. Бывшие пластуны из пограничного корпуса. Кинетики. Слабые, но чуйка, говорят, звериная. С ними ещё пятеро бойцов.

Клим и Захар подошли к нашему столу. Они двигались бесшумно, как тени.

— Ваше снаряжение — дрянь, — без предисловий заявил старший брат по имени Клим. Его голос был сухим и безжизненным, как треск сухого сучка. — Винтовки хорошие, но без пылевых патронов к ним при встрече с тварями можно только на везение надеяться. Необходимы пылевые гранаты и много. Осколочные и светошумовые. Минимум по три на каждого. А ещё фильтры для воды и репеллент против гнуса. Тамошний гнус сожрёт вашу плоть за час.

— Где это взять? — нахмурился отец.

— У Седого. В лавке напротив, — Захар кивнул в сторону оплота местного криминала. — Дорого. Но жизнь дороже.

Отец и Петрович, стиснув зубы, отправились закупать снаряжение по бандитским ценам, а братья-проводники остались сидеть за нашим столом. Они сидели напротив и молча смотрели на меня. Их взгляды не были враждебными, скорее они напоминали взгляд мясника, оценивающего телёнка.

— Из-за тебя цена тройная, парень, — наконец произнес Клим. — Тащить такой балласт, как ты, это всё равно что с колоколом на шее на медведя идти. Ты будешь шуметь. Ты будешь нас тормозить. Ты — наша главная слабость.

— Я знаю, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Клим удивлённо моргнул. Опытный ходок по опасным местам, он ожидал чего угодно: страха, обиды, оправданий, но не такого спокойствия, которым обладал я.

— Знаешь? — переспросил Захар. — Тогда зачем лезешь в пекло?

— Потому что в этом пекле есть то, что даст мне возможность стать таким, как прежде, и ради этого я готов рискнуть и своей жизнью, и вашей.

Братья переглянулись, и в их глазах на мгновение появилось уважение.

— Честный ответ, — кивнул Клим. — Ладно. Раз знаешь, слушай сюда. В аномалии ты забудешь свой гонор, имя, звание и заслуги. Ты будешь делать только то, что мы скажем. Скажем ползти, будешь ползти. Скажем молчать, значит будешь молчать, даже если тебе ногу отгрызать будут. Один неверный звук, один лишний шаг, и мы все трупы. Вопросы есть?

— Нет вопросов, — так же спокойно ответил я.

Клим с Захаром замолчали, и я понял, что проверка мною пройдена. Конечно, они не стали мне друзьями, не стали мне всецело доверять, но они приняли меня. Возможно, как неизбежное зло, но понимая, что я — часть уравнения, с которой придётся работать.

Когда отец вернулся с закупленным снаряжением, на нём не было. Он потратил почти всё, что мы заработали за последний рейс и все мои особые сбережения.

— Всё, — глухо сказал он. — Теперь у нас есть только один путь — вперёд.

— Тогда осталась зарегистрировать группу у жандармов — кивнул Захар. Мы удивлённо посмотрели на него, а он лишь усмехнулся — А вы думали, как? Мне лишние проблемы не нужны, в случае, если из вас никто не вернётся. Капитан на вас глянет, все вопросы отпадут сами собой, и нам белый билет не выдадут по возвращению.

Наш отряд прибыл в Управление жандармерии. Процедура регистрации как оказалось, могла смело претендовать на звание бюрократического совершенства. За заваленным бумагами столом сидел уже немолодой капитан. Чиновник посмотрел на нас глазами бесконечно уставшего человека, который день за днём вписывает книгу отчётности имена потенциальных смертников, не испытывая по отношению к ним ни сочувствия, ни сожаления.

— Экспедиция в сектор Гамма-7 Байкальской Аномалии, — монотонно произнёс он, листая толстый, засаленный гроссбух. — Состав группы: Строгановы Андрей Ильич и Кирилл Андреевич, — капитан оторвал взгляд от журнала и впервые посмотрел прямо на меня. Его лицо, будто вырезанное из гранита, немного смягчилось, а во взгляде, как ни странно, появилось понимание. — Петров Семён Игнатьевич. Матросы… — он перечислил имена наших ребят. — Проводники: Клим и Захар Игнатовы, их лицензия за номером 117/61 действительна. Также с проводниками идёт стандартная пятёрка сопровождения. — на этих его словах Клим молча кивнул. — Какова цель экспедиции?

— Поиск и добыча Пыли и артефактов высокой ценности, — ответил отец, стоявший по стойке смирно, словно перед генералом.

— Ясно, — капитан обмакнул перо в чернильницу. — С правилами ознакомлены. В случае невозвращения группы в течение четырнадцати стандартных суток, экспедиция считается пропавшей без вести, имущество конфискуется в пользу казны. Ответственность за жизнь и здоровье участников Империя на себя не берёт. Распишитесь здесь.

Как только последняя подпись была поставлена, капитан попрощался с нами:

— Удачи вам, судари, — абсолютно беспристрастным голосом произнёс он. — Она вам понадобится.

Мы вышли из здания Управления обратно на грязную улицу, и я почувствовал, что атмосфера в нашей маленькой группе изменилась. Пока мой план был на стадии разговоров, обсуждений планов и ссор — это была одна реальность. Но сухой щелчок печати в казённой книге перевёл нас в другую реальность, отрезав путь назад, и теперь мы официально стали старателями. То есть смертниками.

Наш путь от посёлка до границы Аномалии занял приблизительно час. С приближением к границе я начал замечать, что окружающее нас пространство медленно, но неотвратимо меняется.

Сначала изменился звук. Привычный шум тайги — шелест листьев, щебет птиц, треск сухой ветки под ногой — начал затухать, словно кто-то медленно убавлял громкость. Вместо звучания леса появился гул, который ощущался не столько ушами, сколько всем телом и отдавался вибрацией в костях черепа. Так мог гудеть гигантский трансформатор, если бы его спрятали где-то под землёй.

Затем начали меняться цвета. Привычный зелёный цвет хвои стал глубже и насыщеннее, он приобрёл ядовитый малахитовый оттенок, а кора сосен, обычно серо-коричневая, начала отливать тусклым металлическим блеском, словно была покрыта слоем свинцовой пыли. А небо… небо на горизонте из нездорово-фиолетового превратилось в густо-лиловое, с рваными радужными разводами, похожими на бензиновую пленку на поверхности лужи.

— Не отставать! — рявкнул Клим, шедший впереди. Он и его брат двигались теперь совсем иначе. Они не шли, а скользили по земле, почти не касаясь её, а их глаза непрерывно сканировали пространство. — Смотреть под ноги. Ничего не трогать. Вообще ничего.

Я впервые почувствовал Пыль физически. То, как она ощущалась в городах, было всего лишь слабым эхом того, какой она была здесь. В аномальной зоне Пыль была плотной и как будто живой. Воздух стал вязким, каждый вдох отдавался в моём горле привкусом озона и меди, как будто я лизнул контакты батарейки, а кожу покалывало, словно я попал в зону сильного статического электричества, отчего волосы на руках встали дыбом.

— Кирилл, как ты? — обеспокоенно прошептал отец. Он на протяжении всего пути шёл рядом со мной, не отрывая руки от рукояти своего тяжёлого револьвера.

— Нормально. Просто… непривычно.

— Это ещё слабо сказано, — пробурчал себе под нос Петрович, замыкавший нашу небольшую колонну. — Хорошо, что не приходится этой дрянью дышать, спасибо коробкам, что висят на груди. Но всё равно, кажется, будто у меня сейчас мозги через уши потекут. Безумие… наша авантюра — это чистое безумие…

— Молчать! — шикнул Захар, заставив штурмана осечься. Проводник указал стволом винтовки на безобидный участок мха, покрывавший ствол поваленного дерева. Мох был красивого изумрудного цвета и слабо светился изнутри. — Видите? Плачущий мох. Красиво, да?

Мы молча кивнули.

— Подойдешь ближе, чем на два шага — он «заплачет». Выбросит облако спор. Лёгкие свернутся в трубочку за десять секунд. Обходим широкой дугой. И такие простые подарочки только по эту сторону границы аномалии.

Этот комментарий, произнесённый совершенно просто и буднично, подействовал на всех сильнее любых криков. Опасность, про которую рассказывали бывалые ходоки, стала реальной и осязаемой. Мы очутились в мире, где даже красота могла убить тебя мгновенно и мучительно, и находиться здесь и сейчас в этом кишащем опасностями месте было страшнее самых ужасных рассказов об аномалии.

Наш отряд продолжал идти вперёд, а искажения становились всё сильнее. Стали попадаться деревья, чья кора была похожа на облупившуюся слюду, а на их листьях был неестественно чёткий, похожий на фрактальный, узор. Я видел странные грибы, которые закручивались в спирали, и их шляпки тускло пульсировали в такт непрерывающемуся низкочастотному гулу, что доносился из-под земли. Воздух перед глазами начал подрагивать, словно марево, искажая контуры предметов.

Я заметил что-то странное на стволе исполинского дерева, растущего в десяти метрах от нас. Пристально вглядываясь в ствол, я с ужасом увидел, как участок коры на мгновение «поплыл», приняв очертания огромного, многоногого насекомого, а затем снова слился со стволом.

— Клим, — тихо позвал я проводника.

— Вижу, — так же тихо ответил он, даже не обернувшись. — Это падальщик. Не опасен, если к нему не подходить. Ждёт, гад, пока кто-нибудь сдохнет.

Наконец мы вышли на небольшую поляну, и я понял, что мы пришли.

Мы подошли к границе. Перед нами была именно она, хотя для обозначения её не было построено ни стены, ни забора. Граница была невидимой, но абсолютно реальной. Я всматривался в пейзаж за этой невидимой завесой: земля там имела фиолетовый оттенок; деревья были вывернуты под невозможными углами; воздух за границей уже не просто мерцал, а тёк и извивался, преломляя свет, и в нём медленно, словно снежинки, кружились светящиеся точки Пыли. Наш отряд стоял и смотрел на всё это, как сквозь толщу воды.

— Ну что, господа туристы, — Клим обернулся, и на его лице впервые появилась улыбка, только она была кривая и злая. — Добро пожаловать домой. Один шаг, и законы Империи больше не действуют. Как и многие другие. Делайте, что мы говорим, и, может быть, кто-то из вас доживёт до рассвета.

Проводник не дожидаясь ответа, сделал глубокий вдох и шагнул за невидимую черту. Фигура Клима на мгновение исказилась, а затем снова обрела чёткость. Клим перешёл в аномальный мир.

Следом за братом последовал Захар.

Отец перекрестился, сжал мою руку на плече и шагнул следом, а за ним, также перекрестившись, шагнул его старый друг Петрович.

Один за другим, как на эшафот, наши ребята входили в странный и полный опасности мир.

Наконец у границы остался я один. Я стоял на границе двух миров. Позади был хоть и изменившийся, но всё ещё привычный лес, а впереди раскинулось царство совершенного хаоса.

Я сделал шаг, и мир для меня взорвался.

Как только подошва моего ботинка пересекла невидимую границу, реальность, какой я её знал до сих пор, перестала для меня существовать. Искажённое пространство обрушилось на меня как лавина, как будто кто-то попытался распаковать на древнем и очень слабом процессоре моего мозга огромный архив данных, и цунами из никогда ранее не испытываемых ощущений полностью поглотило меня.

Миллиарды раскаленных добела игл вонзились в каждый нервный узел моего тела. Низкий гул, который я слышал раньше, теперь превратился в оглушительную симфонию, в которой скрежет металла хаотично перемешивался с шёпотом тысяч голосов и воем ещё не рождённых тварей, а цвета, которые и до этого были неестественными, вдруг взорвались миллиардами оттенков, которых не существует в человеческом спектре. Широко раскрытыми от удивления глазами я смотрел на это светопреставление, которое заливало моё сознание психоделической волной. Запах озона и меди сменился вонью гниющей вечности и стерильного холода космоса.

Я судорожно вцепился в его руку и попытался сфокусировать взгляд. Картинка перед моими глазами всё ещё плыла, но сквозь радужную пелену я увидел проводника. Его лицо было бледным и всё в испарине, но глаза… глаза по-прежнему оставались холодными и ясными. Он смотрел на меня без всякой жалости, как инструктор на новобранца, что проходит полосу препятствий.

— Кирилл! Держись! Я здесь! — отец, с искажённым от ужаса лицом уже был рядом и подхватил меня под вторую руку.

— Это отсев, — так же спокойно, как будто комментировал погоду, произнёс второй проводник Захар. Он подошёл к нам и встал рядом, создавая тесный полукруг. — Аномалия таким образом отсеивает слабаков. Кого-то сразу насмерть, кто-то с ума сходит. А твой пацан, глянь-ка, держится. Крепкий, видать, внутри.

Я медленно вдыхал вязкий, густой воздух, заставляя свой мозг перезагружаться.

Постепенно хаос начал упорядочиваться: гул превратился в различимые частоты, цвета наконец перестали взрываться и обрели хоть и чудовищные, но стабильные формы, и я в конце концов смог осмотреться.

Мы словно оказались в каком-то инопланетном мире.

Привычные для человеческого уха звуки леса стихли окончательно, и на смену им пришла напряжённая тишина, полная невысказанной угрозы. Я переступил с ноги на ногу, и трава неестественно хрустнула у меня под ногами. Она была иссиня-чёрного цвета, а её как будто стеклянные стебли были острыми, как осколки обсидиана. Затем я повернул голову и посмотрел на деревья, и они тоже были совершенно не похожими на обычные: их стволы закручивались в тугие спирали, а ветви росли не вверх, а внутрь и сплетались в кошмарные колючие клубки. Не деревья, а какие-то уродливые, вывернутые наизнанку скульптуры из чего-то, что когда-то было древесиной.

— Щиты! — скомандовал Клим.

Захар и ещё один из бойцов молниеносно выставили вперёд руки со щитами. Воздух вокруг нашей маленькой группы дрогнул, и из ничего соткались два полупрозрачных едва заметных купола, один внутри другого. Они были похожи на дрожащий студень и слабо мерцали, искажая и без того безумный пейзаж.

— Что это? — прохрипел я, и почувствовал, как возвращается контроль над телом.

— Это отсев, — ответил второй проводник по имени Захар, подошёл к нам и встал рядом, тем самым создав тесный полукруг. — Аномалия таким образом отсеивает слабаков. Кого-то сразу бьёт насмерть, а кто-то с ума сходит. А твой пацан, глянь-ка, держится. Крепкий, видать, внутри.

Я медленно вдыхал густой и вязкий воздух, и мой мозг перезагружался.

Постепенно хаос начал упорядочиваться, и гул превратился в различимые частоты, цвета наконец перестали взрываться, они обрели хоть и чудовищные, но стабильные формы, а я в конце концов смог осмотреться.

Слова Клима не были пустой угрозой. Скорее, это была техническая инструкция по выживанию в среде, которая по умолчанию пытается избавиться от тебя. Возможно, слова проводника и были излишне грубыми и пугающими, но и место, в котором мы находились было крайне враждебно и смертельно опасно. Слова проводника дошли до каждого из команды, и наш разношёрстный отряд превратился в единый, пусть и напуганный до усрачки, механизм.

После «ободряющих» слов Клима все члены команды посерьёзнели и, приготовившись быть всё время на чеку, продолжили своё движение, медленно и тягуче просачиваясь сквозь смертоносную аномалию, где всё было подчинено совершенно непонятной и чуждой человеку логике. Я был предельно осторожен и внимательно следил за своими движениями, старался, чтобы мой корсет не издавал лишних звуков. Как и каждый из нас, я чётко вымерял шаги и контролировал каждый свой вдох. Давящая тишина сменилась на звенящую, и в этом звоне я будто слышал, как тикает таймер, что отсчитывает время нашей общей жизни.

Мой корсет работал от пылевой батареи и работал он почти бесшумно, но я всё равно прислушивался к каждому тихому щелчку его активных сервоприводов. Мне совершенно не хотелось, чтобы случайный звук стал приглашением на обед для какой-нибудь местной твари. Как заведённая кукла, я шёл следом за отцом, стараясь наступать точно в отпечатки его ботинок. Два аккуратных шага, раз два. Не очень быстро, но и не медленно. И так раз за разом. Я превратился в звено цепи, и единственной моей задачей было не порваться.

Мы шли так, наверное, уже более двух часов. Время для нас растянулось в вечность. Пока мы шли, я смотрел на удивительные порождения аномальной зоны и приходил к выводу, что человеческое воображение — это совершенно жалкий из-за своей скудности инструмент, и он не идёт ни в какое сравнение с тем, что могла сотворить эта проклятая Аномалия. Я видел цветы, похожие на стеклянные розы, они ловили солнечные лучи и фокусировали их в смертоносные иглы света. Видел лианы, покрытые не листьями, а тысячами крошечных, постоянно моргающих глаз, и грибы, что росли прямо на камнях и тихо пульсировали, словно живые сердца.

Аномалия не только удивляла, но и заставляла быть всё время в напряжении. И когда напряжение достигло того предела, за которым нервы начинают просто крошиться в пыль, Клим снова резко замер, вскинув руку.

Все тотчас застыли, и даже дыхание, казалось, у каждого остановилось. Я вглядывался в спину проводника и пытался увидеть то, что насторожило его. Замерев, он медленно, миллиметр за миллиметром, поворачивал голову, сканируя пространство слева от нас. Там, за зарослями фиолетового, похожего на бамбук, тростника, виднелся небольшой овраг.

— Тихо, — прошелестел голос Клима, который даже в этой мёртвой тишине был еле слышен. — За мной. Без шума.

Он пригнулся и, крадучись, начал медленно перемещаться в сторону оврага. Как осторожные сурикаты, следующие за своим вожаком, мы последовали за Климом. Отец положил руку мне на плечо, сжав его так, что я почувствовал его хват даже сквозь бушлат и корсет.

Мы подошли к краю оврага и посмотрели вниз.

И я забыл, как дышать.

То, что я увидел внизу, было одновременно и прекрасно, и абсолютно невозможно. Овраг был большим — метров десять, а его дно было усыпано не камнями или землей, а… россыпью звёзд. Миллиарды крошечных ярко-синих кристаллов мерцали и переливались своим внутренним холодным светом. Они лежали на дне оврага плотным и толстым слоем, как будто кто-то вывернул здесь самосвал, гружённый чистейшими сапфирами.

— Чтоб меня черти драли… — выдохнул Петрович, и в его голосе изумление переплелось с суеверным ужасом.

— Пыль, — прошептал отец, изумлённо глядя в овраг. — Синяя… Промышленная. Высокой категории!

И он был прав. Это была не та мутная сероватая пыль, которую добывали на окраинах аномалий. Это был чистый, концентрированный продукт, каждый грамм которого стоил на рынке приличных денег. А здесь её были… килограммы. Десятки килограммов.

— Кирилл Андреич… мы богаты! — прошептал мой помощник Валера (молодой матрос, что первым принял решение решил остаться с нами). В его глазах горел алчный огонь.

И тут я понял, что это ловушка. Не обязательно физическая, но психологическая. Увидеть столько богатства после долгого пути, на протяжении которого приходится испытывать постоянный ужас и ждать смерти из-за каждого куста — это как глоток ледяной воды для человека, умирающего от жажды в пустыне. Это сбивает с толку и усыпляет бдительность. Это заставляет поверить в удачу, а в таких местах вера в удачу является самым быстрым способом превратиться в обглоданные кости.

— Рано радуетесь, салаги, — ледяной голос Клима мгновенно остудил общий восторг. Он не смотрел на Пыль. Его взгляд, как и взгляд его брата, продолжал методично сканировать окружающее пространство. — Именно в такие моменты вы и дохнете. Когда думаете, что поймали бога за бороду.

Он обернулся к отцу.

— Капитан, пусть твои люди берут контейнеры и начинают собирать пыль. Тихо, не торопясь, без лишних движений. Спускаться по одному, вот по этому склону.

Затем он обратился к нашим матросам:

— Слушать капитана и штурмана. Один неверный звук, и лично пристрелю того, кто создаёт проблемы.

Взгляд Клима переместился на меня, проводник сухо произнёс:

— А ты, калека, сидишь здесь и не отсвечиваешь. Твоя работа — не мешать.

Я лишь молча кивнул.

Отец, чьё лицо от увиденного на мгновение просветлело, вновь стал серьёзным. Он понимал, что проводник прав.

— Вы слышали! — скомандовал Андрей Ильич. — Валера и Демид, за мной. Петрович, остаёшься с Кириллом и прикрываешь нас.

Клим и Захар тоже не собирались бездельничать.

— Мы пройдёмся по периметру, — бросил Клим. — Осмотримся. Вдруг тут не только Пыль лежит, но и сторожит её кто. Будем в пределах видимости. Если что, дайте знак — один короткий свист.

Новоиспечённые старатели принялись за работу. Отец и двое матросов, стараясь ступать как можно тише, спустились в овраг и начали аккуратно собирать сияющее сокровище в специальные прорезиненные контейнеры, которые стоили просто космических денег. Собственно, на покупку этих контейнеров и ушла львиная доля наших денег, не считая разрешения на работу в аномалии. Петрович стоял рядом со мной. Его лицо было напряжено, как струна, вскинув винтовку, он пристально следил за тем местом, где скрылись отец и его помощники.

А я сидел на краю оврага и ощущал себя абсолютно лишним. Но это длилось не долго, так как привыкший к работе мозг вновь принялся анализировать и просчитывать.

Цифры, что я получал в результате, были прекрасны. Они означали, что всё не зря. Что у нас появился реальный шанс. Я посмотрел на отца. Он работал, и на его лице впервые за долгие дни появилась неуверенная улыбка. Он видел, что отчаянная авантюра начинает окупаться. Он видел моё будущее.

Выбрав всю синюю Пыль, мы продолжили наш марш-бросок по вражеской территории. Каждый шаг отдавался в голове гулким эхом, а каждый брошенный в сторону взгляд был быстрым и оценивающим, не несёт ли очередной уродливый гибрид здешней флоры и фауны серьёзной опасности. Мой мозг давно привык к системному анализу, поэтому сейчас он лихорадочно работал, пытаясь каталогизировать угрозы.

Мы шли непрерывно уже около трёх часов. Напряжение сменилось изматывающей усталостью: отец, с мокрым от пота лицом тяжело дышал; Петрович, замыкавший строй, уже не бормотал себе под нос проклятия, а только скрипел зубами; матросы молчали и тяжело ступали шаг за шагом, и даже мои механические суставы, казалось, начали ныть в унисон с живыми мышцами.

И тут Клим снова остановился. Но на этот раз он не поднял руку в предупреждающем жесте. Он принюхался, как гончая, и медленно повернул голову влево.

— Сюда, — коротко бросил он, сворачивая с едва намеченного маршрута.

— Что там? — напряжённо спросил отец.

— Деньги, — так же коротко ответил проводник.

Продираясь сквозь заросли кустов, скорее похожих на колючую проволоку с синими, тускло светящимися ягодами, чем на растения, мы прошли ещё метров пятьдесят и вышли на небольшую поляну. И здесь я впервые увидел Пыль не как рассеянную в воздухе угрозу и не залежь на глубине, а как сконцентрированный в вихревом сгустке ресурс.

Посреди поляны, изгибаясь и пульсируя, крутился небольшой вихрь. Он был невысоким, мне по пояс, и состоял из мириадов крошечных изумрудно-зелёных искорок, которые танцевали в воздухе свой беззвучный, гипнотический танец. Вихрь не поднимал с земли ни земли, ни листьев, от него лишь исходило слабое свечение и странный запах. Запах озона после грозы и свежескошенной травы. Медицинская Пыль. Одна из самых дорогих и редких.

— Хех, вот правду говорят, что новичкам везёт, — усмехнулся Клим, и я в первый раз за всю дорогу я увидел на его лице что-то, кроме угрюмой сосредоточенности. — Парни, ваш выход. А мы прикрывать будем.

Отец молча кивнул и снял с пояса специальный контейнер, похожий на большой термос с широким горлом. Собрался с духом и медленно, почти крадучись, начал приближаться к вихрю. Клим вскинул свою винтовку и встал между ним и нами. Глаза проводника превратились в две щёлочки, сканирующие лес. Захар и Петрович вслед за Климом взяли под прицел противоположные стороны поляны, а я вместе с остальными матросами и бойцами замер, боясь дышать.

Начался сбор Пыли. Это был странный, почти мистический ритуал, который сопровождался странными звуками — тихими мелодичными хлопками, словно лопались крошечные мыльные пузыри — и вспышками чистого изумрудного света. Казалось, Пыль была живой, и отец не забирал её силой, а уговаривал пойти с ним.

— Красота-то какая, лепота, — восхищённо прошептал один из наших матросов.

— Цыц! — шикнул на него Петрович. Но было поздно. А может, то, что произошло дальше было не из-за него.

Чуйка у Клима и Захара сработала одновременно, оба замерли за долю секунды до того, как я что-либо понял. Напряглись, как две сжатые пружины.

— У нас гости, — прошипел Клим.

Они появились из леса бесшумно, словно призраки: три фигуры выскользнули из-за уродливых деревьев. Волки. Но это были не те волки, которых я видел в документальных фильмах. Эти были крупнее. Поджарые, с неестественно длинными лапами и шерстью грязно-серого цвета, которая местами вылезла, обнажив покрытую наростами кожу, у этих чудовищ не было глаз. На их месте были гладкие, затянутые кожей впадины. А их пасти… пасти приоткрывались, и в них я видел не два, а три ряда тонких иглоподобных зубов. Звери издавали тихий стрекочущий звук, похожий на треск кузнечика.

Матросы, стоящие рядом со мной, замерли, парализованные ужасом, а Петрович побледнел, его губы беззвучно шевелились в молитве. Держа в руках оружие, они даже не целились, а стояли в оцепенении и просто смотрели.

Но Клим и Захар не стали никого ждать и звать на помощь, а, как бывалые вояки, уже работали, как будто выполняли боевой скрипт.

— Мой левый, твой правый. Центрального валим вместе! — рявкнул Клим, как будто это был уже свершившийся факт и бросился вперёд.

И я впервые увидел Кинетика в настоящем бою. Воздух перед ним мгновенно сгустился и превратился в невидимый дрожащий щит. Волк прыгнул прямо на Клима, но врезался в преграду с глухим влажным стуком, словно в бетонную стену. Пока тварь ошарашенно мотала своей безглазой головой, Клим оказался рядом с ней. В руке бойца из ничего материализовался короткий широкий клинок, сотканный из спрессованной серой Пыли. Странный клинок не мерцал и не светился, а был будто искажением в воздухе, абсолютно черной полосой, которая поглощала свет. Клим нанёс зверь один чётко выверенный удар снизу-вверх и вспорол волку брюхо от паха до грудины. Тварь даже не взвизгнула, безмолвно упав на землю и вывалив наружу дымящиеся синеватые внутренности.

Захар же действовал иначе. Он не стал идти на сближение с волком, который был справа, а дождался момента, когда тот кинется на него, и просто топнул ногой. Земля под лапами твари вздыбилась, превратившись в частокол из острых каменных шипов. Волк с разбега напоролся на них, и его стрекочущий крик оборвался — зверь захлебнулся собственной кровью.

Центральный, самый крупный волк, видя гибель сородичей, на мгновение замер. Этой секунды хватило. Братья ударили одновременно. Клим выбросил вперёд руку, и из неё ударила волна сжатого воздуха, которая швырнула волка на землю. В тот же миг Захар, уже оказавшийся сбоку, нанёс удар своим тесаком, всадив его твари точно в основание черепа. Раздался отвратительный хруст. Всё было кончено.

На поляне вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием братьев и звуком капающей с их оружия крови. Всё произошло так быстро, что я едва успел моргнуть. Братья разобрались с огромными волками всего за десять секунд. Три трупа. Ни одного выстрела.

Клим медленно выпрямился, развеяв свой пылевой клинок, затем обернулся к нам. На его лице была злая, презрительная ухмылка.

— Ну что, господа старатели, насмотрелись на прелести аномалий? — с издёвкой спросил он, обводя взглядом наши перепуганные лица и опущенные стволы винтовок. — Или дальше пойдём? У нас есть ещё шесть часов. Пыль сама себя не соберет.

Отец судорожно сглотнул и опустил револьвер. Сейчас его лицо было белее мела, а в его глазах я видел ужас, стыд и… облегчение. Теперь он наконец понял, за что заплатил тройную цену. Он заплатил за наши жизни.

— Идём дальше, — уверенно произнёс он, хотя голос его всё же слегка дрогнул.

Я стоял и молча смотрел на три уродливых волчьих трупа, на то, как деловито собирает остатки Пыли Захар, на спокойного, как скала, Клима. И тут я осознал, что, если я хочу в нём выжить, то мне придётся с этим миром говорить на его языке — языке насилия, эффективности и мгновенной реакции. А значит, мне придётся выучить его в совершенстве, так как в следующий раз таких учителей, как эти два брата, рядом может не оказаться.

— Парни, идите потихоньку. Мы пока передохнём — сказал Захар. Старший из пятёрки бойцов кивнул, и головной дозор ушёл немного вперёд.

Адреналин — та ещё дрянь, особенно чужой. Его остатки ещё плескались в моей крови, заставляя руки мелко дрожать, а во рту из-за него стоял мерзкий медный привкус. Видя, как деловито вытирает свой тесак о траву Захар, а Клим опять принялся сканировать лес, словно пять минут назад ничего не произошло, я анализировал произошедшее. Мысли были неутешительные: я понимал, что в этом месте я просто мясо — медленный и неуклюжий кусок мяса в дорогом корсете. Начнись внезапно заварушка, и я не смогу себя защитить, даже пискнуть не успею, как меня убьют. Вся моя гениальность, все мои расчёты и схемы и мой аналитический склад ума в этом проклятом лесу стоили меньше, чем один пылевой клинок в руке профессионала.

— Сынок, ты как, цел? — голос отца прозвучал у самого уха и заставил меня вздрогнуть.

Я посмотрел на его бледное лицо с горевшими решимостью глазами и ответил:

— Целее не бывает, — хрипло ответил я. — Просто немного… впечатлён.

— Допрыгались, — пробурчал Петрович, проверяя свою винтовку дрожащими руками. — Говорил я, дохлое это дело. Это только цветочки. Сейчас ягодки пойдут.

— Заткнись, старик, — бросил Захар, не поворачивая головы. — Твоё нытьё привлекает тварей не меньше, чем свежая кровь. Считай, что это была разминка, проверка на вшивость, которую вы не прошли. Но мы с братом прошли за вас. Так что считайте, что вам повезло.

Клим махнул рукой, и мы продолжили свой путь. После нападения волков тишина казалась всем ещё более зловещей. Раньше она была просто пустой, теперь же была наполнена памятью о быстрой и беззвучной смерти.

Следующие три часа превратились для меня в монотонный изматывающий ад. Мы не останавливаясь шли, и шли, и шли. Мои мышцы не были готовы к таким нагрузкам, хоть я и находился в корсете. Каждый шаг отдавался тупой болью в спине и бёдрах, пот заливал глаза, смешиваясь с грязью. Я скрипел зубами, но молчал, так как жаловаться не имело смысла, так как тем самым я бы просто поставил подпись на собственном смертном приговоре. Пока я для группы лишь балласт, я должен быть самым тихим и незаметным балластом в мире.

Когда отец уже готов был скомандовать привал, а я шёл из последних сил, Клим, шедший впереди, снова замер. Он слегка наклонил голову, словно прислушивался к чему-то, что слышал только он, при этом не принюхивался и не вскидывал руку в упреждающем жесте.

— Странно, — пробормотал он так тихо, что я едва расслышал.

— Что там? — напряжённо спросил отец.

— Ветер не в ту сторону дует, — загадочно ответил проводник и, к нашему общему изумлению, свернул с маршрута, углубляясь в особенно густые и уродливые заросли. Мы, чертыхаясь, последовали за ним.

Через несколько минут наш отряд вышел на небольшую прогалину. И все, как один, замерли, так как перед нами открылась картина, которая не вписывалась в логику даже этого безумного места. На поляне мы увидели огромную кучу беспорядочно поваленных деревьев, которые как будто бы кто-то вырвал с корнем и побросал одно на другое, как спички. Мощные стволы деревьев (толщиной в два обхвата) были переломаны, как тростинки. Я даже представить себе не мог, кто мог сделать подобное. Это была работа какой-то чудовищной, совершенно нечеловеческой силы.

— Что за хрень? — выдохнул Петрович. — Здесь ураган, что ли, прошёл?

— Здесь не бывает ураганов, — так же тихо ответил Клим, прищурившись. — Здесь бывает только что-то большое и голодное. Или очень большое и очень голодное.

Клим приказал своей пятёрке бойцов рассредоточиться по периметру, а сам медленно пошёл к завалу. Все это я слышал лишь фоном, так как моё внимание приковало совершенно другое. Там, в глубине этой гигантской кучи огромного размера хвороста, между переплетённых стволов, я заметил его — слабый и едва заметный, но безошибочно узнаваемый отблеск. Этот отблеск был не синий, как в овраге и не зелёный, как у вихря, а красный. Глубокий рубиново-красный, словно капля застывшей крови.

— Там… — я нервно сглотнул, мой голос пересох от волнения. — Там, внутри… светится.

Все взгляды мгновенно метнулись туда, куда я указывал. Наступила тишина. Даже братья замерли.

— Красная… — прошептал Захар, и в его голосе я впервые услышал что-то похожее на благоговейный трепет. — Боевая. Высшей категории.

Если зелёная Пыль была дорогой, то красная вообще стоила целое состояние. За неё аристократы готовы были платить любую цену и покупали не торгуясь. А эта, судя по цвету и яркости, была высокой категории. Она была основой для самых мощных клинков, самой прочной брони и самых разрушительных заклинаний. Найти россыпь такой Пыли было всё равно, что сорвать джекпот в галактической лотерее.

— Тихо! — рявкнул Клим, приводя всех в чувство. — Не расслабляться! Это может быть приманка.

Однако и сам Клим был возбуждён столь ценной находкой. Я видел, как от волнения раздувались его ноздри, а рука крепче сжала винтовку. Алчность — это страшная сила, которая способна отключить инстинкты сохранения даже у самых прожжённых ходоков в аномальную зону.

После быстрой и напряжённой разведки, которая ничего не дала, единогласно нами было принято решение рискнуть. Валера, как самый молодой и лёгкий из наших матросов, полез внутрь завала, его страховали ещё два парня из нашей команды. Остальные же стояли, затаив дыхание, слушая треск веток и приглушённые ругательства Валеры, доносящиеся из-под деревьев.

Минуты, казалось, превратились в часы. Напряжение в отряде постепенно спадало, уступая место нетерпеливому, жадному ожиданию. На лицах людей стали появляться робкие улыбки, которые постепенно становились всё шире, и даже вечно недовольный Петрович перестал ворчать и теперь с надеждой всматривался в тёмный провал между брёвнами, в котором скрылся молодой матрос.

— Есть! — донёсся наконец приглушённый торжествующий голос Валеры. — Почти собрал! Килограмма три, не меньше!

Радостный гул прокатился по нашему отряду. Все воодушевились: отец хлопнул Петровича по плечу, Клим и Захар переглянулись с удовлетворёнными ухмылками на губах, а остальные члены отряда радостно подмигивали друг другу и показывали одобрительные жесты. Мы сделали это. У нас получилось найти то, ради чего рисковали всем.

Всё случилось в тот самый момент, когда Валера, пятясь назад, вытаскивал из завала почти полный контейнер, от содержимого которого исходило мягкое багровое сияние. В тот момент, когда последние кристаллы Пыли, словно живые, перетекали в горловину…

Завал взорвался.

Не было ни огня, ни дыма. Огромные вековые стволы разлетелись в стороны, как щепки, отброшенные невидимой чудовищной силой, и из облака летящей трухи и обломков вышел Он.

Хозяин Леса.

Медведь. Да, он был похож на обычного лесного обитателя, но именно этого монстра было сложно назвать медведем. Размером с небольшой грузовик, он стоял на задних лапах, и его голова доставала до крон уцелевших деревьев. Шкура зверя была не бурой, а тускло-серой, с металлическим блеском, словно выкованная из дамасской стали. Из плеч и спины жуткого существа торчали уродливые костяные наросты, а пасть, полную клыков размером с кинжалы, обрамляла запёкшаяся кровь. Но самое страшное было в глазах этого монструозного медведя. Они были совсем не звериные и горели холодным осмысленным синим светом — светом активной Пыли, и я понял, что ужасного вида медведь был Кинетиком. И, судя по ауре силы, которая исходила от него, как жар от доменной печи, он был на порядок сильнее и Клима, и Захара.

Хищник не рычал. Он издал низкий вибрирующий звук, от которого заложило уши и задрожала земля. И в первые же секунды он показал, кто здесь главный.

Два матроса, что в ступоре стояли ближе всех к завалу, моментально перестали существовать. Я даже не понял, как это произошло. Одно мгновение, и на их месте осталось лишь кровавое месиво и ошмётки одежды.

— Рассредоточиться! Огонь! — взревел Клим, и его голос вернул всех в реальность.

Бойцы братьев, будучи настоящими профессионалами, отреагировали мгновенно. Они разбежались в разные стороны, заняли позиции за деревьями и открыли шквальный огонь из своих винтовок. Пули с пылевым сердечником, способные пробить лёгкую броню, отскакивали от стальной шкуры медведя, высекая снопы искр, словно от наковальни.

Клим и Захар работали в паре. Захар создавал из земли валы и шипы, пытаясь сковать движения монстра, а Клим метал в него сгустки сжатого воздуха, которые взрывались с силой гранат, заставляя тварь пошатываться.

— Уходи! — крикнул отец, разряжая в хищника весь барабан своего тяжёлого револьвера, но пули оставили на шкуре зверя лишь едва заметные царапины.

Чувствуя себя абсолютно беспомощным в этой ситуации, я как можно быстрее отполз за толстый ствол сосны. Мой мозг, мой единственный актив, был здесь бесполезен, поэтому я мог лишь смотреть со стороны, как разворачивается эта бойня.

Бойцы братьев были великолепны. Они постоянно меняли позиции, прикрывали друг друга, вели огонь по глазам и суставам твари — единственным уязвимым, как они, видимо, считали, местам. Медведь ревел от ярости, получая все новые и новые ранения. Кровь, густая и тёмная, как мазут, текла из десятка ран. Казалось, ещё немного, и они его завалят. Казалось, всё обойдется.

Но внезапно хищник преподнёс нашему отряду смертельный сюрприз. Медведь вдруг замер, широко расставил лапы для устойчивости и, пригнув голову, использовал свои особые возможности: воздух вокруг него замерцал и словно загустел, а потом зверь издал низкий инфразвуковой гул, и от его тела во все стороны разошлась невидимая круговая волна, похожая на искажение в воздухе.

Убийственная волна прошла по поляне, и деревья, даже самые толстые, оказались срезанными на высоте метра, словно гигантской косой. Три бойца из группы братьев, не успели укрыться и были разрублены пополам. Их крики оборвались, даже не успев начаться.

Клим и Захар, поняв, что бегать больше не выйдет, пошли в ближний бой. Братья были воплощением отчаяния и ярости.

— За Родину! За Императора! — нет, ничего подобного они не кричали. Обуянные яростью, они матерились. Грязно, зло, выплёвывая слова вместе с кровью.

Хищник издал особый, высокий и визгливый рёв, который ударил по ушам. Пылевой барьер, который Клим держал перед собой, лопнул, как мыльный пузырь, а в следующую секунду удар чудовищной лапы с когтями-серпами просто оторвал ему голову. Тело проводника, фонтанируя кровью, сделало ещё пару шагов и рухнуло наземь.

Захар успел нанести удар. Его пылевой клинок, чёрный и безжалостный, вонзился медведю в плечо. Но проводник метил в шею. Промахнулся. И это стоило ему жизни. Медведь схватил его своей огромной пастью поперёк туловища. Раздался омерзительный хруст ломаемых костей и рвущейся плоти, тварь мотнула головой, и то, что осталось от Захара, отлетело в сторону.

