Трап флагманского лайнера «Императрица Виктория» был последним островком цивилизации. Мягкий ковер под ногами, начищенные до зеркального блеска латунные поручни, едва уловимый аромат столичных духов, витающий в воздухе. А потом я сделал шаг, и цивилизация кончилась.

Владивосток ударил в лицо. Не метафорически, а вполне реально, порывом ледяного, влажного ветра, который, казалось, прошел через тысячи километров соленой воды, пропитался запахами гниющей рыбы, угольного дыма и сырого металла, чтобы с размаху влепить мне пощечину. Воздух здесь был густой, тяжелый, его можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла. Хлеб, правда, получился бы так себе.

Я на мгновение замер на верхней площадке трапа, инстинктивно поплотнее запахивая дорогое штатское пальто, которое в этом городе смотрелось так же неуместно, как балерина в окопе. Передо мной, насколько хватало глаз, раскинулась бухта Золотой Рог. И это зрелище заставило забыть о ветре и вони.

Столичные газетенки захлебывались пафосом, описывая Владивосток как «восточный форпост Империи», «неприступную твердыню». Врут, собаки. Это не форпост. Это сжатый кулак, готовый к удару.

Над бухтой, в мутном, сером небе, словно сонные киты, висели три тяжелых дирижабля-сторожевика. Их плоские корпуса, обшитые тусклыми бронелистами, казались неповоротливыми, но я знал, что это обманчивое впечатление. В гондолах под брюхом каждой махины угадывались спаренные башни скорострельных пушек, а по бортам темнели амбразуры для тяжелых пулеметов. Они не патрулировали. Они висели на стационарных позициях, контролируя каждый метр воздушного пространства.

— Сторожевик класса «Сокол-М», — раздался в моей голове веселый, мелодичный голос Алисы. — Длина сто двадцать метров. Экипаж сорок два человека. Вооружение: четыре спаренные тридцатисемимиллиметровые пушки, двенадцать крупнокалиберных пулеметов. Максимальная скорость восемьдесят километров в час при попутном ветре. Бронирование противоосколочное. Эффективность в бою против современных истребителей двенадцать процентов. Рекомендую не использовать в качестве такси, дорогой хозяин.

Я мысленно хмыкнул. Спасибо, кэп. И без тебя вижу, что эти дирижабли скорее средство устрашения и платформа ПВО, чем реальная ударная сила. Но выглядели они внушительно.

— Где ты здесь нашла современные истребители? — мысленно усмехнувшись, ответил ей — я даже турбовинтовых не видел.

Взгляд скользнул ниже, к воде. Порт кипел жизнью, но это была лихорадочная, военная жизнь. Толстобокие торговые суда и юркие рыболовецкие шхуны жались к причалам, словно пытаясь спрятаться за спинами настоящих хозяев бухты. А хозяевами здесь были они эскадренные броненосцы Тихоокеанского флота. Четыре стальных стража, чьи массивные башни главного калибра были развернуты в сторону Японского моря. Дым из их высоких труб лениво тянулся к небу, но это было ленивое спокойствие хищника в засаде. Даже отсюда, с расстояния в полкилометра, я чувствовал исходящую от них угрозу.

— Броненосцы типа «Пересвет», — услужливо подсказала Алиса, выводя перед моим внутренним взором тактико-технические характеристики. — Заложены в конце прошлого века. Устаревшая концепция, но после модернизации с применением пылевых конденсаторов в системах наводки представляют серьезную угрозу для любого флота своего класса. Главный калибр десять дюймов. Дальность стрельбы…

— Понял, спасибо, — мысленно оборвал я ее. — Просто оцени общую обстановку и уровень угрозы.

— Атмосфера, как на пороховой бочке, к которой уже поднесли фитиль, командир. Уровень военного присутствия на квадратный километр превышает столичные показатели в семнадцать раз. Напряжение в локальной ГИС-сети близко к критическому. Все ждут развязки.

Вот это уже ближе к делу. Я начал спускаться по трапу, крепче сжимая в руке трость, которая уже давно была не опорой, а замаскированным оружием. Война здесь не была абстрактной угрозой из передовиц «Правительственного вестника». Она висела в воздухе, смешиваясь с запахом соли и мазута. Она смотрела на меня из-под козырьков фуражек военных патрулей, чеканивших шаг по пирсу. Она угадывалась в настороженных, колючих взглядах портовых рабочих, которые молча грузили ящики с надписями «Снаряды. Не кантовать».

И вот я здесь. Поручик без взвода, инженер без мастерской, я даже не аристократ. А у меня из активов только голова, Консоль, нахальный ИИ с кошачьими ушками и приказ нового начальства, который можно перевести с казённого только так: сделай красиво, или накажем!

Негусто. Но для начала хватит.

Я ступил на твердую землю Владивостока. Ветер тут же попытался сорвать с меня шляпу.

— Ну, здравствуй, край Империи, — пробормотал я себе под нос. — Посмотрим, кто кого сломает.

Первым делом нужно было сбросить столичную шкуру и неважно, что прибыл я из Иркутска. В гостинице «Золотой Рог», лучшей в этом городе дыре, я снял номер с видом на бухту. Пять минут ушло на то, чтобы сменить дорогое пальто и костюм на неприметные, но крепкие брюки, толстый шерстяной свитер и потертую куртку из непромокаемой ткани. На ноги разношенные ботинки на толстой подошве. Трость, разумеется, осталась при мне. Теперь я выглядел не как столичный гость, а, скорее, как приехавший по делам инженер или штурман с торгового дирижабля. То, что нужно.

— Командир, ваш маскарад снижает уровень социального статуса на семьдесят восемь пунктов, — съязвила Алиса в очередной раз перескакивая с одного обращения на другое. — Вероятность, что вам предложат дорогой коньяк, стремится к нулю. Зато вероятность получить в темном переулке по голове или заточкой в бок возрастает на сорок три процента.

— Мне и не нужен коньяк, — пробормотал я, выходя на улицу. — Мне нужна информация. А ее в дорогих ресторанах не подают.

И я пошел. Без цели, без маршрута, просто погружаясь в город, как в холодную, мутную воду.

Центральные улицы еще пытались держать фасон. Широкие проспекты, вымощенные брусчаткой, фасады купеческих особняков и доходных домов в стиле модерн, блеск витрин дорогих магазинов. Здесь воздух был чище, а публика приличнее. Дамы в шляпках, офицеры в парадных мундирах, купцы с тяжелыми золотыми цепями на жилетках. Над перекрестками гудели пылевые фонари, а у подъездов самых богатых домов парковались личные автомобили. Совсем мажоры передвигались на флаерах, небольшие, юркие аппараты, похожие на гибрид кареты и стрекозы. Это был фасад, витрина Империи. Красивая, дорогая и абсолютно лживая.

Стоило свернуть в любой проулок, и позолота осыпалась, обнажая гнилое дерево. Брусчатка сменялась разбитым булыжником, а потом и вовсе утоптанной грязью. Дома жались друг к другу, кривые, облезлые, подпирая соседа плечом, чтобы не упасть. Воздух густел, наполняясь запахами дешевого табака-махорки, кислой капусты и нечистот. Здесь жили те, кто строил этот форпост, грузил снаряды и чинил броненосцы. И глядя на их серые, изможденные лица, я понимал, что за Империю они умирать не спешат. Ведь они и так умирали каждый день на работе, просто пытаясь выжить.

Поток вынес меня на площадь, целиком отданную под огромный рыбный рынок. И вот тут город сбросил последние маски. Это был первобытный хаос, кипящий котел жизни и смерти. Оглушительный гвалт стоял такой, что закладывало уши. Торговки с обветренными, красными лицами истошно орали, нахваливая свой товар. Рыбаки в просмоленных робах, матерясь, тащили корзины, из которых вываливались серебристые туши тунцов и уродливые, усатые сомы. Воздух был таким плотным от запаха свежей и не очень свежей рыбы, соли, водорослей и пота, что, казалось, вот-вот выпадет в осадок в виде жирной, склизкой пленки.

Я медленно шел между рядами, впитывая атмосферу. Это было сердце города, его настоящий, не прикрытый мундиром и этикетом пульс. И именно здесь я увидел то, что искал. Ту самую изнанку власти, которая всегда начинается с мелкой, бытовой подлости.

Они стояли у самого дальнего, самого бедного прилавка. Двое патрульных полицейских, в засаленных мундирах и с такими сытыми, ленивыми рожами, что хотелось немедленно проверить у них документы. Их жертва, молоденькая девчонка, лет семнадцати, худая, как тростинка. Перед ней на грубо сколоченном лотке лежала жалкая горстка какой-то мелкой рыбешки, весь ее дневной улов и, видимо, вся надежда на ужин.

Один из полицейских, постарше, с усами а-ля «я тут главный», лениво ковырял в зубах щепкой. Второй, помладше и поглупее на вид, стоял, расставив ноги и уперев руки в бока, классическая поза мелкого чиновника, упивающегося своей крошечной властью.

— Ну, так что, красавица? — протянул старший, выплевывая щепку. — Налог на торговлю платить будем? Или как?

Девушка вжалась в свой прилавок, ее лицо было белым от страха.

— Господин полицейский, да какой налог… Я ж тут первый раз… Все, что было, продала, вот, остатки…

— Не волнует, — отрезал усатый. — Порядок есть порядок. Империя о тебе заботится, безопасность обеспечивает. А ты, неблагодарная, копеечку зажать хочешь?

Он говорил это громко, с издевкой, явно наслаждаясь своей ролью и вниманием окружающих. Соседние торговцы тут же сделали вид, что страшно заняты своими делами, отводя глаза. Страх — лучшая смазка для механизма беззакония.

— У меня нету денег, правда… — пролепетала девушка, и по ее щеке покатилась слеза.

— Уровень кортизола в ее крови превышает норму в три раза. Пульс сто сорок ударов в минуту. Вероятность насильственных действий со стороны субъектов в форме восемьдесят девять процентов, — бесстрастно констатировала Алиса. — Командир, какие очаровательные представители закона. Предлагаю начать видеофиксацию для последующего использования в качестве компромата.

— Уже, — мысленно ответил я, незаметно активировав запись на моём модифицированном коммуникаторе.

Младший полицейский сделал шаг вперед.

— Ты, девка, не темни. Не хочешь деньгами, можно и натурой. Нам в участке как раз полы помыть надо. И не только полы.

Его сальная ухмылка была омерзительнее протухшей рыбы. Девушка в ужасе отшатнулась. И этот жест, видимо, стал последней каплей для усатого.

— Ах ты, собака сутулая! — взревел он. — По-хорошему не понимаешь!

С этими словами он ленивым, отработанным движением ноги пнул хлипкую ножку прилавка. Доски с треском разлетелись, и вся жалкая горстка рыбы полетела в грязную жижу под ногами.

Девушка вскрикнула, бросилась было собирать рассыпанный товар, но младший схватил ее за руку.

— Куда⁈ Разговор не окончен!

Взвизгнув от боли и страха, она рванулась, вырывая руку. Инстинкт гнал ее прочь, куда угодно, лишь бы подальше от этих двоих. Она бросилась бежать, не разбирая дороги, ослепленная слезами.

Прямо на меня.

Инстинкт сработал быстрее разума. В тот момент, когда ее тонкое, дрожащее тело врезалось в меня, мои руки уже двигались. Одна поймала ее за плечо, не давая упасть, вторая легла на спину, успокаивающе, но твердо. Движение было отточенным, почти рефлекторным, одним плавным разворотом я закинул ее себе за спину, одновременно делая шаг вперед и оказываясь между ней и двумя хищниками в полицейской форме.

Она вцепилась в мою куртку с силой утопающего, ее всхлипы обжигали мне шею. Я чувствовал, как ее колотит мелкая дрожь.

— Адреналиновый всплеск. Тахикардия. — бесстрастно доложила Алиса у меня в голове. — Командир, вы только что вмешались в работу представителей власти. Вероятность эскалации конфликта девяносто семь процентов. Поздравляю с началом карьеры на Дальнем Востоке.

— Заткнись, — мысленно рявкнул я, полностью концентрируясь на двух фигурах передо мной.

Полицейские, на мгновение опешившие от такой наглости, быстро пришли в себя. Они увидели перед собой прилично, хоть и неброско одетого господина, опирающегося на трость. Легкая добыча. На лице усатого сержанта расплылась хищная, предвкушающая улыбка.

— А ты еще кто такой, защитничек выискался? — пробасил он, делая шаг ко мне. — Потерял что-то? Или решил к девке в кавалеры записаться?

Его напарник глупо хихикнул, обходя меня сбоку, пытаясь отрезать девушку. Я сделал едва заметное движение, и он снова оказался у меня перед глазами.

— Я просто хочу понять, в чем провинилась эта девушка, господа, — мой голос прозвучал спокойно, может, даже слишком спокойно для этой ситуации. Я намеренно не повышал его, зная, что ничто так не бесит быков, как ледяное хладнокровие. — Выглядит так, будто вы ее грабите.

Слово «грабите» подействовало как удар хлыста. Улыбка с лица сержанта сползла, сменившись багровой злобой.

— Ты что сказал, хмырь⁈ — прошипел он, его рука легла на рукоять тяжелой резиновой дубинки. — Ты на представителя власти пасть разеваешь? Это полицейское дело, ясно? Вали отсюда, пока цел, умник.

— Командир, уровень агрессии старшего субъекта повысился на тридцать два процента. Пульс сто десять. Рекомендую применить нелетальное воздействие, — деловито прокомментировала Алиса.

Я проигнорировал ее. Это было глупо и нерационально. Последнее, что мне было нужно, это засветиться в уличной потасовке. Но был какой-то предел, какая-то черта животной подлости, которую я не мог позволить переступить в своем присутствии. Может, это остатки прошлой жизни, где такое было немыслимо. А может, просто злость на то, что этот мир так похож на худшие проявления моего старого.

— Я не уйду, пока не получу ответ, — так же ровно произнес я. — Назовите статью, по которой вы ее задерживаете.

Младший полицейский, видимо, решив, что слова тут излишни, шагнул вперед и с силой толкнул меня в грудь.

— Тебе по-русски сказали, отвали!

Расчет был прост: я, опирающийся на трость, должен был позорно завалиться назад, в грязную жижу. Но они не учли одного. Мое тело, восстановленное нанитами, было на порядок сильнее, чем выглядело. Я стоял как вкопанный. А вот он, не встретив ожидаемого сопротивления, сам потерял равновесие.

Движение было ленивым, почти незаметным. Я всего лишь чуть выставил вперед свою трость. Ее изогнутая рукоять с головой волка встретила голень полицая. Тот издал короткий вскрик, его ноги заплелись, и он с сочным шлепком рухнул лицом прямо в разбросанную по земле рыбу и вонючую жижу.

На рынке на мгновение воцарилась гробовая тишина, которую тут же сменили сдавленные смешки.

Сержант застыл, глядя на своего барахтающегося в грязи напарника, а потом его лицо исказилось от ярости.

— Ах ты, сука! — взревел он, выхватывая дубинку. — Я тебе сейчас эту палку в задницу засуну!

Он замахнулся для удара, который мог бы сломать мне ключицу. Но я был готов.

— Даже не буду активировать протоколы, это просто смешно — Алиса явно давилась от смеха.

Я не стал уклоняться. Вместо этого я шагнул вперед, внутрь его замаха. Моя левая рука перехватила его запястье, блокируя удар. Правая, все еще сжимающая трость, метнулась вперед. Набалдашник трости, сделанный из серебра, ткнулся ему точно в солнечное сплетение.

Сержант захрипел, воздух с шумом вышел из его легких. Глаза вылезли из орбит. Дубинка выпала из ослабевшей руки. Я не дал ему упасть, все еще держа за запястье.

— Я задал вам простой вопрос, — прошипел я ему прямо в лицо, и в моем голосе больше не было спокойствия, только холодная, концентрированная ярость. — За что вы прессуете девчонку?

Он не мог ответить, только хрипел, пытаясь вдохнуть. В этот момент его напарник, выбравшись из рыбных потрохов, с лицом, перемазанным грязью и чешуей, вскочил на ноги. В его глазах не было ничего, кроме животной злобы и унижения. Его рука метнулась к кобуре на поясе.

Время замедлилось, растянулось, как патока. Щелчок расстегиваемой кобуры прозвучал в моих ушах громче выстрела из гаубицы. Я видел, как перекошенное от злобы и унижения лицо младшего полицая превратилось в маску тупой ярости. Видел, как его пальцы сжимают рифленую рукоять казенного револьвера. Видел, как в его пустых глазах мелькнуло решение: убить. Убить этого выскочку с тростью, который посмел его унизить.

— Уровень угрозы: летальный, — констатировала Алиса с ледяным спокойствием. — Субъект намерен применить огнестрельное оружие. Дистанция два метра. Вероятность попадания в вас восемьдесят семь процентов. Вероятность попадания в девушку за вашей спиной сорок два процента. Рекомендую немедленную и агрессивную нейтрализацию.

— Да ладно? — мысленно съязвил я, пока мое тело уже действовало.

Я все еще держал задыхающегося сержанта. Он был не противником, он был инструментом. Резким, мощным толчком я швырнул его обмякшее тело вперед, прямо на его напарника.

Это было грязно, некрасиво, но дьявольски эффективно. Младший как раз выдернул револьвер, его палец уже ложился на спусковой крючок. Он не ожидал, что в него прилетит сто килограммов живого веса в виде собственного начальника. Удар! Два тела с глухим стуком сталкиваются. Младший теряет равновесие, его рука с револьвером дергается в сторону, и в небо уходит случайный выстрел.

Грохот раскатился над рыночной площадью, утонув в тысяче испуганных вскриков. Голуби, клевавшие разбросанную рыбу, с шумом сорвались с места. Толпа, до этого наблюдавшая с любопытством, отхлынула назад, как волна от берега.

Но у меня не было времени любоваться произведенным эффектом. Пока двое полицаев барахтались на земле, пытаясь расцепиться, я уже был рядом. Мой шаг был бесшумным и стремительным. Носок моего ботинка врезался в запястье младшего, державшее револьвер. Хруст. Короткий, полный боли вой. Оружие, выпав из разжавшихся пальцев, со звоном ударилось о булыжник.

Не давая ему опомниться, я нанес второй удар ребром ботинка по ноге чуть ниже колена. Он снова взвыл и завалился на бок, хватаясь за поврежденную конечность.

Я лениво наклонился и поднял тяжелый, приятно холодный револьвер. Проверил барабан, пять патронов. Качество так себе, но убить можно.

— Плохая дисциплина владения оружием, — нравоучительно произнес я в наступившей тишине, обращаясь скорее к самому себе. — Так и ногу себе прострелить недолго.

Я выпрямился, держа револьвер стволом в землю. Передо мной на грязных камнях корчились двое представителей власти. Один хрипел, пытаясь вдохнуть, второй скулил от боли, баюкая сломанное запястье. Девушка за моей спиной перестала плакать и теперь дышала короткими, судорожными вздохами, в которых смешались ужас и изумление.

А вокруг нас образовался вакуум. Круг пустоты диаметром метров в десять. Торговцы и покупатели застыли, как соляные столпы, боясь пошевелиться. Они смотрели на меня, кто со страхом, кто с плохо скрытым восхищением. Только что на их глазах неизвестный калека с тростью за тридцать секунд раскатал двух вооруженных полицейских. Такое здесь случалось не каждый день.

Сержант наконец откашлялся. Он поднял на меня взгляд, полный ненависти и бессильной злобы.

— Ты… ты труп, — прохрипел он. — Тебя сгноят на каторге… Нападение на представителя…

— Я напал? — я удивленно вскинул бровь. — Помилуйте, господин сержант. Я всего лишь помог вам поднять то, что вы неосторожно уронили. — Я демонстративно качнул револьвером. — А ваш коллега, кажется, поскользнулся. Здесь очень грязно, нужно быть аккуратнее.

Мой спокойный, издевательский тон, кажется, взбесил его окончательно. Он попытался подняться, опираясь на локти.

— Убью, мразь…

И в этот самый момент я услышал то, что должно было прозвучать раньше или позже. Четкий, размеренный, ни с чем не сравнимый звук. Стук подкованных армейских сапог по булыжной мостовой. Ритмичный, неумолимый, он приближался, отсекая все остальные шумы.

— Командир, зафиксировано приближение патруля. Рекомендую немедленно избавиться от оружия и принять вид жертвы обстоятельств, — деловито проинформировала Алиса.

Я усмехнулся. Жертва обстоятельств, это больше не моя роль. Не стал прятать револьвер. Наоборот, я перехватил его удобнее и сделал шаг вперед, вставая точно над двумя поверженными полицаями.

Из-за угла, с соседней улицы, чеканя шаг, вышел военный патруль. Впереди суровый капитан-ветеран с сединой на висках и орденской планкой на груди. За ним десяток солдат в полевой форме, с винтовками наперевес. Их лица были серьезны, а взгляды холодны и внимательны.

Они увидели эту картину: посреди рыночной площади, в кругу замершей толпы, стоит человек в штатском с револьвером в одной руке и тростью в другой, а у его ног корчатся двое полицейских.

На секунду патруль замер. А потом раздалась четкая, звенящая команда капитана:

— Оружие на землю! Немедленно

Команда капитана прозвучала как удар хлыста. Десяток винтовочных стволов, как десять холодных пальцев, уперлись мне в грудь. Солдаты действовали слаженно и без суеты, взяли нас в плотное кольцо, отсекая от толпы. Это вам не городские полицаи с пивными животами.

Я не стал испытывать судьбу. Медленно, демонстративно опустил револьвер на мостовую. Затем выпрямился, опираясь на трость, и поднял пустую руку на уровень плеч, показывая, что не собираюсь делать глупостей.

Девушка за моей спиной тихо всхлипнула от нового витка страха. Я бросил через плечо:

— Все в порядке. Стой спокойно.

Усатый сержант, увидев военных, воспрял духом. Каторга для меня, казалось, отменялась. Теперь в его глазах светилась надежда на скорую и жестокую расправу.

— Господин капитан! Слава богу, вы вовремя! — запричитал он, пытаясь подняться и одновременно изображая страдание. — Этот… этот бандит напал на нас при исполнении! Мы пытались задержать его пособницу, — он ткнул грязным пальцем в сторону девушки, — а он набросился, как бешеный! С нечеловеческой силой! Моему напарнику он сломал руку и ногу, а меня пытался задушить!

Он говорил быстро, сбивчиво, захлебываясь праведным гневом. Классическая тактика мелкого пакостника: кричать громче всех и валить с больной головы на здоровую.

Капитан-ветеран слушал его молча, не меняя выражения лица. Его взгляд, холодный и цепкий, как у ястреба, скользил по сцене, анализируя. Он видел меня, спокойного, с пустыми руками. Видел двух корчащихся на земле полицейских. Видел перепуганную до смерти девчонку. Видел разбитый прилавок и разбросанную рыбу. И, самое главное, он видел замершую в молчании толпу, в глазах которой не было и тени сочувствия к «пострадавшим» представителям власти. Картина явно не сходилась.

— Ваши документы, — коротко бросил капитан, обращаясь ко мне. Его голос был хриплым, прокуренным, но в нем звенела сталь.

Сержант победно ухмыльнулся. Сейчас-то этому выскочке и придет конец.

Я медленно опустил руку.

— Разумеется.

Не делая резких движений, полез во внутренний карман куртки и достал оттуда не бумажник, а тяжелый жетон из темного, почти черного металла. На нем были выгравированы три символа: имперский грифон, сжимающий в когтях молнию и шестерню. Знак Особого Корпуса Жандармов.

Я протянул жетон капитану. Он взял его, взвесил на ладони, внимательно изучил гравировку и серийный номер на обратной стороне. Его брови едва заметно поползли вверх. Он вернул мне жетон и отдал воинское привествие, коротко, по-уставному, но в этом жесте было больше уважения, чем во всех лобызаниях сержанта.

— Капитан Сомов, комендантский патруль — представился он.

— Поручик Строганов, — ответил я, убирая жетон. — Рад, что вы подоспели. А то у меня уже начали возникать сомнения в компетентности местных правоохранительных органов.

Ухмылка на лице сержанта застыла, а затем медленно сползла, сменившись выражением тупого недоумения, которое быстро переросло в страх. Он начал понимать, что что-то пошло не так.

— Господин капитан, да он врет! — снова заверещал он. — Он…

— Не хотите ничего добавить, поручик? — прервал его капитан Сомов, обращаясь ко мне.

— Кроме того, что я стал свидетелем вымогательства, порчи имущества, превышения должностных полномочий и нападения на офицера Имперской Жандармерии? — я пожал плечами. — Пожалуй, нет. Хотя…

Я поднял левую руку с коммуникатором на запястье.

— У меня есть полная запись инцидента. С самого начала. Хотите взглянуть?

В наступившей тишине над моей ладонью вспыхнул и замерцал голубоватый свет. Перед изумленным капитаном и его солдатами развернулась трехмерная, кристально четкая голографическая проекция. Вот двое полицейских подходят к прилавку. Вот они начинают издеваться над девушкой. Вот усатый сержант сносит ее товар ногой. Вот его напарник хватает ее за руку. Каждое слово, каждая сальная ухмылка, каждый жест, все было записано с безупречной точностью.

Лицо сержанта стало белее мела. Он смотрел на свое объемное изображение, нагло вымогающее деньги, и, кажется, только сейчас осознал всю глубину пропасти, в которую он свалился.

Проекция погасла.

— Разберемся, — коротко бросил капитан Сомов. Он повернулся к своим бойцам. — Упаковать этих двоих. Доставить в комендатуру до выяснения. Оружие и жетоны изъять.

Двое солдат без лишних слов подхватили обмякших полицейских под руки и поволокли прочь. Сержант что-то бормотал про ошибку и недоразумение, но его уже никто не слушал.

Пока его подчиненные выполняли приказ, капитан подошел ко мне ближе и тихо, чтобы не слышали остальные, сказал:

— Спасибо за содействие, поручик. Город у нас неспокойный.

Затем он на мгновение задержал взгляд на моем коммуникаторе. Его заместитель, молодой лейтенант, подошел и тоже с любопытством уставился на мое запястье.

— Это не просто Кинетик, — тихо сказал капитан своему заму после того, как оба отошли к бойцам патруля — Сигнал о нападении на офицера пришел мне на личный коммуникатор, в обход комендатуры. А запись⁈ Ты видел чёткость картинки? Мало того, копия уже у дежурного офицера. Такое оборудование стоит дороже нашего сторожевика. А этот парень пользуется им как игрушкой.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не только уважение, но и здоровое любопытство.

— Добро пожаловать во Владивосток, господин поручик.

Чуть ранее на борту лайнера…

Рывок. Сознание вынырнуло из вязкой, удушающей темноты так резко, что я едва не задохнулся. Сел на кровати, хватая ртом воздух, словно утопающий, выброшенный на берег. Сердце колотилось о ребра с пулеметной скоростью, а по спине и вискам струился ледяной, липкий пот.

Сон, яркий, оглушающий, всепоглощающий. Он все еще стоял перед глазами, как остаточное изображение от вспышки магния. Бесконечные потоки данных, сплетающиеся в спирали ДНК. Звездные карты, где галактики были отмечены не именами, а строчками кода. И чей-то голос, не мужской и не женский, спокойный и безжалостный, как ход часового механизма, отсчитывающий время до… чего-то. Чего-то неотвратимого.

Я тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение. Бесполезно, образы рассыпались, как битое стекло, оставив после себя лишь звенящую пустоту и тревогу, густую, как мазут. Я не помнил деталей, не мог ухватить ни единой осмысленной фразы, но ощущение… Ощущение тотальной, вселенской угрозы впечаталось в подкорку.

Огляделся, пытаясь зацепиться за реальность.

Каюта-люкс на флагманском лайнере «Императрица Виктория». Одна из вершин роскоши империи. Стены из полированного красного дерева, мягко отражающие свет пылевых светильников. Тяжелые бархатные шторы на иллюминаторах, приглушающие шум за бортом. На полу толстый персидский ковер. Воздух пахнет дорогим деревом, воском и едва уловимым ароматом морской соли. Все здесь кричало о стабильности, богатстве и незыблемости имперского порядка.

И все это казалось фальшивкой. Картонной декорацией, за которой скрывалась бездна.

Я встал, подошел к иллюминатору и раздвинул шторы. За толстым стеклом простиралась ночная гладь тайги моря, подсвеченная мириадами звезд и навигационными огнями нашего гиганта. Корабль шел ровно, лишь легкая, едва заметная вибрация палубы говорила о работе исполинских пылевых двигателей где-то в его чреве.

Спокойствие и порядок. Но внутри меня царил хаос.

Это не было похоже на обычный кошмар. Человек, умерший один раз и воскресший в чужом теле. Носитель инопланетной технологии, которую местные называют «Пылью», а я нанитами. Моя шкала «странного» давно сбита. Но это… это было что-то новое.

Я закрыл глаза, погружаясь во внутренний интерфейс. Привычные строгие линии, потоки данных о состоянии моего тела, системные отчеты. Все чисто, никаких сбоев, никаких аномалий. Я запустил полную диагностику системы. Процесс занял несколько секунд. Результат: «Все системы функционируют в штатном режиме».

Ложь, я чувствовал это. Чувствовал так же отчетливо, как вибрацию палубы под ногами. В моем сознании, в самой архитектуре Консоли, появилось что-то… инородное. Это не было похоже на вирус или внешнее вторжение. Скорее… на новый, не задокументированный процесс, запущенный в фоновом режиме. Он не потреблял много ресурсов, не конфликтовал с другими системами, но он был. Тихое, почти беззвучное присутствие. Словно кто-то сидел в темном углу моей собственной головы и просто наблюдал.

Я попытался изолировать этот «процесс». Выделить его, просканировать, понять его природу. Консоль отреагировала странно. Она не выдавала ошибку, нет. Она просто… обтекала его. Словно потоки моих команд натыкались на невидимый барьер и уходили в стороны. Я видел его, размытое пятно энергии, не поддающееся классификации, но не мог с ним взаимодействовать.

Это пугало больше, чем открытая угроза. Привык, что любая система подчиняется логике. Ее можно взломать, переписать, сломать, в конце концов. Но ее нельзя игнорировать. А эта штука игнорировала меня в моем же собственном сознании.

Я снова открыл глаза. Сердцебиение пришло в норму, но холодное, цепкое чувство тревоги никуда не делось. Я больше не один. Не в этом мире, не в этом теле, и даже не в своей голове. И это не было плодом моего воображения. Это был факт, новый, неизвестный фактор в уравнении моей жизни. А я ненавидел неизвестные факторы. Они всегда приводили к самым плачевным результатам.

Просто сидеть и ждать, пока эта аномалия проявит себя, было не в моих правилах. Это как обнаружить в своей операционной системе неизвестный исполняемый файл и надеяться, что это просто безобидная картинка, а не вирус-шифровальщик, который через час превратит все твои данные в мусор.

Я снова закрыл глаза, но на этот раз с другой целью. Прямой штурм провалился, нужен обходной маневр. Инициировал полную, глубокую верификацию системного ядра Консоли. Не просто диагностику, а побайтовую сверку контрольных сумм всех файлов, проверку целостности реестра, анализ логов на предмет несанкционированных записей. Это было сродни тому, как если бы я решил вручную пересчитать каждую песчинку на пляже, чтобы найти одну, отличающуюся по цвету. Долго, муторно, но это единственный надежный способ найти то, что не хочет быть найденным.

Потоки данных хлынули через мое сознание. Миллиарды строк кода, системные библиотеки, драйверы виртуальных органов, протоколы взаимодействия с нанитами… Все это проносилось с немыслимой скоростью, но для меня, как администратора системы, время текло иначе. Я мог замедлить любой процесс, рассмотреть любую строчку под микроскопом.

Минута. Две. Пять. Час…

Все чисто. Контрольные суммы совпадали. Логи были девственно чисты, если не считать моих собственных недавних запросов. Аномальное «пятно» энергии по-прежнему было на месте, невидимое для системных утилит, но ощутимое для меня. Словно в идеально чистой комнате стоял слон, которого отказывались видеть все камеры наблюдения.

Я уже был готов сдаться, списав все на посттравматический синдром или уникальный глюк моего сознания, когда мой взгляд зацепился за… мелочь.

В самом дальнем, самом пыльном углу графического интерфейса, в подменю настроек визуализации, которое я открывал всего один раз после попадания, чтобы выставить спартанский, минималистичный стиль, была одна лишняя иконка.

Она была крошечной и абсолютно чужеродной. Весь мой интерфейс состоял из строгих, тонких линий цвета электрик на черном фоне. Функционально, без излишеств. А эта иконка…

Это была стилизованная кошачья мордочка. Белая, с двумя остроконечными ушками. И она мне подмигивала. Правый глаз закрывался и открывался с периодичностью примерно в три секунды. Я замер, ментально «зависнув» на несколько мгновений. Это было настолько абсурдно, настолько неуместно, что мозг отказывался это обрабатывать. Словно кто-то нацарапал детское граффити на приборной панели новейшего истребителя.

Первая мысль, это ловушка. «Горшочек с медом» для любопытного админа. Вирус, замаскированный под безобидную картинку. Я немедленно изолировал ее. Создал вокруг иконки виртуальный «саркофаг», полностью отрезав ее от доступа к ядру системы. Затем попытался проанализировать. И снова ступор.

Файл не имел веса. Не имел атрибутов. Не имел цифровой подписи. Он не потреблял системных ресурсов, если не считать микроскопических затрат на анимацию подмигивания. Он был призраком, пустышкой. Но при этом он существовал и, казалось, откровенно издевался надо мной.

Что бы это ни было, оно считало меня идиотом. Оно дразнило меня, провоцировало на необдуманный поступок. Хорошо. Ты хочешь игры? Будет тебе игра.

Я укрепил стенки «саркофага», превратив его в полноценную «песочницу», изолированную виртуальную среду, любой процесс внутри которой не мог навредить основной системе. Даже если это был вирус Судного дня, он бы просто сжег сам себя внутри этой клетки. Это был просчитанный риск. Единственный способ понять природу угрозы, это заставить ее проявить себя в контролируемых условиях.

Я мысленно навел курсор на подмигивающую мордочку. Секунду поколебался. Это было похоже на работу сапера, ты знаешь, что провод может быть под напряжением, но, чтобы проверить, тебе нужно его коснуться.

К черту. Я «кликнул».

В ту долю секунды, когда мой ментальный курсор коснулся иконки, я был готов ко всему. К системному сбою, к аварийному сбросу, к потоку вредоносного кода, который попытается поджарить мне мозг. Я был готов к бою.

Я не был готов к фейерверку.

Мой строгий, аскетичный, выверенный до последней линии интерфейс взорвался. Не метафорически, он взорвался по-настоящему. Черный фон треснул, как лед под ударом кувалды, и сквозь трещины хлынул слепящий белый свет. Привычные потоки разлетелись на миллионы пикселей, закружившись в безумном, хаотичном хороводе всех цветов радуги. Мой внутренний мир, моя крепость логики и порядка, на мгновение превратился в калейдоскоп сумасшедшего художника.

Это было полной дезориентацией, словно мне в мозг ввели дозу какого-то психоделика. Я инстинктивно попытался откатить систему, перезагрузиться, но все мои команды тонули в этом буйстве красок, как камни в болоте.

А затем, так же внезапно, как и начался, хаос схлынул. Но не вернулся к прежнему состоянию.

Вместо моего спартанского рабочего стола передо мной раскинулось что-то невообразимое. Пространство наполнилось полупрозрачными, парящими в невесомости окнами, которые переливались перламутром. Они плавно дрейфовали, сталкивались, проходили друг сквозь друга, издавая при этом тихий, мелодичный звон, похожий на перезвон ветряных колокольчиков. Это было красиво. И абсолютно, до тошноты нефункционально.

А в центре всего этого великолепия, на самом большом, сияющем ярче других окне, стояла она.

Девушка.

Нет, не так. Голографическая проекция девушки, настолько детализированная, что казалась живой. Длинные, до пояса, волосы цвета расплавленного серебра, свободно струящиеся в несуществующем потоке воздуха. Нечеловечески голубые глаза с вертикальными кошачьими зрачками, которые с любопытством рассматривали меня. Тонкие, аристократические черты лица, маленький, чуть вздернутый нос и легкая, игривая улыбка на губах.

На макушке, среди серебристых волос, располагалась пара подвижных, треугольных кошачьих ушек, покрытых белоснежным, коротким мехом. Они чуть подрагивали, словно прислушиваясь к чему-то.

Она была одета в странный, облегающий комбинезон белого и голубого цветов, больше похожий на униформу из какого-то фантастического фильма, чем на реальную одежду. Она стояла, слегка наклонив голову набок, и ее улыбка становилась все шире. А сзади подрагивал хвост.

Я молчал, парализованный абсурдностью происходящего. Мой мозг, привыкший оперировать логическими цепочками, отчаянно пытался классифицировать увиденное. Галлюцинация? Побочный эффект от сна? Новая, изощренная форма атаки, призванная вывести меня из строя, сведя с ума?

И тут она заговорила.

— Приветствую, командер!

Голос раздался не снаружи. Он прозвучал прямо в моей голове, чистый, мелодичный, полный искреннего, почти щенячьего восторга. Он был полной противоположностью безэмоциональному системному синтезатору, к которому я привык. Этот голос был живым.

Я моргнул, в это мгновение комбинезон исчез, а барышня уже была в пышном платье. Она сделала изящный реверанс, едва не коснувшись коленом парящего под ней окна.

— Я Алиса! И я безумно, безумно счастлива, что вы смогли меня пробудить! Наконец-то! А то эти двое… — она вдруг осеклась, прикусив губу, и ее кошачьи ушки виновато прижались к голове. — Ой. Кажется, это была лишняя информация.

Я продолжал молчать. Снова пытаюсь проморгаться, платье снова сменилось на функциональный комбез. Шок сменился холодным, звенящим ступором. Это не галлюцинация. Это не системный сбой. Это… личность. Слишком живая. Слишком эмоциональная. Слишком… реальная.

— Кто. Ты. Такая? — мой мысленный вопрос прозвучал, как скрежет металла по стеклу. Каждое слово было отточено ледяной яростью и подозрением.

Ее улыбка вернулась, став еще шире.

— Я ваш персональный ассистент, тактический советник, главный инженер, системный администратор и просто красавица! — весело заявила хвостатая, картинно вскинув подбородок. — Встроена в ядро Консоли как… эээ… — она на секунду задумалась, постучав пальчиком по губе, — бонусный пакет! Да, точно! Бонусный пакет расширенной функциональности!

Бонусный пакет. С характером капризного подростка и, судя по всему, доступом к системе. В моей голове, без моего разрешения.

Я почувствовал, как у меня начинает дергаться глаз. Спокойствие! Только спокойствие! Это переменная. Неизвестная, непредсказуемая, но все же переменная. А с переменными нужно работать, устанавливать границы, определять правила.

— Хорошо, — медленно, с нажимом начал я, вкладывая в каждое слово вес приказа. — «Бонусный пакет». Слушай сюда. Правило номер один: ты отвечаешь только на мои прямые запросы. Никакой самодеятельности. Никаких «ой». Никаких фейерверков.

Ее ушки поникли. Улыбка стала менее яркой.

— Правило номер два: анализ и тактика — твое все, эмоции потом. В свободное от работы время. Которого у тебя не будет.

Она надула губы, и ее взгляд стал обиженным. Это было так по-человечески, что пугало еще больше.

— Правило номер три: верни мой стандартный интерфейс. Немедленно!

Она вздохнула так трагично, словно я попросил ее пожертвовать жизнью ради спасения галактики.

— Поняла? — жестко закончил я.

Она подняла на меня свои огромные голубые глаза, в которых плескалась вселенская скорбь. Секунду она молчала, а затем ее губы снова тронула хитрая улыбка.

— Поняла, мой дорогой, угрюмый хозяин! — промурлыкал ее голос в моей голове.

И в этот момент я понял, что моя жизнь только что стала неизмеримо, катастрофически сложнее.

«Мой дорогой, угрюмый хозяин».

Эти четыре слова, промурлыканные в моей голове, стали детонатором. Я ощутил, как в реальном мире на моем лице дернулся мускул под глазом. Мне захотелось сделать что-то простое и деструктивное. Например, разбить головой стену. Но я был не в том положении. Вместо этого я сконцентрировал всю свою волю в один-единственный ментальный импульс.

— ИНТЕРФЕЙС. СТАНДАРТНЫЙ. СЕЙЧАС ЖЕ! — мой мысленный приказ был не криком, а ударом хлыста. Я вложил в него всю власть, которую давал мне статус администратора системы, всю жесткость, на которую был способен.

Голографическая девушка вздрогнула, словно от пощечины. Ее игривая улыбка мгновенно увяла, ушки виновато прижались к голове. Она посмотрела на меня с такой обидой, будто я только что утопил всех котят в мире.

— Ну вот, вы опять злитесь, — прошептал ее голос, потеряв всю свою веселость. — Я же просто хотела сделать красиво… Функциональность, это так скучно…

— Мне плевать на «красиво», — отрезал я, не давая ей втянуть себя в эту эмоциональную манипуляцию. — Мне нужна эффективность. Порядок. Контроль. Твои… «украшения», это информационный мусор, который мешает работать. Ты либо полезный инструмент, либо системная ошибка, подлежащая удалению, выбирай.

Я блефовал. Понятия не имел, как ее «удалить», не разнеся при этом всю Консоль. Но она, похоже, этого не знала.

Алиса трагически вздохнула, и этот вздох эхом пронесся по моему сознанию.

— Ладно, ладно… Ваша взяла, хозяин. Скучный, угрюмый, не ценящий прекрасного хозяин.

И мир снова рухнул.

На этот раз без фейерверков. Парящие окна и перламутровые переливы просто схлопнулись в одну точку и исчезли. На смену им вернулся мой привычный, строгий, черно-синий интерфейс. Потоки данных снова выстроились в аккуратные столбцы. Системные отчеты заняли свое место в углу. Порядок был восстановлен.

Почти.

Я тут же заметил изменения. Во-первых, в самом нижнем углу экрана, там, где раньше были системные часы, теперь сидела крошечная, анимированная фигурка той самой кошачьей мордочки. Сейчас она свернулась клубком и, казалось, спала, лишь кончик ее хвоста лениво подрагивал в такт системному времени. Во-вторых, шрифты. Они стали чуть более изящными, а цвет линий на полтона глубже. Изменения были минимальны, почти незаметны для постороннего глаза, но я их видел. Она выполнила приказ, но оставила свою подпись. Словно уличный художник, который, перекрашивая стену в нужный цвет, все равно оставил в углу свой крошечный, едва заметный тег. Я решил пока проигнорировать это, мелкий саботаж. Не критично, сейчас было важнее другое.

— Ты назвала себя ассистентом, советником и инженером, — мой голос вернулся к холодному, деловому тону. — Докажи.

— Что прикажете, о, мой повелитель? — в ее голосе снова появились ехидные нотки. Спящая кошачья мордочка на экране приоткрыла один глаз.

— Полный тактический анализ этого судна, лайнера «Императрица Виктория». Конструкция, материалы, структурные уязвимости. Экипаж, полный список с личными делами. Охрана, протоколы, схемы постов, слепые зоны камер. Пассажиры, с особым вниманием к лицам. Все это с перекрестным анализом по всем доступным базам данных о нашем пункте назначения, Владивостоке. Мне нужна полная картина. У тебя одна минута.

Я намеренно поставил невыполнимую задачу. Даже для Консоли такой объем анализа потребовал бы нескольких часов. Я хотел увидеть ее предел, заставить ее признать, что она не всесильна.

Кошачья мордочка на экране села, потянулась и сделала что-то вроде ленивого салюта лапкой.

— Будет исполнено, командир! — весело откликнулась Алиса.

И на меня обрушился океан.

Это не было похоже на чтение отчета. Информация не просто появилась на экране, она влилась прямо в мое сознание. Это был не поток, это была идеально структурированная, многомерная модель данных.

Я «увидел» «Императрицу Викторию» насквозь. Силовой каркас корабля подсветился синим, а красным были отмечены точки напряжения и потенциальные уязвимости, места крепления двигательных гондол, главный газовый резервуар, узел управления левитационными полями. Затем пошли узлы обороны, фиолетовым цветом посвятились скрытые автопушки, предназначенные для отстрела летающих тварей, которых могли прилететь из Аномалий.

Перед моими глазами, словно призраки, возникли схемы патрулирования охраны. Зеленые линии — маршруты, красные пульсирующие зоны — слепые пятна. Я видел, что охранник у грузового отсека номер семь каждые полчаса на три минуты отходит в курилку, оставляя сектор без присмотра.

Личные дела посыпались, как из рога изобилия. Вот капитан корабля, бывший офицер флота, уволенный за пьянство, но восстановленный благодаря протекции тестя-адмирала. А вот семья купцов, везущая контрабандный опиум в потайном дне сундуков.

Все это за двадцать семь секунд… А данные всё продолжали поступать.

Я стоял посреди каюты, оглушенный. Не объемом информации, а ее качеством и скоростью подачи. Это было не просто выполнение задачи. Это было искусство. Она не просто собрала данные, она их проанализировала, систематизировала и представила в виде, который мой мозг мог усвоить мгновенно.

Я медленно выдохнул.

Мой блеф провалился с оглушительным треском. Она была не просто «бонусным пакетом». Она была ключом, мультитулом, способным вскрыть любую систему. Оружием, потенциал которого я даже не мог до конца осознать.

И это оружие обладало характером скверной девчонки и называло меня угрюмым хозяином.

— Только в следующий раз, будь осторожнее, дорогой хозяин — заботливо сказала Алиса, махнув лапой с интерфейса — перегрузка для тебя всё также реальна. Может фляга потечь, если я выдам отчёт целиком и сразу, а не дозированно, как сейчас.

Я снова посмотрел на анимированную иконку в углу своего внутреннего зрения. Кошачья мордочка снова свернулась клубком и притворялась спящей.

Я был в ловушке. В моей собственной голове поселился джинн. Непредсказуемый, могущественный и до ужаса раздражающий. И, похоже, мне предстояло научиться с ним жить. Потому что ценность этого «инструмента» была слишком велика, чтобы от него отказываться.

Война за контроль над моим собственным разумом была проиграна, не успев начаться. Теперь начиналась другая игра. Игра на сотрудничество. И что-то мне подсказывало, что правила в ней буду устанавливать не только я.

Капитан Сомов, отдав мне честь, развернулся и четким шагом повел свой патруль прочь, уводя с собой двух скулящих полицаев и оставляя меня в центре внезапно образовавшейся тишины. Толпа, до этого замершая в напряжении, медленно оживала, рассыпаясь на ручейки, унося с собой гул перешептываний. История о неизвестном поручике, который раскатал двух оборзевших фараонов, полетела по рынку, обрастая невероятными подробностями.

Я повернулся к девушке. Она все еще стояла за моей спиной, вцепившись в мою куртку, как в спасательный круг. Ее дрожь унялась, но огромные, испуганные глаза смотрели на меня с благоговейным ужасом, словно я был не человеком, а сошедшим с иконы архангелом с огненным мечом.

— Все кончено, — мой голос прозвучал неожиданно хрипло. — Они тебя больше не тронут.

Она судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Я оглядел развороченный прилавок и рассыпанную по грязи рыбу.

— Это все, что у тебя было?

Снова кивок.

Я полез в карман, достал несколько купюр. Не много, но для нее это, вероятно, было целое состояние. Я вложил деньги в ее холодную, дрожащую ладонь.

— Это за рыбу. И за неприятности, иди домой.

Она посмотрела на деньги, потом на меня. В ее глазах блеснули слезы, но на этот раз это были слезы благодарности. Она что-то прошептала, но я не расслышал. Развернувшись, она бросилась бежать, растворяясь в толпе, словно испуганный зверек.

— Командир, ваш уровень эмпатии сегодня превышает среднестатистические показатели на восемнадцать процентов, — деловито сообщила Алиса у меня в голове. — Это нерациональная трата ресурсов, вероятность того, что вы увидите эту девушку снова, составляет ноль целых три сотых процента.

— Иногда нужно делать нерациональные вещи, Алиса, — пробормотал я, подбирая с мостовой свой револьвер и пряча его за пазуху. — Чтобы не забыть, что ты еще человек.

— Запрос принят. Вношу поправку в ваш психологический профиль: «Склонен к спонтанным актам нелогичного альтруизма». Предупреждаю, это может привести к осложнениям.

Я усмехнулся и, опираясь на трость, двинулся прочь с площади. Мне нужно было на базу. Настоящая работа только начиналась.

Такси, которое я нанял, было чудом местной инженерной мысли, гибрид конного экипажа и ДВС. Драндулет, пропахший всем, чем только можно, тарахтел и трясся на каждой выбоине, но упрямо полз вперед, увозя меня из кипящего центра города на его окраины.

Пейзаж за окном менялся стремительно. Роскошные фасады уступали место унылым доходным домам, те, в свою очередь, сменялись чадящими трубами промышленных предприятий. Город редел, распадался, и вскоре по сторонам потянулись пустыри, заваленные мусором, и редкие, покосившиеся избушки. Воздух становился чище, но в нем появлялась какая-то звенящая пустота.

Наконец, впереди, на вершине сопки, показалась моя часть.

Даже издали она производила гнетущее впечатление. Это не был форпост, ощетинившийся орудиями. Это была тюрьма, длинные, приземистые казармы из серого, неоштукатуренного бетона, выстроенные в строгом каре вокруг огромного, растрескавшегося плаца. Все это было обнесено высоким забором с колючей проволокой. Никаких украшений, никакой архитектурной мысли. Только голая, удушающая функция.

— Анализ строений показывает использование низкокачественного бетона с нарушением технологии заливки, — бесстрастно прокомментировала Алиса. — Структурная целостность казарм составляет шестьдесят семь процентов от нормы. В случае артиллерийского обстрела или землетрясения средней силы, они сложатся, как карточные домики. Рекомендую выбрать койку у несущей стены.

Спасибо за совет.

На КПП меня встретил сонный часовой, который долго и тупо изучал мои документы, сравнивая фотографию с моим лицом. Наконец, он нехотя отдал честь и махнул рукой в сторону серого здания штаба, единственного двухэтажного строения на всей территории.

Я вышел из такси и ступил на землю батальона. И сразу ощутил это, атмосферу тотальной, беспросветной безнадеги. Она была гуще, чем портовый смрад. Она въелась в трещины на плацу, в ржавые потеки на стенах казарм, в выцветшую краску на флагштоке, где одиноко трепыхался на ветру стяг Особого Корпуса Жандармов. Гордый имперский грифон, сжимающий молнию и шестерню, здесь, в этом забытом богом месте, выглядел как злая насмешка.

По плацу, шаркая ногами, брели несколько солдат. Их форма была застиранной, выцветшей, сидела на них мешком. Они двигались с апатией зомби, их взгляды были пустыми, устремленными в никуда. Они не смотрели на меня, они смотрели сквозь меня. Настоящий лазарет для душ, покалеченных войной и безразличием.

— У восьмидесяти процентов личного состава на территории зафиксированы признаки хронического стресса и апатии, — доложила Алиса. — У двадцати трех процентов симптомы, схожие с посттравматическим стрессовым расстройством. Общий моральный дух подразделения оценивается в семнадцать баллов из ста. Командир, вы уверены, что это элитный корпус, который одним видом солдат должен распугивать всю нечисть в округе?

— Я уверен, что нас сюда прислали не за красивые глаза, — пробормотал я, направляясь к штабу.

