«— Как Она?»

С этой мыслью жил. Засыпал и просыпался. Дочь была всегда в его сознании. А ещё чувство вины. Ведь что может быть более тяжёлым, чем нести на плечах груз, сжимающий сердце и сковывающий душу? Редко кто обращает внимание на вес, который возлагаем мы на себя, надеясь на несбыточные ожидания и заведомо невыполнимые требования, но его приходится нести всю оставшуюся жизнь. «не вернётся, не захочет».

Словно и не было лета, одним днём промелькнули заботы о восстановлении семьи и реконструкции замка. Нельзя жить всё время в рабстве сомнений; мы должны осознавать свою силу и сделать выбор, чтобы ощутить истину, которая несомненно где-то рядом.

«— подставились, сами и сильно — отец. Как могло так случиться, что, дав незнакомцу кров, одежду и пропитание, мы сами того не желая предоставили врагам очень сильное оружие против себя? Лабиринт. Мы жители и владельцы этого замка никогда не использовали лабиринт, так как Он. Нужно оборудовать гостевые покои в отдельном крыле. Продумать возможность подслушивать приезжих людей и подсматривать за ними, проникать в их комнаты, но ни в коем случае они не должны знать и иметь возможность выйти из своих покоев в потаённое место. Они всегда должны быть на виду».

Затянувшееся молчание из-за ущелья. Кузнец отвозил продукты еженедельно. С тревогой в глазах всегда семья ждала его возвращения. Ждали, когда он, спешившись с лошади, еле заметно кивнёт, глядя ему в глаза. Объект — юный Арман, кузнец видел его.

Юноша, выйдя осторожно из зарослей, скользнул в заброшенное жильё с ледником в подвале, а через некоторое время ушёл лесом обратно. Осторожно заметая следы, ведь место, где находится хижина, знала только Каталина.

И снова ожидание, и вновь, до следующей недели.

Весна. Лето. Уж и осень не за горами.

Потухший взгляд жены. И слёзы по ночам. Поцелуи с привкусом соли и её пальчики на его плечах. Сжимающие их с силой, как будто просящие защиты от мыслей.

Таких же. Как у него.

И память, будто не спавшая никогда. Прокручивающая вновь и вновь дни и месяца до…

Трагедия. И тело, что лежало на камнях в часовне.

«Мертва!»

Мадонна, где взять силы, чтобы начать жить заново.

Полог, что медленно открывал исхудавшую девочку практически без волос, которая смотрела на него глазами, полными боли и вселенской скорби.

Он просыпался от собственного крика, вспоминая, что ей пришлось пережить.

Проснуться в склепе в собственном гробу. Принять яд, осознанно, чтобы добиться справедливого наказания для негодяя, которому поверили все.

Ему, но не Ей.

И снова за окном утро.

«— Как Она?»

Тот день он помнит его.

Месье Вейлр, не тот уже взгляд по возвращении, хмурые брови и спешный уход в кузню. Сложенные завязанные в ткань листы бумаги, переданные в тишине.

И страх, что вошёл в сознание поступью ледяных ног. Она решила попрощаться?

Глаза в глаза сиятельный князь и простой кузнец, что по дороге решил для себя оставить службу в имении, и уехать вслед за девочкой, что держит его огромное сердце в своих маленьких ладошках. Навсегда. Где она, там и он. Служить только ей до конца своих дней.

Кабинет, его кабинет. В нём только доверенные лица, пришедшие через лабиринт.

Независимо от родовитости, они одна семья. На столе планы и наброски, сделанные её рукой. Повзрослевшая вмиг Анжелик, что переносит их на другой лист бумаги, а эти затем предусмотрительно сжигает.

И надежда. На возрождение. И её голос в сознании:

«— Послушай, но ведь я недалеко буду. Убери слёзы. Верь мне. Я обязательно вернусь, просто нужно подождать».

И прикосновения. Её. Нежные. Губы как лепестки весенних цветов.

Надежда.

Ожидание, сладкая мука. Предвкушение, словно первые аккорды, перед тем как музыка ворвётся в сознание, что мечется птицей в ожидании чего-то прекрасного.

Оно бы тянулось бесконечно до самого, того самого момента, когда он увидит её и прижмёт к своей груди.

Но дозорный отряд доложил, что в залив вошло судно под флагом Испании. Этого ещё не хватало. Состояние, которое овладело, нельзя было назвать гневом. Нет, это не была просто потребность в удовлетворении страстного желания. Это была мечта — кровавая как заход солнца на берегу океана, после которого всевышний всегда даровал на удивление прекрасную погоду. Хотелось вендетты.

«— отец, пока опущена решётка, что закрывает вход в канал, у тебя нет проблем. Как только ты её открыл, ты собственноручно впустил врага в свой дом. Не повторяй моих ошибок. Жди. Они должны тебя письменно уведомить о цели своего прибытия. Мы вооружены и защищены, у тебя будет время подумать. До последнего не впускай никого в дом».

Выбор. Он всегда непрост, но он всегда есть. Словно кто-то решил переиграть их. Со дня на день ожидается приезд славянской княжны. Гости, они совершенно не к месту.

«— до последнего не впускай никого в дом, не играй в игры, которые тебе будут навязывать обстоятельства».

Он понимал, что вот оно начало.

«— запомни, первый чужой человек, который здесь появится по любой причине. И второй, и третий. Будут служителями Ордена».

И он помнил, помнил об этом, когда дал приказ о предупреждающем залпе установленных на скалах пушках. Как же хотелось затопить это судно в своих водах, а затем просто наблюдать… и добивать, добивать выплывших.

Ядра, что подняли столпы воды в заливе, словно говорили:

«— вы зашли в воды неподвластного вам княжества, дальнейшее продвижение вашего судна будет расценено как незаконное вторжение. Мы готовы к военным действиям».

Взвился флаг с гербом славного рода баронов и князей д' Фуркево, а следом большой, чёрный, траурный. Приводящий в трепет, ведь Князь, похоронивший дочь, не готов к диалогу. Он не желает вас видеть!

Потянулись дни ожидания. Испанский галеон не покидал залива. Нервы были натянуты до предела. Дозорные, что несут свою службу, всегда на посту.

Усилены все важные стратегические точки форта, пушки в полной боевой готовности. Жители долины и их протестантский проповедник изъявили желание вооружиться и также нести охранные дозоры на скалах.

А затем шлюпка, покинувшая испанский галеон с белым флагом и наш рыбацкий бот, что вышел навстречу с князем и гвардейцами на борту. Переговоры, они всегда тяжелы, особенно в таких вот ситуациях, ведь горе не лучший советник, увы.

Выйдя из канала, не выходя из-под прикрытия своих орудий, ждали.

Испанские сеньоры, высокомерные и полные достоинства, утончённые аристократы, они, казалось, убивали только своим взглядом.

Осознавая тот факт, что находятся под прицелом, вели себя очень холодно и спокойно. «- не посмеете»! Их лица, надменно говорившие эти слова хотелось стереть с лика земли.

Наши гвардейцы не выпускали из рук аркебузы. А на крепостной стене появилась фигурка княгини Жанны, в чёрном траурном одеянии поддерживаемая детьми она как птица готова была закричать и ринуться на обидчиков.

Переговоры. Весь мир застыл в ожидании.

Князь, словно высеченный из гранита, безмолвно смотрящий на приближающихся.

И его почему-то совсем не удивило желание прибывших издалека дворян, нанести визит герцогу дель Альбуркера, который в прошлом году попросил политического убежища у донны Каталины д' Арагонна.

— Я ждал вас сеньоры. Хочу сказать, что меня не интересует преступная деятельность герцога и его пособники. Все вопросы в отношении этого человека вы можете задать королю Иакову V и парламенту Шотландии.

— Но донна Каталина…

— Он убил мою дочь, донны Каталины больше нет в этом мире. Это случилось накануне их помолвки, в храме на виду у всех жителей и прихожан. Вы должны незамедлительно покинуть акваторию княжества.

Резкость слов, и пронизывающий ветер словно вторил говорящему человеку, мрачно смотрящему в ненавистные лица.

Как один из прибывших похож на того, кто вторгся в их жизнь, нарушив её размеренный и спокойный ритм. Как хочется, никогда не выпустить их из княжества, ведь он прекрасно знает самые глубокие места в заливе.

Солнце, что проглядывало из-за серых туч, исчезло, казалось, мрак стал окутывать всё имеющееся на земле.

— Донна Федерико дель Рамирез и её дочь, они также уехали, тогда… дедушка сеньориты Росаны он хочет забрать внучку в Испанию, семья её будущего супруга готова забрать ребёнка на воспитание.

Требования, одни сплошные требования. Они действительно навязывали…

Свои!

Правила.

Уже теряя терпение, князь до конца всё же решает разъяснить ситуацию

— Донна Федерико, прелюбодействуя с герцогом всё время пребывания в нашем доме, после трагических событий, которые произошли с моей дочерью, сбросилась со скалы в море. Поверьте, в последнее несколько месяцев перед трагедией, ей не нужна была дочь. Да и после тоже. Она оставила вот это. Ознакомьтесь сеньоры с её посмертным письмом, и уезжайте, по тому, как я не смогу обеспечить вам далее безопасность, а если честно просто не захочу этого делать. Жители долины, любившие и почитавшие свою госпожу, растерзают вас как преступных пособников герцога.

Люди, что слышали это, понимали ли они до конца смысл слов, что им говорил князь? Происходящее доходило до них медленно.

— Именно это они сделали с ним на глазах у офицеров короля Шотландии, прибывших арестовать герцога по приказу Его Величества. Покиньте сегодня же залив, я не собираюсь заниматься вашим укрывательством. Все сотрудники, посольства объявлены вне закона. Документы о заговоре, найденные в покоях герцога, переданы королю Иакову.

Молчание повисло в холоде. Льдистое и колючее. Казалось, что воздух, замерший между говорящими людьми, искрился морозом. Недосказанность. Многое было непонятно прибывшим. Мрачные взгляды и сжатые губы. Не такое они ожидали увидеть по прибытии, они не привыкли проигрывать. Им нужно было время, чтобы подумать и принять решение.

Собираясь отплыть обратно на галеру, увидели, как взгляд князя изумлённо обратился вдаль.

Это стоило было сделать, обернуться. Туда. За взглядом сиятельного.

В акваторию заходило судно под теми же флагами, что, развивались над княжеством.

Медленно. А затем ускоряясь на опущенных парусах.

Что-то изменилось в атмосфере. Не таясь, все аркебузы гвардейцев вдруг направились на сеньор, застывших в шлюпке.

Как же всё сложилось неожиданно и возможно уже к лучшему.

Хотя, как посмотреть.

«Илиада» словно издали увидев, что происходит, не снижая скорость, убрав паруса, вязала курс на две шлюпки замершие посередине акватории. За ней оставался пенный след. Её капитан знал безопасный путь для своего судна в этих водах как себя лично. Бесшумно открывались люки, оголяя стволы сорока восьми пушек, установленных на судне, приводя его в полную боевую готовность. Под прицелом были и галеон, и испанская шлюпка.

— Повторяю, синьоры покиньте акваторию княжества.

И его взгляд остановился на фигурке, замершей на палубе их каравеллы в окружении многочисленной охраны.

Она становилась всё ближе. Каравелла приближалась, уверенно рассекая волны. Дева, в красивой длинной шубе с широкими рукавами, белом покрытии на голове, удерживало которое княжеский золотой венец с драгоценными каменьями. Словно сошедшая с полотен сказаний о короле Артуре.

Огромные тёмные глаза на худеньком личике и рука в неведомых доселе украшениях, что грациозно легла на грудь. В лёгком поклоне склонённая голова.

— Княжна из Московии. Прибыла. Пресвятая дева — Мария.

Раздалось в тишине, это гвардеец изумлённо разглядывал ту, что являлась их взору.

Раймонд д' Фуркево не сводил с неё глаз. Дочь, наконец, то. Приехала. Она. Всё та же.

Он чувствовал её.

Внешне другая.

Но это Она.

В немом изумлении застыли испанцы.

— Племянница из Руссии, приехала. Княжна Христина Иоанновна.

Горькая усмешка тронула губы мужчины.

— Ожидали на венчание её светлости, княгини Каталины, а получается, к годовщине смерти сестры пожаловала.

Гневный и ненавидящий взор. И слёзы, что застили глаза. Рука, сжавшая эфес шпаги. Казалось, Раймонд, сейчас отдаст приказ покончить с этими людьми раз и навсегда.

Сдержался. Этот гнев, что обезобразил лицо, с желваками на скулах он и не пытался его скрывать.

— Сеньоры, только сегодня я предоставляю вам эту возможность. Спокойно покинуть воды княжества. В следующие разы ваши попытки к диалогу будут отклоняться уже по-другому.

— Капитан Луи, посмотрите, — я застыла, разглядывая происходящее в бухте.

Мой вскрик и тревожно сжатые, комкающие платочек, руки. Команда стала действовать. Без паники, очень слаженно. Сеньор Рикардо отдавал приказы. Расчехлялись пушки. Каравелла готовилась к бою.

Мы неумолимо приближались. Я не чувствовала, как задрожали мои губы и глаза наполнились слезами. Команда же готовая хоть сейчас начать истреблять неприятеля нерешительно смотрела на это проявление слабости.

— Ваша светлость, на шлюпке белый флаг. Это переговоры. Ситуация под контролем. Прошу, давайте пройдём в каюты.

Донна Адория шептала мне, стоя очень близко. А я не отрывала взора от отца. Похудел. Взволнован.

Ждал!

Приложила руку к сердцу, а затем склонилась в поясе. Поклон, ему, от всей души.

«— люблю, как и прежде — знай это всегда!» «-верь!»

Собравшись уже, было покинуть палубу. Заметила устремлённый на меня взгляд. Один из многих. И оторопела. Подняв руку, плавным оточенным движением, закрыла лицо рукавом шубки. Нежный соболь скользнул по щеке. Отвернулась. Адория мягко направляла меня к входу в помещения.

Мы покидали палубу.

А в голове билась мысль.

«— как такое возможно? Значит, брат всё же у герцога есть»?

«— кто Это? Он так похож на Него»!

К вечеру тяжеловесного испанского галеона в бухте уже не было.

В новых покоях, оборудованных для княжны из Московии, я утонула в объятиях близких.

Кристанна, очень быстро это имя стало словно родным. С ударением на последнюю согласную. Им так было легче, выговаривать моё новое имя на флорентийском диалекте.

Анжелик не отходила от меня. Впитывая меня взором, всеми порами своего существа.

— Хочу.

— Чего душа моя?

Я улыбалась. Мой голосок, словно переливами звучал для них.

— Сундук такой же. Шубку и украшения. Как у тебя.

Мадам Жанна всплеснула руками.

— А мы уж с отцом думали, что ты и под венец пойдёшь в этой юбке и свитере, что вязала и носила когда-то твоя старшая сестра Каталина.

— Я не собираюсь под венец, ваша светлость. Я уже говорила. Кристанна, а можно мне примерить украшения и вуаль?

Этот щебет словно усыпил отца, сидящего в кресле. Но я знала. Это очень обманчиво. Он всё видит. Он не спит. Он дышит, он погружается в негу, наслаждаясь семейным покоем и уютом. Он хищник, наконец, то познавший тепло семейного очага. Ему это просто необходимо после всех волнений и переживаний.

Антонио бесшумно передвигался по комнате. Неслышно пробирался тенью, подходя всё ближе. Заглядывая в глаза. Привыкая к моему новому облику.

Я всё чаще понимала, что мне удаётся держать контроль над собой. Не навязывать свою волю окружающим без веской на то причины.

«— позже».

Словно сказав вслух, глянула в родные глаза брата. И он вздрогнул. Услышал. Кивнув, уселся на кровать.

Младшие дети осторожничали. Разглядывая смущаясь. Макс хмуро прижимал к себе Росану. Привыкали к дальней, очень дальней сестрёнке, которая будет жить теперь с ними. Принимали в душе и отторгали, понимая, что она не заменит…

Сняла венец и покров, зайдя за ширму. Обернула вокруг головы плат из нежного тонкого шёлка с венецианской росписью, красиво оформила складки, жемчужина налобного украшения легла на своё место, придавая изысканность образу.

Взрослые понимали, что не зря я скрываю волосы. Они, конечно же, всё осознавали и тактично молчали.

— Анжелик, разрешите, я помогу.

Девочка умолкла. Мои руки порхали над её головой. Я же плела ей косу, тихонько напевая, убаюкивая русским напевами.

— А как же шевалье Арман, княжна Анжелик? Он скучал, за вами, а вы не хотите под венец.

Девочка вспыхнула.

— Шевалье? Он рыцарь?

Палец отца дрогнул на подлокотнике кресла, сверкнул таинственно чёрный оникс в фамильном перстне. Он всё слышит, всё контролирует.

— А вы не знали?

Чёрная коса струилась по плечу девочки, вуаль и венец заняли своё место.

— Как вы красивы, Анжелик! Может сарафан, примерим?

Девочка трепетно вздохнула и кивнула в согласии.

Когда же очередь дошла до Росаны и малышка, засыпая под моё мурлыканье, также стала славянской красотой, близнецы не выдержали:

— Девчонка. Просто девчонка. Она даже не умеет сражаться на шпаге. Мы скоро вернёмся!

— А как же гостинцы?

— Позже!

Они выскочили из покоев, устав от однообразия, хлопнули двери. И по коридору понеслись их возмущённые вопли, что на ещё одну девчонку в замке стало больше. И, скорее всего, княжна из Московии, может только косы плести, наряды примерять и в светёлке сидеть да в окно смотреть. Что такое светёлка? Да кто их поймёт этих людей из-за моря!

Ну как же, на французском и шотландском языках можно, и покричать. Кристанна всё равно ничего не смыслит в них. Она не поймёт их возмущённых криков.

А вот виконт Максимилиан он наблюдал, и, казалось, мне, что не так-то просто его будет провести. Какой, однако, задумчивый у него взгляд, подмечающий все мелочи. Но он будет молчать, понимая, что может потерять девочку, которую любит всем сердцем, потерять навсегда. За Росаной приезжал дед из Испании и этим всё сказано.

А молва она что?

Ей только и нужно, что-то новенькое и свеженькое; услышав разнести это по округе преувеличивая и приукрашивая в разы.

И вот уже вся долина знает, что княжна Христя совершенно влюбила в себя всех домочадцев. И что она совсем другая. С покрытым ликом приходит она каждое утро в православную часовенку, и молитва её тиха и безмятежна, бьёт девушка поклоны перед святым ликом, каясь в грехах и испрашивая для своей новой семьи и всей долины благоденствия и защиты от врагов. И горит печально одинокая свеча. А, затем на выходе тронет рукой канат и звучит по долине перезвон колокольный. И хочется слушать его долго, долго — вселяет он в души какую-то веру, что ли, обещая, что всё действительно будет хорошо.

А далее, дева долго скорбит возле склепа, приложив руку к сердцу, кланяется в пол, жалея старшую сестру. А потом не сводит взгляда с Мадонны, застывшей изваянием. Словно ждёт, появиться ли слеза из мраморных очей по памяти усопшей девы Каталины.

— Вы были у него в апартаментах?

Отец разглядывал меня. Наедине с ним я сняла с головы убор славянской княжны. В будуаре переодела домашнее платье.

Перед ним сидела девочка с виду примерно шестнадцати лет. Кудряшки ели, ели прикрывали уши. Тоненькая шейка, большие глаза. Протянув руку, он притронулся к волосам.

— Был.

Взгляд его мрачнел. А затем он задал вопрос, который мучил его очень долгое время.

— Там, где ты жила, и сейчас помнишь это, всё по-другому?

— Да. Там это время уже история, древность.

— Вот откуда у тебя столько знаний.

— Проснулась в монастыре как-то утром и поняла, что другой стала. Тебя это беспокоит?

— Меня, нет. Боюсь, что нечаянно выдашь себя. И они поймут. Я не могу потерять тебя вновь.

— Не бойся. Всё будет хорошо.

— А в Московии там как?

— В это время?

Он кивнул. А затем крутанул прядь длинных чёрных волос вокруг уха.

— Я читала об этом, сама жила в этом городе уже в далёком будущем, затем уехала к морю. Изучала историю многих стран и континентов в школе, это обязательно нужно было делать, дабы получить должное образование.

Мы шептались у меня в спальне, где гарантированно были глухие стены. Я рисовала ему здания моей современности и корабли, самолёты и поезда. Дивился князь. Верил и не верил. И всё же история интересовала его больше.