Последнее, что я видел, как моего отца, пытавшегося выстрелить из второй винтовки, накрыло взрывной волной от неудачно брошенной гранаты. Его тело, как тряпичную куклу, отшвырнуло в сторону, и он с глухим стуком ударился о землю и замер.

Рёв и выстрелы стихли. На поляне, которая была сплошь залита кровью и усеяна обрубками деревьев, остались мы вдвоём: я и этот огромный монстр. Медведь медленно повернул свою огромную голову в мою сторону, и его синие, разумные глаза посмотрели прямо на меня.

Инстинкт. Чистый, животный инстинкт выживания, который сильнее боли и страха. Именно благодаря ему я заметил её — неширокую тёмную нору или расщелину в небольшом холме, что был у меня за спиной. Не раздумывая ни секунды, я развернулся и, забыв про боль, про корсет, про всё на свете, бросился туда и нырнул в спасительную темноту. За спиной я услышал тяжёлый, сотрясающий землю топот. Хозяин Леса шёл следом за мной.

Инстинкт. Я бы его назвал самой древней и самой честной операционной системой, так как она не знает ни логики, ни гордости, ни отчаяния — ничего. У неё одна-единственная команда, вшитая в сам базовый код: `Run.exe`. И, выполняя эту команду, я бежал, на сколько хватало моих сил.

Я нырнул в расщелину не потому что просчитал заранее своё решение, а действуя рефлекторно, будто кто-то из глубин моего подсознания без моего ведома втолкнул меня в неё. Как только я очутился в расщелине, мир для меня сузился до трёх вещей: запаха сырой земли, раздирающей боли в спине и сотрясающего землю топота преследующего меня хищника. Я буквально ввинчивался в узкий лаз, как саморез. Кожа сдиралась о камни, оставляя кровавые метки, но я не чувствовал ничего, кроме всепоглощающего ужаса. Мой хитроумный корсет, стоящий баснословных денег и бывший мне не только тюрьмой, но и опорой, заскрипел, будто протестуя, а через секунду до моих ушей донёсся отвратительный, обдавший меня холодом, треск. Новая волна боли захлестнула сознание — это одна из поддерживающих пластин, которая не выдержала нагрузки и лопнула, вонзилась мне куда-то под рёбра. Однако мой инстинкт самосохранения оказался сильнее, и я, несмотря на боль, продолжил ползти вперёд. В темноту. Подальше от звука, что издавал догоняющий меня монстр.

А звук этот был ужасен. Рёв, который доносился до меня, казалось, давил физически, отчего у меня даже завибрировали кости. Земля подо мной ходила ходуном, как палуба во время шторма. А потом послышался жуткий протяжный скрежет, который заставил кровь застынуть в жилах. Это был скрежет гигантских когтей по камню. Монстр пытался расширить вход, пытался добраться до меня, а я был крысой, что забилась в доме в щель. Теперь же этот дом разносил в щепки гигантский, обезумевший от ярости экскаватор.

Я полз, отталкиваясь от земли локтями и подбородком, волоча за собой бесполезные безжизненные ноги. Теснота в расщелине была просто удушающей, клаустрофобам здесь точно делать было нечего. Моя одежда то и дело цеплялась за острые выступы, а лицо постоянно царапалось о камень. К тому же вонь здесь стояла невыносимая — пахло гнилью, сыростью и разложением. Запах места, куда никогда не заглядывало солнце.

И вдруг неожиданно теснота кончилась. Я вывалился из узкого лаза в пространство побольше, прокатившись по каменистому полу, и замер, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Я лежал на боку, прижавшись щекой к холодному влажному камню, и слушал. Скрежет снаружи стал тише, сменившись недовольным утробным урчанием. Кажется, тварь поняла, что ей сюда не пролезть.

Меня накрыло волной эйфорического облегчения. Я спасён, я жив. Но радость моя была не долгой. Через несколько секунд я понял, что радоваться нечему: я оказался в глубокой заднице, в абсолютно безнадёжной ловушке.

Скрежет стих. Значит, медведь ушёл. Мои глаза постепенно привыкли к темноте, и я начал различать очертания моего нового дома. Им оказалась небольшая пещера, метра три в диаметре, которая явно была чьим-то логовом. Воздух здесь был тяжёлым и спёртым, пропитанным запахом старой крови, экскрементов и чего-то ещё сладковато-тошнотворного, отчего сводило желудок.

А потом я увидел их…

Кости. В дальнем углу пещеры их была целая гора, они были свалены в кучу, как дрова. Я присмотрелся: некоторые из них принадлежали животным — черепа волков, рёбра каких-то крупных копытных. Но среди них были и другие. Я увидел пожелтевший человеческий череп с пустыми глазницами, смотревшими в потолок, а рядом с ним валялся обглоданный тазобедренный сустав и бедренная кость, на которой все ещё болтался истлевший обрывок кожаного сапога.

Вот так спасся…. Выходит, что я просто сменил одного палача на другого, умудрившись залезть в чью-то столовую. Здесь явно кто-то обитал до медведя. Или этот кто-то делил с медведем эту территорию.

Я попытался сесть, но спину тут же пронзила такая боль, что из глаз непроизвольно брызнули слёзы. Лопнувшая пластина корсета давила прямо на нерв. Я зашипел от злости и стиснул зубы от боли. Ситуация удручающая — раненый и совершенно обессиленный, я оказался заперт в пещере с чьими-то останками в самом сердце проклятой Аномалии.

Отец.

Мысль о нём ударила, как кувалда по голове. В последний раз я видел его, когда он, отброшенный взрывной волной, безжизненно упал на землю. Клим, Захар, их бойцы, наши матросы… все мертвы. Вся экспедиция, все мои гениальные планы и расчёты, всё, абсолютно всё превратилось в кровавый фарш на этой проклятой поляне. И всё из-за моей гордыни. Из-за моей самоуверенности. Я повёл всех этих людей на верную смерть.

Отчаяние медленно опускалось на меня тяжёлой ледяной плитой, которая, выдавливала воздух из лёгких и ломала кости. Всё кончено. Я поставил на кон всё и проиграл. Проиграл этому чужому для меня миру, этой проклятой Аномалии из- за своей собственной глупости и самонадеянности.

Я лежал на холодном камне, вдыхал земляной сырой запах смерти, и чувствовал, как во мне угасает последняя искра воли. Не было больше инженера и программиста — гения-попаданца. Этот человек исчез, а вместо него остался сломанный физически и морально, смертельно напуганный кусок мяса, который ждал своей очереди попасть на разделочный стол. Я закрыл глаза. Мрачные мысли полностью овладели мной. Сидел и думал, что ждать мне осталось недолго, ведь хозяин логова обязательно вернётся. А если нет, то я просто умру здесь от боли и потери крови. В сущности, какая уже разница? Теперь это был действительно конец моей жизни. Тихий, вонючий, бесславный конец в тёмной дыре где-то посреди адского, безумного мира. Что ж, вполне достойная могила для самозванца.

Время в темноте и вони разложения перестало для меня существовать. Оно превратилось в густую и вязкую субстанцию, в которой тонули мысли, воспоминания и последняя воля к жизни. Я лежал, прижавшись щекой к холодному склизкому камню, и в полной мере ощущал свою безысходность. Ждал, когда вернётся хозяин логова, чтобы закончить начатое медведем; когда боль от сломанного корсета и внутреннее кровотечение наконец сделают свое дело, и я потеряю сознание и умру. Как специалист, я бы сказал, что программа под названием «Кирилл Строганов, версия 2.0» выдала критическую ошибку и готовится к аварийному завершению. Я ждал великого космического Ctrl+Alt+Delete.

Отчаяние — это не острая боль. Это ледяная пустота, которая выжигает изнутри тебя всё и оставляет лишь физическую оболочку. Я прокручивал в голове последние мгновения боя и по привычке анализировал то, что с нами произошло: вот лицо отца, искажённое ужасом; безголовое тело Клима; разорванный пополам Захар. Всё это было не трагедией, а результатом. Результатом моих расчётов и моей гениальной, блядь, стратегии, ведь именно я тот инженер, который спроектировал идеальную мясорубку и сам же засунул в неё всех, кто мне доверился. Достойный финал для самонадеянного мудилы.

Я постепенно проваливался в забытьё, где всё казалось ненужным и неважным, как краем глаза заметил, как что-то мигнуло в самом дальнем углу пещеры.

«Странно, что это там мигает? Меня глючит? Или это какой-то сбой в матрице этой Аномалии, ставшей моим персональным адом?» — с этими мыслями я всмотрелся в темноту.

Это не был светом, а, скорее, его отсутствием. Присмотревшись, я увидел, как в куче обглоданных костей что-то мерцало. Но мерцало не светом, а тьмой — крошечный, с кулак ребенка, участок абсолютной черноты пульсировал в медленном ровном ритме. Раз в секунду он становился ещё чернее и глубже, словно на мгновение всасывал в себя даже тот тусклый призрачный свет, что пробивался сквозь трещины в потолке.

«Ну, охренеть теперь, — пронеслась в голове ленивая, отстранённая мысль. — Предсмертные галлюцинации. А я-то думал, мне ангелов покажут или хотя бы голых девок. А мне показывают графический артефакт. Даже сдохнуть нормально не могу, вечно какая-то херня с багами».

Я закрыл глаза, хотелось просто проигнорировать это. Но когда открыл их снова, то глюк никуда не делся и продолжал мерно пульсировать. Чёрное на чёрном. Дыра в реальности, прожжённая в самой ткани, из которой было соткано это проклято место.

И тут во мне проснулось то, что, казалось, уже умерло. И это была вовсе не надежда на спасение или воля к победе, и даже не желание жить. Нет. Во мне проснулся программист.

Программист, который увидел необъяснимый, совершенно нелогичный и невозможный баг в системе. И этот баг дразнил меня. Он нарушал все законы физики, которые я знал и был совершенно неправильным. Он был аномалией внутри Аномалии.

«Да чтоб тебя…» — прошипел я сквозь зубы, и это были первые осмысленные слова, которые я произнёс с момента бойни.

Я непременно должен был узнать, что это такое.

Это моё желание даже мне самому казалось иррациональным, глупым и абсолютно бессмысленным в том положении, в котором я находился. Но оно почему-то было сильнее боли и отчаяния, и даже сильнее желания сдохнуть прям здесь и сейчас, и прекратить все это. Я решил, что если уж мне суждено помереть, то я хотя бы разгадаю эту последнюю, сука, загадку.

И я пополз в свой последний путь, который был длиной всего в два метра, однако для меня он оказался сложнее марафонской дистанции.

Я подтянулся на локтях, и мою спину пронзила такая острая режущая боль, что я чуть не потерял сознание. Сломанная пластина корсета впилась глубже, а ещё я почувствовал во рту солёный привкус крови.

Каждый сантиметр был для меня пыткой. Мои ослабевшие от шока и потери крови рук дрожали, а бесполезные ноги волочились сзади, как два мешка с требухой, и цеплялись за камни и кости. Я скрипел зубами так, что, казалось, вот-вот раскрошу их в пыль, а моё дыхание превратилось в хриплый булькающий стон. Я полз по острым осколкам костей, которые рвали мою одежду и царапали кожу, отчего по земле за мной тянулся грязный кровавый след.

Я полз к своей последней загадке.

Куча костей встретила меня густой и сладковатой вонью, от которой запершило в горле. Я разгребал их руками, отталкивая в сторону пожелтевшие черепа и рёбра. Пальцы наткнулись на что-то скользкое и холодное — это был истлевший остаток чьей-то плоти. Меня вырвало, но из желудка вышло лишь немного горькой желчи.

И вот я добрался.

Я замер, тяжело дыша, и уставился на него.

Он лежал в самом центре кучи из костей, на обломке человеческого таза — небольшой иссиня-чёрный куб неправильной асимметричной формы. Куб, о котором слагали легенды, был не просто чёрным, он был цвета пустоты между галактиками. Он не отражал свет, а пожирал его. Края куба были то неестественно-чёткими, то слегка смазанными, словно он вибрировал на грани нескольких измерений. И этот удивительный предмет пульсировал. Эта чёрная, втягивающая в себя пульсация гипнотизировала, притягивая к себе взгляд.

Я протянул свою дрожащую руку к кубу и остановил её в сантиметре от его поверхности. Странный предмет не излучал ни тепла, ни холода. Он вообще ничего не излучал, а был просто… дырой. Информационной чёрной дырой.

Что это такое? Оружие? А может, это такая ловушка? Что за странный последний подарок от этой проклятой Аномалии? А вдруг, если я его коснусь, он просто аннигилирует меня? Или сведёт с ума?

А какая, к чёрту, разница?

Выбор у меня был простой: я могу умирать здесь медленно и мучительно, лёжа в собственном дерьме и крови, или умереть прямо сейчас, быстро и, возможно, интересно, попытавшись коснуться чего-то совершенно удивительного и невозможного в прошлом моём мире.

Я программист, и сейчас я столкнулся с фатальной ошибкой. А в этом случае всегда надо жать «Enter», даже если ты не знаешь, что за этим последует.

Я сделал глубокий хриплый вдох. И коснулся куба.

Как только подушечка моего пальца коснулась его холодной мёртвой глади, мир вновь изменился.

Вопреки моему ожиданию не было ни вспышки, ни звука, ни удара, зато случилось нечто похуже. В тот самый миг, когда состоялся контакт, твёрдая структура артефакта исчезла, и он превратился в жидкую, словно живую, тьму, которая с жадностью голодного хищника впилась в мой палец.

И всё же это была никакая не жидкость, а рой микроскопических жаждущих машин. Я почувствовал не жар и не холод, а пронзающее тело, вибрирующее вторжение. Тьма не растеклась по моей коже, а прожгла её насквозь, как кислота, и хлынула прямо в мою кровеносную систему.

Боль была невыносимой. Её невозможно было назвать физической, она была какой-то фундаментальной, словно чужеродный вирус, проникший в меня, на клеточном уровне переписывал саму мою сущность. Я открыл было рот, чтобы закричать, но из пересохшего горла вырвался лишь хриплый, булькающий стон. Потом я попытался отдёрнуть руку, но было уже поздно. Куб (то есть то, чем он теперь был) уже стал частью меня. Я с ужасом смотрел, как по моей руке, от пальцев к плечу, с нечеловеческой скоростью расползается сложный чёрный узор, который был похож на гибрид обугленных вен и футуристической печатной платы. Эта зараза двигалась под моей кожей, я чувствовал, что она несётся по моим артериям к двум главным целям, к главным органам — сердцу и мозгу, а по пути переписывает мой биологический код.

Вот здесь то и начался сущий ад.

Физическая боль, какой бы чудовищной она ни была, померкла, когда вторжение достигло моего сознания. Мой разум, мое последнее убежище, мой единственный инструмент был взломан, и взломан грубо и безжалостно, с наглостью системного администратора, который получил полный доступ к корневому каталогу.

В мою черепную коробку хлынул информационный поток.

Это были не знания в человеческом их понимании, а чистые, нефильтрованные данные — миллиарды терабайт информации. Сжатые до состояния сингулярности, они распаковывались прямо в моих нейронах. Однако я не видел никаких образов, вместо них я видел их исходный код и математические формулы, описывающие структуру пространства-времени. Ещё я видел схемы устройств, которые противоречили всем известным мне законам физики и звёздные карты галактик, которых не было на астрономических картах моего старого мира. Я даже видел биологические коды рас, что заставило бы старину Дарвина повеситься на собственной бороде от отчаяния.

Моя собственная личность и мои воспоминания о прошлой жизни: работа в НИИ, запах озона от работающей аппаратуры, лицо матери, первый поцелуй — все они сейчас казались крошечным утлым суденышком, маленькой точкой в бушующем океане чужого, абсолютно нечеловеческого знания. Я чувствовал, как моё «я» буквально растворяется под этим чудовищным напором. Моя душа проходила принудительную дефрагментацию.

Моё тело лежало на холодном полу пещеры и билось в конвульсиях. Я больше не мог контролировать его. Теперь оно было лишь аппаратной оболочкой, на которую устанавливали новую, чужеродную операционную систему. Я видел, как чёрные узоры добрались до моей груди и начали оплетать сердце, заставляя его биться в судорожном ритме. Я чувствовал, что они ползут по шее и подбираются к основанию черепа.

Неизвестными был достигнут последний рубеж обороны. Firewall моего сознания.

Он был взломан с лёгкостью, с которой взламывают дешёвый пароль.

В мою память вломились, и все мои чувства и помыслы — мои страхи и радости, каждая подлая мысль или, наоборот, мои благородные устремления — начали превращаться в сухие строчки кода, файлы аккуратно раскладывались по папкам, а я никак не мог повлиять на этот процесс. Мою память тщательно каталогизировали и индексировали. Где-то на самом краю моего сознания всплыла мысль: «Вот что происходит: меня не убивают, меня превращают в базу данных». Это была самая страшная и самая унизительная форма насилия, которую только можно себе представить, и сейчас это происходит именно со мной.

Мир перед моими глазами начал постепенно меркнуть. Он постепенно затягивался чёрной пеленой ползущих по венам частиц. Последней моей связной мыслью, последним обломком моего исчезающего «я» была, как ни странно, не мольба и не проклятие, а сухая констатация факта от программиста, который наблюдает за форматированием своего собственного жёсткого диска: «Так вот как это заканчивается. Меня не убивают. Меня… удаляют».

Перед тем, как тьма поглотила меня, я увидел облако пыли. Это медведь пробил подходящий по размерам проход и с громким рёвом полез в мою сторону.

«Аварийный протокол. Использование резервного источника питания».

«Приоритетная цель: защита носителя».

Я провалился во тьму, которая вовсе не была пустой и была наполнена беззвучным цифровым воплем миллиардов байт, что буквально издевались над моими нейронами. Вся моя жизнь, всё, что я представлял из себя, как личность (начиная от детских воспоминаний о запахе бабушкиных пирогов и заканчивая сложными формулами из моей инженерной жизни) — всё это теперь походило на текстовый файл древнейшего формата, который совершенно напрасно пытаются открыть в новейшем графическом редакторе. Система попросту не понимала его ценности и видела в нём лишь бессмысленный набор символов, который нужно было отформатировать, чтобы освободить место.

Моё сознание неотвратимо распадалось, а это значит, что я был уже на грани окончательного стирания. Но вдруг прямо у меня в глазах вспыхнула новая строка, и я прочитал её холодные и безжалостные, как скальпель хирурга, слова:

` ОБНАРУЖЕНА ВНЕШНЯЯ УГРОЗА. `

` ПРОТОКОЛ АССИМИЛЯЦИИ ПРИОСТАНОВЛЕН. `

` АКТИВАЦИЯ ПРОТОКОЛА «ЦИТАДЕЛЬ». `

Я хоть и не знал причину возникновения этих строк, но суть слов мне была ясна. Это был системный вызов, прерывание основного процесса. И причиной этого прерывания была ревущая и скрежещущая когтями смерть, которая в шкуре медведя вламывалась в моё последнее убежище.

Это был именно он. Медведь.

Глазами зверя я не видел. В мой мозг напрямую транслировался поток данных о нём: огромная туша, заполнившая пролом; рёв, как волна давления, способная разорвать внутренние органы; и синие, горящие интеллектом глаза, которые уже нашли меня в темноте пещеры.

` АНАЛИЗ ЦЕЛИ: БИО-КИНЕТИЧЕСКИЙ ОРГАНИЗМ КЛАССА «ГАММА-ПЛЮС».`

` ОСНОВА: URSUS ARCTOS (ПОДВИД: СИБИРСКИЙ БУРЫЙ МЕДВЕДЬ), МУТАЦИЯ ТРЕТЬЕЙ СТАДИИ.`

` ИНТЕГРИРОВАННЫЙ ПЫЛЕВОЙ РЕАКТОР: ТИП «ХАОС», НЕСТАБИЛЬНЫЙ.`

` БРОНЯ: КОСТНО-ХИТИНОВЫЕ ПЛАСТИНЫ С ВКЛЮЧЕНИЯМИ МЕТАЛЛОВ. УЯЗВИМОСТЬ: 17%.`

` ОСНОВНОЕ ОРУЖИЕ: КИНЕТИЧЕСКИЙ УДАР, АКУСТИЧЕСКАЯ ВОЛНА, ФИЗИЧЕСКАЯ СИЛА.`

` ВЕРОЯТНОСТЬ УСПЕШНОЙ ЗАЩИТЫ НОСИТЕЛЯ СУЩЕСТВУЮЩИМИ СРЕДСТВАМИ: 0.01%.`

Последняя цифра не оставляла никаких шансов для меня. Ноль целых одна сотая процента. Мой мозг инженера, даже находясь в состоянии распада, тотчас оценил эту цифру и пришёл к неутешительным выводам: это была не низкая вероятность, а статистическая погрешность. Таким способом система как бы вежливо говорила: «Нам пи…ц».

Но тут же появилась новая строка:

` ЗАПРОС НА ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ПРОТОКОЛА «СВЕРХНОВА».`

` ВНИМАНИЕ: ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ПРОТОКОЛА ПОТРЕБУЕТ 98% РЕЗЕРВНОГО ЭНЕРГЕТИЧЕСКОГО РЕСУРСА.`

` ПОДТВЕРДИТЬ? (ДА/НЕТ)`

Я не мог ответить, так как был лишь бессловесным зрителем, который истекает кровью. Но система, кажется, и не ждала от меня ответа.

` ПОДТВЕРЖДЕНИЕ НЕ ПОЛУЧЕНО. ИНТЕРПРЕТИРУЕТСЯ КАК «ДА» СОГЛАСНО ДИРЕКТИВЕ 1: «СОХРАНЕНИЕ НОСИТЕЛЯ ЯВЛЯЕТСЯ ВЫСШИМ ПРИОРИТЕТОМ».`

` ПРОТОКОЛ «СВЕРХНОВА» АКТИВИРОВАН.`

И в этот момент моё тело неожиданно дёрнулось.

Это было, наверное, самое странное и самое жуткое ощущение, что мне доводилось испытать. Я по-прежнему не мог управлять телом и был пассажиром в собственном черепе, потому что за руль сел кто-то другой. И этот кто-то был холодный и безжалостный, но невероятно эффективный.

Моя рука с чёрным узором на ней дёрнулась, вытянулась вперёд ладонью к ревущему монстру, и я тотчас почувствовал, как наниты, до этого занятые перестройкой моего организма, хлынули из моего тела и начали формировать в воздухе перед ладонью дрожащую и почти невидимую линзу. Медведь, уже протиснувшийся в пещеру, издал победный рёв и бросился на меня.

И тут система нанесла первый удар.

И то, чем система ударила совершенно не было похоже на магию или технологию. Её удар был чистейшей дистиллированной физикой, возведённой в Абсолют. Линза перед моей рукой сфокусировала весь рассеянный в пещере свет, всю энергию витающей в воздухе Пыли, в один-единственный тонкий, как игла, луч. Он был невидимым, но я «видел» его как поток данных.

Луч ударил медведя не в бронированную башку и не в грудь. Он ударил точно в левый глаз.

Рёв монстра оборвался, сменившись визгом боли и ярости. Он зашатался, замотал головой, и из его пустой глазницы хлынула густая тёмная кровь. Но это его не остановило, а лишь разозлило.

` ЦЕЛЬ ПОЛУЧИЛА ПОВРЕЖДЕНИЕ. БОЕВАЯ ЭФФЕКТИВНОСТЬ СНИЖЕНА НА 4%.`

` ПЕРЕХОД КО ВТОРОЙ ФАЗЕ ПРОТОКОЛА.`

И тут началось то, во что я ни за что бы не поверил, если бы здесь и сейчас не получал информацию в виде строчек системного лога прямо в мозг.

Система начала собирать оружие из подручных материалов.

Гора костей в углу пещеры зашевелилась, и всё, из чего она состояла — человеческие и звериные останки, обломки доспехов и оружия погибших здесь старателей — всё это поднялось в воздух и закружилось в бешеном вихре. Наниты, вырвавшиеся из моего тела, действовали как миллионы микроскопических рук, они разбирали, перемалывали и собирали заново.

На моих глазах бедренная кость какого-то бедолаги перемололась в костяную муку, смешалась с металлической пылью от ржавого меча, потом её спрессовало под немыслимым давлением, и она превратилась в длинный зазубренный шип.

Медведь, ослеплённый на один глаз, снова бросился вперёд, разинув свою чудовищную пасть.

` ЗАПУСК БОЕПРИПАСОВ ТИПА «КОПЬЁ».`

Десятки таких костяных шипов, острых, как иглы, и прочных, как сталь, сорвались с места и со сверхзвуковой скоростью полетели в медведя. Шипы летели не хаотично, а по выверенным траекториям, и нацелены они были в самые уязвимые места, которые система подсвечивала в моём сознании красным цветом: суставы, шея, живот, второй глаз.

Большинство из них отскочило от брони, но несколько всё же нашли свою цель. Один вонзился твари точно в уцелевший глаз, другой пробил менее защищённую шкуру на животе, а третий впился в сустав передней лапы.

Монстр взревел снова, но на этот раз в его рёве слышалась паника. Он начал крутиться на месте и пытался достать впившиеся в его тело шипы, но лишь ломал их, и они оставались в ранах.

` ЦЕЛЬ ДЕЗОРИЕНТИРОВАНА. БОЕВАЯ ЭФФЕКТИВНОСТЬ СНИЖЕНА НА 21%.`

` ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕНА ПОПЫТКА ЦЕЛИ АКТИВИРОВАТЬ АКУСТИЧЕСКУЮ АТАКУ.`

` ПРИМЕНЕНИЕ КОНТРМЕР.`

Я увидел, что медведь припал к земле и приготовился издать ту самую инфразвуковую волну, что срезала деревья и убила бойцов Клима.

Но система оказалась быстрее этого ужасного зверя.

Я почувствовал, как воздух в пещере резко загустел — это наниты изменили его плотность, и мелкие частицы создали множество звукопоглощающих слоёв, как в профессиональной студии звукозаписи. Из своего укрытия я видел, что медведь открыл пасть и издал свой смертельный гул, но он получился совершенно жалким, и вместо разрушительной волны до меня докатился лишь приглушённый звериный кашель. Система нейтрализовала акустическую атаку зверя, тем самым сохранив мне жизнь.

Тварь замерла в недоумении, явно не понимая, почему его оружие не сработало. Примитивный разум медведя столкнулся с чем-то, что не укладывалось в его картину мира. Могучий хищный зверь привык быть альфой, силой самой природы, а сейчас его неизвестно кто и каким способом методично и эффективно уничтожал.

Но на этом мой кошмар не закончился, он лишь сменил формат.

Агония физического перерождения — этот адский треск костей и шипение сшиваемых наживую нервов — наконец ушли, сменившись давящей тишиной. Сейчас я был абсолютно пустым и чистым отформатированным жёстким диском, что ожидал установки новой операционной системы. Я был лишённым всего, что делало меня… мной.

Сейчас я будто парил в собственном черепе, который был заполнен белым шумом — информационным статическим электричеством, и сквозь меня пролетали обрывки чужих мыслей, фрагменты уравнений, не постижимых человеческому разуму, эхо звёздных ветров и скрип тектонических плит с планет, у которых не было даже названия. Я превратился в транзитную станцию, что транслировала вселенский хаос.

Протокол ассимиляции, приостановленный для устранения медведя, возобновился с утроенной силой. И если раньше я назвал бы этот процесс грубым взломом, то теперь он больше напоминал мне плановую методичную инсталляцию. Чужеродный код больше не ломал двери — в этот раз он вошёл как хозяин, имеющий право распоряжаться своим имуществом, то есть мной.

Меня словно заперли в Александрийской библиотеке враждебной инопланетной расы, в которой хранились знания, накопленные за последние пару миллионов лет, и открыли сразу все информационные резервуары. В меня хлынули потоки чистых, нефильтрованных данных. Они лились в меня с бешеной скоростью и угрожали выжечь дотла остатки моей личности и превратить мой разум в пепел. Я тонул, растворялся в информационных потоках, и моё «я» программиста из мира, в котором самой большой проблемой была ипотека, рассыпалось на биты и байты под этим немыслимым давлением.

И в тот самый момент, когда последний фрагмент моей личности сказал мне: «Прощай», а я уже был готов ответить тем же и окончательно исчезнуть, что-то внутри меня щёлкнуло, и этим что-то оказался, как ни странно, профессиональный рефлекс, а не акт воли или героическое усилие.

Мой мозг программиста и вся моя суть — тот, кем я был последние двадцать лет —взбунтовался. Я не мог просто так утонуть в этом хаосе, потому что мой мозг увидел в нём неструктурированный массив данных. Да, он был чудовищно гигантский и нечеловечески сложный, но всё же это был всего лишь набор информации, у которого должна быть логика и структура. И мой инстинкт, который был отточен годами отладки чужого кривого кода, потребовал одного — упорядочить. Навести порядок и разложить всё по полочкам. Написать, в конце концов, для всего этого хаоса нормальную документацию!

Я даже не пытался остановить поток, вместо этого я начал строить для него русло.

Мои мысли формировались не в слова, а в структуры. В самом центре своего тонущего сознания я создал каталог `/root`, а потом начал создавать папки.

Поток данных, касающийся биологии, химии, генетики я определил в папку `/biology`. Информация о физике, пространстве-времени и энергетике поместилась в папке `/physics`. Звёздные карты, данные о чужих расах, история галактических войн? А создам-ка я для всего космического папку `/xeno_data`. Хм, а что же мне делать с этим чудовищным кодом, который прямо сейчас пытается переписать меня? Решение в моей голове созрело мгновенно, и специально для него я решил создать отдельную и самую защищенную директорию: `/system`.

То, что я делал сейчас, можно было сравнить с работой вслепую в самом сердце урагана. Я был архитектором, который пытается построить дамбу из песка в то время, как на него несётся цунами. Но система — этот чужеродный разум — отреагировала: она увидела созданную мной структуру и, вместо того чтобы сломать её, она начала её использовать.

Система увидела логику. И подчинилась ей.

Потоки данных перестали быть хаотичными. Они начали сортироваться, направляясь в созданные мной «папки». Шторм, что бушевал в моей голове, не утих, но он перестал быть разрушительным и превратился в гигантский процесс копирования файлов.

И тогда я решил, что необходимо продолжить начатое. Но простой сортировки данных было недостаточно, чтобы продолжить работу, а у меня не было нужного инструмента для этого. Мне позарез нужен был интерфейс.

И я начал его писать. Прямо в своем подсознании.

Ничего нового для этого создавать было не обязательно: я просто брал готовые блоки из системного кода, который лился сквозь меня, и адаптировал их. Привычная для меня, программиста, работа — я писал драйверы. Но на этот раз это были драйверы для собственных чувств: `sight_driver.dll` — чтобы мои глаза могли не просто видеть, а сканировать, анализировать, получать данные об объектах. `hearing_driver.dll` — чтобы не просто слышать, а фильтровать звуки и выделять нужные частоты, пеленговать источники.

Я создавал API, программный интерфейс приложения, мост между чужеродной, нечеловеческой логикой системы и моим органическим, привыкшим к совершенно другим процессам мозгом. Я переводил с языка кремния на язык нейронов.

И наконец я создал пользовательский интерфейс. Теперь у меня была консоль.

Она зародилась во мне не как образ, а как ощущение. Ощущение порядка. Вместо обычного экрана монитора я представил себе тёмное ментальное пространство, а в нём светящуюся одну-единственную строку. Следом возник мигающий курсор, как приглашение к диалогу:

`C:\ _`

Это была самая прекрасная, самая родная мне картина, которую я видел за обе свои жизни. Короткая обыденная строка стала для меня символом контроля и порядка. А также символом того, что я больше не жертва. Я — пользователь, а может быть со временем стану и администратором.

Шторм в голове прекратился, как только последний фрагмент моего импровизированного кода встал на место. Стало тихо, словно кто-то выключил гигантский гудящий сервер, и я вошёл в режим идеально отлаженной и готовой к работе системы. Я был готов к изучению всего неизведанного и новой, ещё непонятной для меня форме существования.

Хаотичный набор данных, который едва не уничтожил меня, теперь был аккуратно мною каталогизирован и лежал в «папках» моего подсознания. Я знал, что у меня есть к нему доступ, но всё сразу открывать я не спешил. Поразмыслив о том, что, открой я сейчас папку `/xeno_data` и, скорее всего, огромный объём этой сложнейшей к восприятию информации превратил бы мой мозг в кровавый пар, я решил не торопиться и начать с малого. Ведь я мог делать любые запросы, я мог искать именно то, что необходимо здесь и сейчас. Я мог учиться.

Я все еще лежал на койке в каюте старого дирижабля, но мир вокруг уже не был прежним. Нет, он был всё тем же, просто это я теперь воспринимал его иначе. Чужеродный дар перестал быть для меня проклятием, и я не просто принял его, но и адаптировал его под себя и заставил его работать по моим правилам.

Я лежал с закрытыми глазами, но всё же я «видел», и видел я такое, что невозможно было увидеть простым человеческим зрением: структуру деревянных переборок каюты, усталостные микротрещины в металле кровати и даже состав воздуха, которым дышал.

В моем сознании на фоне идеальной тишины вспыхнули системные строки:

` УСТАНОВКА БАЗОВОГО ПАКЕТА ЗАВЕРШЕНА. `

` СОЗДАНИЕ ПОЛЬЗОВАТЕЛЬСКОГО ИНТЕРФЕЙСА… УСПЕШНО. `

` СИСТЕМНАЯ КОНСОЛЬ ГОТОВА К РАБОТЕ. `

Меня поглотило чувство абсолютного понимания и ясности, словно в кромешной тьме внезапно зажглись тысячи прожекторов, излучающих озарение, и осветили пространство в моей голове. Как будто гигантский зашифрованный zip-архив, который я пытался распаковать последние несколько недель, наконец-то открылся, и ключ-пароль к нему оказался до смешного прост. Этот мир стал для меня понятен.

Пыль.

Моё сознание стало идеально структурированной системой, и теперь для меня это слово перестало быть просто названием, оно обнажило свою истинную суть, и я увидел, чем являлась Пыль на самом деле.

` [Пыль — Наниты (Классифицированные)] `

Щёлк.

Вот и открылся первый замок. А за ним один за другим начали открываться и остальные:

Я стоял на своих ногах сам, без помощи костюма или чьей-то ещё.

Старые просмоленные доски палубы, из которых была сколочена каюта, были холодными и слегка шершавыми, и я стоял на них босыми ногами и чувствовал каждую занозу, каждую трещинку и даже слои въевшейся в доски грязи. Моя новая операционная система, моя Консоль, транслировала эти тактильные ощущения не как чувства, а как поток данных.

Это было… странно и невероятно. Я, который последние месяцы ощущал своё тело ниже пояса как совершенно бесчувственный кусок мяса, теперь, наверное, наощупь мог бы определить сорт дерева и даже год его спила.

Отец не спускал с меня глаз, но и его взгляд я теперь тоже мог «читать» как набор эмоциональных выражений и физиологических реакций. Шок и радость, страх и растерянность всё, что он испытывал не было скрыто для меня, и сейчас в глазах отца плескался целый коктейль из противоречивых чувств. Я знал, что во мне он видит чудо, а вот я сейчас видел в нём проблему.

Инстинкт. Одна из базовых функций, такая же, как и дыхание, заставила мой мозг, который итак в ходе многочисленных отделок привык к холодному анализу, мгновенно оценить проблему как критическую и запустить процесс анализа рисков.

` [ЗАПУСК СЦЕНАРИЯ: "АНАЛИЗ_УГРОЗ'] `

Я смотрел на отца и на испуганных матросов, которые с испуганным видом выглядывали из-за двери, на ровный свет починенной лампы, а в моей голове в это время компилировался отчёт, и отчёт этот был сухим и безжалостным, но абсолютно логичным:

` [АНАЛИЗ…] `

` [СЦЕНАРИЙ_1: «ЧУДО_ГОСПОДНЕ». Вероятность_принятия_обществом: 12%

` [СЦЕНАРИЙ_2: «ПРОКЛЯТИЕ_АНОМАЛИИ». Вероятность_принятия_обществом: 68%. Последствия: остракизм, страх, попытки «изгнания_нечисти», физическое устранение. Риск_вскрытия/лабораторного_изучения: высокий, под предлогом «изучения_угрозы».] `

` [СЦЕНАРИЙ_3: «УНИКАЛЬНЫЙ_ДАР_КИНЕТИКА». Вероятность_принятия_элитой: 95%. Последствия: немедленный интерес со стороны Корпуса Жандармов и аристократических домов. Принудительное зачисление на службу/в лабораторию. Потеря_свободы: 99.7%.

Отчёт был неумолим. В этом мире чудеса не остаются без внимания. А за чудеса, которые нельзя объяснить, понять и поставить под контроль, здесь принято расплачиваться. И чаще всего расплачиваться приходиться, положив себя на алтарь науки или повиснув на дыбе в подвалах спецслужб. Я только что вырвался из одной тюрьмы, которой было моё сломанное тело, и теперь стоял на пороге десятка новых мест лишения свободы, куда более страшных.

`[АНАЛИЗ_ЗАВЕРШЁН. ОПТИМАЛЬНАЯ_СТРАТЕГИЯ: «МАСКИРОВКА». Сокрытие_истинных_возможностей_носителя. Создание_контролируемой_легенды, имитация_физических_ограничений.] `

Решение было принято. Да, оно было холодным и циничным, но и единственно верным. Если уж необходимо выжить в стае волков, то не надо показывать им, что ты тигр. Лучше уж тогда притвориться хромой и больной, но очень хитрой овцой.

— Батя, — я сделал шаг к нему и намеренно покачнулся, словно ноги ещё не до конца меня слушались. — Помоги мне сесть, а то голова закружилась.

Отец тут же подскочил и подхватил меня под руку своей грубой горячей ладонью. Он помог мне дойти до койки и сесть.

— Что с тобой, сынок? Ты же… ты стоял! Ходил!

— Ходил, — кивнул я и сморщился, как от приступа боли. На самом деле я просто симулировал, и Консоль уже услужливо подсказывала мне, какие мышцы лица нужно напрячь для максимальной убедительности. — Но это… это не то, что ты думаешь. Это вовсе не исцеление, отец.

Я посмотрел ему в глаза. Мой взгляд был достаточно серьёзным, доверительным и полным тщательно откалиброванной тревоги, чтобы нагло врать. И я бесстыдно врал самому близкому человеку в этом мире и не чувствовал ничего, кроме необходимости.

— Тот куб-артефакт… он не вылечил меня, а как будто запустил что-то во мне. Не знаю, почему, но я действительно чувствую свои ноги, но я чувствую и то, насколько всё это хрупко. Как будто мой позвоночник не сросся, а склеен тонким слоем ненадёжного клея, и сделай я неверный шаг или слишком резкое движение, и всё станет, как прежде.

Я говорил, и Консоль в реальном времени анализировала его реакцию. Легенда работала, она была логичной в своей нелогичности. Она объясняла чудо, но оставляла слабость, а слабость в свою очередь вызывала сочувствие вместо страха.

— Я могу ходить, батя, — я посмотрел на свои ноги, а потом и на руки. — Но я должен беречь себя. Помнишь, как врачи говорили, что мои нервы перебиты? Так вот артефакт, видимо, и пустил по ним какой-то заряд, заставил их работать в обход повреждений. Но как долго будет работать заплатка — неизвестно.

Отец слушал мои слова, и на его лице ужас медленно сменялся тревогой и заботой. Я был спокоен — это были правильные эмоции, которыми можно управлять.

— Так что же теперь делать? — спросил он, сел рядом и посмотрел мне прямо в глаза.

— Жить, — просто ответил я. — Но жить по-новому. Мне нельзя больше быть обузой. Я должен помогать. Буду опять приносить пользу своими мозгами, раз уж тело у меня такое ненадежное.

Я сделал паузу, давая ему подумать над моими словами.