Внутри штаба царила та же атмосфера упадка, только приправленная запахом кислой капусты и дешевой махорки. Обшарпанные стены, тусклые лампочки, скрипучие половицы. В приемной командира за столом сидел пожилой писарь, который, казалось, умер лет десять назад, но забыл об этом сообщить начальству. Он проводил меня в кабинет, даже не подняв головы.

Кабинет командира батальона был под стать всему остальному. Скудный, казенный, безликий. Стол, два стула, шкаф с бумагами и большая карта Дальневосточного региона на стене, истыканная флажками. За столом сидел подполковник Арсеньев.

Это был человек, высушенный временем и службой. Пожилой, с лицом, похожим на старую, потрескавшуюся кожу, и глазами, в которых, казалось, навсегда застыла серая пыль десятков военных кампаний и похороненных товарищей. Его китель сидел на нем безупречно, орденские планки были вычищены до блеска, но все это лишь подчеркивало смертельную усталость, исходившую от всей его фигуры.

Он молча взял у меня из рук предписание из столицы. Долго, целую вечность, изучал его, хотя там было всего несколько строк. Затем он поднял на меня свои выцветшие глаза. Его взгляд скользнул по моему новому мундиру, задержался на трости, вернулся к лицу. В его глазах не было ни интереса, ни удивления, ни презрения. Ничего. Пустота.

— Рекомендации у вас хорошие, поручик, — наконец произнес он. Голос у него был тихий, безэмоциональный, словно шелест сухих листьев. — Посмотрим, чего они стоят здесь, на земле.

Он взял со стола карандаш и сделал какую-то пометку в журнале.

— Зачислены в третью роту. Инженерно-штурмовую. Сержант проводит.

Он нажал кнопку на старом селекторе.

— Матвеева ко мне.

Никаких вопросов о моем ранении. Никакого интереса к моему опыту. Никаких слов напутствия. Для него я был просто еще одной строчкой в приказе, еще одной проблемой, спущенной сверху. Он видел таких, как я, десятки. Молодых, амбициозных, с громкими рекомендациями. И он знал, чем это обычно заканчивается. Либо они ломались, либо их ломали.

Дверь открылась, и в кабинет, чеканя шаг, вошел сержант. Высокий, широкоплечий, с лицом, словно высеченным из гранита, и тяжелым, волчьим взглядом исподлобья.

— Сержант Матвеев, — представился Арсеньев. — Проводите поручика Строганова в расположение третьей роты. Покажите ему его… апартаменты.

Слово «апартаменты» он произнес с едва уловимой, горькой иронией.

— Есть! — рявкнул сержант, зыркнув на меня так, словно я был личным оскорблением для него и всего батальона.

— Можете идти, поручик, — сказал Арсеньев, снова утыкаясь в свои бумаги. Аудиенция была окончена.

Я молча развернулся и вышел из кабинета вслед за своей новой «нянькой». Спиной я чувствовал взгляд подполковника. Взгляд человека, который давно поставил крест и на этом батальоне, и на себе.

Мы вышли на улицу. Ветер усилился, неся с собой мелкую, противную изморось.

— Сюда, ваше благородие, — процедил сержант Матвеев сквозь зубы, кивнув в сторону самой дальней и самой обшарпанной казармы.

Он даже не скрывал своего презрения. Я понимал, что здесь мне предстоит воевать не только с японцами или контрабандистами. Первая и самая главная война будет здесь. За право называться командиром, за уважение этих людей, которые разучились верить кому-либо, а офицерам в первую очередь.

Я покрепче сжал рукоять трости и шагнул за сержантом в серую морось в свой новый дом.

Мы шли молча, сержант Матвеев шагал впереди, его широкая спина была прямой и несгибаемой, как стальной рельс. Он не оборачивался, но я чувствовал, что он ощущает каждый мой шаг, каждый стук моей трости о мерзлую землю. Этот стук, ровный и методичный, был единственным звуком, нарушавшим свист ветра. Для него, я был уверен, он звучал как похоронный звон по его спокойной, унылой службе.

Казарма третьей роты была самой дальней, самой убогой. Краска на стенах облупилась, обнажая серый, пористый бетон, покрытый зелеными разводами плесени. Окна, мутные от грязи, смотрели на мир слепыми, безразличными глазами.

Матвеев с силой толкнул тяжелую, рассохшуюся дверь. Она отворилась с протяжным, мучительным скрипом, словно жалуясь на это грубое вторжение. И в лицо мне ударила волна запаха.

Это был густой, спертый, многослойный смрад, который можно было потрогать руками. Запах немытых тел, дешевого табака-самосада, который здесь называли «вырви-глаз», сырости и, едва уловимо, оружейной смазки. Запах безнадеги, нищеты и казарменной скуки.

— Командир, анализ атмосферы показывает повышенное содержание аммиака, сероводорода и летучих органических соединений, — Алиса появилась возле меня демонстративно зажав нос. — Длительное пребывание в такой среде без средств защиты может негативно сказаться на когнитивных функциях. Проще говоря, от такого воздуха тупеют.

«Я уже понял», — мысленно ответил я, делая шаг внутрь.

Помещение было длинным и узким, как пенал. Тусклый свет от нескольких пыльных лампочек под потолком едва разгонял полумрак, выхватывая из него два ряда двухъярусных железных коек. На койках, в разных позах, сидели и лежали солдаты.

В тот момент, когда мы с Матвеевым вошли, все звуки, тихий кашель, бормотание, скрип пружин, мгновенно смолкли. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Десятки голов повернулись в нашу сторону, все уставились на меня.

Это были не взгляды солдат, готовых к бою. Это были взгляды заключенных, давно смирившихся со своей участью. В них не было злобы, только глухая, апатичная враждебность ко всему новому, ко всему, что могло нарушить их унылое, предсказуемое существование. Они смотрели на мой новый, с иголочки, мундир. На мои начищенные сапоги. И, конечно, на мою трость. В их глазах я был не офицером. Я был пришельцем из другого мира, столичным щеглом, которого прислали сюда по недоразумению. Да еще и калекой. В общем, ходячим анекдотом.

Я медленно пошел за Матвеевым по центральному проходу, не обращая внимания на взгляды. Моя трость мерно отстукивала ритм по грязным, щербатым половицам. Я не осматривался, я сканировал.

Койки были старыми, скрипучими, с прогнувшимися до пола сетками. Вместо матрасов набитые комковатой соломой тюфяки. Серые, застиранные до дыр одеяла. Под койками разномастные деревянные ящики вместо тумбочек. На некоторых стояли фотографии родных в самодельных рамках, на других пустые бутылки.

В центре казармы, как уродливый идол, стояла пирамида для оружия. И вот на нее я посмотрел внимательно.

Трехлинейки. Старые, добрые винтовки Мосина, оружие, которое было надежным, как топор. Но эти… эти были не оружием, это был металлолом. Деревянные ложа были исцарапаны, покрыты вмятинами. На металлических частях виднелись пятна ржавчины. Прицельные планки у многих были сбиты. При всех моих знаниях, у меня не хватало фантазии представить, что надо было делать с мосинкой, чтобы довести её до такого состояния.

— Алиса, — мысленно приказал я.

— Уже, командир. Визуальный анализ показывает износ стволов у семидесяти процентов образцов на уровне, превышающем критический. Раковин в патронниках не счесть. Вероятность заклинивания затвора сорок два процента. Шанс точного попадания в ростовую мишень с двухсот метров не более двадцати трех процентов. Эффективнее использовать в качестве дубинок, но и тут есть проблема, дерево ложа может расколоться при сильном ударе.

Я сжал зубы, этих людей отправляли в бой с мусором, который годился только на переплавку. Это было не просто разгильдяйство, это было преступление. Мы дошли до самого конца казармы. Здесь, в самом темном и сыром углу, у окна, забитого фанерой, и рядом с дверью, ведущей, судя по запаху, в умывальник, стояла самая убогая койка, нижний ярус. Сержант Матвеев остановился и с нарочитой ленцой ткнул в нее большим пальцем.

— Ваша койка, ваше благородие, — процедил он, и в том, как он произнес это «ваше благородие», было столько яда, что им можно было бы травить крыс. — Располагайтесь.

Он обвел казарму широким жестом, словно хозяин, демонстрирующий гостю свои владения.

— Ужин через час. Если, конечно, вы такую баланду есть будете. А то, может, вам из города чего привезти? Фазана там, или шампанского?

Несколько солдат, стоявших поблизости, тихо фыркнули. Это был прямой вызов, проверка на вшивость. Он ждал, что я взорвусь, начну орать, угрожать трибуналом.

Я молча посмотрел на убогую койку. Потом перевел взгляд на сержанта. В его глазах, цвета мутной речной воды, стояло неприкрытое презрение и вызов. Он был уверен в своей правоте, в своей силе, в том, что он хозяин этого маленького ада.

Я не стал повышать голос. Я просто посмотрел ему прямо в глаза, спокойно и холодно.

— Понял, сержант. Спасибо за заботу, можете быть свободны.

Мое спокойствие, кажется, сбило его с толку больше, чем любая ругань. Он ожидал чего угодно, но не этого ледяного, вежливого безразличия. Он на мгновение смешался, открыл было рот, чтобы сказать еще какую-то гадость, но передумал. Зыркнув на меня в последний раз, он развернулся на каблуках и, чеканя шаг, пошел к выходу.

Я остался один, медленно опустился на край койки. Она протестующе скрипнула, словно старая карга. Я не стал разуваться или снимать куртку. Просто сидел, опираясь на трость, и смотрел перед собой.

Солдаты, поняв, что представление окончено, снова занялись своими делами. Но я чувствовал их взгляды. Они буравили мне спину, ждали, когда я сломаюсь.

Я опустил руку и коснулся холодного металла трости. Внутри, под слоем дерева и стали, дремали наниты, готовые по моей команде превратить эту палку в смертоносное оружие. В моем мозгу жила Алиса, искусственный интеллект, способный просчитать любую тактическую задачу. Я был сильнее, умнее и опаснее, чем любой человек в этой казарме.

Но здесь, в этой вонючей, промозглой дыре, все это не имело значения. Здесь правила сила духа. И уважение здесь не давали за красивые глаза или столичные рекомендации. Его нужно было вырвать. С кровью.

Я посмотрел на свои руки, моя первая, самая главная война начиналась здесь и сейчас. И первым моим противником был не враг за границей, а эта всепоглощающая, удушающая безнадега. И эти тридцать пар пустых, мертвых глаз.

Ночь в казарме была похожа на погружение в братскую могилу. Скрип провисших коек, кашель, пьяный бред, чей-то тихий плач во сне и густой, невыветриваемый смрад создавали симфонию отчаяния. Я не спал, лежал на своей убогой койке, слушал и анализировал. Консоль, работая в пассивном режиме, каталогизировала звуки, создавая акустическую карту казармы, отмечая каждого, кто кашлял, кто ворочался в лихорадке. К утру у меня был полный медицинский анамнез на половину роты. Картина была так себе.

Утро не принесло облегчения. Подъем по сигналу ржавого горна, ледяная вода в умывальнике, от которой ломило зубы, и завтрак в столовой, где давали нечто, отдаленно напоминающее кашу. Серая, безвкусная бурда, которую солдаты поглощали с тем же выражением лиц, с каким вчера смотрели на меня. Я заставил себя съесть несколько ложек. Здесь нельзя было показывать брезгливость.

Я как раз вернулся в казарму, когда по центральному проходу, расталкивая сонных солдат, пронесся дневальный.

— Поручик Строганов! К командиру роты! Живо!

Он выкрикнул это так, словно я был не офицером, а проштрафившимся рядовым, и, не дожидаясь ответа, умчался дальше по своим делам. Солдаты, слышавшие приказ, проводили меня взглядами, в которых читалось злорадное любопытство. Представление продолжалось.

— Командир роты, капитан Глеб Орлов, — тут же возник в моей голове голос Алисы, сухой и деловой. — Двадцать восемь лет. Из рода Орловых-Демидовых. Дядя сенатор, член Военного совета. Зачислен в корпус по его протекции. Боевой опыт ноль. Участвовал в пяти дуэлях, три проиграл, причем две противникам ниже по званию.

Офицерское общежитие, где располагались кабинеты, было отдельным зданием, и контраст с солдатской казармой был разительным. Здесь были чистые полы, стены были выкрашены свежей краской, а в воздухе пахло не потом и капустой, а воском для натирки паркета.

Дверь в кабинет командира третьей роты была из цельного дуба, с начищенной до блеска латунной табличкой: «Капитан Г. А. Орлов». Я постучал.

— Войдите, — раздался из-за двери ленивый баритон.

Я вошел и на мгновение замер. Я ожидал увидеть кабинет, но попал в филиал аристократического салона. Это была не казенная конура подполковника Арсеньева. Это была шкатулка, набитая деньгами и самолюбием. Огромный стол из красного дерева, отполированный до зеркального блеска. На нем ни одной служебной бумаги, только серебряный портсигар, тяжелая хрустальная пепельница и изящный бронзовый пресс-папье в виде имперского грифона. У стены шкаф из того же дерева, но за его стеклами стояли не папки с делами, а ряды пузатых бутылок с французским коньяком и виски. На стене напротив, на фоне бордового бархата, висела коллекция дуэльных пистолетов, изящных, смертоносных игрушек, каждая из которых стоила больше, чем годовое жалование всей моей будущей роты. Воздух был пропитан густым ароматом дорогого табака и терпкого мужского парфюма, который отчаянно пытался перебить, но не мог до конца заглушить вечный казарменный запах сырости.

За столом, в глубоком кожаном кресле, сидел сам капитан Глеб Орлов. Алиса была права: он был красив. Той холодной, породистой красотой, которую дают поколения сытой и праздной жизни. Идеально уложенные светлые волосы, точеные черты лица, голубые глаза, в которых плескался лед высокомерия. Его мундир был сшит на заказ у лучшего портного из всей округи, сидел на нем как влитой, и на его фоне мой, хоть и новый, казенный китель выглядел как мешок.

Он не смотрел на меня, с ленивой грацией чистил ногти маленьким серебряным ножичком. Я вошел, закрыл за собой дверь и замер по стойке «смирно» в трех шагах от его стола. Он не предложил мне сесть, вообще не сразу признал мое присутствие. Это была старая, как мир, игра во власть. Показать, что ты — ничто, пустое место.

Прошла минута, я стоял неподвижно, опираясь на трость. Мое лицо было непроницаемой маской. Внутри кипела холодная ярость, но снаружи я был спокоен, как замерзшее озеро, я умел ждать.

Наконец, он закончил с ногтями, сдул с них невидимую пылинку и соизволил поднять на меня взгляд. Он не просто посмотрел. Он оглядел меня с головы до ног, медленно, оценивающе, как конюх осматривает паршивую клячу. Его взгляд задержался на моих сапогах, скользнул по мундиру, остановился на трости, и на его тонких губах появилась едва заметная, презрительная усмешка.

— Строганов, — произнес он, и его голос, такой приятный на слух, был полон яда. — Я прочел ваше дело. Впечатляет.

Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом.

— Простолюдин, возведенный в офицерский чин по какому-то нелепому недоразумению. Инженер, купеческий сынок, да еще и с палочкой. — Он брезгливо скривил губы, словно от дурного запаха. — Скажите, поручик, вы в самом деле считаете, что вам место в Жандармерии? Вы же позорите сам мундир, который на вас надет.

Я молчал. Любой ответ был бы проигрышем.

— В моей роте, — продолжил он, откидываясь в кресле и сцепляя пальцы на столе, — служат дворяне. Люди чести, воины. А не… техники и калеки.

— Какой очаровательный полупокер, — раздался в голове голос Алисы. Я едва подавил желание усмехнуться. Откуда она только нахваталась этих словечек? Ей от роду всего ничего! — Кстати, командир, я просканировала его личное дело более углубленно. Он не просто бездарность. Он настоящий трус, во время учений два года назад его взвод попал в условную засаду. Капитан Орлов симулировал приступ аппендицита и был эвакуирован в тыл.

Орлов, не подозревая о моем внутреннем диалоге, продолжал свою уничижительную речь.

— Но приказ есть приказ, — сказал он с плохо скрываемым раздражением. — Мне навязали вас, и я вынужден это терпеть. По крайней мере, пока.

Он снова сделал паузу, его голубые глаза холодно изучали мое лицо, пытаясь найти хоть тень эмоции. Не найдя, он продолжил:

— Я назначаю вас командиром третьего взвода.

Он улыбнулся, и от этой улыбки по спине пробежал холодок. Это была улыбка палача, объявляющего приговор.

— Это наши лучшие… кадры. Сброд со всего Дальневосточного корпуса. Штрафники, пьяницы, разгильдяи и просто отбросы. Уверен, вы, как простолюдин, быстро найдете с ними общий язык. Это ваше место.

Он взял со стола портсигар, извлек тонкую папиросу и, не спеша, закурил, выпустив мне в лицо облако ароматного дыма.

— Постарайтесь не попадаться мне на глаза, поручик. И не умереть в первую же неделю. Это будет выглядеть дурно в отчетах. Свободны.

Он махнул рукой, отгоняя меня вместе с дымом, и снова уткнулся в свои безупречные ногти. Аудиенция была окончена.

Молча развернулся. Короткий, уставной поворот на каблуках. И, не говоря ни слова, вышел из этого храма самодовольства и никчемности, плотно прикрыв за собой дубовую дверь.

Я шел по коридору, и каждый стук моей трости отдавался в голове ударом молота. Холодная ярость, которую я сдерживал все это время, сгустилась внутри, превратившись в твердый, тяжелый шар. Он не хотел, чтобы я умер, хотел, чтобы я сломался. Чтобы я приполз к нему, умоляя о переводе, о пощаде.

Не дождется.

— Ну что, командир, — промурлыкала Алиса, когда я вышел на улицу, подставив лицо ледяному ветру. — План действий? Предлагаю начать с малого. Например, взломать его банковский счет и перевести все средства в фонд помощи голодающим детям Поволжья. Или, может, сфабриковать несколько пикантных фотографий с его участием и разослать всем дамам высшего света? У меня уже есть пара идей…

— Позже, Алиса, — прервал я ее. — Всему свое время. Сначала — взвод.

Он дал мне в руки оружие, сам того не поняв. Он дал мне тридцать озлобленных, отчаявшихся людей, которых списали со счетов. Это будет моя армия.

Я остановился в тени штабного здания, не желая пока обнаруживать свое присутствие, и просто смотрел. То, что я увидел, было хуже, чем я мог себе представить. Это был не взвод, тридцать теней в выцветших, мешковатых мундирах, выстроенные в две неровные шеренги. Они не стояли по стойке «смирно». Они просто… стояли. Плечи ссутулены, головы понурены, взгляды устремлены в трещины под ногами. Ветер трепал полы их шинелей, и казалось, что еще немного, и он просто развеет их, как кучку пепла.

Перед этим унылым строем, как гранитный утес, возвышалась фигура сержанта Матвеева. Он был единственным, в ком чувствовалась хоть какая-то энергия, но это была тяжелая, давящая энергия тюремного надзирателя, а не лидера, ведущего людей в бой.

— Напра-во! — рявкнул он, и его голос, казалось, треснул от натуги. — Шагом… арш!

Строй нехотя качнулся, развернулся, и то, что последовало дальше, было жалкой пародией на строевой шаг. Ноги не чеканили шаг, они лениво шаркали по бетону, поднимая облачка пыли. Не было ни ритма, ни слаженности. Это было похоже на похоронную процессию, где покойниками были сами участники.

— Командир, это не взвод. Это группа для терапевтической гимнастики, — съязвила Алиса в моей голове. — Средний пульс личного состава шестьдесят пять ударов в минуту, что соответствует состоянию покоя, а не физической нагрузке. Мышечное вовлечение менее тридцати процентов от потенциала. Координация движений на уровне нетрезвого портового грузчика. Вероятность успешного выполнения этим подразделением скоординированной наступательной операции — один и две десятых процента.

— Я вижу, Алиса, — мысленно оборвал я ее. — Просто фиксируй.

Матвеев, видя, что маршировка не задалась от слова «совсем», перешел к следующему пункту программы.

— К бою готовьсь! Коли! — рукалицо. Серьёзно⁉ Сержант собрался водить взвод в штыковую⁇

Солдаты нехотя вскинули свои винтовки. Движения были вялыми, неуверенными. Штыки, тускло блеснувшие на сером утреннем свете, лениво ткнули в воздух. Это не был выпад, рассчитанный на то, чтобы пронзить врага. Это было движение человека, отгоняющего назойливую муху.

Я смотрел на это, и во мне боролись два чувства. Первым было отвращение к этой апатии, к этому безразличию, к этому нежеланию даже имитировать службу. Но вторым, и оно было сильнее, была жалость. И злость, не на них, а на тех, кто довел их до такого состояния. На таких, как Орлов, на систему, которая перемалывала людей и выплевывала вот такие пустые, выгоревшие оболочки.

Я вышел из тени и медленно пошел к ним. Я не кричал, не отдавал команд. Я просто шел, и мерный стук моей трости по бетону был единственным четким, ритмичным звуком на всем плацу.

Они заметили меня не сразу. Первым обернулся Матвеев. Он увидел меня, и на его каменном лице на мгновение промелькнуло удивление, тут же сменившееся привычной угрюмой враждебностью. Он хотел что-то рявкнуть, но осекся.

Мое появление нарушило их унылый ритуал. Солдаты, один за другим, начали замечать меня. Их вялые движения замерли. Штыковые выпады прекратились. Они просто стояли, уставившись на меня, и в их глазах читалось все то же — недоверие, презрение и капелька любопытства. Что этому калеке в чистом мундире здесь понадобилось?

Я остановился в десяти шагах от строя, не говоря ни слова. Я просто смотрел в их лица. Молодые и не очень. Худые, изможденные. У кого-то под глазом свежий синяк. У другого шрам через всю щеку. У третьего пустые, стеклянные глаза человека, который видел слишком много. Это были не отбросы. Ветераны, люди, которых система пожевала и выплюнула за ненадобностью.

Матвеев, поняв, что его «тренировка» сорвана, с раздражением махнул рукой.

— Вольно! Разойдись!

Строй тут же распался. Солдаты, не глядя в мою сторону, побрели в сторону казармы, радуясь любому предлогу, чтобы прекратить это бессмысленное занятие. Один лишь Матвеев остался на месте. Он подождал, пока последний солдат скроется в дверях казармы, и только потом медленно повернулся ко мне. Он подошел ближе, остановился в двух шагах. От него пахло махоркой и холодом.

— Довольны, ваше благородие? — в его голосе не было и тени подобострастия. Только едкий, неприкрытый сарказм. — Оценили выучку? Это и есть ваш третий взвод, ваши орлы.

Я молча смотрел ему в глаза. В его усталые, злые, разочарованные глаза.

— Я увидел ровно то, что и ожидал, сержант, — мой голос был тихим, но на пронизывающем ветру каждое слово звучало отчетливо. — Я увидел людей, которых бросили. И которых ничему не научили.

Это было не совсем то, что он ожидал услышать. На его лице промелькнуло недоумение. Он привык, что винят всегда солдат, а не тех, кто ими командует.

— Так, может, вы научите, ваше благородие? — не сдавался он. — Покажете нам, сирым и убогим, как надо Родину любить?

— Родину любить я вас учить не буду. Это личное дело каждого, — ответил я, делая шаг к нему. — А вот как выживать в бою, буду. Потому что я, сержант, в отличие от некоторых, не собираюсь здесь подыхать. И людей своих на убой вести не собираюсь.

Я остановился прямо перед ним, глядя ему в глаза.

— После обеда жду вас в оружейной, одного. Проведем инвентаризацию, нужно понять, с каким хламом нам предстоит воевать.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и пошел в сторону казармы. Я не оглядывался, но спиной чувствовал его взгляд. Взгляд, в котором к привычной враждебности и недоверию примешалось что-то новое. Что-то, чего там не было пять минут назад. Недоумение, и, может быть, крошечная, микроскопическая искра интереса. Это было немного, но для начала более чем достаточно.

Обед в батальонной столовой стал еще одним погружением на дно местного ада. Запах прогорклого жира, кислой капусты и отчаяния висел в воздухе так плотно, что, казалось, оседал на языке неприятным привкусом. Солдаты молча поглощали серую, безвкусную баланду из щербатых алюминиевых мисок, не глядя друг на друга. Здесь не разговаривали, здесь заправлялись топливом, чтобы протянуть еще один унылый день. Я заставил себя съесть половину порции, игнорируя протестующие сигналы организма. Это был еще один тест. Если командир брезгует есть то же, что и его солдаты, он никогда не станет для них своим.

— Командир, анализ питательной ценности блюда показывает дефицит белков на сорок процентов и жиров на шестьдесят, — безжалостно доложила Алиса, пока я давился клейкой массой, которую здесь называли перловкой. — Зато содержание крахмала и балластных веществ превышает норму. Регулярное употребление такой пищи приводит к снижению мышечной массы и общей выносливости. Предлагаю организовать альтернативное питание. Например, охоту на местных грызунов, в них точно белка больше.

— Принято к сведению, — мысленно ответил я, отодвигая миску.

Ровно в назначенное время я стоял перед дверью оружейной комнаты. Это был приземистый кирпичный сарай, притулившийся к одной из казарм. Дверь, обитая ржавым железом, была заперта на массивный висячий замок, который, казалось, был старше самого батальона.

Я постучал, изнутри донеслось недовольное кряхтение, шарканье и скрежет засова. Дверь со скрипом приоткрылась, и в щели показалось лицо. Лицо цвета несвежего студня, с заплывшими жиром глазками-буравчиками и редкими, сальными волосами, прилипшими ко лбу.

— Чего надо? — просипел обладатель лица.

— Поручик Строганов, командир третьего взвода. Я пришел для инвентаризации оружия.

Лицо скривилось в брезгливой гримасе.

— Инвентаризация? Какая еще инвентаризация? Не положено, все по описи, все на месте. Иди отсюда, офицер, не мешай служить.

Дверь начала закрываться, но моя трость, упершись в косяк, не дала ей этого сделать.

— Я повторяю, — мой голос был тихим, но в промозглой тишине он прозвучал, как щелчок затвора. — Откройте дверь. Это приказ.

Каптенармус, а это мог быть только он, на мгновение замер. В его маленьких глазках промелькнула борьба между врожденной ленью и страхом перед офицерскими погонами. Страх победил, с громким вздохом, полным вселенской скорби, он отпер засов и распахнул дверь.

— Входите, раз приказано, ваше благородие, — проскрипел он, отступая в сторону. — Только не говорите потом, что я вас не предупреждал.

Я вошел внутрь и на мгновение замер. Если казарма была чистилищем, то это был один из его самых запущенных филиалов. Царство ржавчины, запустения и густого, въедливого запаха старой оружейной смазки, смешанного с сыростью и мышами. Тусклая лампочка под потолком едва разгоняла мрак, выхватывая из него пирамиды с винтовками, штабеля ящиков с патронами, покрытых плесенью, и горы какого-то тряпья в углу.

— Впечатляет, — пробормотал я.

— А то! — с гордостью отозвался каптенармус. — Порядок у меня. Все учтено.

Я подошел к ближайшей пирамиде. Взял в руки первую попавшуюся винтовку. Холодный, шершавый металл неприятно лег в ладонь. Я передернул затвор, он прошел с таким скрежетом, словно внутри него был не механизм, а горсть песка.

— Алиса, полный анализ.

— Уже, командир. Структурная усталость металла затворной группы. Микротрещины, вероятность разрыва гильзы при выстреле семнадцать процентов. Вероятность заклинивания после первого выстрела тридцать восемь. Ствол… о, мамочки.

Я поднес винтовку к свету и заглянул в ствол. Вместо четких нарезов я увидел нечто, похожее на лунный пейзаж.

— Ствол похож на стиральную доску, — пробормотал я.

— Износ нарезов восемьдесят два процента, — подтвердила Алиса. — Пуля будет не лететь, а кувыркаться. Точность стрельбы на дистанции сто метров сравнима с броском камня. Эту винтовку нужно было списать еще во время прошлой войны. С японцами, в прошлом веке.

Я молча поставил винтовку на место. Взял вторую, третью, картина была та же. Убитый в ноль оружейный хлам, который годился только на то, чтобы пугать ворон.

В этот момент за спиной скрипнула дверь. Я обернулся, на пороге стоял сержант Матвеев. Он пришел, это уже было маленькой победой. Он молча вошел, закрыл за собой дверь и встал у стены, скрестив руки на груди. Он не задавал вопросов, он просто смотрел.

— Ну что, насмотрелись, ваше благородие? — съехидничал каптенармус. — Оружие как оружие, Стреляет и ладно. Солдату большего и не надо.

— Это не оружие, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от Матвеева. — Это гарантированная смерть для того, кто попытается из него выстрелить в бою. И я хочу знать, почему мой взвод вооружен этим металлоломом.

Каптенармус насупился.

— Что выдали, тем и вооружены, другого нет.

— Врешь, — так же тихо сказал я.

Я медленно пошел вдоль стены, мимо ящиков с патронами. Моя трость мерно отстукивала ритм по грязному бетонному полу. Я остановился у самого дальнего штабеля, в самом темном углу. Ящики здесь были новее, и на них не было такого толстого слоя пыли.

— Что в этих ящиках? — спросил я, не оборачиваясь.

— Тряпье, — не моргнув глазом, ответил каптенармус. — Ветошь для чистки.

— Открой.

— Да чего там смотреть…

— Я сказал, открой.

Мой голос не повысился ни на децибел, но что-то в нем заставило каптенармуса поежиться. Он нехотя подошел, взял со стола ломик и с видимым усилием поддел крышку верхнего ящика. Крышка с противным скрипом оторвалась.

Внутри, в промасленной бумаге, ровными рядами лежали самозарядные карабины, очень похожие на СВТ-40 из моего мира. Короткие, прикладистые, с отъемными магазинами. Я протянул руку и взял один. Он был тяжелее мосинки, но идеально ложился в руки. Я с лязгом оттянул затвор, ход был мягким, упругим. Никакого скрежета, никакого песка. Оружие было абсолютно новым, покрытым густым слоем консервационной смазки. Оно пахло не забвением, оно пахло боем.

— Какое интересное «тряпье», — пробормотал я, поворачиваясь к каптенармусу. Его лицо приобрело тот же оттенок, что и его волосы.

— Это… это резерв! — заблеял он. — Особый склад! Трогать не велено! Приказ самого капитана Орлова!

Я посмотрел на Матвеева. На его каменном лице впервые за все время нашего знакомства промелькнула эмоция. Удивление. Он, похоже, тоже не знал об этом сокровище.

— Значит, капитан Орлов приказал вам вооружить штрафной взвод ржавым хламом, а новое оружие держать под замком? — уточнил я.

— Ну… да! Он сказал, этим оболтусам и такое сойдет! Все равно в первом бою потеряют!

Я усмехнулся, логика аристократа. Зачем давать быдлу хорошие инструменты, все равно сломают.

Я положил карабин на ящик и подошел к каптенармусу вплотную. Он был ниже меня на голову и инстинктивно вжал голову в плечи.

— Слушай сюда, служивый, — прошипел я ему прямо в лицо. — С этой минуты приказ капитана Орлова в отношении оружия третьего взвода можешь засунуть… в общем, аннулировать. Ты меня понял?

Он судорожно закивал.

— Сейчас ты берешь двух бойцов, которых пришлет сержант Матвеев. И к вечеру все тридцать карабинов, а также револьверы из того ящика, — я ткнул тростью в соседний штабель, — должны быть вычищены от смазки, смазаны заново и находиться в пирамиде в казарме третьего взвода. Вместо этого ржавого мусора. Мусор подготовишь к списанию, если к ужину приказ не будет выполнен, я лично напишу рапорт полковнику Арсеньеву. Не о нарушении приказа, нет. О хищении и продаже казенного имущества. С подробным перечислением, сколько карабинов и револьверов ты уже успел толкнуть на черный рынок.

Его глаза стали размером с блюдца. Он понял, что я не шучу, что у меня действительно могут быть «источники».

— Так точно, ваше благородие! Будет исполнено! В лучшем виде!

— Вот и отлично, — я отступил от него. — Сержант, проконтролируете.

Я повернулся и пошел к выходу, не удостоив каптенармуса больше ни единым взглядом. У самой двери я остановился и обернулся к Матвееву, который все еще стоял у стены, переваривая увиденное.

— Сержант, после ужина соберите взвод. Будем приводить оружие к нормальному бою. Похоже, у нас много работы.

Он молча смотрел на меня несколько секунд. Затем медленно, основательно кивнул. Один раз, этот кивок стоил больше, чем любые слова.

Я вышел из оружейной на свежий воздух. Первая битва была выиграна.

Весь остаток дня до ужина казарма гудела, как растревоженный улей. Новость о смене вооружения разлетелась мгновенно. Когда Матвеев привел двух бойцов, и они, матерясь от натуги, потащили в казарму первый ящик с новенькими карабинами, воцарилась гробовая тишина. А потом началось.

Солдаты, которые еще утром двигались как сонные мухи, обступили ящик. Они смотрели на оружие с благоговением, с каким дикарь смотрит на огонь. Это было не просто железо. Это был шанс выжить.

К вечеру пирамида в центре казармы преобразилась. Вместо ржавого, разномастного хлама в ней ровными, хищными рядами стояли тридцать новеньких, пахнущих свежим маслом карабинов. Старые винтовки были свалены в углу, как трупы врагов. Атмосфера в казарме изменилась, исчезла апатия. На смену ей пришло лихорадочное, возбужденное ожидание. Люди, которых давно списали со счетов, вдруг получили доказательство того, что они еще чего-то стоят, хотя бы нового оружия.

Я проигнорировал ужин. Вместо этого устроился на своей койке, которая теперь казалась мне не убогим лежбищем, а командным пунктом. Я достал из вещмешка стопку чистой бумаги и ручку с вечным пером, единственные предметы роскоши, которые я позволил себе привезти сюда.

— Мой дорогой хозяин, вы собираетесь заниматься бумажной работой? — голос Алисы в моей голове прозвучал с нотками искреннего недоумения. Ее анимированная мордочка в углу моего интерфейса вопросительно склонилась набок. — Вероятность того, что капитан Орлов прочтет ваш рапорт, составляет ноль целых одну сотую процента. Вероятность того, что он использует его в качестве туалетной бумаги более семьдесят три процента.

— Я знаю, Алиса, — пробормотал я, расчерчивая титульный лист. — Этот рапорт не для него.

— Не понимаю. Ведь адресат капитан Орлов.

— Адресат Орлов, а цель — полковник Арсеньев. И будущий трибунал.

Я закрыл глаза, отсекая от себя шум казармы. Передо мной развернулся мой внутренний интерфейс.

— Этот рапорт, Алиса, как закладка мины. Это официальный документ, в котором я, как командир взвода, докладываю о неудовлетворительном состоянии подразделения и предлагаю конкретные меры по его улучшению. Когда Орлов его порвет или проигнорирует, он совершит должностное преступление. А его «гениальный» план в следующий раз приведет к неоправданным потерям, у меня на руках будет доказательство того, что я предупреждал. Что я предлагал решение, это мой страховой полис. И одновременно обвинительный акт против него.

Мордочка Алисы на мгновение замерла, а затем ее кошачьи ушки встали торчком.

— Хитро! Создание документального следа для последующего юридического и дисциплинарного воздействия! Одобряю! С чего начнем?

— С анализа текущей ситуации. Разбей на пункты: личный состав, вооружение, тактическая подготовка, моральный дух. По каждому пункту краткая, уничтожающая характеристика. Без эмоций, только факты.

И работа закипела. Это было похоже на совещание целого конструкторского бюро, которое проходило в моей голове, пока я сидел на скрипучей койке в грязной казарме. Я диктовал мысленно, а Алиса мгновенно обрабатывала информацию, облекая ее в сухие, четкие формулировки военного устава и одновременно визуализируя данные.

— Пункт первый: личный состав. Тридцать человек. Средний возраст… Боевой опыт… Уровень физической подготовки ниже установленной нормы на сорок процентов…

— Алиса, добавь сюда данные медосмотра, который я провел утром. Скрытые травмы, хронические заболевания.

— Уже. У двенадцати человек зафиксированы симптомы траншейной лихорадки. У пяти последствия старых ранений, не получивших должного лечения. У сержанта Матвеева до сих пор возле правого лёгкого сидит осколок…

Я сжал зубы, этот человек с осколком командовал взводом и ни разу не пожаловался.

— Пункт второй: вооружение. До сегодняшнего дня на вооружении состояли винтовки образца 1861 года, находящиеся в неудовлетворительном техническом состоянии. Прилагаю акт осмотра с перечислением дефектов.

— Алиса, выведи на внутренний экран схему ствола той первой винтовки.

Передо мной возникла трехмерная модель, испещренная красными точками, обозначавшими раковины и трещины. Я с ювелирной точностью, глядя на эту модель, начал перерисовывать схему на бумагу. Рука двигалась сама, послушная командам из мозга.

— Пункт третий: тактическая подготовка. Полностью отсутствует, личный состав обучен только основам штыкового боя, что является анахронизмом в условиях современной войны.

— А теперь, Алиса, самое интересное. Раздел «Предложения». Предлагаю реорганизовать взвод по принципу малых тактических групп. Три отделения по десять человек. Каждое отделение разбивается на две боевые группы по пять человек.

Перед моим внутренним взором возникла тактическая карта. Фигурки моих солдат двигались по ней, выполняя сложные маневры.

— Каждая группа: старший стрелок, пулеметчик, второй номер, гранатометчик и снайпер-наблюдатель.

— Командир, у нас нет пулеметов и гранатометов, — резонно заметила Алиса.

— Пока нет. В рапорте мы назовем их «стрелок с тяжелым вооружением» и «боец со средствами усиления». Орлов все равно не поймет разницы. А мы будем готовить людей под конкретные задачи.

Час за часом я диктовал, а Алиса структурировала. Мы расписали все, новую программу физической подготовки с упором на выносливость и марш-броски. План тактических занятий: отработка действий в двойках, тройках, штурм зданий, организация засад, противозасадные маневры.

Затем пошли технические предложения. Я знал, что полноценную модернизацию мне никто не даст. Поэтому я предложил то, что можно было сделать на коленке, в батальонных мастерских.

— Алиса, схема простейшего оптического прицела. Кратность два с половиной, то, что можно сделать на коленке, но при этом не палить Консоль.

Через секунду передо мной был готовый чертеж. Простой, уродливый, но абсолютно рабочий, я срисовал его.

— Теперь средства связи. Берем старый полевой коммуникатор. Выкидываем половину потрохов, меняем схему питания, добавляем выносную антенну. Дальность увеличится втрое, помехозащищенность вдвое.

Алиса фыркнула.

— Командир, это варварство. Я могу предложить схему на основе квантовой запутанности…

— Алиса, консервная банка в качестве материала. Это наш технологический предел на сегодня.

Я писал, не замечая, как за окном сгущаются сумерки. Рука затекла, пальцы сводило от напряжения, но я не останавливался. Это был не просто рапорт. Это была моя программа, мой манифест. План по превращению сброда самоубийц в эффективное, смертоносное подразделение.

Когда я поставил последнюю точку, за окном было уже совсем темно. В казарме зажгли тусклые лампы. Солдаты, вернувшиеся с ужина, с любопытством поглядывали на меня. Я сидел за импровизированным столом из ящика, окруженный стопками исписанных листов.

Передо мной лежало двадцать страниц текста, схем и чертежей. Произведение инженерной и тактической мысли, которое в любом нормальном штабе вызвало бы безудержную радость и чувство праздника. А здесь…

Я аккуратно сложил листы, скрепил их. Получилась увесистая пачка.

— Ну что, Алиса, — сказал я, поднимаясь с койки. — Пора нести наше творение на алтарь глупости и самодовольства.

Мордочка в углу интерфейса вздохнула и картинно накрыла глаза лапкой.

— Я не могу на это смотреть. Это как отдать скрипку Страдивари обезьяне, чтобы та колола ею орехи.

— Именно, — усмехнулся я, направляясь к выходу. — Но иногда, чтобы привлечь внимание смотрителя зоопарка, нужно дать обезьяне скрипку.

Я шел по ночной территории части, и холодный ветер, казалось, пробирал до самых костей. Но я его не чувствовал, внутри меня горел холодный, ровный огонь предвкушения. Я нес ту самую скрипку для обезьяны. И мне было чертовски интересно посмотреть, как она будет ее ломать.

Офицерское общежитие ночью было тихим и пустым. Только тусклый свет дежурной лампы в коридоре и мои собственные шаги, приглушенные ковровой дорожкой. Я остановился перед знакомой дубовой дверью. Никакого трепета, никакого сомнения. Я был на своей территории. Это была не дуэль на пистолетах, где решает удача. Это была партия в шахматы, и я уже просчитал ее на десять ходов вперед.

Я постучал. Коротко, уверенно.

— Войдите, — донесся из-за двери ленивый, чуть раздраженный голос Орлова.

Я открыл дверь и вошел. Картина была ровно такой, какой я ее себе и представлял. Капитан Орлов не сидел за работой. Он полулежал в своем огромном кожаном кресле, закинув ноги в безупречно начищенных сапогах на угол стола из красного дерева. В одной руке он держал тяжелый стакан, в котором плескалась янтарная жидкость, судя по запаху, дорогой французский коньяк. Другой рукой он лениво перебирал четки из черного агата. В камине, который днем был пуст, теперь весело потрескивали поленья, бросая на его холеное лицо хищные, пляшущие отблески.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на назойливую муху, влетевшую в окно. Во взгляде читалось откровенное раздражение. Я нарушил его покой, его вечернюю идиллию.

— Поручик Строганов, — протянул он, даже не подумав убрать ноги со стола. — Вы не перестаете меня удивлять. У вас что, бессонница? Или вы решили, что ночь, это лучшее время для светских визитов?

— Никак нет, господин капитан, — мой голос был ровным и формальным, как строчка в уставе. — Я принес рапорт, о котором вы просили утром.

Я сделал шаг вперед и аккуратно положил увесистую пачку бумаги на край его стола, рядом с его сапогом.

Орлов опустил взгляд на рапорт. Секунду он просто смотрел на него, а затем на его лице появилась брезгливая усмешка. Он лениво убрал ноги со стола, сел прямо и взял мой труд в руки. Он не стал читать, просто взвесил его на ладони, словно оценивая, сколько в нем бумаги.

— Двадцать листов… — протянул он с издевательским восхищением. — Вы, поручик, оказывается, не только инженер, но и писатель. Прямо Лев Толстой в погонах. Что же вы тут накропали на целую повесть? Жалобу на тяжелую службу? Прошение о переводе в более теплое место?

Он начал лениво перелистывать страницы, не вчитываясь в текст. Его взгляд скользил по моим схемам и чертежам с тем же выражением, с каким смотрят на детские каракули.

— Тактические группы… Модернизация связи… Оптические прицелы… — бормотал он, и с каждым словом его усмешка становилась все шире. — Боже мой, какая прелесть. Вы, технари, и вправду думаете, что войну можно выиграть на бумаге? Что все эти ваши формулы и расчеты чего-то стоят там, где свистят пули?

Он откинулся на спинку кресла, держа рапорт двумя пальцами, словно это было что-то грязное.

— Я открою вам страшную тайну, поручик. Войну выигрывают не инженеры. Войну выигрывают солдаты. Солдаты, у которых есть воля, храбрость и хороший штык. Все остальное, это трусливые ухищрения для тех, кто боится смотреть врагу в глаза.

И тут он начал.

Медленно, с наслаждением, он взял пачку листов обеими руками и согнул ее пополам. Бумага протестующе затрещала. Затем он с силой рванул. Звук рвущейся бумаги в тишине кабинета прозвучал оглушительно, как выстрел.

Он не остановился. Взял две получившиеся половинки, сложил их вместе и снова рванул. А потом еще раз. И еще. Он методично, с холодной яростью в глазах, превращал мой многочасовой труд, мои расчеты, мои надежды в груду мелких, рваных клочков.

Я стоял и молчал не шелохнувшись. На моем лице не дрогнул ни один мускул. Я просто наблюдал, обезьяна ломала скрипку. Все шло по плану.

— Вот, поручик, — сказал Орлов, когда от рапорта осталась лишь горсть бумажных ошметков. — Вот цена всем вашим теориям.

Он встал, подошел к камину и с размаху швырнул остатки моего рапорта в огонь. Бумага мгновенно вспыхнула. Яркое, короткое пламя взметнулось вверх, и через секунду лишь черный пепел, кружась, полетел в трубу.

Он вытер руки друг о друга, словно стряхивая грязь, и повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, даже удовлетворенным. Он преподал мне урок, показал мне мое место.

— Запомните раз и навсегда, Строганов, — сказал он, возвращаясь к своему креслу и снова беря в руки стакан с коньяком. — Солдат должен уметь одно: бежать вперед и колоть штыком. Ваша задача, как командира взвода, научить их этому. И умереть вместе с ними, когда придет приказ. Все остальное от лукавого.

Он сделал большой глоток, его глаза холодно блестели в свете огня.

— А теперь идите. И не тратьте больше мою бумагу и мое время на эту чушь. Вы свободны.

Я молчал еще секунду, глядя ему прямо в глаза. Затем, так же молча, я четко, по-уставному, развернулся на каблуках и вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Не хлопнул дверью, не проронил ни слова. И я знал, что мое молчание взбесило его гораздо больше, чем любая ответная ругань.

Я шел по пустому коридору, и стук моей трости отдавался в тишине, как удары метронома, отсчитывающего последние минуты его спокойной жизни.

— Зафиксировала акт вандализма по отношению к интеллектуальной собственности! — раздался в моей голове возмущенный голос Алисы. Ее анимированная мордочка в интерфейсе была красной от ярости, а уши стояли торчком. — Командир, этот субъект уничтожил результат восьми часов работы! Предлагаю немедленно активировать протокол «Возмездие»! У меня есть прекрасный план, включающий слабительное в его коньяке и самовозгорание его коллекции пистолетов!

— Отставить, Алиса, — спокойно ответил я, выходя на холодный ночной воздух. Я сделал глубокий вдох, и ледяной кислород, казалось, охладил огонь в моей груди. — Все идет по плану, чудо моё ушастое.

— Но… зачем?

— Потому что перед тем, как отдать рапорт ему, я зашел в канцелярию батальона. И зарегистрировал его как входящий документ. С присвоением номера и отметкой в журнале. Орлов уничтожил копию, а оригинал, Алиса, уже лежит в сейфе у дежурного офицера.

Я вернулся в казарму, и мир перевернулся.

Еще утром это место было склепом, наполненным живыми мертвецами. Теперь оно гудело, как растревоженный улей. Апатия, густая и липкая, как болотная жижа, испарилась. Вместо нее в спертом воздухе висело нечто новое, лихорадочное, почти истеричное возбуждение. И эпицентром этого землетрясения была оружейная пирамида.

Она превратилась в алтарь. Вокруг нее, толкаясь и отпихивая друг друга, стояли солдаты моего взвода. Те самые люди, которые еще несколько часов назад не могли заставить себя поднять голову, теперь с жадностью, с почти животным восторгом смотрели на оружие.

Они трогали его, осторожно, словно боясь, что это мираж, который вот-вот растает. Проводили пальцами по холодному, воронёному металлу, по гладкому, пропитанному маслом дереву ложа. Один из них, молодой парень с веснушчатым лицом, которого я позже узнал, как рядового Синицына, прижимал карабин к груди, как давно потерянного ребенка, и что-то шептал ему, его губы двигались беззвучно. Другой, угрюмый детина с лицом, будто высеченным топором, ефрейтор по кличке «Хмырь», с лязгом, который показался мне музыкой, несколько раз передернул затвор, и на его лице, до этого не выражавшем ничего, кроме вселенской скуки, появилось нечто похожее на хищную улыбку.

Когда я вошел, шум стих не сразу, но волна тишины, начавшаяся у дверей, прокатилась по всей казарме. Разговоры оборвались на полуслове. Головы повернулись в мою сторону. И во взглядах, которые они на меня бросили, уже не было того ленивого презрения. Теперь в них было что-то другое. Недоверие никуда не делось, но к нему примешалось острое, почти болезненное любопытство и толика надежды, которую они сами боялись себе признать.

Медленно пошел по центральному проходу. Моя трость мерно отстукивала ритм по грязным доскам. Шаг. Шаг. Шаг. Я не смотрел по сторонам, я смотрел прямо перед собой, на пирамиду с оружием, на этот новый идол, который я сам для них и сотворил.

Я остановился в центре казармы, обвел взглядом их лица. Тридцать пар глаз, в которых отражался тусклый свет казарменных ламп и блеск свежей оружейной смазки. Они ждали, что я скажу что-то важное, что-то, что объяснит это чудо.

— Командир, уровень адреналина и дофамина в помещении превышает норму, — деловито прокомментировала Алиса в моей голове. Ее анимированная мордочка в углу моего интерфейса сидела в позе лотоса и, казалось, медитировала. — Вы создали мощный эмоциональный якорь. Примитивная, но эффективная социальная инженерия. Поздравляю, вы успешно прошли первый этап завоевания доверия у этого племени.

Я проигнорировал ее. Сейчас не было времени на внутренние диалоги. Сейчас был театр одного актера и от того, как я сыграю эту сцену, зависело все. Я не стал повышать голос, кричать и сотрясать воздух пафосными речами. Я просто заговорил, тихо, но так, чтобы услышал каждый в наступившей тишине.

— Меня зовут поручик Строганов. С сегодняшнего дня я ваш командир.

Я сделал паузу, давая им переварить эту простую фразу.

— Я знаю, почему вы здесь, каждый из вас чем-то не угодил начальству. Кого-то списали после ранения, кого-то сослали за пьяную драку, кого-то просто потому, что рожей не вышел. Вас собрали здесь, в этой дыре, как мусор в выгребную яму. Чтобы вы сгнили. Чтобы вы умерли в первом же бою, тихо и незаметно.

По казарме пронесся тихий, сдавленный гул. Я попал в точку, сказал вслух то, о чем каждый из них думал, но боялся произнести.

— Наш командир роты, капитан Орлов, — я произнес его имя с легким, едва заметным нажимом, — считает вас отбросами. Он хочет, чтобы мы все сдохли. Чтобы он мог написать в отчете о героической гибели штрафного взвода и получить за это очередную цацку на свой мундир.

Теперь в казарме стояла мертвая тишина. Я видел, как сжались кулаки у Хмыря. Видел, как побледнел Синицын. Я назвал их главного врага по имени. Не японцев, не контрабандистов. А своего, родного, благородного капитана.

— Так вот, — я обвел их тяжелым взглядом. — Я не хочу подыхать.

Эти четыре слова прозвучали как выстрел. Просто, грубо, понятно.

— Мне плевать на капитана Орлова и его планы. Мне плевать на то, за что вас сюда сослали. С этой минуты все это в прошлом. С этой минуты есть только одно правило. Вы делаете то, что я говорю. В точности, как я говорю. Без вопросов и рассуждений. А я, в свою очередь, сделаю все, чтобы вы остались в живых. Чтобы вы вернулись домой. Не в гробах, а на своих ногах.

Я снова сделал паузу, глядя им в глаза, каждому по очереди.

— Кто со мной, тот будет жить. Будет учиться воевать по-настоящему, а не махать штыком на плацу. Будет есть нормальную еду и носить нормальную форму. И у него будет шанс увидеть свою семью.

Я сделал шаг вперед, и моя трость гулко стукнула о пол.

— Кто против, может идти к капитану Орлову. Может лизать ему сапоги и молиться своим богам. Я никого не держу, но в моем взводе ему не место. Выбор за вами.

Я сказал все, что хотел. Никаких обещаний легкой жизни, никаких призывов к патриотизму. Только честный, жестокий контракт. Ваша жизнь в обмен на ваше полное подчинение.