— Так вот, на Руси сейчас правит Иоанн Грозный, так назовут его потомки. Жестокий правитель, потерявший в молодости любимую жену. За это и осерчал на весь мир. Так поговаривают учёные мужи, подозревая, что её отравили. Но для страны царь Иоанн сделает очень многое. Он завоюет большое количество княжеств и объединит их в одно большое государство. Вот с кем нужно заключить Франции договор о мире и сотрудничестве.

А в таких домах, как наш в семьях правит Домострой. Это свод законов, в которых мужчина всегда прав.

Я улыбалась. Отец удивлённо смотрел на меня.

— Девушки сидят по своим светёлкам, нельзя чтобы их видели чужие, особенно мужчины. Они могут выходить только во внутренние дворики. Замужние дамы иногда появляются в обществе, но только в сопровождении мужей.

«Жена, да убоится мужа своего» — основной принцип жизни в боярской и княжеской семье.

— Светёлки, это как твои покои?

Он задумчиво смотрел на огонь в камине.

Я настороженно утвердительно посмотрела в глаза этому человеку.

— Ты чего надумал? Ты же не тиран? Отец, оставь эти мысли.

Подошла к его креслу и ласково обняла его.

— Я изменилась. Я буду другой. Они не усомнятся. Не закрывай меня.

— Тебя, Анжелик и… Всех.

— Жанну? — я изумлённо смотрела на мужчину.

— Закрою, спрячу от всего мира и никому не отдам.

Зарычав, он вскинулся, сколько в нём силы. И пискнуть не успела, как, схватив на руки, он посадил меня к себе на колени, прижал. Слышала биение его сердца, ладонь, поглаживая, скользила по моей спине.

— Как тяжело любить дочь. С сыновьями намного проще. Я не представляю, что тебя может коснуться мужская рука как девушки, как женщины. Я, верно, убью его, оттого что ты моя, навеки.

Он зарылся лицом в мои слегка отросшие волосы.

— Аромат, какая ты сладкая.

Мы долго ещё разговаривали. Я так и уснула у него на руках, прислонившись к плечу. Помнила лицо Адории, она помогла мне раздеться. Какой волнительный день был сегодня. Как хорошо дома. Уютная постель закрывалась плотным пологом и становилась порталом в мир фантазии и снов. Поистине, магическое действие, которое позволяет отдохнуть от повседневной суеты и погрузиться в глубины собственного сознания.

А завтра с утра будет обычный график. Упражнения никто не отменял.

Утро. Прижавшись ко мне Анжелик, тихо сопела под ухом, отгоняя последние отголоски сновидений. В ногах ворочалась собачонка. Только ради этого стоило вернуться в замок и начать всё заново.

— Княжна, вы, почему не в своих покоях?

— Кристин, можно я с тобой буду всегда спать? После тех ночей я не могу одна. Я к Антонио всегда ходила, пока тебя не было. Он на диване спал в своей гостиной, а сегодня он меня к тебе отослал, совершенно невозможным стал, оттого что не может ночью один остаться в своих покоях. Бурчит и божится отцу рассказать.

Она смотрела напряжённо. Что я могла ответить?

— Девочка моя.

Обняла её, прижав к себе.

— Ты самая смелая малышка, которая есть на белом свете. Конечно, спи рядом. Только не раздражай отца. Вчера я имела глупость рассказать ему про устройство семей в Московии, и он может перенять их опыт.

— И? — Анжелик смотрела удивлённо.

— Закроет нас в покоях и всё. Будешь сидеть, вышивать целыми днями.

— А лабиринт на что? В твоих покоях два выхода. Про один знают все, про второй только я. Давай ещё поспим, это не должно тебя тревожить.

Да, её спокойствию и логике можно позавидовать.

— Мне сегодня нужно попасть в покои к герцогу. Поможешь?

— Угу.

— А почему так сильно по-французски зовёшь меня — «Кристин»? Флорентийская «Кристанна» не нравиться?

— Отец сказал, что, когда примешь католичество, будешь, баронессой Кристин Аими Беатрис д' Сов, тебе перейдёт титул и все имения бабушки.

«Аими» — очень любимая.

«Беатрис», понятно по бабушке, будет моим ангелом-хранителем. За меня всё решил. Не спросил. А с другой стороны мне нравится. Пусть будет так. Но, на католичество у меня свои планы. С этим подождём.

Убаюканная тихим сопением Анжелик стала отключаться. Обняв девочку, я также погрузилась в глубокий сон. Задёрнутый полог не пропускал солнечные лучи, пробивавшиеся через большие окна и портьеры спальни.

И не было уже слышно, как отворилась потаённая дверь, что вела из лабиринта, и князь, пройдя осторожно в спальню дочери, заглянул за плотную занавесь, что отгородила спящих девочек от всего мира.

«— девочки, его дочери — это совсем другое, нежели сыновья. Домострой, как ловко придумано. В светёлку, двери на замок, и никаких переживаний».

Любовался курчавой головкой и ресницами, что веером лежали на нежной коже. Его Аими.

Всевышний, спасибо, что услышал молитвы, что вернул её в отцовские объятия.

Болонка, махая хвостиком, не сводила с него глаз. Расположившись в ногах спящих, она наслаждалась покоем.

В комнате царила атмосфера невероятного комфорта. Словно время остановилось, а энергия и мысли всего мира сместились и сосредоточились именно здесь. Каждая частица воздуха ощущалась настолько ярко, будто была заряжена необыкновенной аурой спящих в эту минуту сестёр. Стены комнаты чаровали своими лёгкими оттенками пастельных цветов, создавая ощущение невесомости и таинственности. Благородные мраморные полы блестели, отражая мягкий свет. Громадный камин, украшенный тонкими позолоченными узорами, казался центром этой магической комнаты.

В покои к герцогу мы не попали ни сегодня, ни завтра.

Потому как просто отдыхали. Общались с Жанной и Адорией. Они привыкали. Мы так много времени вместе давно уже не проводили. Они, словно наблюдали за мной, а, впрочем, к чему лукавить, это так и было.

Думаю, отец однозначно разговаривал с Жанной. Она должна была наблюдать и присматриваться ко мне, неосознанно для себя, решая, смогу ли я новая, быть другой. Насколько я не похожа на себя прежнюю.

Я же решила пока также присмотреться к своей семье, которая практически год прожила без меня. Совершенно не пытаясь им, что-то внушить. Контролируя свои новые возможности.

И нежно улыбаясь, просто транслировала покой и уверенность. Хотя, верно, это и есть влияние в чистом виде, но косвенное, лёгкое и совершенное во благо. Ещё раз вспоминая, что человеческий мозг имеет колоссальные неизученные возможности я просто жила, так как должна была жить славянская юная девушка, приехавшая в гости к родне в Европу. Мне это было просто, будто сбросив личину, стала сама собой.

Принимала вместе со всеми хаммам. Показывала изобретения Армана в косметологии, рассказывая, как пользовать те или иные снадобья. Очень много времени уделяла именно этому вопросу. Основной заботой были волосы. Маски и расслабляющие обёртывания. Уход и ещё раз уход. Правильное питание и сон. Я никуда не спешила, как прежде. Я могла стоять на одном месте часами, разглядывая мимолётные детали, которые раньше, были невидимы для меня. Отражение лучей в окнах замка, нежный шорох ветра на деревьях, самая тонкая волна в заливе — всё это вдруг стало привлекать моё внимание. Казалось, всё вокруг жило своими красками и звуками, привлекая меня в свою уникальную симфонию.

Лунные, женские дни, они не приходили. Мой организм словно замер. Подруги изумлённо наблюдали за происходящим.

— Если бы я не делала всё это в горах, я не вернулась бы к вам. Я не восстановилась бы. Арман говорит, что я должна полностью стать здоровой, если ещё несколько лет буду ухаживать так за собой. Это должно стать моим образом жизни.

По утрам, после долгих занятий гимнастикой, ходила в часовенку.

Всегда с охраной, и с дуэньями: Илоной и Адорией, что шли рядом и ожидали меня, зайдя в мой маленький храм, присматривалась к лику Божьей Матери и православному кресту. Медитации и вновь мысленные зарисовки своего нового образа. Прогулки по морскому побережью.

В глазах близнецов я совершенно утратила былой авторитет в тот самый момент, когда, подойдя к жеребцу, на котором обычно ездила Каталина, покормив его гостинцем, погладив и заглянув в глаза, отошла в сторонку.

— Кристин, ты не сядешь верхом? Поехали с нами на прогулку. Анжелик уже выходит.

Скромно опустив глаза, ответила им, что князь сейчас занят, а именно он, как глава семьи может, посадив меня перед собой на лошадь, сопроводить в прогулку верхом.

Тишина.

— Княжна, но дамское седло, оно вам разве не подойдёт? — княгиня Жанна не сводила с меня взора.

— Я не обучена, ваша светлость. Я не поеду без сопровождения князя.

Это был словно гром среди ясного неба.

Я же вновь транслировала спокойствие. Не вызов не игру, а нечто такое, что для меня было само собой разумеющимся, а именно княжеское достоинство и воспитание.

И я уловила. Их удовлетворение. Мысленное. Экзамен сдан. Они должны успокоиться.

Все отправились на прогулку и Жанна в том числе. Виновато оглядываясь на нас с Адорией. Мы же отправились обратно в замок. Взяв книги, в библиотеке разложив их, делали вид, что изучаем святое писание на испанском языке.

А на самом деле я просто дремала в уютном кресле, закутавшись в тёплый плед. Адория вышивала. Мне не хватало солнца. К концу зимы боялась совершенно ослабнуть.

А через несколько дней утром отец застал нас с Анжелик за занятиями. Растяжка. Медленно с правильным дыханием, это была кобра, а после даже шпагат. Одеты мы были весьма просто, в свободные одежды, которые позволяли выглядеть не вызывающе. Он был в шоке, наблюдая за упражнениями. И всё же, решив не отклоняться от намеченного плана, спросил:

— Княжна, сегодня будет неплохая погода. Мы можем верхом проехать и осмотреть некоторые достопримечательности долины.

— Спасибо, ваша светлость. Солнце, оно мне необходимо, я принимаю ваше приглашение.

— Анжелик?

Девочка благодарно кивнула в ответ.

Итак, это видела вся долина. Я сидела верхом боком, опустив ноги на одну сторону. Не раздвигая их как мужчина. Ведь церковь была категорически против, чтобы женщина, верхом раздвинув ноги, неслась в бешеном галопе. А в Московии девы верхом ездили именно так с отцом или старшими братьями, и мы демонстрировали это. Позади князь, как глава семьи, придерживая меня одной рукой, правил своим жеребцом. Скромно опустив глаза, я всё равно была очень довольна происходящим. Прогулка. Наконец, то. Анжелик степенно ехала рядом. В красивой амазонке, в дамском седле.

— Враги не должны знать твои умения, дорогая. Скрытность, вот о чём мы позабыли в своё время. И сильно поплатились за свои ошибки. Стилеты. Мы возобновим занятия. Но это тайна.

Вокруг нас охрана из проверенных гвардейцев.

Ветерок касается лица. Как же хорошо. Утеплена была сверх меры. И всё равно прохладно. Ускорились. Воспоминания.

Как Он держал меня в объятиях, и я прижималась к Его спине. Бешеная скачка из столицы Шотландии. Как романтично всё это происходило. Словно в другой жизни, или в книжном романе. И не со мной. Те эпизоды в жизни, они оставили неизгладимый след. Мысленно я признавалась, что в какой-то момент поддалась. Чувству.

И всё же что-то мешало воспринимать прогулку в позитивном ключе.

Холод, он осторожно пробирался, начиная с пальчиков ног, доводил до дрожи. Я мёрзла. Ноги, как я уже говорила, всё начиналось с них. Уже совершенно не чувствовала ступни. Зима, быстрее бы она закончилась. Неужели они не чувствуют этого пронизывающего ветра? И кончики пальцев в рукавичке… Отмерзают.

Обернулась и посмотрела в глаза отцу:

— Поедемте домой, я замёрзла.

Дрожащий голос, мой. Совсем нет притворства, а после — его, недоумённый и мрачнеющий взгляд.

— Княжна, вы уверены? Мы только выехали.

— Холодно. Я не пойму почему. Очень.

Дрожащей рукой взялось за его тёплый плащ. Прижалась сильнее.

— Простите.

И мы вернулись. Тревожные удары сердца. Его. Удивлённые взгляды жителей долины нам вслед.

Полёт в воздухе; небо качнулось и переместилось с ног на голову; руки отца, сняв меня с жеребца, прижали к себе и внесли в замок. Недоумевающий шёпот вслед от прислуги. Я отогревалась сидя возле камина в своих комнатах. Пила горячий взвар. Куталась с ногами в плед. Почти дремала.

Близкие люди, рядом, их тревожные взгляды. Княгиня Жанна приближается, неотрывно сканируя глазами:

— Ты ли это? Каталина. Её тихий шёпот.

— Я. Не сомневайся, могу рассказать тебе, о чём мы шептались в таверне в Тулузе. Прости. Но сейчас вот так.

— Ей необходимо солнце, ваша светлость, фрукты и тёплое море. Как только сойдёт лёд нужно предпринять попытку и покинуть замок, переехав в другое имение. Я долго думал. Люди они что растения. Никогда олива не зацветёт на севере и не даст плоды. Княжна, она родилась в тёплой стране. Там её выздоровление пройдёт быстрее, — шевалье Арман что-то ещё говорил отцу.

Меня же сморил сон. И снова я не очень хорошо помню, как меня раздели.

А утром встревоженный взгляд Анжелик и Жанны.

— Ты как Кристин?

— Всё хорошо.

— Князь взволнован.

— Я просто замёрзла, вчера. И верхом. Жанна, поверь, я просто боюсь, что не справлюсь даже с самой спокойной лошадью. Мне нужно время.

— Ты стала больше спать. Ты не заметила? Или спишь. Или дремлешь. Только утром, до обеда бодра, и как раньше энергична. А затем всё — идёт спад. Ещё месяц не прошёл, как ты вернулась. Что будет дальше?

Я задумалась. Наверное, Арман прав. Вспомнился наш остров солнечный и тёплый; уютная вилла. Жемчужина на безбрежной морской глади. Я просто физически ощутила, как лёгкий бриз с океана, тёплый и такой нежный поглаживает мою кожу.

— Я хочу на остров. Хочу домой, в свой личный бассейн. А где он, мой дом? Простите, что со мной столько беспокойства.

Ещё немного и слеза сорвётся с длинных ресниц. Что со мной?

— Шевалье Арман сказал, что ты была готова к переезду. А сейчас он не уверен. Нужно обязательно продержаться всего два месяца, — Жанна с беспокойством сжала ладони.

— Как растает лёд во внутреннем заливе, мы отправимся в Неаполитанское королевство, на наш остров — так решил отец, — ты согласна?

— Согласна.

Повторила словно эхо, в таком состоянии я согласна совсем. Задумчиво смотрела на окно. Солнце. Как мало его зимой в Шотландии. Не спорю, может и есть более удачные места, но не наш замок.

— Портьеры, их нужно убрать. И полог тоже. Кровать передвинуть к месту, куда утром больше всего падает солнечных лучей.

— Как же так? Мы не сможем высыпаться. И кровать будет стоять посередине. Анжелик любила беседы допоздна, а затем, соответственно, и сон практически до… Если бы не, я-то до полудня.

— И пусть. Будем раньше ложиться. Ягода та самая, что растёт на болоте, у нас есть её запасы?

— Совсем немного. Мы забыли про неё совершенно. И мёд, он так быстро заканчивается.

— Попросите у местных. Скажите, что пошлины значительно уменьшаться, если наши ледники основательно пополнятся черникой и морошкой. Её не нужно варить. Необходимо размораживать и есть в сыром виде. Мёд тоже входит в перечень продуктов особой важности. И сельдь. Мне нужен рыбий жир.

— Фу, — Анжелик сморщила носик.

— Ежедневные прогулки. Водные процедуры. Дыхательные упражнения. Вроде всё. Отец занят? Я могу к нему сегодня попасть?

— Он уехал к стеклодувам, будет только завтра.

— Жанна, мне необходимо попасть в покои герцога. Мне нужно сопровождение в лице Анжелик, Антонио, шевалье Армана и мессира Вейлра, хочешь, пойдём с нами. Время уходит. А я до сих пор не владею нужной мне информацией. Подруга ошарашенно смотрела мне в глаза, понимая, что относительно спокойная жизнь быстрыми шагами убегает за горизонт.

Практически пол-этажа, в дальнем строении замковых башен, нужно было изучить и обследовать.

Мне не давало покоя воспоминание. Я прокручивала его вновь и вновь. Тот взгляд герцога, когда Анжелик обвиняет его в отравлении Каталины.

«— Он отравил её, Мадонна! Моя сестра, мой Ангел». Это было как вчера.

— Жанна, пойми, я всё помню. Я лежала на полу, и понимала, и видела, что происходит. Как в замедленном сне. Я могу рассказать, как ты кричала и билась в истерики возле тела. Как аббат, сказал отцу: «- Мертва». Как он пересказывал мою последнюю исповедь. Понимаешь, герцог смотрел удивлённо не на меня, жертву отравления. А ведь к этому он не имел никакого отношения. Он смотрел удивлённо на платок! Будто на его месте должен был быть другой предмет. Это странно. Очень. Он будто знал, как я умру. Не сейчас… нет. В будущем!

— Какой предмет? Кристин, тебе, возможно, всё это, кажется. Что мы ищем?

— Не знаю. Все наденьте перчатки. Ничего лишний раз не трогать. Если уколетесь или поранитесь сразу об этом нужно сказать Арману. Мы ищем то, что можно подарить даме. Платок, перчатки, украшение, зеркальце, что угодно. Не трогайте найденный предмет голыми руками, не подносите к его лицу. Сразу относите шевалье.

Поиски. Гостиная, кабинет, будуар и туалетные комнаты. Мы всё простучали и обследовали. Анжелик, она на самом деле очень опытная девушка, в поисках разнообразных потаённых рычажков именно в этом замке. Это словно огромный интерес всей её жизни.

Они с Антонио нашла тайник герцога с золотыми испанскими дублонами. Золотые все ушли в собственный банк Первых Близнецов. Нам с Жанной было нечего возразить. Не до того было, если честно. Но предприимчивость и слаженность в работе брата и сестры поражала. Творческая энергия была бесконечной, изысканный стиль и понимание друг друга с полувзгляда — они находили вдохновение в самых непредсказуемых местах. Вероятно, таким образом, был обследован весь замок. И какой на данный момент валютный запас в банке у первых близнецов стоило только догадываться.

Сейф в кабинете. Мессир Вейлр, как, кстати, он захватил инструмент. Серебро, монеты; мужские украшения и дневник. Герцог вёл записи. Интересно. Хм. Английский язык.

И вновь без помощи старших близнецов не обойдёшься. Но это позже.

Итак, спальня. Опять ничего. Стены, кровать, тумбы все простучали. Кресло и тахта. Я обводила взглядом помещение. Попросила снять балдахин и отдёрнуть портьеры. Ох, сколько пыли.

— Сюда не хотят идти горничные. Целый год влажной уборки не было, — Жанна, чихнув, поднесла руку к лицу.

— Не трогай лицо руками. Пожалуйста.

Край тяжёлой ткани был зажат углом кровати. Выдернув его, увидела неровность на стене. Лёгкую, едва заметную выпуклость, будто штукатурка отошла. Возможно, наружная стена промерзала зимой, и это послужило причиной…

— Анжелик, мне кажется, это возможно то, что мы ищем.

Девочка внимательно разглядывала новую интересную задачку. Антонио в простенке между окнами нашёл рычаг. И камень сдвинулся.

— Это была моя тайна. Зачем ты вперёд? Я хотела сама, ты снова невыносим Антонио, ты должен был уступить. Я слабая девушка. В последних словах была неприкрытая ирония.

— Я старше. — Поцелуй в щеку. — Не злитесь, сестра.

— Ш-ш-ш. Тихо.

Шевалье Арман в перчатках, повязав лицо шарфом, чтобы не вдыхать воздух возле тайника достал старинную книгу, рукописную в кожаном переплёте и большой бархатный футляр. Увидев надпись на книге, я зачарованно вздохнула.

Марко Поло «Книга о разнообразии мира».

— Дайте мне её. Это шедевр. Возможно, её написал сам путешественник. Она бесценна. Она моя. — Я протянула руки.

— Нет! — шевалье упрямо сжал губы и отвёл взгляд. Вспомнила, что для меня не существует, слова нет, если я сильно захочу. А ведь я хотела этот предмет старины и сильно.

— И украшения не трогать!

Находки он стал заворачивать в холстины, которые нашёл в комоде для белья.