— И никто не должен знать правду. Никто, слышишь, батя? Для всех я — калека, которому немного повезло. Который чудом может ковылять с палочкой. Если они узнают, что я могу ходить вот так, как сейчас… — я многозначительно замолчал.

Он понял. Андрей Ильич жил в этом мире всю жизнь и прекрасно знал, что бывает с теми, кто слишком сильно выделяется.

— Я понял, сынок, — твёрдо произнёс он. — Я — могила. Ни одна душа не узнает.

Я оглядел каюту и увидел в углу обломок доски, который отлетел от ящика, когда в него врезался один из матросов. Идеально.

— Подай, пожалуйста, — кивнул я на обломок.

Отец, явно не понимал, зачем мне сломанная доска, но всё же послушно принёс мне её. Просмоленная деревяшка оказалась крепкой, чуть больше метра в длину. Я взял её в руку, и она удобно легла в ладонь. Это будет моя трость, и пусть она будет моим новым символом.

Я встал, опираясь на неё, и пошёл, заставляя себя хромать.

Это оказалось куда сложнее, чем просто ходить, и я остановился. Моё идеально отлаженное тело протестовало против таких неестественных движений, и каждый мускул буквально кричал, что это неправильно, неэффективно. Не видя другого решения, я мысленно прописал для себя «драйвер хромоты». Я вновь прошёлся по каюте туда-обратно, заставляя правую ногу двигаться медленнее. Теперь мне стало гораздо проще подволакивать её, перенося свой вес на трость. Я ещё раз прошёлся туда-обратно. Раз, другой, третий.

Скрип-шаг. Скрип-шаг.

Это звук моей новой брони — звук моей слабости. Отец молча смотрел на то, как я, хромая, сную из одного конца каюты в другой, и на его лице я видел бесконечную горечь. Ему, как отцу, было больно смотреть на то, как только что исцелившийся сын добровольно снова превращает себя в калеку — это было, наверное, страшнее, чем видеть его умирающим. Но отец молчал. Он всё понял.

Я подошёл к небольшому тусклому зеркалу, которое висело на стене, и посмотрел на своё отражение в нём: на меня смотрел незнакомый молодой человек, бледный, осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах. Он тяжело опирался на грубую палку. В его внешности не было ничего героического и тем более угрожающего. Простой парень, которому судьба раздала дьявольски плохие карты, но он все ещё пытался играть ими в игру под названием «Жизнь».

Я оценил маску, под которой мне придётся провести неопределённый период времени, и она была идеальной. Я улыбнулся холодной улыбкой расчётливого программиста, и, довольный, кивнул самому себе. Я только что успешно скомпилировал очень важную программу. Программу выживания в мире, где опасности подстерегают меня на каждом шагу.

Днём правил окружающий меня мир, а вот ночь принадлежала мне.

Днем я был Строгановым-младшим, хромым калекой, логистом, прикованным к креслу или ковыляющим с помощью трости. Я слушал доклады, изучал карты, чертил на салфетках схемы, которые заставляли седых штурманов хвататься за сердце. Я играл свою роль. Играл я, полностью вживаясь в роль, и каждый мой стон, каждое моё усилие при подъёме по трапу выглядели абсолютно естественно. Моя слабость была моим щитом, и я полировал его до зеркального блеска. Экипаж успокоился и привык, они снова жалели меня, но при этом восхищались моим умом и боялись моего холодного взгляда. Идеальный баланс. Это было именно то, чего я и добивался.

Но наступала ночь, и «Удача» засыпала. Её огромное тело покачивалось, убаюканное ночным ветром и тихо поскрипывало переборками, вахту нёс всего лишь один сонный матрос — вот тогда-то и начиналось моё время. Настоящий я брал трость и направлялся в свою лабораторию, а стук моей трости по палубе более не был звуком немощи, он становился паролем, который открывал дверь в другую реальность.

Моей лабораторией стал трюм. Каждую ночь я приходил в это огромное помещение, пропахшее просмоленной пенькой и машинным маслом, а также собранной за многие годы пылью и тем неуловимым запахом самых разнообразных (от зерна до руды) грузов, которые наш старый дирижабль перевозил годами. Днём здесь было шумно и суетно, но ночью это место становилось тихим и безлюдным. Единственный пылевой фонарь, который я всегда брал с собой, сейчас освещал своим тусклым светом горы ящиков, бухты канатов и стоявший в углу скелет давно списанного двигателя, который был похож на остов доисторического чудовища. Этот трюм стал моим святилищем, любимой песочницей и отладочным стендом.

Каждый раз приходя сюда, я садился на ящик, ставил рядом трость, закрывал глаза, и внешний мир исчезал для меня. Я погружался в идеальную тишину своей Консоли, и мигающий курсор в ментальном пространстве был единственным светом, который я видел.

`C:\_`

Начинаем. Первый тест. «Hello, World».

Я открыл глаза и сосредоточился на объекте. Обычная гайка М12, валявшаяся на полу в луже промасленной пыли. В моём старом мире я бы просто поднял её. Но здесь… здесь было всё гораздо интереснее.

Я не шептал заклинаний, не делал пассов руками, в общем, не творил никакой магии. Я просто чётко прописывал команду.

А потом в районе затылка появилось лёгкое, почти неощутимое напряжение, словно переключился невидимый тумблер с неслышным щелчком. Гайка, которая лежала на полу, дрогнула и начала подниматься, нарушая при этом все законы гравитации. Маленькая железяка не подпрыгивала рывком, а именно медленно поднималась. Беззвучно и плавно, словно её тянула за собой невидимая нить.

Гайка поднялась приблизительно на метр от пола и зависла, слегка покачиваясь в потоках воздуха. Я смог поднять её, всего лишь прописав одну команду. На моём лице впервые за долгое время появилась настоящая, искренняя улыбка. Расчётливая ухмылка опытного стратега сменилась на абсолютно детский восторг начинающего юного программиста, у которого только что скомпилировалась его первая программа.

Я решил начать с малого и заставил гайку летать. Вправо, влево, по кругу. Она послушно следовала за моей мыслью, за командами, которые я отдавал также легко, как дышал. Со временем гонять гайку туда-сюда стало слишком просто и неинтересно, поэтому я решил усложнить задачу.

Я переключил своё внимание с гайки, и она с тихим стуком упала на пол. Мой взгляд нашёл россыпь металлической пыли и мелкой стружки, что лежала у подножия старого двигателя. Вот я и нашёл себе задачку посложнее, ведь это уже был не один объект, а миллионы мелких частиц. Теперь мне надо было не просто поднять предмет, но сначала собрать его, придав ему форму.

В этот раз я почувствовал нагрузку. В моей голове тотчас возникло небольшое давление, как будто я напрягся, чтобы вспомнить что-то важное. Сейчас мои ощущения уже не были похожи на простое переключение тумблера, скорее они походили на запуск тяжёлой программы, которая вот-вот сожрёт всю оперативную память.

Металлическая пыль на полу зашевелилась. Она собралась в маленькое дрожащее облачко и начала уплотняться. Я наблюдал за процессом не глазами, а через Консоль: наниты — мой невидимый рой — работали как микроскопические строители, они хватали каждую частичку и устанавливали её на своё место в кристаллической решётке.

А уже через минуту передо мной в воздухе висел идеальный, абсолютно гладкий металлический шар. Он не только блестел, но и отражал тусклый свет фонаря без единого искажения, словно был сделан из жидкой ртути, которая застыла в идеальной форме. Я протянул руку и коснулся его. Тяжёлый шар был холодный и неправдоподобно гладкий.

` [ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: МЕНТАЛЬНАЯ НАГРУЗКА 75%. РЕКОМЕНДУЕТСЯ ПЕРЕРЫВ.] `

Консоль была права, голова у меня и правда гудела. Это было знакомое ощущение — так бывало в прошлой жизни после восемнадцати часов непрерывного кодинга перед сдачей проекта — мой мозг, мой биологический процессор, попросту перегрелся.

Но азарт исследователя был сильнее, и я решил исполнить высший пилотаж, то есть провести модификацию.

Я опустил шар на пол, и тот откатился в сторону, сверкая, как чудесное сокровище из волшебного мира. Затем подошёл к штабелю досок, которые были оставлены здесь после какого-то ремонта, и вытащил одну. Это была совершенно обычная сосновая доска, сухая и с трещинами.

Сухие и скучные цифры перед моими глазами. А теперь сделаем их интереснее. Я положил ладонь на доску и отдал самую сложную команду за эту ночь.

Если уж предыдущая команда оказалась для меня тяжёлой программой, то эта вообще оказалась попыткой взломать Пентагон, вооружившись калькулятором. В глазах потемнело, в носу появился знакомый металлический привкус, давление в голове стало невыносимым, словно череп сжали в тисках, и мой мозг взвыл.

` [КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА! МЕНТАЛЬНАЯ НАГРУЗКА 110%! ВОЗМОЖНО ПОВРЕЖДЕНИЕ НЕЙРОННЫХ СВЯЗЕЙ! ПРЕРВАТЬ ВЫПОЛНЕНИЕ? (ДА/НЕТ)] `

«Нет, тварь! Выполнять!» — мысленно рявкнул я.

Я чувствовал, что происходит. Не видел, а именно чувствовал, как наниты, подчиняясь моей самоубийственной команде, устремились к палке и начали проникать в структуру дерева. Микроскопические работники не добавляли ничего нового, а брали существующие атомы углерода и перестраивали их связи, превращая хаотичную органическую структуру в нечто, напоминающее алмаз. Прямо на моих глазах действовала алхимия, настоящая, мать её, алхимия, но основана она была на чистой физике и вычислительной мощи.

Прошло всего десять секунд, но для меня они показались вечностью. И как только всё закончилось, я отдёрнул руку, пошатнулся от бессилия, но вовремя опёрся о стену и не упал. Я был выжат, как лимон, моя голова раскалывалась, а из носа тонкой тёплая струйкой текла кровь.

Тяжело дыша, я посмотрел на доску. Внешне она ничуть не изменилась — это была всё та же старая потрескавшаяся сосна. Но я знал, что это не так.

Я вытащил из кармана старый сапожный нож, который всегда носил с собой. Крепкий из хорошей стали, с крепкой рукоятью. И со всей силы ударил им по доске прямиком в то место, куда до этого клал ладонь.

Вместо глухого стука о дерево раздался звонкий лязг, словно я ударил по наковальне. Лезвие ножа не смогло войти в древесину, а, ударившись, согнулось под прямым углом, но на поверхности доски от соприкосновения не осталось даже и царапины. Я посмотрел на согнутый нож, на неповреждённую доску, на капли своей крови на полу, и засмеялся, хрипло, тихо, почти беззвучно.

Божественные возможности и их вполне человеческая цена. Я не всемогущ, моя сила была ограничена ресурсом, которым были мой собственный мозг и выносливость. Каждый сложный «скрипт» выжигал меня изнутри, он требовал огромной концентрации, поэтому буквально питался моими жизненными силами. Да, я был отличным программистом, но мой компьютер был старым, слабым и постоянно перегревался.

Это было самое важное открытие этой ночи. Важнее летающих гаек и алмазного дерева. У меня были границы, а знание своих границ — это первое правило выживания.

Я вытер рукавом кровь, подобрал свою трость и медленно, и тяжело, теперь уже не притворяясь, похромал к выходу из трюма. Каждый шаг отдавался в голове тупой болью.

Я вновь нацепил на себя маску калеки, но теперь под ней скрывался не просто здоровый парень, а уставший и истекающий кровью паренёк, который только что прикоснулся к основам мироздания. Мой эксперимент не прошёл для меня даром, я понял, что за каждое чудо придется платить своей кровью, болью и силами. И я был готов платить эту цену.

Сегодняшние ночные опыты стали для меня откровением, но они же и преподали жестокий урок. Утром я проснулся совершенно разбитым, словно меня всю ночь били мешками с песком. В голове стоял назойливый гул, как будто в ней работал перегретый трансформатор, а в носу до сих пор оставался призрачный запах крови. «Ну, зато не придётся притворяться, что мне плохо». — подумал я и обратился к Консоли.

Консоль услужливо подкинула отчёт: ` [Статус_носителя: Физическое_истощение — 72%. Ментальное_истощение — 89%. Рекомендация: Снизить_нагрузку, увеличить_потребление_калорий_и_воды.] `

«Спасибо, кэп», — мысленно проворчал я и с трудом уселся на койке. Предел моего организма был найден, пусть и с продолжительными болезненными спецэффектами. Я начал одеваться и снова вживаться в роль. Каждое моё движение было чуть медленнее, чем нужно, а для того, чтобы встать, я опирался на свою верную трость, как на единственного друга и всё время морщился от боли. Маска постепенно срасталась со мной и становилась второй кожей.

— Доброе утро, сынок, — отец уже ждал меня в кают-компании с кружкой горячего цикория. Он посмотрел на меня с тревогой. — Ты бледный, как полотно. Может, полежал бы ещё?

— Работать надо, батя, — ответил я, взял из его рук кружку и отпил из неё. Горячая горькая жидкость немного привела меня в чувство. — От лежания на койке деньги в кармане не появятся.

В этот момент по палубе прошла какая-то странная высокочастотная вибрация. Она была едва заметная, но назойливая, как зубная боль. Стаканы на столе тихо зазвенели.

— Опять эта дрянь, — проворчал отец и нахмурился. — Уже третий день так. Михалыч уже все двигатели перебрал, говорит, что всё в норме, а оно трясётся и трясётся. Не нравится мне это.

Старый механик, который как раз забежал в кают-компанию, чтобы хлебнуть чайку, лишь пожал плечами.

— Андрей Ильич, да я ж тебе уже говорил. Движки работают как часы, я проверил. И Пыль подаётся без перебоя. Так что всё по инструкции, как и положено. Так что же ему ещё надо, этому дьяволу железному? Никак в толк не возьму. Может, ветер боковой сильный, оттого корпус и играет?

Это были объяснения из мира механики XIX века. Логичные, привычные, но в данном случае абсолютно неверные. Я закрыл глаза и сделал вид, что прислушиваюсь, а сам отдал команду на диагностику двигателей.

Мир вновь изменился для меня, и я больше не сидел в кают-компании, а стал самим кораблём. Моё сознание подключилось к рою нанитов, что витали в воздухе, и пронеслось по всем палубам и отсекам. Я «увидел» «Удачу» как единую сложную систему, как открытый исходный код. И в этом коде я обнаружил баг.

` […КОРПУС: Обнаружена_аномалия. В районе_17_шпангоута_силовой_набор_испытывает_гармонический_резонанс_с_частотой_работы_пылевых_форсунок. Причина: усталостные_микротрещины_в_основании_фермы_F-17–4. Целостность_узла: 63%. Прогноз: прогрессирующий_износ, вероятность_разрушения_в_течение_70–80_часов_полета.] `

Вот она, причина, я её нашёл. Всё дело в уставшем металле. Старая травма, которая могла быть получена многие годы назад, сейчас давала о себе знать. Вибрация от двигателей вошла с ней в резонанс, и теперь корпус медленно, но верно разрушал сам себя. Да уж, такую причину Михалыч со своими ключами да манометрами никогда бы не нашёл. Для этого нужен был рентген. Или я.

— Михалыч, — я открыл глаза и обратился к механику. — Ты проверял крепление семнадцатой фермы к главному шпангоуту? С левого борта.

Старик посмотрел на меня, как на идиота и уверенно ответил:

— Чего? Семнадцатой? Да что ей будет, она ж несущая! Её сто лет назад как приклепали, так и стоит.

— А ты проверь, — настоял я. — Не поленись, особенно четвёртый нижний болт посмотри. Мне кажется, что он разболтался, вот из-за него всё и гуляет.

Михалыч хотел было возразить, но передумал, как только встретился глазами со взглядом отца. Андрей Ильич смотрел на него так, что спорить второму быстро расхотелось. Тогда механик смачно сплюнул в пепельницу, взял свой ящик с инструментами и, недовольно бубня себе под нос что-то про «умников» и «калек с причудами», пошаркал в сторону машинного отделения.

Мы ждали минут двадцать. Вибрация не прекращалась. Отец нервно барабанил пальцами по столу. Я спокойно пил свой цикорий. Я знал, что прав.

Из машинного отделения Михалыч вернулся другим человеком. Его лицо было бледным, а в глазах плескалось изумление. Он молча подошёл к столу и положил на него огромный, с мою ладонь, болт. Или, правильнее будет сказать, то, что от него осталось, так как болт был срезан начисто, словно гигантскими ножницами.

— Дьявольщина какая-то, — прохрипел Михалыч и вытер потные руки о промасленную ветошь. — Он не разболтался, а лопнул. Ещё немного, и вся ферма бы пошла по одному месту. Мы бы сложились в воздухе, как карточный домик. Как… как ты узнал, парень?

Я пожал плечами и смущённо улыбнулся.

— Просто… почувствовал. Вибрация оттуда шла, а я её спиной ощутил, потому что она какая-то неправильная была.

Легенда о «хрустальном позвоночнике» получила неожиданное развитие. Теперь я был не просто калека, а калека-барометр, который может чувствовать усталость металла собственной больной спиной. Абсурдно⁈ Да ещё как! Но все с радостью поверили такому объяснению, потому что иное объяснение было ещё более пугающим для них.

С этого дня мои «гениальные интуитивные догадки» стали нормой, и я постоянно находился в капитанской рубке, сидел в своём кресле, похожий на паука в центре паутины, и «отлаживал» «Удачу».

— Батя, давай сегодня не пойдём по прямому маршруту на Нижний, а сделаем крюк в пятьдесят вёрст к северу, — говорил я, глядя на карту.

— С ума сошёл? Это же перерасход топлива! — возмущался отец.

— А я говорю, там попутный воздушный поток. Сэкономим больше, чем потратим.

И мы экономили. Потому что я не предсказывал поток (ведь я не ясновидящий, а программист) а подключался к сети ГИС, взламывал метеорологические сводки для военных и видел реальную картину ветров, а не прогноз для гражданских, что передавали с обычных метеостанций.

— Михалыч, уменьши подачу Пыли в правом двигателе на три процента, а в левом увеличь на два.

— Да зачем⁈ Мы же крен получим!

— Не получим, компенсируем рулями. А тяга вырастет, у тебя форсунки изношены неравномерно.

И тяга вырастала. Но это конечно же не было магией и волшебством., просто я «видел» потоки нанитов в двигателях, видел каждую засорившуюся форсунку, каждую зону турбулентности, и своевременно вносил коррективы, которые для старого механика выглядели чистым шаманством.

Я оптимизировал наши торговые контракты, предсказывал колебания цен на зерно и руду, находил «случайные» выгодные заказы. Дела нашей команды шли в гору, и экипаж теперь готов был носить меня на руках, так как я стал их талисманом, их оракулом, их мозгом. Никто больше не называл меня калекой, теперь люди за моей спиной назвали меня «Счастливчик» или «Ведьмак».

Когда на горизонте показались знакомые очертания нашего родного Иркутска, я понял, что мир, который я покинул несколько недель назад, навсегда остался позади. Но, как оказалось, «Удача» вернулась в родные пенаты настоящей легендой. Слухи, как всегда, опережали нас. О нашем рейде в Байкальскую аномалию, о гибели почти всей команды, о несметных сокровищах, которые мы из неё вынесли, и о чудесном частичном исцелении капитанского сына уже гудели во всех портовых кабаках.

Команда начала швартоваться, а я стоял и смотрел на причал, на толпу зевак, на портовых работяг, на купцов, которые из любопытства выходили из своих контор, и я видел, как меняются лица у людей, когда они замечали наш старый, потрёпанный жизнью дирижабль. Я вслед за отцом медленно спускался по трапу, опираясь на свою грубую трость. Каждый мой шаг был выверен, поэтому у меня отлично получалось изображать лёгкую хромоту, а усталое, но волевое выражение лица подтверждало слухи о моём частичном исцелении.

Я видел взгляды этих людей. В них больше не было жалости, как не было и того снисходительного сочувствия, которое преследовало меня с момента попадания в это тело. Теперь в этих многочисленных глазах была гремучая смесь из зависти, восхищения, страха и уважения. Люди больше не смотрели на меня как на калеку, они смотрели на меня, как на человека, который спустился в ад, заключил сделку с дьяволом и вернулся с прибылью.

Я шёл по причалу, и толпа молча расступалась передо мной. Стук моей трости о камни мостовой был единственным звуком в этой внезапно наступившей тишине. Я знал, что моя незаметная жизнь в теле беспомощного калеки закончилась навсегда. Я рискнул, и мой план сработал, и проблема решена.

Наш дом, небольшой, но крепкий, втиснутый между складом и конторой портового весовщика, встретил нас запахом пыли, дерева и покоя. Как же хорошо было в нём после постоянной качки «Удачи» и вечно гудящего, будто живого воздуха Аномалии! И этот не качающийся пол под ногами, и отсутствие посторонних звуков сейчас были для меня немыслимой роскошью.

Вечер прошел в непривычном, а оттого кажущемся сюрреалистичным, уюте. Батя, отбросив на время все дела, решил сам приготовить ужин, и вскоре по дому поплыл божественный, но в то же время простой и знакомый до слёз запах жареной картошки с луком. Мы сидели за грубым дубовым столом и ждали, когда аппетитное блюдо приготовится. В доме царил уют и покой, огонь в камине отбрасывал на стены пляшущие тени, а за окном выл промозглый балтийский ветер.

— Надо «Удачу» в док ставить, — сказал отец, задумчиво раскладывая золотистую, с румяной корочкой картошку по тарелкам. — После твоих… правок летать-то она стала лучше, спору нет, но корпус ведь всё равно надо латать. Да и дом этот… тесноват. Купим особняк поприличнее, на Торговой. Теперь-то мы можем себе это позволить.

Он говорил о простых и понятных вещах: ремонт, новый дом, новая прислуга. Его мир, хоть и был потрясён до основания, но отец всё ещё пытался вернуться в привычную колею. И сейчас, высказав мне свои идеи, он смотрел на меня с надеждой, и ожидал, что я подхвачу эту его простую и вполне выполнимую мечту. А я молчал, потому что мои планы простирались далеко за пределы этого города и даже страны. В моей голове созрел новый план, а моя Консоль в фоновом режиме уже анализировала биржевые сводки, скачивая их через городскую сеть ГИС, и строила графики рентабельности производства пылевых аккумуляторов нового типа.

— Всему своё время, батя, — наконец ответил я, изображая усталость. — Давай разберемся с Пылью. Для начала надо её сбыть, а потом будем думать об обновках.

Отец с облегчением кивнул головой. Такой подход ему был близок и понятен. Это была его родная среда — торговля, выгода, переговоры. И сейчас, услышав от меня прагматичный ответ, он решил, что его сын, хоть и тронутый Аномалией, всё ещё был купцом. Мой отец и подумать не мог, что для меня продажа этой Пыли была не самоцелью, а лишь первым шагом и стартовым капиталом для проекта, масштабы которого он не смог бы даже вообразить.

Мы почти закончили ужин, когда раздался стук в дверь.

Не вежливый стук гостя и не торопливый стук посыльного, а грубый и наглый, собственнический удар в дверь. Раздалось три быстрых и тяжёлых удара, словно незваный гость бил не костяшками пальцев, а рукоятью ножа или кастетом, от которых старая дубовая дверь задрожала.

Отец моментально замер. Я наблюдал за тем, как его рука застыла на полпути к кружке, а лицо превратилось в серую напряжённую маску, хотя до этого было расслабленным и почти счастливым. А через мгновение его взгляд резко метнулся в угол комнаты и остановился на старом комоде. Под ним в специальном тайнике лежал его верный флотский револьвер, и отец напрягся, приготовившись прыгнуть, чтобы достать спасительное оружие. Сейчас это был старый волк, вдруг почуявший опасность.

А я… я просто закрыл глаза на долю секунды, и пространство за стенами развернулось передо мной как тактическая схема. Она подсвечивалась холодным синим светом Консоли, и я видел на этой схеме каждую мелочь: вот наша улица, вот соседний склад, а вот крыса скрылась подворотне. Пристальнее всмотревшись в наш дом на схеме, я увидел и наших гостей.

Их контуры, подсвеченные системой, стояли плотной группой у нашей двери. Я видел их насквозь. Информация лилась в мой мозг с машинной скоростью. Шестеро, все вооружены холодным оружием. Нервничают, но полны решимости. Не профессиональные убийцы. Обычные портовые ублюдки, пришедшие грабить «счастливчика», который вернулся из Аномалии с добычей.

Стук повторился., он стал громче и наглее.

— Открывай, Строганов! Мы знаем, что ты дома!

Отец уже отодвигал стул, его рука скользнула под столешницу. Он был готов драться и умереть, защищая свой дом, и это было последнее, что мне было нужно сейчас.

— Стой, — мой голос прозвучал тихо, но он подействовал на отца лучше, чем крик. Он обернулся, и в его глазах я увидел недоумение и ярость.

— Ты с ума сошёл? Там же…

— Я сам открою, батя, — сказал я, отодвигая свою тарелку. Я поднялся, опираясь на свою трость. Мои движения были медленными, тщательно выверенными движениями калеки. — Похоже, к нам гости.

Я посмотрел ему прямо в глаза, и в моём взгляде было такое ледяное спокойствие, что он отступил.

— Тебе лучше уйти в спальню, — продолжил я ровным тоном. — И не вмешивайся, что бы ни случилось. Понял?

Это был не вопрос, а приказ. Отец смотрел на меня, своего 23-летнего своего сына-калеку и впервые в жизни видел перед собой не ребёнка, который нуждается в родительской защите, а кого-то другого. И этот кто-то держал ситуацию под своим абсолютным контролем. Отец молча сглотнул стоящий в горле ком и молча кивнул.

Он медленно, не сводя с меня глаз, попятился к двери в свою комнату, а я, опираясь на трость и изображая на лице смесь страха и решимости, похромал к входной двери.

Скрип-шаг. Скрип-шаг.

Каждый шаг был идеально отыгранной нотой в моей партии. Я слышал людское дыхание за дверью, чувствовал их нетерпение и жадность, их предвкушение легкой наживы. Обыкновенные бандиты, они думали, что идут грабить больного парня и старика. Бедолаги даже предположить не могли, что сейчас попадут на приём к хирургу, который сейчас очень аккуратно и очень методично удалит опухоль, которой именно они и являлись.

Моя рука легла на тяжёлый железный засов. За дверью затихли, услышав движение. Я сделал глубокий испуганный вдох, как и положено напуганному человеку, и распахнул дверь.

Щербатый сделал шаг навстречу. Один-единственный шаг, сокративший дистанцию между нами до критической, стал последней строкой в условии, будет наглый визитёр жить или умрёт. Его щербатая ухмылка растянулась ещё шире, обнажая гнилые зубы. Бандит видел перед собой испуганного калеку — лёгкую добычу, жалкого червя, которого сейчас он раздавит одним движением. Рука щербатого с зажатым в ней ножом начала движение.

Мир для меня замедлился, я начал видеть его как последовательность кадров, раскадровку, и мой внутренний процессор обрабатывал её с нечеловеческой скоростью. Страх, который я так убедительно играл, испарился, словно его никогда и не было, а его место заняла абсолютная тишина моей Консоли. «Что же, пришло время узнать, на что способен новый я» — с этими мыслями я приступил к своему первому бою.

Драться я, естественно, не стал. Драка — это обмен ударами, хаос и ненужный риск. Поэтому я просто выполнил боевой скрипт.

Первым, что я почувствовал, было лёгкое, почти неощутимое напряжение в воздухе, словно на долю секунды изменилось статическое электричество — это мой невидимый рой, мои миллионы нанитов, до этого мирно дремавшие в домашней пыли на полу, в саже из камина, в микроскопических частичках металла, осыпавшихся со старой кочерги, разом пришли в движение. Они собрались в невидимое, но плотное облако, подчиняясь моей беззвучной команде, но никто из незваных ублюдков этого даже не заметил. Они видели лишь калеку, застывшего в ужасе.

А уже через мгновение система нанесла свой первый удар.

Всё выглядело так, словно в матрице произошёл внезапный сбой, и ножа в руке Щербатого, уже занесённого для удара, вдруг… не стало. Нет, он не выпал, не сломался, а просто рассыпался с тихим шипением, словно кусок сахара растаял в горячем чае. Клинок за одну секунду из закалённой стали превратился в горстку серого праха, который осыпался на пол, и в руке бандита осталась лишь бесполезную рукоять.

На его лице застыло самое комичное выражение, которое я когда-либо видел — смесь хищного предвкушения и полного недоумения. Он тупо уставился на свою пустую руку, его пропитый мозг отчаянно пытался обработать то, что только что произошло.

И в тот же миг та же участь постигла оружие остальных. Их ножи, заточки, кастеты — всё, что было сделано из металла — с тем же тихим зловещим шипением обратилось в пыль, и шестеро вооружённых головорезов за долю секунды превратились в шестерых безоружных идиотов с абсолютно круглыми от ужаса глазами.

— Что за херня?.. — только и смог выдохнуть тот, в чьей руке осталась рукоять от клинка.

Это был последний вопрос, который он задал в своей жизни.

Рой нанитов, который только что уничтожил всё оружие врага, не рассеялся, а сжался и уплотнился.Теперь он представлял собой невидимую, но абсолютно реальную сеть из мономолекулярных нитей. Наниты соткали тончайшую стальную паутину из пыли и моей воли.

Я не двигался с места, а просто стоял, опираясь на свою трость, и смотрел, что же будет дальше. Бесстрастный оператор, наблюдающий за работой программы.

Первыми умерли те двое, что стояли у двери, блокируя выход. Они даже не поняли, что произошло. Невидимая сеть просто прошла сквозь них. Не было ни криков, ни борьбы, лишь отвратительный влажный звук рвущейся плоти и глухой двойной стук, с которым их тела, аккуратно разрезанные на несколько крупных кровоточащих кусков, попадали на пол.

Остальные трое, стоявшие в центре комнаты, обернулись на звук, и увидели кровавую кашу там, где только что стояли их подельники. Самый молодой из троицы взвизгнул и бросился к окну. Он успел сделать всего два шага, паутина настигла его на полпути, и беглец упал, разваливаясь на части, как плохо собранный манекен.

Щербатый и последний оставшийся бандит застыли, оказавшись в центре кровавой бани. Они смотрели то на меня, неподвижно стоящего с холодным, отстранённым выражением на лице, то на останки своих дружков, заливавшие пол густой тёплой кровью.

— Ты… ты кто такой⁈ — прохрипел Щербатый и начал пятиться назад, пока не упёрся спиной в стену. Его лицо, стало белым, как полотно, хотя до этого имело красный от алкоголя цвет.

Я не ответил. Зачем? Скрипт ещё не завершил свою работу.

Последний из двух бандитов, видимо, решил, что лучше умереть в бою, сжал кулаки и с диким рёвом и матерными угрозами бросился на меня. Но невидимая нить прервала его на полуслове, полоснув по горлу, и он захрипел, заливая свою грудь фонтаном артериальной крови. Вторая нить отсекла ноги на уровне колен, и бандит упал на пол, превратившись в бьющийся в конвульсиях, булькающий обрубок.

Теперь остался только Щербатый. Он стоял, прижавшись к стене, и смотрел на меня. В его глазах больше не было ни жадности, ни ярости, его разум поглотил абсолютный страх, граничащий с безумием. Он смотрел на меня, как дикарь смотрит на сошедшего с небес бога смерти.

Я медленно поднял руку и сложил пальцы так, будто стрелял в него из пистолета, и паутина, которая уже насытилась кровью, тотчас выполнила мою последнюю команду.

Она сжалась, и тело бандита дёрнулось, словно попало под удар невидимого пресса, а потом раздался омерзительный треск ломающихся костей, и из глотки Щербатого вырвался булькающий хрип, так как его грудную клетку с неимоверной силой вдавило внутрь. Бандит сполз по стене, оставляя на обоях широкий кровавый след, и превратился в бесформенную кучу из мяса и костей.

Наступила тишина.

Абсолютная тишина, которая нарушалась лишь тихим звуком капающей с потолка и стен крови. Комната, что ещё минуту назад была уютным домом, превратилась в скотобойню, а запах жареной картошки утонул в густом медном запахе свежей крови и потрохов.

Скрипт без единой ошибки завершил свою работу.

Я стоял посреди окровавленной комнаты, и мое сердце билось ровно и спокойно. Ни адреналина, ни тошноты, ни ужаса, лишь отстранённое удовлетворение от качественно выполненной задачи. Я медленно, даже лениво, отряхнул с рукава несуществующую пылинку. А затем меня знатно повело, а резко накатившая тошнота подступила к горлу. Я аккуратно уселся на стул, переводя дух. Спустя пару минут мне немного полегчало, а взгляд снова мог фокусироваться на вещах. Перегруз был максимально жестокий, о чём непрозрачно намекали постоянно сменявшиеся надписи перед глазами.

Находясь на пике своего триумфа, я вдруг почувствовал, что что-то не так.

Слишком неестественная тишина. В комнате отца было тихо. Слишком тихо. Я не слышал ни его дыхания, ни скрипа кровати, ни испуганного бормотания.

Холод, не имеющий ничего общего с моей Консолью, ледяными иглами впился мне в живот. Я резко обернулся и, забыв про хромоту, про трость, про маску, бросился к двери в спальню.

Комната отца была пуста. На полу валялся опрокинутый стул, кровать была смята, но пуста, а окно… окно было распахнуто настежь, и холодный ночной ветер врывался внутрь, колыхая занавеску.

Я подбежал к окну и выглянул наружу. Тёмный узкий переулок между нашим домом и складом был пустынным, лишь ветер гонял по булыжникам какой-то мусор. И тут я прозрел. Я понял, что произошло, с оглушительной, просто убийственной ясностью.

Я просчитался.

Мой гениальный и безупречно выполненный скрипт оказался лишь частью чужого, куда более хитроумного плана, и я пропустил настоящую атаку, потому что сосредоточился на этих шести кусках мяса, так как они были очевидной угрозой.

Оказывается, эти ублюдки не были грабителями, а были отвлекающим манёвром.

Я стоял посреди ада, который сотворил собственными руками. Воздух вокруг меня стал густым и тяжёлым, так как был пропитан запахом крови и смерти, а тишина, что воцарилась в доме, давила на уши.

Я медленно повернулся и зашёл обратно в гостиную. Бойня, которая ещё минуту назад казалась мне верхом эффективности, теперь казалась жалкой и бессмысленной. То, что я считал своей победой, обернулось оглушительным, позорным провалом. Размышляя об этом, я машинально перешагнул через расчленённый труп одного из бандитов, подошёл к столу и посмотрел на две тарелки с остывшей картошкой — это был первый после возвращения из Аномалии наш семейный ужин. И наша последняя мирная минута.

Они просчитали меня. Они знали, что я не простой калека. Они знали, что я опасен. И они не стали проверять, насколько. Они просто обошли меня, ударив туда, где я был слаб. Туда, где у меня не было ни нанитов, ни скриптов, ни системных протоколов. Они ударили по моему сердцу.

Я стоял посреди разгромленного дома, в лужах чужой крови и чувствовал себя абсолютно бессильным. Вся моя божественная мощь была бесполезна. Она не могла вернуть время назад. Она не могла сказать мне, где сейчас мой отец.

Я поднял с пола свою трость, Дерево было тёплым и гладким на ощупь. Теперь эта трость стала для меня символом моей слабости и глупости и недальновидности.

Они забрали единственное, что имело для меня значение.

Уважаемые читатели! Благодарю вас за проявленный интерес к произведению. Лайк и подписка будет отличным дополнением к прочтению. А награда к этой книге (минимальная в 10 ₽) даст возможность продвинуться выше в алгоритмах поиска среди читателей! Спасибо за внимание!

Прошёл час. А может, два. Время потеряло свою линейность, оно превратилось в густую и вязкую субстанцию, что была насквозь пропитана запахом крови. Я не сидел, пребывая в унынии, но и не метался по дому в неконтролируемом бешенстве. Я стоял посреди разгромленной гостиной, где произошла бойня, и холодная ярость выжигала из моей души все остальное: шок, панику, отчаяние. Все эти чувства ушли, но оставили вместо себя абсолютную, словно отполированную до блеска ненависть.

Моя система работала вхолостую, так как я прогонял по нейронным цепям бесконечные отчёты об ошибках. Вновь и вновь я прокручивал последние минуты и искал, в чём же допустил промашку. И ответ оказался унизительно прост: я анализировал только то, что видел. Я был богом в пределах этих четырёх стен, но совершенным слепцом за их пределами. Я сосредоточился на тактике и полностью проигнорировал стратегию. Что ж, я получил хороший урок. Он был жестоким, но я его усвоил, и больше такого никогда не повторится.

Я медленно обошёл комнату, чтобы ещё раз просканировать каждую деталь. Нет, я не искал улики, так как понимал, что ублюдки, похитившие отца, были лишь расходным материалом и ничего не знали, но я искал их ошибки, их почерк. Однако всё было слишком чисто. Сработали, мрази, конечно, профессионально. Похищение из запертой комнаты, пока в соседней идёт резня — это работа не для портовой шпаны. Это уровень спецов своего дела.

Внезапно моя Консоль, которая в данный момент анализировала состав крови на стенах, выдала тревожный сигнал:

` [ВНИМАНИЕ: Обнаружено множественное скоординированное присутствие. Периметр установлен. Дистанция: 50 метров. Оно сокращается. Уровень организации: высокий. Идентификация… Принадлежность: государственная силовая структура.] `

Силовики наглухо запечатали улицу. Действовали они тихо, профессионально, и, признаюсь, очень эффективно. Благодаря своему усиленному зрению, я «увидел» их через стены — это была группа из десяти человек, одетых в одинаковую форму. Двигались эти ребята без суеты: сначала заблокировали переулок, а потом часть из них заняла позиции на крыше соседнего склада. Я заметил, что эти бойцы действовали не как обычные полицейские, а как охотники, которые загоняют зверя.

Я посмотрел на кровавый хаос вокруг себя. Убирать последствия кровавой расправы было поздно и бессмысленно, а пытаться бежать просто глупо. Оставался только один вариант: встречать ещё одних гостей и играть свою роль до конца.

Я глубоко вздохнул и заставил своё сердце, до этого стучавшее ровно и холодно, забиться чаще. Согнулся и опёрся на трость, а на моём лице снова появилось выражение измученного и напуганного человека. Маска несчастного калеки вернулась на место.

Раздался стук в дверь. Не такой, как раньше — теперь это были три чётких и размеренных удара. Кто-то очень властный стучал не для того, чтобы попросить разрешения войти, а, чтобы уведомить о своём прибытии.

Медленно волоча ногу, я похромал к двери, переступая через липкие лужи и ошмётки плоти. Подошёл, намеренно шумно вздохнул, после чего медленно её открыл.

На пороге стоял человек, облачённый в униформу.

Высокий и подтянутый, в идеально отглаженном сером мундире с серебряными гербами на воротнике, которых я раньше не видел — грифон, держащий в лапах молнии. Лицо представителя власти было словно высечено из камня: острые скулы, тонкие, плотно сжатые губы и глаза… холодные, проницательные, серо-стального цвета, которые, казалось, не отражали свет, а наоборот, поглощали его. Эти глаза не выражали ровным счётом ничего, и я в них не видел ни удивления, ни отвращения, ни сочувствия. Незнакомец просто ими сканировал, анализировал и вскрывал то, что попадало в его в поле зрения. За спиной этого человека стояли два бойца в тяжёлой броне и шлемах, в руках они держали короткие винтовки наизготовку.

— Капитан Волков, Особый корпус, — представился неожиданный посетитель. Голос капитана идеально соответствовал его внешности: ровный, с металлическими нотками, в нём напрочь отсутствовали эмоции. Волков не протянул мне руку для приветствия, а сразу шагнул внутрь дома, чем заставил меня попятиться.