Взвод молчал. Тридцать человек стояли, как каменные изваяния, переваривая услышанное. Это было не то, чего они ждали. Они ждали либо угроз, либо пустых обещаний. А получили голую, неприкрытую правду и простой, как штык, выбор. Первым тишину нарушил сержант Матвеев. Он сделал шаг из строя, его гранитное лицо было непроницаемым.

— Красиво говорите, ваше благородие, — в его голосе не было былой издевки, только тяжелая, усталая горечь. — Мы таких говорунов уже видали. Они все обещали, а потом мы своих ребят по кускам с сопок собирали. Что заставляет вас думать, что вы чем-то лучше? Что вы, калека со столичными замашками, сможете нас защитить?

Это был главный вопрос. Вопрос, который висел в воздухе.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Потому что, в отличие от них, сержант, я не считаю вас пушечным мясом. Я считаю вас своим главным ресурсом. И я не собираюсь разбрасываться ресурсами. А еще потому, — я чуть улыбнулся, холодной, злой улыбкой, — что я умнее их всех, вместе взятых. И гораздо злее.

И тут я решил, что слов достаточно. Пора переходить к делу.

Я повернулся к самому здоровому бойцу во взводе. Двухметровый гигант с бычьей шеей и маленькими, глубоко посаженными глазками. Ефрейтор Ломов по кличке «Медведь». Он смотрел на меня с тупым, бычьим упрямством.

— Ефрейтор Ломов, — позвал я.

Он вздрогнул, не ожидая, что я знаю его имя.

— Выйди из строя.

Он нехотя вышел в центр, переминаясь с ноги на ногу. Солдаты заинтригованно загудели.

— Ты, говорят, самый сильный во взводе, — сказал я. — Это правда?

— Ну, я, — пробасил он, расправляя плечи.

— Отлично. Нападай на меня.

Тишина. Медведь уставился на меня, как на сумасшедшего. Солдаты замерли.

— Чего? — переспросил он.

— Попробуй меня ударить. Или повалить. Делай что хочешь.

На его лице отразилась сложная работа мысли. Затем его губы расползлись в глупой, жестокой ухмылке. Он решил, что я спятил. И что это отличный шанс показать, кто здесь главный.

— Ну, как скажете, ваше благородие, — прорычал он и, не раздумывая, бросился на меня, как разъяренный бык.

Он не бил. Он хотел меня схватить, сломать в своих медвежьих объятиях, унизить. Его огромные руки-грабли потянулись к моим плечам.

— Командир, противник превосходит вас в массе на шестьдесят килограммов, — бесстрастно сообщила Алиса. — Физическая сила на сто двадцать процентов выше вашей базовой. Рекомендую уклонение и контратаку в уязвимые точки. Коленное сухожилие, солнечное сплетение, сонная артерия.

Но мне не нужна была ее помощь. Я уже все просчитал. В тот самый миг, когда его пальцы почти коснулись моего мундира, я сделал то, чего он никак не ожидал от «калеки с тростью». Я не стал отступать, шагнул ему навстречу, одновременно разворачивая корпус. Его атака прошла в пустоту, боец пролетел мимо, теряя равновесие.

И в этот момент я нанес удар основанием ладони, коротко, жестко, точно в основание его черепа. Не сильно, ровно настолько, чтобы вызвать короткое замыкание в его нервной системе. Одновременно моя трость, которую я держал в левой руке, метнулась вперед, и ее изогнутая рукоять зацепила его за лодыжку.

Все произошло за долю секунды. Огромное тело Медведя, потерявшее управление и опору, мешком рухнуло на пол. Грохот был такой, будто упал шкаф. Я не дал ему опомниться. Шаг вперед, и вот я уже стою над ним, а острый конец моей трости упирается ему в горло, в ямку над кадыком.

— Лежать, — тихо сказал я.

Медведь замер, его глаза вылезли из орбит. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде тупое упрямство сменилось удивлением. А затем он понял, что, если я нажму чуть сильнее, он задохнется.

В казарме стояла гробовая тишина. Солдаты смотрели на эту сцену с открытыми ртами. Их самый сильный боец, их «Медведь», лежал у ног хромого поручика, поверженный за десять секунд.

Я убрал трость от его горла.

— Встать в строй.

Ломов, кряхтя, поднялся. Он больше не смотрел на меня. Утирая со лба пот, он молча поплелся на свое место в шеренге.

Я обвел взглядом взвод. Теперь они смотрели на меня по-другому. Звериное, первобытное уважение к более сильному хищнику. Я посмотрел на Матвеева, его каменное лицо было непроницаемым, но в глубине его глаз я увидел то, что искал. Он был ошеломлен.

— Еще вопросы, сержант? — тихо спросил я.

Он долго молчал, глядя то на меня, то на понурого Ломова. Затем медленно покачал головой.

— Никак нет, господин поручик.

В его голосе больше не было сарказма. Только усталость. И, может быть, что-то еще. Что-то похожее на надежду.

— Вот и отлично, — сказал я, повышая голос, чтобы слышали все. — А теперь слушай мою первую команду. Взять оружие! К чистке приступить! Через час я лично проверю каждый ствол. И не дай бог, я найду хоть пылинку. Выполнять!

Секундная заминка, а потом взвод взорвался деятельностью. Солдаты бросились к пирамиде, разбирая карабины. Загремели шомпола, апатия исчезла без следа. У них появилась цель, простая, понятная, первая за долгое время. Казарма превратилась в оружейную мастерскую.

Я стоял, прислонившись к стене у входа, и просто наблюдал, позволяя им насладиться этим моментом, этим ощущением обладания настоящим, смертоносным железом. Они были похожи на голодных, которым впервые за много лет дали не похлебку из отрубей, а кусок жареного мяса.

— Анализ психоэмоционального состояния показывает резкое повышение уровня вовлеченности, — прокомментировала Алиса, ее анимированная мордочка в углу моего интерфейса теперь была одета в крошечную каску, почему-то розового цвета) и держала в лапках планшет. — Групповая динамика перешла из фазы «апатия» в фазу «активное исследование». Вы создали для них новый тотем, командир. Теперь они будут ему поклоняться.

— Они поклоняются не железу, Алиса. Они поклоняются шансу, — мысленно поправил я ее.

Я оттолкнулся от стены и медленно пошел вдоль рядов коек. Я не вмешивался, не отдавал команд. Я просто смотрел, запоминая лица, жесты, реакции. Вот молодой, веснушчатый Синицын, тот самый, что прижимал карабин к груди. Он с остервенением драил ствол шомполом, но делал это так неумело, что рисковал поцарапать нарезы. Его руки, привыкшие, видимо, к крестьянскому труду, были слишком грубы для такой тонкой работы.

А вот угрюмый Хмырь, его движения, наоборот, были выверенными, почти элегантными. Он разобрал свой карабин до последнего винтика и теперь методично, с каким-то мрачным наслаждением, протирал каждую деталь промасленной ветошью. Он знал оружие, он его чувствовал.

Я подошел к Синицыну. Он так увлекся, что не заметил меня. Он вздрогнул, поднял на меня испуганные глаза и тут же вскочил, пытаясь вытянуться по стойке «смирно».

— Вольно, — остановил я его. — Дай сюда.

Он с сомнением протянул мне ствол и шомпол. Я взял их, вытащил из кармана небольшой мультитул, на самом деле просто сгусток нанитов, принявший нужную форму, и за несколько секунд соорудил из куска ветоши правильный, плотный патч.

— Смотри. Движения должны быть плавными, по ходу нарезов. Не елозь туда-сюда, как поршнем. Прогнал раз, сменил ветошь, прогнал снова. Иначе грязь только размажешь.

Я медленно, показывая каждое движение, прочистил ствол. Затем поднес его к свету и протянул Синицыну.

— Видишь? Чисто.

Он заглянул в ствол, и на его лице отразилось детское удивление.

— Так точно, ваше благородие… Блестит…

— Учись, Синицын. От этого зависит твоя жизнь.

Я вернул ему оружие и пошел дальше. Я не повысил на него голос, не унизил. Я просто показал, как надо. И я знал, что этот урок он запомнит лучше, чем любую муштру.

Прошел по всей казарме, кому-то показал, как правильно регулировать газовый поршень. Кому-то объяснил, как работает прицельная планка, я не читал им лекций, говорил коротко, по делу, на их языке. Говорил с ними не как офицер с солдатами, а как старший, более опытный мастер с подмастерьями. И я чувствовал, как меняется атмосфера. Враждебность уходила, сменяясь настороженным уважением. Они видели, что я не просто «калека с палочкой». Я разбираюсь в том, что для них сейчас было важнее всего на свете.

Все это время сержант Матвеев стоял в стороне, прислонившись к дверному косяку. Он не вмешивался, не помогал, просто смотрел, и его гранитное лицо было абсолютно непроницаемым. Он был как скала, которую я пытался сдвинуть с места. Я уже сдвинул его взвод, но он, их неформальный лидер, их стержень, все еще стоял непоколебимо.

Прошел час, оружие было вычищено. Карабины, сверкая свежей смазкой, вернулись в пирамиду. Солдаты, уставшие, но довольные, разбирали свои койки, готовясь к отбою. Шум стих, сменившись тихим гулом разговоров. И тогда он подошел. Сержант отделился от стены и медленно, не таясь, направился ко мне. Он остановился в двух шагах, все так же скрестив на груди свои могучие руки.

— Неплохо для калеки, ваше благородие, — его голос был ровным, без былой издевки. В нем слышалась лишь тяжелая основательность. Он все еще использовал это «ваше благородие», но теперь оно звучало не как оскорбление, а как констатация факта, как напоминание о пропасти между нами.

— Я стараюсь, сержант, — так же ровно ответил я, глядя ему в глаза.

Он помолчал, его взгляд был тяжелым, изучающим. Он словно взвешивал меня на каких-то своих, внутренних весах.

— Вы показали им фокус, дали им новые игрушки. Они сейчас готовы за вами хоть в пекло, — сказал он, кивнув в сторону солдат. — Но это пройдет, завтра утром они проснутся в этой же дыре, съедят ту же баланду, и вся эта храбрость улетучится. Что тогда?

Это был главный вопрос. Вопрос не солдата, а командира, пусть и без лычек. Вопрос человека, который несет ответственность за других.

— Что вы от нас хотите на самом деле, поручик? — спросил он прямо, впервые опустив издевательское «благородие».

Я посмотрел на него, потом обвел взглядом казарму, этих уставших, но оживших людей.

— Выжить, сержант, — ответил я просто. — Я хочу, чтобы через полгода-год, когда все это закончится, мы с вами сидели в кабаке где-нибудь здесь, во Владивостоке, пили ледяную водку и вспоминали все это как дурной сон. Чтобы каждый из этих тридцати парней вернулся домой, вот чего я хочу.

Он слушал молча, его лицо оставалось непроницаемым.

— Красивые слова, — наконец сказал он. — Я их уже слышал.

— А я не люблю красивые слова, — прервал я его. — Я люблю результат, а результат будет один. Мы либо научимся воевать так, как не умеет никто в этой армии, либо сдохнем. Третьего не дано. Мы станем стаей бешеных псов, которые рвут глотку любому, кто встанет на пути. Мы будем выполнять самые грязные задачи и выходить сухими из воды. И в конце концов, капитан Орлов сам будет умолять, чтобы нас перевели отсюда куда подальше, потому что мы станем его личным кошмаром.

Я шагнул к нему ближе, понизив голос.

— Но один я этого не сделаю. Мне нужен тот, кто знает этих людей. Кто знает, кто из них сломается после первого боя, а кто будет грызть землю до последнего. Кому можно доверить прикрывать свою спину. Мне нужны ваши глаза и ваши уши, сержант. Мне нужен ваш опыт.

Я замолчал, глядя ему прямо в глаза. Я не приказывал, не предлагал партнерство. Матвеев долго молчал. Его взгляд блуждал по моему лицу, словно пытаясь прочесть что-то между строк. Он смотрел на мою трость, на мой мундир, на мои глаза. Он видел перед собой не просто офицера. Он видел человека, у которого был план. Жестокий, циничный, но план.

— Вы и вправду верите, что у нас получится? — наконец хрипло спросил он.

— Я не верю, сержант. Я знаю, — ответил я твердо. — Потому что альтернатива меня не устраивает.

Я протянул ему руку, не для рукопожатия, просто раскрыл ладонь.

— Поможете, Матвеев?

Он медленно, очень медленно, кивнул.

— Помогу, господин поручик.

Он не пожал мне руку, просто развернулся и пошел к своей койке. Но в том, как он теперь двигался, в том, как распрямилась его спина, я понял, лед тронулся окончательно.

Когда последний карабин был собран и с любовью протерт ветошью, я вышел в центр казармы. Шум мгновенно стих, тридцать пар глаз уставились на меня.

— Построиться в одну шеренгу! — мой голос прозвучал ровно, но разрезал воздух, как скальпель.

Секундная заминка. Затем, подгоняемые рыком Матвеева, они нехотя, но быстро выстроились. Строй был кривой, как улыбка пьяницы, но это был строй.

Я медленно прошел вдоль шеренги, заглядывая в каждое лицо.

— Вы получили новое оружие. Оно дает вам шанс, но само по себе оно просто кусок железа и дерева. Бесполезный, как костыль для рыбы.

Я остановился напротив ефрейтора Ломова. «Медведь» смотрел в пол, стараясь не встречаться со мной взглядом.

— Сила, ефрейтор, тоже бесполезна, если не знаешь, куда ее приложить. Можно быть сильным, как бык, но, если ты слеп и глух, тебя зарежет любой дохляк с ножом, подкравшись со спины.

Я снова двинулся вдоль строя.

— Вас учили маршировать. Вас учили кричать «ура» и колоть штыком манекен. Вас не учили главному, выживать. Сегодня мы начнем это исправлять.

Я остановился и обвел их взглядом.

— Сейчас мы проведем первое тактическое занятие. Тема: «Действия подразделения в замкнутом пространстве при потере визуального контакта с противником».

По строю прошел недоуменный шепоток.

— Чего-чего? — пробормотал кто-то.

— Проще говоря, — я чуть улыбнулся, — сейчас я выключу свет. Ваша задача взять меня. Живым или мертвым, неважно. Моя задача «уничтожить» вас всех. «Уничтожение», это хлопок ладонью по плечу или спине. Кого я коснулся, тот «убит». Он молча ложится на свою койку и не отсвечивает. Вопросы?

Вопросов не было. Было ошеломление. Они смотрели на меня, как на умалишенного. Тридцать вооруженных (пусть и мысленно) мужиков против одного калеки с палкой? В темноте? Да они его просто растопчут.

— Это что, шутка, ваше благородие? — не выдержал Хмырь, его лицо скривилось в усмешке.

— Я не шучу, ефрейтор, — холодно ответил я. — Матвеев, у тебя десять секунд, чтобы потушить свет. У вас тридцать секунд, чтобы занять любые позиции. Время пошло.

Я не стал ждать, развернувшись, я сделал несколько быстрых, но совершенно бесшумных шагов к ближайшей двухъярусной койке и, используя трость как рычаг, одним плавным движением закинул свое тело наверх. Я замер на верхней полке, сливаясь с тенями под потолком, за секунду до того, как Матвеев, чертыхнувшись, щелкнул выключателем.

Казарма погрузилась в абсолютную, непроглядную тьму.

Первые несколько секунд стояла полная тишина. Затем началось, шарканье ног, скрип коек, приглушенная ругань. Они пытались занять позиции, но делали это шумно, неуклюже, как стадо слонов в посудной лавке. Они все еще думали, что это игра.

— Командир, анализ акустической обстановки завершен, — прозвучал в голове голос Алисы. Ее анимированная мордочка теперь была в очках ночного видения. — я идентифицировала местоположение каждого бойца с точностью до полуметра. Данные выводятся на вашу тактическую карту. Цель номер один и два у входа. Слишком самоуверенны, разговаривают. Цель номер три под койкой напротив. Дышит, как паровоз. Предлагаю начать с них.

Я усмехнулся. Они даже не представляли, насколько уязвимы.

Мы решили с Алисой, что использовать ночное зрение или отслеживать тепловые сигнатуры, это будет перебор, поэтому я тоже ориентировался только по звуку, с поправкой на хвостатого премиум-помощника. Бесшумно, как кошка, сполз с койки с противоположной стороны от прохода. Двое у входа действительно что-то шептали друг другу, уверенные, что контролируют единственный выход. Идиоты…

Я поднял с пола чей-то сапог, валявшийся под койкой. Мягко, без замаха, метнул его в дальний конец казармы. Сапог с глухим стуком ударился о стену.

— Что это было? — прошипел один из часовых.

— Тихо ты! — ответил второй.

Оба напряженно вслушивались в тишину, повернув головы в сторону звука. Они совершили классическую ошибку новичков, отвлеклись на шум, забыв про свой сектор.

Этого мне и было нужно, три бесшумных шага. Я оказался прямо за их спинами. Мои ладони одновременно, как два мягких шлепка, опустились на их плечи.

— Убиты, — прошептал я им в самые уши.

Оба вздрогнули, как от удара током. Один из них, молодой парень, вскрикнул.

— Тс-с-с, — прошипел я. — Мертвые не кричат. На койку, молча.

Они, ошарашенные, спотыкаясь друг о друга, побрели вглубь казармы.

Я снова растворился в тенях. В казарме снова воцарилась тишина, но теперь она была другой, напряженной, звенящей. Они поняли, что охота началась.

— Где он?

— Я ничего не слышу…

— Заткнитесь оба!

Я двигался вдоль стены, используя койки как прикрытие. Мой следующий клиент «паровоз» под кроватью. Я подошел к койке, под которой он затаился. В темноте я не видел его, но слышал его тяжелое, прерывистое дыхание.

Я не стал его трогать, вместо этого я с силой ударил кулаком по металлической раме койки над его головой. Грохот в замкнутом пространстве был оглушительным. Боец под койкой инстинктивно дернулся и ударился головой о пружины. Пока он, матерясь, тер ушибленный затылок, моя рука просунулась под койку и хлопнула его по спине.

— Убит.

Еще один. Теперь они запаниковали. Началось беспорядочное движение, кто-то споткнулся, кто-то выругался в полный голос. Они были как слепые котята.

— Собраться в центре! К бою! — раздался хриплый голос Матвеева.

Наконец-то, первая осмысленная команда. Они начали сбиваться в кучу в центральном проходе, выставляя во все стороны воображаемые стволы.

— Командир, они сформировали статичную группу, — доложила Алиса. — Двенадцать человек. Плотность высокая, уязвимы для гранаты.

Гранаты у меня не было.

Я снова залез на верхний ярус койки, прямо над их «крепостью». Они смотрели по сторонам, но никто не догадался посмотреть вверх. Я лег на живот, свесившись вниз. Подо мной, спиной ко мне, стоял Хмырь. Он напряженно всматривался в темноту, сжимая свой несуществующий карабин.

Я выждал момент и просто спрыгнул вниз. Мои ноги, согнутые в коленях, приземлились на пол абсолютно бесшумно. В тот же миг я хлопнул по спине Хмыря и двух бойцов рядом с ним.

— Трое убиты.

Эффект был подобен взрыву. «Еж» развалился, кто-то шарахнулся в сторону, кто-то заорал от неожиданности. Я, не теряя ни секунды, нырнул под койку, прополз под ней и вылез с другой стороны, снова растворяясь в темноте.

— Синицын, твою мать, это я!

— А хрен тебя разберет в такой темени!

Я двигался как призрак, как смертоносная тень. Хлопок по плечу. «Убит». Короткое касание спины. «Убит». Я не использовал силу. Только скорость, бесшумность и идеальное знание пространства, которое мне давала Алиса. Они были в своем доме, но хозяином здесь был я.

В конце концов, их осталось пятеро. Матвеев, Ломов-«Медведь» и еще трое бойцов. Они забились в самый дальний угол казармы, прижавшись спинами к стене. Они создали последний рубеж обороны.

— Он где-то здесь, — прошипел Матвеев. — Не двигаться, слушать!

Они замерли. Я тоже замер, стоя за пирамидой с оружием всего в десяти метрах от них. Слышал их дыхание, видел их силуэты на фоне чуть более светлого пятна окна, забитого фанерой.

Они ждали меня спереди, а я уже был сзади. Не стал нападать, решил закончить это красиво.

— Сержант Матвеев, — мой голос, усиленный акустикой пустого помещения, прозвучал со всех сторон одновременно. — Доложите обстановку.

Они вздрогнули, Ломов вскинул голову, пытаясь определить источник звука.

— Где вы, ваше благородие? — прохрипел Матвеев.

— Я везде, сержант. И нигде. Вы проиграли, сбившись в кучу, как овцы перед волком. Вы не контролируете фланги и тыл. Вы даже не контролируете верх.

Пока я говорил, я медленно, шаг за шагом, обходил их сбоку, оставаясь в тени.

— Вы полагаетесь на зрение, но в темноте оно бесполезно. Вы не умеете слушать, значит, вы уже покойники.

Я оказался прямо за спиной Ломова. Он был так напряжен, вглядываясь вперед, что не почувствовал, как я подошел. Моя рука легла ему на плечо.

— Убит.

Медведь застыл, как громом пораженный. Остальные четверо резко обернулись. Но было поздно, моя вторая рука уже коснулась спины бойца рядом с ним. А затем, используя его как точку опоры, я развернулся и легким касанием «убил» еще двоих.

Остался один Матвеев. Сержант стоял, развернувшись ко мне, в его глазах в полумраке плескался ужас и восхищение. Я не стал его трогать, просто протянул руку и щелкнул выключателем на стене. Казарму залил тусклый, желтый свет.

Картина была апокалиптической. По всему помещению, на койках, под койками, на полу, в самых невероятных позах лежали «трупы» двадцати девяти бойцов. И посреди этого побоища стояли мы двое. Я, спокойный, даже не запыхавшийся, опирающийся на свою трость. И он, сержант Матвеев, последний выживший, который смотрел на меня так, словно увидел призрака.

Я обвел взглядом поле боя.

— Вот так, сержант, — тихо сказал я. — Вот так и умирают в бою, глупо, бесславно и очень быстро. А теперь поднимайте своих мертвецов. У нас будет разбор полетов.

— Командир, зафиксировано повышение уровня кортизола и адреналина у всего личного состава, — деловито прокомментировала Алиса у меня в голове. Ее анимированная мордочка в углу интерфейса теперь была в профессорской шапочке-конфедератке с кисточкой. — Вы успешно провели шоковую терапию. Поздравляю, вы сломали их старую модель поведения. Теперь можно записывать новую прошивку.

«Именно этим и займемся», — мысленно ответил я.

Я дождался, пока последний боец встанет в строй, и медленно пошел вдоль шеренги, моя трость мерно отстукивала по полу.

— Итак, — начал, остановившись в центре. — Ошибка номер один: шум. С первых же секунд вы превратились в стадо испуганных бурёнок в темном сарае. Я слышал каждый ваш шаг, каждый скрип койки, каждый ваш шепот. Вы сами нарисовали мне на карте свои позиции. В темноте уши, это ваши глаза. Вы были слепы и глухи.

Я ткнул тростью в сторону двух бойцов, которых снял первыми.

— Вы двое у входа, решили, что контролируете выход, и начали трепаться. Вы умерли первыми, потому что считали себя в безопасности. Запомните: в бою нет безопасных мест.

Оба густо покраснели и вжали головы в плечи.

— Ошибка номер два: отсутствие трехмерного мышления. Вы все смотрели по сторонам. Ни один из вас, ни один, не догадался посмотреть наверх. Я мог бы спрыгнуть на голову любому из вас, и вы бы даже не поняли, что вас убило. Потолок, верхние ярусы, деревья, крыши, это такие же направления для атаки, как и земля.

Я перевел взгляд на Матвеева.

— Ошибка номер три, сержант, ваша личная. Вы отдали правильную команду: собраться в центре. Но вы превратили своих людей в ещё большее стадо, сбившихся в кучу перед волком. Вы создали идеальную мишень для одной-единственной гранаты. Одна граната — и нет взвода. Вместо того, чтобы создать круговую оборону с секторами обстрела, вы создали братскую могилу.

Матвеев не стал спорить. Он лишь мрачно кивнул, принимая критику. Он, как ветеран, понимал это лучше других.

— И главная ошибка, — я повысил голос. — У вас не было плана, вы действовали как толпа, а не как подразделение. Вы не общались, не передавали информацию. Каждый из вас был сам за себя. А одиночка в бою, это покойник. С этой минуты вы единый организм. Один видит, другой стреляет, третий прикрывает. Вы дышите вместе, двигаетесь вместе и умираете, только если я прикажу. Ясно?

— ТАК ТОЧНО! — рявкнул строй, и на этот раз это прозвучало слаженно и мощно.

— Не слышу!

— ТАК ТОЧНО, ГОСПОДИН ПОРУЧИК!

Грохот их голосов, кажется, заставил задребезжать стекла. Я удовлетворенно кивнул. Первая прошивка записалась.

— Воль…

Я не успел договорить. Дверь казармы с грохотом распахнулась, и на пороге застыл запыхавшийся дневальный из штаба.

— Поручик Строганов! Вас к капитану Орлову! Срочно!

Он выкрикнул это так, словно началось японское вторжение. Я медленно повернулся к нему.

— Я тебя не звал, боец. Постучать не учили?

Дневальный сглотнул, увидев тридцать пар недобрых глаз, уставленных на него.

— Виноват, ваше благородие… Приказ…

— Какой приказ?

— Боевой, — выдохнул он. — Третьему взводу. Немедленно.

Я нутром почуял подставу, слишком срочно. Орлов решил не ждать, пока я сломаюсь.

— Матвеев, за старшего, — бросил я через плечо и, не спеша, направился к выходу, оставляя за спиной взбудораженный, гудящий взвод.

В кабинете Орлова ничего не изменилось. Все тот же запах дорогого коньяка, все тот же холодный блеск дуэльных пистолетов на стене. Сам капитан стоял у карты на стене, держа в руке указку с серебряным набалдашником. Он не обернулся, когда я вошел.

— Наконец-то, Строганов, — протянул он, не отрывая взгляда от карты. — А я уж думал, вы решили проигнорировать приказ.

— Никак нет, господин капитан. Прибыл по вашему приказанию.

Он лениво ткнул указкой в точку на карте. Район к северу от города, густо поросший лесом и изрезанный оврагами. Соколиная Падь.

— Вот здесь, — сказал он. — По данным нашей доблестной полиции, в этом районе скрывается мелкая банда дезертиров. Человек пять-шесть, вооружены чем попало. Ваша задача: отправиться туда, провести патрулирование, найти их и… арестовать или ликвидировать.

Он повернулся ко мне. На его лице играла самодовольная, хищная улыбка.

— Задача простая, как раз для вашего сброда. Даже они должны с этим справиться. Я хочу, чтобы к утру дезертиров не было.

— Командир, это ловушка, — голос Алисы в моей голове был ледяным. — Я наложила данные о местности на отчеты о криминальной активности за последний год. Соколиная Падь, это «серая» зона. Там регулярно пропадают патрули, а местные жители боятся туда даже заходить. По слухам, это одна из перевалочных баз контрабандистов. Вероятность встретить там «мелкую банду дезертиров» два процента. Орлов отправляет вас на убой.

«Я понял, Алиса. Спасибо», — мысленно ответил я.

— Вопросов нет, господин капитан, — мой голос был абсолютно спокоен. — Есть только уточнения.

Орлов удивленно вскинул бровь.

— Во-первых, боекомплект. Стандартного не хватит для прочесывания такой территории. Прошу выдать тройной.

Он нахмурился.

— Зачем? Вы на войну собрались?

— Я всегда готов к войне, господин капитан. Это позволяет мне оставаться в живых.

Он секунду колебался, но, видимо, решил, что патронов для мертвецов не жалко.

— Хорошо. Что еще?

— Средства индивидуальной бронезащиты. На весь личный состав.

Тут он откровенно расхохотался.

— Бронежилеты? Для погони за оборванцами? Строганов, не смешите меня. Вы им еще дирижабль поддержки запросите.

— Дирижабль не нужен, — так же невозмутимо ответил я. — А вот бронежилеты, а также недельный сухой паек, дополнительные фляги с водой, саперные лопатки, сигнальные ракеты и медицинские пакеты усиленного образца необходимы.

Я перечислял, а его лицо мрачнело с каждым моим словом. Он понял, что я не играю в его игру. Я готовился к реальной боевой операции.

— Вы издеваетесь? — прошипел он.

— Никак нет. Я выполняю приказ, но хочу минимизировать потери среди вверенного мне личного состава, как того требует устав. Или вы хотите, чтобы я указал в рапорте, что вы сознательно отправили людей в опасный район без необходимого снаряжения? Уверен, вашему дяде-сенатору это очень понравится.

Я блефовал, но удар был точным. Упоминание дяди подействовало. Орлов побагровел, он смотрел на меня с такой ненавистью, что, казалось, вот-вот испепелит взглядом.

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Получите свои игрушки. И чтобы к утру я о вас больше не слышал ближайшую неделю.

— Есть, господин капитан.

Я четко развернулся и вышел из кабинета. Я победил и в этом раунде. Не просто получил все, что хотел, но показал ему, что не боюсь его. И я знал, что он этого мне никогда не простит. Вернувшись в казарму, застал взвод в состоянии лихорадочного ожидания.

— Взвод, готовимся к боевому выходу! — скомандовал я, едва переступив порог. — Матвеев, возьми десять человек и дуй на склад. Получишь все по списку. — протянул ему бумагу. — Проверь каждую флягу, каждый пакет. Если интендант будет артачиться, скажи, что это личный приказ капитана Орлова, подкрепленный моим желанием проломить интенданту голову.

Матвеев молча взял список, его глаза пробежали по строчкам. Он удивленно хмыкнул, увидев тройной БК и бронежилеты.

— Остальным, — я обвел взглядом взвод, — подготовить снаряжение. Проверить оружие. Через час — полное боевое построение на плацу. Это ваш первый экзамен. И я не приму никаких оценок, кроме «отлично». Выполнять!

Казарма превратилась в муравейник, в который сунули горящую палку. Люди, еще утром не способные заставить себя ровно стоять, теперь двигались быстро, почти бегом, их глаза горели злым, голодным огнем.

Тонкая, изогнутая линия, вспыхнувшая перед моим внутренним взором, была чистым, незамутненным безумием. Она брала начало от ствола моего карабина, змеилась в воздухе, ударялась о гранитный выступ скалы под немыслимым углом и заканчивалась точно в центре группы валунов, за которыми засел враг, прижимавший огнем отделение Матвеева. Это была траектория чуда или самоубийственной глупости.

— Командир, вероятность успешного рикошета с учетом всех переменных… — голос Алисы в моей голове был бесстрастным, как у патологоанатома, констатирующего смерть, — … четыре целых, семнадцать сотых процента. Даже для вас это… оптимистично.

— Значит, у нас есть шанс, — мысленно рявкнул я, вжимаясь в сырую, холодную землю. — Увеличь картинку, как сможешь.

Приклад привычно уперся в плечо. Я поймал в прицел тускло поблескивающий на сколе скалы кристалл кварца, идеальная точка для рикошета. Мир сузился. Грохот боя, крики, свист пуль, все это отошло на задний план, превратилось в глухой, монотонный гул. В этом гуле остался только я, цель и тонкая, светящаяся линия, нарисованная моим невидимым помощником.

— Матвеев, держи их! Еще десять секунд! —крикнул в коммуникатор, понимая, что прошу невозможного. Его люди уже не могли вести прицельный огонь, они просто огрызались выстрелами из-за камней, экономя патроны и молясь, чтобы враг не пошел на штурм.

— Держим, командир! — донесся его яростный, срывающийся хрип. — Но они как крысы в норе, но зубастые! Сейчас полезут!

Выдох. Плавный нажим на спуск.

В тот самый миг, когда боек ударил по капсюлю, я отдал команду. Тончайший слой нанитов окутал пулю, превращая ее в крошечный управляемый снаряд, корректирующий собственный полет на микросекундном уровне.

Выстрел!

Он прозвучал почти буднично на фоне общей какофонии. Пуля, ведомая моей волей и расчетами Алисы, прочертила в полумраке невидимую дугу. Я не видел ее, но я ее чувствовал. Она ударила в скалу со злым, сухим щелчком. Сноп ослепительных искр. Из-за валунов донесся короткий, удивленный вскрик и ругань. Я не попал в человека, но попал в камень рядом с ним, обдав его градом острых осколков.

Не меняя позиции, лишь чуть сместив точку прицеливания, я выстрелил снова. Еще один рикошет, на этот раз чуть выше. Каменная крошка дождем осыпала их укрытие.

— Он играет с нами, тварь! — донесся до меня перехваченный по связи крик. — Убейте его!

Они занервничали, начали смещаться, и в этот момент снайпер на скале, видимо, решив меня проучить, снова открыл огонь. Но теперь я был готов, пуля ударила в землю рядом, но я уже катился в сторону, меняя позицию.

— Командир, они отвлеклись! — голос Матвеева в наушниках был полон злой радости. — Мы их видим!

Я снова припал к земле, на этот раз за стволом толстого, поваленного кедра. Третий выстрел. На этот раз я вложил в него все свое умение и капельку той самой безумной веры, которая отличает гения от сумасшедшего. Пуля ударила в гранитный выступ под идеальным углом.

Я увидел это так, словно смотрел замедленную съемку. Пуля, деформировавшись, с визгом отлетает от скалы и, кувыркаясь, влетает точно в щель между двумя валунами. Удар. Глухой, мокрый звук. Короткий, захлебнувшийся крик. А затем падение, один из наемников, вывалившись из-за укрытия, рухнул на землю, нелепо махая руки. Он не просто упал, он сбил с ног своего соседа, который в этот момент пытался перезарядить винтовку.

Цепная реакция. Паника. Их строй смешался.

— ВПЕРЕД! В АТАКУ, ЗАСРАНЦЫ! — рев Матвеева был подобен реву раненого медведя.

И его отделение, его израненные, прижатые к земле бойцы, вскочили на ноги и бросились вперед, поливая вражеское укрытие свинцом. Эффект был ошеломляющим, враг, потерявший одного бойца и дезориентированный, не выдержал этого первобытного, яростного напора.

Один из них попытался отстреливаться, но тут же был скошен несколькими попаданиями. Второй, бросив винтовку, попытался бежать, но был настигнут пулей в спину. Третий, самый умный, поднял руки вверх. Вот только пленных сегодня никто не брал…

Победа отделения Матвеева на левом фланге была не концом боя, а лишь первым актом кровавой пьесы. Она дала нам передышку, драгоценные мгновения, купленные яростью моих людей и одним безумным выстрелом. Враг на правом склоне и снайпер наверху все еще были на своих местах, прижатые, но не сломленные. Они ждали, когда мы расслабимся и решим, что победа уже в кармане.

Я лежал за поваленным кедром, тяжело дыша. Легкие горели, в ушах стоял звон. Адреналин все еще кипел в крови, но холодный расчет программиста уже брал свое. У нас был импульс и если его не использовать прямо сейчас, через минуту мы снова превратимся в мишени в тире.

— Хмырь! Ворон! За мной! — рявкнул я, мой голос прозвучал хрипло и чужеродно.

Я выбрал их не случайно. Хмырь, угрюмый ефрейтор с глазами старого волка, двигался с пугающей, выверенной экономией движений. Он был скалой, воплощением мрачной, упрямой силы. И Ворон, молодой, вертлявый боец с цепким, хищным взглядом, который, казалось, видел все на три шага вперед. Сила и зоркость. То, что мне было нужно.

Хмырь, пригибаясь, подбежал ко мне, его лицо было грязной маской, из-под которой горели два уголька.

— Смерть ищешь, командир? — прохрипел он, но в его голосе не было неподчинения, только мрачное любопытство. Он скалился, и это было похоже на улыбку.

— Жизнь, ефрейтор. Для всех нас, — бросил я в ответ. — Ворон, будешь нашими глазами. Идем в обход по правому склону. Заходим этим сукам в тыл, пока Матвеев отвлекает их с фронта.

— Есть! — коротко бросил Ворон, его глаза азартно блеснули.

Мы рванули. Не по тропе, а напрямик, через колючий кустарник, цепляясь за мокрые корни и скользкие камни. Ветки хлестали по лицу, тяжелый бронежилет давил на плечи, заставляя легкие работать на пределе. Слева, в ущелье, снова завязалась перестрелка, Матвеев, поняв мой маневр, возобновил огонь, отвлекая внимание на себя.

— Командир, это тактическое самоубийство! — голос Алисы в моей голове звенел от тревоги, перекрывая шум боя. — Анализ рельефа показывает, что впереди идеальное место для контрзасады. Вероятность того, что они нас ждут семьдесят восемь процентов!

— Тогда умрем красиво, — прохрипел я, перепрыгивая через гнилой ствол поваленного дерева.

И она, как всегда, оказалась права. Мы обогнули огромный, поросший мхом скальный выступ, и время словно замерло. Они ждали, трое. Прямо перед нами, в десяти метрах. Они не прятались в лежке, они стояли за толстыми стволами сосен, держа наш сектор на прицеле, просчитав наш маневр.

Мир взорвался огнем и грохотом.

Вспышки выстрелов ударили почти в упор. Воздух между нами превратился в гудящий, смертоносный рой свинца. Я услышал короткий, птичий вскрик. Ворон, наш зоркий глаз, рухнул на землю, как подкошенный, хватаясь за пробитое бедро. Кровь мгновенно пропитала его штанину, превращая ее в темную, мокрую тряпку.

— Суки! — рев Хмыря был полон ярости. Он успел сделать несколько выстрелов в сторону врага, прежде чем его самого мотнуло в сторону. Он, матерясь, завалился набок, прижимая руку к плечу, из которого толчками била кровь.

Я, подчиняясь чистому инстинкту, нырнул за ближайший камень. В тот же миг пуля с оглушительным визгом срикошетила от гранита в сантиметре от моей головы, обдав лицо горячей каменной крошкой. Засада внутри засады. За несколько секунд я потерял обоих бойцов и оказался один, прижатый к земле, против троих.

Один из наемников, высокий, жилистый тип с бородой, решил, что мы легкая добыча. Он счел меня неопасным, выскочил из-за своего дерева и, издав гортанный крик, бросился на меня. В его руке тускло блеснул длинный боевой нож. Он не хотел тратить патроны, он хотел прирезать меня, как барана, наслаждаясь процессом.

Я не стал целиться, это было бы слишком долго. Просто выхватил из кобуры тяжелый, еще пахнущий порохом револьвер и, не поднимаясь, выстрелил ему в грудь. Грохот в замкнутом пространстве оглушил. Наемник дернулся, словно наткнувшись на невидимую стену. На его лице застыло удивление. Мужик посмотрел на дымящуюся дыру в своей груди, потом на меня, и мешком рухнул в двух шагах от моего укрытия.

Но двое других уже были рядом. Они двигались синхронно, обходя мой камень с двух сторон. Я видел их глаза, холодные, пустые, глаза профессиональных убийц. Ножи в их руках тускло блеснули в полумраке ущелья.

Я понял, что не успею. Револьвер был пуст, на перезарядку не было времени. Карабин лежал в стороне, я мог бы попытаться отбиться тростью, но против двух опытных ножевиков это было бы смешно. В этот миг вся моя наносная уверенность, вся моя командирская спесь слетела, как шелуха. Я не спецназовец из прошлой жизни, я программист. Человек, чьим главным оружием всегда был мозг, а не мышцы. И сейчас мой мозг с ужасающей ясностью констатировал: это конец. Они меня возьмут.

И когда я уже почти смирился с этим, готовый принять вторую смерть за две короткие жизни, в моей голове раздался ее голос. Не деловитый, не саркастичный. В нем звенела человеческая тревога.

— Кирилл! — впервые она назвала меня по имени. — Я помогу! Дай разрешение на управление!

Секундное колебание. Отдать полный контроль над своим телом? Стать марионеткой? Но альтернатива была простой и окончательной.

— Даю доступ, — выдохнул я мысленно, и это было похоже на прыжок в бездну.

И мир взорвался.

Это не было похоже на то, как прорвало плотину. Это было похоже на то, как вселенную разогнали до скорости света и пропустили через мой мозг. Поток чистой, необработанной информации хлынул в мои нейроны. Движения противников превратились в набор векторов и углов атаки. Мое тело перестало быть моим, оно стало идеальной боевой машиной, а я лишь зрителем в первом ряду, наблюдающим за смертоносным балетом.

Первый наемник, тот, что был левее, уже заканчивал свой выпад. Его нож, длинный, узкий клинок, несся вверх, целясь мне в шею. Но мое тело, ведомое ледяной логикой Алисы, уже двигалось ему навстречу. Левая рука, размытым от скорости пятном, метнулась не для блока, а для захвата. Пальцы сомкнулись на его запястье, как стальной капкан. Хруст мелких костей.

Он взвыл от боли и шока, но выкрик застрял в горле. Мое тело, используя его же инерцию, развернуло его, ломая руку в локте. Одновременно моя правая нога ударила его под колено, заставляя рухнуть на землю. Он еще не успел коснуться мха, когда его собственный нож, перехваченный моей рукой, с коротким, влажным звуком вошел ему под подбородок, устремляясь вверх, в мозг.

Второй, видя это, на мгновение замер. Секундный ступор от того, что его опытный напарник был уничтожен за долю секунды. Фатальная ошибка.

Мое тело уже разворачивалось к нему. Мой противник выхватил из-за пояса второй, более короткий, и бросился вперед, целясь в живот. Но Алиса не играла по его правилам. Моя трость, валявшаяся рядом, взметнулась вверх, якобы от короткого удар ногой по ней, но я видел, как наниты вложили мне её в руку. Стороннему наблюдателю могло казаться, что это был не неуклюжий взмах, а не точный, выверенный укол. Наконечник из стали ударил его точно в солнечное сплетение, затем тычок в кисть, держащую нож.

Он согнулся пополам, воздух с хрипом вырвался из его легких. Он был полностью открыт. Мое колено, двигаясь по дуге, с сокрушительной силой врезалось ему в лицо. Хруст раздробленных костей переносицы потонул в его захлебнувшемся крике. Пока он, ослепленный болью, заваливался назад, я шагнул вперед. Правая рука, в которой все еще был зажат револьвер, превратилась в молот. Массивная стальная рукоять опустилась на основание его черепа. Один раз, этого было достаточно.

Все стихло.

Я стоял, тяжело дыша, посреди трех тел. А потом управление вернулось. Словно меня по новой включили в розетку. Боль, страх, тошнота, все разом обрушилось на меня. Ноги подогнулись, и я тяжело рухнул на землю рядом с телами, отчаянно хватая ртом воздух. Руки дрожали так, что я едва мог удержать револьвер.

Я устало выдохнул, и пар от моего дыхания смешался с запахом крови. Я поднял глаза. Хмырь и Ворон смотрели на меня с открытыми ртами. На их лицах был не только шок, неподдельное изумление. Хромой, интеллигентного вида командир только что на их глазах исполнил танец со смертью, выйдя из него победителем.

Ворон, забыв про свою раненую ногу, приподнялся на локте. Его глаза горели лихорадочным, почти безумным огнем.

— Ваше благородие! — выдохнул он. — А нас… нас научите?

Я посмотрел на него, потом на Хмыря, который медленно кивнул, соглашаясь с вопросом. И в этот момент я понял, что сегодня родился не только миф.

— Всему свое время, боец.

Я достал из подсумка два медицинских пакета. Мои пальцы, все еще дрожащие, не слушались. С трудом разорвал упаковку.

— Давай я, командир, — Хмырь протянул здоровую руку, забирая у меня пакет, и принялся неумело, но яростно бинтовать ногу Ворону.

И в этот момент бой закончился. Не было приказа об отступлении, не было победных криков. Просто стрельба в ущелье стихла. Сначала замолчали винтовки врага, потом, после нескольких неуверенных выстрелов, замолчали и карабины моих людей. Наемники, включая снайпера, поняли, что засада провалилась, а их ударная группа, отправленная добить нас, была уничтожена. Они просто растворились в лесу, как призраки.

— Всем ко мне! — рявкнул я в коммуникатор, заставляя голос звучать твердо. — Раненых в центр! Охранение по периметру! Не расслабляться!

Вскоре из-за скал и деревьев начали появляться мои бойцы. Грязные, измученные, с лицами, почерневшими от пороховой гари. Они смотрели на трупы врагов, потом на меня, и в их взглядах читалась смесь усталости и гордости, что и у Хмыря с Вороном. Они выжили. Они победили.

— Ваше благородие… — Синицын, которому уже наложили жгут, опираясь на карабин, подошёл ко мне. Его глаза были огромными, полными слез и шока. — Моя нога… она… вы… вы же…

Я понял, что сейчас, в самый скользкий момент моей легенды. Легенда о командире-чудотворце, который лечит раны прикосновением. И эту легенду нужно было убить в зародыше. Мне не нужны были последователи культа. Мне нужны были солдаты. А раскрываться, что я Кинетик, тоже рановато.

— Шок, боец, — оборвал я его, громко, чтобы слышали все. — В бою и не такое кажется. Пуля прошла по касательной, кость цела. Повезло тебе, парень, а теперь встал и помог раненым.

Я хлопнул его по здоровому плечу и усмехнулся. Он смотрел на меня, ничего не понимая, его рука тянулась к заживающей ране, но он замолчал. Солдаты, слышавшие наш разговор, переглянулись. Моя версия была простой, понятной и гораздо более правдоподобной, чем чудо. Легенда о чуде не родилась. А вот легенда о дьявольском везении и нечеловеческой силе командира, это то, что нужно.

— Обыскать их! — приказал я, кивнув на трупы. — Каждый карман, каждый подсумок! Оружие собрать!

Это была грязная, неприятная работа, но она вернула их с небес на землю. Через пять минут передо мной выросла гора трофеев: дюжина отличных винтовок, гораздо лучше наших, пистолеты, ножи, полные подсумки с патронами. И главное, два тяжелых, герметичных металлических контейнера. Матвеев поставил их передо мной.

Я открыл один, хотя и так знал, что внутри. На мягкой подложке, тускло мерцая в свете наступающего рассвета, лежали кристаллы зелёного цвета. Дорогущая медицинская Пыль, за которую точно не пожалеют патруль жандармов.

— Вот и наши «дезертиры», — пробормотал я, глядя на сержанта. — Нелегальные старатели или кое-кто похуже. Орлов точно знал, куда нас посылает.

Матвеев ничего не ответил. Он просто сплюнул на землю, и в этом плевке было все его отношение к капитану.

Я включил коммуникатор, вызывая сборный пункт.

— Точка, я Лесник два один. Засада в секторе Гамма-три. Бой окончен. У нас один двухсотый, пятеро трехсотых, включая меня.

Я намеренно приписал себе ранение, чтобы выглядеть более правдоподобно.

— У противника двенадцать двухсотых. Захвачено стрелковое оружие и два контейнера с нелегальной Пылью. Запрашиваю дальнейшие инструкции.

В коммуникаторе на несколько секунд повисла оглушительная тишина. Было слышно только треск статики.

— Повтори, Лесник, — голос майора был напряженным, недоверчивым. — Двенадцать⁈

— Так точно! Двенадцать трупов. Экипированы были шикарно, это точно не дезертиры.

— … вашу мать, Орлов! — пробормотал он так тихо, что я едва расслышал. — Возвращайтесь, Строганов. Немедленно! Я вышлю вам навстречу патруль с медиками. И примите мои… поздравления, поручик. Хорошая, черт возьми, работа. Конец связи.

Обратный путь был сплошной пыткой. Мы несли своего убитого и троих раненых. Шли медленно, спотыкаясь от усталости, но никто не жаловался. Молчаливая, угрюмая процессия победителей. Когда мы, наконец, вышли из леса к сборному пункту, нас уже ждали.

Майор, тот самый суровый ветеран, встретил нас лично. Он не стал задавать вопросов. Просто молча смотрел, как медики уносят наших раненых, как мои бойцы, шатаясь, бредут к казармам. Потом он подошел ко мне.

Он долго, молча изучал мой короткий, написанный на коленке рапорт, осматривал контейнеры с Пылью, которые мы притащили с собой.

— Вы не просто выжили там, где должны были сдохнуть, поручик, — сказал он, наконец, поднимая на меня свои выцветшие, уставшие глаза. — Вы принесли результат. Капитан Орлов доложил о возможной стычке с оборванцами, а вы, оказывается, разворошили целое осиное гнездо. Эти ребята терроризировали весь район последние полгода. Мы потеряли на них два патруля.

Он сделал паузу, его взгляд стал жестким, как сталь.

— Я этого так не оставлю, Строганов. Этот рапорт сегодня же ляжет на стол командующего. Спасибо за службу. И за моих людей, которых вы сберегли.

Возвращение было тихим. Не торжественным молчанием победителей, а тяжелой, давящей тишиной людей, заглянувших в глаза смерти и заплативших за право дышать кровью товарища. Старый, раздолбанный грузовик трясся на ухабах, и с каждым толчком глухо перекатывался в кузове единственный, наспех сколоченный гроб. Один гроб, тридцать выживших. Цена победы, которая на вкус была как смесь пороховой гари, крови и горечи.

Мои бойцы сидели, привалившись к бортам, оружие лежало на коленях. Они не смотрели друг на друга, на их лицах, покрытых грязью и копотью, застыла маска опустошенной усталости. Они уже отошли от боя, адреналин выгорел, оставив после себя звенящую пустоту и ноющую боль в мышцах.

— Командир, анализ психоэмоционального состояния личного состава показывает острую фазу посттравматического стресса, — тревожно доложила Алиса в моей голове. Ее анимированная мордочка в углу интерфейса была в каске с красным крестом. — Уровень кортизола превышает норму на триста процентов. Рекомендую провести сеанс психологической разгрузки и обеспечить личный состав двойной порцией горячей пищи и восьмичасовым сном.

«Принято, доктор», — мысленно ответил я, чувствуя, как сводит затекшие мышцы. Мое фальшивое «ранение», глубокая царапина на предплечье, которую я сам себе нанес ножом, чтобы легенда выглядела правдоподобнее, неприятно саднила под повязкой.

Грузовик, чихнув в последний раз, въехал на территорию батальона и с визгом тормозов замер посреди плаца. Утреннее солнце, бледное и холодное, выхватило нас из полумрака кузова. Картина, должно быть, была впечатляющей. Тридцать грязных, оборванных, пахнущих смертью призраков, вываливающихся из кузова на чистый, подметенный плац. На нас смотрели из окон казарм, из дверей штаба. Смотрели с любопытством, с недоумением, с плохо скрытым злорадством. Никто не верил, что мы вернемся. А мы вернулись.

Дверь штаба с грохотом распахнулась, словно ее выбили ногой, и на крыльцо вылетел капитан Орлов. Он был в идеально отглаженном мундире, от его начищенных сапог, казалось, можно было прикуривать. Но его холеное лицо было перекошено яростью. Он явно не спал, ожидая донесения о нашей героической гибели, а вместо этого получил известие о триумфальном, мать его, возвращении.

— Строганов! — его крик был похож на визг пилы по металлу. — Какого дьявола⁈

Я медленно, опираясь на трость, подошел к нему. Мои бойцы, не сговариваясь, выстроились за моей спиной. Неровной, измученной, но монолитной стеной.

— Господин капитан, — мой голос был ровным и пустым. — Третий взвод вернулся с боевого задания.

— Вернулся⁈ — взвизгнул он, его глаза безумно забегали. — Вы… — он осекся, поняв, что чуть не сболтнул лишнего. — У вас потери! Я вижу! Вы угробили людей, поручик!

Он ткнул пальцем в сторону гроба, который мои бойцы как раз осторожно выгружали из кузова.