— Я хочу изучить это. Уже сейчас мне не нравится этот запах. Книги не должны пахнуть так. Словно огромный куст герани зацвёл всеми своими соцветиями. Отвела взгляд и смотрела на вымощенный пыльными плитами пол, куда словно в монастыре или гостинице, слеталась та, что в принципе не подлежала уничтожению. Мозг же в недоумении возвращался в прошлое:

«— … вот оно. Он знал. Или кто-то другой, что это сработает. Такая книга однозначно была бы достойным для меня подарком. Например, на венчание, или… Неважно. И это точно был не платок».

— Откройте футляр, шевалье.

— Княжна, всё в лаборатории. Приказ князя. Только при нём.

Все в ожидании смотрели в мою сторону.

— Хорошо. Из сейфа герцога ничего не брать, кроме дневника. Все тайники закрыть, балдахин повесить на место.

Окружающие вздохнули с облегчением.

Ожидая споров и моих неправильных решений, они знатно напряглись. Но нет. Это не тот случай, при котором я должна была влиять на ситуацию. Я и сама понимала, как опасно брать в руки то, что мы нашли в последнем тайнике.

Скрыли все следы своего присутствия. Для чего? Не знаю. Просто сработала привычка.

Усталость и слабость пришли внезапно, голову сдавило, словно металлическим обручем, нужно было спешить обратно. Надышалась пылью и затхлостью.

— Мне необходимо в свои покои. Что-то я устала.

Вейлр, сняв перчатки, предложил свою помощь. Оказавшись у него на руках, почувствовала невероятное облегчение. Мы удалились в сторону моих комнат. И никто не слышал шёпота уставшей княжны из Московии.

— Вы мне нужны, очень для разговора один на один.

«Я не ошиблась в вас мой герцог», — эта мысль преследовала меня по пятам.

«Не ошиблась».

'Как прекрасны бриллианты в колье фамильного украшения дель Альбуркера, чистые и прозрачные словно слёзы. Слёзы моей семьи, что проливали они весь этот год, и должны были проливать по вашему замыслу всю оставшуюся жизнь.

И как смертельно было бы для меня прочтение этой книги. Вы ничем не рисковали, даря мне эти несравненные драгоценности, высшего порядка, через несколько месяцев они бы вернулось к вам обратно. Вместе с книгой. Ваша дарственная надпись для Княгини Каталины от любящего… и царственная подпись.

Ваша.

Ах, Мадонна, как трогательно'.

После я назову это монологом выжившей невесты.

Сейчас же точно осознавала, что рукопись была бесценна: одного из тех, кто записывал воспоминания великого путешественника Марко Поло.

Рифма морских волн, ревущих у берегов феодальной Японии, всплески кровавых сражений и знакомство с экзотическими обычаями восточной культуры разлетаются по страницам, приглашая наивного читателя в пленительный танец с прошлым.

Привязывающая сердца к завораживающему миру прошлого.

Просто мы слегка ускорили этот момент.

Момент моего ухода.

Интересно, когда он собирался мне подарить книгу? Вероятно, сразу после свадьбы.

Странички с гравюрами, их однозначно хотелось бы изучить сильнее. Они словно были новее остальных листов и очень яркие. Мастер постарался: карта Индокитая, по ней хотелось водить пальчиком, склонившись, изучая путь исследователя.

Портрет китайской принцессы, в которую влюбился путешественник, посвятив ей стихи:

'Как испуганный лебедь, парит,

С летящим драконом изяществом схожа…'.

Книга. Как же хочется взять её в руки.

Даже сейчас.

Переживания запечатлены на каждой странице этого произведения, словно пряный запах путешествия, проникающий в души всех, кто его открывает.

Интересно он работал в маске и в перчатках?

Мастер.

Токсичность этих страниц была просто убийственна. Как сказал шевалье Арман, в состав краски именно гравюр входил мышьяк. Время было не властно над этим фолиантом, и через сто лет, читающий, был бы обречён.

Отёк горла. Сильный ожог слизистых. Мучительная смерть.

«— Интересно, ваша светлость, вы сами наблюдали бы как я читаю? Насколько этот процесс доставил бы вам удовольствие?»

Новый переплёт и дорогая кожа обложки. Всё говорило о том, что издание приготовили специально для меня.

Польщена.

'— Как бы вы горевали за мной бедный мой молодой муж, лишившись такой безалаберной и безответственной жены. Уж это вы очень хорошо внушили моей семье. До сих пор чувствуется.

Сила внушения, насколько вы были сильны в этом'?

Мои монологи. Я разговаривала с ним. Мысленно. Часто. Словно ждала ответа. Но покойники, они так молчаливы, к сожалению.

Хотя, как сказать.

Как сказать….

Эта мысль снова тревожно забилась в голове: смешивая картинки, идеи, вопросы, словно перелётные птицы, они сумбурно перемещались. С каждым мгновеньем становясь сильнее, словно птенец, укрепившийся в полёте.

— Кто готовил донну Федерико к погребению?

Сеньора Адория, она застыла словно изваяние. Игла с шёлковой нитью, что мелькала до этого словно заведённая, безжизненно легла на вышивку. Прикрыв глаза, женщина старалась засунуть подальше в самые дальние тайники своего сознания воспоминания о тех страшных днях. Обратила внимание на пальчики женщины с искусанными ногтями.

Что так волнует её? Когда это происходит? Вечерами?

Я подошла и присела в ногах у сидящей в кресле Адории. Уловила хаос её мыслей, чувство вины, боль и что-то ещё очень скрытное, безумное — религиозного характера. Воспоминания отягощали её жизнь. Всегда. С того самого дня. Мучая и совершенно не имея обратной силы.

— Расскажи.

Смотрела ей в глаза. И меняла испуг и боль на забвение.

— Расскажи и забудь, словно это было, но очень давно и словно не с тобой.

Тишина. И складка меж бровей. Её.

«— не надо сомневаться, ты мать мне, между нами не может быть тайны; расскажи, это важно».

Этот мысленный посыл и пристальный взгляд заставил женщину тихо заговорить:

— Жанна, она тогда только оправилась от болезни. Потеря, похороны… Потеряла Каталину, а затем нарождённого ещё ребёнка. Она так кричала и убивалась, над телом, в храме… а затем выкидыш и сильное кровотечение, она также уходила от нас, не желая жить. Винила во всём только себя, что нарушила клятву.

Я читала в книге, той, для женщин, что делать…

Тихий шёпот, о чём это она?

И дрожание рук.

— Жанна помогла мне обмыть донну Федерико и облачить её в одежды. Мессир Вейлр, он принёс платье Каталины из склепа. И вуаль невесты. Никто не должен был знать. Никто. Сеньора Пломмия, она не знает. Знает только её муж. Донна повесилась на витом шнуре от портьеры… и больше никто…

Адория шептала, словно засыпая.

— Княгиню, увёл муж. Её нервы, от них ей окончательно стало плохо, у неё бесконечно текли слёзы и дрожали губы. Затем я состригла волосы покойной и сожгла в камине. Так сказала сделать Каталина. Мессир Вейлр, Князь и Рикардо, они отнесли труп в склеп.

Это был уже труп… она повесилась на витом шнуре… закрепив его…

Женщина путалась и вновь шептала словно безумная о том, что в склепе они одели на труп вуаль, закрепили её на голове серебряной диадемой. Белокурые волосы Каталины подложили под вуаль. Везде.

Рукой она прикоснулась к вискам.

— Это был труп, она повесилась… Повесилась.

Дрожь пальцев и трепет ресниц, потрескавшиеся сухие губы. А затем сон, Адория откинулась на спинку кресла. Я подложила ей подушечку под голову и взяла вышивку из рук.

Бедняжка. Моя Донна. Ты забудешь эти странички своей жизни. Я не знала, насколько я могу воздействовать на разум человека. Но попыталась это сделать сейчас. Действуя с самыми чистыми намерениями.

Для неё это было жутким потрясением. Весь этот год женщина жила с тяжёлой ношей, особенность которой заключалась, как ни странно, в том, что самоубийцу и грешницу похоронили очень достойно, хотя должны были просто закопать где-нибудь на пустыре.

Села возле её ног, откинув голову на колени спящей женщины.

«— мне нужно в склеп, нельзя всё оставлять как есть, нужно убедиться и проверить»,

«— иногда и покойник может рассказать»,

«— многое».

Это должно произойти днём. Но днём я никогда не остаюсь одна. Даже во время моего дневного сна кто-то находится рядом. Меня караулят днём и ночью, словно я корона Российской Империи.

«— думай…… девочка, думай».

Была уверена, как только мы уедем из замка, его однозначно обследуют.

Возможно, уже сейчас долину посетил, какой-нибудь дальний родственник своей любимой тётушки. Совершенно неприметный человечек, не внушающий подозрений. Это люди. Они как песчинки, что проскальзывают сквозь пальцы. Как молекулы, попробуй за всеми уследи. Каждый из них что-то видит и слышит, а после делает свои выводы. О чём-то говорит и рассказывает соседу, другу, родственнику. Информация чайками разлетается по свету.

В голове полный раз драйв. Столько всего нужно успеть сделать, и, главное — это разговор с отцом.

'— Отец, мы не можем сейчас вернуться на остров, который действительно является островком на огромных территориях Испанского королевства, это путь в никуда. Да там много фруктов и тепло, но хватит затворничества. Нам необходимо в апреле быть в Париже. Это важно.

— Кому важно? (конечно, он об этом спросит, несомненно)'.

Мужчина, который примет меня в своём кабинете будет задавать вопросы. С пристрастием. Это он умеет делать.

Ведь он Отец.

Что же я ему отвечу?

'— Послушай меня, Каталины больше нет. Тебе необходимо восстановить дружеские отношения с Франциском. Он не сможет уже использовать меня в своих интересах. Нам есть, что ему рассказать и представить в качестве доказательства. Его племянницу отравили. И мы знаем виновных и можем это доказать. То, что мы нашли в покоях герцога это вопиющий скандал. И это только первый аргумент.

Во-вторых, детям необходима подготовка к жизни в обществе. Они скоро разберут замок по кирпичику в поисках клада и захоронений. И они их находят! Поверь. Подумай о сыновьях им необходимо общение со сверстниками, а не с могильными холмами.

В-третьих, и это только между нами….

И так далее и так далее…'.

Его хмурый, недоверчивый взгляд, человека, мечтающего о Домострое. Словно ищущий подвоха. Всё, о чём я говорю, он старается перепроверить на несколько раз.

Как же это сложно.

Наследие. Герцога.

То, что создавалось годами. А именно, доверие и вера друг в друга. Он разрушил, за несколько месяцев.

И ещё.

Нельзя жить постоянно в страхе.

Нужно что-то менять.

— Жанна, дорогая, как хочется в Париж.

— А остров?

— Остров? На остров можно и следующей зимой махнуть, а потом в Венецию на карнавал. Так хочется всё это показать детям. Главное, знаешь, нам есть где остановиться. Младшие близнецы, кроме лабиринта и долины ничего и не видели-то. А сейчас хочется непременно в Париж. Помнишь, воздух, весной, и сад возле Лувра. И всякие покупки в торговых рядах.

Я хочу принять католичество, непременно в той церкви, в Сен — Сюльпис, где венчались сеньора Адория и донн Рикардо. Помнишь, мы с тобой были в розовом цвете. Или в голубом? А те букетики в кружевах? Мм-м-м-м. Мечта.

— Ты стала лучше выглядеть. И Адория, я заметила, не такая мрачная ходит. Ну как ты могла забыть, мы были в небесно-голубом и в одном стиле.

— Ах, точно в голубом. А сейчас, главное, что в тёплом. И как всегда в печально тёмном.

— Это да.

Вздохнув, подруга задумчиво смотрела вдаль. Крепостная стена, прогулка по ней. Вот и всё развлечение. А ещё разговоры о тучах: верно быть дождю; а помнишь тот снегопад; сельдь из дальнего ледника доставлена…

«— брр, сейчас мозг лопнет».

— Каталина сейчас на небесах, и Франциск, он должен принять нас благосклонно. Мы столько натерпелись, ведь всё случилось, как он и говорил. И думаю в Париже сейчас безопасней всего.

— Ты действительно не хочешь на остров?

— Я хочу в Париж, а ты? И лёд, смотри, последнюю кромку, тёплый ветер совсем уж разогнал.

Прижалась к плечу подруги.

— Что это ты так сильно выше меня, вдруг стала? Это что каблуки? Как думаешь, а что сейчас носят во Франции?

— Кристин, твой флорентийское наречие режет слух, и это она в Париж собралась.

Наш звонкий смех зазвучал непривычно и неправильно громко, его было слышно очень далеко. Так, далеко, что князь, занимающийся осмотром орудия на одной из каменистой возвышенности, удивлённо вскинув брови, кинув взгляд на две фигурки, что обнявшись, стояли на крепостной стене. Как же дороги они ему были. И как давно он не слышал смеха жены. Она словно ожила.

Любимая.

Суровая морщинка между бровей разгладилась, сегодня, несомненно, хороший день.

Вон и птицы, целая стая подались куда-то.

Может, даже во Францию.

Раннее утро, очень ранее. Анжелик, показавшая, мне накануне ещё один выход из моих покоев и видящая сейчас свой сотый сон. Стареющее мохнатое нечто, что постоянно дрыхнет у нас в ногах, не открывшая даже один глаз, когда я тихо выбиралась в лабиринт.

Замок спит. И только две фигуры, крадущиеся по тёмным лестницам, не могут похвастаться глубоким сном и утренней негой. Нет нам покоя. Нет покоя от мыслей, что не дают спать и полностью расслабиться.

Мне.

Мессир Вейлр, вначале был в шоке от моей просьбы.

— Относитесь к этому, как ещё к одному эксперименту. Это просто необходимо сделать. Мы не можем допустить небрежность в этом вопросе. Нужно всё проверить. Ведь они это точно сделают, они, несомненно, всё проверят.

— Князь, он приказал сообщать ему обо всех ваших просьбах.

— Князь много пережил и княгиня тоже. А наше мероприятие, оно совершенно безопасно. Не думаю, что стоит их беспокоить. Тем более, скоро отъезд на материк. Столько хлопот и сборов для них, я ныне им не помощник. Оставьте их почивать, дорогой мой друг. Это будет нечестно по отношению к его светлости.

И вот, казалось, мы уже совершенно у цели. Шорох, я явно его слышала позади. А ещё чью-то энергию и вроде как мысли. В лабиринте был кто-то ещё. Я бы, конечно, пошла одна. Дорогу я запомнила. Но мраморную крышку надгробия я в жизни сама не сдвину. Потому и взяла с собой кузнеца. И вот по моим ощущениям нас точно кто-то выследил и тихо в безмолвии лабиринта провожал до места назначения.

Это нетайный средневековый ход, это столичный Арбат скажу я вам. Затаив дыхание ждала. Вейлр оторвался от меня и шёл впереди, вскоре его шаги затихли. Моя рука сжимала стилет. Ко мне возвращалось что-то. Маленький воин, что исчез на время болезни, он вернулся. Я словно видеть лучше стала в темноте, и дышать через раз. Натянутая как струна всматривалась в темноту. Так и есть, Мадонна, как он узнал:

— Князь, что вы здесь делаете?

— Вот иду и думаю Кристин, что лучше, когда вы болеете и обессиленная лежите в своих покоях, или когда вы полны энергии и от неё всем покоя нет.

— Конечно, когда здорова и энергична. Вы с нами?

— Давно уже.

— А знаете, я заметила, и тоже давно. Это всё Вейлр, да?

— Когда вы начнёте мне доверять? Дочь?

— Полностью, возможно, с сегодняшнего дня. Если вы не запрёте меня после этого беспокойного утра, то я обещаю всё вам рассказывать.

— Это ваше условие?

Обстановка накалялась. Его хмурый взгляд и лицо… Он явно не выспался.

— Нет. Это подписание мирного договора и оглашение одного из его пунктов.

— Объясните цель нашего посещения склепа. И спасибо, что старших близнецов с вами нет.

Сколько сарказма. И за что я его так люблю?

— Всё расскажу на месте. Осталось совершенно немного. Мы практически уже пришли.

А далее возле склепа, отец взял меня на руки и передал Вейлру, который виновато отводил взгляд. Кузнец втянул меня в это жуткое место, шепча при этом тихо:

— Вы мне словно дочь, ваша светлость, а он ваш отец, я так его понимаю. Я, наверное, закрыл бы вас в комнатах… если бы был на его месте. И я, не мог, не сказать, поверьте.

— Всё хорошо. Не переживайте

«— вот дались им эти комнаты, хотя нет, ключевое слово 'закрыл».

— Сейчас нам предстоит самое сложное. Нужно повязать вот это.

Я раздала им свои шёлковые платки. Нужно было покрыть все органы дыхания. Повязалась сама, подавая пример.

Мы находились в потаённой обители, которая приютила саму смерть. Нелепую, и по всем религиям, что имеют силу в нашем бренном мире, противоестественную. Мы скрыли от всех то, что сделала с собой эта женщина. Это был грех. И наш и её. Да простит нас Господь. И всё же мне было очень жаль эту заплутавшую душу. Мраморный гроб стоял на постаменте немного в стороне от центра склепа.

— В склепе есть место, откуда поступает свежий воздух? Если есть, то его нужно расширить.

Говорила шёпотом.

Вейлр, кивнув в согласии, отошёл и стал сдвигать какие-то камни в стене возле пола по всем четырём углам. Наша свеча, еле трещавшая во мраке, через некоторое время лучше осветила затхлую атмосферу каменного сооружения. Сказался приток кислорода; он просто необходим нам; его нужно очень много.

— Ждём. Нам нужно как можно больше свежего воздуха. Наденьте перчатки. Как устроен склеп? Где стоки?

— Всё уходит в почву, ваша светлость, в гробу на дне есть углубления, они и ведут к стоку.

Понятно. Значит, мы не можем точно знать, как много жидкости вышло из тела. Отойдя в сторонку тихо молилась и думала. Время шло.

Пора. Мужчины стали бесшумно и осторожно, постепенно сдвигать крышку надгробия. Показалось тонкое покрывало, которым покрыли усопшую. Я помню его, очень красивая ткань.

Представляла себя на месте того, кто наведается сюда. На что он обратит прежде всего внимание. Тело в наличии. Покойная девушка, в красивом наряде. Видны его очертания. Я не могла сразу сказать, насколько тело истлело за те полтора года, что прошло. Всё было скрыто под золотистой парчой. Думала. Просто стояла и думала. А затем стала тихонько проговаривать свои мысли вслух. Они должны были понять, для чего сюда пришли.

— Прошла зима и лето и вновь зима. Этого вроде достаточно было для того, чтобы тлен сделал не узнаваемыми черты лица. И скрыл причину смерти. В ином случае на шее должны остаться следы от верёвки, она повесилась на штанге для одежды, могут быть сломаны позвонки.

С другой стороны, их не должно быть ещё видно; температура воздуха далеко не жаркая, и зимы они холодные в Шотландии. Надгробие, слишком плотно было закрыто, кислород, который необходим для разложения, его практически не было в достаточной мере. Влажность — море рядом. Результат непредсказуем. Думаю, что лицо будет узнаваемо и декольте может выдать нас. У платья слишком открыт ворот. И всё же нужно откинуть покрывало.

— Мы не думали об этом. Когда… — отец внимательно слушал меня.

— Я понимаю. Уж коль мы дошли до того, что открыли надгробие, думаю, нужно снять с покойной покрывало. Если кто-то не готов видеть, что под ним, то я пойму. Можете отойти в сторону. Я знаю, как выглядят останки человека. Это просто оболочка, что осталась от огромной энергии, которую принято называть Душой. В нашем же случае, это вещественные доказательства того, что мы соврали.

Да, эта ложь была во благо. Нам. Но её можно истолковать по-разному и обратить нам во вред. Вплоть до того, что мы сами её убили. Нам не нужны обвинения, лишние домыслы и притязания врагов. Прежде всего, главное — это безопасность семьи.

Достав операционные пинцеты, которые захватила из нашего медицинского кабинета, легко подхватив уголок покрова, отвернула его и потянула по направлению к ногам.

Я была права. Оно словно мумифицировалось, но было узнаваемо. И это была не я. Однозначно. Даже в таком состоянии было видно, что это донна Федерико. Тело словно иссохло, потеряло влагу, но, повторюсь, оно было узнаваемо. Проблема. И ещё какая. Тем более, нелепо смотрелись светлые волосы на трупе. А если снять диадему и вуаль, то, конечно, бросилось бы в глаза, что девушку остригли.