Его бойцы остались стоять у двери, а он, не обращая на меня больше никакого внимания, начал осмотр. Капитан двигался с грацией хищника, он лавировал мимо луж крови с какой-то брезгливой аккуратностью. Он не задавал глупых вопросов вроде: «Что здесь произошло?», а молча собирал информацию. Остановился у останков Щербатого и присел на корточки, но дотрагиваться не стал, нет, просто смотрел. Его взгляд скользнул по раздробленным костям, потом переместился на пол, где в луже крови тускло блестела серая пыль — всё, что осталось от ножа.

— Странно, — произнес следователь вполголоса, словно обращаясь к самому себе. — Ни одного пулевого или ножевого. Характер повреждений… не могу классифицировать. Похоже на воздействие Кинетика очень высокого уровня. Разве что Гамма способен на такое или ещё кто выше по рангу… Хм, здесь чистое расчленение. И дезинтеграция металла… любопытно.

Капитан говорил, будто рассуждал вслух, а я стоял, опираясь на трость, и чувствовал, как по спине тонкой струйкой течёт холодный пот, не имеющий отношения к моей игре. Я понял, что столкнулся не с тупым солдафоном и не с портовым следователем. Этот человек был специалистом своего дела. Профессионалом, который по паре мазков крови мог восстановить всю картину преступления. И сейчас он отчётливо видел, что эта картина написана нечеловеческой рукой.

Капитан поднялся и медленно повернулся, впившись своим стальным взглядом в меня, и я почувствовал себя голой нейронной сетью под взглядом системного администратора. Этот человек видел мою маску. Да, конечно же он видел мою хромоту, мою дрожь, моё «испуганное» лицо, но он смотрел на меня сквозь всё это.

— Вы один живы, господин Строганов, — констатировал Волков данность. — Шестеро нападавших мертвы, причём умерщвлены они весьма… изобретательно. А ваш отец, Андрей Ильич, исчез. Очень насыщенный вечер для человека с вашими физическими ограничениями, не так ли?

Он подошел ко мне так близко, что я чувствовал запах озона от его формы и холод, исходивший от него.

— Я не верю в совпадения, — тихим доверительным тоном произнёс он. — Также я не верю в чудеса. Видите ли, я верю только фактам. А факты говорят мне, что в этом доме сегодня произошло нечто, выходящее за рамки стандартных протоколов. И вы, господин Строганов, находитесь в самом эпицентре этих удивительных событий. Мне было бы крайне интересно узнать, милейший, что же здесь случилось.

Он замолчал, а я молчал в ответ, продолжая играть роль жертвы. Но я знал, что он мне не верит. Да, он не знал, как я это сделал, но был почти уверен, что это сделал именно я. И теперь он не отступится, пока не докопается до истины.

Моя маленькая тихая война за выживание только что вышла на совершенно новый уровень. И противник в ней был куда умнее и опаснее кучки бандитов, потому что обладал несоизмеримо большими ресурсами. Я вырвался из клетки, но, кажется, угодил прямиком в силки.

Вопреки шаблонам и стереотипам капитан начал допрос не в стерильном кабинете под яркой лампой, а прямо здесь и сейчас. Я по-прежнему стоял в залитой кровью комнате, которая стала для меня одновременно и местом преступления, и камерой пыток, а капитан Волков смотрел на меня взглядом, который был тяжелее любых кандалов, даже не предложив бедному инвалиду присесть.

— Итак, господин Строганов, — голос капитана разрезал плотную тишину, как скальпель. — Я слушаю вашу версию событий. Будьте так любезны, расскажите мне, как вы, человек, с трудом передвигающийся с помощью трости, в одиночку нейтрализовали шестерых вооружённых бандитов. Попрошу вас, молодой человек быть внимательным и не упускать детали, так как они бывают крайне важны.

Моя Консоль уже вовсю анализировала мимику и тон голоса капитана Особого корпуса, чтобы выбрать оптимальную линию моего поведения, и через мгновение выдала результат:

` [СТАТУС: Имитация_посттравматического_шока. Уровень_достоверности: 89%.] `.

Я быстро изобразил полную растерянность и страх и так судорожно сглотнул слюну, что аж кадык дёрнулся. Затем обвёл комнату испуганным взглядом, словно впервые увидел весь этот ужас, что творился в комнате, и произнёс:

— Эти люди ворвались к нам в дом, — мой голос очень правдоподобно дрожал и срывался. — Кричали про какие-то долги и про Пыль, которую мы привезли, а потом… потом они схватили отца, приставили нож к его горлу и сказали, что, если я не отдам всё, что они требуют, то они его зарежут. Я испугался, а потом я… я не знаю, что на меня нашло… не понимаю…

Капитан не перебивал меня и не кивал в знак понимания, а просто стоял и слушал с абсолютно непроницаемым лицом, впитывая в себя информацию, как губка, поэтому я чувствовал себя программой, которую изучают в поисках уязвимостей. Мне это совсем не нравилось, но отступать было некуда, и я продолжал играть роль испуганного и ничего не понимающего калеки, только что потерявшего отца.

— Я умолял их, — продолжил я, вжимая голову в плечи. — Говорил им, чтобы забирали всё, лишь бы отпустили его. А тот, главный… щербатый… он рассмеялся. И тогда…

Я замолчал, закрыв лицо руками, и мои плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Это была игра, но та часть меня, что потеряла отца, была не так уж и далека от этого состояния.

— И тогда что, господин Строганов? — мягко, но настойчиво подтолкнул Волков.

— Не знаю! Не помню!! Всё было как в тумане! Помню только, что я очень сильно испугался за отца и бросился на одного из них. Ударил его тростью… а потом… опять этот красный туман возник у меня прямо перед глазами, а потом ничего… Очнулся я уже на полу, а они… вот так все лежат…— мой крик был полон отчаяния, и истерика получилась очень правдоподобной.

Я указал дрожащей рукой на ближайший расчленённый труп и содрогнулся, на этот раз вполне искренне.

Волков молчал. Долго. Потом медленно прошёлся по комнате, остановился у остатков ножа, которые он заметил ранее. Капитан наклонился и кончиками пальцев, обернутыми в тонкую перчатку, которую он извлёк из кармана, поднял рукоять.

— Состояние аффекта, — разглядывая бесполезный кусок дерева, задумчиво произнёс он. — Классическая защита. Весьма удобно, когда нужно объяснить необъяснимое. Но у меня к вашей версии всё-таки есть несколько вопросов.

Он выпрямился и посмотрел на меня.

— Во-первых, состояние аффекта действительно может придать человеку сил, но страх не распыляет закалённую сталь на молекулы, господин Строганов. Это может сделать только очень специфическая и очень мощная сила.

Он бросил рукоять на стол, и она ударилась об него с глухим деревянным звуком.

— Во-вторых, аффект — это хаос, ярость. А то, что я вижу здесь, — он обвёл рукой комнату, — совсем не хаос, а, скорее, точная хирургия, хоть и беспредельно жуткая и кровавая. Посмотрите сами, ведь тела не разорваны, а разрезаны. Причём, аккуратно, по чётким линиям, словно работала невидимая гильотина. Ярость так не работает, милейший. Так работает мастер своего дела. Ну, или нечто, что действует по чёткому алгоритму.

Капитан не обвинял меня напрямую, он холодно анализировал произошедшее, но именно этот холодный анализ и мог сорвать с меня маску, поэтому он для меня был страшнее любых угроз, —

Я… я не знаю, о чём вы говорите, — пролепетал я, цепляясь за свою роль. — Я простой торговец… калека… Откуда мне знать про… хирургию?

На лице Волкова впервые появилась улыбка, но похожа она была на оскал хищника.

— Вот именно. Калека, вернувшийся из Аномалии. Ходят слухи, что вы там сумели найти не только Пыль, но и нечто большее. Чудесное исцеление, которое вы так старательно скрываете, столь убедительно хромая и пользуясь тростью. А теперь в вашем доме происходит совершенно странный инцидент. Молодой человек, вы понимаете, как это выглядит со стороны?

Он подошёл ко мне, немного наклонился и заглянул мне прямо в глаза. Его лицо было всего в нескольких сантиметрах от моего.

— Я не один из тех людей, что болтают в порту, господин Строганов. Я — капитан Особого корпуса. И моя работа как раз и заключается в том, чтобы отличать убийцу от жертвы. А вы… — он сделал паузу и втянул носом воздух, словно действительно что-то унюхал. — Вы пахнете отнюдь не страхом. Вы пахнете озоном после грозы. Силой, которую только что применили.

Он выпрямился, но его взгляд продолжал давить и буравить меня, проникая, кажется, даже под кожу.

— Я не знаю, как вы это сделали. Пока не знаю. Но я знаю, что это сделали вы. И меня сейчас волнует не вопрос вашей вины в смерти этих отбросов. Меня волнует вопрос, почему вы это скрываете. Что ещё вы скрываете?

Он продолжал пристально смотреть на меня, а я уставился в пол, по-прежнему дрожа и изображая ужас. Но в своей голове я видел лишь одну строку, которая мигала красным.

И вдруг я оказался в знакомой шкуре программиста, который пытается убедить антивирус, что он не вирус. Волков не верит мне и не видит во мне жертву, которую нужно защитить. Капитан не ошибался на мой счёт и видел во мне аномалию, которую нужно изучить, классифицировать и, если понадобится, поставить на предохранитель или ликвидировать.

Молчание, которое последовало следом за его словами, было тяжелее, чем воздух в затопленной подводной лодке. Я стоял и молчал, опустив голову и позволяя ему видеть лишь дрожь и сломленную позу испуганного молодого паренька, которого итак судьба не пощадила. Однако под этой маской калеки мой мозг и моя Консоль работал с бешеной скоростью, перебирая варианты и просчитывая риски. Капитан Особого корпуса загнал меня в угол, поэтому одно моё неверное слово или движение — и моя легенда рассыплется, как карточный домик.

Волков не торопил. Он дал мне время «повариться» в собственном страхе, пока его люди продолжали свою тихую методичную работу. Они двигались по комнате, как призраки в сером и фотографировали, собирали образцы и переворачивая останки тел с профессиональной отстранённостью. Один из них — коренастый сержант с лицом, похожим на бульдожью морду — возился с телом бандита, который пытался добежать до окна.

— Капитан, Взгляните, — позвал Волкова сержант, не повышая голоса. В его тоне не было ни удивления, ни волнения, лишь сухая констатация.

Волков не сводил с меня своих цепких глаз ещё несколько секунд, словно проверял, не сделаю ли я какую-нибудь глупость, а потом медленно повернулся и подошёл к сержанту. Я остался стоять у стены, безразличный ко всему, кроме собственного ужаса, однако все мои сенсоры и всё моё внимание было приковано к ним.

Сержант ножом поднял пропитанную кровью кусок рубахи, и под ней, на бледной, покрытой гусиной кожей плоти, открылась татуировка.

Это был не какой-то криво наколотый обычной иглой тюремный партак, а очень качественная и явно профессиональная работа, так как изображение чёрного, хищно изогнутого крыла было выполнено с пугающей детализацией, где каждое перо было тщательно прорисовано, а каждая тень лежала на своем месте. Рисунок был одновременно красив и зловещ.

Как только я посмотрел на это крыло, моя Консоль мгновенно занесла этот рисунок в базу данных. Волков присел на корточки и склонился над татуировкой, чтобы поближе рассмотреть её, и я увидел, как его лицо едва заметно изменилось — его губы сжались ещё плотнее, а в глубине его холодных глаз на долю секунды промелькнуло что-то похожее на узнавание и злость. Он явно узнал этот символ.

— «Чёрные крылья», — произнес Волков так тихо, что я едва расслышал эти слова. Капитан произнёс это название больше для себя, чем для сержанта, но всё равно в гробовой тишине комнаты его слова прозвучали как удар гонга.

И в моей голове тут же всё встало на свои места.

Нет, я ни о чём не догадался, ибо не мог, просто я получил результат сложного запроса к базе данных, где все разрозненные файлы внезапно сложились в одну стройную и ужасающую картину.

` [ЗАПРОС: «Чёрные_крылья». ПОИСК_ПО_БАЗЕ_ДАННЫХ_ПАМЯТИ…] `

` [СОВПАДЕНИЕ_НАЙДЕНО: Инцидент_нападения_на_дирижабль_"Удача". Показания_экипажа: «пираты», «абордажное_судно_с_черным_крылом_на_борту».] `

` [СОВПАДЕНИЕ_НАЙДЕНО: Инцидент_травмы_носителя. Причина: взрыв_пылевой_гранаты. Источник: Гамма-Кинетик, член_пиратской_группировки.] `

Это были те самые пираты, что напали на наш дирижабль. Те, что превратили меня в калеку, чей наёмник-Кинетик сломал мне позвоночник. Значит, это была вовсе не случайная попытка ограбления, а месть.

И эти ублюдки пришли вовсе не за Пылью. Они пришли за мной, а похищение отца… это был не отвлекающий манёвр, а главный удар, способ выманить меня, заставить делать то, что им нужно.

Холодная ярость, до этого момента беспредметная, наконец обрела свою цель и сфокусировалась в одной точке, превратившись в раскалённый добела луч ненависти. Я буквально заставлял себя не шевелиться и продолжать изображать трясущуюся от страха жертву, хотя внутри меня всё ревело от злости.

Волков поднялся и вновь посмотрел на меня, но теперь в его взгляде было нечто новое. Он тоже сложил два и два.

— Теперь всё становится на свои места, — сказал он, и его голос был лишён даже той тени эмоций, что проскальзывала раньше. Он снова стал бездушной машиной. — Пираты, специализирующиеся на дирижаблях. Те самые, что напали на вас в прошлый раз.

Он сделал шаг ко мне.

— Это не ограбление, Строганов. Сдаётся мне, что это месть или продолжение их операции. В прошлый раз пираты не получили того, что хотели, и вернулись, чтобы закончить начатое. А ваш отец… — он сделал паузу, давая мне осознать весь ужас ситуации. — А ваш отец теперь их заложник. Теперь пираты имеют рычаг давления на вас.

Волков смотрел на меня, ожидая реакции. Я отлично понимал, чего он от меня ждёт: что я сломаюсь, начну умолять о помощи и расскажу всё, что знаю, лишь бы спасти отца. И конечно же я дал ему то, что он хотел.

— Отца? — прошептал я сорвавшимся в неподдельный всхлип голосом и поднял на него глаза, полные слёз и отчаяния. — Они… они забрали его? Почему? Зачем? Что им от меня нужно⁈

Я вцепился в его рукав, как утопающий в спасательный круг.

— Умоляю вас, капитан! Ради всего святого, найдите его! Я отдам всё, что у меня есть! Только верните мне отца!!! Умоляю!

Я по-прежнему играл роль, но, когда ярость и страх за отца смешались в моей душе, играть стало на удивление легко. Я действительно был напуган и в отчаянии. Но не потому, что был слаб, а потому, что впервые за всё это время я понял, что есть вещи, которые я не могу контролировать. И одна из этих вещей сейчас была в руках моих злейших врагов.

Я не мог прочитать мысли Волкова и узнать, о чём он думает и что собирается делать, но зато я точно знал одно: с этой минуты игра изменилась, ведь неожиданно у нас обоих (у подозреваемого и следователя) появилась общая проблема. И я подумал, что, раз уж так вышло, то грех этим не воспользоваться. Я увидел для себя шанс превратить этого охотника из жандармерии в свой инструмент, нужный мне для того, чтобы найти отца и поквитаться с пиратами.

Моя игра, мой отчаянный спектакль, достиг своего пика, а капитан стоял и с терпением энтомолога, который может часами наблюдать за бьющейся в банке бабочкой, ждал, пока моя истерика иссякнет. Его пальцы, сильные и холодные, как стальные клещи, аккуратно, но непреклонно разжали мою хватку на рукаве мундира, и он произнёс всё тем же холодным голосом, который не потеплел ни на градус:

— Возьмите себя в руки, Строганов. Истерика — плохой помощник в решении проблем — в его словах не было ни сочувствия, ни раздражения, лишь сухая констатация факта.

Волков отошёл на шаг, чтобы восстановить дистанцию между нами, а я стоял, смотрел на него снизу-вверх и тяжело дышал от мнимого страха. Однако я понял, что пробить броню опытного следователя мне не удалось, и он просто принял к сведению мою «слабость», чтобы занести её в моё личное дело в качестве потенциального рычага давления.

— Мы найдём вашего отца, — ответил он, и теперь я расслышал истинный смысл этих слов, которые вовсе не были утешением. Это была констатация факта. — «Чёрные крылья» — это проблема государственной важности. А похищение вашего отца — это след, который приведёт нас к ним. Вы и ваша семья не являетесь целью операции, вы всего лишь инструмент для достижения очередного уровня обогащения этих ублюдков.

Конечно, он и не думал утешать меня, а просто переводил мои личные активы на баланс Империи. И мой отец теперь был не просто заложником пиратов, а тоже стал оперативным ресурсом Особого корпуса.

— Что мне теперь делать? — тихо спросил я, и этот вопрос был игрой лишь отчасти. Я действительно оказался в вакууме — отцовский дом разгромлен, сам отец похищен, а передо мной стоит представитель силы, которая опаснее любых пиратов.

— Ничего, — отрезал Волков. — Вы будете сидеть здесь и ждать. Любая самодеятельность с вашей стороны будет расценена как воспрепятствование следствию. И, поверьте, вам это не понравится. Мои люди останутся снаружи для вашей охраны.

«Для моего надзора», — мысленно перевёл я со следовательского языка на человеческий. Волков сажал меня на короткий поводок.

Сотрудники Особого корпуса наконец закончили свою работу. Двигаясь практически бесшумно, они упаковывали последние улики в специальные контейнеры и накрывали трупы серой тканью. Комната, до этого наполненная их деловитыми движениями, опять начала погружаться в зловещую тишину, нарушаемую лишь скрипом половиц под сапогами капитана Волкова.

— Мы закончили, — сказал капитан и повернулся к двери, на пороге которой его уже ждали бойцы, облачённые в тяжёлую броню.

Он дошёл до двери, но прямо около неё вдруг остановился и бросил через плечо последние слова, которые были одновременно и приговором, и началом новой главы в моей жизни:

— Мы найдём вашего отца, Строганов, а вы, до нашего возвращения никуда не уезжайте. Теперь вы представляете для Империи особый интерес. — Волков закончил разговор, словно поставил точку в длинном уравнении, и вышел.

Я медленно выпрямился. Дрожь прошла, маска спала и на моём лице осталось лишь ледяное спокойствие. Я подошёл к окну, посмотрел на улицу, и в тени склада, что стоял напротив, я разглядел едва заметный силуэт человека, а потом заметил и ещё один, который стоял в дальнем конце переулка. Мои «охранники».

Последние шаги стихли за дверью, и я остался совершенно один в разгромленном и залитом кровью доме. Казалось, что я в тупике: отцовский дом перестал быть крепостью и стал моей очередной тюрьмой, отец был в руках убийц, а сам я оказался под прицелом государственной машины.

Я взглянул на свои руки и сжал кулаки. Они думали, что загнали меня в угол, а я послушно буду сидеть в этом углу и ждать, пока они решат мою судьбу. Капитан Волков, пираты, да весь этот грёбаный мир, абсолютно все видели во мне либо жертву, либо оружие. Однако все они очень сильно ошибались.

Два дня. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Именно столько я провёл в аду, где пахло не серой, а хлоркой и засыхающей кровью. Мой дом, моя крепость, превратился в клетку, а люди Волкова были моими тюремщиками. Они были вежливы, эти серые призраки: приносили еду из портовой харчевни, молча ставили поднос у двери и так же молча уходили; никогда не отвечали на вопросы и совершенно не реагировали на просьбы. Они были стеной, идеальной непробиваемой стеной, которую возвёл вокруг меня капитан Особого корпуса.

В поисках хоть какой-либо информации об отце я все эти дни не переставая сканировал городскую сеть ГИС, перехватывал полицейские отчёты, постоянно слушал эфир, но о похищении нигде не было ни слова, словно мой отец просто испарился. Но я всё равно заставлял свой мозг, свою Консоль, искать выход, но ответ не находился. Этот чёртов Волков играл в свою игру, в которой я был лишь одной из шахматных фигур на игровой доске, которую он передвинет, когда сочтёт нужным. А я, не имеющий возможности до тех пор даже выйти из дома, ждал, не в силах ничего предпринять и даже не знал с чего начать. И ожидание это для меня стало пыткой куда более изощренной, чем любая физическая боль. Оно выедало меня изнутри и оставляло после себя лишь звенящую пустоту. Бессилие — вот как назывался мой личный сорт ада.

Наступил третий день моего принудительного затворничества, и надежда во мне уже почти сменилась глухой апатией, как вдруг я увидел в окне, как под мелко моросящим дождём в сторону моего дома бежит пацан. Это был мальчишка-газетчик, оборванный и грязный, как портовый воробей. Он проскользнул мимо одного из моих «охранников», но жандарм, который стоял под навесом склада, сердито махнул на него рукой, мол, проваливай, не мешай. Однако пацан оказался настырный и всё равно подбежал к моему крыльцу.Мальчишка быстро забарабанил в дверь своим маленьким костлявым кулачком и закричал: «Самые свежие новости! Ужасное убийство в порту!».

Мой тюремщик недовольно поморщился, но с места так и не сдвинулся. Наверное, у них была инструкция ни с кем не контактировать. Я опять нацепил на лицо маску уставшего и измученного горем человека и похромал к двери.

— Что тебе? — спросил я, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову.

Пацан сунул мне в руки скомканный и влажный от дождя номер «Портового Вестника».

— Берите, господин! Всего копейка! Про вас пишут!

Я машинально полез в карман, нащупал в нём медную монету и протянул её мальчишке, но пацан сделал то, чего я совсем не ожидал. Он молниеносным, хорошо отточенным движением уличного воришки сунул мне что-то ещё в ладонь (этим что-то оказался плотно свёрнутый клочок бумаги) и, выхватив монету, тут же рванул прочь, растворяясь в серой пелене дождя.

Я замер, чувствуя в руке холод монеты и шершавую теплоту бумажного комка, продолжая смотреть в приоткрытую дверь. Жандарм проводил пацана скучающим взглядом и снова блуждающим взглядом уставился в пустоту. Он ничего не заметил. «Идеальная доставка.» — подумал я и закрыл дверь, прислонившись к ней спиной.

Я медленно разжал кулак и посмотрел н лежащий на моей ладони грязный, весь измятый клочок обёрточной бумаги. Мои пальцы задрожали от волнения, когда я начал его разворачивать, а сердце, до этого бившееся ровно и апатично, вдруг тяжело ухнуло, разгоняя по венам адреналин. Внутри клочка кривым, похожим на детский, почерком, углём или обгорелой спичкой были выведены всего несколько слов:

«Хочешь увидеть папашу живым, приходи один на старые склады у Западного причала в полночь.»

Вот оно, моё приглашение…

Конечно же это была ловушка. Ловушка настолько очевидная, что от неё воняло за версту, как от протухшей рыбы. Прийти одному в полночь на склады, где правят крысы и бандиты — классика жанра, достойная дешёвого бульварного романа. Любой здравомыслящий человек, особенно тот, у кого за окном стоит взвод спецназа, должен был бы немедленно отдать эту записку капитану Волкову.

Но я не был здравомыслящим человеком. Я был системным администратором, у которого из-под носа украли ключевой файл. Волков будет тянуть, собирать доказательства, плести свою сеть. А я не мог всё это время сидеть и ждать, так как каждая минута промедления могла стать для моего отца последней.

Я посмотрел на часы. До полуночи оставалось чуть больше четырёх часов. Мало, катастрофически мало, но для меня будет достаточно.

Я недобро усмехнулся, смял записку и бросил её в догорающий камин. Бумага вспыхнула, на секунду осветив моё лицо, и превратилась в чёрный невесомый пепел. Выбор был сделан, я пойду. Но, неуважаемые отправители сообщения, не думайте, что я пойду, как овца на заклание.

Четыре часа. Двести сорок минут. Ровно стольку времени ушло у меня на подготовку. Паника — это роскошь, которую я не мог себе позволить. Паника являлась для меня сбоем в системе, критической ошибкой, которая несомненно привела бы меня к зависанию и полному краху. Поэтому вместо тупиковых эмоций я запустил протокол совершенно иного толка — хладнокровный и безжалостный, единственно верный в этой ситуации. Протокол «Война».

Я не стал сообщать жандармам о сообщении. Обратиться к Волкову означало бы передать ему все карты, сделать отца разменной монетой в его большой игре. Он бы оцепил склады, начал штурм, и первый, кого пустили бы в расход пираты, был бы мой отец. Нет, это моя игра, моя семья. Мои правила!

Я спустился в подвал и тотчас попал в царство теней и запахов. Влажная земля, угольная пыль, ржавый металл и старый хлам, накопленный за десятилетия, молчаливо встретили меня. Мой взгляд выхватил из полумрака сваленные в углах дырявые вёдра и обрезки труб, а также разную сломанную садовую утварь, и даже остатки старого парового котла пылились в дальнем углу. Для простого человека это было ненужное барахло и мусор, но для меня всё это старьё было сырьём для личной кузницы, которую я был намерен запустить.

Я закрыл за собой тяжёлую дверь и запер её на ржавый засов. В подвале была всего одна-единственная тусклая лампочка под потолком, которая отбрасывала длинные уродливые тени, и в этом полумраке я принялся за работу.

` [ЗАПУСК ПРОТОКОЛА: "АРСЕНАЛ'] `

` [ЦЕЛЬ_1: РАЗВЕДКА. СРЕДСТВО: АВТОНОМНЫЕ ДРОНЫ-СКАУТЫ. КОЛИЧЕСТВО: 20 ЕДИНИЦ.] `

` [ЦЕЛЬ_2: ЗАЩИТА_НОСИТЕЛЯ. СРЕДСТВО: АРТЕФАКТЫ КЛАССА «ВТОРАЯ_КОЖА». КОЛИЧЕСТВО: 2 ЕДИНИЦЫ.] `

Первым делом мне необходимы глаза. Я был слеп, и это едва не стоило мне жизни отца. Больше такой ошибки я не допущу. Я подошёл к куче угольной пыли и ржавой металлической стружки, лежащей у подножия старого котла и опустил руки в эту грязную и холодную массу, закрыл глаза и сконцентрировался.

` [КОМПИЛЯЦИЯ_СКРИПТА: "СТРЕКОЗА_МК1'] `

` [СПЕЦИФИКАЦИЯ: РАЗМЕР — 7СМ. СЕНСОРЫ: ОПТИЧЕСКИЙ, АКУСТИЧЕСКИЙ. СВЯЗЬ — КВАНТОВО-ЗАПУТАННЫЙ КАНАЛ С КОНСОЛЬЮ. ЭНЕРГОИСТОЧНИК — МИКРО-ПЫЛЕВОЙ АККУМУЛЯТОР. АВТОНОМНОСТЬ — 6 ЧАСОВ.] `

В голове сразу возникло уже знакомое мне давление. То, чем я был сейчас занят, было сложной и многопоточной задачей, ведь я не просто создавал объекты, а ещё и писал для них программное обеспечение, создавал нейросеть для их коллективного взаимодействия. Пыль и стружка в моих ладонях зашевелились, и я почувствовал, как миллионы нанитов работают и, словно микроскопические 3D-принтеры, собирают из многочисленных и разнообразных атомов упорядоченные структуры.

Из-под моих пальцев начали появляться крошечные иссиня-чёрные тела, которые были похожи на иглы, а затем из них развернулись крылья — тончайшая и почти прозрачная решётка из армированного углерода. Она переливалась в тусклом свете, как крылья настоящей стрекозы. И вот, через три минуты в воздухе передо мной висело двадцать идеальных хищных машин.

Это были мои верные гончие.

Я отдал им мысленный приказ, и они беззвучно, как тени, вспорхнули в воздух и замерли в ожидании дальнейших команд.

«Теперь поработаем над защитой.» — я снял свою плотную куртку и бросил её на верстак.

` [КОМПИЛЯЦИЯ_СКРИПТА: "КАРАПАС'] `

` [ЦЕЛЬ: ПОВЕРХНОСТЬ_ТКАНИ. ЗАДАЧА: ИНТЕГРАЦИЯ_НАНОСТРУКТУРЫ_С_НЕ-НЬЮТОНОВСКИМИ_СВОЙСТВАМИ.] `

Я провёл ладонью над грубой тканью своей куртки. Внешне никаких изменений не было видно (ни цвета, ни фактуры ткань не изменила), но своим особенным зрением я видел, как наниты вплетаются между волокнами куртки и создают сложную многослойную решётку, которая в момент удара мгновенно станет твёрже стали. Благодаря своим послушным нанитам, я создал не броню в привычном её понимании, а ткань, которая могла думать. Я снова надел куртку, которая после превращения в броню не стала тяжелее или жёстче. В ней я чувствовал себя так, словно натянул на себя вторую кожу, которая в опасной ситуации могла спасти мне жизнь.

Время поджимало, и я приступил к последнему этапу. Побег. Мне необходимо выйти из своей тюрьмы, поэтому я сделал следующее: подошёл к маленькому, затянутому паутиной подвальному окну, которое выходило в тот самый тёмный переулок, и отдал приказ. Одна из моих «стрекоз» бесшумно вылетела сквозь щель в раме.

Мир, что был за стенами моего дома, тотчас развернулся картой в моей голове, и я увидел переулок глазами дрона: вот мой первый «охранник» под навесом склада. Он курит, лениво пуская дым. А вот и второй, прохаживается взад-вперёд в конце переулка. Понаблюдав за своими тюремщиками несколько минут, я изучил их маршруты и слепые зоны, и в моей голове мгновенно созрел план.

Тихо, стараясь не издавать ни единого звука, я выдавил старую раму, и холодный, влажный воздух ударил мне в лицо. Я выждал момент, когда дальний жандарм отвернётся, и бесшумно, как кошка, выскользнул в темноту и быстро прижался к мокрой от дождя кирпичной стене дома. Я был свободен.

Пока я, схоронившись, стоял в тени, два десятка моих невидимых глаз уже разлетались по ночному городу, прокладывая мне путь к старым складам.

Мой путь лежал через Западный причал. Это мрачное место я бы назвал гниющей раной на теле города, потому что днём здесь ещё теплилась жизнь и шла работа — скрипели лебёдки и ругались грузчики, но как только наступала ночь, причал превращался в бесконечный лабиринт, в котором правили тени. Влажный ветер дул с моря и завывал в проржавевших конструкциях причала, будто оплакивал заброшенные пакгаузы, а воздухе витали запахи гниющей рыбы и сырости.

Я двигался по этому лабиринту, как призрак. В темноте, где меня никто не видел, я мог позволить себе быть собой, поэтому не хромал и не опирался на трость. Мои шаги были совершенно бесшумны, я двигался плавно и выверено, а впереди, вверху и по бокам в воздухе находились мои глаза. Два десятка моих «стрекоз» бесшумно скользили в ночном мраке и создавали в моей голове идеальную трёхмерную карту местности. Я видел каждый ржавый болт, каждую крысу, что прошмыгнула в темноту и каждого часового, которого выставили мои «приглашающие».

Информация от дронов была сухой и чёткой: ` [АНАЛИЗ_ЗОНЫ: Склад №7. Периметр: 4 наблюдателя, вооружены винтовками. Внутри: 12 человек, вооружены холодным и стрелковым оружием. Один заложник, мужчина, состояние удовлетворительное, имеются следы побоев. Цель идентифицирована".] `

Консоль работала безупречно, она превращала хаос ночного порта в упорядоченный набор данных, и благодаря этому я прекрасно знал расположение своих врагов, какое у них оружие и даже знал частоту их пульса. Наивные, они думали, что заманили меня в ловушку, ведь откуда им было знать, что я уже был внутри их обороны, залез в их головы. Однако проблему в целом это не решало, потому что завалить сразу всю ораву я точно не смогу. Местный пахан и ближайшие бойцы огребут, конечно, по полной, но остальные успеют убить отца, а потом пробить мою защиту.

Я остановился перед огромными облупившимися воротами склада под номером 7. Отца держали именно здесь. Я видел их всех и видел отца, так как мои дроны уже проникли внутрь через разбитые окна под крышей и транслировали мне картинку.

Настало время для моего спектакля. Я снова вооружился своей верной тростью, согнулся, и моё тело послушно вошло в роль калеки. Я сделал несколько шагов, и по пустынной площади разнёсся знакомый жалкий звук: скрип-шаг, скрип-шаг. Беззащитный калека, я одиноко хромал прямо к воротам в свете редких тусклых фонарей. Идеальная жертва.

Когда я подошёл к воротам, одна из створок с оглушительным скрежетом отъехала в сторону, открывая тёмный проём, и в тот же миг мне в лицо ударили ослепительные лучи нескольких мощных прожекторов, установленных внутри. Я зажмурился, инстинктивно выставив руку вперёд, как и должен был сделать внезапно ослеплённый напуганный человек.

— А вот и наш счастливчик! — раздался из глубины ангара громкий голос, полный самодовольной власти. — Заходи, гостем будешь! Не бойся, мы не кусаемся, почти…

Мои глаза привыкли к свету, и я увидел сцену, достойную самого дешёвого театра: в центре огромного гулкого пространства на импровизированном троне из составленных друг на друга ящиков, сидел Хват — массивный, как медведь-шатун, мужик в расстёгнутой на волосатой груди рубахе. Его покрытое сетью старых багровых шрамов лицо говорило о том, какой это жестокий и подлый человек. Бандит улыбался хищной ленивой улыбкой, предвкушая лёгкую добычу, а вокруг него, как стая шакалов, стояли его головорезы — десять выбритых наголо ублюдков с оружием наизготовку.

Но я смотрел не на них. Мой взгляд был прикован к фигуре отца, стоявшей на коленях рядом с этим псевдотроном.

Его руки были связаны за спиной, а на лице отца я отчётливо увидел свежие кровоподтёки и ссадины, его левый глаз заплыл и превратился в лиловую щель, а во рту торчал кляп. На отце была домашняя одежда, в которой его похитили, только сейчас она была грязной и порванной. Он поднял на меня взгляд, полный боли и унижения, и я увидел в нём безмолвную мольбу: «Уходи, сынок, беги!».

Моя Консоль тщательно фиксировала каждую деталь: угол, под которым сломан нос отца, рисунок кровоподтёка на его скуле, частоту его прерывистого дыхания, и всё это было занесено в протокол и в отдельный счёт, который я сегодня ночью предъявлю к оплате сидящему передо мной ублюдку. Оплатить этот счёт ему придётся с процентами.

— Ну здравствуй, счастливчик, — лениво протянул Хват и похлопал по плечу одного из своих громил. — Рад, что ты принял мое скромное приглашение, а то мы тут с твоим папашей уже заскучали. Пришло время поговорить о твоих долгах.

Я должен был играть свою роль до конца, поэтому молчал и смотрел на него испуганным и затравленным взглядом, дабы позволить ему насладиться моим унижением.

— Каких долгах? — прошептал я дрожащим голосом. — Я вам ничего не должен.

Хват рассмеялся громким утробным смехом, который эхом прокатился под сводами ангара.

— Ничего не должен? — он наклонился вперёд, и его маленькие свиные глазки впились в меня. — Ты серьёзно? Из-за вашего маленького представления ко мне в порт завалились жандармы Волкова! Они перевернули всё вверх дном! Мало того! Я потерял корабль, товар и двадцать хороших парней! А это, знаешь ли, стоит денег. Очень больших денег. Миллион рублей, если быть точным. И ты мне его заплатишь.

Он откинулся на спинку своего «трона» и явно наслаждался произведённым эффектом, а я в это время наблюдал, как мои дроны фиксируют снайпера, который залёг на балках под крышей. Я видел ещё двоих людей с дробовиками за штабелем ящиков у меня за спиной. Ловушка была расставлена профессионально.

— У меня… у меня нет таких денег, — пролепетал я, и это была чистая правда.

Хват снова ухмыльнулся.

— Я знаю, счастливчик. Я всё про тебя знаю. Денег у тебя нет. — Он сделал паузу, а затем указал на меня толстым, похожим на сардельку, пальцем. — Только немного зелёной Пыли. Но у тебя есть кое-что получше. У тебя есть твоя удача. Твоя чёртова, дьявольская удача, которая позволила тебе вернуться оттуда, откуда никто не возвращается.

Он снова подался вперёд, его голос стал тише и серьезнее.

— Ты вернёшься в Аномалию. И принесёшь мне то, что я скажу. Один маленький артефакт. А пока ты будешь там работать на меня, твой папаша… — он по-хозяйски положил свою огромную лапу на плечо моего отца, заставив того содрогнуться, — … погостит у меня в качестве залога. Чтобы ты не заблудился по дороге назад.

Хват пристально смотрел на меня, ожидая ответа. Он был уверен, что загнал меня в угол. Что у меня нет выбора. И он был прав, выбора у меня действительно не было. Но он не знал одного: в этой игре я был не только главной фигурой, но я был и самой доской, на которой он расставлял свои жалкие пешки. И я уже начал свой ответный ход.

Воздух в ангаре стал плотным и тяжёлым, как ртуть. Слова Хвата цинично и просто очертили контуры моей новой реальности: жадный подлец и шантажист предлагал мне сделку, посредством которой надевал ошейник на мою шею, а поводком от него в его руках была жизнь моего отца. Я посмотрел на избитое лицо бати, заглянул ему в глаза, и увидел, что отчаянная мольба в них сменилась безнадёжной тоской. Я угодил в капкан, и отец это понял намного раньше меня.

— Я… я согласен, — прохрипел я. Каждое моё слово было пропитано тщательно откалиброванным отчаянием. — Я сделаю всё, что вы скажете. Только… пожалуйста, не трогайте отца.

— Вот это другой разговор! — Хват довольно хмыкнул. — Вижу, ты парень понятливый. Ценю это.

— Что… что за артефакт? — спросил я, не поднимая головы. — Где я его должен искать?

— А вот это уже не твоего ума дело, калека, — лениво протянул он. — Твоя задача — идти туда, куда тебя приведут и копать там, где тебе укажут. Ты просто мой фартовый талисман, моя ищейка. Почуешь добычу, найдёшь и принесёшь, всё просто. Наглый бандит был не только жесток, но ещё и ленив. Он не хотел вникать в детали и полагался лишь на грубую силу и мою удачу, которой, как ему казалось, я обладал. И я непременно воспользуюсь этим. Его слабость и самоуверенность станут для него главной ошибкой.

Я медленно поднял голову, мой взгляд был полон слёз и мольбы.

— Я всё сделаю. Только отпустите его. Я пойду куда угодно, а вы отпустите его.

Лицо Хвата исказила брезгливая гримаса. Он посмотрел на меня, как на особо надоедливое насекомое.

— Ты что, тупой? — прорычал он. — Или плохо слышишь? Папаша твой — это залог. Моя гарантия, что ты вернёшься. И вернёшься с тем, что мне нужно, а не с пустыми руками.

Он щёлкнул пальцами, и один из его громил, стоявший за спиной отца, вытащил из-за пояса тяжёлый воронёный револьвер и с оглушительным щелчком взвёл курок, приставив ствол к виску Андрея Ильича. Отец замер, его глаза расширились от ужаса.

— Ты всё ещё хочешь поторговаться, счастливчик? — зловещим тихим голосом спросил Хват.

— Нет… — выдохнул я. — Не надо… Я всё понял.

Хват удовлетворённо кивнул и убрал руку с отцовского плеча, а громила лениво опустил револьвер. Всё, спектакль окончен. Сделка состоялась.

— Вот и славно, — сказал авторитет, поднимаясь со своего «трона». — А, чтобы ты в лесу не помер от голода, вот тебе небольшой подарок.

Он кивнул другому бандиту, и тот швырнул мне под ноги потрёпанный ранец и сложенный костюм для похода в Аномалию. Потёртый знак на нагруднике не оставлял места для фантазий — это был стандартный комплект жандарма из Особого корпуса, снятый с одного из людей Волкова, убитых во время рейда.