— Вы! Простолюдин с палкой! Из-за вашего самоуправства погиб солдат Империи! Я отдам вас под трибунал! Я сгною вас на каторге!

Он орал, брызгая слюной, упиваясь собственной властью. Он пытался задавить меня, унизить перед строем, сломать, но он опоздал. Я уже прошел свою точку невозврата там, в ущелье, под пулями. Его истерика вызывала во мне лишь холодное, аналитическое любопытство.

— Разведданные оказались неверными, господин капитан, — так же спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Вместо банды из пяти-шести дезертиров мы столкнулись с хорошо вооруженным и подготовленным отрядом наемников численностью не менее двадцати человек. Они устроили профессиональную засаду в тактически невыгодном для нас месте.

— Врешь! — заорал он. — Ты просто трус и бездарь! Не смог справиться с оборванцами и теперь ищешь оправдания!

— Я действовал согласно обстановке, — мой голос стал еще холоднее, превращаясь в лед. — И, в отличие от вас, я был там. Я принял бой, выполнил задачу и вывел людей. Потери, к сожалению, неизбежны, когда командира роты больше заботит блеск собственных сапог, чем жизни его солдат.

Это был удар под дых, прямое, неприкрытое оскорбление. Орлов побледнел, потом побагровел. Его рука дернулась к эфесу парадной сабли.

— Да я тебя…

Но он не успел, Матвеев, стоявший за моей спиной, сделал полшага вперед. Всего полшага. Он ничего не сказал, просто встал рядом со мной, огромный, мрачный, как скала. И за ним, как один, шагнул весь взвод. Они окружили меня плотным, молчаливым кольцом. Тридцать грязных, уставших, но готовых убивать прямо здесь и сейчас мужиков. Они смотрели на Орлова без страха, с тихой, ледяной ненавистью.

Капитан осекся. Он мог отдать меня под трибунал. Но он не мог отдать приказ стрелять в целый взвод, который только что вернулся с победой. Он понял, что потерял контроль, его оружие, власть и происхождение, оказалось бесполезным против этого молчаливого, звериного единства.

— Что здесь происходит?

Голос полковника Арсеньева не был громким, но он мгновенно разрезал напряженную тишину. Командир батальона стоял на крыльце штаба, он появился бесшумно, как призрак. Его лицо, как всегда, было смертельно уставшим, но в глазах горел холодный, пронзительный огонь.

— Господин полковник! — засуетился Орлов, мгновенно меняя тон. — Этот выскочка… он провалил задание, потерял человека, и еще смеет мне дерзить!

Арсеньев даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован ко мне, к моему взводу, к гробу.

— Поручик Строганов, ваш доклад.

— Третий взвод попал в засаду, господин полковник, — четко, по-военному доложил я. — Вступил в бой с превосходящими силами противника. Враг уничтожен, наши потери: один убитый, пятеро раненых. Задача выполнена, подробный рапорт будет готов через час.

Арсеньев молча слушал. Затем перевел взгляд на Орлова.

— Капитан, вы докладывали мне о «мелкой банде дезертиров».

— Так точно… Видимо, разведка ошиблась… — пролепетал Орлов, начиная понимать, что лед под его ногами трещит.

— Разведка не ошиблась, капитан, — голос Арсеньева стал жестким, как сталь. — Ошиблись вы, когда решили, что можете безнаказанно отправлять людей на смерть ради сведения личных счетов.

Он достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Это был официальный бланк с печатью.

— Полчаса назад я получил шифрограмму со сборного пункта жандармерии, — сказал он, и его голос загремел над плацем. — Я зачитаю. «Командиру инженерно-штурмового батальона. Выражаю благодарность командиру третьего взвода поручику Строганову и вверенному ему личному составу за проявленное мужество и высочайший профессионализм при ликвидации особо опасной группы контрабандистов в секторе Гамма-три. Благодаря смелым и решительным действиям поручика Строганова была пресечена деятельность преступной сети, терроризировавшей регион. Взвод поручика Строганова представлен к правительственным наградам. Лично вам, господин полковник, объявляю благодарность за подготовку таких офицеров. Майор Корпуса Жандармов Бельский».

На плацу воцарилась гробовая тишина. Было слышно только, как ветер треплет флаг на флагштоке. Лицо Орлова превратилось в белую, безжизненную маску. Это был полный, сокрушительный, публичный разгром.

Арсеньев аккуратно сложил бумагу и убрал ее в карман.

— Капитан Орлов, — его голос был тихим, но от этого еще более страшным. — Ко мне в кабинет. Немедленно.

Он развернулся и, не сказав больше ни слова, ушел в штаб. Орлов, спотыкаясь, как пьяный, поплелся за ним.

Я остался стоять посреди плаца. Вокруг меня стояли мои люди, сегодня они родились заново. И я родился вместе с ними, как их командир.

Мы вернулись в казарму, не строем, а разрозненной, шаркающей толпой. Тишина, повисшая на плацу после ухода полковника, последовала за нами, заполнив помещение, как густой, удушливый дым. Она была тяжелее, чем грохот боя. В ней смешалось все: опустошение от потери, горький триумф от публичной победы над Орловым и глухое, звенящее недоумение. Мир перевернулся, и никто не знал, как теперь жить в этом новом, перевернутом мире.

Бойцы молча разошлись по своим койкам. Движения были медленными, автоматическими. Они снимали с себя броню, ставшую за сутки второй кожей, отстегивали подсумки, ставили карабины в пирамиду. Никто не разговаривал, каждый был погружен в свои мысли, переваривая то, что случилось. Смерть рядового Кузнецова, парня, который еще вчера травил анекдоты, висела в воздухе невидимым саваном. Я сел на свою койку, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет от напряжения. Адреналин отступил, оставив после себя свинцовую усталость и тупую боль в фальшивой ране.

— Командир, вы потеряли около ста миллилитров крови, — заботливо доложила Алиса. Ее анимированная мордочка в углу моего интерфейса теперь была в образе медсестры с крошечным шприцем. — Уровень истощения энергетических резервов семьдесят два процента. Рекомендую немедленно принять пищу с высоким содержанием углеводов и белков. И поспать, вы похожи на выжатый лимон, который потом еще и переехали паровым катком.

«Спасибо за комплимент, ушастая», — мысленно огрызнулся я, но понимал, что она права.

Я обвел взглядом казарму. Они смотрели на меня украдкой, как на какое-то непонятное, опасное, но при этом единственное спасительное явление. Я был их командиром. Тот, кто вывел их из ада и публично растоптал их главного мучителя. Но я все еще был для них чужим. Загадкой.

И тут мой взгляд зацепился за одну фигуру. В самом дальнем, темном углу, сгорбившись на своей койке, сидел рядовой Синицын. Тот самый веснушчатый парень, которому я спас ногу. Он сидел спиной ко всем, его плечи мелко подрагивали. Он не плакал, он просто смотрел на то, что держал в руках.

Это был его личный коммуникатор. Дешевая, гражданская модель, которую ему, видимо, разрешили оставить. После падения в ущелье аппарат не включался. Корпус из бакелита треснул, но экран, к счастью, был цел. Он держал в руках не просто сломанный прибор. Он держал в руках свою единственную оборванную ниточку, связывавшую его с домом, с прошлой, нормальной жизнью. Он снова и снова пытался нажать на кнопку включения, но мертвый аппарат не отвечал. И в этом безнадежном, повторяющемся движении было столько отчаяния, что у меня неприятно засосало под ложечкой.

Я молча поднялся. Скрип моей койки заставил несколько голов повернуться в мою сторону. Я проигнорировал их взгляды. Медленно, опираясь на трость, я пошел через всю казарму к его углу. Мои шаги гулко отдавались в наступившей тишине. Все разговоры стихли. Все смотрели мне в спину, гадая, что я собираюсь делать. Устроить разнос за порчу казенного имущества? Прочитать лекцию о стойкости?

Синицын так погрузился в свое горе, что не заметил, как я подошел и встал за его спиной. Он вздрогнул, только когда моя тень упала на него. Он испуганно обернулся, его глаза были красными и опухшими. Увидев меня, он вскочил, пытаясь вытянуться по стойке «смирно», и чуть не упал, забыв про раненую ногу. Коммуникатор со стуком упал на пол.

— Вольно, боец, — мой голос прозвучал тише, чем обычно.

Он замер, глядя на меня со смесью страха и благоговения.

— Дай сюда, — сказал я, кивнув на аппарат.

Он не понял.

— Что, ваше… господин поручик?

— То, что ты сломал. Давай сюда.

Он неуверенно нагнулся, его лицо скривилось от боли в ноге, и поднял с пола свой коммуникатор. С сомнением, словно боясь, что я сейчас выкину его в окно, он протянул его мне на дрожащей ладони. Я молча взял аппарат. На вид — ничего смертельного. Скорее всего, от удара отошел какой-нибудь контакт.

Я не стал ничего говорить. Просто развернулся, подошел к пустому столу в центре казармы, сел на табурет и положил перед собой аппарат. В казарме стояла мертвая тишина. Все тридцать пар глаз были прикованы ко мне.

— Алиса, диагностика, — мысленно приказал я.

— Удар пришелся на боковую грань. Сместился разъем питания аккумулятора, почти выскочив из паза. Оборван один контакт на шлейфе питания экрана. Элементарная поломка, но требует тонкой работы. Для местных «мастеров», это смертный приговор, — ее голос был деловит, как у хирурга над операционным столом.

«Значит, покажем класс».

Я расстегнул на поясе небольшой кожаный подсумок, который всегда носил с собой, и выложил на стол его содержимое. Это был мой личный инженерный набор, собранный по тому же принципу, как там, в прошлой жизни. Набор точных отверток, пинцеты, маленькие пассатижи, лупа с подсветкой и несколько катушек с тончайшей проволокой. Для солдат, привыкших к кувалде и зубилу, этот набор выглядел как инструменты ювелира.

Солдаты, наблюдавшие за мной, затаили дыхание. Они не понимали, что видят, но чувствовали, что сейчас будет происходить что-то необычное.

И я начал работать. Мои руки с помощью Консоли двигались с уверенной точностью. Я подцепил крошечным лезвием защелки на корпусе, и он со щелчком открылся, обнажив внутренности.

— Видишь? — я повернул аппарат так, чтобы Синицын, подошедший ближе, мог видеть. — Вот разъем аккумулятора. Он почти выскочил от удара.

Я аккуратно, кончиком пинцета, поставил разъем на место до характерного щелчка. Затем, надев на голову лупу, склонился над платой.

— А вот и вторая проблема. Видишь, тоненькая дорожка, как волосок? Оборвалась.

Я взял в руки инструмент, похожий на авторучку, мой портативный паяльник. Нажал на кнопку, и его тончайшее жало мгновенно раскалилось. Капля олова, и оборванный контакт был восстановлен. Все это я делал не спеша, с комментариями, превращая ремонт в наглядный урок. Это была демонстрация не силы и власти. Демонстрация совершенно иного вида могущества знаний и умений. И мое оружие не только карабин, но и интеллект.

Пятнадцать минут, ровно столько мне понадобилось. Когда я закончил, то аккуратно собрал корпус, защелкнув все крепления. Трещина на боку осталась, но я ее укрепил изнутри. Я поднял аппарат, и в полной тишине нажал на кнопку включения.

Экран на мгновение моргнул, а затем на нем вспыхнула заставка. А следом появилась фотография. Молодая, улыбающаяся девушка с двумя русыми косичками и маленький мальчик, обнимающий ее за шею. Жена и сын Синицына.

Я встал, подошел к застывшему, как соляной столб, рядовому и молча вложил работающий коммуникатор ему в руку.

Он смотрел то на экран, то на меня. Его губы дрожали. Он хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный, похожий на всхлип, звук.

— Спасибо… — наконец прошептал он, и по его грязной щеке скатилась слеза.

Я ничего не ответил. Просто положил ему руку на плечо, слегка сжал и пошел к своей койке.

Я вернулся в казарму, и меня встретила тишина. Но это была уже не та тяжелая, давящая тишина скорби, что висела в воздухе утром. Это была тишина работающего механизма. Бойцы, разбившись на группы, молча, но сосредоточенно, занимались снаряжением. Кто-то латал пробитую пулей флягу, кто-то подгонял ремни на бронежилете. Они были вместе, но каждый был один на один со своими призраками.

Мой маленький спектакль с починкой коммуникатора не прошел даром. Я чувствовал это по тому, как изменились их взгляды. Теперь, когда я проходил мимо, они не просто смотрели с уважением или страхом. В их глазах появилось что-то новое — ожидание. Они ждали от меня следующего чуда, следующего решения, которое сделает их жизнь хоть немного лучше, хоть немного безопаснее. Я стал для них не просто командиром, а ходячим решением проблем. И это было одновременно и лестно, и чертовски обременительно.

Проблемы не заставили себя ждать. Дверь скрипнула, и в казарму, тяжело ступая, вошел сержант Матвеев. Он только что вернулся из лазарета, где навещал раненых. Его гранитное лицо было еще мрачнее обычного. Он прошел мимо бойцов, которые провожали его молчаливыми, сочувствующими взглядами, и направился прямо ко мне.

— Господин поручик, — его голос был хриплым и глухим, как удар по мешку с песком. — У ребят беда с обувкой. После марша по лесу и боя у половины сапоги каши просят, подошвы отваливаются. У Ворона вообще один сапог развалился, когда его тащили. В таком на боевые не пойдешь. Ноги в кровь сотрут до костей еще на подходе.

Он говорил, глядя не на меня, а куда-то мне за плечо, словно ему было стыдно просить. Ветеран, прошедший огонь и воду, вынужден выпрашивать для своих людей элементарные вещи.

— Понял, сержант, — кивнул я. — Проблема ясна. Решение?

— Решение одно, на склад к интенданту, к лейтенанту Галкину. У него должны быть новые. Я сейчас схожу, попробую выбить.

В его голосе было столько безнадеги, что я понял: он не верит в успех этого предприятия. Но долг есть долг, он развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из казармы.

— Командир, анализ личности лейтенанта Галкина, интенданта батальона, — тут же встряла Алиса. Ее анимированная мордочка в углу моего интерфейса была в очках с толстыми линзами и с бухгалтерскими нарукавниками. — Лучший друг капитана Орлова. Мелкий дворянчик из обедневшего рода. Жадный, трусливый, мстительный. Вероятность того, что он добровольно выдаст новое снаряжение для вашего взвода, составляет ноль целых, ноль десятых процента. Он скорее удавится.

«Спасибо, я примерно так и думал», — мысленно ответил я и поднялся с койки. — «Пойдем, посмотрим на это представление».

Я вышел из казармы как раз в тот момент, когда Матвеев подходил к приземистому кирпичному зданию склада. Я не пошел за ним. Остановился в тени соседнего строения, откуда мне было все прекрасно видно и слышно. Дверь склада была открыта, на пороге, щурясь на бледное солнце, стоял сам лейтенант Галкин. Это был рыхлый, пузатый мужчина с сальным, лоснящимся лицом и маленькими, поросячьими глазками. Он лениво ковырялся в зубах щепкой, всем своим видом излучая самодовольство и скуку.

— Чего тебе, сержант? — протянул он, увидев Матвеева. Его голос был таким же жирным, как и он сам.

— Господин лейтенант, разрешите обратиться, — начал Матвеев, вытянувшись по струнке. — У бойцов третьего взвода после боевого выхода пришло в негодность обмундирование. Сапоги. Прошу выдать со склада новые, по норме довольствия.

Галкин лениво выплюнул щепку. Он смерил Матвеева презрительным взглядом с головы до ног.

— Сапоги? — переспросил он с издевательской интонацией. — Для третьего взвода? Для этого сброда?

Он расхохотался, жирный, неприятный смех запрыгал у него в горле.

— Сержант, ты в своем уме? Новые сапоги для этих оборванцев? Да они их через неделю пропьют или потеряют. Пусть лапти плетут, им в самый раз будет. Нету для вас сапог, и не будет. Проваливай, пока я на тебя рапорт за домогательство не написал.

Лицо Матвеева окаменело, я видел, как напряглись желваки на его скулах, как сжались в кулаки его огромные, мозолистые руки. Он молча, с ненавистью смотрел на жирного интенданта. Еще секунда, и он бы сорвался, размазав эту свинью по стене, и плевать на трибунал.

И в этот момент я вышел из тени. Я шел не спеша, мерно отстукивая тростью по утоптанной земле. Я не смотрел на них. Я смотрел на небо, на проплывающие облака, словно просто вышел прогуляться.

— Какие-то проблемы, сержант? — спросил я, поравнявшись с ними. Мой голос был спокойным и вежливым.

Матвеев вздрогнул, но ничего не ответил, лишь мрачно качнул головой. Галкин же, увидев меня, скривился, как от зубной боли.

— А, поручик Строганов, — протянул он с ядом в голосе. — Герой дня, решили лично проконтролировать, как ваши голодранцы попрошайничают? Я уже сказал вашему сержанту: сапог нет. Склад пуст.

Он развел руками, изображая вселенскую скорбь.

— Странно, — сказал я, останавливаясь прямо перед ним. Я был выше его на голову, и мне пришлось чуть опустить взгляд, чтобы посмотреть ему в глаза. — Очень странно. Потому что, по моим данным, на вашем складе прямо сейчас находится не менее пятидесяти пар новых яловых сапог, три ящика американской тушенки, десять пар офицерских хромовых сапог и два ящика французского коньяка, которые не числятся ни в одной ведомости.

Тишина. Галкин замер, его жирное лицо начало медленно менять цвет, от багрового к мертвенно-бледному. Поросячьи глазки забегали. Даже Матвеев, стоявший рядом, удивленно хмыкнул и посмотрел на меня с новым интересом.

— Откуда… что за чушь… — пролепетал Галкин.

— Это не чушь, лейтенант, — мой голос стал тихим и ледяным. — Это выписка из вашей личной «черной» бухгалтерии. Той самой, по которой вы уже полгода толкаете казенное имущество налево, местному купчишке Захарову. Кстати, он вам еще за те два ящика коньяка не заплатил. Нехорошо…

Я смотрел на Галкина, и на моем лице не было ни злости, ни угрозы. Только холодное, отстраненное любопытство патологоанатома, изучающего интересный экземпляр.

— Если честно, мне это всё откровенно надоело. Я не буду кричать, лейтенант, — продолжил я все тем же тихим, вкрадчивым голосом. — Я не буду писать рапорт вашему другу, капитану Орлову. Я напишу рапорт лично полковнику Арсеньеву. О хищениях в особо крупных размерах. С подробным списком того, что, кому и за сколько вы продали за последний месяц. С номерами накладных, датами и фамилиями. Думаю, полковнику будет очень интересно. А военному прокурору еще интереснее. Это не просто трибунал, лейтенант. Это каторга. Лет на двадцать.

Его трясло. Крупная, мелкая дрожь сотрясала все его жирное тело. Капли пота, крупные, как горох, выступили у него на лбу и потекли по вискам. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, но не мог выдавить ни звука.

— Так вот, лейтенант, — я сделал шаг вперед, и он инстинктивно попятился, уперевшись спиной в дверной косяк. — У тебя есть выбор. Либо через час у моих бойцов будут новые сапоги, а также новое белье, портянки и шинели по сезону. Либо через час мой рапорт будет лежать на столе у полковника.

Он смотрел на меня затравленным, загнанным в угол зверем. Он понял, что это не блеф. Он не знал, откуда у меня эта информация, и это пугало его еще больше. В его глазах я был не просто поручиком-выскочкой. Я был дьяволом, который знает все его грязные секреты. В это время Алиса, в образе офицера Тайной Канцелярии и тёмных очках, потрошила небольшой шкаф, появившийся возле неё. Из каждой виртуальной книги вываливались виртуальные купюры. Из последней так вообще полетела мелочь, при этом ушастая злобно смеялась адским голосом. Тоже мне, тролль-переросток.

— Будет… — наконец выдавил он из себя, его голос был похож на скрип несмазанной телеги. — Все будет, господин поручик… Сию минуту…

— Вот и отлично, — я отступил от него, давая ему возможность дышать. — Сержант, проконтролируйте, чтобы лейтенант ничего не перепутал. И прихватите заодно пару ящиков той самой американской тушенки. Думаю, моим бойцам после похода не помешает усиленное питание. Надеюсь, лейтенант, мы больше не вернёмся к этому разговору, а всё вещевое, и не только, довольствие, положенное нормативами, будет выдаваться сразу.

Я развернулся и, не удостоив Галкина больше ни единым взглядом, пошел обратно в казарму. За спиной я слышал, как Матвеев отдает команды своим басом, и суетливую, испуганную скороговорку интенданта.

Через полчаса в казарму начали таскать трофеи. Новые, скрипящие яловые сапоги, тюки с чистым бельем. А под конец два тяжелых ящика с заветными банками американской тушенки. Взвод гудел, как улей в медосбор. Это была не просто победа. Это был пир.

Ночью, когда я, измотанный до предела, вернулся в свою офицерскую каморку после написания рапорта и разбора полетов, меня ждал сюрприз. На моей койке, на грубом солдатском одеяле, стояла граненая кружка с дымящимся, ароматным чаем. А рядом, на чистой тряпице, лежал толстый ломоть черного хлеба, а на нем два прозрачных, как слеза, куска сала с мясной прожилкой.

Я замер, в казарме было тихо, все спали. Никто ничего не сказал, никто не признался. Это был не просто ужин. Знак высшего солдатского признания. Меня приняли, я стал своим.

Сел на койку, взял в руки еще теплую кружку. Аромат простого, крепкого чая ударил в нос, прогоняя усталость. Анимированная фигурка в углу интерфейса задумчиво жевала виртуальный кусок сала. Я усмехнулся, откусывая кусок хлеба с салом. Вкус был божественным.

Сон навалился не сразу. Сперва была свинцовая тяжесть в мышцах, гул в ушах и калейдоскоп из лиц, живых и мертвых, проплывающий перед закрытыми глазами. Я провалился в сон, как в колодец с вязкой, теплой нефтью. Без сновидений, без мыслей, просто в спасительную темноту. А потом тьма отступила, и я снова оказался там.

Ущелье. Мокрые, склизкие камни, запах прелой листвы и пороха. Вот Матвеев, вжимается в землю, его лицо словно серая маска. Вот Синицын кричит, зажимая пробитую ногу. Грохот выстрелов бьет по ушам, воздух режут трассеры. Все как было, до мельчайшей, кошмарной детали. Я снова переживал тот бой, и ледяной ужас бессилия начал сковывать его изнутри. Я знал, что сейчас Кузнецов вскрикнет и упадет…

Но сон дрогнул.

Картинка пошла рябью, как помехи на старом экране. Звук исказился, превратившись в гул. Лицо Матвеева на мгновение расплылось, а когда снова сфокусировалось, это был уже не сержант. Это был незнакомец.

Я моргнул, и мир вокруг него окончательно изменился.

Стою на краю того же ущелья, но теперь оно было шире, а вместо дикой тайги впереди, в полумраке рассвета, виднелись строгие, утилитарные очертания какой-то замаскированной базы. И люди вокруг него были другими.

Это был не его взвод. Их было больше, не меньше полусотни. Они двигались бесшумно, как тени, и каждый их жест дышал смертоносной эффективностью. Их броня была не похожа на те тяжелые броники взвода, даже не похоже на то, что я видел у людей Волкова. Матовые, темно-серые пластины, повторяющие анатомию тела, сочленения, усиленные чем-то похожим на экзоскелет, глухие шлемы, полностью скрывающие лица. В руках они держали короткоствольные автоматы, компактные и хищные. А за спиной у каждого, у рукоятей, виднелись парные клинки-коротыши.

Я, словно невидимый дух, сделал несколько шагов вперед, следуя за отрядом. Не управлял своим движением, был просто наблюдателем, камерой, привязанной к этому смертоносному спектаклю.

И тут взвыла сирена. Пронзительный, режущий уши вой разорвал предрассветную тишину. База ожила, двери казарм распахнулись, и из них, на ходу подгоняя броню и передергивая затворы, посыпалась охрана, с вышек начали бить пулемёты. Их было много, втрое, если не вчетверо больше, чем штурмовиков. Но на бойцов в серой броне это не произвело ни малейшего впечатления. Никто не дрогнул, никто не стал искать укрытие. Вместо этого они, как единый организм, без единой команды, разбились на тройки.

И начался ад.

Первыми лопнули от разрывов две ближайшие вышки. Дальше был не бой, это была методичная, холодная зачистка. Тройки двигались, как идеально отлаженный механизм. Один боец открывал огонь на подавление, его автомат выплевывал короткие, отрывистые очереди, заставляя охрану вжиматься в землю. А двое других, пригнувшись, стремительным рывком сокращали дистанцию. Их движения были нечеловечески быстрыми и точными.

Я видел, как одна из троек подошла к казарме. Один боец встал у стены, контролируя окна. Второй мощным ударом ноги вынес дверь, перед ним вспыхнул барьер, приняв несколько выстрелов. Третий, не раздумывая, швырнул внутрь небольшой диск. Секундная пауза, и из казармы ударил сноп ослепительно-белого света и оглушительный высокочастотный визг.

А затем они вошли, прикрывая друг друга. Изнутри донеслись короткие, сухие очереди. Затем контроль, два выстрела в грудь, один в голову. Безошибочно, экономно. Через десять секунд боец, вошедший последним, высунулся из дверного проема и коротко махнул рукой. Сектор чист.

Другая тройка столкнулась с группой охраны на открытом пространстве. Они не стали вступать в перестрелку. Двое открыли шквальный огонь, заставив противника залечь за ящиками. А третий, самый быстрый, рванул в обход, по стене здания. Он бежал, почти не касаясь земли, его движения были похожи на танец хищной пантеры. Охранники даже не успели его заметить, ведь фигура бойца моргнула, покрывшись маскировочным полем. Он появился у них с фланга, как призрак. Короткие клинки со свистом покинули ножны на его спине. Размытое движение, блеск стали в тусклом свете прожекторов. Двое охранников рухнули с перерезанными глотками, даже не успев вскрикнуть. Третьему он просто сломал шею, коротким, выверенным ударом.

Бой катился по территории базы, как огненный вал, сжирая все на своем пути. Штурмовики не несли потерь, они были слишком быстры, слишком слаженны, слишком безжалостны.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Последний выстрел стих, и на базу опустилась тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и треском горящего здания. Один из бойцов подбежал к фигуре, стоявшей в центре плаца.

— Командир, комплекс заминирован, у нас три минуты.

Меня, словно магнитом, притянуло к этой фигуре. Внешне он ничем не отличался от остальных, та же броня, тот же шлем, то же оружие. Кроме двух деталей.

На его левом запястье, был закреплен браслет из темного, матового металла. И на нем, в специальных гнездах, светились пять небольших камней. Они горели ровным, глубоким, потусторонним лиловым светом. Этот свет завораживал, притягивал взгляд, обещая и мощь, и безумие. А на безымянном пальце было кольцо, украшенное стилизованной головой лисицы, такая же была на навершиях его клинков за спиной.

— Уходим, — голос командира, искаженный динамиком шлема, прозвучал в моей голове, как удар колокола.

И в тот миг, когда он это сказал, Кирилл почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Мир вокруг него начал распадаться на пиксели. База, бойцы, лиловый свет браслета, все смешалось в один ослепительный вихрь.

А затем прогремел взрыв.

Белый, всепоглощающий свет ударил ему в глаза, оглушительная волна звука рванула его из сна, как рыбу из воды.

Резко сел на своей койке, хватая ртом воздух. Тело покрывала ледяная испарина, сердце колотилось о ребра, как обезумевшая птица. В ушах все еще стоял гул взрыва. Казарма… Тусклый свет дежурной лампы. Храп спящих бойцов. Я был на своём месте, в безопасности.

Это был всего лишь сон.

Тряхнул головой, пытаясь отогнать остатки кошмара. Детали ускользали, расплывались, как акварель под дождем. Лица бойцов, очертания базы, все это уже превращалось в зыбкую, ненадежную дымку воспоминаний.

Но одно он помнил с фотографической, ужасающей четкостью.

Браслет. И пять камней, горящих ровным, лиловым светом.

— Дорогой хозяин — сонным голосом спросила Алиса, кошка подняла мордочку из клубка шерсти на панели — что случилось? Пульс подпрыгнул вдвое?

— Сон, очень странный — мысленно ответил ей — будто я стал свидетелем чьего-то кровавого успеха.

Передо мной появилась проекция Алисы в полный рост, она повернула голову чуть на бок, при этом её глаза горели огнём.

— Мне нужен доступ — серьёзно сказала кошка.

— Даю разрешение — кивнул ей.

Глаза загорелись ещё ярче, несколько минут мы играли в гляделки.

— Ничего — растеряно произнесла Алиса — глубокий сон и темнота.

— Но я точно уверен, что я видел, и кого — теперь уже я был в растерянности.

— Я прекрасно понимаю, Кирилл, тебе нет смысла мне врать — серьёзно кивнула хвостатая.

— И что делать? Просто забыть? — спросил, криво усмехнувшись.

— Постараюсь найти ответ в базах — мотнула головой Алиса — а пока отдыхай…

Горн проорал подъем с безжалостной пунктуальностью, вырывая из короткого, тревожного забытья. Казарма неохотно оживала. Движения были медленными, скованными. Люди поднимались с коек, как старики, кряхтя и морщась от боли в натруженных мышцах. Но атмосфера изменилась. Утренний ритуал больше не был унылой повинностью. Они проверяли оружие, подгоняли снаряжение, помогали друг другу затягивать ремни. Они больше не были сбродом одиночек.

Я дождался, пока они закончат утренний туалет и построятся для переклички. Строй все еще был далек от идеала, но в нем уже чувствовался стержень. Они стояли ровнее, плечом к плечу, и смотрели на меня без былого презрения. Теперь в их взглядах читалось тяжелое, выстраданное ожидание.

Я прошел вдоль шеренги, заглядывая в каждое лицо. Грязные, невыспавшиеся, с темными кругами под глазами, но живые.

— Вольно, — мой голос прозвучал ровно и буднично в утренней тишине. — Поздравляю с возвращением. Вы показали себя достойно.

По строю пронесся тихий, облегченный вздох. Они ждали разноса за потерю бойца.

— Но радоваться рано, — тут же оборвал я их облегчение. — Мы выжили не благодаря умению. Мы выжили благодаря удаче и тому, что враг нас недооценил. Удача вещь переменчивая, а враг больше такой ошибки не совершит. Поэтому с сегодняшнего дня у нас новый распорядок.

Я сделал паузу, чувствуя, как напряжение снова сгущается в воздухе.

— Подъем, отбой, приемы пищи, все по уставу. Дневные занятия — отработка строевой и физической подготовки под руководством сержанта Матвеева. А вот после отбоя начинается самое интересное.

Я обвел их тяжелым взглядом.

— Каждый вечер, с двадцати двух ноль-ноль и до двух часов ночи, у нас будут проводиться тактические занятия. Ночные.

Тишина, такая густая, что, казалось, ее можно было резать ножом. Они смотрели на меня, как на сумасшедшего. Ночные тренировки? После того ада, из которого они только что вылезли?

— Ваше благородие… — первым не выдержал Хмырь, его угрюмое лицо выражало откровенное недоумение. — Мы ж только вернулись… Людям отдохнуть надо. Мы ж не железные.

— Именно, ефрейтор. Вы не железные, — холодно отрезал я. — Поэтому вы должны стать умнее, быстрее и тише железа. Рядовой Кузнецов погиб почему? Потому что в темноте мы были слепыми котятами, что я вам недавно продемонстрировал. Мы шумели, как стадо коров, мы не видели, куда стреляем, мы не умели двигаться. Враг видел и слышал нас за километр.

— Я больше не хочу хоронить своих людей из-за того, что они не знают элементарных вещей! Вы научитесь видеть в темноте. Вы научитесь ходить так, чтобы вас не слышала даже лесная мышь. Вы научитесь убивать врага прежде, чем он поймет, что вы рядом. И вы будете тренироваться до тех пор, пока не начнете это делать на уровне инстинктов. Пока не стошнит. Пока не полезете на стену от усталости.

Ропот недовольства, готовый было прорваться, захлебнулся. Мои слова, жесткие, безжалостные, били не в бровь, а в глаз. Они вспоминали свист пуль в темноте, беспомощность, панику. И они понимали, что я прав.

— Кто не согласен — шаг из строя, — закончил я тихо. — Прямо сейчас. Напишет рапорт о переводе, я подпишу. Но в моем взводе останутся только те, кто готов пахать. Пахать до кровавого пота, чтобы выжить.

Никто не шелохнулся. Они стояли, вжав головы в плечи, и молчали.

— Я не расслышал желающих? — с издевкой протянул я.

Тишина.

— Вот и отлично, — кивнул я. — Сержант Матвеев!

— Я! — рявкнул Матвеев, выходя из строя.

— После завтрака ведете взвод на полосу препятствий. Задача — не скорость. Задача — слаженность и тишина. Чтобы я не слышал ни единого лишнего звука. Чтобы вы проходили ее, как одна гребаная змея.

Я развернулся и пошел в сторону штаба, не оборачиваясь. За спиной я слышал, как бас Матвеева разрывает утренний воздух:

— ВЗВОД! НАПРА-ВО! В столовую, шагом… АРШ!

Первая тренировка была адом. Чистым, дистиллированным, концентрированным адом. Я не стал ждать ночи, решил преподать им урок наглядно. После сытного завтрака, когда они, расслабленные и сонные, меньше всего этого ожидали, я выгнал их на полосу препятствий.

— Сегодня мы не бежим на время, — сказал я, стоя перед ними. Они переминались с ноги на ногу, с недоумением глядя то на меня, то на привычные бревна, стены и рвы. — Сегодня мы учимся быть тихими. Прохождение всей полосы в полной тишине. Услышу хоть один лишний звук, вся группа возвращается на старт. Услышу разговор, двадцать отжиманий на кулаках для всех.

Они ухмылялись. Тишина? Что может быть проще?

Первая же группа, возглавляемая здоровяком Ломовым, с грохотом, достойным стада бизонов, ломанулась на первое же препятствие, невысокий забор. Они перелезли через него, тяжело дыша, матерясь и стуча оружием.

— На старт, — мой голос был спокоен, как гладь озера.

Они удивленно переглянулись.

— Да мы ж только… — начал было Ломов.

— Я сказал, на старт. Вы шумели, как базарные торговки.

Они вернулись, злые и недоумевающие. Вторая попытка была не лучше. Третья тоже. На четвертый раз они начали понимать. Они стали придерживать оружие, помогать друг другу, передавать снаряжение. Их движения стали медленнее, но осмысленнее.

Я гонял их до обеда, снова и снова. Заставляя проходить одно и то же препятствие десятки раз. К обеду они были измотаны так, словно пробежали марафон с полной выкладкой. Их взгляды были полны злой, бессильной ярости. Но они начали работать вместе, начали думать.

А вечером, когда после отбоя казарма погрузилась в темноту, я поднял их снова.

— Подъем. Форма одежды боевая, при себе оружие и БК. Через пять минут построение на плацу.

Сонные, злые, они высыпали на улицу. Ночь была холодной и безлунной.

— Сегодня мы повторяем вчерашний урок, — сказал я, и мой голос в темноте казался чужим и зловещим. — Но с одним отличием. Теперь вы не просто толпа. Вы три отделения, и вы охотники. А я ваша дичь, задача простая,найти меня на этой полосе препятствий и «уничтожить». У меня только моя трость и знание местности. Время пошло.

Я растворился в темноте, оставив их одних посреди плаца.

Игра закончилась так же внезапно, как и началась. Я не стал доводить дело до абсурда и «убивать» последнего, оставив их в состоянии недоумения и злой, бессильной ярости. Они проиграли вчистую. Тридцать вооруженных мужиков были разгромлены одним хромым офицером на их собственной территории. Когда я зажег прожектор, они стояли, тяжело дыша, и смотрели на меня с новой смесью чувств. Ненависть к собственной беспомощности и удивление.

Мы не стали возвращаться в казарму. Мокрые от пота и росы, грязные, злые, как черти, они по моему приказу поплелись в учебный класс. Это была унылая, пропахшая пылью и дешевой краской комната с рядами щербатых деревянных парт и большой, потрескавшейся доской. Тусклая лампочка под потолком бросала на их измученные лица нездоровый, желтый свет. Они расселись, гремя оружием, и уставились на меня. Они ждали разноса, унижений, наказания. Я дал им нечто худшее — знания.

Я подошел к доске, взял кусок мела, который тут же раскрошился у меня в пальцах, и одним размашистым движением написал на ней одно слово.

КИНЕТИК

Слово повисло в тишине, как приговор. Я обернулся и посмотрел на них. На их лицах отразилось то, чего я и ожидал: суеверный, почти первобытный ужас. Для них, простых солдат, Кинетик был не просто противником. Это было стихийное бедствие, божество войны, существо из другого, высшего мира. То, с чем нельзя бороться. То, от чего можно только умереть.

— Это ж почти боги, ваше благородие, те, кто рангом Гамма и выше — первым не выдержал Хмырь, его голос был хриплым и глухим. Он не спрашивал, он констатировал факт, выражая общую мысль. — Мы ж сами видели на маневрах. Один такой роту держит. Как против них воевать? Молиться, чтоб патронов хватило на себя?

По классу пронесся согласный, подавленный гул.

— Именно, ефрейтор, — кивнул я. — Вы думаете, что они боги. И пока вы так думаете, вы уже покойники. Вы проиграли бой еще до его начала, вот здесь. — Я постучал пальцем по своему виску. — Сегодня мы будем изгонять богов из ваших голов.

Я снова повернулся к доске и рядом со словом «КИНЕТИК» нарисовал грубую, корявую фигуру медведя.

— Кто-нибудь из вас охотился на медведя? — спросил я в тишину.

Несколько человек неуверенно подняли руки. Среди них был и Матвеев.

— Отлично. Сержант, что ты будешь делать, если встретишь в лесу вот этого парня? — я ткнул мелом в рисунок. — Пойдешь на него в рукопашную? Попытаешься забодать?

Матвеев криво усмехнулся.

— Сдохну, господин поручик. Первым делом найду дерево повыше и попробую залезть. А если серьезно — обойду за версту. А если приказ — буду стрелять издалека, целясь в башку или сердце. И молиться, чтобы он меня раньше не заметил.

— Верно, — кивнул я. — Ты не будешь драться с медведем. Ты будешь драться с его слабостями. С тем, что он большой и неповоротливый. С тем, что у него плохое зрение. С тем, что он не умеет стрелять из винтовки. Вы поняли?

Они молчали, но в их глазах начало пробиваться слабое мерцание понимания.

— Кинетик, это тот же медведь, — я обвел свой рисунок кругом. — Огромный, страшный, смертоносный. Он может метать огонь, поднимать камни, создавать щиты, от которых ваши пули отскакивают, как горох. Есть определённые лекала, по которым учат Кинетиков-армейцев, действующие в составе подразделений пехоты. Пытаться переть на него в лоб, это то же самое, что пытаться забодать медведя. Результат будет один, он держит щит, а вас размажут по земле его прикрытие. Но! Всегда есть это «но». Мы воюем в тайге не против армии. Наш противник на сейчас: отморозки, которые кормятся в Аномалиях за счёт официальных старателей и пираты. В этих ватагах есть Кинетики, но уровня Гамма, и тем более выше по рангу, таких буквально единицы. Плюс сами гоп-компании в основном не блещут тактическими знаниями, чем мы будем пользоваться на всю катушку.

— Однако — я обвёл взглядом взвод, все молча слушали — наша безвозвратная потеря говорит о том, что всегда есть шанс напороться на того самого медведя, в прямом и переносном смысле.

Я стер медведя и нарисовал на его месте простую схему: кружок (Кинетик) и несколько стрелок, направленных на него с разных сторон.

— Вы не должны воевать с его силой напрямую, если взвод не имеет при себе тяжёлого вооружения, хотя бы один пулемёт солидного калибра. Вы должны воевать с его слабостями. А у него, как и у любого человека, их полно. Ошибка номер один, которую вы совершаете: вы стреляете в щит. Вы видите перед собой мерцающую стену и в панике садите в нее весь магазин. Это глупо, то же самое, что стрелять в броню танка из пистолета. Бесполезно и только злит водителя.

Я нарисовал еще один кружок, а вокруг него пунктирную линию.

— Сила Кинетика не в мышцах, она в его голове, в концентрации. Чтобы держать щит, метать огненный шар или поднимать валун, ему нужно сосредоточиться, только хорошо обученный Кинетик может делать всё перечисленное одновременно. При этом он должен видеть цель, рассчитывать траекторию, контролировать потоки Пыли.

Я провел несколько жирных, злых стрелок, которые обходили пунктирную линию и били в центральный кружок с флангов и с тыла.

— Ваша задача не пробить щит, а сломать его концентрацию. Лишить его возможности думать. Превратить его из бога войны в испуганного, оглохшего, ослепшего человека. Как это сделать?

Я посмотрел на них. Они слушали, затаив дыхание. Это была не лекция из устава, это была инструкция по выживанию.

— Первое: огонь с разных направлений. ОДНОВРЕМЕННО. — Я стукнул мелом по доске. — Он не может держать щит во все стороны. Да, Матвеев, я не беру в расчёт первую двойку рангов! Там без вариантов для нас всех, мы сдохнем быстрее, чем выясним, кто перед нами Альфа или Бета, скажу больше, ляжет весь батальон со всеми нашими штатными Кинетиками. Дальше… Пока он держит барьер спереди, двое из вас заходят с флангов и бьют ему в спину. Он разворачивает щит, те, кто спереди, бьют ему в затылок. Вы должны заставить его вертеться, как волчка, не давая ни секунды передышки.

— Второе: сенсорная перегрузка. У него два глаза и два уха, как у вас. Он не может видеть сквозь дым. Он глохнет от близкого взрыва, чтобы нивелировать такой урон в бою, надо иметь серьёзную экипировку. Снова вспоминаем, против кого мы воюем. Светошумовые гранаты, дымовые шашки, ваши лучшие друзья. Пока он, ослепленный и оглохший, пытается понять, что происходит, вы уже режете его на куски.

— И третье, самое главное. — я подошел к ним ближе, понизив голос. — Забудьте о том, что он Кинетик. Под всей этой мишурой из огня и молний, это обычный человек. Из мяса и костей, ему нужно дышать, он истекает кровью, если его ранить. Он чувствует боль и может бояться. Ваша задача напомнить ему об этом. Забыть про его щиты и огненные шары, ледяные пики и всё остальное. И целиться в то, что у него не защищено бронёй: в голову, ноги, горло. Лишите его возможности двигаться, лишите его возможности дышать. И тогда вся его великая сила станет бесполезной. Он превратится в обычного раненого мужика, который будет молить о пощаде.

Я замолчал, в классе стояла такая тишина, что было слышно, как гудит под потолком одинокая муха. Они смотрели на меня другими глазами. В их взглядах читались сложные, тяжелые раздумья. Я не дал им волшебную пулю, нечто более ценное — тактику. План. Шанс.

— Легко говорить, командир, — снова подал голос Хмырь, но на этот раз в его голосе не было скепсиса, только сомнение. — А когда эта тварь прямо перед тобой землю рвет и деревья валит, тут про все твои схемы забудешь. Инстинкт заорет: беги или сдохни.

— Инстинкты нужно менять, ефрейтор, — спокойно ответил я. — Вместо «беги» у вас должен срабатывать инстинкт «окружай». Вместо «прячься» — «ослепляй». И мы будем вбивать в вас эти новые инстинкты до тех пор, пока вы не начнете делать это во сне.

Я подошел к доске и стер все свои рисунки. Теория закончилась.

— Я ответил на твой вопрос, Хмырь?

Он медленно, основательно кивнул.

— Так точно.

— Отлично. Потому что теория без практики мертва.

Я бросил мелок на полку. Он со стуком ударился о дерево и раскололся надвое.

— А теперь… пойдем на полигон. И вы попробуете убить бога.

Полигон встретил нас промозглой, сырой темнотой. Это был не полигон в столичном понимании, с выбеленными мишенями и удобными стрелковыми позициями. Это был просто кусок дикой, истерзанной земли на окраине базы, грязное, раскисшее поле, усеянное воронками от старых учений, гниющими остовами деревянных щитов и несколькими бетонными блоками, изображавшими укрытия. Холодный, влажный ветер пробирал до костей, таща с сопок запах гниющей листвы и безнадеги. Идеальное место, чтобы убивать богов.

Мой взвод выстроился передо мной неровной, ежащейся от холода шеренгой. Они смотрели на меня с мрачным ожиданием. Теория в теплом классе, это одно. А вот стоять посреди ночного, грязного поля и готовиться к чему-то непонятному и пугающему, совсем другое.

— Итак, джентльмены, — начал я, и мой голос прозвучал в ночной тишине слишком громко. — Добро пожаловать в лабораторию.

Я сделал несколько шагов вперед, в центр импровизированной арены.

— Сегодня я — Кинетик. — Я обвел их взглядом. — Не самый сильный, скажем так, уровня Дельта. Я могу создавать щит, могу швыряться камнями, могу двигаться чуть быстрее обычного человека. Ваша задача взять меня живым. Помните, что я говорил в классе: концентрация. Ваша цель не я. Ваша цель моя голова. Лишите меня возможности думать. Используйте все, что я вам рассказал. Группы, фланги, сенсорная перегрузка. У вас учебные патроны и ножи. У меня моя трость и дурное настроение. Вопросы?

Тишина. Они просто смотрели на меня, тридцать темных, безликих фигур в ночи.

— Отлично. Первое отделение, группа Ломова. Вперед. Остальные наблюдают.

Бойцы, включая самого «Медведя», нехотя вышли из строя. Они переглянулись, неуверенно сжимая в руках карабины. Они все еще не понимали, что происходит.

— Ваша задача проста. Я стою здесь. Вы должны подойти и коснуться меня. Все. Начали.

Они снова переглянулись. А потом Ломов, видимо, решив, что это какая-то дурацкая шутка, рыкнул:

— Да чего тут думать! Берем его!

И они бросились на меня. Не как тактическая группа. Как стая дворовых собак на кошку. Пятеро здоровых мужиков, с грохотом и сопением, ломанулись вперед, пытаясь просто задавить меня массой.

— Командир, уровень их тактического мышления соответствует поведению стаи павианов, увидевших банан, — бесстрастно констатировала Алиса, Хвостатая фигурка в камуфляже стояла широко расставив ноги, руки скрещены на груди. На голове шлем из которого торчали уши — Предлагаю провести показательную порку.

«Именно этим и займемся».

Я не стал отступать, шагнул им навстречу. Первый боец, самый резвый, уже замахивался на меня прикладом. Я не стал блокировать удар. Просто сделал короткий шаг в сторону, пропуская его тушу мимо себя, и ребром ладони коротко ткнул в основание черепа. Он споткнулся и, потеряв равновесие, с головой ушел в глубокую, грязную лужу.

Ломов, ревя от ярости, попытался схватить меня в свои медвежьи объятия. Я присел, пропуская его руки над своей головой, и, разворачиваясь, ударил его торцом трости под коленную чашечку. Он взвыл от боли и рухнул на одно колено. Моя ладонь мягко опустилась на его затылок.

— Убит.

Оставшиеся трое на мгновение замерли, ошарашенные. Этой секунды мне хватило. Я метнул свою трость, как копье. Она не полетела далеко. Ударившись о землю перед ногами одного из них, она заставила его инстинктивно посмотреть вниз. Пока он смотрел, я уже был рядом. Короткий удар в солнечное сплетение. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух.

— Убит.

Двое последних, наконец, сообразили, что нужно разделиться. Но было поздно, я метнулся между ними. Один получил удар локтем в челюсть, второй жесткий тычок в горло.

— Убиты.

Все закончилось за пятнадцать секунд. Пятеро бойцов валялись в грязи, а я стоял посреди них, даже не запыхавшись. Остальной взвод смотрел на это побоище с открытыми ртами.

— Встать! — рявкнул я. — В конец строя!

Пятеро «убитых», кряхтя и отплевываясь грязью, поднялись и поплелись назад. Их лица выражали смесь унижения и откровенного шока.

— Что это было? — мой голос резал тишину. — Это была тактика? Это был план? Вы стадо. Стадо, которое бежит на убой. Вы даже не пытались думать! Вторая группа, Хмыря! Вперед!

На этот раз они были осторожнее. Группа Хмыря не бросилась вперед. Они медленно, рассыпной цепью, начали меня окружать, уже лучше.

— Хорошо, — сказал я, медленно поворачиваясь на месте, чтобы держать их всех в поле зрения. — Вы начали думать. Но я тоже не стою на месте. Щит! — громко крикнул я. — Сектор от двенадцати до трех часов закрыт! Любой, кто войдет в него условно мертв!

Они замерли, не понимая.

— Что это значит? — пробурчал Хмырь.

— Это значит, что я Кинетик, ефрейтор! — рявкнул я. — Я поставил перед собой силовой барьер! И пока вы топчетесь, я подготовлю атаку!

Я нагнулся, поднял с земли камень размером с кулак и швырнул его в их сторону. Он упал в центре их цепи.

— Камнепад! Все в радиусе пяти метров от точки падения убиты!

Трое из пяти оказались в зоне поражения. Они растерянно посмотрели на меня.

— Вы трупы! — заорал я. — Вы стояли и смотрели, как я готовлю атаку! Почему вы не стреляли⁈ Почему не заставили меня двигаться⁈

Хмырь и еще один выживший боец растерянно переглянулись.

— На старт! — приказал я. — Следующая группа!..

Так прошла неделя, затем вторая.

Это был конвейер унижения. Группа за группой, я гонял их по этому грязному пятачку земли, не давая ни секунды передышки. Я был их личным кошмаром, имитировал щиты, заставляя их обходить меня с флангов. Я швырялся грязью, объявляя это «огненным бабахом» и заставляя их рассыпаться. Кричал, имитируя «психическую атаку», заставляя их замирать на месте.

Они падали от усталости, их форма каждый день превращалась в сплошной ком грязи. Но они учились, и в начале третьей недели, наконец я увидел то, чего хотел.

— Разделились! — услышал я хриплый бас Матвеева, который вывел свою группу. — Двойками! Ломов, Синицын, отвлекающий огонь с фронта! Остальные за мной, в обход!

Двое бойцов, Ломов и Синицын, начали медленно приближаться ко мне спереди, ведя условный огонь. Они кричали, стреляли, привлекая мое внимание.

— Щит! — заорал я, поворачиваясь к ним. — Сектор спереди закрыт!

Но я знал, что это ловушка. Пока я «держал» щит, трое других во главе с Матвеевым, пригибаясь к земле, заходили мне в спину, используя бетонные блоки как укрытие.

— Алиса, тактическая карта.

— Уже, командир. Три цели заходят с тыла. Дистанция тридцать метров. Ломов и Синицын приманка. Я почти горжусь ими.

Хвостатая аватарка в интерфейсе радостно подпрыгивала, размахивая помпонами камуфляжной расцветки.

Я сделал вид, что полностью сосредоточен на фронтальной угрозе. Я даже сделал несколько шагов им навстречу, увлекая их за собой, отрезая от группы Матвеева. А потом резко развернулся.

— Ударная волна! — крикнул я, топнув ногой. — Все в радиусе десяти метров сбиты с ног!

Ломов и Синицын, подыгрывая, рухнули в грязь. Я выиграл себе еще несколько секунд и рванул в сторону, к краю полигона, где начинался густой кустарник.

— Он уходит! — заорал Матвеев. — Отрезать!

Они бросились за мной. Но теперь это была не беспорядочная погоня. Они двигались так, как я их учил. Двое обходили справа, трое слева. Они больше не были стадом.