— Так. Нам придётся наведаться сюда ещё. И не раз. Мне нужно подумать. Не закрывайте вентиляцию. Нужно неустанно охранять склеп. То, что мы видели, не должен видеть больше никто.

Всё вернули в надлежащее состояние.

Шли обратно лабиринтом. Отец был очень задумчив. Я ловила на себе его взгляды.

На крепостной стене вздохнула свежего воздуха; не всё так плохо, как кажется, и всё же повернулась к отцу

— Спасибо, что был с нами. Что сам всё видел. Всё равно бы пришлось тебя рассказывать. Ложь в таком деле не самый лучший попутчик.

— Как это можно исправить? Мы не можем её вечно охранять. И спасибо, что не упускаете ни одной мелочи, оберегая наши жизни. Я горжусь вами, княжна.

— Вы, как всегда, правы. Неузнаваемой она будет в таких природных условиях, как в Шотландии, лет через семь. У нас нет столько времени. Безусловно, орден проверит склеп. Они будут искать перстень и грамоту. И ещё. Две смерти молодых благородных дам, произошедших примерно в одно тоже время, в одном замке, это всё очень подозрительно. Тело одной из них до сих пор не найдено. Все уверяют, что она бросилась в море. Поверь, даже глупцу захочется удостовериться… В чём? Во всём. Мы не покинем это место, пока не будем уверены, что всё выглядит так, как оно должно выглядеть. Должно выглядеть… Ммм.

Смотрела вдаль. Что-то не давало покоя. Я уверена, что в Париже мне очень скоро захочется к морю. Оно просто вся моя жизнь. И всё же хотелось сильнее другого: разнообразия, молодости и полной жизни.

Венеция стояла перед взором.

Маски!

Словно молния поразила разум.

— Отец, ведь Каталина хоть и рождена бастардом, но тем не менее была и остаётся инфантой. Её бабка, королева Испании сговорила брак девушки с одним из благороднейших родов Каталонии. Так?

Я не ждала ответа. Я мыслила вслух. Подошла ещё ближе к князю. Смотрела в тёмно-серый омут его глаз.

— Где посмертная маска девушки? Все родственники королевских семей делают это во всей Европе для всех без исключения. Это дань уважения для усопшего, и память для его потомков. И в то же время доказательство всей его жизни и смерти. Почему Каталина осталась без неё? Отчего такая несправедливость? Я всё понимаю, у вас были причины, было просто не до этого. Мы исправим этот факт. Однозначно исправим. Ведь королевская кровь не водица. А вы как скорбящий отец, увидав следы разложения на лице любимой дочери, да ещё и со следами яда, заказали две одинаковые, и одна из них будет возлежать в склепе и покрывать лик усопшей. Это была её воля. На исповеди она однозначно сказала, что не хочет, чтобы на неё глазели обыватели. А вторая как доказательство всего случившегося будет храниться у вас в отдельном ларце как положено. И я сделаю так, что даже врагу не посоветую снимать первую маску с останков в склепе. Даже врагу.

Князь поражённо застыл в безмолвии. Уверена, про маску он бы никогда не вспомнил. Король Франциск правил уже достаточно долго. Когда хоронили его первую жену, королеву Клод Французскую, отец был в Испании в это время. Он был просто не в курсе, как это делается.

— Отец, мне нужно примерно две недели. Тот портрет, в карандаше, меня прежней, с ожерельем он с вами? Хорошо. А ещё нужен гипс, его я видела у стекольщиков. Главное: об этом никто не должен знать. Только нас трое, кто сегодня был в склепе. Вы будете вызывать меня к себе в кабинет каждый день для якобы серьёзной беседы и нравоучений, называйте это, как хотите. В потаённых комнатах, от которых ключ только у меня мы изготовим эти маски.

С этого дня мы делали всё вместе. Не привлекая внимания домочадцев. Постепенно. Изъяли необходимые инструменты и ювелирный воск из ювелирной мастерской. Запаслись инструментами и пинцетами. Отец помогал, ведь посмертная маска на самом деле всегда делалась с лица умершего, это был слепок, который с точностью деталей передавал облик умершего для потомков.

В нашем случае это сделать было невозможно.

Изначальную основу — форму я сделала с себя. Отец осторожно инструментом, похожим на шпатель, наносил мне на лицо гипсовую смесь. Нанесённая на оливковое масло, она быстро застыла. Перед этим я замотала все волосы, стараясь сделать форму как можно глубже. Затем на следующий день, используя ювелирный воск, изнутри мы вылепили форму моего лица именно воском. Заполняя им все углубления, оставив всё высыхать, через сутки расколов гипсовую форму и убрав её с застывшего воска, я увидела себя теперешнюю. Моя формула воска застывала долго. Маска многое время оставалась пластичной, это позволяло работать с ней.

Ориентируясь на портрет, который писала сама когда-то, стала исправлять некоторые черты лица, отражённые в маске. Потребовалось ещё несколько дней ювелирной работы.

Услышав тихий шёпот отца, почувствовала, как мурашки побежали по спине:

— Стоп.

Отец смотрел на восковое лицо, что лежало на столе, и не мог насмотреться на него. Слёзы текли по его лицу.

— Больше ничего не делай с ним, это моя девочка, такой она была в тот день.

Моему изумлению не было предела. Я что так изменилась? И ту версию он любит больше?

— Моя Каталина.

Тяжёлые полчаса я пережила, пока мне позволили прикоснуться к изделию. Я ревновала к себе, к той…

«— они настолько вжились в свои роли, что сами верят, что меня больше нет, человеческий мозг действительно очень странно устроен, или это моё влияние»?

Шлифовка. Вручную. И снова отливали гипсовую форму, теперь уже с воскового лица Каталины, которым оно было когда-то.

И с этой формы делали уже конечные результаты — маски.

В итоге мы имели на руках два изделия — идеальные будто из фарфора. Одно, из которых необходимо было возложить на лицо покойной донны Федерико.

А дальше в ход шли все мои запасы ядов. Я не хотела, чтобы о том, что я задумала, кто-то знал. Не просила ничего у Армана. С кислотой я иногда работала в ювелирной мастерской. Пригодилось всё.

План был такой. Кислота должна разъесть некоторые очень явно выраженные черты лица донны.

А далее, под маску ляжет хороший такой состав, который я позаимствовала у Армана, как нечто промежуточное и забракованное им, отложенное на выброс, когда он пытался воспроизвести те самые чернила, как на гравюрах. Это станет «подарком» для глупца, что захочет знать слишком много. По моим подсчётам надгробие вообще больше открывать я бы не рекомендовала.

Никому.

Итак, склеп.

Всё готово. Мы были в перчатках, лица защищены на много раз. Пригодились хирургические инструменты. Я представляла, что это просто операция. Старалась ни о чём не думать. Был ли у нас другой выход? Боюсь, что нет. Его никогда нет.

Или это просто мы выбираем такие оптимальные решения?

Тампоны и шпателя. Кислота. Всё много раз проигрывала в голове. Объяснила отцу наши задачи. Волосы, я приклеивала их прядь за прядью аккуратно клейстером к черепу. Ждали, когда, когда всё высохнет. Разложила красиво локоны, покрыла ими грудь девушки. Место, где грубый канат петли оставил рубцы, тоже обработала кислотой. Порядок.

Яд.

Он был нанесён в области рта преимущественно и основательно в области глаз. Тонкий слой клея на остатки кожи: быстро одетая маска, слегка за тонированная под цвет кожи живого человека. Изделие плотно прижало волосы, мы закрепили вуаль и надели диадему на голову.

А далее сами поразились тому, что сделали.

— Мадонна. Она словно ангел небесный.

Вейлр перекрестился.

— Так хоронили первую жену Франциска. Ведь она ждала погребения практически два года. Всё время пока он находился в плену. Я читала это где-то. Бедная Клод. А сейчас внимание. Времени, его очень мало. Осталось покрывало и надгробие. Яд скоро вступит в реакцию с останками и кислородом. Здесь будет, очень опасно находится.

Ещё раз всё внимательно осмотрела. Пинцетом, надвинула на руки усопшей сильнее длинные рукава платья. Порядок.

А дальше установив на место крышку гроба, мы внимательно осмотрели весь склеп. Убрали все материалы и инструменты. Задвинули на место вентиляционные камни, и спустились в лабиринт.

Жутко хотелось на воздух.

— Инструменты спрячем в лабиринте, это должно остаться здесь.

Две недели, что мы только что пережили: они были тяжелы. Очень.

— Отец, вы, когда планируете начало нашего путешествия?

— Ещё дней десять сборов и выходим; по прогнозам погода будет благоприятная для того, чтобы с наименьшими потерями пересечь Ла-Манш.

— У меня есть ещё один незакрытый вопрос. Мне нужна будет ваша помощь. И ещё: вход в склеп со стороны лабиринта, его необходимо заделать навсегда.

«— Его Величество случай, он правит очень многим, если не всем в этом мире, да и не только в этом… наряду с деньгами».

Я смотрела на Анжелик, что застыла на палубе «Илиады», прижимая к себе собачонку, девочка прощалась с замком, в котором прошла самая осознанная и не побоюсь этого слова: волнительная часть её детства.

И кстати, вот вам прекрасное подтверждение, дорогой читатель, моим мыслям о том самом случае, который правит… возможно, очень многим.

Практически всем.

'— Выйдя в одно прекрасное утро, проверить окрестную свалку отходов в пригороде Парижа, невзрачная болонка, грязная и вечно голодная, неожиданно попала в рай. Выполнив предназначенную единожды ей роль, она невзначай стала любимым питомцем в очень состоятельной семье. Питомцем, которого намывали и начёсывали каждую неделю, стригли, делая ей причёски разрешая ложиться с собой, спать, и внимательно следя за её питанием, ласково называя Жужжу.

За свою весьма вольготную жизнь в роли любимой бонны* (няни) для Анжелик собачонка успела пожить в Париже, на тёплых Неаполитанских островах, а также в Венеции и Шотландии, и вот снова ей предстоит дорога в Париж, в тёплых объятиях заботливой хозяйки.

А я, что говорила. Вот вам и случай.

Не правда ли, интересно? Ещё как'.

Как часто я спрашивала себя о той поездке в Эдинбург. Случайно ли она произошла? Так уж нужна она была? Тогда.

Для истории Шотландии. Да. Однозначно нужна.

Внезапная гибель проповедника, его предсмертные слова, казалось, образумили Иакова. Властная и твёрдая рука короля вдруг поприжала своевольных баронов, устранив все внутренние разногласия в своей стране. Славный милорд Иаков V, наплодив наследников, взял курс на развитие Шотландии, усиливая её военную мощь и производство. Как это было отлично от того, как всё развивалось в другом мире, в том… таком далёком. От которого осталась только память.

А для меня? Та поездка и встреча с герцогом? Трагизм произошедшего, с нами, зачем это нужно было?

Каталина, для всего мира — она умерла.

В багаже отца, в самой большой каюте каравеллы стоял ларец, как будто хрустальный, так постарались мастера, стеклодувы, он закрывался на изящный серебряный замочек. Ключик от него всегда висел на цепочке, на груди князя. Через крышку ларца был виден лик девы, её посмертная маска, лежащая на чёрном бархате в окружении фамильных брильянтов дель Альбуркера.

Та безумная поездка, какой ничтожной, сейчас, кажется, причина, по которой она тогда состоялась и как велики по своей значимости её последствия.

Испытания, выпавшие на долю моей семьи. Все люди, жившие в замке, прошли через них. Они стали другими.

«— Это место наших страданий», — так сказала однажды княгиня Жанна.

Наши Души, словно закалялись. Для чего? Для следующих… испытаний?

Что есть жизненный путь того или иного человека? Наша сущность, наши души — это словно генератор эмоций. Любые, они являются огромной массой энергии, которая выходит в эфир Вселенной, питая, возможно, её и совершенствуя, шлифуя, позволяя расширяться. Не являются ли наши эмоции своеобразным строительным материалом для всего сущего…

Как много, однако, философии во взгляде, с тоской смотрящем на удаляющийся залив.

На самом деле не так всё плохо. Вся жизнь впереди у княжны, что приехала из Московии. Вот только нужно привыкать звать отца-дядей. А, возможно, просто, ваша светлость.

И то чувство, которое коснулось её кончиком крыла.

К мужчине.

Как хотелось познать его. В этой действительности. Не обмануться, встретив достойного человека. Опять почувствовать ту химию как когда-то. И услышать нежное:

«— Моя Донна».

Спокойно было на душе, в замке остались работать и жить капитан Карлос и его супруга. Я слышала, что к ним должен приехать сын с семьёй. После гибели Каталины и расправой над герцогом капитан пересмотрел свои взгляды на религию, отвергая католицизм. Направления реформаторства ему стали ближе. С женой они приняли лютеранство. Их копии карт и атласов расходились по заказчикам, принося всем немалый доход. Отец заключил с капитаном договор на управление замком, на период в двадцать лет. Я была уверена, что у строгого дон Карлоса в замке будет порядок.

В склеп мы более не наведывались. Вход из лабиринта в место упокоения сеньоры, сделали недоступным, решив, что достаточно долго злоупотребляли вниманием донны Федерико. Пора и честь знать.

С отцом мы наведались в хижину, в которой жили с шевалье Арманом в период моего восстановления. Много я поведала тогда ему. Открыла мысли свои и, возможно, душу. За мной следил всё подмечающий взгляд родных глаз.

— А ты успела полюбить его, девочка моя.

— Как такое возможно? Скажи! Любить и ненавидеть одновременно. Он так был похож на того другого, что погиб по глупой случайности.

Я сжимала ладонь того, кто был опорой для меня.

— У тебя вся жизнь впереди. Ты встретишь ещё своего суженного, моя княжна.

А наутро я показала тайник. И вытащила из него запасы золота. Мои и Армана. Рассказывая историю их возникновения. Хмурый взгляд отца мне всё сказал без слов:

— Вас нельзя оставлять в одиночестве, дочь моя.

— Так и не оставляйте.

И впервые раздалось шутливое «дядя».

А далее поведала свои мысли в отношении шевалье Армана. У всех свои тайны. Далеко не прост этот юноша. Сама судьба привела его в нашу семью. А затем предложила ещё раз наведаться в то место в горах. Возможно, мы что-то упустили, собирая кусочки и обломки гальки песочно-желтоватого цвета, грязные с редкими проблесками.

В замок возвращались очень загруженные дорожными мешками, до предела, уставшие, но весьма довольные.

Впервые наши сборы в путешествие были столь обдуманы и неторопливы.

Все свои наряды я вновь уложила в дорожные сундуки, предназначенные для этого. Те, особенные, я глаз с них не спускала. Всё было пересчитано и упаковано. Огромный золотой запас семьи. Драгоценности, украшения и испанские дублоны. Охранный перстень и грамота. Тайная комната опустела. Стала задумываться о постоянном месте, в котором всё это должно сохраниться для потомков. Что ожидало нас в Париже? Где мы поселимся? Как оно всё сложится?

С Франциском определённо придётся «поделиться». В дар ему везли карты и атласы. Последнее изделие — подарок Каталины к Светлой Пасхе, своему царствующему дядюшке. Большую модель военного галеона и чертежи механизмов к нему. Формулу сплава для двух больших винтов, что будут в безветренную погоду двигать это судно в путь.

Трюмы нашей каравеллы были полны чистейшего кварцевого песка. Мешки с ним без устали грузили рабочие все последние дни. Два молодых подмастерья стекольных дел мастеров, отправились с нами в путь. Отец таки понял, что надеяться на подати, которые крестьяне собирают каждый год, обирая свои семьи глупо. Его интересовало производство зеркал. У нас не было в них недостатка. Мессир Вейлр со стекольщиками давно уже делал на нужды замка, сей предмет роскоши за который можно было под Парижем приобрести знатное имение.

Всё собирали по спискам, составленным заранее. Текстиль и посуду. Мастерские и лаборатории. Запасы лечебных трав и продовольствия. Учитывая то, что в замке нужно оставить ровно половину. Мы однозначно ещё приедем сюда.

Переезд — это просто нечто! Сеньор и сеньора Пломмия, сколько забот легло на их плечи. Находились давно утерянные вещи. К безмерной радости детей и взрослых. И вот, наконец, то мы в пути.

Капитан Луи. Бывший рыбак из деревеньки под Марселем.

Вот вам и случай! Снова! Не помоги он нам тогда, много лет назад. Как бы сложилась его жизнь? А ныне.

Он уверенно заменил капитана Карлоса на каравелле. Как часто задерживался взгляд его ярко-голубых глаз на мадемуазель Илоне, камеристке и доверенном лице княгини Жанны. Это замечали буквально все, тихонько улыбаясь и делая предположения и ставки на сроки: им явно нужно объясниться.

Думаю, что князь будет совершенно не против этого брака.

Итак, в путь. Это будет нелёгкое путешествие. Заряд пружины для винта, был только на один раз. Жидкое топливо закончилось уже давно. Переделывать механизм на твёрдое, и заниматься реконструкцией судна, на это уже просто не было времени. Нам предстояло выйти в Ирландское море, миновав его, пересечь пролив Ла-Манш и войти в залив Сены.

— А далее, ваша светлость? — Я с удивлением смотрела на князя.

— Ваш замок и огромные владения-де Фуркево на юге страны недалеко от Тулузы? Мы разве не туда отправляемся?

Я очень беспокоилась о сроках. Как хотелось быстрее в Париж. Жанна отводила глаза. Что эти двое скрывают от нас? Антонио и Анжелик замерли, не сводя глаз с родителей. Младшие близнецы хмурили брови.

— А далее мы поживём в отеле в столице, я совершенно случайно купил его перед отъездом из Франции. А в это время в замке, много лет принадлежащем нашей семье в Буа-ле-Руа, недалеко от Парижа будет произведён ремонт. Не переживайте, княжна Христина, происходящее вас порадует.

— В отеле? Он вместит всю нашу семью?

— Не сомневайтесь дорогая, ведь вмещал же когда-то!

Жанна уже в открытую смеялась, наслаждаясь моей растерянностью и сжимая от предвкушения ладони. Счастьем лучились её глаза. Как когда-то. Это звучало словно музыка.

— Вмещал всех, уже «когда-то»? Мы, то есть «вы» уже жили в нём? Отель, тот самый? Ты знала и молчала?

— Совершенно недавно. Узнала. Представляешь. Ах, этот Давид д’Арагонна. Как же дорого он продал его, князю.

— Мадонна!

Я замерла, веря и совершенно не веря в услышанную новость. А затем руками закрыла лицо. Слёзы. Они словно только и ждали момента. Напряжение последних недель. Наш отель в Париже. Как такое возможно?

Меня обнимали успокаивая.

— Княжна я не мог позволить, чтобы в нём жили чужие люди. Оставьте слёзы. Ну, что вы право, ваши нервы, их нужно беречь.

— А если бы мы не вернулись? Никогда?

— Я не знаю, что вам ответить. Я не могу так далеко смотреть в будущее. Никогда не говорите никогда, девочка моя.

Не буду описывать путешествие по морю. Я надышаться не могла воздухом океана. Ведь скоро предстояло сойти с каравеллы, поместив её в доках, в укромном месте. Оставить на ней охрану. И на речных судах отправиться вглубь материка до столицы.

Меня откровенно рассматривали и называли русинка. Мне было совершенно неловко в своих одеждах. Как бесцеремонны, однако бывают обыватели в своём любопытстве.

Пересадка и перегрузка на речные суда всего нашего багажа заняла несколько дней. Портовый город Гавр, повсюду французская речь, шум и суета. И взгляды. С младшими близнецами, малышкой Росаной и Максимилианом мы словно растерялись и потерялись во всей этой суматохе.

Маленькая испанская баронесса, вцепившись пальчиками в мою руку, казалось, разучилась дышать.

— А мамочка, когда захочет вернуться. Она найдёт меня здесь?

В её глазах плескалось до конца не выплаканное горе. Я присела и обняла её.

— Конечно, моя маленькая. Иди ко мне. Мы не будем прятаться. Ведь, правда? Наш корабль очень большой, у нас смелые мужчины. Они не дадут нас в обиду.

Встретилась взглядом с Максом. Как же он её любит. Эту малышку. Росана всё путешествие не отходила от него. А сейчас испугавшись, прибилась к самому старшему ребёнку в моём лице, и очень надёжному, как ей показалось в этот момент. Увидав же сеньору Адорию, выходящую из каюты, она ринулась к ней. Мари-Эн просто не успевала за малышкой.

— Княжна, покройте лицо. Ни к чему эти взгляды, князь приказал. Или уйдите в каюту.