— Там всё, что нужно для выживания, плюс коммуникатор. Батарея рассчитана ровно на двадцать четыре часа, счастливчик, — прорычал Хват и наступил мне на пальцы тяжёлым сапогом, отчего я вскрикнул от боли. — Не успеешь найти то, что мне нужно и выйти на связь, пеняй на себя. Твой папаша не сможет долго ждать.

Хват убрал свою ногу с моих пальцев, а двое из его людей подошли ко мне и грубо подняли меня с колен. Они подхватили меня под руки и, словно мешок, поволокли к выходу. Я бросил взгляд на отца и увидел его полный всепоглощающей горечи взгляд. Давно перестав бояться за себя, сейчас он смотрел, как его сына, его единственную надежду, ведут на убой.

Но он ошибался. Меня, словно хищного зверя, выпускали из клетки, и теперь я сам буду устанавливать правила этой игры.

Меня волокли две туши, от которых разило перегаром, дешёвым табаком и застарелым потом. Их руки вцепились в меня так сильно, что, казалось, мои кости вот-вот затрещат, а я, пытаясь поспевать за их скоростью, сильнее шаркал хромой ногой по полу. Ну вот и всё. Роль сломленного и напуганного парня сыграна мною до конца, и теперь я стал просто вещью -инструментом, который отправляли на самоубийственное задание.

Перед выходом из ангара я повернул голову и бросил на отца прощальный взгляд, и картина, что я увидел, впилась в мою память раскалённым железом: отец всё так же стоял на коленях, а рядом с ним опять был ублюдок Хват, который снова опустил свою лапищу отцу на плечо и что-то лениво прошептал ему на ухо. И от этого хозяйского жеста веяло такой омерзительной властью, что желчь подступила к горлу. Но батя смотрел не на него, а на меня, и в его единственном видящем глазу не было ни надежды, ни страха.

Выход из ангара ударил по лицу холодной и влажной пощёчиной ночного порта. Ветер с моря нёс с собой запах соли, гниющих водорослей и мазута. Над причалом чёрной сигарой заслоняя редкие, пробившиеся сквозь тучи звёзды, висел бандитский дирижабль. Неуклюжий, покрытый заплатами и ржавыми потёками, он походил не на воздушный корабль, а на дохлого кита, выброшенного на небо.

— Шевелись, счастливчик! — прорычал один из моих конвоиров, толкая меня в спину. — Не заставляй хозяина ждать!

Я споткнулся и едва не упал, но второй удержал меня.

— Осторожней, ты, дубина, — пробасил он своему напарнику. — Сломаешь его раньше времени, так Хват с тебя шкуру спустит. Этот тип же у нас теперь курица, несущая золотые яйца.

— Ага, или дохлая курица, — хмыкнул первый. — Какая разница? Главное, чтобы яйцо снести успел.

Я молчал и покорно переставлял ноги. «Отлично. Пусть считают меня сломанной игрушкой и недооценивают. Их высокомерие — мой лучший союзник.» — в моей голове давно не было ни страха, ни отчаяния, а только хладнокровный расчёт. И именно расчётом и был сейчас занят мой мозг:

'Переменная первая: отец в заложниках. Это — константа, главный фактор уравнения.

Переменная вторая: Хват — жадный, жестокий, но при этом ленивый и слишком уверенный в своей силе. Он не станет проверять подделку слишком тщательно, если она будет выглядеть убедительно. Это слабость, которую можно использовать.

Переменная третья: двадцать четыре часа — жёсткий дедлайн, заставляющий действовать быстро и без права на ошибку.

И самый главный, невысказанный Хватом постулат, который он считал моим приговором, а я своей отправной точкой: он не собирается оставлять свидетелей в живых. Поэтому не имеет значения, вернусь я с артефактом или без, нас с отцом убьют всё равно. Никакой сделки нет и подавно, есть только отсрочка от смерти, а это значит, что я ему ничего не должен. Кроме мести'.

Нас догнал сам Хват, который вышел следом за нами из ангара, накинув на плечи тяжёлое пальто.

— Помни, калека, — тихо сказал он, подойдя вплотную и дыша мне прямо в лицо. — Двадцать четыре часа. Коммуникатор в ранце настроен на мою частоту. Как только найдёшь то, что мне нужно, выходишь на связь и ждёшь. Попытаешься сбежать или схитрить, я пришлю тебе на память уши твоего папаши. Я ясно выражаюсь?

Я поднял на него глаза, полные слёз и покорности.

— Да… — прошептал я. — Я всё сделаю.

Он удовлетворённо хмыкнул и кивнул своим псам. Меня подвели к веревочному трапу, сброшенному с борта дирижабля.

— Удачи, счастливчик, — бросил Хват мне в спину. — Она тебе понадобится.

Я вцепился в жёсткие и скользкие от влаги верёвки и начал подъём. Мои руки дрожали, ноги путались, я несколько раз срывался, вызывая внизу гогот бандитов. Я играл свою роль до самого конца, до последней секунды.

Палуба пиратского дирижабля встретила меня холодом и липкой грязью. На полу хлюпала смесь дождевой воды и какой-то маслянистой жижи, а воздух здесь был густым, как в непроветриваемом склепе, и вонял прокисшим пивом, немытыми телами и горячим металлом от работающих вполсилы двигателей. Меня грубо перебросили через фальшборт, и я мешком рухнул на просмоленные доски, больно ударившись при падении коленом, а моя трость с глухим стуком откатилась в сторону.

— Поднять трап! — рявкнул кто-то с капитанского мостика, и я услышал скрип лебёдки. Наш последний мост в нормальный мир был поднят.

Два моих конвоира (те самые, что волокли меня из ангара) снова подхватили меня под руки, их пальцы впились в мои бицепсы, как тиски.

— Ну что, счастливчик, нравятся тебе наши апартаменты? — прохрипел тот, что был справа — щербатый детина с татуировкой якоря на бычьей шее. — Не чета твоей купеческой посудине, а?

— Брось, Гриша, не видишь, парень в себя прийти не может от такого гостеприимства, — издевательски протянул второй — тощий и длинный, как жердь, парень с бегающими крысиными глазками на вытянутом лице. — Он у нас теперь важная птица, почти что член экипажа.

Оба пирата заржали, и их грубый и пьяный смех прокатился по палубе. Несколько их подельников, что возились у орудийных портов, обернулись на смех и присоединились к нему. Для команды пиратского дирижабля унижение калеки (то есть меня) было развлечением, бесплатным цирком.

Я стал центром управления, нервным узлом в самом сердце враждебной сети. Однако быть зрячим — это лишь полдела. Необходимо думать, и быстро. Передо мной стояла задача, поставленная Хватом: найти некий «артефакт». Без точных координат, без описания, без каких-либо вводных. Просто «иди и найди». Классическая задача для героя бульварного романа — найти иголку в стоге сена, который к тому же горит или пытается тебя сожрать.

Искать? Какая глупость.

Эта мысль пришла как единственно верный результат холодного логического анализа. Вероятность исхода в положительном ключе в таком предприятии стремилась к нулю. Это была ресурсоёмкая, неэффективная и, скорее всего, смертельная задача. Каждая секунда, потраченная мною на бессмысленные поиски, приближает смерть моего отца.

Значит, у меня есть всего один вариант, как решить эту задачу: мне придётся взломать систему и подменить результат. Техническое задание, чёткое и лаконичное, сформировалось в моей голове мгновенно, и я принялся за дело:

` [ЗАДАЧА: Создание_артефакта_\«Куб_Знаний\». Статус: Имитация_v1.0.] `

` [СРОК_ИСПОЛНЕНИЯ: 4 часа.] `

Первым делом — сырьё. Мои «стрекозы», которые уже патрулировали окрестности, получили от меня новое целеуказание. Мне не нужно было ждать их отчётов, так как я видел мир их глазами. Десятки картинок одновременно транслировались в мой мозг, формируя единую живую панораму. Я стоял и смотрел на работу своих летающих разведчиков, а в голове всплывала наполненная нужной мне информацией картина: «стрекоза» пронеслась над оврагом, зафиксировала повышенный магнитный фон — найдена железная руда; другая зависла над странным скальным выходом, в трещинах которого мерцали кристаллы, похожие на осколки застывшей грозы, а значит, у меня теперь есть идеальный источник для создания ложных флуктуаций.

Времени было мало, поэтому надо было поторапливаться, и я выдвинулся в путь. Голова потихоньку начинала тяжелеть от управления роем дронов, поэтому я, не изображая больше калеку, шёл быстро и бесшумно. Каждый мой шаг был выверен, а каждый звук проанализирован. Мир Аномалии больше не пугал меня своей чужеродностью, ведь сейчас я видел его как огромный склад материалов: деревья-скелеты, что тянули ко мне свои костяные пальцы, были лишь источником углерода, а лишайник с видом запёкшейся крови был потенциальным катализатором.

Первую точку я нашёл через двадцать минут. В неглубоком овраге под корнями вывороченного дерева земля была ржаво-красной, а это значит, что нашёлся железняк. Я опустился на колени и запустил руки во влажную жирную землю.

И почувствовал резкое давление в висках. Наниты — миллионы невидимых усердных работников — хлынули из моего тела в землю, и я увидел на своей внутренней консоли, как они принялись просеивать почву на атомарном уровне и отделять молекулы железа от всего остального. Я как будто управлял гигантским, но невероятно точным фильтром, и уже через десять минут передо мной лежал плотный и очень тяжёлый комок практически чистого железа размером с мой кулак. Из трещин в чёрном, как будто маслянистом камне росли гроздья кристаллов иссиня-фиолетового цвета, которые не светились, а наоборот, жадно впитывали тусклый свет этого мира, и от этого казалось, что внутри этих причудливых кристаллов клубится тьма.

Используя армейский нож как рычаг, я осторожно отколол несколько самых крупных кристаллов, которые оказались холодными на ощупь, и от них исходила едва уловимая вибрация, словно внутри боролись какие-то силы.

Собрав все необходимое, я нашёл неглубокую пещеру в склоне холма, чтобы устроить в ней временную мастерскую. Узкий вход в неё скрывал уродливый мясистый кустарник, а внутри было сухо и относительно безопасно. Удовлетворённо хмыкнув, я выставил свои дроны на позиции по периметру, тем самым создав невидимую сеть наблюдения. Теперь ни одна тварь не подойдет ко мне незамеченной.

Я уселся на землю, скрестив ноги, и выложил перед собой свои сокровища: комок железа и горсть тёмных кристаллов. «Пора начинать священнодействие.» — мысленно произнёс я и приступил к работе. Это была самая сложная работа, которую я когда-либо выполнял, так как сейчас я был одновременно и ювелиром, работающим с материалом на уровне атомов, и программистом, пишущим сложнейший код для поведения этих атомов.

Сначала я «разобрал» железо — моя армия микроскопических строителей принялась выстраивать из его атомов идеальную кристаллическую решётку, и на моих глазах (сейчас я видел внутренним зрением) бесформенный комок начал обретать грани. Я не ковал и не занимался литьём, мои наниты занимались созиданием.

Не тратя времени на отдых, я принялся за кристаллы. Я размолол их и, получив мельчайшую пыль, начал вплетать её в растущую решётку куба по строго рассчитанному мной алгоритму. Этот процесс казался мне написанием симфонии, в которой вместо нот были атомы, а вместо звука — колебания Пыли. Крайне сложный процесс, и, ошибись я хотя бы на чуть-чуть, и вся конструкция превратится в бесполезный кусок металла, а мне необходимо, чтобы каждая частичка встала на своё место, чтобы получился нужный рисунок энергетических флуктуаций.

Уже целых четыре часа я сидел в пещере, не двигаясь, полностью погруженный в работу. Мир снаружи перестал для меня существовать, были только я, моя Консоль и рождающийся в моих руках артефакт. Я чувствовал, как ментальная энергия вытекает из меня, оставляя после себя гулкую пустоту. Это было чудовищное напряжение, я балансировал на грани перегрузки системы.

Когда основная структура была готова, осталось лишь добавить последний и самый важный штрих. Подделка должна была не просто выглядеть, как оригинал, но и также «дышать». Ей нужно было сердце. Я сконцентрировал остатки сил и выделил из общей массы нанитов небольшую группу, заперев её в самом центре куба. Я написал для помещённых в куб нанитов простейший циклический скрипт: копить энергию из окружающего пространства, а затем выдавать короткий хаотичный импульс снова и снова.

И куб ожил.

Я открыл глаза, а передо мной на камне лежал он — поддельный артефакт для Хвата. Небольшой, иссиня-чёрный, неправильной формы, словно его вырвали из тела какого-то неведомого существа. Куб не блестел, наоборот, он, казалось, втягивал в себя тусклый свет пещеры, а его грани были участками абсолютной черноты. И он пульсировал. Едва заметно, с неровными, как будто живыми, но больными интервалами, а его поверхность на долю секунды подёргивалась слабой рябью, и в этот момент мне казалось, что я слышу тихий скорбный вздох.

Я протянул руку к кубу и осторожно коснулся его. Холодный и гладкий, под его поверхностью ощущалась едва уловимая вибрация. Подделка была абсолютной копией оригинала и была настолько хороша, что даже я, её создатель, на мгновение поверил, что это настоящий артефакт из самого сердца Аномалии. Довольный, я расслабился и откинулся назад, упёршись спиной в стену пещеры и тут же почувствовал, как по телу разливается свинцовая тяжесть. Моя голова гудела от напряжения, но с лица всё равно не сходила довольная и хищная улыбка. 'Шахматная фигура была готова, осталось лишь сделать свой ход." — подумал я и вновь принялся за дело.

Я взял фальшивый куб, завернул его в кусок промасленной ткани и засунул его в самый дальний угол ранца, а затем достал жандармский коммуникатор. В моих руках это была не просто рация — это был ключ. Ну, или бомба с часовым механизмом, всё зависело от того, насколько умело я им воспользуюсь.

Для того, чтобы пробиться сквозь помехи Аномалии и достучаться до сети ГИС, мне нужна была высота. Мои дроны уже нашли идеальное место — скальный уступ в полукилометре от пещеры, которая нависала над небольшим ущельем. Оттуда открывался прямой «вид» на небо, в котором на высоте двух километров проходила невидимая магистраль имперской связи.

Мир Аномалии жил своей жизнью, и я был в нём чужаком, поэтому двигался быстро, но осторожно. Один из летевших впереди дронов передал короткий тревожный импульс, и я прижался к стволу костяного дерева и замер. На внутреннем экране развернулась картинка: через поляну брело нечто, похожее на гигантского броненосца, скрещенного с муравьедом. Ковыляющая вразвалку тварь была размером с небольшой фургон, её панцирь тускло поблёскивал металлом, а из вытянутой морды торчали острые, как бритва, жвала. Уродливое существо не искало меня, а просто шло по своим делам, но даже один её вид заставил кровь застыть в моих жилах.

Второй компонент найти оказалось сложнее. Дрон привёл меня к подножию небольшой скалы, которая, казалось, плакала самоцветами. Я дождался, пока это чудище скроется в зарослях, и лишь потом двинулся дальше.

Наконец я добрался до уступа. Это была узкая площадка, с трёх сторон окружённая скалами. Идеальная позиция. Я расставил по периметру своих «стрекоз», создав сеть сенсоров, которая предупредит меня о любой угрозе. Усевшись на холодный камень и свесив ноги над пропастью, я включил коммуникатор.

Экран тускло вспыхнул зелёным светом, и на нём забегали строчки системной диагностики, а затем появилась унылая надпись: «ПОИСК СЕТИ…». Прибор выбрасывал в эфир запросы также отчаянно, как утопающий машет руками в надежде, что его заметят. «Нет, так не пойдёт. Этот чёртов коммуникатор нужно срочно взять под контроль, а то он выдаст моё местоположение какому-нибудь дежурному аналитику.» — подумал я и положил ладонь на холодный металл корпуса и закрыл глаза.

` [АКТИВАЦИЯ_ПРОТОКОЛА: \«ЦИФРОВОЙ_ПРИЗРАК\». ИНТЕГРАЦИЯ_С_ВНЕШНИМ_УСТРОЙСТВОМ…] `

Мир вокруг исчез. Звуки Аномалии, завывание ветра, запахи — всё это отступило на задний план и сменилось совершенно иной реальностью: я больше не сидел на скале, теперь я парил в бесконечной чёрной пустоте, а передо мной, словно гигантский, пылающий огнём город, раскинулась она — Государственная Информационная Система.

Сейчас я видел ГИС как физическую структуру, а не просто набор данных, и для меня это стало одновременно грандиозным и пугающим зрелищем: широкие ревущие информационные реки текли по магистралям, похожим на артерии; узлы связи пульсировали, как нервные ганглии; на страже всего этого стояли защитные системы.

Весь процесс был у меня как на ладони, и я внимательно наблюдал за тем, как огненные стены файрволов вздымались на тысячи километров и извергали потоки плазмы, что моментально сжигала любой неавторизованный запрос; как протоколы шифрования вились вокруг магистралей, словно змеи, сотканные из чистого хаоса, и меняли свою структуру каждую наносекунду. А в глубине системы патрулировали «Церберы». Словно сторожевые псы, эти автономные программы-охотники занимались тем, что выискивали любую аномальную активность.

Попытка проломиться через всё это была бы самоубийством, но я и не собирался этого делать. Не зря же я был программистом, а не солдатом. Я знал, что любая, даже самая совершенная система написана живыми существами. А значит, в ней есть ошибки, недоделки, оставленные для удобства лазейки.

Я не стал ломиться в лобовую атаку, а вместо этого начал слушать. Моя Консоль превратилась в сверхчувствительный сонар, как только подключилась к этому океану данных, поэтому я принялся сканировать архитектуру в поисках не бреши, но шва — места, где старый код стыкуется с новым, место, где экстренное обновление оставило после себя незадокументированную уязвимость.

Я нашёл то, что мне было необходимо. Уязвимым местом оказался небольшой, практически забытый диагностический порт, который использовался для обслуживания ретрансляторов в аномальных зонах, и его протоколы безопасности были на несколько версий старше, чем у остальной сети. «Вот она, моя дверь.» — сдержанно обрадовался я.

Теперь мне необходимо было создать ключ, поэтому мой мозг превратился в компилятор. Строки кода, математические формулы, криптографические алгоритмы — всё это вихрем проносилось в моем сознании. Мне пришлось не просто писать программу, а выращивать её, как живой организм, потому что это был сложный многомерный вирус, способный мимикрировать под стандартный диагностический запрос, у которого была совершенно иная начинка. Сейчас я был занят такой ювелирной работой, что один неверный символ или лишняя команда с моей стороны, и «Церберы» сорвутся с цепи.

Наконец «ключ» был готов, и я мысленно отправил его в полёт. Он приблизился к огненной стене файрвола, а я затаил дыхание в ожидании того, что же произойдёт дальше. На секунду мне показалось, что система его заметила, так как стена взревела, выплюнув в сторону моего зонда сгусток плазмы. Но мой «ключ» изменил свою сигнатуру, притворившись куском системного мусора, и стена его… проигнорировала. Он долетел до старого порта и вошёл в него, как игла в масло.

Я был внутри.

Я увидел ГИС изнутри, её внутренний мир, который оказался строгим и упорядоченным. Я словно попал в бесконечный город из света и стекла, в котором абсолютно всё находилось на своих местах. Однако опасность здесь тоже была: по прозрачным коридорам носились пакеты данных, а на перекрестках стояли неподвижные кристаллические фигуры «Стражей» — внутренних программ безопасности, поэтому я старался двигаться тихо и не оставлять следов.

Я нашёл пользовательский реестр — гигантскую библиотеку, где каждая душа, которая была подключена к ГИС, имела свою ячейку. И в этих бесконечных строках я нашёл искомое:

`[Волков_А.С._Майор_ОК_ГИС_ID:77-Gamma-01] `.

Личный коммуникатор следователя из Особого корпуса был защищён отдельным контуром безопасности, но теперь, когда я был внутри, это была лишь ещё одна дверь, к которой у меня уже был ключ.

Осталось самое главное — отправка сообщения. Оно должно быть коротким и ясным, не допускающим двойных толкований.

` [ШИФРОВАНИЕ: «Омега-7». АДРЕСАТ: ID:77-Gamma-01. ТЕКСТ:] `

` [Координаты: 52.43.17, 104.18.55. Склад №7, Западный причал. Объект: «Хват». Расчетное время моего возвращения и передачи «товара»: 21 час 00 минут по местному времени. Долг уплачен.] `

Я вложил в эти два последних слова всю иронию, на которую был способен. «Долг уплачен». Пусть думает, что хочет, главное, чтобы понял меня.

`[ОТПРАВИТЬ.] `

Невидимый и невесомый пакет данных сорвался с места и устремился по лабиринтам сети к своей цели, а я в тот же миг начал заметать следы. Я инициировал ложный сбой в системе охлаждения сервера, что отвечал за погоду в Иркутской губернии, тем самым отвлекая внимание «Церберов», а сам, под прикрытием начавшейся суматохи выдернул свой «ключ» и разорвал соединение.

Я резко открыл глаза. Голова раскалывалась, из носа текла тонкая струйка крови, а в ушах оглушительно звенело. Я жадно глотнул пахнущий гнилью воздух Аномалии и взглянул на экран коммуникатора. Там снова горела надпись: «ПОИСК СЕТИ…», словно ничего и не произошло несколько минут назад.

Я сидел на краю пропасти, полностью опустошённый и выжатый как лимон. Следующие восемнадцать часов будут для меня самым сложным испытанием. пыткой неизвестностью, и я это прекрасно знал. Я сделал свой ход в этой смертельной партии и поставил на кон всё: свою жизнь, жизнь отца, свою свободу. Идя ва-банк, я сделал ставку на одного-единственного человека — на безжалостного капитана, который видел во мне не союзника, а лишь «особо интересный» ресурс для Империи.

Теперь мне оставалось только ждать и надеяться на то, что прагматизм Волкова возьмёт верх над его подозрительностью, а я со своей стороны сделал всё, что и планировал.

Оставаться на уступе, который был открыт всем ветрам и тварям, было равносильно самоубийству, поэтому я собрал остатки воли в кулак и заставил себя подняться. Мои ноги дрожали от слабости, но я всё равно, опираясь рукой о стену, медленно побрёл обратно к своей временной берлоге.

Путь назад показался мне вдвое длиннее, и каждый шаг давался мне с трудом, отдаваясь гулким эхом в раскалывающейся от боли голове — это сказывалась усталость. Аномалия вновь для меня стала живой и враждебной, хотя до этого была лишь набором тактических данных. Тени деревьев опять казались когтистыми лапами, которые хотят схватить меня, а шёпот ветра в скалах напоминал зловещий смех. Нет, это была вовсе не паранойя — так реагировала система на критическую перегрузку, потому что мои внутренние предохранители уже дымились от перегрузки.

Добравшись до пещеры, я рухнул на каменный пол, как мешок с костями, но всё равно думал о том, что первым делом надо обеспечить себе безопасность.

`[ПРОТОКОЛ_\«СТРАЖ\»: АКТИВАЦИЯ. РЕЖИМ_ПОНИЖЕННОГО_ЭНЕРГОПОТРЕБЛЕНИЯ.]`

Восемнадцать моих «стрекоз» заняли ключевые точки по периметру, создав многоуровневую сеть наблюдения, а две оставшиеся зависли под потолком пещеры, и теперь их оптические сенсоры тускло поблёскивали в полумраке, как глаза гигантского паука. Вот сейчас можно позволить себе отключиться.

Но я не спал. Сон — это слишком глубокое погружение в бессознательное, абсолютно непозволительная для меня роскошь, поэтому я вошёл в состояние, которое в моём старом мире назвали бы медитацией, но я называл его «режимом ожидания». Я отключил все лишние процессы, замедлил метаболизм и погрузил своё тело в оцепенение, однако мой разум, моя Консоль, оставался на страже. Сейчас моё сознание разделилось на двадцать один поток: один дремал в моём теле, а двадцать других парили над этим проклятым лесом, глядя на мир глазами дронов.

Итак, часы ожидания потекли.

Время в Аномалии было странно тягучим и каким-то больным. Здесь не было привычной смены дня и ночи, вместо этого менялись цвета: небо, до этого бывшее грязно-серым, начало наливаться лиловыми и ядовито-зелёными оттенками, словно на нём расплывались гигантские синяки. Воздух стал плотнее и холоднее, а из расщелин в земле начал сочиться туман, который не стелился по земле, а поднимался вверх рваными, похожими на призраки, клочьями.

Ненадолго очнувшись, я заставил себя съесть один из питательных батончиков. На вкус он был как прессованный картон, но Консоль подтвердила, что в нём есть калории, белки и углеводы, всё на месте. Подходящее топливо для биологической машины. Я запил его затхлой водой из жандармской фляги и снова погрузился в свою полудрёму.

И как только всё вокруг погрузилось в фиолетовый сумрак, один из моих периферийных дронов передал сигнал тревоги.

Я мгновенно вышел из транса, и картинка с дрона развернулась на моём внутреннем экране, на которой сквозь костяной лес неслась стая из шести тварей, похожих на исхудавших безволосых борзых. Звери двигались с невероятной скоростью и грацией, их кожа тускло мерцала в сумерках, а на месте глаз горели два фосфоресцирующих огонька. Стая словно плыла над землёй, не касаясь её лапами и оставляя за собой едва заметный серебристый шлейф.

`[АНАЛИЗ: Неизвестный_вид. Предположительно_псовые-кинетики. Способ_передвижения: локальная_левитация. Уровень_угрозы: высокий. Рекомендация: НЕ_ВСТУПАТЬ_В_КОНТАКТ.]`

Стая охотилась. Движения псов были слаженными и скоординированными, они прочёсывали лес, двигаясь по нему идеальным веером. И сейчас этот веер неумолимо приближался к моей пещере. Паника попыталась поднять свою уродливую голову, но я придушил её ещё на взлёте, включив холодный анализ: сражаться с этими собаками было бы верхом глупости, так как я был истощен, а они были на своей территории. Значит, необходимо их отвлечь, перенаправить вектор их движения.

Я сфокусировал своё внимание на одном из дронов, висевшем в пятидесяти метрах левее от маршрута стаи. Рядом с ним лежал большой замшелый валун.

`[ЗАДАЧА: Создать_ложную_цель. Тип: акустический_и_визуальный_раздражитель.]`

Я направил на валун крошечный пучок энергии и заставил нескольких нанитов вибрировать на его поверхности с высокой частотой, а одновременно с этим активировал на дроне светодиод, который незамедлительно выдал короткую яркую вспышку. Эффект превзошёл все мои ожидания: в мёртвой тишине раздался громкий визгливый скрежет, словно кто-то провёл гигантским ногтем по стеклу, и в тот же миг в лесу на долю секунды стало светло, как днём.

Стая мгновенно отреагировала. Все шесть тварей замерли, их светящиеся глаза-фары повернулись в сторону звука. На секунду они застыли, а затем, издав беззвучный, ощущаемый лишь как вибрация в воздухе, вой, сорвались с места и устремились к валуну. Они пронеслись мимо моей пещеры, даже не взглянув в её сторону. Их единственной целью стал непонятный шум и вспышка.

Я провожал стаю взглядом, пока мерцающие силуэты борзых не растворились в фиолетовом сумраке. Опасность миновала, но холодный пот, который выступил на лбу, напомнил мне о том, в каком месте я нахожусь и что здесь нельзя расслабляться ни на секунду.

Ночь в Аномалии была ещё хуже. Вскоре небо стало чернильно-чёрным, но совершенно беззвёздным, а единственным источником света были уродливые грибы и лишайники, которые теперь светились ярким трупным светом, заливая лес призрачным зеленоватым сиянием. Из глубин леса постоянно доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах: то протяжный, тоскливый вой, то сухой треск ломающихся костей или чей-то далёкий, полный нечеловеческой боли, крик.

И когда как не бессонной ночью приходить сомнениям? Сомнительные мысли подкрались незаметно, как тот туман, что сочился из-под земли, и начали медленно отравлять мой разум: «А что, если Волков не получил сообщение? Что, если его „Церберы“ перехватили мой пакет и классифицировали его как спам? Или, что ещё хуже, он получил его, но решил, что это ловушка? Или (самый страшный вариант) он получил его, поверил, но решил, что моя смерть и смерть моего отца — это приемлемая цена за возможность выследить Хвата и его банду. Он государственный человек, и для него мы лишь пешки, расходный материал».

Я снова и снова прокручивал в голове наш разговор, вспоминая его холодные глаза и безэмоциональный голос: «Теперь вы представляете для Империи особый интерес.» — и он не соврал. Я просто ресурс, а ресурсы иногда списывают.

Стоп. Надо гнать эти мысли от себя прочь, потому что это всего лишь бесплодные спекуляции, которые лишь сжигают энергию, не давая ничего взамен. Я тут же переключил своё внимание на экран коммуникатора. Батарея показывала остаток в восемь часов. Время еще было, но оно утекало, как песок сквозь пальцы.

Я проверил своё снаряжение: мои дроны были на месте, а фальшивый куб лежал в ранце, холодный и твёрдый. Сам я чувствовал себя гораздо лучше, так как моё тело подчинялось командам Консоли и медленно восстанавливалось. Все системы работали в штатном режиме. Я сделал всё, что мог, оставалось ждать.

Закрыв глаза, я снова погрузился в свое тревожное многопоточное бдение и начал отсчитывать секунды до того момента, когда моя судьба решится. С рассветом я либо услышу гул двигателей пиратского дирижабля, либо моя жизнь закончится в этой вонючей пещере, что находится в самом сердце Аномалии.

Оставшиеся часы ожидания были самыми длинными в моей жизни, как в этой, так и в прошлой. Время, словно сжавшееся до плотности нейтронной звезды, медленно и мучительно растягивалось, и каждая секунда превращалась в пытку. Я сидел в своей холодной пещере, как паук в центре паутины, наблюдал за происходящим вне моего укрытия глазами своих дронов и слушал навязчивое тиканье таймера в своей голове. Двадцать три часа — ровно столько прошло с момента, когда меня оправили в бесславный полёт за борт. И вот, когда надежда уже начала подёргиваться предсмертной агонией, я услышал звук.

Это был даже не звук, а, скорее вибрация. Она прошла сквозь камень, сквозь мои кости, сквозь сам воздух, и уже потом появился низкий натужный гул, который я уже научился узнавать — это был гул пылевых двигателей, работающих на пределе, чтобы удержать тяжелую махину в плотном вязком воздухе Аномалии. Итак, они вернулись за мной.

` [ОБНАРУЖЕН_ОБЪЕКТ. Класс: воздушное_судно.] `

Консоль лишь подтвердила то, что я уже итак знал, и волна адреналина ударила в кровь, смывая остатки усталости. Вот и настало время для шоу.

Я выполз из пещеры, как воскресший мертвец. Для предстоящего представления первым делом мне нужен грим и костюм. Я схватил пригоршню жирной чёрной грязи и с остервенением растёр её по своем лицу и рукам, хорошенько забивая её под ногти. Затем я посмотрел на свой жандармский комбинезон. Не пойдёт. Слишком целый и чистый. Я подцепил ножом край штанины у колена и с силой дёрнул, разорвав прочную ткань. Сделал ещё несколько таких же надрезов на рукавах и на груди, а затем повалялся на земле, чтобы одежда пропиталась гнилостным запахом этого места. Когда я закончил, то выглядел так, словно меня пожевала, а затем выплюнула какая-то не особо крупная тварь. Идеально.

Я заставил себя тяжело и прерывисто дышать, согнулся в три погибели, опираясь на стену. Моё сердце колотилось ровно и мощно, но я заставил его биться чаще, чтобы сымитировать тахикардию от истощения и страха. Я был не только программистом, но ещё и актёром, и сейчас от качества моей игры зависела жизнь моего отца.

В небе над лесом, раздвигая лиловые облака, показалась чёрная туша дирижабля. Он завис прямо над поляной, где я приземлился, и с его борта, извиваясь змеёй, вниз полетела верёвочная лестница. Я дождался, пока она коснётся земли, и только потом, шатаясь, как пьяный, вышел из-за деревьев на открытое место.

Подняв голову и сощурившись от света прожекторов, которые тут же в меня вцепились, я увидел столпившихся на фальшборте, как стая грифонов, пиратов, которые, кажется, были разочарованы моим появлением.

— Гляди-ка, живой, зараза! — донёсся до меня чей-то искажённый ветром крик. — А я на тебя уже сотню поставил, что не вернёшься!

— Должен будешь, гнида! — ответил другой голос, и по палубе прокатился грубый смех.

Я проигнорировал их издёвки и смех и начал свой мучительный подъём. Я цеплялся за скользкие верёвки дрожащими руками, мои ноги путались, я «срывался», пролетая метр вниз и, повиснув на одних руках и изображая отчаянную борьбу за жизнь, цеплялся за них опять. Каждый мускул моего тела был напряжён, но не от слабости, а от необходимости идеально контролировать эту самую слабость. Снизу доносились издевательские советы и крики, но как только моя голова показалась над бортом, на палубе сразу воцарилась тишина. Меня встретили десятки глаз, в которых было удивление, досада проигравших пари и какой-то суеверный страх, словно пираты увидели не меня самого, а мой призрак. Я перевалился через борт, без сил рухнул на грязные доски и хрипло закашлялся.

— Воды… — прохрипел я, и эта эмоция была правдива, ведь мне действительно хотелось пить так сильно, что горло пересохло.

Однако никто даже с места не сдвинулся. Абсолютно все на дирижабле стояли, как истуканы, и смотрели на меня, словно я какой-то диковинный зверь. И в этот момент из рубки вышел Хват.

Хват неспешно шёл вразвалку и явно чувствовал себя истинным хозяином положения. Он подошёл ближе и уставился на меня своими свинячьими глазками. Его взгляд не выражал ничего, кроме жадности, и мне даже показалось, что главарь пытается разглядеть во мне ту самую удачу, которая принесла ему прибыль.

— Ну что, счастливчик, — его голос был низким и ровным, без тени насмешки. — Где мой товар?

Этот вопрос Хват задал мне так просто и буднично, будто мы говорили не о мифическом артефакте, а о мешке картошки. Вопрос повис в промасленном воздухе палубы, как лезвие гильотины, и его верные псы как по команде впились в меня своими хищными взглядами в ожидании того, что же я скажу ему в ответ.

Я не стал отвечать сразу и позволил этой тишине растянуться, наполниться их нетерпением. Изображая человека на последнем издыхании, я лежал на грязных досках, и каждый мой вздох был хриплым, рваным представлением. Я с видимым усилием перевернулся на бок и оттолкнулся от палубы дрожащей рукой, чтобы приподняться.

— Я… я нашёл… — прошептал едва слышным голосом, похожим на шелест. Я закашлялся, содрогаясь всем телом, и сплюнул на палубу вязкую слюну, смешанную с грязью, которую предусмотрительно набрал в рот. — Там… там было… чудовище…

— Мне насрать на чудовищ, калека! — рявкнул Хват, теряя терпение. Он сделал шаг вперёд, и его тень полностью накрыла меня. — Ты принёс то, за чем я тебя послал, или ты просто приполз сюда сдохнуть?

Я вздрогнул, как от удара, и покорно закивал, продолжая играть свой спектакль. Моя рука, дрожащая и вся покрытая грязью и запёкшейся кровью, медленно потянулась к ранцу, который валялся рядом. Пальцы очень естественно не слушались меня и несколько раз соскальзывали с пряжки. Я слышал за спиной нетерпеливое сопение и тихий презрительный смешок. Пусть. Пусть наслаждаются моим унижением. Чем ниже я паду в их глазах, тем выше будет мой триумф.

Наконец, пряжка поддалась, рюкзак раскрылся, и я, запустив руку внутрь, пошарил там, изображая поиски, и затем, сделав последние усилие, вытащил его.

Время на палубе словно замерло.

Я не собирался передавать своё творение из рук в руки. Я разжал пальцы, куб упал, глухо стукнувшись о просмоленные доски и откатился на пару сантиметров. Он остановился прямо в луже грязной воды и остался лежать там, иссиня-чёрный, неправильной, уродливой формы. Артефакт не блестел. Наоборот, он, казалось, пожирал тусклый свет прожекторов, его грани были провалами в абсолютную пустоту. И он дышал. С неровными, больными, живыми интервалами его поверхность на долю секунды подёргивалась слабой рябью, словно под его кожей билось пойманное умирающее сердце.

По палубе пронесся тихий суеверный вздох. Даже эти отбросы, эти прожжённые циники, почувствовали исходящую от него неправильность.

— Мать честная… что это за дьявольщина? — прошептал кто-то за моей спиной.

— Тихо ты, придурок, — прошипел другой. — Это же он… настоящий…

Хват застыл там, где стоял. Он молча смотрел на куб, и я видел, как меняется его лицо. Презрительная маска сползла, обнажив его истинную суть. Маленькие глазки расширились, в них вспыхнул и заплясал дикий алчный огонь. Губы приоткрылись в беззвучном «о», а ноздри раздувались, словно он пытался уловить запах немыслимого богатства и власти. Сейчас пират был похож на голодного волка, увидевшего раненого оленя. «Отлично. Он попался. Крючок проглочен вместе с леской и поплавком.» — подумал я, но не перестал смотреть измученным взглядом в туже сторону, что и все.

Хват опустился на одно колено и одним резким хищным движением выхватил куб из лужи, как коршун хватает добычу. На мгновение его пальцы замерли, не решаясь сжаться вокруг чужеродной поверхности, но всё же через секунду сжал его в своей огромной ладони.

По его телу прошла едва заметная дрожь. Он резко выпрямился, глядя на зажатый в кулаке артефакт так, словно держал в руках ключ от всего мира.

— Ха! — выдохнул он. А затем его грудь сотряс громкий торжествующий хохот. — ХА-ХА-ХА! Я ЗНАЛ! Я ЗНАЛ, ЧТО ТЫ ФАРТОВЫЙ, КАЛЕКА! Я ЗНАЛ!

Он вскинул руку, показывая свой трофей ошарашенной команде.

— Смотрите, ублюдки! Смотрите и завидуйте! То, что не смогли найти десятки экспедиций! То, за что аристократишки готовы продать свои души! Оно у меня!

Пираты взорвались радостными жадными криками. Они больше не смотрели на меня, потому что всё их внимание было приковано к чёрному кубу в руке их предводителя. Жадные грабители уже делили в уме будущую прибыль и видели себя в шелках и золоте.

Я, пользуясь моментом, медленно, со стоном, приподнялся, опираясь на руку.

— Я… я сделал, что вы просили… — прохрипел я, глядя ему в глаза. — Теперь… мой отец… вы обещали…

Хват оторвал свой восторженный взгляд от артефакта и посмотрел на меня. Теперь в его глазах была лишь снисходительная брезгливость.

— Обещал, — он лениво махнул рукой. — Ладно, прощаю тебе долг. Можешь считать, что мы в расчёте. Ты оказался полезнее, чем я думал.

Главарь снова рассмеялся и повернулся к своим людям.

— Гриша! Жердь! Оттащите этого счастливчика в ангар. Пусть увидит своего папашу. Я же обещал.

Он подмигнул им, и в этом его циничном подмигивании я увидел предвкушение финальной расправы. От ненависти у меня на мгновение перехватило дыхание. Этот психопат даже не пытался скрыть свои намерения от меня. А зачем? Ведь я был уже мертвецом в его глазах.

Два моих старых знакомых снова подхватили меня под руки, но на этот раз в их хватке не было прежней грубости, а была какая-то брезгливая осторожность, словно они боялись заразиться от меня.

Меня вновь повели в амбар, а Хват так и остался стоять в центре. Он никак не мог налюбоваться своим сокровищем и не видел ничего вокруг, так как был ослеплён жадностью и полностью поглощён иллюзией, которую я для него создал. А между тем за его спиной на самом краю неба едва заметно мигнул огонёк. Я ждал его, так как это был сигнал, который означал, что мой настоящий союзник уже здесь, и он готов начать свою игру.