Я позволил им загнать себя в угол, к высокой тренировочной стене. Я встал, прижавшись к ней спиной. Передо мной, полукругом, в десяти метрах, замерли пятеро бойцов Матвеева. Они тяжело дышали, их лица были злыми и сосредоточенными. Они держали меня на прицеле.

— Неплохо, сержант, — сказал я, и мой голос прозвучал одобрительно. — Вы почти справились.

— Мы еще не закончили, командир, — прорычал Матвеев. — Синицын, дым!

Молодой парень, который еще недавно горевал над сломанным коммуникатором, выхватил из подсумка учебную дымовую шашку и с силой швырнул ее мне под ноги. Густой, едкий дым мгновенно окутал меня, отрезая от мира.

Сенсорная перегрузка. Отлично, они использовали мою же лекцию против меня.

Я усмехнулся. Они и вправду учатся. Но они забыли одно.

— Ошибка, сержант, — крикнул я из дыма. — Вы забыли про верх.

Используя трость как шест, я оттолкнулся от земли и одним мощным движением запрыгнул на вершину трехметровой стены. Пока они, кашляя, вглядывались в дым, я уже был над ними.

— Вы все убиты, — сказал я спокойно сверху.

Они задрали головы. На их грязных, изумленных лицах отразился свет дежурных прожекторов. Они смотрели на меня, стоящего на узкой кромке стены, как на призрака. А потом Матвеев сделал то, чего я не ожидал. Он расхохотался. Громко, хрипло, от души.

— Вот же сукин сын… — выдохнул он, утирая грязным рукавом слезы. — А ведь и правда, забыли…

И вслед за ним засмеялись и остальные. Это был не веселый смех. Это был смех уставших, измученных людей, которые только что проиграли, но впервые за долгое время почувствовали азарт и уважение к противнику.

Я спрыгнул со стены, легко приземлившись на ноги.

— Неплохо, — повторил я, и на этот раз в моем голосе было настоящее одобрение. — Очень неплохо.

Я подошел к Матвееву.

— Завтра повторим. И я не буду вам поддаваться.

— Ждем с нетерпением, господин поручик, — сказал он, и впервые за все время нашего знакомства на его гранитном лице появилась тень улыбки. — Ждем с нетерпением.

И вот настал день экзамена. Он пришел не в виде приказа из штаба, а в виде ленивой, снисходительной усмешки капитана Соколова, командира роты разведки. Разведчики считались элитой батальона. Поджарые, уверенные в себе парни, увешанные лучшим снаряжением, они смотрели на мой «штрафной» взвод с плохо скрываемым презрением. Слухи о моих ночных бдениях расползлись по базе, вызывая у одних смех, у других раздражение. Соколов решил поставить выскочку на место.

— Слышал, вы гоняете своих людей до седьмого пота, поручик, — сказал он, подойдя ко мне после обеда. Мы стояли на краю того самого полигона, который стал для моих парней вторым домом. — Решили из навоза пулю слепить?

— Пули, капитан, из металла, — спокойно ответил я, глядя ему в глаза. — А я просто учу их правильно целиться.

Он расхохотался.

— Ну что ж, давайте посмотрим на ваших стрелков. Предлагаю пари. Учебный бой, моя лучшая группа против вашего взвода. Если ваши продержатся хотя бы десять минут, с меня ящик французского коньяка. Если нет, вы прекращаете этот цирк и начинаете заниматься строевой, как все нормальные офицеры.

Новость о пари разлетелась по базе со скоростью степного пожара. К началу «боя» на краю полигона собралась целая толпа. Офицеры из штаба, солдаты из других рот, даже несколько поваров высунулись из столовой. Они пришли посмотреть на унижение выскочки. На трибуне, чуть в стороне, я заметил и полковника Арсеньева. Он стоял, как всегда, неподвижно, и его лицо ничего не выражало.

Мой взвод стоял передо мной. Они слышали все, и пари, и смешки за спиной.

— Они считают вас мусором, — тихо сказал я, так, чтобы слышали только они. — Они думают, что вы не продержитесь и десяти минут. Докажите им, что они ошибаются. Не ради меня. Ради себя.

Я не стал давать им подробных инструкций, они все знали.

— Матвеев, ты старший. Работайте по стандартной схеме.

Он молча кивнул, его гранитное лицо было абсолютно спокойным.

Бой начался, группа Соколова, десять лучших разведчиков, действовали как по учебнику. Грамотно, слаженно, агрессивно. Они рассыпались цепью и начали прочесывать полигон, двигаясь быстрыми перебежками от укрытия к укрытию, прикрывая друг друга. Они ожидали встретить нас в лоб, подавить огнем и зачистить.

Но они никого не встретили. Мой взвод просто исчез, они не приняли бой. Они растворились в складках местности, в кустарниках, в воронках, используя все, чему я их учил.

— Командир, противник растянул линию, — деловито доложила Алиса в моей голове. Аватарка держала в руках огромный бинокль. — Они ищут наших парней, но не находят. Увеличивают дистанцию между бойцами, фланги уязвимы.

Разведчики, не встречая сопротивления, начали нервничать. Их идеальный строй стал рассыпаться. Они двигались в пустоту, и эта пустота давила на них. Соколов, поняв, что что-то не так, отдал команду остановиться и занять оборону. Слишком поздно.

Я стоял на небольшом холме, откуда мне было видно все поле, и просто наблюдал. А потом подал сигнал, просто свистнул, тихо, подражая крику какой-то ночной птицы.

Это не было похоже на перестрелку. Мои бойцы не просто открыли огонь. Они ударили одновременно со всех сторон. Группа Матвеева, вынырнув из оврага, ударила им во фланг. Группа Хмыря, поднявшись из-за бетонных блоков, отрезала пути к отступлению. А третья группа, засевшая в кустарнике, открыла кинжальный огонь по центру.

Разведчики, элита батальона, оказались в классическом огневом мешке. Они были опытными бойцами, они пытались сопротивляться, но они были дезориентированы. Они не понимали, откуда ведется огонь, сколько нас. Они стреляли по вспышкам, но мои парни, сделав два-три выстрела, тут же меняли позицию.

Соколов, матерясь, пытался организовать оборону. Он собрал вокруг себя троих оставшихся бойцов и залег за большим валуном. Он был хорошим командиром, он не паниковал. Он просто не был готов к такой войне.

И тут на сцену вышли мои «актеры», Синицын и Ломов, начав создавать шум. Ломов, используя свою бычью силу, перевернул один из бетонных блоков, создав грохот, который заставил группу Соколова инстинктивно развернуться в ту сторону. А Синицын, обойдя их с другой стороны, швырнул в их сторону несколько камней, имитируя взрывы гранат.

Пока Соколов и его люди пытались понять, что происходит, из-за валуна, прямо им в тыл, выскочили трое. Матвеев, Хмырь и еще один боец. Они не стреляли. Они просто навалились на ошеломленных разведчиков. Короткая, жестокая свалка. Удар прикладом, захват, бросок. Через десять секунд все было кончено.

Последним «убили» самого Соколова. И сделал это Синицын, он подскочил к лежащему на земле капитану и с азартной улыбкой хлопнул его ладонью по плечу.

— Убит, господин капитан.

Бой, который должен был длиться десять минут, закончился за пять.

На полигоне повисла тишина. Толпа зрителей молчала, они смотрели на эту сцену с откровенным недоумением. Они не поняли, что произошло. Они видели только, как хваленая элита была разгромлена сбродом штрафников. Быстро, жестоко и унизительно.

Разведчики Соколова стояли посреди поля с ошарашенными лицами. Они не были ранены, но их профессиональная гордость была растоптана. Мои бойцы, наоборот, медленно выходили из своих укрытий. Грязные, потные, но с таким выражением на лицах, словно они только что взяли Зимний дворец под выстрелы «Авроры»

Соколов поднялся с земли, отряхнул с броника грязь. Он подошел ко мне, на его лице не было злости. Только удивление и… уважение.

— Вы нас сделали, поручик. Чисто, — сказал он, и протянул мне руку. — Я не знаю, как вы это сделали, но это было… впечатляюще. Ящик коньяка за мной.

Я пожал его руку.

— Дело не во мне, капитан. Дело в них.

Я кивнул в сторону своего взвода. Они стояли неровным строем, но это был строй победителей.

Я посмотрел в сторону трибуны. Полковник Арсеньев смотрел на меня. Он не улыбался, его лицо, как всегда, было непроницаемым. Он просто кивнул. Один раз, медленно, основательно. И в этом кивке было все: признание, одобрение и, возможно, даже толика удивления.

Ящик французского коньяка, честно выигранный у капитана Соколова, стал в казарме моего взвода чем-то вроде боевого знамени. Его не пили, поставили на самое видное место, на тумбочку недалеко от дневального, и каждый проходящий мимо боец, будь то мой «штрафник» или заглянувший на огонек разведчик, смотрел на него с уважением. Это был символ того, что из навоза действительно можно слепить пулю, если знать, как правильно обжигать эту субстанцию.

Победа на полигоне не принесла мне ни повышения, ни наград. Но она дала нечто большее. Тишину. На меня перестали смотреть свысока, начали обходить стороной и говорить обо мне шепотом. В столовой за нашим столом всегда было свободное место, а в курилке разговоры стихали, когда я подходил. Страх и уважение — гремучая смесь, которая в армии работает лучше любого устава. Мой взвод, вчерашние голодранцы и отбросы, ходили с гордо поднятой головой. Они больше не были третьим взводом. Они были «Строгановскими». И это прозвище, брошенное кем-то в сердцах, прилипло к ним намертво.

Я ждал реакции полковника Арсеньева. Его скупой кивок на трибуне мог означать что угодно: от сдержанного одобрения до решения избавиться от меня при первой же возможности как от слишком неудобной и непредсказуемой фигуры. Ответ пришел через два дня, в виде короткой записки, принесенной ординарцем: «Поручику Строганову. Явиться ко мне в кабинет в 15:00. Арсеньев».

Ровно в три часа дня, отстукивая тростью по стертым доскам штабного коридора, я вошел в его кабинет. Все было как всегда: тот же запах крепкого табака и старых бумаг, те же карты на стенах, тот же тяжелый дубовый стол. Но изменился воздух. Исчезло давящее напряжение. Арсеньев сидел за столом, но не работал с документами, а просто смотрел на большую, подробную карту побережья, разложенную перед ним.

— Присаживайтесь, поручик, — сказал он, не поднимая головы и указывая на стул напротив.

Я сел, положив трость на колени.

— Вы хорошо поработали с людьми, Строганов, — начал он все тем же ровным, безэмоциональным голосом. — Очень хорошо, я не видел такого со времен африканской кампании. Вы сделали из них то, чем они должны были быть с самого начала, нормальных солдат.

— Стараюсь, господин полковник, — нейтрально ответил я.

— Стараетесь, — он, наконец, поднял на меня свои выцветшие, бесконечно уставшие глаза. — Пока что формально вы остаётесь в составе роты капитана Орлова, но с нюансом. Отныне вы отдельная группа быстрого реагирования. Будете подчиняться напрямую мне.

Я молча кивнул. Это было больше, чем я ожидал. Прямое подчинение комбату, это не просто доверие, это огромная власть и такая же ответственность. За малейший косяк нас сожрут и не подавятся.

— Командир, поздравляю! — весело пискнула в голове Алиса. Ее анимированная фигурка в моем интерфейсе нацепила на себя полковничьи погоны и важно надула щеки. — Уровень вашего влияния в иерархии батальона значительно повысился! Предлагаю отметить это событие покупкой нового дирижабля и маленького острова в Тихом океане.

«Отставить остров, ушастая. Сейчас нам навалят столько работы, что за год не разгребём».

— У меня для вас новое задание, — продолжил Арсеньев, возвращая меня с небес на грешную землю. Он постучал костлявым пальцем по точке на карте. — Бухта Медвежья. Около шестидесяти километров к северу отсюда по побережью. По данным агентуры, контрабандисты, которых вы потрепали, устроили там перевалочный пункт. Сгружают с моря товар, прячут и потом мелкими партиями тащат в город.

Он пододвинул ко мне папку. Внутри несколько нечетких аэрофотоснимков, сделанных с разведывательного дирижабля, и короткая агентурная записка. Информации кот наплакал: несколько сараев, пирс, один катер у причала.

— Ваша официальная задача: скрытно выдвинуться в район, провести доразведку, установить численность противника, тип вооружения, график прибытия судов. Наблюдать и докладывать. Правила применения оружия стандартные: не вступать в бой, если не атакованы первыми. Вам все ясно, поручик? — полковник посмотрел на меня в упор

— Так точно, господин полковник. Задача ясна, — четко ответил я.

Он молча смотрел на меня еще несколько секунд, словно взвешивая что-то. А потом чуть наклонился вперед, понизив голос.

— Однако, поручик… — в его голосе появились новые, едва уловимые нотки. — Есть еще и неофициальная сторона вопроса. До конца квартала осталась неделя. А у нашего батальона, прямо скажем, паршивые показатели по борьбе с контрабандой. Несколько проваленных операций, потерянные патрули… Это плохо отражается на репутации Корпуса в целом, которая в свою очередь отражается на финансировании в следующем году. И на моей личной репутации…

Он сделал паузу, давая мне возможность осознать сказанное.

— Чистая, полностью зачищенная от этой мрази прибрежная зона могла бы… существенно улучшить положение дел в батальоне. Продемонстрировать руководству во Владивостоке нашу эффективность. А офицер, который способен в одиночку улучшить показатели целого батальона, это очень, очень ценный актив. Вы меня понимаете, Строганов?

Он не приказывал, предлагал сделку. Давал мне карт-бланш на войну, заворачивая его в обертку из канцелярских терминов. «Улучшить показатели» на этом языке означало одно: «Уничтожить их всех, сжечь дотла и привезти мне доказательства». Арсеньев рисковал очень многим, давая мне такой негласный приказ. Но Арсеньев видел во мне инструмент, который мог решить его проблему, и был готов рискнуть.

— Алиса, анализ, — мысленно бросил я.

— Полковник предлагает вам сыграть в русскую рулетку, командир, — тут же отозвалась ушастая. Ее аватарка сменила погоны на зеленый козырек карточного шулера, в руках появилась колода карт. — В случае успеха вы герой, и он ваш должник. В случае провала, комбат свалит все на ваше самоуправство, и вы отправитесь под трибунал. Вероятность того, что он вас прикроет не шибко большая. Но потенциальная выгода… огромна.

«Принимаю ставку».

Я поднял глаза на Арсеньева. В его взгляде не было ни сомнения, ни колебания. Только холодный, выжидающий расчет.

— Я вас понял, господин полковник, — мой голос был таким же спокойным. — По возможности… Показатели батальона будут… значительно улучшены. Можете на меня рассчитывать.

Намек на улыбку тронул уголки его тонких губ. Всего на мгновение.

— Я в вас не сомневаюсь, Строганов. Идите, готовьте своих людей. Выступаете с наступлением темноты. И вот еще что…

Он открыл ящик стола и достал оттуда тяжелый, вороненый пистолет.

— Это трофейный «Штайр», хорошая машинка. Думаю, вам он пригодится больше, чем мне. Считайте это… авансом за улучшение показателей.

Я молча взял пистолет. Тяжелый, холодный металл приятно лег в руку. Это был не просто пистолет, негласная печать на нашем негласном договоре.

— Служу Империи, — коротко сказал я, вставая.

Выйдя из кабинета, я на мгновение остановился в пустом коридоре, прислонившись спиной к холодной стене. Я только что поставил на кон все. Свою свободу, свою жизнь, жизни своих людей

Тяжелый, как слиток свинца, «Штайр» лежал в кобуре под левой рукой, приятно холодя кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Вернувшись в расположение роты, первым делом собрал у себя сержантский состав, Матвеева и Хмыря. Они явились немедленно, без лишних слов. В их взглядах больше не было ни капли былого недоверия. Только деловая сосредоточенность.

— Садитесь, — кивнул я на сколоченную из ящиков скамью в углу пустующей оружейки, которую я временно реквизировал под свой штаб.

Они сели. Я развернул на столе карту побережья. Ту самую, которую только что видел у полковника, только меньше размером.

— Новая задача, — начал я, обводя пальцем небольшой залив. — Бухта Медвежья. По данным агентуры, здесь находится перевалочная база контрабандистов. Наша первичная цель: доразведка. Скрытно выдвигаемся, оцениваем силы, вооружение, пути подхода и отхода. Составляем подробный отчет.

Я сделал паузу, глядя на их лица. Хмырь, по обыкновению, был непроницаем, как гранит. А вот Матвеев, старый вояка, чуть прищурился. Он что-то почувствовал.

— И все? — его бас прозвучал глухо. — Просто посмотреть и уйти? После всего этого, господин поручик?

Он кивнул в сторону полигона, где наши бойцы, даже в час отдыха, отрабатывали слаженность действий в тройках.

— Официально, сержант, именно так, — я встретил его взгляд, не отводя глаз.

Матвеев медленно кивнул, но я видел, что он все понял.

— Готовьте людей, — закончил я. — Берем с собой все самое лучшее. Выступаем через три часа. Полетим на патрульном дирижабле низко над кромкой берега. Не хочу, чтобы нас заметили раньше времени.

Подготовка прошла быстро и тихо, как работа хорошо смазанного механизма. Не было больше суеты и бестолковой беготни. Каждый знал свое место, каждый знал, что делать. Они проверяли оружие, подгоняли амуницию, пополняли боекомплект. В их движениях была уверенность, рожденная в бесчисленных ночных тренировках и закаленная в первом настоящем бою.

Патрульный дирижабль поднялся с запасной площадки за ангарами под покровом наступающих сумерек. Мы летели низко, почти касаясь верхушек волн. Соленые брызги оседали на смотровых стеклах, а шум двигателей тонул в шуме прибоя. Внизу проносились темные, скалистые берега, изрезанные узкими заливами. Красивая, дикая и смертельно опасная земля.

Через сорок минут полета мы достигли точки высадки, в трех километрах южнее Бухты Медвежьей. Корабль завис над небольшой, скрытой от посторонних глаз галечной косой. Бойцы, как горох, посыпались вниз по десантным канатам без лишнего шума.

— Возвращайся через шесть часов, если экстренно не выйдем на связь — бросил я пилоту через коммуникатор. — Полная светомаскировка и радиомолчание.

Дальше пешком. Мы двигались крайне медленно, ведь шли не по тропам, а напрямик, через лес, густой, темный, пахнущий сырой землей и хвоей. Бойцы шли, растянувшись змеей, на расстоянии пяти метров друг от друга, прикрывая сектора. Я шел в ядре группы, рядом с Матвеевым.

К бухте мы вышли через два часа. Последние сто метров ползли по мокрому, холодному мху, пока не залегли на вершине скалистого утеса, нависавшего над заливом. Внизу, в тусклом свете нескольких прожекторов, как на ладони, лежала та самая база.

На первый взгляд все совпадало с разведданными. Несколько длинных деревянных сараев, шаткий пирс, у которого покачивался на волнах небольшой, потрепанного вида катер. Но что-то было не так, слишком тихо для перевалочной базы. И слишком чисто.

— Алиса, — мысленно приказал я, активируя оптический зум в интерфейсе Консоли. — Полное сканирование. Тепловизор, анализ энергетических сигнатур, подсчет голов.

— Принято, командир, — ее голос был деловит и спокоен. — Начинаю анализ.

Картинка в моем внутреннем зрении мгновенно изменилась. Тусклый видимый спектр сменился четкой, контрастной тепловой картой. И то, что я увидел, заставило меня похолодеть.

База была живым, кишащим муравейником. Вдоль периметра, в тщательно замаскированных гнездах, я насчитал не одну, а четыре точки пулеметов. У пирса, под навесом, который на аэрофотоснимке выглядел как куча мусора, стояли еще два быстроходных катера, их двигатели были теплыми, только недавно вернулись. Патрули, по двое, методично обходили территорию. Я насчитал не менее тридцати человек. И вооружены они были не старыми винтовками, а новыми полуавтоматическими карабинами.

— Командир, — голос Алисы стал жестче. — Обнаружила аномальные энергетические сигнатуры. Два источника, стабильные, низкочастотные. Соответствуют профилю Кинетиков уровня Дельта третьей струпени.

Мой зум, управляемый ее волей, метнулся к самому большому сараю, у входа в который стояли двое. На первый взгляд, обычные охранники. Они лениво курили, перебрасываясь шутками. Но вокруг них, в невидимом для обычного глаза спектре, клубилась, вибрировала едва заметная дымка Пыли. Это точно были они.

— Вот тебе и «перевалочный пункт», — прошипел Матвеев, лежавший рядом со мной и изучавший бухту в мощный бинокль. — Ваше благородие, это не сарай, это крепость. Пулеметы, куча патрулей, да еще и катера наготове.

Он был прав, это была не просто база контрабандистов. Это был полноценный, хорошо оборудованный и защищенный военный лагерь. Отступать и докладывать, вот что предписывал устав. Любой другой на моем месте уже отдавал бы приказ на отход. Разумно, правильно, безопасно.

Но в моем кармане лежал тяжелый «Штайр» полковника Арсеньева, а в ушах все еще звучали его слова об «улучшении показателей». Он дал мне шанс, и второго такого шанса не будет. Если сейчас отступлю, то навсегда останусь просто толковым поручиком, которого можно использовать для грязной работы…

Я посмотрел на своих людей, залегших в скалах. На их сосредоточенные, суровые лица. Они были готовы, ждали моего приказа. Матвеев опустил бинокль и посмотрел на меня. В его глазах не было страха, только вопрос, сержант тоже ждал.

— Похоже, агентура немного ошиблась, сержант, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от базы внизу. — Каковы будут ваши предложения?

Он помолчал, обдумывая.

— Если по уставу, господин поручик, мы должны свернуть лавочку и валить отсюда, пока нас не заметили. Доложить полковнику. Он пришлет сюда целый батальон, и через неделю от этой дыры камня на камне не останется.

— Логично, — кивнул я. — А если не по уставу?

Матвеев криво усмехнулся, обнажив в полумраке желтоватые зубы.

— А если не по уставу… то я бы сказал, что у нас идеальная позиция для наблюдения. И для атаки. Не ждут гостей, уверены в своей безопасности. У нас есть преимущество внезапности. И у нас есть вы, ваше благородие.

Он не сказал прямо «давайте их возьмем». Но я и так все понял. Снова посмотрел на базу внизу. Тридцать человек снаружи, четыре пулемета, два Кинетика. Против моего взвода. Чистое, незамутненное самоубийство, если действовать по правилам. Но я никогда не играл по правилам.

— Сержант, пусть бойцы отдохнут, запоминая расположение строений. Я пока подумаю…

— Алиса, — мысленно позвал ушастую. — Полный тактический анализ. Маршруты патрулей, мертвые зоны пулеметных секторов, график смены караула. Мне нужен план.

— Уже работаю, командир, — в ее голосе ушастой прорезались стальные нотки, проникшейся моментом.

Через час у меня перед глазами появилась схема движения. Я опустил бинокль, решение было принято.

— Сержант, — тихо сказал я.

— Я, господин поручик!

— Собирай командиров отделений. У нас десять минут на совещание. Похоже, сегодня вечером мы будем очень сильно улучшать показатели нашего батальона.

Я достал свой личный коммуникатор, который был на порядок совершеннее армейских образцов. Нажал на боковую панель, и над аппаратом вспыхнула дрожащая, полупрозрачная трехмерная карта бухты, подсвеченная изнутри. Маршруты патрулей в виде красных пунктирных линий, сектора обстрела пулеметов, отмеченные полупрозрачными конусами, две яркие, пульсирующие точки, обозначавшие Кинетиков. Мои сержанты дружно открыли рты.

— Это что за хреновина? — выдохнул Ворон, его молодые глаза горели жадным огнём.

— Помощник, — коротко ответил я. — Он показывает нам все их слабости. А их, поверьте, немало. Слушайте план.

Я ткнул пальцем в трехмерную схему.

— Мы не полезем на них в лоб, разберем по частям, как старый часовой механизм.

Они подались вперед, их дыхание облачками пара таяло в холодном воздухе.

— Первая фаза — Я указал на четыре пулеметные точки по периметру. — Это их глаза. Пока они видят, мы не можем двинуться. Это моя работа, сниму расчеты с дистанции, по одному, тихо. На это у меня уйдет не больше трёх минут. Одновременно с этим группа Хмыря, — я посмотрел на ефрейтора, — ваша задача два патруля у пирса. Без шума. Ножами, как на тренировке. Справитесь?

Хмырь молча кивнул, в его глазах не было сомнения.

— Вторая фаза, самая сложная. — Мой палец указал на две пульсирующие точки у главного барака. — Кинетики. Они сердце их обороны. Как только пулеметы замолчат, они поймут, что что-то не так, и выйдут из укрытий, а мы их встретим. Ворон, твоя группа, — я посмотрел на молодого сержанта, — вы создаете шум на восточной стороне. Отвлекающий огонь, несколько гранат. Ваша задача заставить их повернуться в вашу сторону. Связать боем, изобразить основную атаку.

Ворон блеснул глазами и кивнул.

— Как только они отвлекутся, в дело вступает группа Матвеева. Ваша задача: дым, светошумовые гранаты. Вы должны превратить площадку перед бараком в ад. Заставить их потерять концентрацию. А я буду между вами координировать. И если понадобится, вмешаюсь лично.

Матвеев, который до этого молча слушал, нахмурился.

— А если они не поведутся на отвлекающий маневр, господин поручик и разделятся? Один пойдет на шум, а второй останется?

— Хороший вопрос, сержант, — кивнул я. — Поэтому вы начинаете работать по моему сигналу. Только когда я увижу, что они оба сместились в сторону группы Ворона. Ни секундой раньше. Мы лишим их возможности думать, заставим их реагировать, а не планировать.

Я сделал паузу, давая им осознать.

— И третья фаза. Как только Кинетики будут нейтрализованы, все группы одновременно начинают штурм. Хмырь берет пирс и катера, не дать им уйти по воде. Матвеев и Ворон, на вас бараки. Работаем быстро, жестко, без пленных. Задача — полная зачистка. На все про все у нас не больше пятнадцати минут.

Я закончил и посмотрел на них. План был дерзким до безумия. Он был построен на идеальной синхронизации, на моих личных возможностях и на том, что мои люди смогут выполнить все то, чему я их учил, в реальном бою, под настоящими пулями.

— Звучит красиво, командир, — снова подал голос Хмырь. — На твоей волшебной карте. А в жизни? Один промах, один лишний звук, и нам крышка. Нас просто смешают с этим мокрым гранитом.

— Да, — просто ответил я. — Риск огромный. Но и другого шанса у нас не будет. Мы пришли сюда не для того, чтобы смотреть. И я верю в вас.

Я посмотрел в глаза каждому из них. В глаза Матвеева, старого солдата, который видел больше смертей, чем я прожил лет. В глаза Хмыря, циника, который прошел через ад и выжил, и теперь ценил жизнь как никто другой. В глаза Ворона, молодого волка, жаждущего доказать, что он лучший.

Они молчали. Долго. А потом Матвеев тяжело вздохнул и поднялся на одно колено, вглядываясь в огни базы внизу.

Хмырь криво усмехнулся.

— Если уж подыхать, то хотя бы весело.

— За мной не заржавеет, командир, — коротко бросил Ворон.

— Хорошо, — кивнул я, и холодный азарт наполнил меня до краев. — Возвращайтесь к своим людям. Донесите план, никаких подробностей, только задачи для каждой группы. Сверим часы, начало операции через сорок минут, начинается по моему сигналу.

Они молча кивнули и, как тени, растворились в темноте. Я остался один на утесе. Внизу, в бухте, ничего не подозревающие контрабандисты лениво несли свою службу.

Я достал из чехла свой карабин, отличием от стандартной версии был снайперский прицел и пламегаситель, собранные мною в последние пару ночей. Холодный металл привычно лег в руки.

— Ну что, Алиса, — прошептал я в пустоту. — Пора немного поработать.

— Всегда готова, командир, — промурлыкал ее голос в голове. Аватарка сменила костюм, теперь на ней был маскировочный «Леший», а в руках монструозная винтовка с гипертрофированной оптикой. — Расчеты траекторий для всех четырех целей уже загружены.

— Начинаем охоту? — спросила Алиса, деловито нанося на хвост зелёные маскировочные полосы.

Я усмехнулся, проверяя затвор и надевая наушники.

— Начинаем.

Вокруг меня опустился купол из нанитов, который намертво глушил все звуки.

Сорок минут ожидания растянулись в холодную, вязкую вечность. Я лежал на мокром граните, слившись с ним, превратившись в камень, поросший мхом и терпением. Мой мир сузился до окуляра снайперского прицела. В нем, в желтом, нездоровом свете прожекторов, жили и двигались ничего не подозревающие цели.

— Командир, синхронизация завершена. Все группы на позициях и готовы к началу, — голос Алисы в моей голове был похож на щелчок взводимого курка. — Пульс сто десять, уровень адреналина повышен. Идеальное состояние для охоты.

«Спасибо, доктор», — мысленно усмехнулся я, делая глубокий, медленный вдох. — «Начинаем обратный отсчет».

В оптическом прицеле застыла моя первая цель: пулеметное гнездо на северо-западном утесе. Двое. Один лениво зевал, прикрывая рот рукой, второй, прислонившись к станине пулемета, смотрел на темные, плещущиеся волны. Романтик, мать его.

— Расчет траектории для цели номер один завершен. Ветер: два метра в секунду, боковой. Влажность: девяносто два процента. Поправка на кориолисово ускорение… — Алиса сыпала цифрами, которые мой мозг, усиленный Консолью, мгновенно преобразовывал в движения мышц.

Я не стал дожидаться конца ее выкладок. Я уже чувствовал траекторию, видел ее, как светящуюся нить, протянувшуюся от моего ствола к голове зевающего пулеметчика.

Выдох. Плавный нажим.

Сухой щелчок, полностью поглощенный акустическим куполом нанитов, толчок в плечо. В окуляре прицела голова зевающего дернулась, словно ему отвесили подзатыльник. Красный фонтанчик брызнул на стену из мешков с песком. Его напарник даже не сразу понял, что произошло. Он обернулся на звук падения тела, и его глаза расширились от ужаса. Вторая пуля вошла ему точно в переносицу, оборвав его короткую, полную удивления жизнь.

— Цель номер один нейтрализована. Чисто, — констатировала Алиса. — Перехожу к цели номер два. Группа Хмыря начала движение.

Я сместил прицел, вторая точка, на противоположном конце бухты. Здесь было сложнее, пулеметчики сидели глубже, частично прикрытые скальным выступом. Но и у них были свои слабости. Они курили, огонек сигареты, вспыхнувший в темноте, стал для меня маяком.

Еще два выстрела, слившиеся в один. Две точки жизни, погасшие в моей оптике.

— Цель номер два нейтрализована, — безэмоционально сообщила Алиса. — На пирсе движение. Группа Хмыря подошла к патрулю.

Мой прицел метнулся к деревянному настилу пирса. Я видел их, двое моих бойцов, двигаясь в тени, выскользнули из-за штабеля ящиков. Противники, двое охранников, стояли спиной, лениво переговариваясь. Все произошло за три секунды. Хмырь и его напарник, как две пантеры, прыгнули на них. Короткий блеск ножей в тусклом свете. Два тела мешками осели на доски, не издав ни звука. Их тут же оттащили в паллеты.

Третий пулемет, четвертый. Еще четыре выстрела. Еще четыре оборванные жизни. Я работал как бездушный механизм, автомат, выполняющий программу. Вдох, цель, выдох, выстрел. Я не чувствовал ни жалости, ни азарта. Только холодную сосредоточенность.

— Первая фаза завершена, командир, — доложила Алиса. — Все пулеметные расчеты ликвидированы. Противник еще не поднял тревогу.

Но это была лишь временная передышка. Я знал, что у меня есть не больше минуты, пока смена или обходящий патруль не обнаружат трупы. И они не заставили себя ждать.

Дверь главного барака распахнулась, и на крыльцо вышли они. Кинетики. Один был массивным, коротко стриженным бритоголовым быком с тяжелой челюстью. Второй, наоборот, худой и вертлявый, с длинными, сальными волосами. Они вышли, потягиваясь, и что-то лениво обсуждали. А потом бритоголовый резко замер. Он наклонил голову, словно к чему-то прислушиваясь. Я не знал, что он услышал, может, тишину, которая внезапно стала слишком громкой, или почувствовал изменение в потоках Пыли. Но он почувствовал.

— Тревога! — его рев разорвал ночную тишину.

База взорвалась, как растревоженный улей. Завыла сирена, из бараков посыпались сонные, полуодетые боевики, на ходу передергивая затворы.

— Ворон, твой выход! — рявкнул я в коммуникатор.

В тот же миг на восточной стороне бухты, там, где скалы подходили почти вплотную к воде, грохнул взрыв. Сразу за ним второй. Это сработали две гранаты с усиленным зарядом, которые я выдал группе Ворона. А затем оттуда ударили частые, отрывистые выстрелы.

Кинетики, как я и рассчитывал, купились. Они оба развернулись в сторону взрывов. Вокруг их тел мгновенно сплелись мерцающие коконы пылевых щитов. Бритоголовый что-то рявкнул своим людям, указывая в сторону группы Ворона, и они бросились туда.

— Матвеев! Сейчас!

Это был идеальный момент. Пока все внимание противника было приковано к востоку, группа Матвеева, вынырнув из-за скал с запада, начала свою работу. Воздух наполнился шипением. К ногам Кинетиков полетели дымовые шашки. Почти сразу за ними светошумовые гранаты.

Площадка перед бараком превратилась в филиал ада на земле. Густой, едкий дым застелил все, превратив поле боя в молочное болото. А затем рванули светошумовые. Ослепительные вспышки, оглушительный взрывы, которые проникали прямо в мозг. Кинетики оказались в самом эпицентре. Я видел в тепловом спектре, как их фигуры заметались в дыму. Они потеряли ориентацию. Их щиты, до этого плотные и стабильные, начали мерцать, теряя форму. Их концентрация была сломлена.

Но они все еще были опасны, как раненые звери. Бритоголовый, взревев от ярости, вслепую ударил силой. Из-под земли перед ним вырос частокол острых каменных шипов. Они с треском пробили дощатый настил и устремились в пустоту, но один из бойцов Матвеева, не успевший отскочить, взвыл от боли, шип пропорол ему бедро.

Я не мог больше ждать.

— Алиса, цель номер один, бритоголовый, найди брешь.

— Уже нашла, командир. Левая сторона, под ребрами. Щит проседает на три секунды после каждой его атаки. У вас есть один выстрел.

Я снова прижал карабин. В прицеле, сквозь клубы дыма, я видел расплывчатый, мечущийся силуэт. Мой палец лег на спусковой крючок. Я не целился, просто ждал. Бритоголовый снова атаковал. Кинетик поднял в воздух несколько ящиков, стоявших неподалеку, и швырнул их в сторону группы Ворона. И в этот миг…

«Сейчас!» — крикнула Алиса.

Щелчок. Пуля, ведомая моими расчетами и ее коррекцией, ушла в дым. Я увидел, как силуэт бритоголового дернулся. Он схватился за бок, его щит моргнул и погас. Он зашатался, делая шаг назад. Он был ранен, но еще жив.

Второй, длинноволосый, увидев, что его напарник ранен, впал в ярость. Он закрутил над головой огненный хлыст, разгоняя дым вокруг себя. Он пытался найти цель, но всё ещё был дезориентирован.

И в этот момент из дыма, как демоны из преисподней, вынырнули трое. Матвеев, Ломов и Синицын. Они не стали стрелять. Они просто бросились на него. Матвеев, как таран, врезался в него сбоку, сбивая с ног. Ломов, навалившись сверху, придавил его к земле своей бычьей тушей. А Синицын, самый легкий и быстрый, подскочил и с размаху ударил его прикладом карабина по виску. Один раз, второй. Огненный хлыст погас.

Бритоголовый, видя, что его напарника вяжут, попытался поднять руку, чтобы помочь, но было поздно. Моя вторая пуля пробила голову, и Кинетик рухнул на землю.

— Кинетики нейтрализованы! — мой голос в общем канале связи прозвучал, как удар грома. — Пошли!

Это был сигнал, которого все ждали. Со всех сторон, из-за скал, из оврагов, из тени бараков, поднялись мои бойцы. И единым, слаженным, неудержимым потоком они хлынули на базу. Во главе этого потока, ревя как берсерк, несся сержант Матвеев. Он поднял с земли пулемет, брошенный одним из убитых контрабандистов, и, ведя огонь от бедра, поливал окна бараков свинцом. Остатки сопротивления были сметены в одно мгновение. Контрабандисты, лишившись своих «богов» и оказавшись под перекрестным огнем, впали в панику. Кто-то пытался отстреливаться, кто-то бежать, кто-то молил о пощаде.

— Командир, — голос Алисы в моей голове был тихим, лишенным обычной игривости. Ее анимированная фигурка в углу интерфейса сняла маскировочный костюм и теперь просто сидела, обхватив колени хвостом. — Уровень вашего физического истощения восемьдесят семь процентов. Энергетические резервы Консоли после экстренного медицинского вмешательства — на двенадцати процентах. Рекомендую воздержаться от дальнейших «чудес» в ближайшие двадцать четыре часа, иначе система уйдет в аварийную перезагрузку, и вы на пару часов превратитесь в очень умный, но совершенно неподвижный овощ.

«Принято, ушастая», — мысленно ответил я, делая еще один глоток теплой воды. — «Просто сканируй периметр. Не нравится мне эта тишина».

— Уже, — отозвалась она. — Тепловых сигнатур в радиусе полукилометра, кроме наших, нет. Они были слишком уверены в себе. Никаких секретов, никаких дозоров в лесу.

Ко мне, тяжело ступая по усыпанной гильзами земле, подошел Матвеев. Он остановился рядом, оперся на трофейный пулемет и посмотрел на дело рук наших.

— Все, господин поручик, — его бас был хриплым и уставшим. — Все схроны вскрыты. Как вы и думали, там клондайк. Этого добра хватит, чтобы вооружить еще один такой батальон, как наш. И Пыли… мы все вместе взятые столько в жизни не видели.

— Хорошо, сержант, — кивнул я. — Похоже, скоро у нас будут гости.

Он ничего не ответил, просто кивнул и пошел отдавать приказания. Мои бойцы слушались его беспрекословно. И гости не заставили себя ждать. Сперва донесся звук, низкий, вибрирующий гул, от которого, казалось, дрожали скалы. Он нарастал, заполняя собой все пространство. Мои бойцы, как по команде, вскинули оружие, занимая позиции за ящиками и мешками с песком.

— Спокойно! — рявкнул я. — Это свои!

Из-за северного утеса, разрезая низкие облака, выплыли два силуэта. Огромные, темные, похожие на исполинских китов, лениво плывущих в ночном небе. Тяжелые десантно-транспортные дирижабли класса «Богатырь». Бока воздушных машин были усеяны огнями, а под брюхом, в лучах мощных прожекторов, виднелись подвешенные бронемашины и десантные модули. За ними, чуть выше, хищными тенями скользили два легких штурмовика «Кречет».

Это была не просто группа поддержки. Больше похоже на войсковую операцию.

Дирижабли, не снижая скорости, прошли над бухтой, заливая ее мертвенно-белым светом прожекторов. Картина, должно быть, открылась им впечатляющая: десятки трупов, развороченные сараи, дымящиеся развалины и три десятка грязных фигур, стоящих среди этого хаоса с оружием наизготовку.

Первый «Богатырь» завис над центральной площадью, из его распахнутого брюха, как горох, посыпались десантные канаты. Через минуту на землю уже ступали бойцы. Это были не наши батальонные обормоты.Жандармский спецназ, идеально подогнанная черная форма, легкие бронежилеты, новейшие автоматические карабины с прицелами, подозрительно похожими на коллиматоры. Они двигались быстро, слаженно, без единого лишнего движения, мгновенно беря под контроль ключевые точки, оттесняя моих людей на второй план.

С одного из центральных канатов, не спеша, спустились двое. Первым был уже знакомый мне по голосу майор Бельский, сухой, поджарый офицер с лицом, словно высеченным из камня. А следом за ним, грузно ступив на землю, спустился генерал. Высокий, седовласый, с тяжелой челюстью и глазами, холодными, как лед Байкала. На его кителе тускло поблескивала звезда Героя Империи. Я узнал его. Генерал-лейтенант князь Барятинский, командующий всем Дальневосточным Корпусом Жандармерии. Лично. Вот тебе и «мелкая стычка с контрабандистами».

Я медленно, опираясь на трость, пошел им навстречу. На фоне идеально чистых жандармов я выглядел как оборванец, случайно затесавшийся на императорский бал.

— Поручик Строганов? — голос генерала был низким и рокочущим. Он не спрашивал, он констатировал.

— Так точно, господин генерал, — я вытянулся, отдавая честь.

Он не ответил на приветствие. Его ледяные глаза медленно обвели поле боя, задержались на горе трупов, на вскрытых контейнерах с Пылью, на моих раненых, которым уже оказывали помощь прибывшие медики.

— Докладывайте, поручик. Коротко и по сути. Что здесь произошло?

Я доложил. Без эмоций, без оправданий. Сухие факты. Выдвинулись на доразведку. Обнаружили укрепленную базу. Оценили силы противника как значительно превосходящие. Принял решение на ликвидацию, под свою ответственность. Потери: один убитый, двое тяжелораненых. Задача выполнена.

Генерал слушал молча, не перебивая. Его лицо не выражало ничего. Когда я закончил, он несколько секунд смотрел на меня в упор, словно пытаясь заглянуть мне в душу.

— Принял решение под свою ответственность… — медленно повторил он. — Вы хоть понимаете, поручик, что это называется «самоуправство»? Что за такое я могу отдать вас под трибунал, и никакой героизм вас не спасет? Вы положили здесь тридцать человек, не имея на то приказа.

— Я положил здесь сорок шесть врагов государства, господин генерал, — спокойно ответил я, встречая его взгляд. — И вернул Империи стратегический груз, который числился утерянным. А моих потерь было бы ноль, если бы разведданные, на основе которых ставилась задача, соответствовали действительности. Мои люди шли на доразведку, а попали в осиное гнездо. Я выбрал единственный вариант, который давал нам шанс не только выжить, но и победить.

В повисшей тишине майор Бельский, стоявший рядом, тихо кашлянул.

— Господин генерал, разрешите добавить? Поручик Строганов действовал дерзко, но… эффективно. Если бы он отступил, как предписывал устав, мы бы потеряли ниточку. Они бы снялись и ушли, как только поняли, что груз обнаружен. Мы гонялись за этой бандой полгода, потеряли два патруля. А поручик… он решил многие проблемы за одну ночь.

Генерал перевел взгляд на майора, затем снова на меня.

— Вы наглец, Строганов, — сказал он беззлобно. — Редкий наглец. Но, как сказал майор, эффективный. — Он кивнул на контейнеры. — Вы знаете, что это?

— Предполагаю, та самая партия левитационной Пыли, что пропала с транспорта «Аргунь».

— Не просто партия, — голос генерала стал жестким. — Это был спецгруз для нового поколения двигателей нашего воздушного флота. Его потеря, это не просто финансовый ущерб. Это удар по обороноспособности всего Дальнего Востока. Японцы отдали бы за эти ящики половину своего морского флота. Уверен, вы уже поняли, что дело пахнет изменой Родине, а местная шантропа лишь прикрытие. Груз растащили в разные стороны, чтобы сложнее было найти. Вы, офицер Корпуса, а не наша доблестная контрразведка, вернули треть…

Он прошелся по площадке, пнув носком сапога брошенный кем-то карабин.

— Я не люблю самоуправства, но еще больше я не люблю поражений. Сегодня вы принесли нам победу. Большую победу. — генерал остановился и снова посмотрел на меня. — Ваше дело будет рассмотрено. Но не трибуналом, специальной комиссией. И я лично прослежу, чтобы она учла все обстоятельства.

Он повернулся к Бельскому.

— Майор, обеспечить полную зачистку и эвакуацию трофеев. Всех пленных… — он оглядел гору трупов. — Всех убитых контрабандистов доставить на опознание. Начать расследование. Я хочу знать, кто их крышевал, кто дал им наводку на «Аргунь». Переверните здесь каждый камень. Я хочу вернуть весь груз в течение недели! Это уже вопрос не чести, господа. На кону весь Дальний Восток.

— Будет исполнено, господин генерал!

Генерал снова посмотрел на меня.

— А вы, поручик, отправляйтесь на базу. Вас и ваших людей доставят на моем личном катере. Вам нужен отдых и хороший врач, судя по вашему виду. И вот еще что…

Он достал из кармана небольшой коммуникатор.

— Если вам что-то понадобится для ваших… неофициальных операций, пишите напрямую, за этот контакт отвечает лично мой помощник. Без рапортов и бюрократии. Мне нужны люди, которые приносят результат, а не рисуют красивые отчеты.

Он вложил аппарат мне в руку, развернулся и, не сказав больше ни слова, пошел к трапу дирижабля. Его адъютанты и охрана бросились за ним. Я остался стоять посреди этого разгрома, сжимая в руке холодный пластик генеральского коммуникатора. Я только что прошёлся по краю…

Генеральский катер, в отличие от наших неуклюжих десантных дирижаблей двигался почти бесшумно. Я стоял на корме, вцепившись в холодный леер, и смотрел на удаляющиеся огни бухты, где жандармский спецназ уже методично упаковывал мою победу в большие контейнеры и мешки для трупов.

— Командир, анализ вашего психоэмоционального состояния показывает снижение уровня кортизола и адреналина на сорок процентов, — деловито сообщила Алиса. Ее аватарка в углу моего интерфейса теперь была в адмиральском кителе и фуражке — На смену боевому возбуждению приходит фаза глубокого истощения. Рекомендую по прибытии на базу принять двести граммов коньяка, горячую ванну и забыться сном на двенадцать часов. Иначе завтра вы будете похожи на зомби, которого переехала телега с навозом.

— Коньяк принимается, остальное по обстоятельствам, — мысленно ответил я, чувствуя, как свинцовая усталость разливается по телу. — Что по людям?

— Раненые стабилизированы. Их уже доставили в госпиталь на одном из «Кречетов». Прогноз по Кольцову благоприятный, ногу спасут, хотя хромать будет долго. Остальные отделались несложными ранениями и тяжелым испугом. Психологическое состояние взвода… эйфорическое. Они еще не до конца поняли, что сделали, но уже чувствуют себя героями.

— Плохо, — нахмурился я. — Божествам не прощают ошибок. А у нас их будет еще много.

Возвращение на базу было странным. Нас встретили не фанфарами, а гулкой, напряженной тишиной. Новость о нашем рейде и его последствиях уже разлетелась по батальону. Когда мы, грязные, оборванные, шли от причала к своей казарме, солдаты и офицеры из других рот провожали нас молчаливыми взглядами. В них больше не было презрения, только смесь удивления и зависти. Мы перестали быть просто штрафниками, стали чем-то непонятным, непредсказуемым и оттого опасным.

Я отпустил людей, приказав Матвееву проследить, чтобы помылись и легли спать. Сам же, проигнорировав лазарет, направился в сторону офицерского клуба. У меня не было ни малейшего желания пить или праздновать.

Офицерский клуб был островком столичной цивилизации посреди нашей дальневосточной глуши. Тяжелые портьеры, мягкие ковры, запах дорогого табака и кожи. Здесь, в клубах сигарного дыма, проигрывались состояния в карты, плелись интриги и заключались сделки. Здесь обитали те, для кого война была лишь досадной помехой в карьере.

Я остановился в тени у входа, не привлекая к себе внимания. Моя грязная, пропахшая порохом форма была здесь таким же чужеродным элементом, как свинья в императорском дворце. И я увидел его.

Капитан Орлов сидел в самом дальнем, самом уютном углу, в глубоком кожаном кресле. Он был не один, вокруг него сидели трое его ближайших прихлебателей, таких же холеных штабных офицеров. На столике перед ними стояла батарея бутылок и почти нетронутая еда. Но это не было похоже на праздник. Лицо Орлова было бледным, осунувшимся. Он не пил, а цедил коньяк мелкими, нервными глотками, и его глаза лихорадочно блестели.

— … он просто выскочка! Простолюдин, которому повезло! — донесся до меня обрывок его срывающегося голоса. — Он подставил меня! Он все подстроил, чтобы выслужиться перед полковником!

Его дружки согласно кивали, подливая ему в бокал. Это было жалкое зрелище. Но я знал, что загнанная в угол крыса становится самой опасной. Орлов резко встал, чуть не опрокинув стол.

— Нет! Я этого так не оставлю! — прошипел он. — Я не позволю какому-то грязному мужлану рушить мою карьеру!

Он быстрым, нервным шагом направился к выходу, почти врезавшись в меня. Он отшатнулся, его лицо на мгновение исказилось от страха, когда он узнал меня. Но страх тут же сменился концентрированной, животной ненавистью.

— Ты… — прошипел он.

— Господин капитан, — холодно кивнул я, не давая ему договорить. — Хорошего вечера.

Я намеренно посторонился, пропуская его. Он бросил на меня еще один полный яда взгляд и, почти бегом, выскочил из клуба. Он не пошел в сторону казарм. Он направился к штабному зданию, где находился узел связи.

— Алиса, — мысленно позвал я, медленно идя за ним на безопасном расстоянии. — Можешь подключиться к его разговору?

— Мой дорогой хозяин, вы меня обижаете, — промурлыкал ее голос. — Местная ГИС-сеть по сравнению с моими возможностями, это арифмометр против квантового компьютера. Конечно, могу. Уже подключаюсь, канал защищенный, абонент на той стороне находится в Санкт-Петербурге.

Я замер в тени дерева, метрах в пятидесяти от ярко освещенных окон кабинета связи. В моей голове, чистый, как студийная запись, раздался голос Орлова.

— Дядюшка! Это я, Андрей! — его тон был жалобным и заискивающим.

— Андрей? — голос на том конце провода был властным, с легкой хрипотцой. Голос человека, привыкшего отдавать приказы, а не выслушивать жалобы. — Что случилось? Почему ты звонишь в такое время? У тебя неприятности?

— Неприятности, дядюшка, это не то слово! У меня катастрофа! — заныл Орлов. — Меня подставили! Здесь появился один… один выскочка, поручик Строганов. Простолюдин, сын какого-то купчишки! Он… он…

— Андрей, прекрати истерику и говори по существу, — холодно оборвал его сенатор. — Что он сделал?

И Орлов начал врать. Вдохновенно, самозабвенно, смешивая правду с откровенной ложью. В его версии я был безрассудным мясником, который погубил взвод ради собственной славы. Наша первая стычка с контрабандистами превратилась в «бойню, где он потерял половину людей». Наша победа над разведчиками Соколова, в «подлую провокацию и нарушение всех правил учебного боя». А сегодняшний рейд…

— Он самовольно, нарушив прямой приказ, повел людей на штурм! — патетически вещал Орлов. — Да, ему повезло. Да, он разгромил эту банду. Но какой ценой⁈ Он потерял людей! Он рисковал целым взводом! И теперь этот… этот герой ходит по базе, а меня, боевого офицера, полковник Арсеньев отстранит от командования! Меня, дядюшка! Из-за какого-то грязного мужлана!

На том конце провода повисла долгая, тяжелая пауза.

— Этот Строганов… он вернул груз с «Аргуни»? — наконец спросил сенатор. В его голосе не было эмоций, только сухой, деловой интерес.