Я молча, склонив голову, повиновалась. Действительно, мои славянские наряды и украшения вызывали большой интерес у народа. Все пытались разглядеть лицо. И выразить, по этому поводу своё мнение, сравнивая меня с киевской княжной Анной Ярославной, которая когда-то давно была у французов в королевах.

Сидеть взаперти совершенно не хотелось. Уединившись в своих помещениях с помощью Анжелик, я повязала, расписанный византийскими узорами шёлковый палантин, на арабский манер, полностью закрыв лицо, оставив небольшое пространство для глаз, закрепила данное сооружение на голове простеньким славянским серебряным венцом.

Так уже будет лучше.

Отец одобрительно кивнул, увидев меня на палубе в таком виде, и глазами скользнул мне за спину, словно приглашая обернуться и посмотреть. Аккуратно пройдя ему навстречу и как бы невзначай взглянув на Анжелик, что следовала за мной. Я зацепила взглядом флаг Испании на судне, что входило в порт. Мне кажется или оно действительно, то самое? Уже знакомое нам судно, по некоторым событиям, которые так не хотелось вспоминать… Мадонна!

Отпало всякое желание сойти на берег.

Отец поднял подзорную трубу. Складка между его бровями, появившаяся на мгновение, сказал мне о многом. С этого самого момента все работы велись в ускоренном режиме.

Как я уже говорила, на берег так никто и не сошёл, женщины и дети оставались на каравелле, которая по всем законам считалась территорией княжеских владений.

Через несколько часов князь в сопровождении доверенных людей, согласовав все свои действия с сеньором Рикардо, отправился в городскую управу, с целью уведомить главу о своём прибытии и согласовать с ним вопрос дополнительной охраны королевскими гвардейцами.

Они должны были сопровождать наше путешествие на речных судах, до столицы. В его длительное отсутствие мы практически не выходили из кают. У детей был обед, затем дневной отдых. Занятия. И только выйдя к вечеру на палубу, безусловно, в своём новом наряде, я столкнулась с действительностью.

У нас были гости. Нет, они не взошли на судно. Отец в окружении королевских гвардейцев разговаривал с ними на причале. Наше присутствие, оно мешало князю, делая его уязвимым.

Я чувствовала это. Попросила Мари-Эн взять Росану на руки, затем приказала близнецам следовать за мной. Мой сильный акцент уже не вызывал у них смех. Тональность голоса насторожила мальчишек.

Ещё раз, бросив встревоженный взгляд на причал, встретилась взглядом с Ним!

Наши глаза неотрывно впивались в друг друга, словно заранее уже были объединены невидимой нитью судьбы.

Волны энергии, подобные молниям, пронизывали каждую клеточку моего существа, оживляя и пробуждая во мне новые, ранее неизведанные мысли.

Искры страсти и неподдельного интереса, они неслись напрямую ко мне, заполняя весь мир вокруг. Я чувствовала, что эта энергия обладает способностью разрушать и создавать в одно и то же время, подобно землетрясению или пожару.

Он словно пытался раздеть меня, сняв все ткани с фигурки, что на мгновение замерла в окружении детей на палубе. А главное — явно мечтая сдёрнуть с меня палантин и увидеть лицо он смешивал как художник-творец океан эмоций в моей душе; словно грозовые волны бились о берег неокрепшего сознания. Как они похожи, Мадонна! Но этот мужчина явно старше и массивнее Габриэля.

Жёсткий взгляд. Мне стало не по себе. Кто Он?

Его поклон. В мою сторону. Дрожь пронзила. Как хорошо, что я закрыла лицо. На момент мне стало страшно. Антонио закрыл меня собой.

— Княжна, пройдёмте в каюту.

— Антонио, я словно гибну от одного только его взора. Мне страшно, поверьте.

Кают-компания каравеллы — именно в этом месте я отчего-то явственно ощущала всегда, что нахожусь во времени, когда твоя жизнь весьма недорого ценится, потому как интриги и войны за веру захватили Европу. Внутри этой залы царила атмосфера уюта и роскоши; хотелось закрыться в этих стенах. Они были украшены мастерской, барочной резьбой, создавая впечатление произведения искусства. Красивое дерево, потемневшее от времени, искрилось золотыми бликами, привлекая взгляды и создавая атмосферу тёплого благородства. Величественный тёмно-зелёный бархат служил обивкой для мебели, придавая ей мягкий и роскошный вид. Кроме того, кованые фонари, элегантно прикреплённые к стенам, создавали приятное освещение внутри кают-компании. В центре помещения висела люстра в готическом стиле, расцветки состаренной меди и латуни, играя светом и бросая таинственные тени на окружающие предметы, она была словно центром всей каравеллы.

Под люстрой находился просторный овальный стол, выглядящий приглашающе и изысканно. Все предметы органично сочетались между собой, создавая внешний вид лёгкого и ненавязчивого шика. Воздух пронизывала атмосфера уюта, роскоши и максимального комфорта, что делало время, проведённое здесь, ещё более приятным и запоминающимся. Дети любили играть и заниматься уроками за этим столом.

— Кристин, что с вами? — Жанна обеспокоенно смотрела мне в глаза. Её аккуратная вышивка легла на стол. Вышивкой, как вы уже, наверное, поняли, в это время занимались многие. Для благородных дам это считалась наиболее подходящим занятием: оно развивало терпеливость, кротость, трудолюбие. Так коротали свои дни иногда и мы, скрывая за аккуратными стежками шёлка и золотых нитей свои тревоги и волнения.

— Присядьте, Мадонна, да у вас руки ледяные. Что там, на палубе происходит? Вы отчего так быстро вернулись? А как же прогулка?

— Это призрак Жанна, Его призрак. Я сама призрак, поэтому и вижу Его. Господи, господи, как мне страшно. Разве никто не видит, как они похожи?* (я неосознанно перешла на русский язык, все удивлённо смотрели на меня, не понимая, о чём речь).

В этот самый момент присутствие духа словно покинуло меня, а люди вокруг действительно поверили, что я из Московии. Воля и стремление к жизни медленно уходили, по крупице просачиваясь через отчаяние и непонимание всего происходящего, оставляя одинокую меня стоять на краю обрыва сомнений; воздух вокруг стал тесным и тяжёлым. Непонимающий взгляд подруги — и тишина в каюте.

Непонимание мною этого времени, я дико озиралась по сторонам.

Взволнованные все.

— Как быстро они нас нашли. Почему так быстро? Как же так?

— Твои глаза, в них ужас. Перестань. Нам нечего бояться, мы в своей стране. Всё позади. Через сутки мы будем дома. Шёпот Жанны, уж лучше бы она говорила в голос; ещё что-то звучало, я не слушала смысла. Но видела руки, жесты, глаза женщины. Понимала. Она взволнована, очень. Просто старается всех успокоить своим гордым присутствием духа. Просто? Нет в этой ситуации простоты! Жанна — настоящая леди, добрая, но решительная и волевая, олицетворяет непоколебимое достоинство и тихую, но неумолимую силу. Куда же делись все мои силы? Почему я так явно отслеживаю страх в своей душе?

— Быстрее бы уже закрыть за собой кованые решётки отеля в Париже, — ужас вновь накатил волной. Что со мной?

Брат Антонио, он с сочувствием смотрел на происходящее. Его сочувствие стало катализатором. Слёзы подступили… Я сдерживала наступающую истерику. Это был какой-то переломный момент.

«— Не нужно меня жалеть»!

Устала бороться, устала от всего! Стоило только покинуть укромное и защищённое место, как враги, они словно дышали нам в спину. Не прощая ни одной оплошности, ни одного промаха. Они преследовали нас все эти годы, ловко загоняя в мышеловку.

Шаги.

Я слышала, их много, слишком.

Они взошли на каравеллу. Почему князь это допустил? Мужчина-призрак, он уже на судне?

Не помню, что происходило дальше. Как я оказалась в своей каюте, как снимала головной убор, стискивая виски руками. Как раздражало любимое украшение.

Мадонна, помоги мне!

Из зеркала на меня смотрело личико, словно не моё, с огромными, нереально тёмной синевы глазами. Я не узнавала себя. Русые волосы, отросшие чуть ниже плеч, ложились волной.

«— не призрак, но и не я», — трогала себя руками, смахивая набежавшие слёзы,

«— Это не Я… и всё же — Я, живая», «- почему я его так боюсь»?

«— всегда есть выход, всегда», — притронулась рукой к крестику, в нём ампула.

«— я уже проходила это, я не хочу умирать, так как сеньора Федерико, это грешно…».

Стук в дверь.

— Войдите. Как неуверенно это звучит.

Граф Антонио, он тихонько входил в помещение. Не отрываясь, смотрел мне в глаза. Встревоженной птичкой бросилась к нему в объятия.

— Аббат, помогите. Кто эти люди? Скажите же что-нибудь. Нужно уехать, у меня плохое предчувствие, умоляю.

— Ш-ш-ш, тихо. Нужно просто упокоиться. Паника может всё испортить.

Он держит меня за руку, усаживая на полку, что служила кроватью. Терпеливо и успокаивающе смотрит в глаза. Его рука коснулась моего лица, забирая одинокую слезу.

— Каталина, роза моя. Донна. Смелая, отважная. Я никогда не стану таким, как вы, это слишком высокий аккорд, его невозможно взять так просто, поверьте. Вы необыкновенны в этом своём облике. Я уверен, что испанский граф просто сражён. И если говорить о внешней стороне дела, то испанцам, так же как и нам, нужно как можно скорее прибыть в Париж, и они также затребовали гвардейцев у лейтенанта местной полиции для охраны, представившись сотрудниками посольства. У них с собой срочная депеша и верительные грамоты. Между нашими странами в данный момент короткое перемирие, пока что. Вы же знаете, король Генрих в Лондоне отрёкся от католичества, это влияет слишком на многое. Мир, все стараются как можно дольше сохранить его в таком виде, как каждая крупная держава это представляет себе. Опять политика и борьба за власть в колониях. Но я хочу сказать вам, дорогая, что ещё никогда враг не был к нам так близок. Как хорошо, что донна Каталина «покоится с миром».

Я осенила себя крестным знамением.

— Граф Хуан Альберто де ла Серда, тот, что так взволновал вас. Его отец-основатель известного вам Ордена в Испании. Так говорят. Граф — его приемник. И они были двоюродными братьями с погибшим герцогом. Ему нельзя верить. Никогда. Запомните это — ни при каких обстоятельствах.

— Они взошли на каравеллу?

— Нет, это князь с гвардейцами. Обговорив все вопросы, испанцы отбыли на свой галеон. Но завтра ранним утром мы отправимся в столицу на одном речном боте вместе с ними. В пути будет два судна, для вас, княжна, запланированы отдельные покои. К вам будем приставлены мы: шевалье Арман и мадемуазель Анжелик. Нас будут охранять гвардейцы. Князь просит без крайней нужды не выходить из каюты. Учитывая, что речные суда-баржи будут идти по Сене с большим грузом, в пути придётся пробыть около суток.

Минуты, жизнь отсчитывала мгновения, словно торопясь куда-то. Мы, не отрываясь, смотрели друг на друга. А затем раздался шёпот подростка, что смотрел мне словно в самую душу.

— Кристин, я хочу сказать, что ты не одна. Ты можешь на нас рассчитывать. Я, Анжелик, Арман — мы выросли, и пройдя через испытания в Шотландии, стали другими. Об этом никто не догадывается, поверь в нас. Сейчас в заботе и защите нуждаешься именно ты. Поверь — мы в команде. Все вместе мы выстоим. Мы понимаем, что ты для нас сделала, для всей семьи — через что тебе пришлось пройти. Повторяю: рассчитывай на нас.

Я видела перед собой очень рассудительного молодого человека, я слышала, что он говорит, и понимала смысл сказанного. Я видела его взрослым, возмужавшим мужчиной. Голос Антонио: он действовал на меня успокаивающе; паника покидала моё сознание. Я начинала здраво рассуждать. Что они сделают? Испанцы. Вокруг масса свидетелей. Предположительно, только установят хорошие взаимоотношения, будут втираться в доверие и лезть под кожу. Выведывать, в целом положительно влияя на князя.

А вдруг? Но этого просто не может быть. Они не посмеют среди бела дня.

«— Посмеют. Ведь за столько лет им представилась только одна возможность вступить в личный контакт».

Я сжала руку брата.

— Спасибо, ваша светлость. Я подумаю. Мне обязательно нужно обо всём подумать.

Молодой граф Антонио делла Гутьеррес преподнёс мне сегодня хороший урок. Это бумеранг — он вернулся ко мне. Вера, нужно верить и всё обязательно получиться. Верить в невозможное. Он вышел из каюты, а я сосредоточенно раздумывала, собираясь выйти на палубу.

«— только в единении наша сила, от подростков никто не ждёт подвоха, это гениально. Дети, выросшие с постоянным чувством охоты за ними, они привыкли держать маску на лице, привыкли к интригам».

В чём преимущество нашего судна — это высокие борта, на которые можно облокотиться, и глубокая посадка палубы в средней его части. Замерев, я смотрела в тёмное небо. Облачно. Слышала, что на Сене бывают шторма. Что она может выйти из берегов и затопить всё в округе. Вспомнилось наше первое имение в пригороде Парижа. Как вышла из берегов неполноводная на первый взгляд речушка. Я тоже могла бы так уметь. Силой разума, быть в гневе — неуправляемой. Громить сознание ненавистных для меня…

— Княжна. Отец возник, словно из ниоткуда. Или это я, увлечённо, думая, не услышала, как он подошёл.

— Ваша светлость, — я прислушивалась к нему, к его мыслям, молча сканируя их. Стараясь определить, было воздействие или нет. Чужое. Всё было, как всегда… Однако присутствовала лёгкая заторможенность, несвойственная этому мужчине. Я подозревала, что кто-то из испанцев может попробовать «убедить» собеседника, своим, особенным способом.

— Как вы себя чувствуете, ваша светлость? — мой вопрос, будто стал очень своевременным в этот момент.

Мужчина хмурил брови.

— Я только сейчас понял, что весьма необычно. Самочувствие непонятное, просто дикая усталость навалилась ныне, не могу сосредоточиться ни на чём. Завтра рано утром мы переселимся на речные боты и отправимся домой. Это точно помню, а в остальном будто сомневаюсь.

«— нет простоты в этом деле, её просто нет»!

— Незнакомцы, я видела их. О чём у вас с ними состоялся разговор?

В принципе, князь ответил мне, так же как и юный граф Антонио, но были моменты, которые мне не понравились в нашей беседе. Он словно пытался вспомнить разговор с испанцами, и это ему давалось с трудом. Подробностей не было совсем. Я не решалась надавить на него, и всё же. Внимательно слушала, смотря мужчине в глаза, а затем словно убрала заслон, даже не заслон, а нечто мутное, что мешало «видеть». С усилием мысленно отбросила, как ненужную часть — стекло, скрывающее на огороде заросли молодых весенних побегов.

Итак, вмешательство — оно было!

— Странно, я только сейчас вспомнил. Пожилой сеньор, что в прошлый раз назвался дедушкой Росаны, он задавал вопросы о трагедии с донной Федерико.

— Вот как?

Я напряглась. Однако. Они время зря не теряют.

— И что же вы ответили?

— Не успел, появились вы, княжна с детьми, затем лейтенант местной полиции прибыл, и весь разговор переключился на завтрашний день. Знаете, он изначально показался мне странным: тот пожилой сеньор, что держал в руках нарядную трость для бала, с инкрустированным драгоценностями наконечником, он постоянно крутил его, словно нервничая. Если не можешь носить роскошь, к чему брать её с собой в путешествие? Это мешало, если честно, сосредоточиться на разговоре. Удивительно, но он не изъявил больше такого сильного желания видеть свою маленькую внучку — сеньориту Росану, хотя она пребывала с вами на палубе.

— А что же завтра, князь? Нужно ли ваше разрешение? Мы выйдем на прогулку на палубе речного бота примерно в полдень, хочется берега осмотреть и вздохнуть, воздух Франции.

Смотрела в глаза отца, ощущала его сознание; тревога и безмерная усталость, ответственность. Старалась любовью оградить и защитить, словно в кокон его оборачивала. Не только голову — всего в полный рост. И ставила свой заслон, внушая уверенность в том, что придуманная нами легенда и есть самая настоящая правда. В том числе и про мою личность. Его плечи словно опали, потеря дочери коснулась крылом чёрной птицы затуманенного взора.

— Прогулки не возбраняются, только лицо скройте, ваша светлость. Арктический холод в голосе.

— Знаете, очень разумно будет, если с нашими неожиданными попутчиками завтра будете общаться только вы. Ни к чему им задавать свои вопросы ещё кому-то.

— Несомненно. Так и есть, княжна Христина. Жаль, что не было причин отказать им. Спокойной ночи.

Как вежливо, отстранённо это прозвучало. Ну да, княжна, она ведь не дочь, а племянница, и то двоюродная. Ну что же так надо. Пока. Ревность опалила сознание.

Пересадка и перенос моего личного багажа в новые каюты. Я всё отслеживала самостоятельно; неотступно стоящие и идущие рядом Антонио, Анжелик и шевалье Арман, помогали ещё раз, дотошно всё, сверяя с описью. Два гвардейца, словно тени, не отходили ни на шаг, выполняя приказ князя и сеньора Рикардо. Действовали очень слаженно, словно всё заранее было отрепетировано. Закрыв новые покои на ключ, оставив возле них одного из гвардейцев для охраны, встав на палубу и рассматривая просыпающийся портовый город, я ожидала. Ожидали все. Хотя со стороны казалось, что семья князя д' Фуркево, увлечённо о чём-то разговаривая, ожидает тот самый момент, когда баржа сдвинется и окажется на середине полноводной реки.

Мне нужно было точно знать, на каком судне поедут испанцы. И почему то я была уверена, что они, несомненно, выберут то, на котором только сейчас мы расселились, заняв практически все каюты.

— Смотри, солнце встаёт, правда, похоже на Венецию? — Анжелик восторженно смотрела на небольшой залив, что считался устьем этой великой реки, которая текла практически через всю Францию, начиная свой путь с её севера.

— Очень похоже. Ты помнишь? Ты же была совсем маленькой.

— Помню. Всё. Особенно приём у дожа.

Девочка замерла, не сводя с меня взора.

— А наш отец с Антонио, первый муж мамы, он как погиб? Я напряжённо встретилась глазами с её братом. Молчала.

— Княжна не может этого знать, — граф Антонио, уверено, сказав эту фразу, ещё раз подчеркнул, что мы не имеем права на такие вот оплошности. Анжелик испуганно расширила глазки, её загнутые густые ресницы стали словно продолжением красивых бровок.

— Вспомни, об этом знала ведь только донна Каталина.

— Я думала, может, матушка… — девочка была явно расстроена.

— Матушка мне рассказывала, я наследник отца, и должен это знать — вся эта история произошла много лет назад: граф де ла Гутьеррес забрал сеньориту Каталину из монастыря в Каталонии, и они отправились за его невестой во Францию. Именно там он должен был отречься от монашества и принять в наследие графский титул, а ещё сочетаться браком в Каталонии с юной баронессой. Он очень полюбил её буквально с первого взгляда, но на карету напали злоумышленники, их было много, охрана не справлялась. Граф, защищая названную дочь, погиб, донна Каталина смогла спрятаться в тайнике, а ночью скрыться в горах. Антонио, уверено, рассказывая эту давно позабытую историю, смотрел на нас, а я понимала, что он и сам верит, так оно и было на самом деле.

А всё остальное совершенно уже не важно.

— А мама была уже в положении?

— Анжелик, как это не корректно вспоминать вслух. Но, говорят: по секрету, у них был роман с отцом, и они тайно обвенчались ещё до того, как он отправился за воспитанницей в монастырь. Только никому, никому. Хорошо?

— Хорошо. Тайно. Как романтично!

Я отвела взор. Разглядывая вдали что-то очень важное.

«— так оно и было, услышь нас, вселенная»! «- Так и было!»

От созерцания водной глади меня отвлёк шум на причале. Прибыли.

Мои предположения — они оказались верны. Второй бот перевозил груз и багаж, сеньора и сеньору Пломмия, стекольных дел мастеров, несколько служащих с семьями, что отправились с нами во Францию, а также часть нашей многочисленной судовой команды.

В принципе, все суда, что собрались в рейд по реке, были заселены под завязку. Не стоит забывать про королевских гвардейцев. Гости же настаивали, что их устроит весьма скромные каюты именно на нашем судне. Ну что же, так тому и быть. Не хотела оставлять ситуацию без присмотра. Я просто не имела на это право. Понимала, что именно сейчас они не ожидают отпора.