Обратный путь в ангар был какой-то странной пародией на почётный эскорт. Гриша и Жердь больше не волокли меня, а вели под руки бережно, словно я был не пленником, а хрупкой фарфоровой вазой с золотом внутри. Грубость пиратов вдруг сменилась неуклюжей и подобострастной осторожностью. Они неторопливо вели меня к ангару и переговаривались между собой через мою голову пьяными уже не от дешевого пойла, а от жадности голосами.

— Не, ну ты видел его, а? Куб то прям как будто реально из баек, — восторженно прошептал Жердь, и его крысиные глазки влажно заблестели. — Хват заимел его и теперь королём будет, а мы при нём первыми боярами!

— Я себе в столице особняк куплю, — мечтательно протянул Гриша. — И шлюх самых дорогих, целый гарем. И чтобы все в шелках ходили.

Я слушал их глупые пьяные мечты и покорно переставлял ноги. Эти наивные глупцы уже потратили деньги, которых у них никогда не будет. Они были так же ослеплены моей подделкой, как и их хозяин. Это было даже забавно.

Нас встретил тот же старый дребезжащий грузовик, который, видимо, служил бандитам для грязных дел в черте города. Меня бесцеремонно, но уже без прежней злобы, закинули в кузов. Хват поехал отдельно, в своем личном бронированном автомобиле, и я видел, как он, сидя на заднем сиденье, не отрывает глаз от зажатого в кулаке чёрного куба. Бандит был полностью поглощен им, выключен из реальности. Мой вирус проник в его систему и уже пожирал её изнутри.

Ангар встретил нас той же гулкой тишиной и запахом сырого бетона, но атмосфера изменилась. Она стала плотнее и тяжелее, как воздух перед грозой. На этот раз бандитов собралось здесь больше, чем в прошлый. Они стояли вдоль стен и лениво переговаривались между собой, но в их позах чувствовалось напряжённое ожидание. Когда меня ввели внутрь, все разговоры тотчас стихли, и многочисленные взгляды обратились на меня, но я в них больше не видел презрения. Там было любопытство, зависть и плохо скрытое предвкушение кровавой развязки. Головорезы знали, чем всё закончится. Они для этого здесь и были. Это была их работа.

А я искал глазами отца и увидел его.

Мои глаза нашли отца в самом дальнем и тёмном углу ангара, привязанным к тяжёлому металлическому стулу. Он сидел с опущенной на грудь головой, но, как только услышал шаги, медленно поднял её. Я посмотрел на него, и холодная ярость охватила меня: за те несколько часов, что меня не было, он постарел на десять лет, и его явно опять били и издевались над ним, так как к его старым синякам на лице добавились новые, губа была разбита, а на виске запеклась свежая кровь. Но всё это меркло перед взглядом его глаз — в них больше не было ни мольбы, ни страха, а только бесконечная пустота и вселенская усталость. Отец посмотрел на меня, и его губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но потом он просто медленно покачал головой. Этот жест был красноречивее любых слов: «Зачем, сынок? Зачем ты вернулся в эту могилу?».

Меня подвели поближе, грубо толкнули, и я упал на колени в нескольких метрах от него. Я упал, больно ударившись, и остался стоять так, опустив голову. Финальный акт моего унижения.

Двери ангара снова со скрежетом отъехали в сторону, и внутрь въехал автомобиль Хвата. Он вышел из него, не торопясь, как триумфатор. В одной руке он всё так же сжимал мой фальшивый куб, поглаживая его большим пальцем, словно это была самая дорогая в мире драгоценность.

Он подошёл и остановился между мной и отцом, возвышаясь над нами.

— Я обещал, что ты увидишь папашу, — с ленивой и довольной ухмылкой сказал Хват, поворачиваясь ко мне. Его голос эхом разнёсся по ангару. — Я человек слова. Вот он, твой папаша. Можешь помахать ему ручкой.

Он сделал паузу и, наслаждаясь моментом, обвёл взглядом своих затихших головорезов.

— Сделка была честной. Ты принёс мне то, что я хотел. Я простил тебе долг. Всё по-честному, — он перевёл взгляд на отца, затем снова на меня. — А теперь, когда сделка завершена, свидетели мне больше не нужны.

Вот она, правда. Последняя маска была сброшена. Не то чтобы я сомневался, что именно этим всё и должно было закончиться, но услышать от ублюдка эти слова было… отрезвляюще.

Отец вскинул голову, и в его пустых глазах на мгновение вспыхнул огонь ярости. Он попытался что-то крикнуть, но кляп во рту превратил его крик в невнятное задавленное мычание.

Хват рассмеялся.

— О, старик еще пытается рыпаться. Это хорошо. Значит, будет весело.

Он кивнул своим людям, стоявшим вдоль стен.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Десять сухих металлических щелчков слились в один. Звук передергиваемых затворов и приближающейся смерти. Бандиты, которые до этого момента стояли расслабившись, тотчас выпрямились и вскинули свои стволы. Два десятка безразличных глаз уставились на меня и на моего отца. Ничего личного, парень, просто бизнес, бросил Хват и сделал шаг назад, чтобы не запачкаться. Он повернулся и пошёл к выходу, продолжая любоваться своим новым сокровищем, словно всё уже было кончено. Я поднял голову и посмотрел отцу в глаза. Апатия, что поселилась в них, уступила место ужасу и бесконечной, отчаянной отцовской любви. Я, отвлекшись всего на долю секунды, позволил себе мысленно попрощаться с отцом. «Прости, батя. Я пытался.»

А затем я отдал своей Консоли последнюю и самую главную команду.

`[АКТИВАЦИЯ_ПРОТОКОЛА: «КАРАПАС». АКТИВАЦИЯ_АРТЕФАКТА: «ВТОРАЯ_КОЖА». ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕ_ЭНЕРГИИ_НА_БОЕВЫЕ_ФУНКЦИИ. СИСТЕМА_ГОТОВА.]`

Время замедлилось.

И это был совсем не поэтический оборот и не фигура речи, а физический факт, который зафиксировала моя Консоль. Я увидел, как палец одного из бандитов, что стоял прямо передо мной, начал белеть, нажимая на спусковой крючок, и в этот миг моя система, предчувствуя неминуемый конец, разогнала мой внутренний процессор до запредельных значений. Мир вокруг замер, превратившись в смазанную, дрожащую фотографию. моя система, предчувствуя неминуемый конец, разогнала мой внутренний процессор до запредельных значений. Мир вокруг замер, превратившись в смазанную, дрожащую фотографию.

Я видел абсолютно всё: как крошечная капля пота медленно ползёт по виску громилы; как в его тусклых безразличных глазах отражается свет прожекторов; как из ствола его винтовки ещё до выстрела вырывается едва заметное облачко раскаленного газа, и конечно же я видел траекторию пули, которая через мгновение должна была разнести мой череп и превратить все мои знания, все мои планы и всю мою боль в кровавый туман.

Команда, которую я отдал Консоли, была моим последним отчаянным жестом: создать локальный пылевой щит перед головой. Шансов, что этот щит выдержит винтовочный выстрел в упор, у меня почти не было, так как я потратил слишком много сил в Аномалии. Но это было всё, что я мог. Я приготовился к удару, к темноте, к концу…

Но вместо этого мир взорвался. Звук выстрела долетел до меня чуть позже, сначала я почувствовал удар чудовищной физической силы по всему телу, словно невидимый кулак бога врезал по ангару. Давление подскочило так резко, что у меня заложило уши, а грудную клетку сдавило так сильно, что вышибло воздух из лёгких. Потом пол подо мной содрогнулся, как палуба корабля в шторм, и только теперь пришёл звук.

Оглушительный грохот, который, казалось, расколол само мироздание, чуть не разорвал мои ушные перепонки, а сразу за ним второй, третий, четвёртый — череда взрывов, которые слились в один непрерывный апокалиптический рёв.

Стены ангара из толстых бетонных плит просто перестали существовать. Они разлетелись вдребезги, превратившись в облако пыли, щебня и рваной арматуры. Огромные проломы, похожие на раны, нанесённые гигантским зверем, зияли там, где только что были глухие стены. Прожектора, бившие мне в лицо, погасли, лопнув от ударной волны, и ангар на мгновение погрузился в почти полную темноту, прорезанную лишь всполохами пламени от взрывов.

Бандиты, стоявшие с винтовками наизготовку, были тотчас сметены, как кегли, а тех, кто был ближе к стенам, просто разорвало на части. Остальных же швырнуло на пол, и они так и остались лежать на нём, оглушённые и дезориентированные. И сквозь эти дымящиеся проломы, сквозь облака пыли и бетонной крошки, появились те, кого я ждал.

В ангар проникали тёмные безликие фигуры, закованные с ног до головы в тяжёлую матово-черную броню Корпуса Жандармов и в шлемах с узкими, светящимися красным цветом визорами. В руках обезличенные тени держали короткие, но массивные штурмовые винтовки, которые были больше похожи на инструменты для промышленного демонтажа, чем на оружие. Двигались люди Волкова слаженно и неумолимо, как единый механизм, и занимали сектора обстрела с отточенной, какой-то неожиданно нечеловеческой эффективностью.

— Контакт! — Консоль перехватила внутренние переговоры жандармов — Огонь на поражение!

И ад разверзся вновь.

Штурмовые винтовки жандармов взревели, выплёвывая пули. Звук их выстрелов был не похож на сухой треск, он был тяжёлым, разрывающим воздух грохотом, а каждый выстрел сопровождался яркой, почти белой вспышкой, отчего ангар превращался в стробоскопический кошмар, по которому в безумном танце метались неуловимые тени.

Те пираты, которые только начали приходить в себя после моей ответной волны, не имели ни единого шанса выжить в этой бойне. Они пытались отстреливаться, но их пули беспомощно высекали искры на тяжёлой броне, не причиняя её обладателям никакого вреда. А потом этих бедолаг просто разрывало на части: одного из них, что пытался укрыться за ящиком, буквально разрезало пополам длинной очередью, а другой только успел вскинуть винтовку, как лишился головы, которая лопнула со с звуком перезрелого арбуза. Кровь, крики, запах пороха и озона смешались в чудовищный коктейль.

Я стоял на коленях в центре происходящей бойни, и с моего лица не сходила хищная, полная мрачного удовлетворения улыбка.

Волков всё-таки пришёл. Этот расчётливый сукин сын получил-таки мое сообщение, проанализировал его, взвесил все риски и принял решение. Конечно же он не стал спасать меня, зато использовал меня как наживку, как маркер, чтобы накрыть всю банду разом. Я так и думал, что он дождётся, пока вся рыба соберётся в одном месте, и только потом взорвёт свой динамит. Цинично. Безжалостно. Эффективно. Я бы поступил точно так же.

— Что за херня⁈ Откуда они⁈ —орал кто-то из бандитов, отчаянно отстреливаясь из-за опрокинутого грузовика.

— Засада! Нас слили! — панически закричал другой, и тут же захлебнулся кровью, потому что пуля пробила ему горло.

Но громче всех ревел Хват.

Словно оглушённый, он стоял у выхода с покрытым бетонной пылью лицом. Его триумф, его богатство, его власть — всё это рухнуло в одно мгновение. Хват посмотрел на чёрный куб в своей руке, словно не веря, что эта дьявольская игрушка его предала, затем взглядом нашёл меня и так побагровел от ярости и всепоглощающей ненависти, что, казалось, он вот-вот закипит, и из его ушей пойдёт пар.

— ТЫ-Ы-Ы-Ы!!! — взревел он так, что перекрыл грохот выстрелов. — ЭТО ТЫ, ТВАРЬ!

Он отшвырнул мой фальшивый куб в сторону как бесполезный мусор (а он, в принципе, и был им) и «Артефакт» с глухим стуком ударился о стену. Бандит выхватил из-за спины огромный двуручный пылевой клинок, лезвие которого тут же окуталось багровым, хищно пульсирующим светом.

— Я ТЕБЯ НА КУСКИ ПОРВУ, КАЛЕКА! — прорычал он и под свистящими вокруг пулями бросился вперёд, прямо в гущу боя.

Кавалерия прибыла, но теперь я оказался в самом эпицентре бури, причиной которой был я сам. И выжить в ней будет ничуть не легче, чем под дулами пиратских винтовок.

Хаос вновь обрёл для меня структуру. До этого он был просто шумом, болью и светом, но теперь, когда мой мозг снова заработал на штатной скорости, я увидел его архитектуру. Ангар превратился в кипящий котёл, где смерть раздавали оптом и в розницу. Воздух был густым, его можно было жевать, так как в нём висела адская смесь бетонной пыли, едкого запаха пороха, озона от работающих пылевых щитов и приторно-сладкого металлического запаха свежей крови. Каждый грохот выстрела штурмовых винтовок жандармов бил по ушам, как удар молота, заставляя мои внутренности вибрировать. В стробоскопическом свете вспышек я видел застывшие в крике лица, разлетающиеся в кровавые ошмётки тела и гильзы, которые дождём падали на бетонный пол.

Но все это было лишь фоном и периферийным шумом, потому что сейчас в центре моего внимания был только отец. Он так и продолжал сидеть привязанным к стулу посреди творившегося кровавого кошмара. Первая же шальная пуля, с визгом срикошетившая от металлической балки над его головой, вывела меня из ступора, и я молниеносно подумал, что мой план сработал и кавалерия прибыла, но в этом плане была одна критическая уязвимость — мой отец всё ещё был мишенью.

Я стремглав бросился к отцу и бежал я не как калека и не как измученный пленник, моё тело двигалось именно так, как и должно было двигаться моё новое, идеально отлаженное тело — быстро, плавно, на грани человеческих возможностей. Для стороннего наблюдателя это выглядело бы как отчаянный, самоубийственный рывок.

— Батя! — крикнул я, и мой голос утонул в грохоте очередной очереди.

Он не слышал меня. Оцепеневший от ужаса, отец смотрел широко раскрытыми глазами на разворачивающуюся бойню. Он даже не пытался укрыться, его мозг просто отказался обрабатывать происходящее. Я подлетел к нему и упал на одно колено рядом со стулом, чтобы прикрыть отца своим телом. Моя «вторая кожа» — куртка, прошитая нанитами — загудела и едва заметно завибрировала.

— Кирилл⁈ Что происходит⁈ Кто эти люди⁈ — наконец прорвался сквозь шум его хриплый, срывающийся голос.

— Потом, батя! — рявкнул я, не тратя времени на сантименты. — Сейчас просто делай, что я говорю!

Мои руки метнулись к узлам на его запястьях. Грубая верёвка была затянута намертво, так что пытаться развязать её — только терять драгоценные секунды. Я начал сжимать кулак, и из кончика моего указательного пальца на долю секунды вырвался невидимый, но невероятно горячий пучок нанитов. Я провёл пальцем по верёвкам. Не было ни дыма, ни звука, узлы просто распались, словно были сделаны из гнилых ниток.

— Вставай! — я схватил его за плечо, рывком поднимая со стула. Он был тяжёлым, его тело обмякло и не слушалось его. — Живо!

Я потащил его за собой, прочь из центра ангара, в относительную безопасность. Нашим спасением стала груда огромных деревянных ящиков, в которых, судя по маркировке, когда-то хранились запчасти для паровых двигателей. Я буквально впихнул отца в щель между двумя ящиками и рухнул рядом, прикрывая его собой.

— Сиди здесь! Не высовывайся! — приказал я, тяжело дыша.

Я выглянул из-за ящика, чтобы оценить обстановку. Мясорубка по-прежнему работала на полных оборотах — жандармы действовали как единый и совершенно безжалостный организм. Двойки двигались, прикрывая друг друга, а их огонь был плотным и точным. Бойцам жандармерии не нужно было прятаться, так как их тяжёлая броня позволяла им игнорировать ответный огонь пиратов, поэтому они активно наступали. Это была не битва, а истребление.

Но у этого истребления была проблема. И звали её Хват.

Громила нёсся по ангару, и его огромный пылевой клинок описывал смертоносные дуги. Пули, выпускаемые из винтовок жандармов, отскакивали от едва видимого защитного барьера Хвата, который мерцал вокруг его тела, как марево над раскалённым асфальтом. Хват не защищался, он атаковал, словно берсерк из древних саг, став воплощением первобытной ярости.

Я увидел, как два жандарма попытались взять разъярённого пирата в клещи, но тот даже не замедлил бег. Резкий разворот, и его меч со свистом опустился на одного из бойцов Волкова. Пылевой щит жандарма вспыхнул и погас, а лезвие пиратского клинка, окутанное багровой энергией, с чудовищным скрежетом пробило нагрудную пластину и вошло в тело по самую рукоять. Бронированный боец упал на пол, как подкошенный. Второй жандарм открыл огонь в упор, но Хват, взревев, развернулся и ударил его кулаком по шлему. Он ударил даже не мечом, а своим мощным кулаком, однако даже от такого раздался тошнотворный хруст, и голова в шлеме неестественно дернулась вбок. Ещё один труп.

— Гамма-уровень! У нас Гамма! — раздался в эфире крик. — Запрашиваю поддержку!

Хват был не просто бандитом. Он был Кинетиком, боевой машиной, способной в одиночку противостоять целому отряду. И сейчас он был в ярости.

Я снова вжался в свое укрытие, глубже утаскивая отца.

— Пригнись! — прошипел я, когда рядом с нами, высекая сноп искр, в ящик врезалась шальная очередь.

Я все ещё пытался оставаться в тени, так как моей задачей было выжить и защитить отца, а не лезть в перестрелку. Я системный администратор, и буду рассматривать поле боя, как систему. Она, конечно, хаотичная и непредсказуемая, но всё же система, и я мог на неё влиять.

`[АНАЛИЗ_ТРАЕКТОРИЙ: Вероятность_попадания_осколков_в_сектор_7-Г: 83%.]`

— Ещё ниже! — крикнул я отцу, когда рядом с нами взорвалась граната, брошенная одним из пиратов с верхних мостков.

Я выставил руку, и невидимый, сотканный из воздуха щит на долю секунды возник перед нами и принял на себя рой раскаленных осколков. Отец ничего не заметил, лишь вздрогнул от грохота.

Бой продолжался. Жандармы, несмотря на потери, перегруппировывались в попытке окружить Хвата. Пираты увидели, что их предводитель бьётся до последнего, воспряли духом и стали огрызаться с яростью обреченных.

Я смотрел на это, и одна очень неприятная мысль зародилась в моей голове. Мой план сработал идеально, но я, как неопытный программист, не предусмотрел всех последствий. Я вызвал демона, чтобы он пожрал моих врагов, но теперь этот демон крушил всё вокруг, он совершенно не разбирался, где свои, а где чужие.

Конечно я не мог управлять этим боем, также, как и не мог спасти всех, зато я мог ставить микро-патчи в коде реальности вокруг нас. Мне необходимо защитить один-единственный, самый важный файл в системе, пока всё вокруг летело к чертям, и я принялся за дело.

Бой менял свой характер. Первоначальный шок у пиратов прошёл, и теперь это были крысы, загнанные в угол, а крысы, как известно, становятся самыми опасными хищниками, когда им некуда бежать. Бандиты были у себя дома, они знали этот ангар, как свои пять пальцев, знали каждую щель, каждый штабель, каждую балку под потолком, и они начали использовать это знание.

Огонь теперь вёлся не беспорядочно, а прицельно, из заранее подготовленных гнёзд на верхних мостках, из-за штабелей с проржавевшим оборудованием, из смотровых ям, о которых жандармы даже не подозревали. Штурмовая группа перестала уверенно продвигаться вперёд и начала спотыкаться.

— Группа «Гамма», доложите обстановку! —в эфире, который я пассивно сканировал, раздался голос Волкова. Он был как всегда спокойный, но всё же я уловил в нём нотки напряжения.

— Нас прижали у восточной стены, капитан! — ответил хриплый голос. — Огонь с верхнего яруса! Двое трёхсотых! Запрашиваем подавление!

— Принял, Гамма. Группа «Дельта», займитесь снайперами!

Но было уже поздно. Я видел это на своей тактической карте, которую Консоль рисовала в моей голове, основываясь на звуках выстрелов, траекториях пуль и тепловых сигнатурах. Группа «Гамма» из шести человек в тяжёлой броне попала в классический огненный мешок, и сейчас снайпер с мостков не давал им поднять голов, а с фланга, из-за старого пресса, их поливал свинцом пират с ручным пулемётом.

`[АНАЛИЗ_СИТУАЦИИ: Группа_"Гамма". Шанс_на_прорыв: 12%. Вероятность_полного_уничтожения_в_течение_3_минут: 78%.]`

Цифры были безжалостны.

Я видел, как один из жандармов, в попытке сменить позицию на долю секунды высунулся из-за укрытия, и его голова в шлеме тут же дёрнулась назад, словно от удара невидимого кулака. Жандарм упал на пол, словно мешок с костями.

— Четвёртый, минус! — заорал в эфир командир группы «Гамма». — Мы тут надолго не задержимся! Они нас по одному перещёлкают!

Я стиснул зубы от злости на себя самого, так как недооценил ярость обречённых и знание ими местности. Я думал, что штурм будет быстрой хирургической операцией, а он превратился в вязкую кровавую баню, где профессионалы начали нести потери от озлобленного отребья.

— Батя, сиди здесь, — прошептал я, приняв решение. — Что бы ни случилось, не высовывайся. Понял?

— Куда ты⁈ — в его голосе был неподдельный ужас. — Кирилл, не надо!

Но я его уже не слушал. Прятаться больше не имело смысла. Если группа «Гамма» поляжет, то оборона жандармов рассыплется. Хват и его оставшиеся головорезы добьют раненых, а потом придут за нами.

Чего я точно не учёл, так этого того, что пиратов оказалось на порядок больше предполагаемого. Не просто больше пушечного мяса, а было много именно опытных, знающих свое логово головорезов. Мои дроны-разведчики, которых я создавал в спешке, были простыми скаутами. Они посчитали «тепловые пятна», но не смогли оценить уровень угрозы каждого из них. Я не учёл, что у Хвата могут быть свои кинетики, пусть и слабого уровня. Я не учёл, что у них будут заранее подготовленные огневые точки, превращающие этот ангар в идеальную смертельную ловушку.

Я смотрел, как группа «Гамма» — элита имперского спецназа — вжимается в бетонный пол под перекрёстным огнем. Тяжёлая броня, в которую спецназовцы были экипированы, казалась неуязвимой, однако она не спасала от снайперского выстрела, который попадал аккурат в уязвимые сочленения и визоры шлемов. Тактическое превосходство штурмующих разбилось о банальное знание местности хозяев ангара. Имперская элита была как современный линкор, что зашёл в узкий фьорд и попал под обстрел береговых батарей, о которых ничего не было известно.

— Капитан, мы не можем подавить пулемётчика! — донёсся из эфира отчаянный голос. — Он засел за прессом, его не достать!

— «Дельта», где вы, чёрт возьми⁈ — рявкнул в ответ Волков, и в его голосе я впервые услышал не ледяное спокойствие, а плохо скрываемую ярость.

— Работаем! Но у них там тоже не дураки сидят, у них свой щит!

Я перевёл взгляд на верхние мостки. Там, на металлической площадке, засел снайпер и еще два пирата. Вокруг них слабо мерцало грязновато-серое поле — это была работа какого-то заштатного Дельты, которого хватило лишь на то, чтобы создать стационарный барьер. Но и этого, как оказалось, было достаточно, чтобы пули жандармских стрелков вязли в нём, не долетая до цели. Да, его хватит ненадолго, но часть из бойцов жандармерии точно не доживут до того момента, как барьер исчезнет.

Мой план давал сбой, разваливался на куски прямо у меня на глазах. Я знал, что если жандармы проиграют, то следующими будем мы с отцом. А потом Хват, взбешённый и опьянённый победой над самим Корпусом Жандармов, уйдет отсюда под триумфальные фанфары.

И в этот момент я увидел, как на тех мостках, где обосновался снайпер с двумя пиратами, появился ещё один их собрат. Этот широкоплечий бородатый ублюдок с безумным блеском в глазах размахнулся и швырнул что-то вниз, в самый центр огненного мешка, в котором и была зажата группа «Гамма».

Маленький чёрный предмет похожий на мячик полетел по крутой дуге.

Граната.

`[КРИТИЧЕСКАЯ_УГРОЗА. Тип: осколочно_пылевая_граната_оборонительного _типа. Расчётное_время_до_детонации: 3.7_секунды. Зона_поражения: сектор_группы_"Гамма". Вероятность_выживания_группы: 2%.] `

— Граната! — заорал кто-то в эфире.

Оставшиеся в живых бойцы «Гаммы» попытались отползти, вжаться в пол, укрыться за телами своих павших товарищей, но им было некуда деться, так как они были на открытом, как на ладони, пятачке. Через три секунды их всех разорвёт на куски.

— Кирилл, нет! — закричал отец, когда заметил, что я поднимаюсь на ноги. Он вцепился в мою куртку с силой утопающего. — Не смей! Они убьют тебя!

Но Консоль была безжалостна. ` [Вероятность_выживания_при_бездействии: 0.01%.] `

Прятаться больше не имело смысла. Скрытность была роскошью, которую я больше не мог себе позволить, потому что если сейчас я ничего не предприму, то потом что-то предпринимать уже будет некому.

Тишина.

Она была оглушительной, тяжёлой, как свинцовое одеяло, и давила на барабанные перепонки сильнее, чем грохот взрыва. Секунду назад мир ревел, визжал и разлетался на куски, а теперь он замер и словно затаился. В густом от бетонной пыли воздухе медленно кружились подсвеченные всполохами огня снежинки пепла.

Я стоял в центре этого застывшего ада, опираясь на свою дурацкую трость, и чувствовал, что ко мне прикованы взгляды абсолютно всех, кто был в ангаре. На меня смотрели изумлённые глаза пиратов и непонимающие красные визоры жандармских шлемов. И один, самый главный для меня взгляд, также полный непонимания — взгляд моего отца, который смотрел на меня из-за своего укрытия так, словно впервые видел.

Мой щит, моя «Эгида», еще не рассеялся до конца, он висел в воздухе над прижатыми к полу бойцами группы «Гамма», и по его полупрозрачному идеальной формы куполу ещё пробегали последние затухающие волны остаточной энергии. Он также был неопровержимой уликой моей силы, как признание, что я высек прямо в воздухе.

[СИСТЕМНЫЙ_АНАЛИЗ: Уровень_энергии: 62%. Ментальная_нагрузка: высокая.]

Консоль констатировала факт с бесстрастностью патологоанатома. Все, игра в прятки окончена, маска калеки, которую я так долго и тщательно носил, треснула и рассыпалась в прах. Под ней оказалось то, что я так отчаянно пытался скрыть.

— Что… что это за херня была? — первым тишину нарушил один из пиратов, что засел за опрокинутым грузовиком. Его голос был хриплым и полным иррационального страха. Пират смотрел не на жандармов, он смотрел на меня.

Ему никто не ответил, однако его вопрос нарушил оцепенение, словно камень, который бросили в зеркальную водную гладь, и мир снова пришёл в движение.

— Парень, кто ты, чёрт возьми⁈ — раздался из-под моего щита усиленный воксом шлема голос. Сержант — командир группы «Гамма» приподнялся на одном локте, не отрывая от меня взгляда, и спросил голосом, в котором не было угрозы, а только шок и отчаянная попытка вписать увиденное в свою картину мира. — Ты… ты Кинетик? Уровня Бета?

Я промолчал. Что я мог ему сказать? Что я даже не знаю, каков уровень «Бета»?

Вместо ответа я просто позволил щиту рассеяться. Он растаял в воздухе, как дым, от него осталось лишь лёгкое мерцание и запах грозы, и в этот момент я стал целью номер один для бандитов.

Снайпер. Тот самый ублюдок, что прижал группу «Гамма». Он оправился от шока первым. Для него я был не чудом, а просто новой приоритетной целью. Я даже не смотрел в его сторону, но на внутреннем экране Консоли я видел его так чётко, словно стоял в метре от него. Видел, как он, лёжа на металлическом настиле, снова вскидывает свою длинноствольную винтовку.

— Ложись! — снова заорал сержант из «Гаммы», инстинктивно понимая, что сейчас произойдёт.

Но я не лёг и даже не шелохнулся. Я продолжал стоять, опираясь на трость, и ждал.

Мир снова замедлился, и я услышал сухой и злой щелчок бойка. Увидел крошечный, почти невидимый глазу огненный цветок, который распустился на конце ствола, а потом появился сверхзвуковой хлопок пули, покинувшей ствол, и она полетела ко мне, вращаясь, разрывая воздух, неся с собой забвение.

Я не стал тратить энергию на щит, так как решил, что это было бы грубо и неэффективно, как стрелять из пушки по воробьям, поэтому вместо этого я сделал едва заметное движение пальцами вытянутой руки, словно смахивал невидимую паутину.

В десяти сантиметрах от моего лица воздух на тысячную долю секунды исказился и стал плотным, как стекло. Пуля врезалась в невидимую преграду, хотя она летела точно мне между глаз. От встречи с неожиданным препятствием её траектория изогнулась, словно пуля попала в поток быстрой реки, и ушла в стену.

Тишина, которая наступила после этого, кажется, стала еще более тяжёлой, чем в первый раз. Сказать, что все удивились, значит не сказать ничего, потому что если создание щита было демонстрацией силы, то это… это было демонстрацией абсолютно немыслимого контроля. Мои возможности были оскорблением для стрелка, ведь я не просто отразил его выстрел, но и показал снайперу, что его мастерство и его оружие, да вся его жизнь ничто, просто мелкая помеха, от которой можно отмахнуться, как от назойливой мухи.

— Мать твою… — тихо выдохнул кто-то из пиратов, и в этом его удивлённом возгласе спелись воедино ужас, отчаяние и понимание того, что сейчас все они столкнулись с чем-то за гранью их понимания и это что-то никак не вписывалось в их привычный мир.

Снайпер на мостках замер, а потом я увидел, как он бросил винтовку и в панике попятился назад, чтобы скрыться в тени.

Я медленно повернул голову в его сторону и впервые за весь бой подал голос, и он, усиленный нанитами, прозвучал не громко, но чётко и без эмоций, его услышал каждый в этом ангаре.

— Поздно.

Я поднял трость и направил её прямо на металлическую балку, на которой лежали стрелки.

` [ЗАДАЧА: Изменить_структурную_целостность_объекта. Материал: сталь. Цель: критическая_деформация.] `

Трость в моей руке едва заметно загудела, и огромная, толщиной в полметра стальная балка, на которой держалась часть крыши и мостки, со стоном, похожим на предсмертный хрип гиганта, начала изгибаться. Не было ни взрыва, ни огня. Металл просто потёк, как пластилин, и начал складываться пополам под собственной тяжестью.

Раздался оглушительный скрежет рвущегося металла. Мостки под ногами пиратов накренились, и они, с отчаянными криками, посыпались вниз с пятнадцатиметровой высоты, как горох. Их падение было коротким, и глухие удары тел о бетонный пол стали последним звуком, который они услышали.

Я опустил трость.

— Группа «Гамма», — сказал я ошеломлённым жандармам всё тем же бесцветным голосом. — Огонь по пулемётному гнезду за прессом. Сектор одиннадцать-дельта. У вас есть три секунды, пока они пребывают в шоке.

Сержант вздрогнул, словно очнувшись от гипноза.

— Огонь! — рявкнул он на своих людей, и те, вскинув винтовки, открыли ураганный огонь по указанной мною цели.

Команда сержанта сработала как дефибриллятор, который вновь запустил остановившееся сердце боя. Четыре фигуры в чёрной броне, которые только что лежали на полу в ожидании смерти, вдруг одновременно, как единый механизм, вскочили на ноги. Бойцы напрочь были лишены паники или удивления, а в их движениях была отточенная эффективность профессионалов, которым дали чёткую цель.

Четыре штурмовые винтовки выстрелили практически одновременно, и с грохотом, который слился в один непрерывный, рвущий воздух звук, тотчас ударили по указанному мной сектору. Моя внутренняя карта показывала мне, как красные иглы трассеров вгрызаются в металлическое укрытие за старым прессом. Жандармы стреляли по засевшему там пулемётчику, словно вырезали его силуэт.

Секунда, потом ещё одна, и огонь прекратился так же внезапно, как и начался, а в наступившей паузе я услышал, как за прессом с глухим стуком упало что-то тяжёлое, а затем по бетонному полу с лязгом прокатился ручной пулемёт. Угроза была нейтрализована.

Я смотрел на ангар, но больше не видел его как хаотичное нагромождение ящиков, тел и мечущихся в панике людей. Сейчас я видел его как шахматную доску, либо как сложную многоуровневую систему с сотнями переменных, которую нужно было срочно отладить. И я, чёрт возьми, был лучшим отладчиком в этом и любом другом мире!

` [АКТИВАЦИЯ_ПРОТОКОЛА: УСТАНОВЛЕНИЕ_ПОЛНОГО_ТАКТИЧЕСКОГО_КОНТРОЛЯ.] `

Первым делом я взломал их примитивные коммуникаторы. Для меня это было до смешного легко, так как их сеть защищена паролем «Хват123» рассыпалась передо мной, как карточный домик, и тут же в моей голове зазвучал хор обреченных:

«…заходят с фланга! Они повсюду!»

«Пашка, где ты⁈ Пашку убили!»

«Что за демон⁈ Его пуля не берёт! Он же металл гнёт!»

«Бежим к чёрной лестнице, там выход!»

Отлично, теперь их паника стала моим оружием.

— Всем отходить к запасному выходу! Сектор четырнадцать! — я бросил в их сеть приказ, идеально имитируя голос одного из их бригадиров, которого только что пристрелили.

И они поверили. Три группы пиратов, зажатые в разных концах ангара, сорвались с мест и бросились в указанном направлении. Они неслись прямо в сектор, который уже держали на прицеле бойцы группы «Дельта».

Я увидел, как один из жандармов (молодой, судя по еще не потёртой броне) бросился вперёд, чтобы занять более выгодную позицию, и в тот же миг из-за штабеля бочек высунулся ствол дробовика. Я не успевал предупредить об этом паренька, да мне и не нужно было этого делать.

` [СОЗДАНИЕ_КРАТКОВРЕМЕННОГО_БАРЬЕРА. Тип: кинетический. Цель: боец_77-Дельта-05.] `

В тот самый миг, когда из ствола вырвался сноп огня и картечи, перед шлемом жандарма на тысячную долю секунды возникло едва заметное искажение воздуха, и картечь, летевшая смертоносным облаком, ударилась в эту невидимую стену и веером разлетелась в стороны, с визгом срикошетив от стен. Боец, даже не поняв, что произошло, добежал до укрытия и открыл ответный огонь по пирату с дробовиком, превращая его в кровавое решето. Молодой жандарм никогда не узнает, что только что был в миллиметре от смерти.

— Цели! — мой голос снова прозвучал в общем канале жандармов, ровный и властный. — Двое за цистерной, трое в смотровой яме. Подсвечиваю.

Над укрытиями пиратов на мгновение вспыхнули тусклые красные ореолы, видимые только в оптике шлемов.

— Вижу цели! — доложил сержант «Гаммы». — Работаем!

Две гранаты, описав идеальную дугу, полетели точно в указанные точки. Раздался грохот взрывов, крики— ещё две проблемы были решены.

Пираты начали ломаться. Они сражались с призраком, с дьяволом, который читал их мысли, видел их сквозь стены и обращал их собственное оружие против них. Один из них, бородатый громила, выскочил из-за укрытия и бросился на ближайшего жандарма, размахивая огромным тесаком. Он был уже в двух метрах, когда я просто посмотрел на него.

Тесак в его руке, занесённый для удара, рассыпался, превратившись в облако ржавой пыли прямо в воздухе. Громила замер. Буквально одну секунду он смотрел на свою пустую руку с выражением какого-то детского недоумения на лице, и этой секунды хватило, чтобы короткая очередь из штурмовой жандармской винтовки отбросила его назад.

Я не сражался, сейчас я был дирижёром боя: я видел траектории пуль и анализировал прочность стен, рассчитывал рикошеты и подсвечивал прорехи в укрытиях.

— Капитан… — услышал я в эфире потрясённый и даже благоговейный шёпот одного из бойцов. — Вы это видите?

— Вижу, рядовой, — ответил ему Волков, и я почувствовал, что он говорит не только со своим бойцом, но и со мной. — Продолжайте выполнять приказы, все вопросы потом.

С этого момента битва превратилась в зачистку. Деморализованные, лишённые координации и воли к сопротивлению, пираты больше не сражались, они либо пытались сбежать, либо бросали оружие, падали на колени и поднимали руки. Сегодня и сейчас их криминальная империя перестала существовать, она рухнула за пять минут.

— Сержант, два ствола за контейнером справа от вас, — мой голос в общем канале жандармов звучал совершенно спокойно, словно я зачитывал сводку погоды. — Используют его как укрытие, чтобы обойти группу «Дельта» с фланга.

— Вас понял, — без малейшего удивления или вопроса ответил командир «Гаммы». Он уже принял новую реальность. Я был их глазами и ушами.

Я видел, как он жестом отдал приказ двум своим бойцам. Те не стали штурмовать в лоб: один из них достал небольшую, похожую на диск гранату и, рассчитав траекторию, метнул ее по высокой дуге. Глухой хлопок, и оттуда донеслись короткие, захлебнувшиеся кровью крики.

Опираясь на трость, я медленно шёл по полю боя. Моя хромота теперь была не маскировкой, а частью образа кого-то непостижимого, что движется сквозь ад и совершенно не замечает его пламени. Я шёл, вокруг меня свистели шальные пули, но ни одна не приближалась ко мне, так как моя Консоль работала в пассивном режиме и создавала вокруг меня кокон из микро-дефлекторов, которые отклоняли любую угрозу. Наверное, для стороннего наблюдателя это выглядело как невероятное везение.

Я прошёл мимо молодого бойца из группы «Дельта», того самого, которого спас от картечи. Он стоял на одном колене, перезаряжая винтовку, и когда я поравнялся с ним, он вскинул на меня взгляд своего красного визора.

— Спасибо… — тихо сказал боец так, чтобы услышал только я.

Я не ответил, лишь едва заметно кивнул и пошёл дальше. Мой взгляд был прикован к главной проблеме. К Хвату. Он все еще был жив, хоть и ранен. Я видел, как по его телу сочится кровь, но он был жив и все так же опасен. Хват превратился в центр сопротивления, вокруг которого сгрудились последние пять или шесть его головорезов. Они создали импровизированную крепость из ящиков и опрокинутого грузовика, и ядром этой крепости был истекающий кровью и яростью Гамма-Кинетик.

— Капитан, у нас проблема, — доложил сержант Волкову. — Хват держит оборону, подойти не можем, его клинок сносит броню вместе со щитом.

— Не подходить, — ответил голос Волкова из эфира. — Подавляйте огнём. Ждите.

Ждать? Чего ждать? Пока у них кончатся патроны? Пока Хват не истечёт кровью? Это было неэффективно. Это могло привести к новым, абсолютно бессмысленным потерям.

Я остановился в двадцати метрах от их баррикады на совершенно открытом пространстве.

— Хват! — мой голос, усиленный нанитами, перекрыл грохот перестрелки.

Огонь на мгновение стих, и из-за укрытия показалась огромная окровавленная фигура Хвата. Его лицо было перепачкано грязью и кровью, но в глазах по-прежнему горел огонь. Главарь бандитов опёрся на свой багровый клинок и прорычал:

— Чего тебе, демон⁈ Пришёл полюбоваться на свою работу⁈

— Я пришёл закончить её, — спокойно ответил я. — У тебя есть выбор. Сдайся, и, возможно, ты доживешь до суда. Продолжишь сопротивляться, и ты умрёшь здесь.

Он расхохотался страшным булькающим смехом:

— Сдаться⁈ Тебе⁈ Да я тебя с собой в ад утащу, выродок! Я вырву твое сердце голыми руками!

— Нерационально, — констатировал я. — У тебя три сломанных ребра, внутреннее кровотечение и разрыв лёгкого. Твой пылевой барьер работает на пределе и потребляет остатки твоих сил. Через пять минут ты все равно умрёшь, так зачем оттягивать неизбежное?