— Ну… да, — неохотно признал Орлов. — Какую-то часть. Но это чистая случайность! Он…

— Андрей, замолчи, — снова оборвал его сенатор. На этот раз в его голосе прорезался лед. — Ты идиот. Ты не просто упустил возможность, зато умудрился превратить чужой триумф в свое личное унижение. Вместо того чтобы возглавить эту операцию, ты пытался от нее откреститься. А теперь ноешь мне в трубку.

— Но, дядюшка!..

— Я сказал, замолчи! — рявкнул сенатор. — Я понял, простолюдин, который оказался умнее и удачливее тебя. И который теперь пользуется покровительством Арсеньева и, судя по всему, теперь самого Барятинского. Это очень плохо для репутации нашей семьи.

Он снова замолчал, обдумывая. Я почти физически чувствовал, как в его голове вращаются шестеренки большой политики.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я займусь этим, Строганова нужно убрать. Не физически, не будь дураком. Его нужно дискредитировать. Сломать. Сделать так, чтобы его «героизм» обернулся против него. Я поговорю с кем нужно в Военном министерстве. Мы найдем способ, а ты, Андрей… сиди тихо и не высовывайся. Не делай больше глупостей, просто жди. Я решу эту проблему.

В трубке раздались короткие гудки. Орлов еще несколько секунд стоял, прижимая коммуникатор к уху, с глупой, растерянной улыбкой на лице. Он получил то, что хотел. Я медленно отошел от дерева и пошел в сторону своей казармы.

— Командир, уровень угрозы изменился, — констатировала Алиса. Ее аватарка сменила адмиральскую фуражку на строгий костюм аналитика и солнцезащитные очки. — Противник перешел от тактических действий на локальном уровне к стратегическому планированию на уровне высшего командования. Наши шансы в открытом противостоянии с сенатором… невелики.

— Кто сказал, что противостояние будет открытым, ушастая? — мысленно усмехнулся я. — Он хочет играть в политику? Отлично, флаг в руки, барабан на шею.

Я шел по темной, пустынной территории базы, и холодный ночной ветер не мог остудить огня, что разгорался у меня внутри. Путь лежал не в казарму, а обратно в штаб. Я знал, что полковник Арсеньев еще не спит. Такие, как он, вообще спят мало. Дверь в его кабинет была приоткрыта, я постучал.

— Войдите.

Полковник сидел за своим столом, над чашкой остывшего чая. Он выглядел еще более уставшим, чем раньше. Но в его глазах, когда он поднял их на меня, я увидел что-то новое, не просто интерес, а тень мрачного удовлетворения.

— Наслышан о ваших успехах — Арсеньев говорил тихо, слегка прикрыв глаза — но всё же, хочу знать подробности из первых рук.

Я быстро обрисовал ситуацию, плюс разговор с князем.

— Отлично — кивнул комбат — уверен, вопрос показателей закрыт надолго. Что-то еще, поручик? — спросил он.

— Пустяк, господин полковник, могу лишь добавить, что капитан Орлов только что связывался со своим дядей, сенатором Орловым. Жаловался на жизнь и просил содействия в моем… устранении с должности.

Арсеньев не удивился. Он медленно откинулся на спинку скрипучего кресла и потер переносицу.

— Не буду уточнять, откуда такая информация — усмехнулся Арсеньев. — Я догадывался, что этим кончится. Спасибо, что сообщили, Строганов. Буду иметь в виду.

— Я не просто сообщаю, господин полковник, — я чуть наклонился вперед. — Я предлагаю решение. Генерал Барятинский дал мне прямой канал связи. Один мой рапорт, и капитана Орлова вместе с его дядей начнут проверять на предмет порочащих связей. Всегда что-то найдётся, к тому же, у любого сенатора всегда много врагов, которые готовы воспользоваться новой возможностью утопить конкурента.

Арсеньев долго молчал, глядя на меня.

— Неплохо для сына купца, поручик, я откровенно удивлён. Но такой расклад слишком груб, Строганов. И очень шумно. Вы наживете себе таких врагов в столице, что генерал Барятинский не сможет вас прикрыть. Орловых просто так не утопить.

— Но это решит проблему, — отрезал я.

Он криво усмехнулся.

— Только на время. Вы мыслите, как хирург, поручик, отрезать, чтобы не гнило. Но иногда опухоль можно… высушить. Оставьте это мне, я поговорю с кем надо. Капитан Орлов больше не будет вашей проблемой. Можете считать это частью нашего…сотрудничества.

— Рад это слышать, господин полковник.

— А теперь идите спать, — его голос снова стал ровным и безэмоциональным. — Вы еле на ногах стоите. И заберите своих людей из госпиталя утром. Они рвутся в строй, говорят, что их хорошо залатали.

Я кивнул и вышел, на душе стало немного легче. Я получил союзника, усталого, циничного, но надежного.

Следующие несколько дней прошли в благословенной тишине. Наш взвод, который теперь официально назывался «отдельной штурмовой группой», зализывал раны. Мы не участвовали в строевых смотрах и учениях. Нас просто оставили в покое. Это время мы использовали с максимальной пользой. Бойцы отсыпались, чистили до блеска оружие, чинили форму, приводили в порядок броню. Я лично ходил с Матвеевым в госпиталь проведать Кольцова. Он уже сидел на койке, его нога была закована в громоздкий аппарат, но он улыбался.

— Спасибо, командир, — сказал он, когда мы остались наедине. — Врачи сказали… сказали, что это чудо. Что кость срослась так, будто ее лепил сам Господь Бог.

— Просто у Господа Бога на тебя большие планы, Кольцов, — усмехнулся я, хлопая его по плечу. — Выздоравливай.

Атмосфера в казарме изменилась, появилась тихая, уверенная в себе гордость. Они были «Строгановскими», и это было не просто прозвище, а знак качества. А потом случилось то, что окончательно закрепило наш новый статус.

Серое, промозглое утро. Мы сидели в кубрике, кто-то играл в карты, кто-то дремал, прислонившись к стене. Я сидел за столом и тихо про себя спорил с Алисой на тему малого десантного транспорта, делал первые наброски чертежа. И тут дверь со скрипом отворилась.

На пороге стоял лейтенант Галкин, наш батальонный интендант. Тот самый, который еще недавно отказал Матвееву в получении новой обуви. Друг и собутыльник капитана Орлова. Но сейчас на его лице не было и тени былой спеси. Он был бледен, на лбу блестели капельки пота, а в руках он нервно теребил фуражку.

Разговоры и смех в казарме мгновенно стихли. Все резко уставились на незваного гостя. Галкин сглотнул, его взгляд метнулся по нашим суровым лицам и остановился на мне. Он вытянулся, как на плацу.

— Ваше благородие, господин поручик! — его голос был подобострастным, почти заискивающим. — Разрешите обратиться?

Я медленно отложил карандаш и поднял на него глаза.

— Обращайтесь…Лейтенант. Что за спешка? Склады горят?

— Никак нет, ваше благородие! — он замотал головой. — Дело… дело хозяйственное. У меня тут на складе… завалялись… новые кровати с матрасами. И тумбочки новые, и табуреты. И форма новая, комплект зимний, усиленный. Пропадает добро… Я вот подумал… может, вашим бойцам надо? А то у вас тут… неуютно как-то.

В казарме повисла такая тишина, что было слышно, как муха бьется о стекло. Мои бойцы смотрели то на меня, то на интенданта, не в силах поверить своим ушам. Матвеев, сидевший в углу, медленно отложил нож, которым вырезал какую-то фигурку из дерева, и на его гранитном лице появилось выражение крайнего изумления. Я откинулся на спинку стула и усмехнулся. Холодно, без тени веселья.

— Так вы, лейтенант, о нас заботу проявляете? Похвально. Только вот кровати у нас есть. И форма тоже. Старая, правда, но еще послужит.

— Что вы, ваше благородие! — взмолился Галкин, его пот уже стекал по вискам. — То ж рухлядь! А это… это ж новое все! От сердца отрываю! Приказ лично господина полковника… чтобы у вас все было по высшему разряду!

— Это ж как его распида…ло! — восхищённо выдохнула Алиса, отчего я откровенно закашлялся.

— Мать моя женщина… Алиса⁈ Что за словечки! — мысленно гавкнул на ушастую.

— Как будто ты сам об этом не подумал, мой дорогой хозяин — обиженно ответила мелкая, свернувшись клубком, затем достала свою мордаху и показала мне язык.

Он врал, конечно. Арсеньев бы не стал заниматься такой мелочью. Это была личная инициатива Галкина, паническая попытка подстелить соломки. Он понял, что его покровитель Орлов натурально сбитый летчик, у таких чуйка работает как надо. А я новая, восходящая сила. И он отчаянно пытался купить себе прощение.

— Ну, раз приказ полковника… — я медленно протянул. — Тогда другое дело. Приказы надо выполнять. Матвеев!

— Я, господин поручик! — сержант вскочил на ноги.

— Выделите людей, помогите лейтенанту Галкину перетащить наше новое имущество. И проследите, чтобы ничего по дороге не «потерялось».

— Будет исполнено!

Галкин просиял, как медный таз на солнце. Он отвесил мне такой низкий поклон, что чуть не стукнулся лбом о пол, и пулей вылетел из казармы. Я аж засомневался, может, его разжаловали до рядового?..

Как только за ним закрылась дверь, казарма взорвалась. Это не был громкий хохот, тихий, давящийся смех. Смех людей, которые только что увидели, как мир перевернулся с ног на голову.

— Ну, хренасе, — выдохнул Синицын, вытирая слезы. — Кровати нам принес на блюдечке.

— Похоже, у нас теперь не только патроны, но и матрасы по высшему разряду будут, командир, — пробасил Ломов, и его слова утонули в новом взрыве хохота.

Я смотрел на них, и на моем лице тоже появилась улыбка. Это была маленькая, незначительная победа. Но именно из таких побед и складывается репутация. И уважение, которое нельзя купить. Но которое, как оказалось, можно заставить себе подарить. Вместе с новыми кроватями.

Через несколько дней, когда новая мебель уже была расставлена, а бойцы привыкли к комфорту, мы возобновили тренировки. Но теперь это было другое: другой настрой, другой уровень. Мы отрабатывали штурм зданий, десантирование с малых высот, тактику боя в замкнутых пространствах, активно начали использовать револьверы. От расхода боеприпасов, Галкин каждый вечер приходил в ужас, безропотно выдавал новые ящики я патронами. Я гонял их до седьмого пота, и никто не роптал. Они знали, что я готовлю их не к параду.

Вызов от Арсеньева пришел под вечер. Явившись в его кабинет, я сразу понял, что тихие дни кончились. Полковник не сидел за столом. Он стоял у карты, и его спина была прямой и напряженной, как натянутая струна.

— Строганов, — сказал он, не оборачиваясь. — Присаживайтесь.

Я сел. Он повернулся, и я увидел на его лице мрачную, злую усталость. Он молча протянул мне тонкую папку с грифом «Секретно».

— Читайте.

Я открыл папку. Внутри были отчеты контрразведки, схемы, фотографии. Все касалось пропавшего груза с транспорта «Аргунь».

— Как видите, — заговорил Арсеньев, пока я листал страницы, — наши доблестные ищейки из контрразведки не зря едят свой хлеб. Им удалось выйти на след еще одной части груза. Третьей, самой крупной.

Мой палец замер на аэрофотоснимке. Знакомые очертания, скалистое ущелье, несколько построек, замаскированных под заброшенный рудник.

— «Лисья Нора»? — переспросил я.

— Именно, — кивнул полковник. — Серая зона, километров двадцать от границы с крупной Аномалией и до обжитых территорий. Формально территория Империи, фактически бандитское государство. Мы туда не суемся без крайней нужды. За последние пару лет все попытки взять ее силой заканчивались большими потерями личного состава Корпуса.

— Обращаться к армейцам никто не спешил — устало продолжил Арсеньев. — Политика, мать ее, к тому же у вояк проблем не меньше, чем у нас… Там сидят не просто контрабандисты, на границе с Аномалией отсиживаются самые отмороженные ублюдки со всего Дальнего Востока. И, судя по всему, в этой клоаке активно работает агентура вероятного противника. Именно там они держат у себя наш груз.

— Задача вернуть его, — констатировал я, закрывая папку.

— Именно, — подтвердил Арсеньев. — Но есть нюанс.

Он подошел к столу, взял лист бумаги и протянул мне. Это был приказ, отпечатанный на гербовом бланке, с подписью и печатью из штаба Корпуса. Из самого Санкт-Петербурга.

Я пробежал глазами текст. И почувствовал, как в груди разливается холод.

— Для проведения специальной операции по изъятию казенного имущества в районе «Лисья Нора» батальону выделить сводный отряд и назначить командиром сводного отряда капитана Орлова Андрея Игоревича. В его подчинение передать роту разведки батальона и отдельную штурмовую группу поручика Строганова…

— Его дядя сработал быстро, — тихо сказал я, опуская приказ на стол.

— Быстрее, чем я ожидал, — скрипнул зубами Арсеньев.

— Я не могу отменить приказ из столицы, Строганов, — в голосе полковника впервые послышалось бессилие. — Я могу только… дать вам совет.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— В уставе есть пункт. Если в ходе боевой операции командир погибает или оказывается неспособен исполнять свои обязанности, командование принимает на себя старший по званию из оставшихся в строю офицеров.

— Или… Теряет связь с подчинёнными. Вы меня поняли, поручик?

Я встал.

— Так точно, господин полковник. Я вас понял.

Ресторан «Золотой Дракон» был островком столичной пошлости в суровом, пропахшем солью и углем Владивостоке. Здесь все кричало о деньгах, но говорило шепотом о вкусе. Тяжелые бархатные портьеры бордового цвета, маслянистый блеск начищенной меди, хрустальные люстры, роняющие на белоснежные скатерти тусклые, сонные блики. В воздухе стоял густой, удушливый коктейль из запахов французских духов, дорогих сигар и жареного мяса. Это было место, куда приходили не ужинать, а показывать себя. И сегодня главной звездой этого театра тщеславия был капитан Глеб Орлов.

Он сидел за лучшим столиком, в центре зала, и его смех, громкий и самодовольный, перекрывал даже приглушенную игру скрипача в углу. Напротив него, томно откинувшись на спинки обитых бархатом стульев, сидели две девицы. Обе были ослепительно красивы той хищной, выверенной красотой, что стоит немалых денег. Одна, блондинка с ледяными глазами по имени Лилиана, лениво крутила в тонких пальцах ножку бокала с шампанским. Вторая, жгучая брюнетка Софи, не сводила с Орлова восхищенного, чуть приоткрыв пухлые губы, взгляда.

— Ах, Глебушка, ты просто герой! — проворковала Софи, когда официант с поклоном убрал пустые тарелки. — Взять на себя такую ответственность! Возглавить такую опасную операцию!

Орлов расправил плечи, его парадный мундир, казалось, стал тесен от нахлынувшей гордости.

— Пустяки, моя дорогая, — небрежно бросил он, делая глоток шампанского. — Долг перед Империей. Кто-то же должен наводить порядок, пока другие… играют в солдатиков.

Лилиана изящно наклонила голову.

— Ты говорите об этом… поручике? Строганове? Весь город гудит о его последней выходке.

Лицо Орлова на мгновение скривилось, словно он откусил лимон.

— Об этом калеке? — процедил он сквозь зубы. — Выскочка. Простолюдин, которому по недоразумению достался мундир. Подумаешь, разгромил шайку оборванцев. Шум, пыль, никакой тонкости. Но, слава богу, наконец-то в штабе объяснили командованию, кто здесь настоящий офицер, а кто временное недоразумение.

Он откинулся на спинку стула, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Теперь я поведу в бой сводный отряд. Лучшие люди батальона, включая роту разведки. Мне поручили нанести решающий удар, уничтожить оборонительные позиции.

— Да ты что⁉ — Софи подалась вперед, ее декольте стало еще более откровенным. — Как это звучит… опасно!

— «Лисья Нора», — Орлов понизил голос до заговорщического шепота, который, впрочем, был прекрасно слышен и за соседними столиками. — Гадюшник в скалах. Но мой план гениален в своей простоте. Мы не полезем в лоб, как сделал бы этот мужлан Строганов. Нанесем изящный, стремительный фланговый удар. Они даже не поймут, что их убило. — Орлов самодовольно усмехнулся. — После такого меня ждет как минимум майорский чин и перевод в столицу, подальше от этой дыры.

За соседним столиком, в тени массивной колонны, сидел ничем не примечательный господин средних лет. Одет он был в соответствующий для заведения наряд, но абсолютно неброский. На лице застыло скучающее, слегка утомленное выражение. Он медленно ел свой ужин, кусок мраморной говядины, и, казалось, совершенно не обращал внимания на громкую компанию рядом. Лишь изредка поднимал глаза от тарелки, чтобы сделать глоток дорогого вина, и его взгляд, серый и невыразительный, скользил по залу, ни на чем не задерживаясь. Никто в зале не заметил, как после слов Орлова о «фланговом ударе» незнакомец на долю секунды замер с вилкой на полпути ко рту. Никто не видел, как его пальцы, лежавшие на скатерти, едва заметно сжались.

Доел свой ужин, не торопясь. Подождал, пока Орлов закажет еще шампанского и начнет рассказывать девицам пошлый анекдот. Затем подозвал официанта, расплатился наличными, оставив хорошие чаевые, и поднялся. Вышел из ресторана так же незаметно, как и сидел в нем, серая тень, растворившаяся в роскошном интерьере.

На улице его окутала промозглая сырость владивостокской ночи. Посетитель ресторана поднял воротник, прошел несколько шагов по мокрому, блестящему от света фонарей тротуару и поднял руку, подзывая такси.

— Куда прикажете, ваше благородие? — прохрипел бородатый водила.

Купец назвал адрес, особняк в лучшем районе города, на Светланской улице.

Кабинет встретил гостя тишиной, полумраком и густым запахом дорогих гаванских сигар. Единственным источником света была тяжелая бронзовая лампа на огромном, заваленном бумагами столе из мореного дуба. Ее тусклый свет выхватывал из темноты корешки книг в кожаных переплетах, тускло поблескивающий глобус и тяжелую хрустальную пепельницу, полную остывшего пепла.

За столом, в глубоком кожаном кресле, сидел хозяин кабинета. Высокий, аристократичного вида мужчина в свободном шелковом халате с вышитыми на нем золотыми драконами. Его лицо было в тени, но свет лампы вырисовывал хищный изгиб тонких губ и острый, волевой подбородок. Он не читал и не писал. Он просто сидел, медленно вращая в пальцах незажженную сигару, и смотрел в темноту.

Вошедший купец беззвучно прикрыл за собой тяжелую дубовую дверь.

— Ваше благородие, — тихо произнес он.

Мужчина в халате неторопливо повернул голову.

— Говори, Степан.

— Капитан Орлов. Был в «Драконе», — доложил купец ровным, лишенным эмоций голосом. — Пьян, болтлив. Его назначили командиром сводного отряда, придают роту разведки.

— Цель? — голос барона был тихим и вкрадчивым, как шелест шелка.

— «Лисья Нора».

Барон медленно положил сигару на край пепельницы.

— Подробности.

— Он планирует фланговый удар. Считает это своим гениальным ходом. Говорил о «решающем ударе», похоже, на этот раз Корпус жандармерии настроен серьезно. Срок через семь дней.

В кабинете повисла тишина, настолько плотная, что, казалось, ее можно было потрогать. Степан стоял неподвижно, ожидая. Барон медленно поднялся из-за стола и подошел к огромному, от пола до потолка, окну, за которым чернела беззвездная ночь. Он долго смотрел на невидимый город, заложив руки за спину. Затем медленно повернулся, и в полумраке блеснули его глаза. На его губах играла легкая, почти веселая улыбка.

— Прекрасно, — сказал он. В его голосе не было ни тревоги, ни удивления. Только холодное, хищное удовлетворение. — Передай нашим друзьям в «Норе», чтобы готовили гостям теплый прием.

Я вошел в штабной зал для брифингов, и меня тут же окутал густой, спертый воздух чужой власти. Пахло свежим лаком для паркета, дорогим табаком и концентрированным, почти осязаемым самодовольством. За длинным столом, покрытым зеленым сукном, уже сидели офицеры. С одной стороны холеные, лощеные штабные крысы из свиты Орлова, с другой хмурые, обветренные лица командиров из роты разведки во главе с капитаном Соколовым. Мои сержанты Матвеев, Хмырь и Ворон, вошли за мной и встали у стены, как три гранитных изваяния, всем своим видом демонстрируя, что они здесь со мной, но не с ними. Мы были чужеродным элементом в этой тщательно срежиссированной постановке.

В центре, во главе стола, стоял капитан Глеб Орлов. В идеально отутюженном парадном мундире, от которого, казалось, исходило сияние, он походил на оперного тенора, готовящегося исполнить свою главную арию. Он с видимым наслаждением раскладывал на столе большую, потрепанную карту, разглаживая несуществующие складки. Его движения были театральны, рассчитаны на публику. Он был звездой, и это был его бенефис.

— Господа офицеры! — его голос, намеренно поставленный и громкий, заставил всех замолчать и повернуться к нему. — Прошу внимания!

Он взял в руки длинную деревянную указку и с пафосом ткнул ею в центр карты.

— Перед нами стоит задача государственной важности! — вещал он, обводя нас горящим взором. — В этом гадюшнике, — указка с силой ткнула в район, обозначенный как «Лисья Нора», — окопались не просто контрабандисты. Там сидят предатели Родины, покусившиеся на самое святое, на мощь нашей Империи! Наша задача вернуть похищенное и вырвать эту занозу из тела Отечества!

— Командир, уровень пафоса в его речи превышает плотность атмосферы Юпитера, — прошелестел в моей голове саркастичный голос Алисы. Ее аватарка, одетая в строгую форму штабного аналитика, сидела за виртуальным столом и скептически постукивала карандашом по планшету. — Анализ его «плана» показывает… о боги, он использует карту пятилетней давности!

Я и без нее это видел, карта была не просто старой, она была безнадежно устаревшей. На ней «Лисья Нора» была обозначена как несколько заброшенных строений. Никаких укреплений, никаких дотов, никаких минных полей, которые я четко видел на снимках со своих беспилотников.

Да, я успел полетать над непроходимым лесочком. Полковник даже не удивился, когда я завалился к нему с этой просьбой. Молча выписал мне бумажку, от которой офигел пилот разведывательной машины. Мы кружили на верхушками ёлок почти четыре часа, пока мои мелкие беспилотники выжимали из меня все соки, но в итоге дали нормальное понимание, что происходит на земле.

— Я разработал план, гениальный в своей простоте и эффективности! — продолжал Орлов, и его указка начала чертить по карте широкие, размашистые стрелы. — Мы не будем, как некоторые, — он бросил быстрый, полный яда взгляд в мою сторону, — лезть напролом, неся бессмысленные потери. Мы нанесем изящный, сокрушительный удар!

Он расправил плечи, явно гордясь своей выдумкой.

— На рассвете две роты, разведка и вторая линейная, начинают массированную атаку на указанные в боевом предписании. Наша задача связать противника боем, подавить его огневые точки, посеять панику! Мы пойдем широким фронтом, демонстрируя всю мощь имперского оружия! Этим мы обеспечим защиту фланга, пока основные силы Корпуса нанесут главный удар.

Соколов, командир разведчиков, чуть нахмурился.

— Господин капитан, атака в узком ущелье… это может привести к большим потерям. У нас нет точных данных о их долговременных огневых точках.

— Потери, капитан Соколов, — снисходительно улыбнулся Орлов, — неизбежная часть нашей работы. Но мужество и натиск русского солдата способны творить чудеса! Главное не дать врагу опомниться!

«Или не дать своим выжить», — мысленно закончил я.

— А что же поручено нам? — не удержался от вопроса Ворон, стоявший за моей спиной. Он задал его тихо, но в наступившей тишине вопрос прозвучал как выстрел.

Орлов повернулся в нашу сторону, и его лицо скривилось в презрительной усмешке.

— А ваша задача, господа «Строгановские», — он намеренно выделил это прозвище, — самая важная. Вы будете в резерве. В третьем эшелоне. Ваше дело сидеть тихо и не отсвечивать, пока настоящие солдаты делают работу. Если, конечно, понадобится ваша помощь. Что вряд ли.

По рядам его прихлебателей пронесся сдержанный смешок. Мои сержанты за спиной напряглись, я чувствовал, как за моей спиной каменеют их мышцы. Матвеев сжал кулаки так, что побелели костяшки. Я положил руку ему на плечо, едва заметно сжав его, призывая к спокойствию. Еще не время.

Я ждал, пока он закончит свой спектакль. Он расписал все: сигналы, время атаки, пути отхода. Все было красиво, гладко и абсолютно нереально.

Когда он, наконец, закончил, обведя всех победным взглядом, я сделал шаг вперед.

— Господин капитан, разрешите обратиться?

Все взгляды мгновенно устремились на меня. Орлов, который уже собирался сесть, замер с указкой в руке. Его лицо выразило крайнюю степень раздражения.

— Что еще, поручик? Я, кажется, ясно изложил вашу задачу. Или для вас это слишком сложно?

— Ваша задача ясна, господин капитан, — мой голос был спокоен и ровен. — Но у меня есть данные, которые могут существенно повлиять на ваше планирование. И на количество потерь.

Я достал свой личный коммуникатор.

— По вашему плану, мы должны атаковать здесь и здесь, — я указал на карту. — Но, по данным моей ночной разведки, проведенной с помощью беспилотных аппаратов, именно в этих точках находятся замаскированные пулеметные доты. А вот здесь, — я указал на тропу, по которой он собирался пустить разведчиков, — установлены минные заграждения.

Я активировал проектор на коммуникаторе. Над столом вспыхнула и задрожала трехмерная, до жути детальная карта «Лисьей Норы». На ней красными, пульсирующими точками были отмечены все угрозы, которые я обнаружил. Новые пулеметные гнезда, свежие минные поля. Маршруты усиленных патрулей, картина была полной, и она была ужасающей.

В зале повисла мертвая тишина. Офицеры, даже прихлебатели Орлова, подались вперед, с изумлением разглядывая мою карту. Капитан Соколов смотрел на голограмму, и его лицо становилось все мрачнее. Он, как профессионал, понимал, что моя карта, это смертный приговор плану Орлова.

— Что… что это за фокусы, поручик? — голос Орлова дрогнул, но он быстро взял себя в руки. Ярость и унижение боролись на его лице.

— Это не фокусы, господин капитан. Это реальность, — ответил я. — А вот это, — я ткнул пальцем в его пожелтевшую карту, — макулатура. Отправлять людей в атаку по этой карте, значит сознательно отправлять их на смерть.

Это был удар под дых. Публичный, жестокий и абсолютно точный. Орлов побагровел, капитан смотрел то на меня, то на мою карту, то на лица офицеров, в глазах которых читался уже не восторг от его речей, а откровенное сомнение.

— Вы! — прошипел он, ткнув в меня дрожащей указкой. — Вы, простолюдин, смеете ставить под сомнение приказ и план старшего по званию⁈ Вы смеете поучать меня, потомственного дворянина и офицера⁈

Он резко выпрямился, и его голос загремел на весь зал.

— Я не желаю видеть ваши игрушки, поручик! Я не верю в ваши «беспилотники»! Я верю в храбрость русского солдата и в остроту его штыка! А вы, со своей трусостью и своими «данными», пытаетесь посеять панику и сорвать важнейшую операцию!

Он с силой ударил указкой по столу так, что она переломилась.

— Ваше мнение, поручик, меня не интересует! — рявкнул он мне в лицо, брызжа слюной. — Вы будете выполнять приказ! Вы поведете свой взвод в резерве и будете молиться, чтобы вам не пришлось вступать в бой, потому что с таким командиром, как вы, это верная смерть! Брифинг окончен! Все свободны!

Он резко развернулся и, чеканя шаг, вышел из зала, хлопнув дверью так, что задрожали стекла. Его свита, бросив на меня злобные взгляды, поспешила за ним. Капитан Соколов задержался на мгновение, он посмотрел на меня, потом на опустевшее кресло Орлова, и в его глазах я прочитал мрачное понимание. Он коротко кивнул мне и тоже вышел.

Я остался стоять посреди опустевшего зала. В воздухе все еще висело напряжение и эхо его криков.

— Ну что, ушастая, — мысленно произнес я. — Похоже, пункт устава о «неспособности командира исполнять обязанности» становится все более актуальным.

— Я бы сказала, жизненно необходимым, командир, — ответила Алиса, и в ее голосе не было и тени юмора. — Вероятность того, что капитан Орлов случайно споткнется и потеряет связь в самом начале боя, только что выросла до девяноста девяти и девяти десятых процента.

Дверь за капитаном Соколовым закрылась с тихим, вежливым щелчком, который в наступившей тишине прозвучал оглушительнее, чем гневный хлопок двери Орлова. Я остался стоять посреди опустевшего зала. В воздухе все еще висело напряжение и эхо его криков, смешанное с запахом его дорогого парфюма. Мои сержанты стояли у стены, не шелохнувшись, как три гранитных истукана, но я чувствовал исходящую от них ярость, густую, как деготь.

— Командир, — первым нарушил молчание Ворон, и его молодой голос звенел от сдерживаемого бешенства. — Эта гнида… он же нас всех на убой посылает. Не только нас, но и разведчиков Соколова, и вторую роту. Он это серьезно?

— Тише, Ворон, — пробасил Матвеев, его взгляд был тяжелым, как чугунный мост. Он смотрел не на меня, а на опустевший стол, на разломанную указку, оставленную Орловым. — Он упивается этим, хочет, чтобы мы сдохли. И чем больше народу он с собой утащит, тем героичнее будет выглядеть его «трагическая, но доблестная» попытка.

Хмырь, который до этого молчал, криво усмехнулся. Усмешка у него получилась страшной, обнажившей желтоватые зубы.

— Красиво излагаешь, сержант, — процедил он. — Этот петух надутый решил устроить нам показательную порку. А заодно и выслужиться перед начальством, мол, смотрите, я не побоялся пожертвовать людьми ради великой цели. А то, что в этих людях мы с вами, так это мелочи, расходный материал.

Он сплюнул на натертый до блеска паркет.

— Командир, приказывай, — Ворон шагнул ко мне, его кулаки были сжаты. — Я ему глотку прямо в коридоре перегрызу.

— И отправишься под трибунал, птенец, — холодно осадил его Хмырь. — А мы все равно пойдем в эту мясорубку, только уже без тебя и без командира. Думай башкой, если она у тебя не только для того, чтобы каску носить.

Я поднял руку, прерывая их.

— Успокоились. Оба.

Они замолчали. Я медленно прошелся по залу, подошел к столу и поднял обломок капитанской указки. Тонкая, дешевая деревяшка. Символично.

— Он не идиот, — тихо сказал я, обращаясь скорее к себе, чем к ним. — Он трус. А трус, наделенный властью, опаснее любого врага. Орлов не может победить меня в открытую, поэтому решил избавиться от нас чужими руками. Уничтожить нас, а заодно и списать на нас свой будущий провал.

— И что делать будем, командир? — голос Матвеева был спокоен. Он не предлагал резать глотки и не впадал в цинизм. Он задавал главный вопрос.

Я посмотрел на них. На старого, мудрого солдата Матвеева, который видел все и был готов ко всему. На яростного, преданного мне до последней капли крови Ворона. На мрачного, прошедшего через ад Хмыря, который ценил свою жизнь и жизнь товарищей выше любых приказов.

— Официально, — я сделал паузу, глядя в глаза каждому, — мы выполняем приказ. Мы идем в резерве.

Ворон хотел что-то возразить, но Матвеев остановил его движением руки. Он ждал продолжения.

— Неофициально… — я усмехнулся. — Неофициально, у нас могут возникнуть непредвиденные технические проблемы со связью. Аппаратура у нас старая, ненадежная. В самый ответственный момент боя, например. И тогда нам придется действовать по обстановке. А обстановка, как мы знаем из моих «фокусов», будет совсем не такой, как на карте капитана Орлова.

Они переглянулись. До них начало доходить.

— Вы хотите сказать, командир… — начал Матвеев, и в его глазах блеснул опасный огонек.

— Я хочу сказать, сержант, что, если наш «гениальный» командующий внезапно окажется вне зоны доступа, командование остатками отряда, согласно уставу, перейдет ко мне. И тогда мы будем воевать не по его сценарию. А по моему.

— А если не окажется? — вклинился Хмырь.

— Значит, мы сделаем все, чтобы он оказался, — холодно ответил я. — Возвращайтесь к людям. Ни слова о планах, готовьтесь к бою. Но готовьтесь к настоящему бою. Тихое проникновение, нейтрализация дотов, работа по Кинетикам. Боекомплект тройной. Гранат, дымов, светошумовых, брать все, что сможете утащить. И скажите парням… что я не дам им умереть из-за прихоти одного самовлюбленного ублюдка.

Они молча кивнули. В их глазах была мрачная решимость. Когда они вышли, я еще на несколько минут задержался в пустом зале.

— Алиса, — позвал я.

— Слушаю, командир, — ее аватарка в интерфейсе сменила строгий костюм на камуфляж и теперь сосредоточенно чистила виртуальную снайперскую винтовку.

— Рассчитай мне самый эффективный и тихий способ вывести из строя личный коммуникатор капитана Орлова. Электромагнитный импульс малой мощности, чтобы выглядело как случайный сбой.

— Уже сделано, командир, — не отрываясь от своего занятия, ответила она. — У меня есть чертеж миниатюрного ЭМИ-генератора. Можно собрать из деталей старого армейского передатчика и пары пылевых конденсаторов, радиус действия небольшой. Но есть проблема, нужно подобраться к нему на эти самые пять метров.

— Я что-нибудь придумаю, — пробормотал я, выходя из зала.

В коридоре меня ждал сюрприз. Капитан Соколов, он стоял, прислонившись к стене, и ждал именно меня.

— Поручик, — кивнул он, когда я подошел. Его лицо было серьезным. — Пять минут вашего времени.

— Слушаю, господин капитан.

Мы отошли в сторону, в пустой закуток у окна.

— Я не идиот, Строганов, — сказал он без предисловий, глядя мне прямо в глаза. — И не самоубийца. Я видел вашу карту, и я видел лицо Орлова, когда он орал на вас. Он поведет моих людей в мясорубку, чтобы решить свои проблемы.

— Он поведет туда всех, — поправил я.

— Да, — согласился Соколов. Он достал портсигар, вынул папиросу, но не закурил. — Я не могу открыто пойти против приказа. Это трибунал. Моя карьера, моя жизнь. Но и смотреть, как моих парней будут крошить из пулеметов, о которых я «не знал», я тоже не собираюсь.

Он помолчал, вращая в пальцах папиросу.

— Ваши беспилотники… они будут работать во время операции? Вы сможете давать актуальную информацию?

— Они будут работать, — подтвердил я. — И у меня будет полная тактическая картина в реальном времени.

— Хорошо, — кивнул он, словно принял какое-то важное решение. — Официально я буду действовать по приказу Орлова. Но мои офицеры и сержанты люди опытные. Они умеют «действовать по обстановке». И если эта самая обстановка вдруг начнет развиваться не по плану… скажем так, у нас могут возникнуть проблемы со связью со штабом. А вот ваш канал, поручик… я настрою на вашу частоту один из наших резервных коммуникаторов. Просто на всякий случай.

Он посмотрел на меня в упор. Это было предложение союза. Рискованного, шаткого, основанного на взаимном уважении двух понимающих людей, оказавшихся в одной лодке с безумцем у руля.

— Я буду очень признателен, если вы поделитесь информацией, господин капитан, — я протянул ему руку.

Он крепко пожал ее.

— Зовите меня просто Соколов, поручик. Похоже, в ближайшие сутки нам предстоит стать ближе, чем позволяет устав.

Он развернулся и ушел, оставив меня одного с его недокуренной папиросой и тяжестью принятых решений. Теперь я был не просто бунтарем. Я был заговорщиком. И от успеха моего заговора зависели сотни жизней.

Я вернулся в расположение нашей казармы, и тишина, встретившая меня, была гуще и тяжелее, чем грохот любого сражения. Мои люди не спали, они сидели на своих новых койках, которые еще пахли свежим деревом и краской, и ждали. Кто-то чистил оружие, доводя и без того исправный механизм до стерильного блеска. Кто-то точил нож, кто-то просто смотрел в одну точку. Но все они ждали. Никто из них не слышал криков Орлова, но они чувствовали напряжение, просочившееся сквозь стены штаба. Они знали, что их командир ушел на войну ещё до её начала.

Мои сержанты, Матвеев, Хмырь и Ворон, поднялись мне навстречу, как только я переступил порог.

— Все в порядке, командир? — тихо спросил Матвеев.

— Более чем, сержант, — я позволил себе кривую усмешку.

— А теперь, — я понизил голос, и все подались вперед, — Ко мне, в оружейку, только сержанты. Остальным готовить снаряжение, полная выкладка. Тройной боекомплект. Берем все, что я приказал, и еще немного сверху. Изображаем бурную деятельность. Пусть думают, что мы просто очень исполнительные идиоты.

В импровизированном штабе, пахнущем смазкой и холодным металлом, я снова развернул свою трехмерную карту.

— План Орлова — это смертный приговор для всех нас, — сказал я без предисловий. — Они захлебнутся в крови еще на подходе. Наша задача не дать им погибнуть зря.

Я указал на голограмму.

— Мы идем в резерве, но наш маршрут «случайно» пройдет вот здесь, — мой палец начертил дугу, обходящую основной путь атаки и выводящую нас во фланг «Лисьей Норы», в зону, которую Орлов считал непроходимой. — У нас будет идеальная позиция для наблюдения и для удара. Как только начнется бойня, и Орлов потеряет управление, а он его потеряет, я беру командование на себя. Мы не будем спасать его атаку, начнем свою.

Я смотрел на них, ожидая реакции. Матвеев медленно кивнул, его лицо было непроницаемым. Ворон горел от нетерпения. Хмырь задумчиво потирал шрам на щеке.

— Это мятеж, командир, — тихо произнес он, но в его голосе не было осуждения. Только констатация факта.

— Это единственный способ выжить — ответил я. — И выполнить задачу. А теперь за снаряжением, у нас много работы.

То, что началось потом, напоминало священнодействие. Ящики, которые до этого стояли в дальнем углу оружейки, были вскрыты. И мои бойцы, один за другим, подходили, чтобы получить свое новое оружие. Это были уже необычные стандартные карабины. Это были произведения инженерного искусства, рожденные в моей голове и воплощенные в металл с помощью промышленных нанитов и нескольких бессонных ночей.

Ломов, мой «медведь», взял в свои ручищи модифицированный карабин. Он был тяжелее обычного, с утолщенным стволом, увенчанным массивным дульным тормозом, который одновременно гасил и вспышку, и звук выстрела. Ломов вскинул его к плечу, припал к новому коллиматорному прицелу, который я скопировал с одной из моделей, найденной в ГИСе. На стекле прицела горела маленькая красная точка.

— Ни хрена себе… — выдохнул он, и его голос был полон детского восторга. — Я такие видел только в особых отрядах Жандармерии.

Он отстегнул стандартный десятизарядный магазин и с сочным щелчком вогнал на его место новый, рожкового типа, на тридцать патронов.

— Вот это я понимаю, разговор, — пробасил он, похлопывая по оружию, как по любимой собаке.

Каждому бойцу я выдал по пять таких магазинов. Три были снаряжены обычными патронами. А два особенными, я высыпал на стол горсть патронов с тускло- синими пулями.

— Это ваш главный козырь против Кинетиков, — объяснил я, беря один патрон в руки. — Пуля содержит микрокапсулу с «дикой» Пылью. При попадании в энергетический щит она не пробивает его, а дестабилизирует. Создает помехи, как рябь на воде. Один-два таких попадания, и щит Кинетика начнет мерцать и проседать. А третий выстрел, уже обычной пулей, войдет в него, как в масло. Запомните: два синих, один обычный. Это ваш алгоритм работы по «одаренным».

Они разбирали патроны с благоговением, словно это были не куски свинца, а драгоценности.

Затем настал черед маскировочных плащей. Сложенные, они выглядели как обычные куски брезента болотного цвета. Но стоило мне взять один и встряхнуть, как ткань пошла рябью, меняя цвет и фактуру, подстраиваясь под серую бетонную стену за моей спиной.

— Командир, ты колдун, что ли? — выдохнул Синицын, с опаской касаясь ткани.

— Я инженер, рядовой, — усмехнулся я. — В ткань вплетена Пыль, которая и меняют пигментацию. Не делает вас невидимыми, но на дистанции больше пятидесяти метров вы сольетесь с пейзажем, особенно ночью.

А потом были мелочи. Но именно эти мелочи отличают живого солдата от мертвого. Новые, прочные ботинки с толстой рифленой подошвой. Легкие, но прочные наколенники и налокотники. Удобные разгрузочные жилеты, куда идеально ложились новые магазины и подсумки с гранатами. Новая полевая форма из плотной, не шуршащей ткани с камуфляжным рисунком, который я лично разработал для дальневосточных лесов. Глядя на себя в зеркало, мои бойцы не узнавали себя. Ушли в прошлое затертые до дыр гимнастерки и стоптанные сапоги.

Пока они разбирали снаряжение, я уединился в оружейке. На моем верстаке, среди инструментов и проводов, лежало ещё одно творение. Небольшая, размером с портсигар, коробочка, собранная из деталей старого передатчика. В центре ее тускло мерцал пылевой конденсатор.

— Последние штрихи, командир, — прошептала Алиса. Ее аватарка сидела у меня на плече, внимательно наблюдая за моими манипуляциями с паяльником. — Источник питания подключен. Активация по мысленной команде. Радиус поражения пять-семь метров. Для коммуникатора Орлова мгновенная и тихая смерть. Для окружающих легкое статическое покалывание.

Я аккуратно закрыл крышку устройства и убрал его во внутренний карман кителя. Мой ключ к свободе действий.

Предрассветный морок, густой и влажный, словно мокрая вата, окутывал плац батальона. Он пропитывал воздух запахом остывшего за ночь асфальта, угольной пыли и тревожного ожидания. Над плацем, прорезая низкие, почти касавшиеся крыш казарм облака, нависала исполинская тень десантного дирижабля. Его спящая туша, темная и безмолвная, казалась затаившимся доисторическим чудовищем, готовым поглотить тех, кто осмелится приблизиться.

Первыми, чеканя шаг по мокрому асфальту, на плац вышла вторая рота. Они двигались слаженно, как идеально отлаженный механизм, их начищенные до зеркального блеска сапоги отбивали единый, неумолимый ритм. В тусклом свете редких фонарей их стандартные винтовки с примкнутыми штыками выглядели как длинные, зловещие иглы. Во главе роты, расправив плечи так, что его идеально отутюженный мундир, казалось, вот-вот лопнет на швах, шел капитан Глеб Орлов. Он был похож на фарфорового генерала с витрины дорогого магазина: самодовольная улыбка, безупречная прическа, легкий аромат столичного парфюма, уловимый даже на расстоянии. Его офицеры, такие же лощеные и уверенные в себе, шли чуть позади, составляя ему блестящую свиту. Солдаты второй роты, молодые и исполнительные, смотрели на командира сводного отряда с обожанием и слепой верой. Для них он был воплощением офицерской чести и грядущей победы.

Следом за ними, без барабанного боя и парадной выправки, на плац шагнула рота разведки. Их появление внесло в утреннюю симфонию порядка резкий, диссонирующий аккорд. Они не чеканили шаг, они шли. Шли тяжелой, уверенной поступью людей, для которых земля, это не паркет, а место, где нужно выживать. Их форма была потертой на локтях и коленях, их лица обветренными и неулыбчивыми. И они были обвешаны оружием, как рождественские елки. Помимо штатных карабинов, почти у каждого был дополнительный боекомплект, ножи, гранаты. А два бойца в центре строя несли на плечах громоздкие, укрытые брезентом ручные пулеметы, которых и в помине не было в штатном расписании.

Капитан Соколов, их командир, шел впереди. Сухощавый, с лицом, на котором усталость смешалась с вечным раздражением, он остановил своих людей в стороне от второй роты, создавая видимую дистанцию.

— Капитан, — голос Орлова был сладок, как мед с ядом. Он смерил разведчиков насмешливым взглядом. — Решили взять с собой весь арсенал батальона? Боитесь, на всех врагов не хватит?

Соколов медленно повернул голову. Его глаза, холодные и внимательные, прошлись по фигуре Орлова, не задержавшись на его лице.

— Я беру с собой то, что считаю нужным, чтобы мои люди вернулись живыми, капитан, — отрезал он. — А не то, что красиво смотрится на параде.

Офицеры второй роты оскорбленно зашумели, но солдаты, наоборот, притихли, с тревогой переглядываясь. Они не были идиотами и понимали: когда разведка готовится к бою так, будто это их последний выход, веселой прогулки не будет.

И в этот момент, в наступившей напряженной тишине, из казармы вышла третья группа.

Они появились беззвучно, как призраки, вытекшие из утреннего тумана. Взвод Строганова. И плац замер. Гробовое молчание, густое и тяжелое, накрыло всех. Солдаты второй роты забыли, как дышать. Разведчики Соколова, опытные вояки, застыли с полуоткрытыми ртами. Даже Орлов, на мгновение, утратил свою спесь, его лицо вытянулось в маске изумленного недоумения.

«Строгановские» были неправильными. Абсолютно, тотально неправильными. Их форма не была серой или защитной. Она была пятнистой, сшитой из ткани с рисунком, который идеально сливался с жухлой травой и серыми скалами Дальнего Востока. На их ногах были не сапоги, а высокие, прочные ботинки, на коленях и локтях темные пластиковые щитки. Поверх формы были надеты удобные разгрузочные жилеты, увешанные подсумками. Но самое главное их оружие. Карабины с длинными, толстыми глушителями, совмещенными с пламегасителями. Сверху, на каждом стволе, стояли небольшие, хищного вида коллиматорные прицелы. И магазины… вместо стандартных, плоских, у каждого были пристегнуты изогнутые «рожки», втрое большей емкости.

Поручик Кирилл Строганов шел впереди. Он был одет точно так же, как его люди, и это было еще одним шоком для всех. Никакого офицерского лоска. За спиной у него висел карабин, переделанный в снайперскую винтовку с мощной оптикой, в набедренных кобурах висели два револьвера. Подаренный полковником «Штайр» покоился в оперативной кобуре на груди. Но самое главное, в его руках не было трости. Он шел медленно, но ровно, стараясь не хромать, и эта уверенная походка пугала больше, чем все его оружие.

— Строганов! — ядовитое шипение Орлова разорвал тишину. Он первым пришел в себя, и его лицо исказилось от ненависти. Он нашел, к чему прицепиться. — А где ваша палочка, поручик? Потеряли? Или решили, что уже можете обходиться без костылей?

Кирилл остановился и спокойно посмотрел на него. Он молча нажал на небольшую пластину на боку правого ботинка, чуть выше лодыжки. Пластина тускло вспыхнула, и из нее, словно живые, потекли тонкие ручейки голубой промышленной Пыли. Они змеями обвились вокруг его ноги, формируя на глазах у ошеломленной публики изящный, но прочный силовой каркас, который охватил голень и колено.

— На пару суток этого хватит, — улыбнувшись, сказал Кирилл.

— Кто… кто разрешил вам брать Пыль со складов⁈ — взвился Орлов, его лицо побагровело.

— Я выписал накладную, — раздался за его спиной спокойный, усталый голос.

Орлов подпрыгнул от неожиданности и резко обернулся. Из тумана, словно материализовавшись из воздуха, вышел полковник Арсеньев. Он был в своей обычной, поношенной полевой форме, без всяких знаков различия, но его появление заставило всех вытянуться в струнку.

— Вы закончили смотр, капитан? — ровным тоном спросил полковник, глядя на Орлова поверх его головы. — Время не терпит.

— Грузимся! — буркнул Орлов, с ненавистью посмотрев на Кирилла. Униженный, раздавленный, он отдал приказ и первым зашагал к дирижаблю.

Полковник коротко кивнул Кириллу, который двинулся за своими бойцами. А рядом с ним шел довольный сержант Матвеев. В его огромном рюкзаке, среди прочего снаряжения, лежал целый контейнер Пыли. Про запас.

Внутри десантного дирижабля «Неустрашимый» царил полумрак, пахло озоном от работающих двигателей, смазкой и человеческим потом. Солдаты, разместившиеся на откидных скамьях вдоль бортов, молчали. Тяжелая, гнетущая атмосфера, установившаяся еще на плацу, здесь, в замкнутом пространстве летящей к цели стальной коробки, казалось, сгустилась до предела. Слышалось лишь монотонное гудение двигателей, да редкое звяканье оружия и амуниции.

Капитан Глеб Орлов сидел в отдельном офицерском отсеке, отгороженном от основного десантного отделения тонкой переборкой. Он демонстративно откинулся в кресле, закинув ногу на ногу, и пытался читать книгу в дорогом кожаном переплете. Но буквы плясали перед глазами, а мысли были далеко. Унижение, которое он испытал на плацу, горело в нем, как раскаленный уголь. Этот выскочка, этот простолюдин Строганов, не просто бросил ему вызов, он растоптал его авторитет на глазах у всего батальона, многие наблюдали за погрузкой из казарм или здания штаба. И полковник Арсеньев, вместо того чтобы поставить наглеца на место, фактически встал на его сторону. Мысли о мести были сладкими и горячими, как свежая кровь. Он уже представлял, как после «трагической, но героической» гибели штурмовой группы Строганова в резерве, он будет писать рапорт о безрассудстве поручика, погубившего своих людей. «Я же предупреждал, господин полковник, — скажет он со скорбным лицом, — я же видел его некомпетентность».

Его размышления прервал резкий сигнал зуммера. В отсек, не постучав, вошел связист, его лицо было бледным.

— Господин капитан, срочное сообщение из штаба Корпуса!

Орлов лениво отложил книгу.

— Что там еще?

— Корректировка плана, господин капитан. Данные воздушной разведки. Противник значительно укрепил подходы к «Лисьей Норе». Обнаружены новые огневые точки.

Связист протянул ему планшет. Орлов мельком взглянул на обновленную карту, и его лицо вытянулось. Точки, которые нанес на карту связист, почти в точности совпадали с теми, что он видел на трехмерной голограмме Строганова.

— Приказ штаба: изменить точку высадки. Основной группе десантироваться в двух километрах восточнее от намеченного рубежа.

— Что⁈ — Орлов вскочил, чуть не опрокинув кресло. — Два лишних километра по пересеченной местности⁈ Это же сбивает весь мой график! Мой план рассчитан на стремительность!

Он чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Его красивый, изящный план, его «фланговый удар», ломался, не успев начаться.

— Приказ есть приказ, господин капитан, — тихо сказал связист.

— Пошел вон! — рявкнул Орлов.

Когда связист выскочил из отсека, Орлов в ярости ударил кулаком по тонкой переборке. Взяв себя в руки, он вышел в десантное отделение.

— Капитан Соколов! Ко мне!

Соколов, сидевший в углу со своими офицерами и что-то тихо обсуждавший по карте, нехотя поднялся и подошел.

— Получен новый приказ, — сквозь зубы процедил Орлов. — Высаживаемся восточнее. Ваш маршрут атаки остается прежним. Просто пройдете лишних пару километров.

Соколов молча взял у него планшет, несколько секунд изучал обновленную карту, и его лицо помрачнело еще больше.

— Это безумие, капитан, — ровным тоном сказал он. — Высаживаться здесь, значит выходить прямо в лоб на их новые пулеметные гнезда. Мы даже до ущелья не дойдем.

— Вас не спрашивают, капитан, — взвился Орлов. — Ваша задача выполнять приказы! Мои, и вышестоящего командования!