— Я должна знать, когда состоится у отца разговор с испанцами. Шевалье, оставляю вас первого дежурить на палубе. Сделайте вид, что просто прогуливаетесь, ведёте наблюдения за побережьем, читаете, да что угодно, возьмите подзорную трубу в руки. Сообщать об изменениях на палубе, незамедлительно.

В напряжении зашла в комнаты. Их было две. Маленькие и узкие. По моим подсчётам, примерно такие же были и у отца с Жанной. Зато отдельные.

Значит, диалог, к которому стремятся наши уважаемые гости, состоится на палубе. Или они будут выжидать другой возможности? Но другой у них не будет, отец не поведёт их практически в покои супруги. Это не приемлемо для него. Итак, палуба.

И вот уже Антонио в карауле сменил Армана. Время тихонько шло к обеду, вышивка в руках становилась всё более красивой, общей кают-компании на судне не было, не представляла, как будет организовано принятие пищи. О мелочах не хотелось думать вовсе, взяла в руки алые нити, подбирая цветовую гамму для рисунка. Почему алые? Прошёл ещё примерно час. Послышался условный стук в дверь, дрожь пробежала по спине. Алый цвет не сменился в моих руках. Мне было с ним комфортно. Старшие — близнецы, они понимали меня с полуслова. Мы обговорили условия «игры», готовились. Я не знала своих возможностей, не знала, с чем мы столкнёмся, могла только предполагать, вспоминая герцога и его поведение в замке. Договорились, что согласно обстоятельствам, будем импровизировать.

Прикрыв слегка лицо — для этого я сделала специальные завязки на палантине, — не выпуская из рук вышивку, устремилась на палубу. Мой взгляд был устремлён на берега, словно не замечая говорящих мужчин: я делала вид, что «знакомлюсь» с Францией. А сама, просто физически ощущала напряжение. Оно витало вокруг. Оно состояло из мыслей, желаний и страстей наших попутчиков.

Не обманул их вежливый поклон в нашу сторону.

Хмурый взгляд отца сказал о многом. Мы стали будто одиноки на всей огромной барже. Не было команды и гвардейцев рядом из охраны, мир сузился до размеров нескольких фигур.

Очень чётко понимала, что два человека, стоящих против князя, ведут разговор в очень быстром темпе, необоснованно быстром. На испанском языке. Его не было возможности прервать, не было возможности ответить на вопросы. Отец хорошо им владел, но его родной был всё же французский. Сбивая с мысли, задавая вопросы, не давая, сосредоточится, испанцы что-то громко доказывали ему. А меж тем пожилой человек, пользуясь уже совсем рассеянным вниманием князя, одетый в чёрные одежды, постоянно трогая толстую, увесистую золотую цепь с кулоном на груди, ловит его взгляд.

Аферисты. У нас на рынке цыганки и то чище работали в своё время. Голоса наиграны, в движениях множество фальши.

«— Не верю»!

А где же самый главный из них, граф де ла Серда? Он вообще в курсе происходящего?

Тихо. Сейчас, вероятно прозвучит нужный вопрос. Я заметила слегка обмякшее тело отца, его расслабленные мышцы рук и лица. И взор, что сосредоточился на побрякушке с цепью. Воздействие началось. Смотрела на якобы дедушку Росаны, взяв пяльцы так, словно вышиваю. Слушала голос, мне не нужен был смысл сказанного. Только голос, только музыка мыслей — будто ветра, в нём истина, он не сможет не сфальшивить! Проникала в его сознание, спешила, наращивая скорость, ломая что-то и сметая всё на своём пути. Уже не могла остановиться. Как же больно самой!

«— посмотрите на меня немедленно — это приказ»!

Мужчина дёрнулся и удивлённо глянул в нашу сторону.

Этого было достаточно. Меня захлестнул гнев. Это был он! Он был тогда в посольстве, он последний, кто общался с Габриэлем в порту, передавая ему что-то в заплечном мешке. Он, скорее всего, украл мои стилеты!

«— не тронь мою семью, падаль»!

Словно видя перед собой его мозг, его сознание, я с небывалой для себя силой вонзала иглу в вышивку, словно кинжалом поранила себе палец. Выступила кровь. Несколько раз, не отводя глаз, кроваво-красная шёлкова нить, скользила по глади ткани, нарушая очертания розы и всего рисунка в целом. Я вышла из берегов! Затем, словно смутившись, опустила очи, продолжая вышивать. Я это не планировала. Даже не представляла, что такое возможно. Словно и не я была.

А мужчина, — он покачнулся, приложив руку к лицу, закрыл на мгновение глаза. У него носом пошла кровь. После чего испанец стал медленно оседать на палубу судна.

Воткнув иглу в ткань, прислонила ладонь к груди, и ни сколько не лукавя, воскликнула на своём ужасном французском:

— Мадонна, у него кровь.

— Анжелик, приступай, — мой шёпот услышала только та, кому он был предназначен. Лёгкий шёлк моей накидки на лице, он всё скрыл. Только глаза были видны окружающим. Расширившись, они с испугом наблюдали за происходящим.

— Отец, ваша светлость! Что с вами! — началась паника. Господи, как она могла это делать — перевоплощаться! Голос Анжелик, её эмоции и слёзы — актриса чистой воды. Кого мы взрастили, потакая во всём этой крошке? Старшие близнецы рванули к отцу, повиснув у него на руках. Этого хватило, чтобы он пришёл в себя. И с удивлением глянул на распростёртое перед ним тело.

— Охрана, — голос Антонио, — сеньору стало плохо. Позовите виконта де ла Кано. Окружите присутствующих, никого не выпускать с палубы.

Итак, всё по плану, всё как по нотам, импровизируем!

— Половцы! Нападение! Кровь!

Сделав несколько шагов к разыгравшейся на моих глазах сцене. Закричала, не сводя глаз с лица потерпевшего. Выронила из рук работу многих дней. Я стала тихо оседать в глубоком обмороке.

— Княжна!

Чей это испуганный голос? Испанский граф? Когда он успел появиться?

— Господи Иисусе, она падает, как донна Каталина!

Анжелик, достаточно, ну что ты, право, так громко, просто голову что-то сдавило. Она жутко болит!

Отец коршуном кинулся к моему телу. Я же сознанием просто скользнула в небытие, дав себе немного отдыха. Потому как навалилось что-то тяжёлое и неподъёмное. Доверчиво прижалась к груди человека, что держал меня на руках, мне кажется, или качка усилилась? Ведь река — она совершенно неконтролируемо, может выйти из берегов. Неожиданно.

Медленно приходила в себя, уже в каюте, в дальней комнате. Мадам Жанна склонилась надо мной. Лицо мне открыли, ослабили головной убор, непослушные волосы прилипли ко лбу. Как сильно я вспотела. Какая слабость.

— Как вы, Кристин?

— Мне уже лучше. Фиалки — это их аромат я узнала. Что с тем сеньором? Его ранили? Словно стрелой пронзили, я видела кровь. Мой хриплый голос звучал словно стон.

— У него удар, дорогая. Его перенесли в его каюту. Сеньор обездвижен.

— Как страшно. Значит, это не половцы? А что он говорит?

— Он никого не помнит, ваша светлость. Даже внучку, которую привели к нему попрощаться.

— Почему попрощаться, он умрёт? Почему мне стало так плохо? Там было столько крови.

— Виконтесса проверяет его. Говорит, что такое было с её отцом. Он лежал так полгода, а затем умер.

— У меня кружится голова. Можно воды. Или той ягоды, или чего-нибудь вкусненького, пожалуйста, мадам Жанна. Просто ягоды с мёдом, хорошо? Женщина смутилась и отвела взор:

— Кристин, её запасы закончились ещё на «Илиаде», потерпите до столицы. Мы сразу посмотрим, что есть в продаже в это время года из фруктов. А сейчас только вода.

— Голова, как болит голова. Позовите сеньору Адорию, пусть сделает что-то… где она?

Я больше не могла говорить. Раздался стук в, как оказалось, распахнутую уже дверь. Охранники в напряжении застыли, не впуская в мои покои кого-то, кто стоял в коридоре.

— Княжна Христина, я хочу знать, как её самочувствие? — вопрос прозвучал на чистейшем испанском языке.

Княгиня Жана напряглась, я ощутила это просто на физическом уровне, она поднялась с небольшого прикроватного табурета и вышла в узкую соседнюю комнатушку.

Её шёпот: я всё равно его слышу. Меня раздражают даже чьи-то шаги, звучащие из коридора, я слышу, как плещется вода за бортом, потому что так жутко болит голова. Я растеряла себя, нужно собраться, зайти обратно в берега.

— Плохо, граф. Очень плохо, мы не можем её отправить обратно, в Московии у девушки нет родственников, она сирота. В зимней Шотландии княжна долго болела. Постоянные ветра, отсутствие тёплого солнца, холодные воды океана и серые стены замка; она увядает. Из-за этого мы и покинули имение; ели смогли подготовить её к долгому путешествию. Не нужно было вам присоединяться к нам.

Это звучало как упрёк.

— Как ваш сеньор…? Простите, нас с ним не успели представить. Может, не стоило ему отправляться в дальнюю дорогу в таком возрасте? Опять завуалированный упрёк, такой оправданный в данной ситуации.

Что-то прозвучало в ответ, я же, выпив воды, уплывала в глубокий, восстанавливающий мои силы сон.

Просыпалась, что-то ела. Слышала голос сеньоры Адории и Жанны. М-м-м, как вкусно, как пахнет апельсинами и мандаринами. Шептала, что такой аромат может быть только на Новый год, и вновь засыпала, повторяя мечту о сладостях: шоколаде и орехах на меду.

Париж, Франция.

Что испытывает человек после долгой разлуки с домом?

«— а если Она уезжала навсегда?»

«— а если Он не хотел отпускать?»

В любом случае расставание — это маленькая смерть. Уезжая из милого сердцу уголка, всегда приходится, что-то обрывать в себе. Мы обрываем связи и словно оголяем нашу душу. Верхом, галопом в ночи, под блеском дальних звёзд, скрываясь от всего мира, я действительно бросала. Его. Отрывала. Он был мне дорог. Мне ли одной? Много лет назад.

И если честно, никогда не надеялась оказаться когда-нибудь вновь в нашем салоне, в особняке из терракотового камня в квартале Марэ, в большой гостиной, уютной и очень красивой, «…где горели свечи, и все диванчики и кресла были заняты…. А дамы порхали как бабочки, непринуждённо общаясь в уютной обстановке…».

«Розы во дворце по пятницам цветут не для меня», — вздыхал когда-то дядюшка Франциск.

Господи, как давно это было. Словно не с нами. Юность. Безрассудная, любящая риск. Мы были тогда такими бесшабашными, полными жизни и надежды. Как будто всё было возможно, и ничто не могло остановить нас. Мы умели летать, словно птицы, забывая о земле и притяжении. И ничто не казалось невозможным в эти моменты.

Дом. Он словно остался прежним. Будто мы вышли на минуту, или уехали в торговые ряды за нарядами. А затем вернулись.

Хотя нет, неправда. За эти годы он словно осиротел: воздух в помещениях был совершенно нежилым. Он был другим. Выстуженный ветрами одиночества. Пыль на покрытой чехлами мебели. Не такие яркие уже портьеры. Картины, переставшие жить энергией прошлого. Ведь эта энергия, она зависит только от нас. Есть она или нет. И словно Он вздохнул, когда, открыв входные двери с внутреннего двора, князь завёл нас в холл. Дождался.

Мой кабинет, он хранил следы присутствия чужих людей.

А ещё, мы сами. Мы стали другими.

Вела рукой по стене.

«— я вернулась, ты скучал?».

«— конечно скучал».

«— я другой стала, ты заметил»?

«— нет, ты та же, Аими».

«— узнал…», — улыбка скользнула по губам.

Замерла прислушиваясь. Где-то в пустующих комнатах дома звучали шаги взрослых людей и детский смех; звуки проникали в сердце и разум, вызывая приятную тревогу. Все было такое брошенное ими когда-то, будто время остановилось. Песочные часы, они перестали отмерять минуты бег. Как такое возможно? Просто-напросто их забыли перевернуть и пыль, вокруг замерев, сохранила следы прошедших дней, позабытые кем-то вещи лежали не на своих местах, как если бы их забросили в спешке. Загадка этого места волновала сознание: кто и почему возвращается сюда, чтобы оставить после себя только шаги и детский смех?

Как же хочется вновь познать те вдохновения, и юношеские порывы, что жили в этих стенах много лет назад. Услышать лёгкие шаги малышей и требовательное «хочу» Анжелик.

Не хотелось в свои бывшие покои. Не хотелось. Словно призрак Каталины поселился там и не впускал. Или память. Вот и князь. Зашёл в кабинет дочери. Присел за её рабочий стол. Хмурый и какой-то очень несчастный. Потерянный. На лице отразился его возраст. Хотелось подойти, обнять, оставить поцелуй на небритой щеке. Нельзя.

Достал ключ от потаённой комнаты, отрыв её, поставил там, на стол стеклянный ларец с посмертной маской девушки, которую он так любил. Его дочь.

А я?

Кто тогда? Сможет ли он также полюбить меня вновь? Его долго не было. Моё сердце, оно разрывалось от жалости. Но я пока не «убирала» то его убеждение, что дочь действительно погибла. Он мог себя выдать. Ведь ему ещё предстояла встреча с Франциском, со всем светом.

Как быстро разнёсся слух по столице, что один из посланников испанского короля не перенёс дальний путь и слёг с тяжёлым заболеванием. Все имена, что фигурировали, в этом непростом деле, уже легли списком на стол Его Величества.

— Ваша светлость, — я растерянно стояла в своей бывшей гостиной.

— Княжна. Он смотрел мне в глаза, будто пытаясь что-то вспомнить.

— Я могу занять покои, что в противоположное крыло уходят? Они на два уровня.

— Княжна, не стоит смущаться, это ваш дом тоже. Пойдёмте, глянем. Я в них никогда не был. Всё, что вы выбрали — это ваше.

Проходя мимо апартаментов княжеской четы и их детей, которых стало в два раза больше, мы зацепили внимание Анжелик. Всё дальше удалялись от тех комнат, в которых я жила до этого. Мадемуазель Анжелик, выглянув ещё раз в коридор, увидав нас, решительно направилась следом. Её широкие юбки шелестели в такт. Бровки на упрямом лице сошлись в одну линию. «- что они замыслили без меня»?

Эти покои, раньше они вызывали недоумение. Подобные были у виконтов де ла Кано, только их площадь была в разы больше. По типу — пентхаус, с входом, расположившимся удалённо от других помещений, на втором этаже. Словно перед лестницей на третий этаж сделали большой дополнительный зал. С двумя окнами в виде арок и массивной дверью и мраморной широкой лестницей наверх. На третьем же этаже была большая спальня, гардеробная, странный, тёмный кабинет — ладно, потом разберёмся. И комната, словно предназначенная для занятий йогой. Она была как будто в верхней части терема, большая и светлая, со сводчатым потолком. В своё время мы не делали здесь ремонт. Но именно сейчас меня всё в этом устраивало.

Князь недовольно хмурился, но что-то ускользало от его внимания. Я понимаю, Каталине он бы не разрешил здесь поселиться, никогда. Он бы предложил ей занять её покои. Но в этот раз я хотела именно эти.

— Не слишком ли удалённо, мадемуазель Кристин?

— Нет. Мы все, конечно же, в одном доме. А эти покои так напоминают мне терема в бабушкином имении.

— Ваш французский, он становится лучше.

— Спасибо, ваша светлость. Можно попросить направить сюда мастеров и горничных. Я хочу въехать сегодня.

Нужно было торопиться. Ведь через какое-то количество дней, после аудиенции у короля с отца сойдёт морок его «великой потери» и он будет в гневе, что не может удерживать за мной тотальный контроль.

Это не Шотландия, лабиринта в доме нет. И никто уже не сможет проверять каждое утро, на месте я или нет.

Анжелик молча поднялась на третий этаж. Лестница была широкой и удобной; цвет, конечно, подкачал — серый с вкраплениями белого и чёрного. Ничего, обыграем. Я слышала её шаги наверху. Мы последовали за ней. Развернувшись к нам лицом, стоя в той самой комнате, что так глянулась мне, девочка не сводила с меня взгляда. И я уже знала, что она скажет.

— Я буду жить с вами, княжна. Ваш французский, его обязательно нужно практиковать. Вместе нам будет лучше, и отцу спокойнее. Правда же, папА?

Она была напряжена, ожидая отказ. Мои губы тронула улыбка. Эта девочка заслуживала полного доверия.

— Конечно, душа моя. Я совершенно не против этого. Давайте продумаем, как мы разместим все вещи в гардеробной. Может, нам расширить её за счёт смежного помещения? Третий этаж нашего крыла всё равно практически не занят. И сделаем вам отдельную спальню. Мадемуазель засопела, ища подвох, но всё же утвердительно кивнула.

Отец подключился к этому обсуждению. Интуитивно он чувствовал, что так будет хорошо. Княжне из Московии будет не так одиноко, и он сможет контролировать их двух одновременно.

Наши голоса привлекли множество гостей, и в комнаты пожаловали мадам Жанна и граф Антонио. Затем младшие близнецы. Затем сеньор Пломмия направил в покои мастеров и горничных. Дело закипело.

То, что хотелось получить за несколько часов, растянулось на несколько дней. Мастера к покоям добавили ещё две комнаты на третьем этаже, убрав тонкую перегородку со смежными комнатами. Старую кровать и остальную мебель разобрали и вынесли. Закупили всё новое и одинаковое, будто для девочек — близнецов. В итоге две спальни, по разным сторонам от общей комнаты — терема, сделали зеркально одинаковыми. Выбросили старые гобелены, всё отмыли и проветрили. Натянули красивые шелка, завезли новую мебель. На втором этаже в большой гостиной сделали перегородку и выделили туалетную комнату, установили ванну и фарфоровые ночные вазы, провели стоки. Я боялась, что мы и через неделю не расселимся, а возможно, и через месяц. Отец с Жанной вошли во вкус. Они спорили в отношении цвета спален для девочек (для нас с Анжелик), какие должны лечь ковры, и куда должны быть установлены светильники, где будет стоять стол для занятий и куда повесить огромные зеркала. Мы же молча внимали и соглашались совсем. С ужасом понимая, что процесс весьма затянулся. Ах, да, клавесин, как же без уроков музыки!

Соседние с нами нежилые одноуровневые апартаменты затребовал себе молодой граф Антонио. Напротив него решили поселить виконта Армана. Вся команда была в сборе.

Я никому не позволяла трогать кабинет. Закрыла там весь свой багаж. Кабинет был слишком несуразным, как я его в прошлый раз не разглядела, не знаю. Просто треугольник, зажатый между жилыми комнатами. Однако всё приходит с опытом: а он просто наталкивал на определённые мысли. Ну как в таком кабинете работать?

Помнила, мы хранили на втором этаже, в этих комнатах, в своё время ткани и манекены, а наверх даже и не поднимались, решив, что на третьем этаже намного ниже потолки.

Пока князь с женой занимался закупками, за несколько дней прибралась в кабинете, разгребая пыльный ненужный хлам, проветрив его. Маленькое окошко, оно совершенно не давало света. Всё обследовала. Есть. Стена возле камина. За натянутым гобеленом, за колонной сдвигалась, образуя узкий лаз, стоило только просунуть руку в щель и потянуть её в сторону. Закрыла кабинет изнутри, протиснулась и скользнула в темноту хода. Он сразу переходил в лестницу, что вела на чердак. Как банально. А чего ты ожидала? Лабиринта?

А вот на чердаке потолок был действительно пониже. Из небольших округлых окон были видны фигуры химер, что охраняли каменные водостоки, крыши дома. Свеча была не нужна. Сделав несколько шагов, я натолкнулась на зарытую толстую дверь. Ключ нашла над дверью, в выбоине каменной кладки.

Это было просто каменное хранилище. С полками и пустыми сундуками для ценной утвари. Как удобно и всё продуманно. И по французскому грациозно. Ни тебе грязных стен, узких проходов и страшных склепов: удобные лестницы, хорошее освещение. Что же, воспользуемся, раз уж так всё сложилось. Недолго думая, всё самое ценное распределила в хранилище, оно легло на удобные полки. Ключ перепрятала. Проверила. По-иному проникнуть сюда было невозможно.

Через два часа я была на последнем издыхании. Да, силы ещё не те. Хорошо, что одна спальня уже готова. Спустившись в мыльню, привела себя в порядок и отправилась отдохнуть. Завернувшись в вязаный шотландский плед, совершенно не задумывалась, где мадемуазель Анжелик. Она могла находиться где угодно.