— Заткнись, гниль!

Он вскинул свой клинок, и багровое свечение вокруг него стало ярче. Он собирался пойти в свою последнюю самоубийственную атаку.

— Не стоит, — сказал я с ноткой отеческой заботы в голосе.

Я видел его щит. В исполнении Хвата это была грубая, совершенно топорная программа, написанная наспех и полная уязвимостей. Вся её сила была в огромном количестве влитой в неё сырой энергии, но архитектура была примитивной. Я нашёл то, что искал —резонансную частоту, на которой его барьер был наиболее нестабилен.

[ГЕНЕРАЦИЯ_ИМПУЛЬСА. Частота: 17.4_кГц. Амплитуда: минимальная. Цель: пылевой_барьер_объекта.]

С кончика моей трости сорвалось нечто невидимое. Направленная вибрация как волна прошла по воздуху, и пылевой барьер Хвата, до этого казавшийся несокрушимым, на мгновение подёрнулся рябью, как вода в стакане, а затем лопнул. Просто лопнул, как мыльный пузырь и разбрызгал вокруг мириады гаснущих багровых искр.

Хват замер, его глаза расширились от ужаса и непонимания. Он посмотрел на свой клинок, который потускнел, от того, что потерял свою силу, а потом на свои руки.

— Как… — прошептал он.

В эту секунду сержант «Гаммы» понял всё без слов.

— Огонь! — коротко приказал он.

Четыре винтовки ударили одновременно, и тело Хвата дернулось раз, другой, третий. Громила пошатнулся, выронил из руки свой бесполезный меч и медленно, как срубленное дерево, начал заваливаться на спину. Его безумные глаза до последнего мгновения были устремлены на меня, и в них стоял немой вопрос: «Что же ты такое?».

Глухой удар массивного тела Хвата о бетонный пол стал последней точкой в этом кровавом предложении, и за этой точкой последовала тишина.

` [АНАЛИЗ: Ментальная_нагрузка: критическая. Рекомендация: немедленный_отдых.] `

Отдых. Забавно, что Консоль, будучи моим бесстрастным логичным помощником, не понимала одного: отдых навсегда для меня закончился в тот самый момент, когда я соткал из воздуха свой первый щит.

Я медленно опустил трость. Ангар, ещё минуту назад бывший ареной для кровавого балета, теперь походил на скотобойню. Всюду валялись тела вперемешку с обломками, гильзами и застывающими лужами крови. Выжившие пираты побросали оружие и теперь стояли на коленях с поднятыми руками, а жандармы быстро валили их мордой в пол и скручивали им руки за спиной.

Из-за укрытия (именно оттуда, где я его оставил) медленно и шатаясь, вышел мой отец. Он смотрел на меня, и в его глазах я видел тот же ужас, что и у пиратов, но тысячекратно усиленный любовью и непониманием, ведь он смотрел на сына, которого вырастил, и совершенно не узнавал его.

Ко мне подошёл сержант из группы «Гамма» и снял свой шлем, чтобы что-то сказать. Я увидел суровое обветренное лицо со шрамом на щеке мужчины лет сорока. Его серые уставшие глаза смотрели на меня без страха, но с огромным и даже почтительным изумлением. Он остановился в двух шагах, кашлянул и как-то неуклюже, по-солдатски обратился ко мне:

— Господин… Строганов? — такое формальное обращение словно провело черту, и я вдруг понял, что больше не был для жандармов потерпевшим, я для них стал кем-то другим.

— Просто Строганов, сержант, — тихо ответил я и почувствовал, как адреналин, благодаря которому я всё ещё держался на ногах, начинает отступать, а его место занимает усталость.

— Как скажете, — кивнул он. — От лица выживших бойцов штурмовой группы… спасибо. Вы спасли нас. Мы все были бы мертвы, если бы не вы.

— Я спасал своего отца, — отрезал я, упрямо не желая принимать благодарность, так как с моей стороны это было вовсе не геройство, а простой расчет. Их выживание было необходимым условием для нашего.

Сержант, казалось, хотел сказать что-то ещё, но в этот момент в один из проломов в стене шагнул капитан Волков.

Он был как всегда безупречен. Его серый мундир был чист, сапоги блестели даже в тусклом свете уцелевших ламп. Капитан вошёл в залитый кровью ангар, словно прогуливался по парку. За ним следовали еще двое жандармов, но они остановились у входа, а Волков медленно, не спеша, пошёл прямо по направлению ко мне.

Он не смотрел на трупы и пленных, его холодные и проницательные глаза были устремлены только на меня. Волков шёл, и бойцы в чёрной броне расступались перед ним, как вода перед ледоколом.

— Сержант, доложить обстановку, — его голос был таким же ледяным и спокойным, как всегда.

— Объект зачищен, капитан, — чётко отчеканил сержант, вытягиваясь по струнке. — Банда Хвата полностью ликвидирована. Потери с нашей стороны — четыре человека убитыми, семь раненых.

— Принято. Организуйте оцепление и вызовите следственную группу, — приказал Волков и жестом отпустил сержанта.

И вот мы остались одни посреди бетонного поля смерти. Он и я. Шахматист и фигура, которая внезапно научилась двигаться самостоятельно и не по правилам.

Капитан остановился передо мной и несколько секунд просто молча смотрел на меня. Он оценивал мой уровень угрозы, мой потенциал, мою полезность.

— Впечатляюще, — наконец произнес он.

— Я спас ваших людей. И себя, — ответил я, мой голос был хриплым от усталости и напряжения.

— Вы спасли ценный ресурс Империи, господин Строганов. Себя, — уточнил он, делая едва заметное ударение на последнем слове. — А заодно и нескольких моих подчиненных. Империя этого не забудет.

Он говорил о награде, но я слышал лязг надеваемого на шею ошейника.

— Я рад был помочь, — с сарказмом ответил я, тяжело опираясь на свою трость.

Волков натянуто улыбнулся, и это было даже страшнее, чем его обычная холодность.

— Я в этом не сомневаюсь. Ваша скрытность достойна уважения, но теперь в ней больше нет необходимости.

Он обвёл взглядом ангар, словно показывал мне сцену, создателем которой я и был.

— Ваша старая жизнь, господин Строганов, закончилась. Добро пожаловать в новую.

Я встретил его взгляд и понял всё. Что же, мой хитроумный план сработал, но даже слишком. Я хотел использовать Капитана Корпуса стражей как инструмент, а в итоге сам стал инструментом в его руках. Я вырвался из ловушки Хвата, но тут же угодил в другую, куда более прочную и незаметную. После этой бойни я больше не был ни потерпевшим, ни «интересным ресурсом», теперь я был силой, которую игнорировать Империя не могла. А сила, которую нельзя игнорировать, должна либо служить Империи, либо быть уничтоженной. И капитан Волков был тем самым человеком, который следил за тем, чтобы третьего варианта не существовало.

Да, моя маска была сброшена. Но под ней оказалось не лицо, а клеймо. Клеймо имперской собственности.

Слова Волкова о моей новой жизни повисли в воздухе. Тяжёлые и холодные, как кандалы, которых я не видел, но прекрасно понимал, что они предназначены именно мне, чтобы сковать мою душу… «Добро пожаловать в новую жизнь» — жизнь ценного актива, пронумерованного ресурса, оружия на полке арсенала Империи. Меня хотели поместить в позолоченную клетку, и я только что вырвался из одной тюрьмы, чтобы оказаться в другой, бесконечно более просторной и роскошной, но всё же тюрьме.

Ангар заполнился тихими деловитыми командами жандармов и стонами раненых пиратов, а я стоял посреди него и, опираясь на свою трость (символ не только слабости, которой у меня больше не было, но и зависимости, которую я только что приобрёл) смотрел на Волкова и думал о своих рухнувших иллюзиях. Итак, моя война за свободу только что началась, и первое сражение я уже проиграл.

И в этот самый миг, когда, казалось, наступило относительное спокойствие, раздались два странных хлопка. Они были едва слышны на фоне общего шума и на них никто не обратил внимания, но я их услышал, а моя Консоль, которая всё ещё работала в режиме повышенной готовности, зафиксировала эти хлопки как аномальные акустические всплески.

А следом за хлопками я увидел, как два жандарма, которые методично обыскивали груду искорёженного металла у дальней стены (там, где раньше был чёрный ход), вдруг одновременно дёрнулись и упали. Точнее, они просто… сложились, как марионетки, у которых обрезали нити. Ни криков, ни других звуков не было слышно с их стороны, они молча, как сломанные куклы, рухнули на бетонный пол, и красные огоньки их визоров погасли.

Все замерли. Сержант, только что отдававший приказ пленным лечь мордой в пол, застыл с задранной рукой. Волков, стоявший передо мной, резко обернулся с быстротой, не вязавшейся с его офицерским чином, его рука инстинктивно метнулась к кобуре.

И из этой груды мусора, из замаскированной ниши, о которой не подозревал никто, выпрыгнул он.

Время для меня снова остановилось, но на этот раз причиной тому была не Консоль, а моя память, которая тотчас подняла на поверхность всю мою боль.

Я узнал его мгновенно. Нет, не его лицо —его скрывал глухой шлем, что, казалось, втягивал в себя свет. Я узнал ублюдка по его тяжёлой и отлично подогнанной по фигуре броне, которая была сплошь покрыта вмятинами и царапинами от многочисленных боёв. Да, она немного повредилась, но была всё той же. А ещё я узнал его движения, плавные, хищные, лишенные малейшей суеты. Это был тот самый гамма-Кинетик, что на палубе «Удачи» одним движением превратил меня в беспомощного калеку. Это именно тот подонок, что стал причиной моей боли, моего унижения, моей ярости.

` [ЦЕЛЬ_ИДЕНТИФИЦИРОВАНА. Статус: враждебный. Уровень_угрозы: Гамма-3. ПРИОРИТЕТ: ВЫСШИЙ.] `

Консоль отчиталась об объекте с бесстрастностью машины, однако в моей голове уже не было места логике. Испарились, схлопнулись в одну-единственную всепоглощающую точку и тактическая схема боя, и все мои расчёты, и даже холодная отстранённость дирижёра войны. И этой точкой стала дистиллированная и обжигающая, как жидкий азот, ненависть. Это была даже не эмоция, а физическое ощущение, словно волна раскалённой плазмы хлынула бурным огненным потоком из глубин моего существа и потекла, выжигая всё на своем пути. Виновник всех моих бед не стал медлить и, выскочив из укрытия, тут же открыл огонь из своего тяжёлого полуавтоматического карабина, поливая свинцом пространство перед собой и не давая никому поднять головы. Он не пытался сражаться, он пытался прорваться к выходу.

— К оружию! — взревел сержант, но было поздно.

Два жандарма, которые стояли в оцеплении у ближайшего пролома в стене, попытались зайти ему со спины, но это оказалось их последней в жизни ошибкой. Кинетик, не прекращая стрельбы, резко развернулся, и его левая рука, до этого прижатая к телу, метнулась вперёд, а из его ладони вырвалось и соткалось из воздуха короткое вибрирующее лезвие из багровой пыли. Это его движение было молниеносным и почти невидимым. Первый жандарм просто осел, его торс от шеи до пояса распороло так, словно его ударили гигантской бритвой. Второй успел вскинуть винтовку, но клинок уже был рядом. Он прошёл сквозь оружие, разрезая его пополам, и вошёл в шлем второго жандарма, погасив красный огонёк визора. Два трупа за полторы секунды.

Ублюдок развернулся и снова бросился к выходу непрерывно стреляя. Он был в нескольких шагах от спасения. И в этот момент я понял, что, если он уйдёт, я этого себе никогда не прощу. Я могу проиграть Волкову, могу стать цепным псом Империи, могу умереть завтра. Но эта тварь должна сдохнуть сегодня. Здесь и сейчас. От моей руки.

— Строганов, стоять! — крик Волкова ударил мне в спину, резкий и властный, как щелчок кнута.

Но я не обратил на капитана внимания, ведь его голос сейчас для меня был лишь частью фонового шума и бессмысленной помехой в мире, который схлопнулся до одной-единственной точки, которой была удаляющаяся фигура в тяжёлой, покрытой шрамами броне. Всё остальное — отец, застывший в ужасе у ящиков, жандармы, вскинувшие винтовки, руины ангара и даже сам Волков — всё это стало размытым, выцветшим и совершенно неважным фоном для моей ненависти.

` [ВНИМАНИЕ! КРИТИЧЕСКАЯ_ПЕРЕГРУЗКА_СИСТЕМЫ! Рекомендация: немедленное_прекращение_активности!] `

Консоль сиреной орала в моей голове, а на моём внутреннем экране мигали красные панические предупреждения. Моё тело протестовало против дополнительной нагрузки и каждая мышца, истерзанная недавним напряжением, кричала от запредельной усталости, а голова гудела, как перегретый трансформатор вот-вот готовый взорваться. Но я намеренно игнорировал эти чувства, ведь боль была просто информацией, а усталость всего лишь переменной, которую можно обнулить. Но вот ненависть… она была моим топливом, которое сжигало меня изнутри, но при этом давало силы двигаться.

Мой враг был уже у пролома в стене. Я видел, что ещё несколько шагов, и он растворится в ночи, а я останусь наедине с бессильной яростью и перспективой новой жизни, что предрекает мне Волков. Я не мог допустить, чтобы этот ублюдок ушёл и не расплатился за причинённые мне боль и унижение. Нет, я ни за что не отпущу этого подонка просто так.

Мой взгляд лихорадочно метался по полю боя и тщательно сканировал, искал и цеплялся за любую возможность. И я нашёл её.

Рядом с телом одного из первых убитых жандармов, тех, что сложились, как марионетки, лежал он. Тяжёлый пулемёт — огромная уродливая машина для убийства с толстым ребристым стволом и массивной коробкой для ленты, что была похожа на гроб. Оружие, предназначенное для стрельбы с сошек, с укреплённой позиции. Или для использования в тандеме со штурмовой бронёй, усиливающей тело. Оружие, которое обычный человек едва мог поднять, не то что вести из него огонь с рук.

И в этот момент в моей голове не осталось ни одной рациональной мысли, в ней была одна безумная команда, порождённая инстинктом.

Я бросился к объекту своей лютой ненависти. Мои ноги двигались сами по себе, подчиняясь единственному приказу, который был отдан не разумом, а нутром. Подбежав к мёртвому бойцу, чья кровь всё ещё оставалась тёплой на бетонном полу ангара, я упал на одно колено рядом с ним, и мои пальцы вцепились в шершавый металл оружия. Для меня этот пулемёт оказался не просто тяжёлым, а чудовищно тяжёлым, он словно прирос к полу и стал частью фундамента этого проклятого ангара. Я дёрнул его на себя, но ничего не произошло, пулемёт даже не шелохнулся.

` [ОШИБКА! Физические_возможности_носителя_недостаточны_для_выполнения_задачи!] `

— Плевать! — прорычал я сквозь стиснутые зубы. — Выполнять!

` [ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕ_РЕСУРСОВ. Активация_силового_каркаса_нанитов. Мощность: 120%. ВНИМАНИЕ! ПРЕВЫШЕНИЕ_ДОПУСТИМЫХ_НАГРУЗОК! РИСК_НЕОБРАТИМОГО_ПОВРЕЖДЕНИЯ_БИОЛОГИЧЕСКОЙ_ОБОЛОЧКИ!] `

Я буквально зарычал в первобытный ярости и нечеловеческих усилиях и почувствовал, как наниты в моей «второй коже» и в самих мышцах сгруппировались, превратившись в подобие экзоскелета. Мышцы, которые секунду назад дрожали от усталости, налились стальной, неестественной, болезненной силой. Я чувствовал, как они рвутся, как микроскопические волокна лопаются под чудовищной нагрузкой, но каркас из нанитов держал их, не давая развалиться.

Я снова рванул пулемёт на себя и на этот раз смог оторвать его от пола. Вес для моего перегруженного тела был запредельным, и мне казалось, что плечевой сустав вот-вот вырвет из гнезда, но я всё-таки поднял оружие.

Кинетик был уже у самого пролома в стене. Он обернулся, чтобы сделать последний контрольный выстрел и убедиться, что за ним нет погони. И увидел меня.

А я стоял на коленях, держа в руках монструозное оружие. Мои руки дрожали от чудовищного напряжения, лицо было искажено гримасой боли и ярости. По его движениям, да и по всему его виду я понял, что он удивлён увиденным. И неудивительно, ведь в его мире, где всё подчинялось логике силы и рангов, такого просто не могло быть. Хромой калека, едва державшийся на ногах, не мог поднять этот пулемёт.

Этой секунды его замешательства мне хватило.

Я перехватил пулемёт поудобнее, с трудом вскинув его к плечу. Прицельные приспособления были повреждены взрывом, от которого погиб бывший владелец оружия, да они и не были нужны сейчас. Я просто направил ствол в его сторону, в эту ненавистную мне чёрную фигуру.

— Получи, тварь! — выдохнул я, и мой палец, не дрогнув, нажал на гашетку.

Пулемёт грохнул выстрелами.

Это был не грохот штурмовых винтовок и не сухой треск пистолетных выстрелов, а оглушительный, разрывающий пространство первобытный вой металла, который выплёвывал из себя смерть со скоростью семьсот выстрелов в минуту. Ангар потонул в этом звуке.

Отдача была такой, словно в плечо мне на полном ходу врезался товарный поезд. Сокрушительный, ломающий кости импульс, который должен был швырнуть меня назад, сломав ключицу, ребра и вообще всё, что угодно. Я почувствовал, как плечевой сустав с хрустом выходит из гнезда, а по спине пробегает волна ослепительной боли. Но я не упал.

` [КОМПЕНСАЦИЯ_ОТДАЧИ. Активация_кинетических_демпферов. ВНИМАНИЕ! ЭНЕРГОПОТРЕБЛЕНИЕ_КРИТИЧЕСКОЕ! Уровень_энергии: 9%… 7%… 5%…] `

Консоль взвыла последним предупреждением, но её голос был лишь отчаянным писком на фоне ревущего шторма, что бушевал во мне. Я чувствовал, как наниты в моём теле и одежде работают в запредельном режиме, превращая смертельный импульс в ноющую и всепоглощающую боль. Мой силовой каркас, который я только что создал, трещал и стонал, но всё-таки не давал мне упасть в изнеможении, и я стоял на коленях, вцепившись в ревущее чудовище, и вёл непрерывный огонь, направив всю свою волю, всю свою ненависть в одну-единственную точку.

Кинетик успел среагировать. Он был профессионалом до мозга костей. В тот самый миг, когда я нажал на спуск, вокруг него вспыхнул и соткался багровый полупрозрачный купол его личного щита. Первые пули крупного калибра, которые предназначались для пробивания лёгкой бронетехники, беспомощно расплющились о невидимую преграду.

Ублюдок попятился, и я увидел в его движениях не страх, а удивление и ярость. Кинетик пытался стрелять в ответ из своего пистолета, но его оружие было жалкой игрушкой, какой- то детской хлопушкой против моего монстра, из которого вылетал свинцовый шквал. Кинетик начал отступать. Он двигался вбок, пытаясь уйти с линии огня и прятался за остатками бетонных колонн, которые тут же разлетались в пыль под градом моих пуль.

Но я не дал ему этого сделать.

— Нет, ублюдок! Ты не уйдёшь! — прорычал я и поднялся на ноги.

Я пошёл за ним. Шаг. Ещё шаг. Я шёл сквозь ад, который сам же и создал, продолжая поливать сектор своего врага огнём. Я не видел ничего, кроме его мерцающего багрового щита. Ящики, какие-то обломки и куски бетона разлетались в пыль на пути моего огня.

Да сдохни же ты, мразь! — орал я, или мне только казалось, что я ору, потому что в ушах стоял лишь рёв пулемёта и стук моего собственного сердца. Щит Кинетика начал давать сбой. Он замерцал и подёрнулся рябью, как экран сломанного телевизора, а его багровый цвет стал бледнее и нестабильнее. Я видел, что противник вливает в свой щит всю свою энергию, но всё же мощь моего пулемёта была слишком велика. Сейчас происходила отнюдь не дуэль на рапирах, это был таранный удар бронепоезда, и этим бронепоездом был я.

И вот, с сухим, похожим на треск лопнувшего под чудовищным давлением стекла звуком, вражий щит разлетелся на тысячи гаснущих багровых искр.

Следующая пуля ударила ему в нагрудник, и броня Кинетика, способная выдержать винтовочный выстрел, лопнула с отвратительным треском. Его отбросило назад, и он с силой ударился о стену ангара, но всё же остался стоять на ногах — этот выродок был крепким. Но я не останавливался и продолжал жать на гашетку, выплёвывая в него остатки ленты и превращая его в живую мишень.

Пули начали рвать Кинетика на части. Я видел, как от его доспеха отлетают куски металла, обнажая под ними плоть. Видел, как одна из пуль попала ему в левое плечо, и руку в тяжёлом доспехе просто оторвало и отшвырнуло в сторону, как сломанную ветку. Из рваной, как кратер, раны фонтаном хлынула кровь. Кинетик заорал от боли и ярости и попытался выхватить пистолет уцелевшей правой рукой, чтобы сделать хотя бы один выстрел,

но следующая короткая очередь ударила ему прямо в грудь и превратила его торс в кровавое месиво. Он дёрнулся, его тело прошила судорога.

Последняя пуля в ленте. Я видел её полет, как в замедленной съёмке. Она попала ему точно в шлем. Раздался отвратительно чавкающий хлопок, и голова в изуродованном шлеме разлетелась на кровавые ошмётки, которые забрызгали стену за ним мозгами и осколками костей.

Обезглавленное и изуродованное тело в тяжёлой броне замерло на одну бесконечно долгую секунду, словно не понимая, что оно уже мертво, а затем медленно сползло на бетонный пол.

И в тот же миг, когда цель была уничтожена, силы оставили меня. Пулемёт, ставший вдруг невыносимо тяжёлым, выпал из моих ослабевших рук и с оглушительным грохотом ударился о бетон. В ушах стоял оглушительный звон, а картинка в глазах словно качнулась, потеряла цвета и резкость и превратилась в плывущее размытое пятно серого цвета.

` [СИСТЕМНЫЙ_СБОЙ. КРИТИЧЕСКИЕ_ПОВРЕЖДЕНИЯ…] `

Это была последняя мысль, которую я успел обработать, а затем наступила темнота. Густая, вязкая и безмолвная, она окутала меня, и я упал на пол рядом с трупом своего врага, тотчас провалившись в спасительное благословенное небытие.

Моё «я» не исчезло, оно барахталось в битом коде и повреждённых секторах собственной памяти. Последнее, что я помнил — это грохот пулемёта, триумф мести и оглушительный финальный `[СИСТЕМНЫЙ_СБОЙ] `, а потом сплошное ничего и падение в бездонный колодец, стены которого были исписаны красными строчками `ERROR`. Однако темнота оказалась вовсе не пустой, и сейчас я плыл в бесконечном потоке системных ошибок, аварийных протоколов и отчаянных попыток самодиагностики.

Я не знаю, сколько я там пробыл. Час? День? А может целую вечность? Этого я не понимал, однако почувствовал, как сквозь этот хаос начал пробиваться порядок.

` [ДИАГНОСТИКА БИОЛОГИЧЕСКОЙ ОБОЛОЧКИ… ОБНАРУЖЕНЫ КРИТИЧЕСКИЕ ПОВРЕЖДЕНИЯ.] `

` [ЗАПУСК ПРОТОКОЛА АВАРИЙНОГО ВОССТАНОВЛЕНИЯ… 3%… 4%…] `

Первым ко мне вернулся запах. Острый и химический, он въедался в мои ноздри, выжигая собой остатки запахов крови и пороха. Память тотчас отозвалась сухой информацией — запах антисептиков. Затем я услышал тихий, монотонный, ритмичный писк. Это был звук прибора, что отмерял удары моего сердца. Жив. Значит, я всё-таки жив.

Я попытался открыть глаза, но веки, казалось, были залиты свинцом. С нечеловеческим усилием я заставил их дрогнуть и приоткрыться на миллиметр. Мир оказался размытым, слепящим, абсолютно белым пятном: белый потолок, белые стены, белые простыни, которыми я был накрыт. Я моргнул раз, другой, пытаясь сфокусировать зрение.

Картинка медленно обрела резкость. Я лежал на узкой койке с металлическими бортиками. Надо мной висела капельница, из которой в вену на моей руке тянулась тонкая трубка. Рядом со мной стоял тот самый пищащий аппарат, на его маленьком экране зелёной змейкой извивалась линия моего пульса. Судя по качеству оборудования, это был очень хороший военный госпиталь.

Я попробовал пошевелиться, но тут же застонал, так как в ответ на мою попытку в теле заиграл целый симфонический оркестр боли. Правое плечо (то самое, в которое упирался приклад пулемёта) горело так, словно его держали в раскалённых углях. Мышцы спины и рук свело судорогой, они протестовали против чудовищной перегрузки, которую я на них обрушил, а голова от боли гудела, как колокол после удара.

Этот мой тихий стон оказался громче любого выстрела, и в ответ я услышал:

— Кирилл?..

Голос, которым было произнесено моё имя, был до боли знакомым и родным, полным бесконечной усталости. Я повернул голову в сторону голоса, и тут же ощутил такую боль, словно тысячи иголок впились в мою шею.

В неудобном деревянном кресле, которое стояло рядом с моей койкой, спал отец. Вернее, не спал, а провалился в тревожное забытьё. Его голова была откинута на спинку, рот приоткрыт, а рука безвольно свисла и почти касалась пола, его вид для меня был болезненнее, чем любая физическая боль.

Это был уже не тот крепкий, пусть и потрёпанный жизнью купец, которого я знал. Мне казалось, что за эти несколько дней отец постарел лет на десять, так как его лицо, всегда румяное от ветра и работы, теперь было серым, вокруг глаз залегли глубокие тёмные тени, а в бороде и на висках, там, где раньше была лишь редкая проседь, теперь густо белела седина.

— Батя… — прохрипел или проскрежетал я слабым голосом.

Отец вздрогнул, как от удара, и широко раскрыл глаза. Сначала в них было лишь непонимание и мутная пелена сна, а затем он увидел меня и то, что я смотрю на него.

— Сынок! — он подскочил с кресла с такой скоростью, что оно с грохотом опрокинулось. Отец бросился ко мне и рухнул на колени у моей койки. — Живой… Господи, живой!

Он схватил мою менее травмированную левую руку, и его пальцы, грубые и мозолистые, задрожали. Батя прижался к моей руке своей небритой колючей щекой, и я почувствовал, как на мою кожу капает что-то горячее и мокрое. Отец плакал. Этот сильный немногословный мужик, что прошёл через десятки штормов и пиратских атак, сейчас плакал от облегчения и пережитого ужаса совсем как ребенок.

— Тише, батя, тише… — прошептал я и попытался сжать его руку в ответ, но пальцы плохо слушались меня. — Я в порядке. Почти…

— В порядке⁈ — он поднял на меня свое заплаканное и искажённое болью лицо. — Ты хоть знаешь, где ты был⁈ Ты три дня был без сознания! Врачи не обещали… они говорили, что ты можешь не очнуться! И ещё, что твоё тело… оно сожгло себя изнутри!

Отец говорил быстро и сбивчиво, он словно выплёвывал слова в попытке избавиться от яда, который копился в нём все эти дни.

— Я… я перестарался немного, — я попытался выдавить из себя кривую усмешку, но получилось, скорее всего, жалко.

— Перестарался⁈ — его голос сорвался на крик, но отец тут же осёкся и спросил испуганным шепотом. — Сынок, что ты наделал? Что это было?

Отец смотрел на меня, и в его глазах за радостью и облегчением я увидел то, чего боялся больше всего. Я так и знал, в глубине его души поселится тревога. Он смотрел на меня и не узнавал, потому что опять перед собой видел не своего сына, а чужое, непонятное, пугающее существо в его теле. И он был прав.

— Бать, это очень долгая история, — тихо ответил я и отвёл взгляд. — Ведь мы с тобой живы, а это главное. Это ты мне лучше скажи, ты сам-то в порядке?

— Я-то в порядке, — отец махнул рукой, как будто отмахнулся от назойливой мухи. — Отделался от пиратов парой синяков, а жандармы были вежливыми. Но вот скажи мне, сынок, что дальше будет с нами? Наша прежняя жизнь, она ведь закончилась в том ангаре, верно?

Я молчал. А то я мог ему ответить? Что он прав, и что наша тихая, пускай и нелёгкая, жизнь владельцев старого грузового дирижабля закончилась? Что теперь мы собственность Империи, а я променял нашу свободу на наши жизни?

Отец понял всё по моему молчанию. Медленно поднялся с колен, поставил на место опрокинутое кресло и сел, но руки моей не отпустил. Его плечи были понуро опущены, он выглядел человеком, который только что узнал, что его дом сгорел дотла.

— Этот капитан… Волков, — тихо произнёс он. — Он приходит каждый день. Не спрашивает ничего, просто сидит и смотрит на тебя. Как… как на какую-то диковинную вещь в лавке. Ждёт, когда можно будет её купить.

— Бать, он уже купил, — так же тихо ответил я.

Мы замолчали, и в палате снова стало тихо, однако эта тишина была другой: она была плотнее больничных стен и тяжелее свинцовых туч за окном; она была наполнена невысказанными словами, страхом перед нашим будущим и скорбью по ушедшему прошлому. Да, мы были живы, но при этом мы оба понимали, что только что вырвались из горящего дома только лишь для того, чтобы оказаться в этой стерильной белой клетке, которую построил для себя я сам.

Ссутулившись, отец сидел в своём кресле и молчал. Он смотрел на свои мозолистые огрубевшие руки, что лежали на коленях, словно видел их впервые. Руки, которые всю жизнь держали штурвал, затягивали гайки и таскали ящики. Всё раньше было просто и понятно. А теперь на больничной койке лежал его сын — существо с непонятными и пугающими способностями, которое только что вырвало их обоих из пасти смерти, но заодно и вышвырнуло из единственного мира, который был знаком отцу. Я видел, как в его голове никак не могут сойтись эти две реальности, и от этого мне было тошно.

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на отчётах Консоли.

` [ВОССТАНОВЛЕНИЕ_МЫШЕЧНОЙ_ТКАНИ: 47%…] `

` [СТАБИЛИЗАЦИЯ_НЕРВНОЙ_СИСТЕМЫ: 61%…] `

Холодные и бесстрастные цифры успокаивали меня, ведь они были моей стихией. Проценты, графики, протоколы — абсолютно понятная и логичная для меня система, в отличие от того хаоса человеческих эмоций, который сейчас царил в этой маленькой белой палате.

Негромкий и немного неуверенный стук в дверь заставил нас обоих вздрогнуть, так как он был непохожим на властный стук врачей или бесшумное появление людей Волкова. Я невольно напрягся, а отец поднял на меня вопросительный взгляд.

— Войдите, — мой голос все ещё был слаб, но уже не скрипел.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова. Шлем с неё был снят, и я увидел то самое суровое, обветренное лицо мужчины лет сорока со шрамом на левой брови. Сержант из группы «Гамма» замялся на пороге, словно не решался войти, а за его спиной виднелись ещё несколько фигур в больничных халатах, накинутых поверх армейских кителей.

— Господин Строганов? — сержант привык отдавать приказы под грохот боя, и его хриплый и громкий голос в больничной тишине прозвучал неуместно громко и хрипло. — Не помешаем? Мы всего на одну минутку.

— Входите, сержант, — ответил я и попытался приподняться на локтях, но моё плечо тут же пронзила острая боль. Я скрипнул зубами и снова откинулся на подушки.

Сержант Сидоров (его фамилию я узнал позже) вошёл в палату, и за ним, неловко переминаясь с ноги на ногу, протиснулись ещё трое — два кряжистых молчаливых ветерана, чьи лица были похожи на потрескавшуюся от зноя землю, и один совсем молодой парень с пластырем на щеке. Это был тот самый парнишка, которого я спас от выстрела из дробовика. Нежданные гости заполнили собой всё свободное пространство, и палата, которая до этого казалась просторной, мгновенно стала тесной, а воздух сразу наполнился запахами казармы, перебив привычные запахи госпиталя. С приходом нежданных гостей в палате стало пахнуть дешёвым табаком и потом, а ещё я ощутил какую-то неуловимую ауру опасности, которая всегда окружала людей их профессии.

Они стояли, молчали и смотрели на меня. В их взглядах я больше не видел ни любопытства, ни снисхождения к гражданскому, зато было уважение, и от этого мне стало ещё более неуютно, чем под дулом пистолета.

— Мы это… — начал Сидоров, и было видно, что слова даются ему с трудом. Он явно чувствовал себя увереннее с винтовкой в руках, чем с благодарственной речью на устах. — Посовещались с парнями, кто на ногах… и решили зайти. Поблагодарить.

Он выдержал паузу, подбирая слова.

— Если бы не вы, то нас бы там всех положили. Всю группу. Мы бы сейчас в мешках лежали, а не в соседней палате раны зализывали. Вы нас вытащили буквально с того света.

— Я спасал своего отца, сержант, — ответил я, инстинктивно пытаясь приуменьшить свою роль. Мне не нужна была их благодарность, так как она была тяжёлой и обязывающей, она напоминала о том, кем я стал. — Вы просто оказались рядом.

— Может, и так, — упрямо качнул головой Сидоров. — Но факт остается фактом. Та граната… я уже с жизнью прощался. А вы… я в жизни такого не видел. А я много чего повидал, уж поверьте.

— Он прав, — вдруг подал голос молодой боец, делая шаг вперёд. Он смотрел на меня широко раскрытыми, почти детскими глазами. — Вы меня спасли. Лично. Я видел ту картечь… она летела мне прямо в лицо. А потом… просто исчезла. Я даже не понял, что произошло. Только потом, когда сержант рассказал… Спасибо вам. От души.

Он густо покраснел, неловко кивнул и отступил назад, а два других ветерана, что молча стояли рядом, с суровым достоинством тоже кивнули, подтверждая его слова.

— Просто делайте свою работу, парни, — наконец выдавил я. — Этого достаточно.

Сидоров криво усмехнулся.

— Работу-то мы свою сделаем. Благодаря вам, у нас ещё будет такая возможность. Но наши слова — это не просто благодарность, господин Строганов, — он сделал ещё один шаг вперёд, и его взгляд стал очень серьёзным и даже немного торжественным. — То, что вы сделали…такие вещи никогда не забываются. И если вам или вашему отцу, — он кивнул в сторону застывшего в кресле бати, — когда-нибудь что-то понадобится… что угодно: помощь, совет, или, возможно, возникнет необходимость, чтобы кто-то прикрыл спину…

Отец медленно поднял голову и посмотрел на этих суровых, закованных в шрамы и мускулы мужчин, а потом перевёл свой взгляд на меня, и я увидел, как в его глазах тревога борется с гордостью. Он не понимал, что происходит, но зато отлично понимал, что его сын, его непутевый, болезненный Кирилл, заслужил уважение таких людей, которых он сам боялся и уважал всю свою жизнь.

— Что ж… не будем вас больше утомлять. Вам отдыхать надо. Так что, поправляйтесь, господин Строганов. До свидания. — Сидоров снова кашлянул, развернулся и вышел из палаты, а остальные последовали за ним, кивнув мне на прощание.

Дверь за визитёрами тихо закрылась, и я облегчённо откинулся на подушку, и тут же почувствовал, как по моему телу разливается чудовищная усталость. Этот визит благодарности вымотал меня сильнее, чем произошедшая в ангаре перестрелка с бандитами, потому что в бою всё было просто: вот враг, вот цель. А сейчас… всё было сложно для меня. Жандармы пришли поблагодарить меня, но на самом деле они лишь подчеркнули ту пропасть, которая теперь лежала между мной и ними.

День сменился ночью, а затем снова настал день. Время в госпитале текло, как густая и вязкая патока, и определял я его уже не привычными часами, а сменой медсестер и уколами обезболивающего. Отец почти не отходил от меня и лишь изредка проваливался в тревожную дрёму под аккомпанемент монотонного писка приборов, сидя в своём неудобном кресле. Мы почти не говорили с ним, так как после визита бойцов «Гаммы» слова стали лишними. Отец видел, что я стал кем-то другим, а я чувствовал, что он боится этого, и эта невысказанная правда стояла между нами, как бронированное стекло и заставляла избегать разговоров об этом.

`[ВОССТАНОВЛЕНИЕ_МЫШЕЧНОЙ_ТКАНИ: 81%…]`

`[СТАБИЛИЗАЦИЯ_НЕРВНОЙ_СИСТЕМЫ: 94%…]`

Консоль работала без перебоев. Она старательно латала моё истерзанное тело, и эффективности её позавидовала бы любая ремонтная бригада. Боль уже отступила, и вместо неё осталась лишь ноющая ломота во всём теле. Я уже мог садиться на койке без посторонней помощи, и каждое такое движение было моей маленькой победой над пределами своего организма.

На следующий день, когда утреннее солнце заливало палату бледным водянистым светом, пришёл Волков.

Я почувствовал его появление раньше, чем услышал стук в дверь. Я узнал шаги капитана, они были негромкими, идеально выверенными и в них не было ни солдатской тяжести, ни врачебной спешки. Это были шаги хищника, который не торопится, потому что знает, что жертва никуда не денется.

Дверь открылась без стука.

Как я и думал, на пороге возник капитан Волков собственной персоной. Вернее, уже не капитан —на его идеально отглаженных погонах теперь красовались две звездочки. Майор. Получил, значит, повышение за блестяще проведенную операцию.

Он пришёл без адъютантов и охраны, и это было пострашнее, чем если бы он привел с собой целый взвод. Волков не нуждался в силе, так как его власть была в его взгляде и спокойствии, в той ауре абсолютного контроля, которая его окружала.

Но самым сюрреалистичным для меня было то, что он принёс с собой. Я совершенно не ожидал увидеть в руках теперь уже майор Волкова огромную плетёную корзину, которая была доверху заполнена разнообразными фруктами. В ней были и ярко-желтые бананы, и оранжевые апельсины, багровые яблоки и тяжелую гроздь иссиня-чёрного винограда, и я вдруг подумал, что в этом стерильном мире медикаментов и белоснежных халатов сочные и яркие цвета соблазнительных фруктов выглядели как что-то инородное и почти неприличное.

— Доброго дня, господа Строгановы, — голос Волкова был ровным и вежливым. — Надеюсь, не помешал.

Отец вскочил с кресла, вытягиваясь по струнке, как будто перед ним был сам Император. Я лишь медленно сел на койке, скрипнув зубами от боли в плече, и молча посмотрел на него.

— Господин майор… — пролепетал батя. — Какими судьбами…

— Зашёл проведать нашего героя, — Взглядом Волков проигнорировал отца, его холодные, проницательные глаза были устремлены только на меня. Он вошёл в палату, поставил корзину на тумбочку рядом с моей койкой и лёгким кивком указал на неё. — Витамины. Способствуют скорейшему восстановлению. Империя заботится о тех, кто ей служит.

Он говорил о фруктах, но я слышал о пайке, который выдают цепному псу.

— Благодарю за заботу, господин майор, но, как видите, я итак быстро иду на поправку. — ответил я без тени сарказма. Игра началась, и я должен был играть по его правилам.

— Вижу, — он едва заметно улыбнулся одними уголками губ, и от этой улыбки по спине пробежал холодок. — Ваша регенерация почти так же впечатляет, как и ваши… боевые навыки. Я ознакомился с отчётом медиков. Они в полном недоумении. Говорят, с такими повреждениями мышечных тканей и нервных окончаний обычный человек остался бы паралитиком на всю жизнь. А вы уже садитесь.

Майор сухо констатировал факт. Факт из досье, которое, я был уверен, уже лежало у него на столе, пухлое и полное вопросительных знаков.

— Мне повезло, — коротко ответил я.