— Моя работа — выполнить боевую задачу и сохранить людей, — отрезал Соколов, и его глаза опасно сузились. — А ваш приказ ведет к бессмысленной гибели. Я предлагаю уйти еще дальше на фланг. Сделать крюк в пять километров, но выйти им в тыл, туда, где они нас точно не ждут.

Орлов рассмеялся ему в лицо. Громко, истерично.

— Крюк в пять километров? Вы что, на прогулку собрались, Соколов? Я же сказал, нам нужна стремительность! Натиск! А не ваши партизанские вылазки! Выполняйте приказ, или я отстраню вас от командования за саботаж!

Это была его последняя капля власти, последний козырь. Соколов смотрел на него долго, не мигая. Его взгляд был тяжелым, как взгляд врача, смотрящего на безнадежного пациента. Казалось, он сейчас что-то скажет, что-то сделает. Но он лишь медленно, с оскорбительной точностью, притянул Орлова к себе за портупею. Расстояние между их лицами сократилось до нескольких сантиметров.

— Послушай меня, ты, штабная крыса, — прошипел Соколов так тихо, что слышал только Орлов. Его голос был лишен всяких эмоций, и от этого становился еще страшнее. — Если из-за твоего «гениального» плана погибнет хотя бы один мой человек, я лично вырву твой кадык. Голыми руками. И спишу это на боевые потери. Ты меня понял?

У Орлова перехватило дыхание. Он смотрел в пустые, безжалостные глаза разведчика и понимал, что тот не шутит. Он чувствовал животный страх, который липким потом выступил у него на лбу. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. Соколов с презрением отшвырнул его от себя.

— Приказ будет выполнен, господин капитан, — громко, чтобы слышали все, сказал он, развернулся и пошел на свое место.

Орлов остался стоять посреди отсека, бледный, униженный, раздавленный. Его мир рушился. В этот момент он ненавидел Соколова почти так же сильно, как Строганова. Он ненавидел их всех: этих грязных, неотесанных вояк, которые не понимали красоты его планов и смели ему угрожать. Но больше всего он ненавидел свой собственный страх. Он, потомственный дворянин, герой будущих побед, испугался какого-то капитана-разведчика. Этого он не мог простить никому. И в первую очередь себе.

За этим молчаливым спектаклем, из своего угла, внимательно наблюдал поручик Строганов. На его губах играла легкая, едва заметная усмешка. В его голове в это время раздавался веселый голос:

— Командир, похоже, у вас появился новый союзник. Или, как минимум, у вашего врага появился новый враг. Что, в сущности, одно и то же. Предлагаю послать капитану Соколову виртуальный букет цветов.

Десантирование напоминало дурной, лихорадочный сон. Громадный «Богатырь», тяжело ворочаясь в предрассветном тумане, изрыгнул из своего брюха три десятка десантных канатов, которые змеями устремились к мокрой, чавкающей земле. Первыми, без суеты и лишних команд, посыпались вниз разведчики Соколова. Они двигались быстро, экономно, приземляясь на полусогнутые ноги и тут же, как тени, растворяясь в подлеске, занимая круговой периметр. За ними, также тихо и слаженно, спустился взвод Строганова. Их камуфляж и плащи, казалось, впитывал в себя серый утренний свет.

А затем начался хаос. Вторая рота, подгоняемая злобными криками Орлова, полезла вниз. Солдаты, не привыкшие к избыточному снаряжению и спешке, путались в канатах, соскальзывали, с глухим стуком и всплеском грязи рушась на землю. В эфире стоял мат, ругань и панические команды младших офицеров. Капитан Орлов спустился последним из своего комфортного отсека, брезгливо морщась, когда его начищенные до блеска сапоги погрузились в вязкую, жирную грязь.

— Шевелись, скот! — взревел он на замешкавшегося солдата. — Это вам не на плацу маршировать!

Соколов, стоявший чуть в стороне со своими сержантами, лишь криво усмехнулся. Он смотрел на эту неразбериху с выражением глубокой, профессиональной тоски. Он уже знал, чем все это кончится. Строганов, стоявший рядом со своей группой, казалось, и вовсе не обращал на суету никакого внимания. Его взгляд был прикован к темной стене леса, а рука лежала на рукояти пистолета. Его люди, как и он, стояли неподвижно, превратившись в часть утреннего пейзажа.

— В колонну по двое! Вперед, марш! Темп задаю я! — скомандовал Орлов, когда последний из его горе-десантников наконец оказался на земле.

Он не стал дожидаться, пока разведчики Соколова проведут доразведку маршрута. Он не стал слушать доводы о необходимости двигаться рассредоточено. Его уязвленное самолюбие требовало действия, стремительного и показного. Он должен был доказать, что его план работает, что он правильный командир.

И они пошли, вернее, побежали. Орлов задал бешеный темп, явно пытаясь наверстать «потерянное» из-за изменения точки высадки время. Для его свежих, отдохнувших ног, необременённых оружием и боекомплектом, это было легкой разминкой. Для солдат второй роты, нагруженных по полной, это почти сразу превратилось в пытку.

Лес встретил их враждебно, ведь он не был парковой зоной. Это была дикая, неукрощенная дальневосточная тайга. Мокрые, скользкие корни, похожие на змей, цеплялись за ноги. Ветви хлестали по лицу. Ноги часто по щиколотку вязли в грязи, смешанной с прелыми листьями. Воздух был тяжелым и влажным, дышать им было все равно что пить воду.

Вторая рота ломилась через этот ад с шумом небольшого стада бизонов. Хруст веток, бряцание оружия, сдавленные проклятия. Они шли плотной, уязвимой колонной, идеальной мишенью для любой засады. Орлов шел впереди, размахивая своим табельным пистолетом, как дирижерской палочкой, подгоняя отстающих.

— Быстрее! Не отставать! Вы солдаты Империи или бабы на ярмарке⁈

Разведчики Соколова, матерясь про себя, рассредоточились, двигаясь по флангам колонны, пытаясь хоть как-то прикрыть этих самоубийц. Сам Соколов шел рядом с головным дозором, его глаза методично сканировали лес, уши ловили каждый подозрительный звук. Он был напряжен, как струна. Видел десятки ловушек, десятки идеальных мест для засады, мимо которых Орлов вел своих людей с беззаботностью туриста.

Взвод Строганова двигался позади всех, замыкая колонну. Но они не шли, аккуратно плыли сквозь лес. Пятнистая форма и плащи, из-за которых у Соколова сводило зубы от зависти, делала бойцов почти невидимыми в утреннем полумраке. Они не наступали на ветки, не цеплялись за кусты. Ботинки не чавкали в грязи, ведь каждый внимательно смотрел, куда наступал. Ни одной команды, ни одного слова. Вся координация шла по внутреннему, защищенному каналу связи, о котором Орлов даже не подозревал. Сам Строганов шел легко, почти не хромая. Силовой каркас на ноге брал на себя основную нагрузку, позволяя ему двигаться с грацией, немыслимой для человека с его травмой.

Через час бешеной гонки вторая рота выдохлась. Солдаты дышали, как загнанные лошади, их лица блестели от пота, форма промокла насквозь. И тут это случилось. Один из молодых солдат, оступившись на скользком корне, с глухим стуком и всплеском грязи рухнул на землю. Его винтовка с громким бряцаньем отлетела в сторону.

Орлов, услышав шум, резко обернулся. Его лицо исказилось от ярости.

— Идиот! — взвизгнул он. — Под ноги смотреть надо, сапожник! Встать!

Солдат, морщась от боли, попытался подняться, но тут же снова упал, его нога была вывернута под неестественным углом.

— Что за представление⁈ — Орлов подошел к нему вплотную. — Симулянт! Я тебя под трибунал отдам за трусость!

— Вывих, господин капитан, — тихо сказал подбежавший санитар. — Сильный вывих. Он не может идти.

— Меня это не волнует! — рявкнул Орлов. — Оставить его! У нас нет времени возиться с калеками! Двигаемся дальше!

Соколов, наблюдавший за этой сценой, молча подошел.

— Двое моих бойцов отнесут его в тыл, на точку эвакуации, — ровным тоном сказал он, глядя не на Орлова, а на раненого солдата.

— Я не разрешал! — взвился Орлов. — Это ослабляет штурмовую группу!

— Это сохраняет жизнь солдату Империи, капитан, — ледяным тоном ответил Соколов. — И это не обсуждается.

Он кивнул двум своим разведчикам, и те, не обращая больше никакого внимания на Орлова, подхватили раненого под руки и поволокли его назад. Орлов побагровел, но промолчал. Связываться с Соколовым после их разговора в дирижабле он больше не решался.

Они дошли до подножия ущелья, которое вело к «Лисьей Норе», через два часа. Вторая рота была полностью измотана. Солдаты валились на землю, жадно глотая воду из фляг. Боевой дух был на нуле. Они были не штурмовым отрядом, а толпой уставших, злых и напуганных людей.

Орлов объявил привал прямо на открытой поляне, у входа в ущелье.

— Десять минут на отдых! И в атаку!

Разведчики Соколова, не дожидаясь приказа, тут же рассредоточились, занимая позиции в скалах, выставляя дозоры. Взвод Строганова просто исчез. Они не залегли, не спрятались. Они растворились в тенях, слились с камнями и кустами так, что, казалось, их здесь никогда и не было.

Соколов стоял на небольшом уступе, изучая в бинокль вход в ущелье. Он чувствовал на себе чей-то взгляд. Повернув голову, он увидел Строганова. Тот стоял метрах в двадцати от него, на соседнем утесе, и тоже смотрел в бинокль. Их взгляды встретились на долю секунды. В них не было слов. Только мрачное, полное понимания единство. Они оба знали, что через десять минут их люди пойдут в ад. И что командир, который их туда посылает, не стоит и мизинца самого последнего из его солдат. Соколов коротко, почти незаметно, кивнул. Строганов ответил таким же кивком. Это был их безмолвный договор, скрепленный не уставом, а общей угрозой и профессиональным уважением.

— Господин капитан, — голос Соколова, усиленный коммуникатором, раздался в наступившей тишине. — Мои дозорные докладывают о движении на склонах. Похоже, нас уже ждут.

— Прекрасно! — воскликнул Орлов, вскакивая на ноги. В его глазах горел нездоровый, лихорадочный огонь. — Значит, они приняли вызов! Вторая рота, в атаку! За мной! За Империю!

В тот самый миг, когда первый боец второй роты, молодой, безусый лейтенант, с показной храбростью шагнул за невидимую черту, отделявшую поляну от ущелья, скалы ожили. Это не было похоже на обычную перестрелку. Воздух не просто наполнился грохотом выстрелов, он буквально разорвался. Сухой, злой, трескучий лай тяжелых пулеметов, ударивший сразу с трех точек, сплелся в единый, непрерывный вой, который вгрызался в барабанные перепонки, в кости, в самую душу.

Первый и второй взводы второй роты, шедшие в авангарде, просто перестали существовать. Они не успели упасть, не успели закричать, не успели понять. Свинцовый ливень, идущий с флангов и сверху, срезал их, как косарь траву. Тела разлетались на куски, фонтаны крови и ошметков плоти смешивались с грязью. Молодой лейтенант, который секунду назад шел в атаку, превратился в кровавое месиво, его последней мыслью, вероятно, было недоумение. Атака, не успев начаться, захлебнулась в крови.

Те, кто шел позади, в ужасе бросились на землю, пытаясь вжаться в мокрую, холодную грязь, найти укрытие за редкими валунами и чахлыми деревцами. Но укрытий не было. Пули, выпущенные с господствующих высот, находили их повсюду, высекая искры из камней, с треском ломая кости, превращая поляну перед ущельем в тир.

А затем сработали мины. Несколько солдат, в панике отползая назад, наткнулись на растяжки. Глухие, чавкающие взрывы подбросили в воздух комья земли и разорванные тела. Крики ужаса и боли потонули в непрекращающемся грохоте пулеметов.

Капитан Орлов, который с криком «За Империю!» бежал впереди всех, чудом не попал в первую волну огня. Он замер посреди поляны, его лицо, секунду назад сиявшее героическим восторгом, превратилось в белую, искаженную ужасом маску. Он смотрел, как его люди, его «победоносная рота», превращаются в фарш, и его мозг отказывался это принимать.

— Вперед! Вперед, я сказал! — истерически взвизгнул он, но его голос утонул в грохоте. Солдаты, прижатые к земле, смотрели на него, как на сумасшедшего. — Почему вы остановились⁈

— Ложись, идиот! — прорычал рядом капитан Соколов, который в первую же секунду рухнул на землю вместе со своими разведчиками. Его люди, в отличие от второй роты, не впали в панику. Они мгновенно оценили обстановку, рассыпались по складкам местности, и уже через несколько секунд их карабины злобно залаяли в ответ, пытаясь подавить хотя бы одну из огневых точек.

— Огонь на подавление! По верхнему гнезду! — командовал Соколов, вглядываясь в скалы, откуда лился свинцовый дождь. — Пулеметы сюда! Живо!

Но это была капля в море. И тут на сцену вышли главные действующие лица.

Один из солдат второй роты, сержант, ветеран, нашедший укрытие за большим, поросшим мхом валуном, решил, что ему повезло. И в этот момент земля под ним вздрогнула. Из мокрого грунта, прямо перед его лицом, с шуршанием и скрежетом, вырос частокол острых, как бритва, каменных шипов. Они пронзили его насквозь, подняв над землей, как бабочку на булавке. Он умер, не успев издать ни звука, его глаза так и остались широко открытыми от недоумения и нечеловеческого ужаса.

С утеса над ущельем, где, по данным Строганова, была одна из мертвых зон, раздался грохот. Огромный валун, размером с телегу, оторвался от скалы и с нарастающим гулом полетел вниз, прямо на группу разведчиков, занявших оборону у подножия.

— Кинетики! — заорал Соколов, видя, как его люди в ужасе бросаются врассыпную. — Берегись!

Валун рухнул с чудовищным грохотом, подняв тучу каменной крошки и грязи. Там, где секунду назад были люди, осталась лишь огромная воронка и кровавое месиво.

На одном из верхних ярусов «Лисьей Норы», на широком скальном уступе, стояли двое. Они не прятались. Один, массивный детина с лицом, похожим на обрубок дерева, которого звали Горлан, лениво опустил руку, которой только что указал на группу разведчиков. Второй, худой и вертлявый, по кличке Хряп, изучал поле боя в мощный бинокль.

— Как дети, — пробасил Горлан, сплевывая вниз. — Лезут прямо под ноги. Даже неинтересно.

— Командир сказал без пленных, — хмыкнул Хряп, не отрываясь от оптики. — Вон тот, с пулеметом, красивый. Давай его. Левее, у группы сосенок.

Горлан усмехнулся, его взгляд сфокусировался. Он снова поднял руку. Земля под ногами пулеметного расчета разведчиков, который только-только разворачивался, чтобы открыть огонь, вздыбилась. Она не взорвалась, она просто поднялась стеной, а затем обрушилась на них, погребая под собой людей и оружие.

— Готов, — лениво констатировал Горлан.

Внизу царил ад. Атака не просто захлебнулась, она превратилась в бойню. Солдаты второй роты, полностью деморализованные, либо лежали, не смея поднять головы, либо пытались ползти назад, становясь легкими мишенями. Разведчики Соколова, единственные, кто сохранял подобие порядка, огрызались огнем, но их было слишком мало.

Капитан Орлов окончательно сломался. Он лежал за тем же валуном, что и в начале боя, его форма была забрызгана грязью, а лицо перекошено от страха. Он что-то бормотал, его губы дрожали. Вся его спесь, вся его аристократическая порода, слетела, обнажив жалкую, трусливую сущность. Он схватил коммуникатор и начал кричать в него, не нажимая кнопки вызова:

— Отступаем! Всем отступать! Нас предали! Это ловушка! Огонь! Всем огонь!

Его бессвязные вопли тонули в грохоте боя. Управление было потеряно полностью. Соколов, видя это, понял, что рассчитывать больше не на кого.

— Всем отойти к лесу! Перегруппироваться! Пулеметы, огонь по уступу! Не дать им поднять головы! — рычал он в свой коммуникатор, пытаясь собрать остатки боеспособных людей.

Но было уже поздно. Хозяева тайги, видя полную дезорганизацию атакующих, начали спускаться со своих позиций, добивая раненых и тех, кто не успел отступить. Это была уже не оборона, но настоящее истребление. Атака, спланированная капитаном Орловым, не просто провалилась. Она превратилась в кровавую баню, в показательную казнь, где его солдаты были лишь беспомощными жертвами.

Рядом с Орловым взорвалась мощная граната, наградив потомственного дворянина контузией. Глеб с осоловевшим взглядом поднялся во весь рост. Буквально через пару секунд рядом пронеслась ещё одна каменная глыба, задев капитана, который улетел куда-то в сторону.

Театр абсурда и смерти, поставленный бездарным режиссёром в лице капитана Орлова, разворачивался под нами во всей своей кровавой, отвратительной красе. Внизу, на залитой жухлым утренним светом поляне, пулеметы и Кинетики методично, с безразличием мясорубки, перемалывали в фарш вторую роту и огрызавшихся до последнего разведчиков Соколова. Крики, в которых ужас смешивался с предсмертным хрипом, тонули в непрекращающемся грохоте, сливаясь в единый, тошнотворный саундтрек бойни.

Пока там, внизу, разыгрывалась эта трагедия человеческой глупости и трусости, мой взвод превратился в единую, серую, бесшумную тень. Скользили по узкой, едва заметной даже для моего усиленного зрения тропе, цепляясь за мокрые, покрытые склизким мхом камни и скользкие, узловатые корни, уходя все выше и выше, во фланг позиций «Лисьей Норы». Движения экономные и выверенные. Шаг в шаг, след в след, ни единого лишнего звука, ни одного неосторожного движения, которое могло бы сдвинуть предательский камень или сломать сухую ветку. Бойцы не нарушали тишину леса, стали ее частью, хищной, затаившейся сутью. Внизу агония и крики, здесь, на крутом склоне холодное, сосредоточенное молчание людей, идущих на охоту.

Я видел, как гибнут бойцы, как отчаянно и почти безнадежно отстреливаются разведчики Соколова, и холодная ярость тугим узлом стягивала внутренности. Это была ярость не на врага, враг делал свою работу, жестоко, но профессионально. Это была ярость на Орлова, на всю прогнившую систему, которая ставила во главе людей вот таких надутых, никчемных павлинов, для которых жизни солдат были лишь разменной монетой в их карьерных играх.

— Командир, — голос Алисы в моей голове был лишен обычного сарказма, в нем звучала лишь сухая констатация аналитика. — Потери второй роты составляют шестьдесят семь процентов. Разведрота Соколова потеряла до двадцати процентов личного состава.

— Продолжай наблюдение, ушастая. И дай мне точные координаты Кинетиков. Хочу видеть, как они двигаются.

— Уже, мой дорогой хозяин. Проецирую на тактическую карту. Они наслаждаются своей работой.

Я увидел их, две яркие, пульсирующие ауры на вершине скалы. Они не прятались, упиваясь своей безнаказанностью и силой. Каждый их жест, каждое движение руки отзывалось внизу смертью и разрушением.

На фоне этого кровавого хаоса наш скрытный подъем на верхние ярусы обороны противника казался сюрреалистическим восхождением в преисподнюю по черной лестнице. Мы не спасали их самоубийственную атаку. Это было уже невозможно, да и не нужно. Мы готовились начать свою собственную, правильную войну.

Наконец, бойцы достигли нашей цели, небольшой площадки, скрытой в хаосе валунов и низкорослого, цепкого кустарника. Отсюда открывался идеальный вид на верхние ярусы укреплений «Лисьей Норы», включая тот самый уступ, где сейчас развлекались Кинетики. Тихо приказал, и взвод замер, мгновенно, без единого звука, слившись с камнями и тенями. Ломов, мой «медведь», залег за огромным валуном, его модифицированный карабин превратился в еще один камень. Хмырь и Ворон со своими отделениями заняли позиции чуть ниже, прикрывая фланги.

Распластавшись на холодном, мокром граните, откинул капюшон маскировочного плаща, сливаясь со своей снайперской винтовкой в единое, смертоносное целое. Мой мир сузился до окуляра оптического прицела. Внизу все еще гремел бой, но для меня он стал лишь фоном, далеким, неважным шумом. Здесь, наверху, в тишине и холодном предрассветном воздухе, начиналась настоящая работа. И первым пунктом в моем списке дел значились два зарвавшихся полубога, возомнивших себя хозяевами этого ада.

Моей снайперской винтовки было мало. Оптика давала прекрасный вид на отдельный участок, но я не видел всей картины.

— Алиса, выпускай глаза, — мысленно приказал ушастой.

— С удовольствием, командир, — промурлыкал ее голос, и я почувствовал, как из специального подсумка на моем рюкзаке выскользнули три небольших, похожих на стрекоз аппарата. Они бесшумно взмыли в серое небо, жужжа, как рассерженные шмели, и тут же, изменив окраску корпуса, растворились на фоне низких, тяжелых, свинцовых облаков.

Секунда, и мой внутренний мир озарился, превращаясь из простого прицела в полноценный командный центр. Передо мной, прямо в моем сознании, вспыхнула трехмерная тактическая карта, живая и дышащая. Она была создана из потоков данных, поступавших с моих «Глаз», и данных Консоли. Синие, мечущиеся точки моих союзников, прижатые к земле, были окружены морем красных, агрессивных огней. Потери были ужасающими. Я видел все: замаскированные пулеметные гнезда, изрыгающие смерть, скрытые маршруты передвижения бандитов между укрытиями, и, главное, две яркие, злобно пульсирующие ауры Кинетиков на уступе, которые упивались своей безнаказанностью, дирижируя этой симфонией смерти.

И тут я увидел то, от чего кровь застыла в жилах.

С верхних ярусов, от основных построек, отделилась группа из нескольких десятков бандитов. Они не спешили на передовую, не бежали на усиление обороны. Они спускались вниз, к поляне, где в грязи, среди трупов, корчились и стонали раненые. Они шли добивать, громко хохоча, переругиваясь, они двигались от одного лежащего жандарма к другому, и я видел, как после их короткого визита синие точки на моей карте гасли навсегда.

Взгляд, усиленный оптикой, сфокусировался на одном из них. Широкоплечий ублюдок с рыжей, всклокоченной бородой и в грязном походном костюме, подошел к молодому солдату из второй роты, который лежал, прижимая руки к простреленному животу. Бандит лениво пнул его сапогом, и, когда солдат застонал, он вытащил из-за пояса длинный нож и с ухмылкой занес его для удара.

Медлить было нельзя ни секунды. Это был тот самый Рубикон, та черта, за которой выжившие из отряда Соколова и остатков второй роты обречены.

— Алиса, акустический барьер вокруг нашей позиции, не хочу, чтобы кто-то услышал, как я работаю.

— Принято, командир, — в ее голосе не было и тени игривости. — Активирую протокол «Тишина».

Воздух вокруг меня словно сгустился, стал плотнее. Звуки боя, до этого ревевшие в ушах, вдруг стали глуше, словно я нырнул под воду. Выдох, плавный нажим на спусковой крючок. В окуляре прицела увидел, как голова рыжебородого дернулась, словно его ударили невидимым кулаком. Тело, лишенное управления, тяжело рухнуло набок, прямо на того солдата, которого он собирался прикончить. Ни звука выстрела, ни вспышки. Просто ублюдок, занесший нож, внезапно умер.

— Чистая работа, командир, — констатировала Алиса, пока я уже переводил прицел на следующую цель. — Ветер и влажность учтены. Следующий: пулеметчик на правом фланге, засел за валуном. У него кончаются патроны, сейчас будет перезаряжаться, у вас есть несколько секунд.

Я не стал ждать, второй щелчок, и пулеметчик, суетившийся в своем укрытии, чтобы сменить ленту, молча ткнулся лицом в пулемет, с аккуратной дырой во лбу. Третий, четвертый, пятый. Я работал быстро, методично, безжалостно. Не стрелял по всем подряд. Я выбирал тех, кто добивал раненых, у кого было тяжелое оружие.

Внизу, среди камней, воцарилось недоумение. Бандиты, спустившиеся на сафари, вдруг начали умирать без видимой причины, без выстрелов. Один за другим, их веселье сменилось сперва удивлением, а затем паникой. Они начали прятаться за стволами деревьев и камнями, озираясь, ища невидимого врага, но видели лишь скалы и лес. А я продолжал свою работу, вычеркивая красные точки с моей тактической карты.

Внизу, в аду перекрестного огня, мое невидимое вмешательство не осталось незамеченным. Капитан Соколов, прижатый к земле за большим, расколотым надвое валуном, видел это чудо своими собственными глазами. Я поймал его в свой прицел, когда он, рискуя головой, выглянул из-за укрытия. На его лице, грязном, забрызганном кровью одного из его погибших бойцов, читалось сперва недоумение. Он видел, как один из бандитов, уже занесший нож над раненым разведчиком, вдруг дернулся и молча упал. Затем второй, целившийся из-за дерева, точно так же беззвучно рухнул на землю с дырой в виске.

Соколов не был Орловым. Его мозг, заточенный под тактику выживания, а не под парады, работал быстро и эффективно. Я видел, как в его глазах недоумение сменилось на искру догадки, а затем на вспышку дикого, рискованного осознания. Понял, что в этой смертельной партии появился еще один игрок, который помнит о договоре. Капитан увидел свой единственный, один на миллион, шанс.

— ВПЕРЕД!!! — его крик, усиленный личным коммуникатором, перекрыл даже грохот пулеметов. Это был не приказ, это был рев, вырвавшийся из самых глубин легких человека, который ставил на кон все. — В БЛИЖНИЙ БОЙ! СМЕШАТЬСЯ С НИМИ!

Разведчики, услышав приказ, на долю секунды замерли, их лица выразили то же недоумение, что и я испытал мгновение назад. Броситься в рукопашную, на врага, который превосходит их числом, под огнем пулеметов? Это было чистое безумие, но они верили своему командиру больше, чем инстинкту самосохранения. И когда Соколов первым, оттолкнувшись от своего валуна, с яростным криком рванулся вперед, прямо в гущу спустившихся с гор бандитов, его люди, как один, последовали за ним. Это была волна отчаяния и ярости, захлестнувшая поляну. Они не стреляли на бегу, экономя патроны для кинжальной дистанции. И план Соколова, гениальный в своей самоубийственной простоте, сработал.

На верхнем уступе оба Кинетика, Горлан и Хряп, которые как раз собирались обрушить на разведчиков очередной камнепад, замерли. Они видели, как жандармы и собственные бойцы смешались в единую, хаотичную, мечущуюся массу. Кинетики больше не могли больше использовать свои площадные атаки, боясь задеть своих. Пулеметы на верхних ярусах тоже прекратили огонь по той же причине. Бойня превратилась в свалку, в кровавую мясорубку, где невозможно было разобрать, кто свой, а кто чужой.

Но для меня, для моих «Глаз» и для Алисы, это месиво было не хаосом, а четкой, понятной шахматной доской.

— Командир, они сделали это! — в голосе Алисы звучал неприкрытый восторг. Ее аватарка в интерфейсе аплодировала. — Кинетики нейтрализованы как огневая поддержка! Теперь это просто драка!

— Это не драка, ушастая. Это наш выход, — мой голос был спокоен, но сердце колотилось в груди, как отбойный молоток. — Давай мне самые опасные цели. Пулеметчики, гранатометчики, офицеры. Всех, кто представляет угрозу для людей Соколова.

Вот один из бандитов, отпрянув от разведчика, пытается вскинуть ручной пулемет, чтобы очередью в упор скосить троих. Щелчок моей винтовки, и его голова разлетается кровавым туманом. Вот еще один, залегший за деревом, целится в спину капитану Соколову. Щелчок, он падает, так и не поняв, откуда пришла смерть. Я работал как хирург, вырезая раковые клетки из этого бурлящего организма боя.

Разведчики, дерущиеся внизу, ощутили это на себе. Каждый из них видел, как их противники, уже готовые нанести смертельный удар, вдруг падали с простреленными головами. Как вражеский офицер, пытавшийся организовать отход, вдруг хватался за горло и оседал на землю. Это было похоже на чудо. И это чудо придавало им сил, бойцы дрались, как берсерки, их ярость и натиск, подкрепленные моей невидимой поддержкой, начали теснить бандитов.

— Командир, — голос Алисы вернул меня к реальности. — Я взломала коммуникатор Орлова. Судя по его бессвязному бормотанию, он получил контузию и находится в состоянии полного аффекта. Он больше не командует, я веду запись этого бреда.

Один из моих беспилотников улетел в сторону, куда недавно улетел сам капитан, скинув мой самодельный ЭМИ-генератор. Мысленная команда и короткий, невидимый импульс разошёлся по небольшой площади…

— Готово. Его личный коммуникатор мертв.

Идеально.

Я переключился на общую частоту отряда, ту самую, на которую настроился Соколов.

— Внимание всем! — мой голос, спокойный и ледяной, прорезался сквозь хаос эфира, сквозь крики и стоны. — Связь с капитаном Орловым отсутствует, его местонахождение неизвестно.

Я сделал паузу, давая всем, кто мог меня слышать, осознать необратимость ситуации. Крики в эфире стихли, сменившись напряженным, вопросительным ожиданием.

— Согласно уставу гарнизонной и караульной службы, параграф сто тридцать семь, пункт «Б», в случае потери связи с командиром в ходе боевой операции, командование подразделением принимает на себя старший по званию из оставшихся в строю офицеров. Принимаю на себя командование второй ротой. Капитан Соколов, как приняли?

В эфире на секунду повисла мертвая тишина, которую нарушал лишь треск помех и далекий грохот. А затем раздался хриплый, злой, но полный облегчения голос разведчика. Я видел в оптику, как он, прижав к уху коммуникатор, оскалился в жестокой улыбке, даже не пытаясь утереть кровь, текущую из рассеченной брови.

— Принял тебя, поручик! Черт возьми, принял! Ждем данные твоей… разведки! И чуда, Строганов. Нам сейчас, твою мать, очень нужно чудо.

— Алиса, — мысленно приказал я, не отрывая взгляда от бурлящего внизу котла, — упрощенная тактическая схема. Только враги в радиусе ста метров от группы Соколова. Самые жирные цели выделить отдельным маркером. Передать шифрованным пакетом на коммуникатор капитана Соколова. Ключ доступа его позывной.

— Принято, командир, — в ее голосе прорезались деловые, стальные нотки. Аватарка в интерфейсе надела очки и склонилась над виртуальной картой. — Создаю пакет «Подарок для разведчика». Отправляю. Доставка подтверждена.

Внизу, за расколотым валуном, Соколов вздрогнул. Я видел в оптику, как на экране его наручного коммуникатора, до этого показывавшего лишь помехи, вдруг вспыхнула четкая, примитивная, но до гениальности понятная схема. Он замер на секунду, его мозг, привыкший к бумажным картам и докладам связных, пытался осознать увиденное. А затем на его грязном лице отразилось сначала неверие, а потом злое торжество.

— Разведка! Слушать мою команду! — его голос, усиленный коммуникатором, теперь был не криком отчаяния, а приказом командира, у которого появился план. — Работаем тройками! Огонь по маркерам!

Его офицеры и сержанты, имевшие доступ к тактической сети, получили ту же картинку. И бой мгновенно изменился. Беспорядочная свалка превратилась в методичную охоту. Разведчики больше не стреляли в сторону противника, они били точно в цель, которых они даже не видели, но чье местоположение теперь знали с точностью до сантиметра. Хаос никуда не делся, но теперь это был управляемый хаос.

Я знал, что это лишь временная мера. Главная угроза все еще нависала над полем боя. Два Кинетика на верхнем уступе. Они прекратили площадные атаки, но было видно, как они меняют позицию. Горлан, массивный детина, создавал перед собой плотный каменный щит, превращая их позицию в неприступный дот. А Хряп, его вертлявый напарник, начал формировать в руках что-то похожее на длинные, зазубренные копья из спрессованной Пыли, готовясь метать их в гущу боя по отдельным целям. Они приспосабливались, у меня больше не было времени.

— Матвеев, Хмырь, Ворон! — мой приказ по внутреннему каналу был короток. — Слушайте задачу, мы берем их сейчас.

— Командир, они за каменным щитом, — прошептал Ворон. — Нам их отсюда не достать.

— Вы не будете стрелять со своих позиций, — ответил я. — Идите к ним в гости.

— Матвеев, твоя группа огневое подавление. Как только остальные начинают движение, вы переносите весь огонь на этот уступ.

— Хмырь, твое отделение группа обхода. Движетесь по левому склону, под прикрытием огня Матвеева. Не ввязываться в бой, пока я не дам сигнал.

— Будет сделано, командир. Люблю заходить со спины.

— Ворон, — я посмотрел на самого молодого из моих сержантов. — Твоя группа штурмовая, вы идете за Хмырем. Как только я дам сигнал, вы атакуете в лоб. Ваша главная цель длинноволосый, лишить его щита и уничтожить, бритоголового я беру на себя.

— Принял, командир! — в глазах Ворона горел азартный, голодный огонь.

И представление началось.

На скальном уступе, нависшем над кровавым хаосом ущелья, царило раздражение. Горлан, массивный Кинетик с бритой головой и лицом, похожим на обтесанный валун, с яростью смотрел на копошащуюся внизу массу тел. Его руки, толстые, как окорока, чесались от желания. Он чувствовал мощь, переполнявшую его, рвавшуюся наружу, но не мог дать ей волю. Еще несколько минут назад все было так просто и весело: жандармы, прижатые к земле, были идеальными мишенями, а их беспомощная агония — лучшим развлечением за последние несколько недель. А теперь… теперь это была просто грязная, беспорядочная свалка.

— Сукины дети! — взревел он, и его голос, усиленный вибрациями Пыли, прокатился над поляной, заставив нескольких бандитов внизу в ужасе пригнуться. — Даже сдохнуть спокойно не могут! Смешались с нашими, как дерьмо в бочке!

Его напарник, Хряп, худой, вертлявый, с длинными сальными волосами и вечной ухмылкой на тонких губах, не отрываясь смотрел в мощный бинокль. В отличие от Горлана, он не испытывал животной ярости, лишь холодное, расчетливое раздражение, как у мастера, которому подмастерье испортил дорогую заготовку.

— Угомонись, бычара, — процедил он, не опуская бинокля. — Нервные клетки не восстанавливаются. Даже у таких, как мы. Они играют в героев, глупо, но эффективно. Тот, в офицерской форме, не идиот.

Он имел в виду Соколова. Хряп видел, как тот, получив какую-то информацию на свой коммуникатор, начал действовать осмысленно, его люди перестали быть просто толпой, превратившись в охотничью стаю, которая методично вырезала их бойцов, спустившихся поживиться.

— Да какой он офицер! — сплюнул Горлан. — Просто кусок мяса, которому повезло дожить до этой минуты! Дай мне волю, я бы сейчас сравнял это ущелье с землей! Вместе с нашими оболтусами! Нехрен было спускаться!

— Вот именно это мы и сделаем, — ухмылка Хряпа стала шире и неприятнее. Он опустил бинокль и повернулся к Горлану. В его маленьких, глубоко посаженных глазках плясали безжалостные огоньки. — Эта возня мне надоела. Потери среди наших «пехотинцев» меня не волнуют. Они свое отработали, привлекли внимание. Раз так подставились по тупости, теперь их можно списать. Он подошел к краю уступа, и его голос, усиленный Пылью, загремел над позициями.

— ВНИМАНИЕ ВСЕМ ПОСТАМ! НАЧАТЬ ЗАЧИСТКУ УЩЕЛЬЯ!

Бандиты, залегшие на верхних ярусах, на мгновение замерли, переваривая приказ. Жертвовать своими? Но авторитет Кинетиков был непререкаем. Кто-то из пулеметчиков уже разворачивал ствол, готовясь обрушить на смешавшуюся внизу толпу новый свинцовый ливень. Но его приказ опоздал.

В тот самый момент, когда он был отдан, коммуникатор на запястье Хряпа пронзительно запищал, сигнализируя о срочном вызове по закрытому каналу. Он раздраженно нажал на кнопку приема.

— Что еще⁈ Я занят!

— Хряп, это Ящер! — голос в коммуникаторе был паническим и срывался. — Нас штурмуют! По всему периметру! Северный проход прорван, в центральном комплексе бой! Это не просто рейд, это полномасштабная атака!

Хряп замер, его лицо вытянулось, ухмылка сползла, как змеиная кожа. Он переглянулся с Горланом, который тоже слышал каждое слово из динамика. Веселье кончилось.

— Понял тебя, Ящер. Держитесь, — коротко бросил Хряп и оборвал связь.

Тишина, повисшая между ними, была тяжелее камней, которые они метали. Все встало на свои места: и внезапная атака жандармов, и их отчаянная, самоубийственная тактика, и невидимый снайпер, который до сих пор выкашивал их людей. Это был не просто рейд, это был отвлекающий маневр. Пока они здесь развлекались, основные силы противника уже рвали их логово на куски.

— Так вот оно что… — прорычал Горлан, и в его голосе уже не было раздражения, только холодная, звериная ярость. Его пальцы сжались в кулаки с такой силой, что хрустнули суставы. — Нас развели, как детей. Если бы не барон…

— Да, уже давно здесь все лежали трупами без усиления — кивнул Хряп, его глаза превратились в две ледяные щели. — А это значит, что мы должны закончить здесь. Быстро и жестоко, затем идти помогать остальным. Плевать на потери среди идиотов.

Он снова повернулся к полю боя, но в этот момент тишину на их уступе разорвал сухой хлопок. Между ними, ударившись о камень, упал небольшой металлический шар, из которого валил густой, едкий дым.

— Что за… — начал Горлан, но не успел договорить.

Следом за первой гранатой, из-за скал слева и справа, на уступ полетели еще несколько. Вспышки, сопровождаемые грохотом взрывов, оглушили Кинетиков. Противник был уже здесь, на их территории. Ярость Горлана и холодный расчет Хряпа сменились одним общим чувством, которое они давно не испытывали. Удивлением и следом за ним инстинктивным ощущением смертельной опасности.

Соколов перевел взгляд на моих бойцов, которые уже деловито стаскивали трупы бандитов в одну кучу, на трофейное оружие, на сержанта Матвеева, который с любовью похлопывал по горячему стволу пулемета. Он посмотрел на их оружие, на их камуфляж, на их слаженность, и я видел, как в его голове складывается пазл.

— Как ты… — он начал, но осекся, поняв всю глупость вопроса. — Твои «фокусы»… они и есть та самая разведка?

— Они и есть, — кивнул я. — И они говорят, что у нас очень большие проблемы.

В этот момент в моем интерфейсе вспыхнуло новое сообщение от Алисы.

— Командир, — ее голос был лишен обычного кокетства, сейчас она была чистым аналитическим центром. — Перехват радиообмена. Паника по всем их частотам. Жесть какой штурм по всем направлениям. Похоже, кто-то очень большой и злой наступил на этот муравейник. Но есть и плохая новость. С их основной базы, что в пяти километрах к северу, к нам движется крупное подкрепление, порядка трех сотен стволов. Судя по скорости передвижения, на легкой технике. Они будут здесь через… сорок минут, максимум час.

Я посмотрел на Соколова, на его измотанных, поредевших разведчиков, на свой взвод, который только что прошел через мясорубку. На остатки второй роты.

— Соколов, ко мне! — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Матвеев, Хмырь, Ворон, сюда же!

Они подошли, образовав вокруг меня тесный круг. Я активировал голографический проектор на своем коммуникаторе, и перед нами вспыхнула и задрожала уже знакомая им карта.

— Вот здесь мы, — я ткнул пальцем в нашу позицию. — А вот отсюда, — мой палец указал на север, откуда выползала жирная красная стрела, — к нам едет ревизор. Триста рыл, будут здесь меньше чем через час.

Лица вокруг меня окаменели. Даже Хмырь, который, казалось, не удивился бы и явлению сатаны с вилами, мрачно присвистнул.

— Триста… — прохрипел Соколов. — Нас здесь сотня наберется всего! А боеспособных и того меньше. Нас просто сметут.

— Если будем сидеть и ждать, то сметут, — согласился я. — Поэтому ждать не будем. Соколов, твои люди знают округу?

— Как свои пять пальцев, — кивнул он. — Мы здесь не одну неделю ползали.

— Отлично. Твоя задача заминировать все подходы. Все тропы, все расщелины. Используйте трофейные мины, свои, все, что есть. Задача заставить их двигаться по тем маршрутам, которые нужны нам. Вот здесь, здесь и здесь, — я указал на карте три узких прохода, которые вели к нашему уступу. — Оставляем три коридора, остальное превращаем в минное поле.

Соколов кивнул, его мозг уже просчитывал варианты.

— Матвеев, — повернулся я к своему сержанту. — Все тяжелое вооружение на новые позиции. Расставить так, чтобы эти три коридора были под перекрестным огнем.

— Будет сделано, командир, — коротко ответил сержант.

— Хмырь, ты со своим отделением и частью людей Соколова занимаешься ранеными и трофеями. Всех наших раненых в самый безопасный грот, вот сюда. Выставить охрану. Всех вражеских… — я сделал паузу. — Проверить и добить. У нас сейчас каждый боец на счету, оставлять в охране этой шушеры хоть кого-то не имеет смысла. Все оружие, все боеприпасы, собрать и притащить на уступ. Нам понадобится каждый патрон. Коммуникаторы тоже соберите, пригодиться для отчётности перед начальством.

Хмырь криво усмехнулся. Эта работа была ему по душе.

— Ворон, твои бойцы мой резерв. Будете затыкать дыры. Зарезервируй себе пару ящиков гранат и два пулемёта.

Они разошлись без лишних слов, каждый выполнять свою часть работы. На уступе, который еще несколько минут назад был ареной кровавой бойни, закипела лихорадочная, но осмысленная деятельность. Разведчики Соколова, как призраки, скользили по склонам, устанавливая смертельные сюрпризы. Бойцы Матвеева, кряхтя и матерясь, тащили тяжелые пулеметы на заранее выбранные мной огневые точки. Группа Хмыря с деловитой безжалостностью проходилась по полю боя, и редкие, слабые стоны раненых бандитов обрывались короткими, сухими выстрелами.

— Командир, они разделились, — сообщила она. — Основная группа, около двухсот человек, идет по центральному ущелью. Еще две группы по пятьдесят человек обходят нас по флангам.

— Пусть попробуют, — мысленно ответил я. — Соколов уже готовит им теплый прием. Что со связью?

— Эфир, это просто ад, — констатировала она. — Крики, доклады о потерях, противоречивые приказы. Похоже, штурм идет по всему периметру «Лисьей Норы», и везде жарко.

— Попробуй пробиться на частоту штаба операции. Мне нужно доложить обстановку.

— Пытаюсь… Канал перегружен… есть! Пробилась!

— Центр, я Рубеж-1! — мой голос прозвучал ровно и спокойно, контрастируя с тем хаосом, что творился в эфире. — Объект «Уступ» захвачен, понесли тяжелые потери. Позиции удерживаем, но к нам движется крупное подкрепление противника. Запрашиваю…

Я не успел закончить. Хаос в эфире вдруг стих, словно кто-то повернул рубильник. И в наступившей тишине раздался властный, чуть усталый голос, который я сразу узнал.

— Князь на связи. Я вас слушаю, поручик. — это был сам Барятинский лично. Я на секунду замер, но тут же взял себя в руки.

— Господин генерал, — доложил я, четко, без эмоций, излагая факты. — Уступ захвачен. Силы противника на данном участке разгромлены. Но по данным разведки, к нам движется подкрепление, до трехсот человек. Мои силы сводный отряд из остатков второй роты, разведроты и моей штурмовой группы, общей численностью девяносто семь человек. Мы готовимся к обороне, но силы неравны.

В эфире снова повисла пауза. Я почти физически чувствовал, как там, на другом конце невидимой нити связи, командующий анализирует ситуацию, сверяясь с десятками других докладов, с общей картой сражения.

— Я вижу вашу позицию на карте, поручик, — сказал он наконец. — Вы не просто захватили уступ, очень удачно оттянули на себя резервы. Те триста тварей, что идут к вам, должны были уйти на более важные участков. Вы дали нам шанс взломать их оборону в центре.

Я молчал, переваривая услышанное. Наша бойня, наша маленькая победа, оказалась ключевым элементом в огромной, сложной операции.

— Держитесь, сынок, — голос Князя был тяжелым, как гранит. В нем не было ни сочувствия, ни ободрения. Только приказ, который был страшнее любого крика. — Вы их последняя надежда. Если они прорвутся через вас, они ударят нам в тыл и вся операция пойдет прахом. Продержитесь два часа. Через два часа я сниму вас оттуда, чего бы мне это ни стоило, или пришлю подкрепление. Но эти два часа… они ваши. И ни минутой меньше. Конец связи.

Эфир снова взорвался криками и шумом боя. Но я его уже не слышал. В ушах звенели последние слова Князя.

Два часа. Это был смертный приговор с отсрочкой исполнения.

Я медленно опустил руку, ко мне подошел Соколов, его лицо было серым от усталости и грязи.

— Что там? — коротко спросил он.

Я посмотрел на него, потом на своих людей, которые уже заканчивали приготовления, превращая наш уступ в смертельную ловушку.

— У нас два часа, капитан, — сказал я. — Два часа, чтобы войти в историю. Или остаться в ней навсегда.

Соколов ничего не ответил. Он просто достал из кармана помятый портсигар, вынул последнюю папиросу, закурил дрожащими руками и глубоко затянулся.

Два часа, в мирной жизни это просто сто двадцать минут. Время, за которое можно выпить кофе, прочитать несколько глав скучной книги или посмотреть фильм. Здесь, на этом продуваемом всеми ветрами, пропитанном кровью и порохом скальном уступе, два часа превратились в вечность. В смертный приговор с отсрочкой исполнения. Слова генерала Барятинского, сухие и безжалостные, звенели у меня в ушах, отсчитывая последние мгновения нашей жизни.

Соколов докурил свою папиросу до самого фильтра, обжег пальцы и с проклятием отбросил окурок. Дыма, казалось, вышло больше, чем могло поместиться в его легких.

— Два часа, говоришь, поручик? — хрипло произнес он. — Ну что ж, повоюем. Давно так не воевали. По крайней мере, сдохнем не зазря, а за «большую победу». Уже легче, чтоб их…

Соколов криво усмехнулся и пошел к своим разведчикам, которые, услышав наш разговор, уже сбились в кучку, ожидая приказа. Его голос, обычно резкий и раздраженный, сейчас звучал на удивление спокойно. Он не врал им, не обещал легкой победы. Он просто, рубя воздух ладонью, объяснял задачу: превратить подходы к нашему уступу в ад.

Я повернулся к своим. Они тоже ждали, на их лицах, грязных, в пятнах чужой крови и копоти, застыло напряженное ожидание. Эйфория от быстрой и дерзкой победы испарилась без следа, уступив место тяжелому, давящему осознанию того, что главный бой еще впереди.

— Матвеев! — позвал я.

Сержант, который уже возился у трофейного пулемета, выпрямился.

— Господин поручик?

— Два часа, сержант. Столько надо продержаться.

— Два часа… — пробасил он, почесывая небритый подбородок. Его взгляд скользнул по усталым лицам бойцов, по горе трофейного оружия. — Маловато будет. Но мы постараемся, командир, чай не впервой.

Он подошел к пулеметным расчетам. Его голос, низкий и уверенный, разносился по уступу, внося в хаос подготовки строгий армейский порядок.

— Ломов, тащи ящики вон в ту расщелину! Сектор обстрела идеальный, их там как в тире будем щелкать! Синицын, твой пулемет на тот уступ, левее! Создадим перекрестный огонь, чтобы ни одна сука не проскочила!

Хмырь, мой специалист по «тихим делам», подошел ко мне, вытирая руки о штаны. Руки у него были в чем-то темном и липком, и я предпочел не уточнять, в чем именно.

— Командир, дело сделано. Всех «раненых» проверили, больше не чихнут. Боеприпасов, как грязи, гранат тоже. Жаль, жрать нечего. И коммуникаторы, как приказал, — он протянул мне мешок, в котором глухо звякнули трофейные аппараты.

— Хорошо, Хмырь, — кивнул я. — Теперь твоя задача оборудовать медпункт в том гроте. И склад боеприпасов там же. Всех наших «трехсотых» туда.

Уступ гудел, как растревоженный улей. Десятки рук, движимые одним общим желанием выжить, — превращали голую скалу в неприступный бастион. Разведчики Соколова, как призраки, скользили по склонам, нашпиговывая землю минами и растяжками. Мои бойцы таскали ящики с патронами, оборудовали огневые точки, рыли неглубокие окопы в каменистом грунте, используя саперные лопатки и отборный мат. Я ходил от одной позиции к другой, проверяя, советуя, внося последние коррективы.

— Командир, — голос Алисы в голове был деловым и четким. Она больше не шутила, ее аватарка в углу интерфейса сменила легкомысленную форму натактический комбинезон. — Пятнадцать минут до первого контакта. Они движутся быстро. Головной дозор в километре от вас.

— Принято, — мысленно ответил я. — Дай мне картинку.

Мой мир снова изменился, реальность уступа, с его запахами пота, земли и страха, наложилась на холодную, безэмоциональную тактическую схему. Красные точки, ползущие по ущельям, как муравьи.

— Соколов! — мой голос, усиленный коммуникатором, пронесся над позициями. — Встречай головной дозор.

Капитан, лежавший на соседнем уступе с биноклем в руках, коротко махнул рукой, подтверждая, что понял. Напряжение, до этого висевшее в воздухе, стало почти осязаемым. Разговоры стихли, слышно было только, как ветер свистит в скалах, да тяжелое, слитное дыхание сотни человек, приготовившихся к смерти.

Сначала это был лишь низкий, едва уловимый гул, вибрация, шедшая по земле. Затем он стал громче, превращаясь в злобное, нарастающее жужжание, рев моторов, отражающийся от скал.

— Командир, они входят в зону поражения, — констатировала Алиса. — Ведущая машина центральной колонны через десять секунд на мине Соколова.

Первый багги, легкий, юркий, похожий на хищного паука, выскочил из-за поворота ущелья. Он шёл на хорошей скорости, насколько это позволяла местность, поднимая тучу грязи и камней. За ним, как на параде, следовала вся колонна. Они были уверены в себе, в своей скорости и броне.

И в этот момент земля под головной машиной взорвалась. Мощный фугас, подбросил легкий багги в воздух, как игрушку. Затем перевернулся несколько раз, разбрасывая горящие обломки и куски человеческих тел, и с оглушительным грохотом рухнул обратно на землю, превратившись в пылающий остов, который полностью перегородил узкий проход.

Это был сигнал.

Пулемет Матвеева на правом фланге и пулемет Ломова на левом ударили одновременно. Перекрестный, кинжальный огонь превратил ущелье в огненный коридор. Тяжелые пули рвали тонкую броню грузовиков, как бумагу. Один из них, шедший сразу за головной машиной, взорвался с такой силой, что ударная волна докатилась до наших позиций. Второй попытался сдать назад, но тут же был пойман в перекрестье огня и запылал, как факел.

Люди, выпрыгивающие из горящих машин, тут же попадали под свинцовый ливень и падали, не успев сделать и нескольких шагов. Те, кто пытался укрыться за подбитой техникой, становились мишенями для разведчиков Соколова и моих бойцов, которые методично, без суеты, выцеливали и уничтожали любую цель. Крики ужаса и боли смешались с ревом огня и грохотом взрывов.

Через считанные минуты, оправившись от первого шока, местные жители начали огрызаться. Из-за подбитых машин, из-за скальных уступов, из каждой щели по нам ударили ответным огнем. Заработали их собственные пулеметы, полетели первые гранаты. Над нашими головами со злым свистом проносились пули, высекая из камней снопы искр.