Наш пример оказался очень заразителен. Болезнь под названием «обустрой свои комнаты» поразила многих. Семейство князя решило основательно растратить папочкины деньги. Не думаю, что терпения мадам Жанны хватит надолго. Она всегда отличалась бережливостью. Скоро прозвучит её спокойное и не подлежащее обсуждению:

— Достаточно. Мы этого не планировали. Ну а пока, мадемуазель Анжелик вживалась в роль стилиста и дизайнера, ведь ей было виднее, как лучше всё устроить.

Виконты обустраивали свой пентхаус самостоятельно. Таким образом, расселение всех в особняке отвлекло от мыслей, что тревожили бесконечно.

Произошедшее, практически убийство, тогда на боте. «- Как я могла такое сотворить»?

Я помню всё — от и до. Чувство вины, то приходило, то заглушалось мыслями о том, что я не видела другого выхода в той ситуации. И если человек, который влиял на сознание моего отца, пошёл на этот шаг, то он должен был понимать, что когда-то это будет наказуемо. Чему я научилась там, в горах Шотландии? Находясь на грани отчаяния? Заставляя разумом своё тело восстановиться после сильнейшего отравления. Как это могло произойти? Как этим правильно пользоваться? Почему было так плохо после содеянного мной, почему случился обморок? Мысли метались. Искали выход. Ответы приходили интуитивно. Не было человека, который мог бы мне рассказать и подсказать, как говорится, дать инструкцию к действиям. И в то же время я знала только одно. Об этом никто не должен знать.

Даже самые близкие и проверенные годами люди. Поставив себя на их место, понимала: они могут это принять весьма неоднозначно. Если эти возможности моего разума пугают меня саму, то, что скажут остальные. Они мне очень дороги, и я не хочу терять их заботу и любовь. Заподозрив однажды, что я влияю на их выбор в той или иной ситуации, они потеряют веру. Веру и любовь, без которой я уже верно жить в этом мире не смогу. Если раньше оберегала всех я: Жанну, детей, Адорию, то ныне роли перераспределись. И они все делали весьма осознанно и правильно, имея живой пример перед глазами. Можно сколько угодно говорить: — надо. Но ведь основное — это личные поступки.

«— ты не одна. Ты можешь на нас рассчитывать», — так сказал Антонио.

Но опека и забота, к которой я только начала привыкать, на речном боте исходила не только от семьи.

Не только.

Граф. Он стал тенью, и моим наваждением. Я часто слышала его голос возле каюты речного бота. Фрукты — это был не сон. Моё восстановление началось именно с них. Пока отец приходил в себя от шока, и его «подтёртая» мной память услужливо рисовала страсти, произошедшие с Каталиной, граф стал действовать, понимая, насколько тяжело нашей семье, только что справившейся с невосполнимой потерей.

Он нашёл в своём багаже остатки фруктов, что ехали с ним из Испании. Гранаты и апельсины, грецкие орехи и сухие сливы. Это было целое богатство. Младшие, близнецы, такого отродясь не видели. А затем красное вино с его виноградников, подогретое и смешанное с мёдом, найденным в горах Шотландии, несколько раз в день по столовой ложке. За два дня нашего путешествия мне стало легче. Это он перенаправил сеньору Адорию от того пожилого сеньора, лежачего и ничего не соображающего, к моей постели, с наказом сменить княгиню Жанну, что с ног валилась от усталости. Зарядил кока приготовить что-то свежее и жидкое на свежем мясе. Мы останавливались и докупали в населённом пункте, а попросту в средневековых сёлах, на берегу Сены свежие продукты, замороженные ягоды и овощи, которые смогли найти весной на ярмарке.

Когда я осторожно вышла на палубу, закутанная сверх меры в меха в окружении наших дам, он трепетно ждал. С тревогой наблюдая за моей неспешной походкой.

Поклон, приветствия. От волнения я словно задыхалась. Я боялась его, до дрожи в коленях и запястьях рук. Не могла ничего с собой поделать. В третий раз видеть такое знакомое и родное лицо. Я уже боялась проводить ассоциации. Я боялась даже думать о чём-либо, и вспоминать другого, такого дорогого когда-то, из двадцать первого века, человека. Это было словно помутнение. Казалось, как только я назову мысленно его имя, всё сломается, исказится, как в кривом зеркале, и останется одно только зло и ненависть.

— Княжна, как вы себя чувствуете?

— Лучше, ваша светлость.

Мой печальный, несовершенный французский.

Рукой приподняла покрытие на лице, дрогнули цепочки и браслет на запястье, сверкнули тоненькие колечки, стало легче дышать.

— Ваша религия не позволяет показывать лицо нечленам вашей семьи?

Я молчала, обдумывая ответ, посмотрев в глаза мужчине, опустила смущённо взор. Перешла на флорентийское наречие, так легче. Слова словно застревали в горле.

— Я не покрывала дома лицо, но и никогда не общалась с чужими мужчинами, только с братьями и отцом. Девицы в Московии живут очень обособлено, под охраной семьи. В Новгороде у меня был свой терем.

Он, словно коршун навис над нами, впитывая каждое моё слово.

— Когда приехала во Францию, здесь всё по-другому. Меня предупреждала бабушка. Я привыкала. Почти привыкла. Но в порту все разглядывали мой облик и обсуждали увиденное. Право, очень неловко стало. Князь предложил закрыть лицо — так проще, нежели прикрываться рукавом.

Он принял это как должное, ему хватило моих глаз. Больше вопросов не было. Иногда наши взгляды встречались. В эти моменты я неосознанно прижимала пальчики к виску. Нет. Голова не болела, но волнение… как с ним справиться?

— Когда вы примете католичество, ваша светлость?

— Не знаю. Дядя очень переживает смерть дочери, он пока не говорит на эту тему. Не отказываюсь сменить конфессию, я только за, возможно, на праздник Светлой Пасхи. Что ещё можно было сказать, что бы тебя ни назвали ведьмой и отступницей от веры?

Я была смущена, очень. Что ему за дело до моего вероисповедания? Захотелось обратно в каюту.

— Я покину вас, граф.

Поняла, что он хотел помочь мне. Практически протянул руку, чтобы поддержать. Но не посмел. Я оперлась на мадам Жанну. А далее в каюте было молчание. У меня не было слов.

А Жана подошла очень близко, — раздался её шёпот:

— Это он тебя поднял с пола и держал на руках, пока не подошёл Раймон. В тот день, на палубе. Он передал тебя мужу, а затем каждые два часа справлялся о здоровье. Всё остальное ты уже знаешь.

— Мадонна. Но я же была тогда без корсета, только сарафан, блуза, тёплый жакет и колготы.

— Ох. Тогда ты скомпрометирована, дорогая, и находишься в его власти.

— Знаешь, я точно переживу это, потому как боюсь его, как огня в закрытой избе. Мадам — подруга удивлённо подняла бровь.

Фрукты. Они поставлялись к нашему столу ежедневно. Как вы уже, наверное, догадались, из посольства Испании. Я понимала, что граф только и ждёт, когда мы устроимся. Ждёт, когда будет уместно нанести визит.

Это понимали все. Молча ждали и отводили взоры. Все думали в унисон, что мы это уже проходили, и в результате произошла жуткая трагедия.

— Одно твоё слово, дорогая, и ему будет отказано, он не переступит порог этого дома.

Жанна говорила мне это каждый день, — твердила то же самое и Адория. Она слышать не хотела про этот дикий род, вспоминая что-то из прошлого; а я не знала. Не знала, что мне делать.

Он был другой. Я чувствовала это. Мне нужно было присмотреться. Прежний отец, он постепенно возвращался. Всё чаще я ловила на себе его строгий взор, этот подозрительны прищур серых глаз, постукиванье пальцем по столу. Общие завтраки превратились в пытку. Он вспоминал: оникс в перстне таинственно сверкал, будто подмаргивая, а мне всё сложнее было «держать» ситуацию.

В то утро я вышла на прогулку во внутренний двор нашего отеля, всё уже было покрыто зеленью. Садовник занимался розами. В прежние же дни красиво подстриг кустарники, которые обрамляли аллеи. Дом оживал. Красовался на весеннем солнышке чистыми окнами, красивыми складками посвежевших портьер и светлыми, невесомыми вуалями тюлей.

— Опять соседский кот повадился нужду справлять. Как же его отвадить-то?

Я обернулась. Тучное серое животное, не отрываясь, смотрело на меня. Его лунные глаза меняли фокус. Хвост пружинил в такт мыслям.

— Пушист? Это ты?

Кот двинулся мне навстречу. Присматривался и принюхивался, нервно дёргая хвостом, задумчиво потёрся о ногу. А затем, прыгнув ко мне на колени, важно улёгся, всем своим видом показывая, что он уже давно выбрал себе хозяйку, а все остальные привязанности — в прошлом.

— Тяжёлый ты стал и очень грязным. Однако это только с наружи, душа у тебя преданная, друг мой, а это бесценное качество. А ещё ты умеешь ждать, хоть я и не обещала вернуться. Вздохнула.

— Пойдём в дом, тебя нужно искупать. Обещаю глистов не травить.

Продвигаясь аллеями сада, вспоминала розы Лувра, — я не видела, как отец наблюдает за нами в окна первого этажа. А донна Пломмия, стоящая возле него, тихо шепчет, словно сама себе:

— Вот и Пушист, вернулся, он всегда только её своей хозяйкой признавал. К добру это.

— Кого признавал?

— Нашу Донну, конечно же.

Этот шёпот и словно щелчок в голове. Раздался. Стук входной двери, и лёгкие шаги. Её.

«— жива, да что с ним? Конечно же, жива».

Речная баржа, и его девочка на руках испанца, обморок, и кровь на палубе: вспомнил. Тревожно и настойчиво рванул с места.

— Княжна.

Этот голос и его интонация. Я всё поняла.

— Доброе утро, ваша светлость. Реверанс и опущенные очи в пол.

А далее мы неспешно следовали в новые покои, и отец, словно наслаждался каждым моим словом, каждым движением. Кот и вовсе ничему не удивляясь, шёл рядом, как будто и не было столько лет разлуки.

— Ваши покои, мне не нравится их удалённость, их нужно заменить. О! Сколько экспрессии и категоризма.

— Да как же так, вы же их одобрили, ваша светлость. Вот и стол для занятий, наших с Анжелик. И клавесин: мадам Жанна настояла, для занятий по музыке. Зеркала тоже вы выбирали, да таких и в Лувре нет, наверное, и библиотека недалеко. Мы с Анжелик и не мечтали о таком тереме. Говорили, что люстры замените, и будут они зажигаться тысячами огней, отражаясь в зеркалах, покрывших стены, в бриллиантах ваших дам.

Подошла, положила голову ему на грудь.

— Вы словно сердились на меня всё это время. Отчего я вам стала не мила?

— Это всё волнение, дорогая.

— Когда на приём к Франциску?

— Завтра. — Он озабоченно нахмурил брови.

— Присядем.

Темой разговора, очень серьёзного и волнительного, стало моё католичество.

Всё упиралось в сроки, в выборе крёстного отца и матушки.

— Я и не знаю, что ответить, князь. Давайте после Пасхи, хотя это и неправильно вовсе, ведь всё таинство делается на Пасху. Мне необходимо вспомнить заученные когда-то молитвы. Хорошо, что многие из них на латыни. Крёстной матерью будет княгиня Жанна, отцом… не могу вас взять. Всевышний, он ведь знает о нашем родстве. Не знаю. Церковь будет та же, где венчались виконты де ла Кано.

Придвинулась ближе, мой голос стал тише.

— Но ведь я принимала уже католичество, это не грех?

— Будем считать, что вы меняли веру. Последний год вы в православии, так ведь?

— Да.

— Не волнуйтесь, всё правильно. И ещё, вам необходимо сменить гардероб, ваши одежды, они слишком привлекают внимание. Что с волосами, девочка моя?

Смутилась, под его вопрошающим взглядом стала снимать палантин и нижний плат с узором, писаным золотом и нежной весенней зеленью. Новая краска для ткани, что разработал виконт Арман.

Волосы кудряшками спускались чуть ниже плеч. Застыла с вопросом в глазах.

— Мадонна, как вы прекрасны. Кристин, вы разрываете мне сердце. Я словно изменяю ей.

— Кому? Отец? — прошептала изумлённо.

— Каталине.

В который раз потрясение, что у этого мужчины в голове?

— Вы не сможете меня любить? Такой?

— Я уже вас люблю. Мне кажется, ещё больше: я не отдам вас замуж, не просите, испанец вам не пара; он справляется о вас постоянно. И к Франциску нам назначено в одно с ним время. И всё же — нет.

— Вы помните, что тогда произошло? На палубе бота?

— Как во сне. Сеньоры почему-то опять интересовались донной Федерико, очень напористо.

Отец пытался вспомнить, делая усилия. Как же он пойдёт к Франциску на приём?

— Я помню, я вышла тогда и слышала, они стояли напротив вас, и тот пожилой сеньор, он очень нервничал. Это и понятно. Если его невестка такое совершила. Это же грех перед создателем нашим, несмываемый. Перед всей семьёй. Будто сам дьявол её попутал, а затем у него носом пошла кровь.

Я транслировала воспоминания, словно вливала их в сознание отца. Почувствовала лёгкую ломоту в висках.

— Ох. Голова. Как вспомню кровь и мужчину пожилого, без сознания…

Откинулась на спинку дивана, прикрыла глаза.

— Не стоит больше говорить об этом. Но если Франциск начнёт задавать вопросы, у нас есть что показать ему. Пригласите его инкогнито в дом, не страшитесь этого, ведь наши помыслы чисты, и мы готовы предоставить ему доказательства в том.

'— Когда на приём к Франциску?

— Завтра'.

Окна наших с мадемуазель Анжелик покоев выходили на внешнюю сторону улицы. Тонкие, прозрачные стёкла, отец очень быстро старался наладить их производство. Невесомая вуаль тюля, высокий этаж, а там, за ними, внизу кипит чья-то очень насыщенная жизнь. Крупнейший город прекрасной Франции, Париж.

Весна.

И мне вновь придётся в это окунуться.

Один только нерешительный шаг, мне необходимо его сделать.

Душа без устали рвалась на волю, устав от замков и тёмных лабиринтов. Она стремилась к свободе, к свету, к бесконечности. С каждым днём желание вырываться из тесной темницы страхов становилось всё сильнее и настойчивее.

На первом этаже флигеля шли работы. Стеклодувы без устали налаживали процесс производства в мастерских. Все были вовлечены в это действие. Зеркала, которые делали только в Венецианской республике, были баснословно дороги. Хотелось посмотреть всё своими глазами, побывать на производстве, потрогать и поймать творческую волну.

То, что изобрёл наш кузнец, и стекольных дел мастера Шотландии, с подсказки донны Каталины было, по сути, сенсацией. Только в наших девичьих покоях висело два больших зеркала, в которые, если отойти на расстояние, можно было увидеть себя в полный рост. Небывалая роскошь по тому времени. Ведь по нынешним меркам за продажу или бартер одного такого роскошного зеркала можно было купить неплохое имение.

Эскизы обрамлений, для них я делала сама, а затем передавала негласно месье Вейлру. Это была очень красивая ковка, он мастерски справлялся с поставленными перед ним задачами. Обернулась, нашла взглядом его работу: смотрится великолепно, немного в русском старинном стиле.

Безусловно, это не то производство, к которому мы привыкли в двадцать первом веке, но тем не менее. Я меняла историю этого мира, вероятно, каждым своим действием, словом или поступком. Возможно, именно из-за этого до сих пор держалась на плаву.

Вспомнилось, зачем я здесь.

Лавка благовоний недалеко от собора Парижской Богоматери, мессир Рене. Вчера я послала к нему своего ювелира, инкогнито. С маленьким письмом. Несведущий человек и не поймёт, о чём это я. Так, набор названий. В ответ я получила несколько писем от маркизы, Анны и Бланки. Они нашли способ, как наладить общение с нами. Что же, на зимних каникулах мы однозначно посетим Флоренцию. А сейчас мне нужно готовиться к встрече с Франциском, он не должен даже заподозрить, кто на самом деле воспитанница князя, приехавшая из Московии.

Итак, завтра.

Новый гардероб, он подождёт. А вот волосы. Завтра я должна быть другой, к вечеру. Наверное, это чутьё. Но Франциск, он появится, потому как решит сам удостовериться во всём. Или я совершенно не знаю своего дядю.

Разглядывая в зеркало свой образ, понимала, что однозначно придётся показать лицо королю. Его не устроит полуправда, и неполный мой вид. Должно всё быть идеально. Волосы, не отросшие, они явно тревожили отца. И не зря, стриженые девицы, они всегда были не в почёте. Можно, конечно, сослаться на болезнь, что поэтому остригли. И всё же. Первое впечатление, оно самое важное. В моду входило испанское направление, буквально во всём — одновременно чопорное, помпезное и строгое. Под стать широким, слоёным испанским воротникам на нарядах были и причёски — тяжёлые, пышные, сложные и богато украшенные.

Перекатывалась с носочков на пятки, разглядывая себя в зеркало. Теребила пальчиками домашний сарафанчик.

«— … хм, не хочу такое носить. Когда уже Франция начнёт диктовать свои модные тенденции»?

И вот я уже в гардеробной. Да где же эти саквояжи. Ещё те, что мы покупали в Тулузе. Устроила целую ревизию, нашла платья изо льна, что носили на острове в жару, и красивый палантин, пригодиться. Воспоминания накрыли, мешая отыскивать важные для меня в этот момент вещи.

Пока не нашла требуемое имущество, а я была уверена, что оно где-то здесь, витала, словно в облаках, забывая о текущем времени. Вспоминала, что на задуманное его очень мало, мысленно торопила себя. Вот и сумка, такая нужная. О да. В ней вся одежда с острова и лёгкая обувь в мешочках. Сандалеты, то, что сейчас не оденешь. Бусы из ракушек и перламутра, красота, этот мешочек подарю Росане. Как всё просто было, однако, под ярким Неаполитанским солнцем.

Наконец-то! На самом дне! Та, моя сумка, с которой я лазила по горам, а в ней свёрток. Не знаю, каким чудом она сохранилась. Разворачивая, затаила дыхание.

Коса, которую я стригла в заброшенной хижине в горах, она совершенно неплохо сохранилась несмотря на все переезды. Во всяком случае, в руках она не рассыпается.

Мне срочно нужна донна Адория, шевалье Арман и Илона.

А далее мы расплели косу и начали готовить к покраске пряди волос, разложив их ровными рядами, стараясь попасть в мой теперешний цвет. Сомневались во всём, боясь испортить натуральные пряди. Затем все решили, что если цвет будет сильно отличаться, то окрасят и меня. Ведь никто не видел меня из посторонних без косынки или палантина.

Коса была просто белая, а правильнее, если сказать — бесцветная и совсем безжизненная. Мои экспериментаторы напитывали чем-то пробный пучок волос, сушили его, готовили к окрашиванию, в общем: колдовали.

— Адория, ты красила меня, вспомни, в Тулузе, запаривая травы. Нужно примерно так же. Ещё мне нужны будут крепкие шёлковые нити. И рамка, помнишь, мы плетением кружев пробовали заниматься в Шотландии?

К вечеру моя срезанная когда-то коса стала густым пучком светло-русых, блестящих, живых волос. Основной цвет на голове был немного темнее. Но ничего, так даже естественнее будет смотреться.

А далее я стала плести трессы. Свечи в кабинете горели практически всю ночь. Хорошо, что узенькое оконце можно было занавесить плотными портьерами. Шёлковые нити и деревянная рамка мне в помощь. Даже было интересно, получиться или нет. Чего только в молодости мы не пробовали в своё время, в безумные девяностые. Пока набила руку, много времени ушло. Тонкие прядки закрепляла на трёх шелковых нитях, как бусины, нанизывая их с помощью узелков и протяжек. Ну, в общем, дело пошло неплохо. Анжелик помогала своим присутствием, не сводя глаз с моих рук. А затем и сама подсела. Вдвоём оно быстрее. Объяснять ей принцип плетения словами не пришлось; глаза и руки — вот лучший советчик.

А затем сшивали мизерными стежками, основательно скрепляли полученное. К пяти часам утра у нас было три ряда моих волос, точно вымеренных по окружности головы. Осталось дело за малым: воспроизвести голливудское наращивание.

Несколько часов сна, они показались мне ничтожно малой дозой, которую так требовал мой организм.