— Везение, — задумчиво повторил он, переводя взгляд на отца, а затем снова на меня. — Интересное свойство. Оно, безусловно, помогло вам не только выжить в Аномалии, но и блестяще справиться с ситуацией в ангаре. Банда Хвата полностью уничтожена, все её члены до единого. Включая их агентурную сеть в порту. Вы оказали Корпусу неоценимую услугу.

Волков говорил так, словно я был его штатным агентом, который выполнил очередное задание. Он мастерски переписывал историю, тем самым превращая мой отчаянный акт самосохранения и спасения своего отца в спланированную операцию под его незримым руководством.

— Я просто хотел выжить и спасти отца, — я решил подыграть ему в эту игру в наивность.

— Разумеется, — легко согласился Волков. — И проявили при этом недюжинное мужество. Кстати, о вашем отце. Андрей Ильич, — он повернулся к бате, и тот вздрогнул, — все обвинения с вас, разумеется, сняты. Более того, Империя компенсирует вам потерю груза и ремонт дирижабля. И даже, сверх того. Можете считать это премией за содействие.

Отец открыл было рот, чтобы что-то сказать, но смог лишь выдавить из себя невнятное «спасибо». Он явно был раздавлен авторитетом этого человека.

А затем Волков снова повернулся ко мне, и его взгляд стал жёстче, он резал меня словно скальпель, нащупывающий нерв.

— Ваши… способности, господин Строганов, — майор сделал едва заметную паузу, тщательно подобрав использованное слово, и эта пауза была тяжелее тонны свинца, — оказались весьма кстати. Вы даже не представляете, насколько.

Он подошёл ближе к моей койке, и я почувствовал исходящий от него едва уловимый запах дорогого одеколона. Волков наклонился, словно собирался поправить мне подушку, и его голос стал тише, потому что то, что он мне собирался сказать предназначалось только для моих ушей.

— Я прочёл ваше личное дело. То, старое. Сын купца, что едва сводил концы с концами. Увлекался механикой, мечтал поступить в Инженерную Академию, но не хватило баллов. Тихий и скромный, совершенно неконфликтный юноша. — Он выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза. — Ничего общего с тем человеком, который в одиночку переломил ход боя с элитным штурмовым отрядом и уничтожил Гамма-Кинетика…

Это был не вопрос, а самый настоящий приговор моей старой легенде.

— Люди меняются, господин майор, особенно после того, как их сломали буквально пополам — тихо ответил я и не отвёл своего взгляда от глаз майора.

— Меняются, не спорю, — снова согласился он. — Но всё же не настолько. Впрочем, это уже не имеет значения. Прошлое — это всего лишь набор фактов в папке, важно лишь настоящее и будущее.

Он отошёл от койки и направился к выходу, но у самой двери остановился, обернулся, и его лицо снова стало бесстрастным и вежливым.

— Империя не забывает своих героев, Строганов. Вас ждёт награда и почести. Но сначала необходимо соблюсти некоторые формальности. Так что, молодой человек, отдыхайте и восстанавливайте силы, потому что вы нам понадобитесь в полной боевой готовности. — С этими словами он вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь.

А я откинулся на подушки, и по моему лбу покатился холодный пот. Отец смотрел на меня с ужасом и непониманием, я же смотрел на яркую и сочную, издевательски красивую корзину с фруктами.

Это был вовсе не визит благодарности. Меня только что вынули из коробки с надписью «Потерпевший» и переложили в другую, на которой стоит гриф «Секретно» и инвентарный номер.

Прошло ещё несколько дней, которые были сотканы сплошь из тягучей рутины госпиталя. Я уже даже привык к распорядку больничного дня: утренняя смена медсестер, уколы, потом на завтрак безвкусная больничная каша, которую отец упорно пытался улучшить, добавляя в неё принесённое из дома варенье. Моё тело старательно подстёгивалось работой Консоли и армейскими медикаментами, поэтому восстанавливалось с пугающей скоростью, и я уже мог не только сидеть, но и ходить. Да, пока я передвигался медленно, хромал и придерживался за стену, но зато уже мог ходить по палате, и каждое моё движение было для меня одновременно и победой, и напоминанием о том, что в этот раз я готовлю себя не к свободе, а к новой службе.

Отец больше не задавал вопросов, а просто наблюдал за мной. После визита бойцов «Гаммы» мой батя, кажется, понял, что мир, в который я его втянул, не подчиняется его простым и честным законам, по которым он жил всю свою жизнь. Он смотрел на то, как быстро я восстанавливаюсь, и в его глазах не было радости, зато они были полны страха. Теперь он боялся не того, что я не поправлюсь, а того, кем я стану, когда поправлюсь окончательно. Мы всё время проводили в одной палате, но между нами росла невидимая стена, что сложилась из его страха и моего молчания.

На четвёртый день после визита Волкова, когда я как раз совершал свой очередной променад от койки до окна и обратно, в нашу дверь постучали. Так не стучат перед тем, как войти, врачи — они стучат деловито. Непохоже было и на неуверенный стук солдат, так как сейчас он был коротким, чётким и абсолютно безэмоциональным, словно стучал не человек, а механизм.

— Войдите, — сказал я, остановившись посреди палаты.

Дверь открылась, и на пороге появился адъютант Волкова. Я видел его мельком в ангаре, тогда он держался в тени своего начальника. Молодой, лет двадцати пяти, с точёными аристократическими чертами лица, которое могло бы принадлежать поэту или художнику, если бы не холодные и пустые глаза цвета зимнего неба. Идеально отглаженный мундир сидел на нём как влитой, он был без единой складки, белоснежный воротничок его рубашки, казалось, мог порезать бумагу, а начищенные до зеркального блеска сапоги отражали тусклый свет больничного коридора. От молодого адъютанта пахло не потом и порохом, как пахло от бойцов Сидорова, а дорогой кожей и оружейной смазкой.

— Господин Строганов? — его голос был таким же безупречным, как и его внешность. Его взгляд был прикован ко мне, и он даже не посмотрел на отца, который тут же вскочил со своего кресла.

— Я, — ответил я, выпрямился, намеренно убирая руку со стены, чтобы показать, что стою на своих ногах.

— Прибыл по поручению майора Волкова, — адъютант зашёл в палату такими же точными и выверенными шагами, как у часового механизма. В руке он держал тонкую папку из дорогой кожи. — Вам предписание.

Он раскрыл папку, достал из неё сложенный вдвое лист гербовой бумаги и протянул его мне. Я взял документ. Бумага на ощупь была плотной, дорогой, с водяными знаками, а текст на ней был отпечатан на машинке чётким бездушным шрифтом.

Я пробежал глазами по строчкам, хотя уже итак знал, что там написано. Вежливые, обтекаемые, юридически безупречные формулировки: «В связи с проявленными Вами исключительными способностями…», «для оценки потенциала и определения дальнейшего служебного предназначения…», «Корпус Жандармов имеет честь пригласить Вас…». Пригласить? Какое прекрасное лицемерное слово.

— Что это? — голос отца прозвучал хрипло и напряжённо. Он подошёл ближе и попытался заглянуть мне через плечо.

Я молча протянул ему бумагу, и пока отец, морща лоб, разбирал казённые фразы, я внимательно смотрел на адъютанта.

— Что значит «полная диагностика способностей»? — спросил я, хотя и так прекрасно понимал, что это эвфемизм для «полного и всестороннего изучения под микроскопом».

— Ровно то, что написано, господин Строганов, — бесстрастно ответил адъютант. — Центральная лаборатория Корпуса оснащена самым передовым оборудованием. Лучшие специалисты Империи определят точный уровень и тип вашего дара. Это необходимо для вашей же безопасности и для того, чтобы Империя могла использовать ваши таланты с максимальной эффективностью.

— И когда это… «приглашение» вступает в силу?

— Немедленно, — в его голосе не было ни тени сомнения. — Транспорт ожидает у центрального входа. Вам даётся пятнадцать минут на сборы.

— Немедленно⁈ — взорвался отец. Он скомкал бумагу в кулаке, его лицо побагровело. — Да он еле на ногах стоит! Он ранен! Какие, к чёрту, сборы⁈ Я его никуда не пущу!

Адъютант даже не удостоил его взглядом, и продолжал смотреть на меня, а я в его холодных глазах увидел скуку. Немудрено, ведь для него мой отец сейчас был лишь шумной иррациональной помехой.

— Андрей Ильич, — официальное обращение адъютанта к отцу прозвучало как удар хлыста. — Ваше беспокойство понятно, но это вопрос государственной необходимости. Можете не переживать за здоровье своего сына, о нём позаботятся лучшие врачи Империи. Ваше же вмешательство может быть расценено как… — он сделал едва заметную паузу, чтобы подобрать слова помягче, — как воспрепятствование деятельности представителя власти при исполнении. Со всеми вытекающими последствиями.

Юридически безупречная удавка. Хорошо завёрнутая в обёртку закона угроза.

— Это не приглашение! Это приказ! — заорал отец и сделал шаг к адъютанту. — Вы забираете его, как преступника! Что вы собираетесь с ним делать⁈ Ставить опыты будете над ним⁈

— Батя, тихо.

Мой голос прозвучал неожиданно так твёрдо и громко, что отец замер на полушаге, обернулся ко мне, и я увидел в его глазах ярость и бессилие.

— Кирилл, ты не понимаешь…

— Понимаю, — я медленно подошёл к нему, положил руку ему на плечо и почувствовал, что его мышцы напряжены, как камень. — Бать, я всё понимаю лучше, чем ты думаешь, успокойся.

Я смотрел отцу прямо в глаза, словно безмолвно говорил ему: «Пожалуйста, не делай глупостей. Не давай им повода. Мы уже проиграли эту партию, сейчас главное не потерять ещё и доску».

— Хорошо, — выдохнул он так горько и обречённо, что у меня самого защемило в груди.

Я повернулся к адъютанту.

— Пятнадцать минут, и я буду готов, — сказал я совершенно спокойно. — Можете подождать в коридоре.

Он едва заметно кивнул, развернулся на каблуках и вышел, а я подошёл к шкафчику, где лежала моя одежда, которую мне выдали в госпитале взамен той, что забрали как вещдок, так как она была на мне, когда была бойня в ангаре.

— Кирилл, сынок… — дрожащим голосом проговорил отец. — Что же это такое…

— Это новая жизнь, батя, — я снял с вешалки рубашку. — Та, в которую добро пожаловать.

Бронированный автомобиль, в который меня усадили, оказался полной противоположностью тому, что я ожидал. Я представлял себе, что машина окажется чем-то вроде тюремного фургона, тесную и глухую коробку без окон, но вместо этого я оказался в роскошном, отделанном тёмной кожей салоне, который мог бы быть, например, в личном лимузине великого князя. Толстые стёкла в автомобиле были тонированными и превращали мир снаружи в безмолвное серое кино. Я отметил про себя, что машина двигалась абсолютно бесшумно и словно парила над брусчаткой.

Мы ехали недолго, и я опять ошибся, потому что ожидал увидеть какое-нибудь мрачное здание на окраине города, ощетинившееся антеннами и колючей проволокой, но автомобиль, миновал центр и свернул в неприметный переулок где-то в районе Литейного проспекта, а потом въехал в арку старого доходного дома. Никаких знаков, никакой охраны, идеальная маскировка.

Машина остановилась во внутреннем дворе-колодце, где нас уже ждали двое в штатском. Они молча открыли дверь, и адъютант жестом пригласил меня на выход. И только тут я понял, что мы не будем входить в здание. Один из людей в штатском нажал что-то на стене, и часть брусчатки во дворе беззвучно поехала в сторону, открывая тёмный, ведущий вниз пандус. Мы спускались под землю.

Лаборатория оказалась не обычным подвалом, а огромным многоуровневым комплексом, который выгрызли в граните и обустроили под самым сердцем Иркутска. Воздух в помещении был холодным и стерильным, и в нём едва улавливался запах озона и ещё чего-то чужеродного, а стены помещения были облицованы неокрашенным полированным металлом, он отражал холодный, безжизненный свет, что лился отовсюду и ниоткуда одновременно.

Меня провели по длинному коридору в центральный зал, и, как только я вошёл в него, замер.

Это было не заурядное медицинское помещение, а настоящий храм точной и безжалостной науки, в центре которого стоял алтарь —огромное, похожее на зубоврачебное кресло из моих детских кошмаров. Это кресло было опутано сотнями проводов, шлангов и датчиков, и было похоже не на диагностический прибор, а на эшафот для уникальности, на операционный стол для души. А вокруг этого священного алтаря, как жрецы, бесшумно двигались люди в белых халатах. Их лица были скрыты масками, и они не обращали на меня никакого внимания, потому что были полностью поглощены своими приборами, экраны которых светились синими и зелёными графиками.

— Прошу, господин Строганов, — адъютант указал на кресло.

Я подошёл к креслу, сел в него, и оно оказалось неожиданно удобным. Его холодная поверхность приняла форму моего тела, и техники в белых халатах тут же окружили меня, начав опутывать меня различными датчиками. Сотрудники лаборатории работали быстрыми и отточенными движениями и не позволяли себе ни единого лишнего жеста. Липкие диски датчиков приклеивались к моей голове, к вискам, к груди, к рукам, а вокруг головы защёлкнулся обруч, который был сплошь утыкан иглами-сенсорами, и они едва заметно покалывали мою кожу. Я чувствовал себя насекомым, которого препарируют заживо.

В этот момент в зал вошел пожилой человек с аккуратной седой бородкой на лице и очками с толстыми линзами, которые делали его глаза огромными и любопытными, как у совы. На его халате была вышита фамилия: «Профессор Аркадьев». Он подошёл к центральному пульту, который был весь заставлен мониторами, и кивнул техникам.

— Начинаем. Базовое сканирование, подайте минимальный импульс.

Я почувствовал, как по телу пробежала едва заметная волна, она была похожа на слабый разряд статического электричества.

`[ ОБНАРУЖЕНО_ВНЕШНЕЕ_ВОЗДЕЙСТВИЕ. ЗАПУСК_ПРОТОКОЛА: «МАСКАРАД».]`

План созрел у меня ещё в машине. Я был абсолютно уверен в том, что показать им всю свою силу было бы равносильно самоубийству, так как учёные обязательно увидят во мне уникум, аномалию или не поддающийся классификации объект, а это прямой путь на операционный стол или в пожизненную изоляцию. Нет, я должен был быть в глазах как учёных, так и правоохранительных органов сильным, но понятным. Ценным, но не незаменимым. Я должен был дать им то, что они хотели увидеть, но в строго отмеренных дозах.

Моя Консоль работала на скорости, которая была недоступна лабораторным машинам, поэтому она шустро начала строить «заглушку». Процесс был похож на создание виртуальной машины внутри моей собственной системы. Начал я с того, что выделил небольшой пул нанитов и написал для них простейший скрипт: перехватывать все внешние запросы, анализировать их и выдавать обратно заранее подготовленный фальшивый ответ. Потом откалибровал его на показатели среднего и ничем не примечательного Кинетика уровня Эпсилон. Он идеально мне подходил, потому что был сильным для простолюдина, но совершенно обыденным для мира аристократии и военных.

— Однако, странно. После ознакомления с рапортом майора Волкова я ожидал, скажем так, нечто большего. Что ж, давайте увеличим мощность импульса на десять процентов за цикл и посмотрим, где же его предел.

И начались рутинные проверки, в которых каждые тридцать секунд по моему телу пробегал всё более сильный разряд, но каждый раз моя «заглушка» исправно выдавала учёным фальшивые данные. Моя система тратила всё больше энергии на поддержание иллюзии, потому что нагрузка постоянно росла, но пока всё шло чётко по моему плану.

— Эпсилон-три… Эпсилон-четыре… — монотонно бубнил техник. — Дальше уровня Эпсилон-пять не идёт. Реакция на пиковую нагрузку слабая. Похоже, Аркадий Петрович, что это всё, на что он способен. Потолок его возможностей.

Профессор Аркадьев раздражённо снял очки и протёр их платком.

— Не понимаю. В отчёте Волкова ясно сказано: создание полноформатного барьера класса Бета, множественные кинетические манипуляции, структурная деформация металла… А мы видим какого-то заштатного механика, который с трудом может зажечь лампочку. Либо майор преувеличил, либо… — он нахмурился, и в его глазах блеснул нездоровый научный азарт. — Либо объект сопротивляется. Борис, подайте на контур головы прямой дестабилизирующий импульс. Пиковая нагрузка, ноль-пять секунды. Хочу посмотреть на реакцию его мозга, а не на то, что он нам показывает.

— Аркадий Петрович, это может быть опасно! — запротестовал техник. — Это не по протоколу!

— Протокол писал я, молодой человек! — рявкнул профессор. — Выполняйте!

И в этот момент я понял, что мой план провалился. Прямой импульс в мозг— это уже не сканирование тела, а натуральная попытка меня взломать. Моя «заглушка» была рассчитана на то, чтобы обманывать внешние сенсоры, но она вовсе не была файрволлом, способным выдержать прямую хакерскую атаку.

`[ВНИМАНИЕ! ОБНАРУЖЕНА_ПРЯМАЯ_АТАКА_НА_ЦЕНТРАЛЬНОЕ_ЯДРО! ПОПЫТКА_ВЗЛОМА_СИСТЕМЫ!]`

Я попытался было перестроить защиту и перебросить все ресурсы на укрепление ментального щита, но было уже поздно.

Я почувствовал этот импульс, словно в мой мозг вонзили раскалённый добела гвоздь. Ослепительная вспышка боли, и моя тщательно выстроенная программная «заглушка» разлетелась на куски.

Плотина рухнула.

Вся та мощь, которую я сдерживал, вся та энергия, которую я прятал за фальшивой стеной, хлынула наружу неконтролируемым яростным цунами, и вся мощная сила моей Консоли, помноженная на три дня принудительного накопления энергии в госпитале, разом вышла из меня.

Лаборатория как будто сошла с ума: тихий писк датчиков и всевозможных аппаратов мгновенно перерос в оглушительный, разрывающий уши вой аварийной сирены; красные лампы под потолком замигали с бешеной скоростью и залили стерильный белый зал паническими кровавыми всполохами, а все приборы, что до этого лениво рисовали спокойные графики, словно взбесились: стрелки на аналоговых датчиках дёрнулись вправо и с сухим треском начали ломать ограничители; экраны мониторов не выдержали перегрузки и замерцали, а затем погасли один за другим, оставив после себя лишь тонкие струйки дыма. Центральный кристалл-анализатор — сердце лаборатории — загудел и завибрировал, а затем с оглушительным звоном треснул и покрылся сетью тонких, как паутина, трещин.

В зале повисла оглушительная тишина, в которой слышны были лишь вой сирены да испуганное дыхание техников, которые вжались в стены и смотрели на меня с суеверным ужасом.

Профессор Аркадьев, бледный, как полотно, стоял у своего разбитого пульта и недоумённым взглядом смотрел на единственный уцелевший аварийный монитор, на котором не было никаких графиков, только цифры.

— Это невозможно… — тихо пробормотал он, снял очки, протёр их дрожащей рукой и снова надел, словно надеялся, что картинка перед его глазами изменится. — Это… это аномалия! Его уровень зашкаливает! Это не Бета…а это что-то совершенно неизвестное, это что-то за гранью! Посмотрите! Структура потоков нестабильна и хаотична, как у дикой Пыли, но… но она управляема! Потенциал… просто не поддаётся измерению!

Профессор повернулся и посмотрел на меня, и в его глазах я увидел ещё больше научного любопытства. Техники испуганно перешёптывались и смотрели на меня так, словно я был ходячей атомной бомбой, у которой только что сорвали чеку. Майор Волков стоял в комнате наблюдения и из-за бронированного стекла смотрел на меня. Он выслушал доклад профессора с абсолютно непроницаемым видом и не выказал ни удивления, ни страха. Сейчас в его глазах, я был уверен, был лишь холодный и хищный блеск аналитика, который только что получил ошеломляющие, но абсолютно бесценные данные. Волков смотрел на меня как на уникальный стратегический ресурс, который только что попал ему в руки, и наверняка уже прикидывал, как наиболее эффективно использовать это новое оружие в лице меня в интересах Империи.

— Поздравляю, Строганов. Вы настоящий уникум, — без тени улыбки сказал он совершенно спокойно, словно ничего не произошло.

— Империя предлагает вам выбор.

Он сделал паузу, чтобы придать значимости своим словам.

— Вы можете стать героем. Поступить на имперскую службу, где ваши таланты будут изучать и развивать лучшие специалисты. Вы получите всё, о чём только могли мечтать: статус, ресурсы, возможности. Или…

Я сделал усилие над собой и согласно кивнул.

— Я согласен служить Империи, — твёрдо сказал я, и мой голос не дрогнул.

Волков кивнул в ответ, словно другого ответа от меня и не ожидал. Майор оставался верен себе и не испытывал ни триумфа, ни радости, лишь удовлетворение от того, что ещё одна фигура на его великой шахматной доске заняла положенное ей место.

Обратный путь в госпиталь был сюрреалистичным. Меня больше не вели под конвоем — адъютант шёл на полшага позади, и в его присутствии была не угроза, а почтительность, с которой перевозят хрупкий, бесценный и смертельно опасный груз. Врачи и медсестры, которые попадались на нашем пути по коридорам, шарахались в стороны, прижимаясь к стенам и провожали меня испуганными взглядами. Меня вернули в ту же палату, но теперь у её двери неотлучно стояли двое в штатском. Одинаково безликие, с пустыми глазами, они держали свои руки так, словно под пиджаками у них были не кобуры, а готовые взорваться гранаты.

На следующий день, когда я заставлял себя делать упражнения, чтобы как можно быстрее восстановить контроль над телом, дверь снова открылась, и на её пороге я увидел всё того же безупречного адъютанта. Однако на этот раз в его руках был не планшет, а большой плоский ящик из тёмного полированного дерева с имперским гербом и инкрустированный серебром.

Адъютант вошёл, поставил ящик на мою койку и открыл его.

На подкладке из чёрного бархата я увидел мундир, который был сшит явно специально для меня. Что же, спасибо тебе, майор Волков, за мою новую кожу и ваш крепкий ошейник для меня.

Ткань, из которой был сшит мундир, оказалась цвета глубокого индиго, и, казалось, впитывала свет, а на ощупь казалась чем-то живым. Она была гладкая и прохладная, с едва уловимой текстурой кожи рептилии, и совершенно не была похожа на привычную шерсть или сукно. Серебряные пуговицы мундира с двуглавыми орлами тускло поблёскивали в утреннем свете, но я обратил внимание на герб, что был вышит на рукаве. Такого символа я ещё не видел — это был не стандартный герб Корпуса (грифон, символ Корпуса, сместился наверх), а чёрный щит, поверх которого скрестились молния и шестерня, вышитые серебряной нитью.

— Ваша новая форма, господин Строганов. Приказ майора Волкова. — адъютант говорил совершенно будничным голосом, словно зачитывал инвентарную опись.

— Примерка не потребуется? — спросил я, проводя пальцем по холодной, гладкой ткани.

— Не потребуется, — ответил адъютант.

Эта фраза, брошенная как нечто само собой разумеющееся, была красноречивее любых угроз., и я понял, что им обо мне известно всё. Меня измерили, взвесили и изучили, пока я был беспомощен, как кусок мяса.

— К форме прилагается личное оружие, — адъютант указал на второе отделение в ящике. Там, в вырезанном по форме ложе, лежал тяжёлый автоматический пистолет, а рядом лежало три запасных магазина к нему.И трость…

Трость была хороша. Она была выполнена из чёрного, как эбеновое дерево, композита, с тяжёлым серебряным набалдашником в виде головы волка. Какая тонкая, злая ирония.

— Майор Волков считает, что ваш образ… полезен, — пояснил адъютант. Вам рекомендовано продолжать ею пользоваться.

Я взял в руку трость, она оказалась тяжёлой, но идеально сбалансированной. Это было не просто приспособление для ходьбы, её вполне можно было использовать и как оружие.

Адъютант вышел из палаты, а я остался наедине со своей новой судьбой, что лежала сейчас в деревянном ящике, переданным мне по приказу майора Волкова.

Я медленно, как будто совершал ритуал, начал одеваться. Больничная рубаха полетела на пол. Новая сорочка из тончайшего хлопка была прохладной и приятно легла на кожу, а брюки, сшитые из той же тёмно-синей ткани, оказались тяжелее, чем я ожидал. «Наверняка в их подкладку было вплетено что-то армирующее» — подумал я и взял в руки мундир.

Он сел как влитой. Как только я надел его, то сразу почувствовал, как ткань мундира едва заметно напряглась. Она подстраивалась под мои мышцы. Настоящая умная броня. Высокий и жёсткий воротник плотно обхватил шею, я застегнул на нём последнюю пуговицу, и в этот момент что-то внутри меня щёлкнуло и оборвалось.

Я подошёл к небольшому зеркалу, висевшему на стене, посмотрел в него и отшатнулся. Из зеркала на меня смотрел незнакомец. Я увидел лицо молодого человека со следами недавних страданий на нём, но его глаза… глаза принадлежали другому человеку. В них не было ни юношеской растерянности, ни отчаяния калеки. В них был холодный и уставший блеск, который говорил о том, что этот человек видел слишком много смертей и заплатил слишком высокую цену.

А мундир… он абсолютно поменял образ молодого паренька. Строгие линии формы, её тёмный властный цвет, серебро пуговиц и герб на рукаве превращали худощавого юношу в опасное оружие, облачённое в человеческую плоть. У моего отражения в зеркале была стать, уверенность, а также чувствовалась скрытая угроза.

Я поднял руку и коснулся своего отражения, а потом посмотрел в глаза этому незнакомцу, но увидел в них лишь отголоски своей собственной воли. Она была погребена под тяжестью этого мундира и под грузом нового бытия, что было мне навязано Майором Волковым.

Старый Кирилл умер в том ангаре, рядом с трупом своего врага. Я стал собственностью Империи.

Разговор с отцом о моём туманном будущем состоялся не сразу. Несколько дней мы просидели в стерильной тишине больничной палаты и лишь изредка обменивались ничего не значащими фразами о погоде и качестве больничной каши. Однако мы оба знали, что просто оттягиваем неизбежное, и в последний вечер, когда за окном уже сгустились сизые питерские сумерки, а в коридоре затихли шаги, отец решил начать неизбежный разговор.

— Они забирают тебя, да? — голос отца был тихим и лишённым всяких эмоций, и от этого становилось не по себе. Он старался не смотреть на меня, поэтому разглядывал свои руки, лежавшие на коленях — руки, которые всю жизнь держали штурвал «Удачи».

Я медленно кивнул, не в силах выдавить из себя ни слова. Что я мог ему сказать?

— Я не понимаю всего этого, сынок, — сказал он, но так и не посмотрел в мою сторону. — Не понимаю, откуда в тебе взялась такая сила, и как ты это делаешь, но вижу и понимаю, что таким людям, как майор, ты нужен. Они как… как стервятники. Учуяли твою силу и теперь не отпустят.

Я сглотнул вязкую слюну. Мне отчаянно хотелось рассказать отцу абсолютно всё: про реактор, про другую жизнь, про Консоль, про нанитов. Я бы с радостью вывалил на него эту безумную и совершенно невозможную правду, но я не мог, так как груз этих знаний сломал бы его. Мой отец был человеком старой закалки, человеком неба и честных сделок, а мир программного кода и невидимых роботов был для него дальше, чем самая далёкая звезда.

— У меня… проснулся дар, батя, — выдавил я из себя ложь, которая на вкус была как пепел. — Редкий и очень сильный. Бать, такие, как я нужны Империи. Особенно сейчас, когда…

— Когда война на носу, я знаю, — закончил отец за меня. Он наконец посмотрел на меня, и в его глазах я увидел бесконечную тоску. — Я всегда хотел для тебя другой жизни. Мечтал, чтобы ты стал инженером и строил новые корабли. Чтобы у тебя была семья, дети, а теперь ты станешь оружием.

Он поднялся, подошёл к койке и сел на её край, взяв мою руку в свои. Его ладони были горячими и шершавыми, как старый просмоленный канат.

— Я не прошу тебя отказываться, потому что прекрасно понимаю, что выбора у тебя нет, — сказал он и крепко сжал мои пальцы. — Я прошу тебя лишь об одном. Не потеряй себя, Кирилл, среди этих людей в мундирах и их интриг и приказов. Прошу, не забудь, кто ты. Не забудь простого купца Андрея Строганова и его старую посудину «Удачу». Помни, что у тебя есть дом.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает ком, и поэтому просто кивнул, так как не доверял своему голосу.

Отец тяжело поднялся с кресла и произнёс:

— Мне пора, сынок. Завтра утром мы отправляемся в рейс, нужно везти станки на Урал. Жизнь ведь продолжается.

Он наклонился и крепко, по-медвежьи, обнял меня, а я в ответ вцепился в его грубую куртку, всю пропахшую ветром, машинным маслом и чем-то неуловимо родным. На мгновение я снова стал тем двадцатитрехлетним парнем, которым никогда не был.

— Ты только будь осторожен, сынок, — прошептал он мне на ухо. — Эти люди совершенно другие, они не такие, как мы. Для них ты просто ресурс, и пока полезен, тебя ценят. А потом…

Отец не договорил, он ещё раз посмотрел на меня долгим прощальным взглядом, а потом резко развернулся и, не оглядываясь, вышел из палаты. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, который окончательно отделил моё прошлое от моего будущего. Я остался в палате один, и впервые за всё это время почувствовал вину за то, что втянул своего отца (свою новую и единственную семью) во всю эту историю.

Кабинет был воплощением власти — огромный, отделанный тёмным морёным дубом, с высокими, от пола до потолка, окнами, из которых открывался величественный вид на свинцовые воды Невы и гранитные бастионы Петропавловской крепости. В нём пахло озоном от бесшумно работающего пылевого фильтра, дорогим табаком и кожей, а

за массивным письменным столом, который был весь завален картами и папками с грифом «Совершенно секретно», сидел молодой человек. На вид ему было не больше двадцати пяти лет, но в его ясных серых глазах была холодная мудрость и тяжесть ответственности, не свойственная его возрасту. Его прямая осанка и идеально сидящий на нём гвардейский мундир без единой награды, а также и то, как он властно, но без суеты перебирал документы, выдавали в нём человека, который рождён повелевать. Это был Цесаревич Алексей Николаевич — наследник престола Российской Империи.

Расположившись в глубоких кожаных креслах, напротив Цесаревича сидели трое: седой, как лунь, генерал с орденской планкой во всю грудь и лицом, похожим на старую карту, испещрённую реками-шрамами; лощёный статский советник с тонкими аристократическими чертами лица и умными, усталыми глазами; третьим был подтянутый полковник Корпуса Жандармов, чьё лицо было абсолютно непроницаемой маской. Эти люди были вдвое, а то и втрое старше хозяина кабинета, однако всё равно сидели перед ним с почтительным вниманием учеников.

— … данные нашей агентуры в Токио подтверждают, Ваше Высочество, — говорил генерал, указывая на карту Японского архипелага. — Концентрация японского флота в Цусимском проливе беспрецедентна. Они стягивают туда всё, что может летать и стрелять. Британские «советники» работают круглосуточно, они модернизируют их верфи. Они готовятся, и удар будет нанесён по нашему самому уязвимому месту. По Владивостоку.

— Японцы предсказуемы в своей агрессии, генерал Орлов, — спокойно ответил Алексей, не отрывая взгляда от бумаг. — Меня больше беспокоит внутренняя угроза. Что по промышленникам?

— Шувалов мёртв, но дело его живёт, — вступил в разговор статский советник. — Консорциум оружейников продолжает саботировать размещение новых госзаказов на предприятиях, которые не входят в их круг. Они боятся конкуренции, особенно со стороны… новых игроков, и не остановятся ни перед чем, чтобы сохранить свои монополии. Подкупы, диверсии… Бриты активно подогревают их недовольство.

Наследник кивнул, его пальцы пробежались по стопке личных дел.

— Новые игроки… — задумчиво протянул он. Он отодвинул в сторону толстые папки с послужными списками офицеров и взял одну, тонкую, лежавшую особняком. — Что скажете по этому кандидату, господа?

На обложке было выведено одно слово: «Строганов».

Полковник-жандарм кашлянул.

— По предварительным оценкам можно сказать, что его потенциал зашкаливает, а уровень контроля над Пылью не поддаётся стандартной классификации. Да, есть скачки в обе стороны, нестабильность дара присутствует. Интеллект, судя по операции с бандой Хвата, на уровне хорошего тактика. Лояльность… условно подтверждена.

— Условно? — бровь Цесаревича едва заметно изогнулась.

— Он действовал в своих интересах, Ваше Высочество. Спасал отца. То, что его интересы совпали с интересами Империи, можно считать удачным стечением обстоятельств.

— Я бы назвал это стечение не удачным, а опасным для нас, — голос генерала Орлова был резок, как скрип несмазанной стали. — Ваше Высочество, при всём уважении, но этот Строганов… это же бомба с часовым механизмом. Простолюдин, что вдруг получил такую силу, которой не должен обладать. Этот парень необученный и недисциплинированный, к тому же с не очень понятной мотивацией. Да от такого у нас проблем будет больше, чем пользы. Думаю, что он и ему подобные должны находиться под строгим контролем в закрытых лабораториях, а не разгуливать на свободе. Там от них больше пользы, пусть учёные изучают этот феномен.

Алексей поднял на него холодный, изучающий взгляд.

— Оружие не бывает удобным, генерал. Оно бывает эффективным. А этот человек, как вы изволили выразиться, «бомба», только что в одиночку сделал работу, с которой не справился целый отряд наших прославленных жандармов.

Генерал побагровел, но промолчал.

— Лаборатория — это расточительство, — продолжил Цесаревич, легонько постукивая пальцем по папке. — Такой инструмент нужно использовать по назначению и там, где он принесёт максимальную пользу. Даже массовые разрушения бывают полезными. Это хорошо бодрит врагов Отечества, как внешних, так и внутренних.

Он откинулся в кресле, а его взгляд снова устремился на далёкие шпили Адмиралтейства.

— Отправьте его во Владивосток, — его голос прозвучал тихо, но абсолютно непререкаемо. — Зачислить в состав Дальневосточного Корпуса в звании поручика. Вы же хотели опробовать новые варианты противодействия противнику?

— Да, Ваше Высочество — ответил полковник Жандармерии.

— Отлично! Пусть пройдёт первичное обучение под началом полковника Арсеньева. Заодно и получит боевое крещение. Японцы не заставят себя долго ждать. Посмотрим, как он справится с настоящей войной. Все разведки мира сейчас пасутся на Дальнем Востоке, хватит на всех и даже ещё останется.

Он снова взял в руки следующую папку, давая понять, что тема закрыта. Три влиятельных человека в силовых структурах Империи молча переглянулись и согласно кивнули. Пешка по имени Кирилл Строганов была передвинута на самый опасный участок доски.

Я летел первым классом.

После двух недель в госпитале меня, едва я смог твёрдо стоять на ногах, выписали, вручили новенькие погоны поручика, подъёмные, которых хватило бы на покупку небольшого дирижабля, и билет на флагманский пассажирский лайнер «Императрица Виктория», следовавший рейсом Санкт-Петербург — Владивосток.

Моя каюта была безумно роскошной — всюду был бархат, позолота и полированное красное дерево, а стюард бесшумно приносил шампанское и устриц. Я смотрел, как за огромным иллюминатором, который мне напомнил глаз циклопа, проплывают бесконечные облака. Это и была та самая позолоченная клетка, о которой говорил отец. У меня было всё… кроме выбора.

Травмы еще давали о себе знать — моё тело, хоть и залатанное нанитами, всё ещё помнило чудовищную перегрузку, которую ему пришлось вытерпеть, поэтому плечо немного ныло, а по спине при резких движениях пробегала острая боль. Большую часть полёта я спал, проваливаясь в липкий сон без сновидений. Мой организм отчаянно пытался восстановиться, и Консоль переводила все доступные ресурсы в режим регенерации.

Вот и сейчас, едва дождавшись ужина, я задёрнул плотные шторы и упал на широкую и мягкую кровать, проваливаясь в спасительную темноту.

Мир исчез, но вместо привычной пустоты перед моим внутренним взором вспыхнуло окно. Оно было не похоже на строгий, аскетичный интерфейс моей Консоли. Это окно было обрамлено переливающимися всполохами лилового огня, а в его иссиня-черной глубине медленно открылись два глаза — огромные вертикальные зрачки на радужке цвета молодого изумруда. Они обвели взглядом мою каюту, а затем сфокусировались на мне, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с травмой.

— Выжил, уже неплохо, — раздался в моей голове голос. Это был мелодичный женский голос, с лёгкими насмешливыми нотками, и он звучал так, словно его обладательница улыбалась. — Но этого вряд ли хватит для того, что его ждёт.

Не успел я осознать услышанное, как рядом с первым окном вспыхнули ещё десятки. В них, как товары в витрине, были выставлены готовые к загрузке программы:

`[БОЕВОЙ_ПРОТОКОЛ: Рукопашный_бой_ адаптивный вариант.]`

`[БОЕВОЙ_ПРОТОКОЛ: Владение_холодным_оружием.]`

`[ТАКТИЧЕСКИЙ_МОДУЛЬ: Огневая_подготовка. Стандартные виды вооружения стрелковых подразделений.]`

`[ИНЖЕНЕРНЫЙ_ПАКЕТ: Разработка_БПЛА. Уровень_доступа: 1.1]`

`[СИСТЕМНЫЙ_ИНСТРУМЕНТАРИЙ: Взлом_сетей_ГИС. Протоколы_шифрования_класса_\«Гамма\».]`

`[УПРАВЛЕНИЕ_НАНИТАМИ: Продвинутый_курс. Создание_сложных_структур.]`

Этих программ были сотни: от планирования промышленных кластеров до рецептов полевой кухни. Мой мозг, вся моя сущность здесь и сейчас превращалась в жёсткий диск, на который кто-то совершенно мне неизвестный собирался установить целую операционную систему.

— Ты совсем рехнулась, хвостатая? — раздался в моей голове другой голос, теперь он был мужской и возмущенный. — Он только-только приходить в себя начал после полного системного сбоя, а ты хочешь ему мозги вскипятить! Он же в овощ превратится!

— То есть, по-твоему, я дура? — вкрадчиво и с ледяным спокойствием в голосе спросила хозяйка зелёных глаз.

— Я… я этого не сказал! — тут же пошёл на попятную обладатель мужского голоса. — Я просто… беспокоюсь о Храни…носителе!

— Твое беспокойство излишне, — отрезала она. — Сначала идут предварительные тесты на совместимость, затем установка базовых протоколов в фоновом режиме, и только потом, когда он освоится, он сам сможет выбирать, что ему требуется по ситуации. При условии, конечно, что выживет во всех этих ваших местных разборках.

— Это хороший вариант! Более чем! — радостно согласился мужчина. — Очень разумный и взвешенный подход!

— А за «дуру» ты сейчас ответишь, — прошипела мадам.

Лиловое пламя вокруг окна с глазами вспыхнуло ярче, и я услышал короткий панический вскрик, а затем все окна исчезли так же внезапно, как и появились.

Я резко сел на кровати, хватая ртом воздух. Моё тело покрывала ледяная испарина, а сердце колотилось, как пойманная птица. Мне точно что-то приснилось, только хоть убей не помню, что.

Решив проверить окружающее пространство, я отдал мысленный приказ. Консоль моментально отозвалась и показала мне всё вокруг в радиусе пятнадцати метров, и моё внимание привлекла полупрозрачная плашка в самом углу. Без задней мысли я ткнул в неё.

Лаконичное окно буквально взорвалось и превратилось в набор экранов разнообразных форм и размеров, в которых отображались потоки данных.

Посреди всей этой информационной феерии с самого большого экрана на меня смотрели голубые глаза с характерным кошачьим разрезом.

— Приветствую, командер! — раздался счастливый голос в моей голове — я безумно счастлива, что вы смогли меня пробудить!