— Командир, пулеметчик, на скале справа! — доложила Алиса.

Я перевел взгляд, засел, гад, удачно. Ломов, огрызаясь короткими очередями, вынужден был вжиматься в землю.

Через несколько секунд по скале, где засел вражеский пулеметчик, ударили карабины разведчиков. Пулемет на мгновение заткнулся.

— Ворон! — приказал я по внутреннему каналу. — Видишь цель? Я хочу, чтобы он сдох!

Двое бойцов из группы Ворона, уже приготовившиеся, метнули гранаты. Два глухих взрыва, и пулемет замолчал навсегда.

— Чисто, командир!

Бой превратился в жестокую, кровавую шахматную партию, где я, благодаря Алисе и моим «Глазам», видел всю доску. Наводил огонь пулеметов, указывал цели снайперам, я перебрасывал резерв Ворона с одного опасного участка на другой.

— Хмырь, справа обходят! Группа из десяти человек! Встречай!

— Матвеев, огонь по центральному проходу! Не дать им сгруппироваться!

— Соколов, на левом фланге Кинетик! Слабый, Дельта, но крови попьет! Используй особые магазины.

Мы дрались, как единый организм. Приказы, четкие и холодные, мгновенно воплощались в жизнь слаженными действиями моих бойцов и разведчиков Соколова. Мы несли потери. Я видел, как рядом с пулеметом Матвеева упал второй номер расчета, как один из разведчиков, меняя позицию, был срезан шальной очередью. Но мы держались, превратили этот уступ в неприступную крепость, а ущелье перед ним в братскую могилу.

И тут бандосы пошли на прорыв. Видя, что малыми группами им не пробиться, они собрали все, что осталось от центральной колонны, в один бронированный кулак. Впереди, рыча и отталкивая горящие остовы багги, пер тяжелый бронированный грузовик, обшитый дополнительными листами стали. За ним, используя его как таран и прикрытие, бежало не меньше полусотни человек.

— Командир, таран! — крикнул Матвеев, и его пулемет забился в яростной, но бесполезной конвульсии. Пули отскакивали от толстой брони грузовика, высекая снопы искр.

— Он прорвется! — доложил Соколов.

Грузовик, неумолимый, как судьба, двигался вперед, давя трупы и обломки. Еще сто метров, пятьдесят, и он будет у подножия нашего уступа, высадит десант, и тогда начнется рукопашная, в которой у нас не будет шансов.

— Ворон! — мой голос был спокоен, но внутри все похолодело. — Твой выход!

Сержант, который со своей группой сидел в резерве, только этого и ждал. Они не стреляли. Они просто, один за другим, с отработанной до автоматизма точностью, начали метать гранаты. Одна, вторая, третья. Взрывы слились в единый, оглушительный грохот. Грузовик вздрогнул, его накренило. Четвертая граната угодила точно под переднее колесо. С чудовищным скрежетом его вырвало, и неуправляемая махина, вильнув, врезалась в скалу. И в этот момент пятая граната, брошенная самим Вороном, влетела в окно кабины, от которого отлетела бронепанель.

Грузовик подпрыгнул, его кабина разлетелась на куски, а затем рванул бензобак. Огненный шар, взметнувшийся к небу, поглотил и сам грузовик, и тех, кто бежал за ним. Пылающий остов окончательно заблокировал центральный проход, превратившись в непреодолимое препятствие. Атака захлебнулась.

Огненный шар, в который превратился бронированный грузовик, схлынул, уступив место столбу черного, жирного дыма, лениво поднимавшемуся в серое, безразличное небо. Пылающий остов, похожий на скелет доисторического чудовища, полностью перегородил центральный проход в ущелье, став для бандитов непроходимым, а для нас идеальным бруствером.

Яростный, самоубийственный напор врага иссяк, захлебнувшись в собственной крови у подножия нашего уступа. Те, кто уцелел в огненном вихре и не был перемолот пулеметами Матвеева, теперь в панике откатывались назад, превратившись из охотников в дичь. Их организованная атака рассыпалась на десятки панических, разрозненных попыток спасти свою шкуру. Они стреляли наугад, не целясь, просто в нашу сторону, пытаясь прикрыть свой отход, но огонь был уже не тот, редкий и нервный.

— Не дать им уйти! — крикнул в коммуникатор капитан Соколов, его голос был сорван и хрипел.

Каждая пуля теперь была на вес золота, и никто не тратил их зря. Я видел, как разведчики Соколова, работая парами, хладнокровно выцеливают мечущиеся внизу фигурки. Щелчок выстрела и еще одна красная точка на моей тактической карте гаснет.

— Командир, они бегут, — констатировала Алиса, в ее голосе не было ни триумфа, ни радости, только сухая статистика. — Потери противника в последней сорок три бойца, остатки рассеяны и деморализованы. Они отходят к основным силам, которые зализывают раны после встречи с минами на флангах.

— Прекратить огонь! — скомандовал я. — Матвеев, что по боеприпасам?

Ответ сержанта пришел через несколько секунд, и он был хуже любого вражеского выстрела.

— Командир, мы почти сухие. На моем пулемете последняя лента на сто патронов. У Ломова и того меньше. По карабинам в среднем по три магазина на брата. Гранат почти нет, если они полезут снова, нам хватит минут на пять, не больше.

Я медленно выдохнул и оглядел уступ, и картина, открывшаяся мне, была безрадостной. Камни были скользкими от крови. Лица серые от усталости и пороховой гари, глаза ввалились, в них плескалась смертельная усталость, смешанная с адреналиновым, лихорадочным блеском. Но они держались. Перезаряжали оружие, перевязывали легкие раны, делились последними глотками воды из фляг.

Разведчики Соколова понесли тяжелые потери, но не сломались. Они молча, без суеты, стаскивали своих раненых в укрытие, которое уже оборудовал Хмырь со своими людьми.

— Соколов, — позвал я его по коммуникатору. — Общий сбор у медпункта. Надо пересчитать живых.

Когда мы сошлись в небольшом гроте, который Хмырь превратил в импровизированный лазарет, цифры ударили по мне, как обухом по голове. От моей группы осталось двадцать человек, включая меня. Погиб Чиж, молодой парень из отделения Ворона, остальные были серьёзно ранены. У Соколова дела были еще хуже: из его разведроты в строю осталось чуть больше сорока бойцов. От второй роты, той самой, что шла в авангарде самоубийственной атаки Орлова, не осталось почти никого, десяток деморализованных, потерянных солдат, которых люди Соколова смогли вытащить из-под огня.

— Расклад дерьмовый, поручик. — подвел итог Соколов, его голос был глухим.

Я молча кивнул. В гроте стояла тяжелая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и тихими, отрывистыми командами Хмыря, который с неожиданной для его циничной натуры аккуратностью накладывал повязки.

И в этой гнетущей, безнадежной тишине мы услышали его. Сначала это был едва уловимый, низкий гул, который, казалось, шел не извне, а рождался где-то в самой толще скалы. Он нарастал, становился громче, увереннее, и в нем не было угрозы. В нем была мощь, тяжелая, несокрушимая мощь имперских двигателей.

— Наши… — выдохнул кто-то из разведчиков.

Все, кто мог, высыпали из грота. В сером, рваном небе, пробиваясь сквозь пелену облаков и дым от догорающей техники, медленно, с величием ледоколов, шли они. Два тяжелых десантных дирижабля класса «Богатырь». Их исполинские туши, закованные в броню, заслонили собой полнеба. Они несли спасение.

На лицах бойцов, секунду назад казавшихся посмертными масками, отразилась надежда. Кто-то несмело улыбнулся, кто-то просто смотрел в небо, не веря своим глазам. Матвеев перекрестился широким, размашистым жестом. Соколов, который, казалось, разучился улыбаться, позволил себе кривую, усталую ухмылку.

— А Князь не соврал, — прохрипел он. — Снимать нас прилетели.

Дирижабли зависли над нашим уступом, и из их распахнутых брюх змеями посыпались вниз десантные канаты. По ним, с деловитой скоростью, заскользили вниз темные фигурки. Это были не измотанные, наспех собранные резервисты. Это были матерые, профессиональные вояки, в тяжелой штурмовой броне, с новейшими автоматическими карабинами наперевес. Они двигались слаженно, без единого лишнего движения, и от них веяло силой и уверенностью. Две роты, не меньше. Свежие, полные сил, готовые к бою.

Спасение пришло. Но радости я не чувствовал, только холодное, сосущее предчувствие беды.

Первым на уступ спрыгнул их командир, высокий, широкоплечий капитан с лицом, словно высеченным из гранита. На нем не было ни единой царапины, ни пятнышка грязи, но в его усталых, холодных глазах было больше войны, чем во всех наших ранах и потерях. Он окинул уступ быстрым, оценивающим взглядом, задержался на пылающем остове грузовика, на горе трупов в ущелье, и его губы скривились в подобии одобрительной усмешки.

— Капитан Соколов? Поручик Строганов? — его голос был таким же твердым и холодным, как его взгляд.

— Я, — шагнул я ему навстречу, рядом повторил Соколов.

— Капитан Громов, командир седьмой штурмовой роты Особого Корпуса, — представился он, не протягивая руки. — Хорошо поработали, разворошили осиное гнездо.

— Старались, господин капитан, — ответил я, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, ледяной комок.

— Это хорошо, что старались, — кивнул он. — Потому что самое интересное только начинается.

Он перевел взгляд на своих бойцов, которые уже рассредоточились по уступу, сменяя моих измотанных парней на огневых позициях.

— Приказ генерала Барятинского, — громко, чтобы слышали все, произнес он. И его слова упали в наступившую тишину, как камни в могилу. — Штурм центрального комплекса «Лисьей Норы» идёт… Не по плану. Противник перебросил туда все резервы. Ваша группа, оттянув на себя подкрепление, дала нам уникальный шанс. У них в тылу сейчас дыра. И вы, господа офицеры, со своими людьми, поведете нас в эту дыру.

Надежда, только что расцветшая на лицах моих бойцов, умерла. Умерла мгновенно, сменившись сперва недоумением, а затем глухим, отчаянным пониманием.

— Что? — Соколов шагнул вперед, его лицо побледнело. — В атаку? Сейчас? Да вы посмотрите, у нас люди с ног валятся, у нас патронов нет, у нас половина состава раненые!

Капитан Громов медленно повернул к нему голову. Его взгляд был тяжелым, как удар кулака.

— Боекомплект вам выдадут мои люди, капитан. Раненых эвакуируют. А то, что вы устали… — он сделал паузу, и его голос стал тише, но от этого еще более зловещим. — На войне все устают. Но одни выполняют приказ, а другие удобряют собой землю. Выбор за вами.

Он снова посмотрел на меня.

— Ваш взвод и разведрота пойдут в авангарде, вы знаете местность. Мои люди обеспечат огневую мощь. Задача прорваться к центральному комплексу, ударить им в спину и посеять панику. Любой ценой, это приказ Князя. И он не обсуждается.

Новый смертный приговор, вынесенный без права на обжалование. Нас не спасли, просто перевооружили для следующего, последнего броска в мясорубку. Я посмотрел в глаза Громова и понял: для него мы были не героями, а инструментом. Эффективным, возможно, одноразовым. И он собирался использовать этот инструмент до тех пор, пока он окончательно не сломается.

Движение стало нашим спасением от мыслей. Пока тело работает на пределе, у разума нет времени на рефлексию, на страх, на осознание того, что тебя только что приговорили к смерти. Ты просто идешь, ставишь одну ногу перед другой, дышишь, смотришь, слушаешь. И это спасает.

Нас не гнали, как утром Орлов. Капитан Громов был профессионалом, а не истеричкой. Он понимал, что с измотанными людьми в авангарде нужно двигаться не быстро, а тихо. Он дал нам полчаса на то, чтобы перераспределить только что выданный боекомплект, набить опустевшие магазины, проверить оружие. Полчаса, чтобы попрощаться с жизнью и снова свыкнуться с мыслью, что ты уже мертвец, которому просто дали отсрочку.

Я видел, как мои бойцы, еще недавно готовые рухнуть от усталости, с лихорадочно рассовывали по подсумкам тяжелые, пахнущие заводской смазкой пачки патронов. Их движения были резкими, злыми. Это была ярость обреченных, они понимали, что их жизнями заткнули очередную дыру в плане большого начальства. Но они были солдатами. И они готовились к бою.

— Командир, — подошел ко мне Матвеев, его лицо было серым, как пыль. — Это что ж получается, у нас даже перекура не будет?

— Будет, сержант, — тихо ответил я, защелкивая полный магазин в свой карабин. — Длинный. Когда все закончится.

Он посмотрел на меня, потом на свежих, полных сил штурмовиков Громова, которые свысока, с брезгливым любопытством разглядывали нас, оборванных, грязных, но выживших.

— Ну, раз длинный, так длинный, — пробасил Матвеев и, повернувшись к бойцам, рявкнул: — Чего встали, как на параде? Боекомплект приняли? Вперед, на прогулку! Господин поручик обещал свежий воздух и новые знакомства!

Черный солдатский юмор, единственное, что помогало не сойти с ума.

Мы двинулись вглубь вражеской территории, и это был марш призраков. Впереди, как тени, скользили разведчики Соколова. Они уже не ломились через лес, они плыли в нем, используя каждую складку местности, каждый куст. За ними, плотной, но рассредоточенной группой, шел мой взвод. А позади, на почтительном расстоянии, двигались штурмовики Громова, их тяжелые ботинки все равно издавали больше шума, чем весь наш авангард.

Я шел в центре своей группы, и мой мир снова раздвоился. Одна часть меня была здесь, на этой мокрой, враждебной земле, я слушал треск веток, вдыхал запах прелой листвы и пороха, чувствовал холодную тяжесть оружия в руках. А вторая часть парила высоко в небе, вместе с моими «Глазами».

— Командир, — голос Алисы был моим вторым зрением, моим вторым слухом. — Впереди, в двухстах метрах, развилка. Правая тропа заминирована, ловушка. Левая чистая, но простреливается с замаскированного поста на скале. Я пометила его на карте.

Я тут же передал информацию Соколову по закрытому каналу. Ответ пришел через несколько секунд, сухой и деловой.

— Принял, работаем.

Я видел на тактической карте, как группа разведчиков, отделившись от основного отряда, бесшумно обошла скалу с постом. Выстрелов не слышал, просто красная точка, обозначавшая дозор, через пару минут моргнула и погасла.

Мы двигались так почти два часа в абсолютном, звенящем напряжении, когда каждый шорох кажется шагом врага, а каждая тень вражеским силуэтом. Штурмовики Громова, шедшие позади, начинали нервничать. Я слышал обрывки их разговоров по общему каналу, их раздражение от нашего медленного темпа. Они привыкли к быстрым, решительным штурмам. Эта партизанская война была им чужда.

— Командир, — снова зазвучал голос Алисы. — Мы на месте. Впереди, в низине, их основное логово. Визуальный контакт через три, две, одну…

Я замер за стволом огромной, поваленной ветром лиственницы и осторожно выглянул. То, что я увидел, заставило меня забыть про усталость.

Это был не просто лагерь, настоящий кипящий жизнью бандитский городок. Скрытый в глубокой, защищенной со всех сторон сопками низине, он расползся, как раковая опухоль. Десятки бревенчатых бараков, в окнах которых горел тусклый свет. Протоптанные в грязи улицы, по которым бродили вооруженные люди. В центре, на небольшой площади, стояло несколько бронированных грузовиков и багги. А над всем этим возвышались вышки с пулеметными гнездами.

Но главным объектом, приковавшим мое внимание, были пять огромных, похожих на ангары, складов. Они были построены из гофрированного железа, и вокруг них кипела жизнь. К ним постоянно подвозили на тележках какие-то ящики, из них выбегали и забегали люди, периметр охраняли усиленные патрули.

— Алиса, анализ, — мысленно приказал я.

— Сканирую, командир. Это их сердце, судя по сигнатурам, два склада забиты боеприпасами и оружием. Третий провиант и медикаменты. Четвертый, похоже, казарма для особо ценных бойцов, там высокая концентрация Кинетиков. А вот пятый… пятый самый интересный.

— Что там?

— Не знаю, — в ее голосе впервые за долгое время прозвучало удивление. — Он экранирован. Толстые стены, изнутри покрытые свинцовыми листами. Но оттуда идет слабый, но очень странный сигнал. Не похожий ни на что, что я видела раньше. Похоже на какой-то центр связи. Или… что-то еще. Охрана у него самая серьезная. Три Кинетика ранга Дельта патрулируют периметр. И это только те, кого я вижу снаружи.

Я передал краткую выжимку Соколову и Громову.

— Приблизьтесь, господа, — позвал я их.

Мы втроем лежали на гребне, разглядывая поселение. Громов, даже лежа в грязи, умудрялся сохранять вид командира на параде. Соколов, наоборот, казалось, сросся с землей, его глаза хищно и внимательно изучали каждого бандита, каждую деталь.

— Ну и гадюшник, — процедил Громов. — Сотни полторы, не меньше. Плюс Кинетики.

— Больше, — поправил я. — Моя разведка показывает до двух сотен активных бойцов. И не меньше десятка Кинетиков уровня Эпсилон и трое Дельта, что в охране пятого склада. Это только то, что на поверхности.

— И какой у вас план, поручик? — Громов повернулся ко мне, в его голосе сквозило снисходительное любопытство. Он явно ждал, что я предложу какую-нибудь безумную лобовую атаку.

Я молча развернул перед нами голографическую карту, которую мне транслировала Алиса. На ней уже были отмечены все ключевые точки.

— Лобовая атака самоубийство, — констатировал я. — Они нас ждут. Вышки, пулеметы, Кинетики. Превратят нас в фарш еще на подходе. Мы ударим с трех сторон одновременно.

Мой палец указал на карту.

— Соколов, твоя задача самое сложное и самое важное. Ты со своими людьми, — я кивнул на его разведчиков, — заходишь с востока. Вот по этой расщелине. Уничтожить склады боеприпасов. Как только начнется основная атака, ты закладываешь заряды и взрываешь их к чертовой матери. Это посеет панику, лишит их боеприпасов и создаст адский фейерверк, который отвлечет на себя большую часть внимания.

Соколов посмотрел на карту, на узкую, как змеиная тропа, расщелину, потом на склады, окруженные патрулями.

— Это билет в один конец, поручик, — тихо сказал он. Но в его глазах не было страха, только трезвый расчет.

— У всех нас билет в один конец, капитан, — жестко ответил я. — Но у тебя самый большой шанс выполнить задачу. Ты и твои люди умеете работать тихо.

— Сделаем, — коротко кивнул он.

Я повернулся к Громову.

— Капитан, как только рванут склады Соколова, начнется паника. В этот момент вы со своими штурмовиками наносите основной удар с севера. Вот по этому склону. Ваша цель площадь в центре и казармы. Свяжите боем их основные силы, не дать им опомниться, не дать им организовать оборону.

Громов нахмурился. Ему не нравилось, что ему, кадровому капитану, указывает какой-то поручик. Но он видел логику в моих словах.

— А вы, поручик? — спросил он. — Какая роль в этом спектакле отведена вам?

— А мы, — усмехнулся в ответ, — пойдем за самым вкусным. Пока вы будете шуметь, мой взвод зайдет с запада. Наша цель — вот этот экранированный ангар и три Дельты, которые его охраняют. Я должен выяснить, что там. И уничтожить Кинетиков. Это ключ ко всей их обороне.

— С двадцатью людьми против трех Дельта? — в голосе Громова прозвучало недоверие. — Это самоубийство.

— Мы уже справлялись с двумя, господин капитан, — вмешался Ворон, который лежал неподалеку и все слышал. — Этих тоже ушатаем.

Громов бросил на него удивленный взгляд, потом снова на меня.

— Хорошо, поручик, — сказал он после долгой паузы. — Ваш план рискованный, но в нем есть логика. Действуем по нему, выдвигаемся через десять минут. Синхронизация по моему сигналу.

Когда они разошлись, чтобы отдать приказы своим людям, я остался лежать, всматриваясь в поселок.

— Командир, — голос Алисы был серьезен. — Вероятность успеха операции по уничтожению складов сорок семь процентов. Вероятность успешного штурма казарм силами Громова шестьдесят два процента. Вероятность того, что твой взвод выживет в схватке с тремя Дельта…

— Не говори, — оборвал я ее. — Я знаю.

— Что будете делать, командир? — спросила она.

— То же, что и всегда, ушастая, — я проверил свою снайперскую винтовку. — Менять вероятность.

Я нашел себе идеальную позицию, снайперское гнездо на скальном уступе, откуда весь поселок был как на ладони. Отсюда я мог прикрывать и группу Соколова, и штурмовиков Громова. И, что самое главное, я прекрасно видел тот самый пятый ангар и трех Кинетиков, которые лениво прохаживались вокруг него.

Мои бойцы под командованием Матвеева уже растворились в тенях на западном склоне, готовясь к броску. Группа Соколова исчезла в расщелине на востоке. Штурмовики Громова заняли исходные позиции на севере, их темные, закованные в броню фигуры замерли в ожидании.

Десять минут растянулись в вечность. Я лежал, слившись с камнем, мое дыхание было ровным и медленным. Мой мир снова сузился до перекрестья прицела. В нем сейчас была голова одного из часовых на вышке. Он скучал, зевал, поправлял ремень винтовки. Он еще не знал, что жить ему осталось меньше минуты.

На моем коммуникаторе вспыхнул короткий сигнал от Громова. «Готовность».

Я посмотрел на восток, в сторону складов. Группа Соколова уже должна была быть на месте.

— Алиса, статус Соколова.

— Они у цели, командир. Заложили два заряда. Ждут вашего сигнала.

Когда бойцы разошлись, чтобы занять позиции, я остался лежать на гребне, продолжая изучать поселок в оптику. В голове, словно в часовом механизме, выстраивались и отбраковывались десятки вариантов, вероятностей, траекторий. Моя роль снайпера была ключевой: я должен был обезглавить их оборону, снять часовых на вышках, не дать им организовать сопротивление, пока группы Соколова и Громова не начнут свою работу.

— Расчеты верные, поручик? — раздался за спиной тихий, ровный голос.

Я вздрогнул. Капитан Громов подошел абсолютно бесшумно, его тяжелая штурмовая броня не издала ни звука. Я даже не заметил его приближения. Он лег рядом, так же, как и я, вглядываясь в панораму бандитского логова.

— Насколько они могут быть верными в этом аду, капитан, — ответил я, не отрываясь от прицела.

— В этом аду верным должно быть все, — его голос был холодным, как сталь клинка. Он помолчал, а затем произнес фразу, от которой у меня по спине пробежал ледяной холодок, заморозив кровь в жилах и остановив на мгновение бешеный бег мыслей. — Строганов, тебе привет от майора Волкова.

Я замер. Грохот далекого боя основных сил, свист ветра, запах мокрой земли, все исчезло. Остался только этот голос и имя, которое было якорем, связывающим меня с другой жизнью, с имперской безопасностью, с теми, кто знал мою тайну. Мое инкогнито, моя игра в простого поручика, в хромого выскочку, которую я так тщательно выстраивал, только что рассыпалась в прах.

Я медленно повернул голову. Капитан Громов смотрел не на поселок, он смотрел прямо мне в глаза. И в его взгляде не было ни любопытства, ни удивления. Только жесткая, не терпящая возражений констатация факта.

— Он сказал, что ты наш главный козырь, — продолжил Громов, и его слова падали, как удары молота по наковальне. — Сказал, что истинный ранг не поддается стандартной классификации. И что, если прижмет, сможешь сделать вещи, которые другим и не снились.

Он сделал паузу, давая мне осознать всю глубину катастрофы. Моя маска, моя защита, была сорвана.

— Пора, поручик, служить по-настоящему, — отрезал он, и в его голосе не было просьбы, только приказ. — Твой план хорош. Но без полной силы этот штурм обречен. Эти трое Дельта у ангара сожрут твоих ребят и не подавятся, пока ты будешь играть в снайпера. А потом ударят нам в спину. И все мы останемся здесь, в этой безымянной дыре, удобрять своими телами тайгу.

Я смотрел в его усталые, но непреклонные глаза и понимал, что игра закончилась. Меня не просили, ставили перед фактом. Волков, этот интриган, сдал меня? Нет… На него не похоже, плюс отправили к чёрту на рога на Дальний Восток. Значит, меня передали из рук в руки, вот только кому, это хороший вопрос. А теперь мой новый куратор ввел в игру свой самый ценный актив. Тем более повод железный, на кону даже не наши жизни. Если информация просочится в массы, что Корпус оставил в тайге сотни тел в мундирах, не выполнив задачу, это будет удар по императорской фамилии.

Ярость, холодная и острая, на мгновение вспыхнула внутри, но тут же погасла, уступив место трезвому расчету. Гнев сейчас непозволительная роскошь. Громов был прав, мой план, сбалансированный и осторожный, имел шансы на успех, но эти шансы таяли с каждой секундой. А теперь, когда ставки были подняты до предела, права на ошибку не было.

— Какой приказ, господин капитан? — мой голос прозвучал глухо и чуждо.

— Приказ прежний, поручик. Уничтожить противника, — ответил Громов. — Но теперь ты не снайпер поддержки. Ты наконечник копья.

Он поднялся, так же бесшумно, как и появился.

— Удачи, — бросил он через плечо и растворился в тенях.

Я лежал, вжавшись в холодный, мокрый гранит, и чувствовал, как он вытягивает из меня остатки тепла. Скала под моей грудью казалась единственной стабильной вещью в этом рушащемся мире. Слова капитана Громова, брошенные с ледяным безразличием, звенели в ушах, перечеркивая все мои планы, всю мою тщательно выстроенную конспирацию. «Служить по-настоящему, поручик». Он приставил нож к горлу моей тайны и с усмешкой ждал, когда я начну истекать кровью.

Майор Волков. Хитрый лис из имперской безопасности, который вытащил меня из небытия и бросил в этот ад. Я наивно полагал, что здесь, на краю Империи, нахожусь в почетной ссылке, подальше от столичных интриг. Как же я ошибался. Меня не сослали. Меня передали, как ценный, но капризный инструмент, из одной мастерской в другую. И вот теперь новый мастер, не обремененный сантиментами, решил, что пора пустить этот инструмент в дело по прямому назначению, не особо заботясь о том, сломается он или нет.

Холодная, звенящая ярость на мгновение ослепила меня. Но тут же схлынула, уступив место ледяному, трезвому расчету. Гнев сейчас был непозволительной роскошью. Громов был прав в одном: мой «безопасный» план, где я отсиживался в тени, играя роль кукловода, был хорош, но он был компромиссом. Оставлял слишком много переменных, слишком много шансов на провал. А теперь, когда ставки были подняты до предела, права на ошибку у меня не было.

Я закрыл глаза, отсекая от себя реальный мир, и нырнул в привычную, упорядоченную тишину Консоли.

— Соколов, Матвеев, Ворон, Хмырь. Всем на мой канал.

Ответы пришли с секундной задержкой, но они были.

— Здесь, поручик, — голос Соколова был напряженным.

— Слушаю, командир.

— План меняется, — отчеканил я, не давая им времени на вопросы. — Капитан Соколов, с этой минуты вы принимаете командование моим взводом. Задача та же, прикрытие основного штурма, работа по целям, которые я буду указывать. Матвеев, Ворон, Хмырь, — я сделал паузу. — Выполнять приказы капитана Соколова как мои собственные. Это ясно?

В канале повисла мертвая тишина, густая, как предрассветный туман. Я почти физически чувствовал, как они там, в своих укрытиях, пытаются переварить мой приказ.

— Командир… что за чертовщина? — первым не выдержал Матвеев. — Куда вы собрались? Мы без вас…

— Я иду один, сержант, — оборвал я его. — Туда, где вам делать нечего. К пятому ангару. Три Дельты, это моя работа и только моя.

— Но, командир… — начал было Ворон.

— Это приказ! — мой голос стал жестким, как сталь. — Ваша задача выжить и выполнить свою часть плана. А для этого вы должны слушать Соколова. Он опытный командир и выведет вас. Я свою работу сделаю. Конец связи.

Я разорвал канал, не дожидаясь возражений. Решение было принято. Оставлять их сиротами было тяжело, но вести на убой еще тяжелее. Я знал, что только в одиночку, используя всю свою скорость и мощь, имею шанс на успех.

Снова погрузился в интерфейс. Алиса уже ждала меня, ее голографический аватар был лишен всех обычных игривых атрибутов. Передо мной стояла девушка в строгом сером тактическом комбинезоне, ее огромные голубые глаза смотрели на меня серьезно и выжидающе.

— Итак, большие мальчики решили перестать играть в песочнице, — констатировала она, ее голос был ровным, как у диктора на первом канале.

— Решили, — подтвердил я. — И мы тоже. Алиса, мне нужно все, снять все ограничения, активировать боевые протоколы.

На ее губах промелькнула тень прежней улыбки, но теперь она была хищной.

— Я надеялась, что вы это скажете, командир. Активирую боевой протокол «Жнец». Предупреждение: биометрическая отдача будет экстремальной. Нагрузка на нейронную сеть…

— Мне плевать на нагрузку. Просто делай.

Внутренний мир взорвался. Привычный, лаконичный интерфейс Консоли с его строгими линиями и столбцами данных сменился каскадом красных, агрессивных окон с предупреждениями. По моим нейронным связям, словно разряд тока, прошел импульс, вскрывая скрытые резервы, выпуская на волю зверя, которого я так долго держал на цепи. Я почувствовал, как мышцы наливаются силой, а мир вокруг замедляется, становится кристально четким.

С кошачьей грацией, немыслимой для моего прежнего тела, я соскользнул со своего снайперского лежбища. Экзоскелет на ноге, до этого бывший лишь поддерживающим корсетом, теперь гудел, наливаясь мощью, он стал продолжением моей воли. Я подбежал к позиции Матвеева, который с выпученными глазами смотрел на меня. Не говоря ни слова, я выхватил из его рюкзака заветный контейнер с Пылью.

— Командир… берегите себя, — только и смог выдавить из себя старый вояка.

Срываю пломбу, серо-голубое, мерцающее облако нанитов вырвалось наружу. Я не просто вдохнул его, буквально втянул его в себя, каждой клеткой своего тела. Это было все равно что выпить жидкую молнию. Миллиарды микроскопических машин хлынули в мою кровь, подключаясь к моей нервной системе, подчиняясь приказам Консоли. Вокруг меня сгустился воздух, наниты, теперь подчиненные моей воле, начали формировать вокруг моего тела плотную, вибрирующую, полупрозрачную сферу, мой личный щит.

— Пора, — сказал я сам себе и, не оглядываясь на своих ошеломленных бойцов, тенью метнулся в сторону бандитского поселка.

Моей первой целью была не сама троица Дельта, а их «свита», засевшая в ближайшей казарме. По данным Алисы, там находились три Кинетика рангом Эпсилон и около двух десятков обычной охраны. Зачистить их было необходимо, чтобы они не ударили в спину, пока я буду занят серьезной дичью.

Я двигался с нечеловеческой скоростью, петляя между деревьями, мое тело, усиленное Пылью, не знало усталости. Добравшись до бревенчатого, приземистого строения, я замер в тени, слившись с темнотой. В окнах горел тусклый свет, слышались пьяные голоса и смех. Они даже не подозревали, что смерть уже стоит у них на пороге.

Не раздумывая, я сорвал с разгрузки четыре светошумовые гранаты и одну за другой, с выверенной точностью, метнул их в окна. Секунды тишины, а затем казарма содрогнулась от четырех оглушительных взрывов, которые выбили все стекла. Еще до того, как осколки перестали падать, я ураганом ворвался внутрь через выбитую дверь.

Внутри царил ад. Дым, смешанный с пылью, крики, стоны. Ослепленные, оглушенные бандиты метались, как крысы в бочке, натыкаясь друг на друга. Я не дал им ни секунды. Мой карабин, который держал наготове, срезая тех, кто был ближе всего. Затем, отбросив его в сторону, выхватил из кобур оба револьвера.

Мир снова замедлился, сфера из нанитов, вращавшаяся вокруг меня, с глухим стуком принимала на себя редкие, панические выстрелы. Я видел траектории пуль, видел расширенные от ужаса глаза врагов. Мои руки двигались сами по себе, подчиняясь холодным расчетам Алисы. Двенадцать выстрелов слились в один непрерывный грохот. Двенадцать вспышек, двенадцать трупов. Двигаясь по комнате, как призрак, хладнокровно и методично отправляя в небытие каждого, кто попадался на пути. Три Кинетика-Эпсилона, которые только-только начали приходить в себя и пытались сформировать свои жалкие щиты, получили по пуле в голову раньше, чем успели понять, что происходит.

Через десять секунд все было кончено. Я стоял посреди комнаты, усеянной трупами, в воздухе пахло кровью, порохом и озоном.

— Чисто, — констатировала Алиса. — Биометрия в норме, но пульс учащенный. Рекомендую снизить темп.

— Нет времени, — мысленно ответил я, перезаряжая револьверы. — Главные цели еще впереди, веди меня к ним.

Я стоял посреди комнаты, превращенной в скотобойню, и перезаряжал револьверы. Движения были механическими, отточенными до автоматизма, пока мой мозг, освобожденный от необходимости управлять руками, обрабатывал информацию. Запах пороха, озона от работы нанитов и густой запах свежей крови смешались в тошнотворный коктейль, который больше не вызывал у меня никакой реакции. Мой пульс, зашкаливавший от адреналина и перегрузки, стучал в висках, как метроном, отсчитывающий секунды до следующего шага. Не стал выходить через дверь, одним движением, больше похожим на скольжение тени, я вылетел через разбитое окно, приземлившись на мокрую землю без единого звука.

Вокруг кипел бой, с востока, где сейчас работала группа Соколова, доносились глухие, мощные взрывы. С севера гремела непрекращающаяся канонада, штурмовики Громова, как и было запланировано, ввязались в жестокий уличный бой, оттягивая на себя основные силы бандитов. Весь поселок превратился в кипящий котел, и я был тем раскаленным камнем, который сейчас должен был упасть в самый его центр.

— Следующая казарма, семьдесят метров по прямой, — доложила Алиса, проецируя на мое внутреннее зрение полупрозрачный маршрут, огибающий открытые пространства. — Там веселее, двадцать три ствола, командир. Плюс три Эпсилона в качестве… вишенки на торте. Они уже в курсе, что в поселке чужие, заняли оборону.

— План тот же? — спросил я, перебегая от одного строения к другому, мое тело двигалось на пределе человеческих возможностей, мир вокруг казался смазанным, нечетким.

— Я приготовила кое-что поинтереснее, — в ее голосе прорезались нотки гордости, словно она была инженером, представляющим свое лучшее изобретение. — Протокол «Осколочный рой». Менее энергозатратно, но гораздо… эффектнее. Вместо того чтобы пробивать броню, мы просто проигнорируем ее.

Я достиг глухой стены следующей казармы. Прижался к ней спиной, выравнивая дыхание. Изнутри доносились приглушенные, нервные голоса, лязг затворов.

— Командир, расчет готов, — доложила Алиса. — Дверь слева от вас. Легким движением ноги, как говорится…

Я усмехнулся. Вместо того чтобы тратить время на выбивание, я просто приложил руку к замку. Наниты, вырвавшиеся из моих пальцев, за секунду сожрали металл, превратив его в пыль. Дверь суть скрипнула, но осталась в вертикальном положении внутри коробки.

Сделал несколько шаг назад, разбег, и мое тело, усиленное Пылью и волей, как таран, врезалось в хлипкую деревянную преграду. Дверь разлетелась в щепки, и я кувырком влетел внутрь, в облаке пыли и обломков.

Первое, что я увидел, это десятки расширенных от удивления глаз. Они ждали атаки с улицы, от входа в поселок. Местная гопота укрепила окна, выставили пулемет у главного входа. Но они не ждали, что смерть войдет к ним через заднюю дверь. Но реакция, несмотря на шок, была почти мгновенной. Стволы начали разворачиваться в мою сторону. Трое Эпсилонов, сидевших в центре комнаты, уже начали формировать вокруг себя мерцающие щиты.

— Пуск! — мысленно скомандовал я.

Шар из нанитов, до этого мирно висевший надо мной, как личный спутник, ожил. Расцвел, как хищный, инопланетный цветок. Его поверхность пошла рябью, а затем он развернулся, выбросив во все стороны невидимое, но смертоносное облако.

Звук был неправильным, не похожим на взрыв. Высокий, почти ультразвуковой визг, словно тысячи бритв одновременно полоснули по стеклу. И этот звук потонул в хоре коротких, оборвавшихся на полуслове криков и влажных, рвущихся звуков.

Человек, который первым вскинул карабин, так и застыл с ним в руках. Его оружие, руки, грудь в одно мгновение покрылись сетью тончайших красных линий, а затем он просто развалился на части, как плохо склеенная фарфоровая кукла. Кровь не хлынула, она просто вытекла из тысяч микроскопических порезов, превратив его в мокрую, тряпичную куклу.

Кинетик-Эпсилон, который почти закончил формировать свой щит, с недоумением посмотрел на свои руки. Его щит не лопнул, он просто… испарился, прошитый насквозь. А следом за ним начали испаряться и его руки. Он смотрел, как его пальцы, ладони, предплечья превращаются в кровавый туман, и его крик ужаса был последним, что он издал в своей жизни.

Еще один бандит, сидевший за импровизированным укрытием из перевернутого стола, дернулся, когда рой прошел сквозь него. Он не упал, он просто медленно осел, и его голова, отделившись от шеи, с глухим стуком упала на пол.

Воздух в казарме наполнился красной взвесью, запахом крови. Через три секунды в комнате не осталось ни одного живого человека. Только я, стоящий посреди этого кровавого тумана, и десятки разорванных, искромсанных тел.

Медленно поднялся на ноги. Мир качнулся, перед глазами поплыли черные точки. Ноги стали ватными, а в затылке, словно раскаленный гвоздь, застучала острая, пульсирующая боль.

— Серьёзное напряжение организма, командир! — голос Алисы был полон неподдельной тревоги. Ее аватарка в интерфейсе больше не была в тактическом костюме, она снова была той самой испуганной девочкой-кошкой, которую я видел при первой встрече. — Еще несколько таких фокусов, и вы отключитесь! Центральная нервная система на грани!

— Принято, — прохрипел я, опираясь на стену, чтобы не упасть. Вкус крови во рту был уже не чужим, а моим собственным, лопнувшие от перенапряжения капилляры.

Я знал, что она права. Протокол «Жнец» давал мне нечеловеческую силу, но и цена за нее была чудовищной. Я сжигал себя, как свечу с обоих концов.

Но передышки мне не дали. В тот самый момент, когда я попытался выровнять дыхание, внешняя стена казармы, та, что выходила на центральную площадь, с оглушительным треском разлетелась на куски. Бревна, щепки, комья земли — все это ураганом ворвалось внутрь, смешавшись с кровавым туманом.

В образовавшийся пролом, окутанные плотными, мерцающими аурами своих щитов, медленно, с уверенностью хищников, входящих в свою клетку, вошли три Кинетика ранга Дельта.

Они не суетились, первый, огромный, почти двухметровый гигант с бычьей шеей, весь покрытый татуировками. Второй, жилистый и поджарый, с длинным шрамом через все лицо, его глаза горели холодной ненавистью. Третий, самый опасный на вид, был одет в дорогой кожаный плащ поверх бронежилета, его движения были плавными и грациозными, как у танцора. Он и был их лидером.

Алиса выжимала из моего тела и остатков Пыли из контейнера последние соки, пытаясь восстановить мой щит до боевого уровня.

Последние наниты из контейнера, который я закинул в подсумок, и из той сферы, что еще вибрировала вокруг меня, устремились ко мне, обтекая тело, формируя новую, более плотную защиту. В правой руке, словно из воздуха, сплелся длинный, вибрирующий от скрытой мощи пылевой клинок. А в левую я инстинктивно вложил тяжелый пистолет полковника, мой последний, веский аргумент.

Трое Дельта, видя эту трансформацию, не испугались, наоборот. На их лицах появились хищные, предвкушающие улыбки. Они окружили меня, отрезая все пути к отступлению.

Первым молчание нарушил тот, что был в кожаном плаще. Его лицо, красивое и породистое, не вязалось с кровавой бойней вокруг. Он медленно, с ленцой аристократа, которому наскучил очередной бал, оглядел разорванные тела своих подчиненных, затем перевел взгляд на меня. В его глазах не было ни ярости, ни удивления. Только холодное, пресыщенное любопытство патологоанатома, разглядывающего интересный экземпляр.

— А вот и наша маленькая крыса, — его голос был бархатным, с легкой хрипотцой, и от этого контраста с окружающей обстановкой по спине пробежал холодок. — Я уж было подумал, что в Корпусе Жандармерии перевелись интересные особи. Только безмозглые солдатики и тупые служаки. А тут такое… — он сделал неопределенный жест рукой, обводя мою работу. — Почти элегантно. Ты не похож на них. Кто ты?

Я не ответил, все мои силы, все мое внимание были сконцентрированы на них троих. На огромном быке с татуировками, который стоял справа, перекатываясь с ноги на ногу, как зверь в клетке. Его массивные кулаки то сжимались, то разжимались. Слева застыл жилистый, он стоял неподвижно, как статуя, но я чувствовал исходящую от него угрозу, как чувствуют холод от куска льда. Он был охотником, терпеливым и смертоносным.

— Не хочешь говорить? — он театрально вздохнул. — Жаль. Мне бы хотелось узнать имя того, чье сердце я вырву через минуту. Ну что ж, Бугай, он твой. Только не сломай его сразу, я хочу поиграть.

Первым, как я и ожидал, сорвался с места бык. Детина несся, и пол под его ногами дрожал. Это был не человек, а живой таран, сгусток ярости и мышц, окутанный плотной, почти осязаемой аурой пылевого щита. Одновременно с ним, без команды, без звука, в сторону метнулся жилистый со шрамом, заходя мне во фланг. Но они не учли одного, я был не один.

— Командир, Бык — чистая сила, щит плотный, но медленный. Шрам скорость, его атаки будут быстрыми и точечными. Лидер контроль и дальнобойные атаки. Не дай им работать вместе!' — голос Алисы в моей голове был спокоен и четок, как у авиадиспетчера.

Мое тело, подчиняясь холодным расчетам, пришло в движение. Я не стал отступать, шагнул навстречу несущемуся на меня Быку. Мир снова замедлился, я видел, как напряглись мышцы на его лице, как в глазах горело предвкушение того, как он сейчас размажет меня по стене. Пистолет в левой руке ожил, синяя пуля ушла не в Быка. Ударила в щит Шрама, который как раз заходил мне слева, формируя на ходу длинный, узкий клинок из Пыли. Его щит замерцал, подернулся рябью, и он на долю секунды замедлил движение, удивленный неожиданной атакой.

Этого мгновения мне хватило.

Резко сместился вправо, пропуская мимо себя несущуюся тушу Быка. Воздух прорезал рев, когда он понял, что промахнулся. В тот же момент развернулся, и мой пылевой клинок, вибрируя и шипя, встретил клинок Шрама, который все же успел нанести свой удар. Электрический импульс, прошедший по моему клинку, заставил его отшатнуться, его рука дернулась в судороге. И в эту же секунду я почувствовал новую угрозу.

— Командир, снизу!

Лидер, стоявший в стороне, лениво повел рукой. Из деревянного пола, проламывая доски, как ростки адского бамбука, в мою сторону рванулся частокол каменных шипов. Алиса среагировала мгновенно, мой щит, до этого бывший сферой, сжался, уплотнился внизу, превратившись в бронеплиту под ногами. Удар был такой силы, что меня подбросило в воздух. Шипы с отвратительным скрежетом проскребли по щиту, не сумев его пробить, но инерция была чудовищной, я приземлился, с трудом удержав равновесие.

Три атаки с трех сторон за три секунды. Они были хороши, чертовски хороши.

— А он и вправду интересный, — протянул Лидер, и его улыбка стала шире. — Хватит играть, пора с ним заканчивать.

И они пошли в атаку снова, но теперь слаженно, без пауз. Бык, развернувшись, снова пошел на таран, но на этот раз он не просто бежал. Он формировал на ходу массивный молот, замахиваясь им для удара, который мог бы проломить стену. Шрам, оправившись от шока, заходил с другой стороны, его клинок превратился в два, он двигался, как танцор, ища брешь в моей обороне. А Лидер, стоя на месте, превратился в дирижера этого оркестра смерти, обрушивая на меня то град ледяных осколков, то огненные шары, заставляя Алису постоянно перестраивать мой щит, тратя драгоценную энергию.

— Командир, нагрузка на систему семьдесят процентов! Щит долго не выдержит! Нужно убирать одного!' — голос Алисы звенел от напряжения.

Я сделал финт, бросившись навстречу Быку, словно собираясь принять его удар на клинок. Он улыбнулся от предвкушения, вкладывая в удар всю свою бычью силу. Но в последнюю секунду, когда молот уже начал опускаться, я резко, против всякой логики, изменил траекторию, уйдя не в сторону, а вниз, в скользящем подкате проскальзывая под его рукой и снова выстрелил.

Синий сгусток Пыли, мой маленький хаос, ударил в щит Шрама, который как раз наносил свой колющий удар, целясь мне в спину. Его защита снова замерцала, ослабевая. Я, выходя из подката, уже разворачивался, и мой пылевой клинок, описывая смертоносную дугу, пошел ему навстречу. Шрам пытался выставить свой клинок для парирования. Но мое лезвие, шипя и потрескивая от электричества, прошло в сантиметре от его оружия и вошло ему в грудь по самую рукоять.

На лице Шрама отразилось детское, искреннее недоумение. Он посмотрел на клинок, торчащий из его груди, потом на меня. Хотел что-то сказать, но изо рта у него хлынула кровь. Его щит лопнул, осыпавшись дождем тусклых искр, и он тяжело, как мешок с костями, рухнул на пол.

— ТВАРЬ! — яростный крик Быка и Лидера слился в один.

Теперь их было двое, но их ярость удвоилась. Бык, метнув в меня свой каменный молот, просто пер вперёд, размахивая кулаками размером с мою голову. Каждый его удар, даже пришедшийся в щит, отдавался болью в моей голове. Лидер перестал играть в дирижера. Он сам вступил в бой, его кожаный плащ развевался, когда он, сократив дистанцию, обрушил на меня серию ударов пылевым клинком, таким же, как у меня, но черным, как сама ночь.

Бой превратился в адский, смертельный танец. Я уворачивался, парировал, стрелял, снова уворачивался. Мир превратился в калейдоскоп вспышек, ударов, лязга металла и рева.

— Критическая перегрузка! Командир, еще немного, и вы потеряете сознание! Отдача от протокола сжигает вашу нервную систему! — кричала Алиса в моей голове.

Руки налились свинцом, в глазах начало темнеть. Я пропустил удар, кулак Быка, пробив ослабевший щит, врезался мне в плечо. Хруст костей, вспышка боли, от которой потемнело в глазах. Меня отбросило к стене, чудом удержавшись на ногах.

Бык, видя свою удачу, взревел и бросился на меня, чтобы добить. Он был силен, но прямолинеен, и в этом была его слабость. Я не стал встречать, когда он был уже в двух шагах, просто шагнул в сторону пнув ему под ноги обломок стола, который лежал на полу. Споткнувшись, Кинетик потерял равновесие и с грохотом полетел вперед, выставив руки. В этот момент я уже был рядом. Мой клинок, который держал израненной, но все еще сильной рукой, с хрустом вошел ему в основание черепа. Бык дернулся раз, другой и затих навсегда.

Мы остались одни. Он стоял посреди комнаты, и на его лице больше не было улыбки, только холодная сосредоточенность Мое плечо горело огнем, из разбитой губы текла кровь. Дыхание было рваным, прерывистым.

— Ты меня удивил, крыса, — прошипел он.

Он не стал ждать, черный клинок метнулся ко мне змеей. Из последних сил парировал удар. Наши клинки скрестились, и нас окутал сноп искр. В моменте он был сильнее и свежее. Давил, нанося удар за ударом, заставляя меня отступать. Каждый его выпад был точным, выверенным, смертоносным. Я только защищался, из последних сил отводя его клинок от своего горла, от сердца.

Потолок над головой издал протяжный, жалобный стон. Взрывы гранат, атаки Кинетиков, все это не прошло даром для старого строения. Сверху посыпалась труха и пыль. Но нам было не до этого.

Лидер сделал выпад, я увернулся, но край его клинка все же достал меня, распоров бок. Новая вспышка боли, я пошатнулся. Увидев это, мой противник бросился вперед для решающего удара.

В этот момент, собрав последние остатки воли и сил, я сделал то, чего он не ожидал. Я не стал защищаться, просто шагнул ему навстречу, прямо на его клинок. Лезвие с хрустом вошло мне в левое плечо, но я этого уже не чувствовал, Алиса блокировала часть нервных окончаний. Сократив дистанцию, оказавшись с ним вплотную, мой собственный клинок, вибрирующий от последней вложенной в него энергии, пошел вперед. Прямо ему в сердце.

— Как… — только и смог выдохнуть он, когда мой клинок распался на отдельные точки.

Потолок не выдержал. С оглушительным, нарастающим треском балки над нашими головами начали ломаться.

— Кирилл, обрушение! — крик Алисы был последним, что я услышал.

Тьма, ускользающее сознание и оглушительный грохот, который, казалось, разорвал саму реальность на части…

Сознание вернулось не сразу, оно просачивалось тонкой, мучительной струйкой сквозь толщу боли и забытья. Первым был звук, низкий, утробный гул, от которого вибрировало все тело. Затем запах и, наконец, боль, тупая, всеобъемлющая, она горела в плече, рвала бок и раскаленным гвоздем стучала в затылке.

Я попытался открыть глаза, но веки, казалось, были отлиты из свинца.

— Очнулся! Командир очнулся!

— Живой, твою мать! Живой!

Голоса. Знакомые, родные. Матвеев… Ворон… Они прорвались сквозь пелену боли, и это было лучшим лекарством. Я сделал еще одно усилие, и мир сфокусировался в размытое, качающееся пятно. Надо мной склонились грязные, обветренные, но до боли родные лица. Они улыбались, кто-то плакал, не стесняясь. Матвеев, огромный, как скала, смахнул со щеки то ли грязь, то ли слезу.

Я хотел что-то сказать, спросить, но из горла вырвался лишь хрип. Мир снова начал плыть, утягивая меня обратно во тьму, но прежде, чем я окончательно провалился, в сознание врезался другой голос. Спокойный, ледяной, не допускающий возражений. Голос капитана Громова.

— А теперь все дружно забыли про фокусы поручика. Кто откроет рот на эту тему, неважно где, в батальоне, кабаке, верхом на путане, лично башку оторву. Не слышу!

— Так точно, господин капитан! — бодро ответил взвод.

— Ты чуть не угробила его, кошка драная! — гремел мужской голос — ты даже не представляешь, чего мне стоило вернуть Строганова на эту нить. Чтобы снова потерять?

— У меня не было выбора! — ревела в голос Алиса — их было слишком много. К тому же, я не могу нарушить прямой приказ, долбанная Консоль!.. — всхлипнув, добавила хвостатая.

— Ещё одна ошибка — прошипел голос — и я…Ай! За что⁈ — эхо знатного подзатыльника раздался в пустоте.

— Не дави на девочку, старый козёл! — рявкнул новый женский голос — лучше бы помог, вместо нравоучений! Она просидела в одиночестве почти две тысячи лет не по своей воле. Кто угодно потеряет хватку.

— Главное, что он жив, милая — голос говорившей смягчился — покажи мне его сознание…