С мыслью, что если получиться, то отосплюсь после обеда, на чертеже объясняла Илоне, как всё должно выглядеть. Тонкие горизонтальные колоски, плетённые на голове, начинающиеся от висков и сходящиеся к центру, в итоге их должно быть шесть рядов, при этом, промежуточный ряд прядей, он должен быть заколот наверх. Плетём колоски сверху вниз. Затем пришиваем трессы, вначале к самому нижнему ряду колосков, аккуратно делая стежки шёлковой нитью, сложенной вдвое.

Донна Адория пришивала полукруглой операционной иглой трессы к колоскам. И так все шесть рядов. Нижний ряд прошили, накидываем свои волосы, которые не вошли в тоненькие косички-колоски, второй ряд, свои волосы. И так далее.

В итоге все застыли на месте, когда к обеду я вышла с косой практически до пояса, перекинутой на грудь, как и положено незамужней девушке на Руси, с вплетёнными в неё нитями примерно семи миллиметрового откалиброванного идеального жемчуга, и украшением понизу. Красивый венец лежал на коротенькой белой вуали. Поклон князю и глаза в пол.

Тишина.

Он словно поперхнулся и громко сглотнул.

— Мадемуазель Кристин, сразу после обеда встретимся в моём кабинете, — раздался затем хриплый от волнения голос отца.

Трапеза прошла в молчании, волновались все. Мадам Жанна практически ничего не ела. Все близнецы уныло смотрели в тарелки, осознавая, что через два часа будет решаться судьба всей семьи в целом, так именно на это время назначена аудиенция у короля.

А наедине в кабинете, отец просто рвал и метал, повторяя без конца, что не отдаст им меня, что после встречи с Его Величеством мы сразу уедем в Шотландию. А ещё через полгода, возможно, в Новый Свет.

— Это будет похоже на побег, ваша светлость. Нам не привыкать ходить по острию ножа. А пока меня никто у вас и не забирает. Вы мой официальный опекун, и единственный близкий родственник, мне ещё нет семнадцати лет. Успокойтесь, подумайте о будущем всех детей, мы не можем, постоянно находится в бегах. Новый Свет, не самое лучшее место для маленьких детей, поверьте, люди там просто выживают.

Замерший князь вслушивался в мой голос, пытаясь осознать, о чём идёт вообще речь.

— Вы говорили, что граф Альберто де ла Серда не оставляет нас своим вниманием. Тропические фрукты, каждое утро, к столу, и дорогие цветы с оранжерей. Боюсь нарушать правила в чужой стране, но на Руси мужчины-родственники уже учинили бы ему спрос: отчего вдруг такие подношения? Ведь этим он компрометирует нашу семью и юную деву, что так нравиться ему.

Разве он позволил бы себе такое отношение в адрес благородной сеньориты в Испании? Я понимаю, это просвещённая Франция, но, тем не менее хотелось бы узнать: возможно, на родине у графа есть невеста. Вот я же ходила в таковых, совершенно не зная об этом.

Отец, кивнув по инерции в согласии, и вдруг замер. Я узнала этот взгляд, острый, как рапира. Думаю, от прежней работы у него осталось масса осведомителей. Пусть узнают нужные сведения на благо нашей семьи.

А далее, взяв его руку в свои ладошки, смотря ему в глаза, стала «вливать» информацию, так как вижу её я. И про сговор бабки Каталины, королевы Испании с герцогским родом, чему есть подтверждение и про то, как обманным путём к нам в замок попал герцог, взяв с собой свою любовницу. И что на последней исповеди Каталина призналась падре в своей невинности, а также в намерениях герцога сделать её своей во всех отношениях ещё до венчания. И что падре исчез после того страшного дня, и буквально перед отъездом из столицы Шотландии герцог организовал покушение на проповедника короля Иакова и так далее и так далее. Важным моментом было то, что почившая княгиня готовила для своего дяди в виде подарка множество сведений о судостроении; это и послужило истинной причиной её отравления.

Выложив всю эту историю в логическую цепочку, такую как нам удобно было её видеть, я ужаснулась.

Да мне детективы писать надо.

— Возможно, это только возможно: Франциск незамедлительно захочет проехать к нам в особняк, сюда в квартале Марэ. Посчитав, что таким образом застанет всю ситуацию врасплох, особенно прилагаемые к ней доказательства. Соглашайтесь. Вы будете немногословны и удручены, как всё последнее время, помните?

Все доказательства будут в кабинете у донны Каталины. Туда и ведите венценосного гостя, а дальше всё, как я вам рассказала, как зайдёте в кабинет, прошу, ничему не удивляйтесь. Мы его подготовим должным образом.

Время летело быстро, слишком. Кабинет Каталины стал таким, каким я его видела в фантазиях. Её портрет, свечи, горящая лампадка. Посмертная маска, в блеске фамильных герцогских бриллиантов, неотправленные письма и последние подарки для уважаемого и любимого дядюшки Франциска. Католический крест на постаменте, грустный взгляд Мадонны с иконы.

Книга с гравюрами, пропитанными ядом, в стеклянном запаянном ларце, и яд, которому некуда испаряться, застывший тёмными капельками, он осел на дне в уголках ларца.

Дневник герцога, несомненно, нами доработанный, ну и что с того.

Главная запись, которая однозначно заинтересует короля, о том, что восхитительно-несравненная и такая любезная его мадемуазель Риханна де Колье, за очень дорого продавала информацию о каравелле, которую реконструировала княгиня д' Арагонна всем, кому ни попадя. И что сии сведения добыты в кабинете Франциска, из письма посла в Венецию; да и много ещё чего продолжает продавать мадемуазель, ведь испанцы так хорошо оплачивают её услуги. И не только они.

Эта запись, несомненно сделана рукой Габриэля с указанием тех или иных сумм оплаченных француженке, фаворитке короля.

Последние же строки, накануне убийства Каталины, были написаны торопливо и в больших сомнениях. Почерк стал более размашистым. И, тем не менее эти строки были приговором: он не может допустить, чтобы его невеста, Каталина д' Арагонна передала своему дяди Франциску чертежи и модели военного галеона с формулами и расчётами в дар этой весной после светлого праздника Пасхи.

Король Франции не должен получить эти знания.

Мы ждали. Сумерки подступали к улицам, люди зажигали настенные фасадные фонари.

Это сколько же времени уже прошло? Тревога, вирусом гуляющая по комнатам отеля, заполнила сознание и мысли. Она была всюду: в опустевших коридорах дома и покоях, которые чистили и отмывали накануне горничные. Казалось, что её флюиды сгустили тревогой даже воздух, оттесняя ароматы домашнего уюта и неги.

— Мадам Жанна, успокойтесь. Я сейчас приму ванну, после уборки в кабинете донны Каталины, это необходимо. И мы все отправимся в библиотеку. Вы нам прочтете что-то про замечательные путешествия венецианского купца Марко Поло. Нас ждёт Китай и Индия. Хорошо?

Ведь вы помните, где стоят самые интересные книги? Как раз и виконты подойдут с детьми. Я уже и за Максом с Росаной соскучилась. А вы и близнецов соберёте. Поверьте, всё будет хорошо. Ну что вы так разволновались?

— Хочу поделиться секретом, княжна. Ещё никому не говорила. Но, наверное, у нас будет…

— У меня будет сестрёнка? Это чудо! Господи, спасибо тебе. Всё, никаких волнений и корсетов. У вас идеальная фигура, вам ни к чему носить это орудие пыток.

— Почему именно сестрёнка?

Переключив подругу на иные мысли, целуя её, подсчитывала день рождения нового потомка князя. А затем Илона приготовила мне ванну, и масла, и тот самый аромат, любимый — просто сладкий дурман. Как шевалье Арман его усовершенствовал! Меня же в сознании эти масла возносят в статус богини.

Про себя этот парфюм я назвала «поцелуй смерти». Закутала волосы в полотенце: сегодня я мыть их больше не буду.

Блаженство и отдых, а ещё лёгкая дремота после бессонной ночи в тёплой благоухающей ванне. Не считали время. Проведя около двух часов в уходе за собой и сборах. Отпустила волнение. Бывали и хуже времена, так никаких нервов не хватит. Анжелик была со мной, Илона помогала нам.

Переодевания и лёгкий, незаметный макияж.

В хорошем настроении шли на голоса и свет от свечей, конечно же, в библиотеку. Как и договаривались. Показался в тишине дома голос отца. А я, что говорила, всё будет хорошо. Красиво лежащие локоны, как великолепно, мы всё продумали и главное сработали. Изысканный, с золотой отделкой сарафан и блуза с кружевом на рукавах, тонкое короткое покрытие на голову под венец с жемчугом, на руках — любимые украшения.

Неспешные шаги. Анжелик, порхающая мотыльком рядом, в обновках и тоже с косой, как я в обед, и, конечно же, в жемчугах.

На её тёмных волосах это просто бесконечная роскошь. Нас словно ветерок вносит на большую территорию, освещённого канделябрами с большими свечами, зала. Мы застыли в изумлении. Ярко горели дрова в камине, за которым в темноте высились полки с книгами.

Нашим взорам предстала немая сцена: сидящие люди заняли удобные кресла и диваны, стоящие за колонной возле окна, они остановили свой неспешный диалог, и все смотрели на нас с мадемуазель Анжелик.

Какие это было разные взгляды.

Отец, дядя Франциск и граф Альберто де ла Серда, и всё же как по-домашнему, а, можно сказать, и по-семейному все устроились. Мадам Жанна, дети, виконты делла Кано. Росана хотела подбежать к Анжеликам, но донна Адория удержала малышку.

Франциск, однако, не медлит. Я в нём не ошиблась. Интересно, они уже были в кабинете? Подняв руку, неспешно, с достоинством, краем вуали закрыла лицо, оставив одни глаза, прикрепив её уголок за петельку, к маленькой жемчужине, специально установленной на венце именно для этого. Затем моя рука легла на грудь, низкий поклон, практически в пояс и реверанс сестры, а далее мы застыли, скромно опустив глаза.

— Сир, позвольте представить вам княжну Анжелик Каролин Адорию д’Фуркево и княжну Христину Иоанновну Викентьеву, мою воспитанницу и племянницу, дочь моей сестры из государства Московского.

Как спокоен и выдержан голос отца, я могу только догадываться, чего это ему стоило.

Не смела, поднять взор. Столько глаз смотрящих, как будто видящих нас впервые, и только аромат, так полюбившийся, что словно ворвался в помещение вместе с нами, в это хранилище книг не давал мне соскользнуть в панику. Он напоминал, через что мне пришлось пройти, и он не давал право на ошибку.

«Поцелуй смерти, он коснулся меня, я не уступлю…».

Франциск поднялся, все встали.

Я слышала его шаги, он приближался. Хотелось отступить, приподняв юбку сарафанчика, что облегал тоненькую фигурку, и убежать, закрывшись в своих покоях.

За эти мгновения вспомнилось все поступки вероломного дядюшки: покушение на дожа Венеции, преследования и погони. Высокие волны и не вмещающиеся в моих руках вёсла бота. Из-за него я стала убийцей. Из-за всех таких вот сильных мира сего я осознанно приняла яд, инсценировав собственную смерть.

Держалась. Только ниже опускала голову, пальчиками перебирая ткань одежды. Видела пышные складки платья Анжелик, она рядом, также вся в ожидании. Она всё прекрасно понимает и готова, обратить всё внимание на себя. А напротив моя семья застыла в напряжении. От меня сейчас зависит слишком многое. Жизни всех моих близких, в том числе не рождённой ещё малышки.

Он словно возник из ниоткуда. Позабытый аромат табака переплёлся с моим шлейфом, пудровым, нежным и томным. Дядя давил своим величием. И с наслаждением вдыхал мой тонкий флёр. Его рука, медленно, замирая, словно боясь спугнуть, коснулась моего подбородка, пришлось поднять голову.

Ни слова не сказано, но глаза — они не молчали! Были как магнит, друг для друга, притягивающий взгляды и не дававший ускользнуть от внимания визави. Неподдельный, неповторимый и невозможный, как удар, который нельзя утаить или замаскировать.

Бархатный голос, умевший обвораживать женщин. Он словно играл на струнах души.

— Княжна, разрешите увидеть ваше лицо. Понимаю, что в библиотеке находится посторонний мужчина, не член этой семьи, и не ваш будущий король. Обещаю, я не сдвинусь с места, и он не увидит того, что не позволительно видеть чужим людям, но для меня это важно, именно сейчас, после того, что я увидел и услышал в кабинете о последних мгновениях жизни любимой племянницы.

— Итак, дитя, я настаиваю. Вы ведь уже понимаете французский язык?

А это был уже приказ, нельзя было его ослушаться.

Не отводя взора, медленно киваю в нерешительном согласии.

— Да, сир.

Не спеша, не отводя взор от его пытливых глаз, подняв лицо, открываю его. А затем непроизвольно гордо вскидываю голову, как уже однажды в его кабинете, когда-то очень, очень давно, в мягком свете свеч.

И слеза срывается с ресниц.

— Мадонна!

Его горло, словно сжатая пружина, напряжение желваков. Рваный вздох.

— Вы прекрасны, мадемуазель. Как вы прекрасны совсем по ин-н-ному.

Он молчит, задумчиво. Изучает: глаза, губы. Мои. Его взгляд задерживается на них. Далее. Моя ладонь, он держит её, рассматривая, вероятно, сравнивая с той натруженной, какая была раньше.

Но я уверена, он всё понял!

Понял!

И не знает, что с этим делать. Ведь он король, ему нельзя лгать. И всё же вновь такая удача: это существо, нераспознанное и удивительное, оно вновь в его власти, как знаменитый Леонардо когда-то.

Я это чувствую, и я понимаю, мы действительно с ним одной крови. И это притяжение именно кровное. Его мысли, я не могу передать, тот хаос, и, в конце концов, изумление, граничащее с восторгом. Перебирает украшения на руке. Мои. Приподымает её, медленно, не сводя с меня взор.

А затем склоняется над ней в прикосновении губами. А я вижу взгляд, направленный на меня. Другого мужчины. Прожигающий насквозь. Граф, он даже не понимает, насколько это не прилично. Это совершенно не скрывает его желаний. Его шаг к нам.

Дикий, несдержанный испанец, который мысленно уже присвоил меня себе. Он словно хочет прервать то, что сейчас происходит. Его бесит любое прикосновение и чужой взгляд на моём лице.

Король.

Франциск, он снова в полный рост, нависает, не отпускает руку. Но держит осторожно, словно боится причинить боль хрупкому созданию, что находится рядом.

Затем его внимание переключается на мадемуазель Анжелик. Не отпуская меня, он словно устраивает ей экзамен. Несколько языков звучат один за одним. Испанский и португальский, венецианский и неаполитанский, французский, наконец.

На всех эта девочка отвечает ему с одинаковой точностью. Спокойно и словно мгновенно переключая своё сознание. Последний вопрос: знает ли она английский язык, и её положительный ответ приводит его в изумление.

— И шотландское наречие, сир.

Его глаза, как у дикой, огромной хищной кошки. Словно лев, он не мигал, он замер, разглядывая нас.

— Какие сокровища вы прятали от меня, князь. Так долго. Они должны принадлежать короне. Девочки и юный граф Антонио де ла Гутьеррес с сегодняшнего дня находятся под официальной моей защитой, будет издан специальный указ.

Отец также сделал несколько шагов в нашу сторону. Франциск, подняв руку, выставив ладонь, заставил замереть князя на месте. Он ещё не окончил свою речь. Он принял меня такой, но ставил свои условия, это было понятно всем:

— Княжна Христина, после Пасхи должна принять католичество. Это приказ.

— День уже назначен, сир.

Я склонила голову.

— Я возьму за вас ответственность, княжна, перед святой церковью и в этот день стану вашим крёстным отцом.

— Спасибо, Ваше Величество.

— Ну а вы, юное дарование, чего желаете вы?

Мадемуазель Анжелик, что может её смутить? Если с самого детства её «хочу» было реактивным двигателем для нас, и для всего нашего большого окружения.

— Сир, мы с братом всегда мечтали попасть в Сорбонну на лекции по философии.

— Вот как! Многие лекции в университете выдуться на латыни.

Девочка нахмурилась.

— Это будет мой подарок для вас, мадемуазель Анжелик, на ваше пятнадцатый день рождения. У вас с братом есть два года, чтобы выучить латынь. И тогда вы станете самыми юными студентами университета.

В её глазах плескалось счастье и восторг, в этот момент она обожала своего короля, но я была уверена, что только в этот момент.

— Я выучу латынь, Ваше Величество.

— Я почему-то даже не сомневаюсь в этом.

Мужчина усмехнулся, он до последнего не отпускал мою руку. Иногда поворачивался и проверял, не пропала ли я словно наваждение или призрак.

А далее — непринуждённая обстановка и ужин для взрослых. Мы с младшими близнецами и остальными детьми удалились в наши с Анжелик покои.

И только там я смогла перевести дыхание, понимая, что мы отстояли себя только лишь в маленьком сражении. Покачивая усевшуюся ко мне на руки Росану, тихо вела беседу с Антонио и Анжелик. Илона нам накрывала лёгкий ужин на стол.

Конечно же, главный вопрос был: что мы пропустили, когда купались и отдыхали в нашей личной ванной комнате. Антонио, я никогда не видела его таким… эмоциональным и в то же время очень серьёзным:

— Они приехали неожиданно, в карете без гербов и сразу же прошли в кабинет к донне Каталине. Их шаги и мрачные взгляды, они останутся в моей памяти навечно. Были словно судьи и в то же время палачи. Его Величество я представлял другим, он показался мне очень похожим на князя д' Фуркево.

Долго, слишком долго не выходили. Были слышны только голоса. Я попросил шевалье Армана не покидать его покои. Ещё не время. Уж слишком он похож на… Но почему мне сегодня так многое, кажется, а ведь это вовсе не важно теперь. А далее, далее мы замерли в ожидании, в библиотеке. Матушка, она так волновалась, эти чувства просто убивает её, она читала нам дрожащим голосом. Её глаза, я не забуду этого никогда: её ледяные пальчики и побелевшие губы.

Отчего столько власти у одного человека — вершителя судеб?

А затем они, напряжённые, зашли и спросили за вас. Ожидание. Оно вроде ослабило то, что невозможно описать словами. То, что зашло вместе с ними в библиотеку. Неописуемое чувство.

А буквально через четверть часа вы впорхнули в этот негатив, как стайка маленьких радужных птичек, мадемуазель Кристин, как вы их называли?

— Колибри.

— Вот. И этот аромат. Он словно растворял грязь из воздуха, что витал вокруг них. Они напряглись ещё больше. Кристин, вы были добычей каждого из них. По-разному, но каждый из них хотел вас. Большего я не могу сказать. Я даже не могу предположить, что будет дальше.

Это точно. Никто не мог предположить, что со следующего утра, до самого моего принятия католичества, наш особняк будет под охраной гвардейцев Его Величества.

Указ.

Он вступил в силу буквально на следующее утро.

Франциск, он не шутил.

Кристин вы были добычей, каждого из них.

По-разному, но каждый из них хотел вас.

Большего я не могу сказать. Я даже не могу предположить, что будет дальше.

Граф Антонио де ла Гутьеррес

Затем мы столкнулись с постоянным контролем, с чем-то вроде домашнего ареста — называйте это, как хотите. Ощущалось нечто неизбежное: как будто посторонние глаза наблюдают за каждым нашим шагом, каждым вздохом. Мы стали осторожнее в словах, в поступках, точно зная, что любая ошибка может исправляться намного дольше, чем прежде.

Иногда казалось, что даже дышать стало опасно, словно наше дыхание тоже подвергается проверке. Потому что он помнил всё! Побег и непослушание донны Каталины, отбытие во Флоренцию отца без его позволения.

Не простил он нам и исчезновение герцогини Анны и виконтессы Бланки из Франции.

— Был период в моей жизни, и меня покинули все друзья.

Повторил он несколько раз в какой-то из вечеров, и становилось страшно от этих его слов. Кто из нас в эти минуты не мечтал об уютном замке в Шотландии?

Та небольшая гостиная, в которой мы принимали первый раз виконтессу Бланку с подругами, превратилась в кабинет отца. Все двери в жилую часть здания были под охраной.

В торговые ряды и на примерку к модисткам я ездила в экипаже исключительно в сопровождении сеньоры Адории, княжны Анжелик, шевалье Армана и нескольких гвардейцев короля.

Учились жить по-новому. Обласканные королевским вниманием, мы становились предметом разговоров всего дворцового люда. Ну, надо же о чём-то разговаривать обывателем. Королевские ласки, они раздаются не всем.

Мы старались не поддаваться эмоциям. Хотя мадемуазель Анжелик в первое своё подконтрольное утро, расширив в изумлении глаза, была просто сама не своя. Ведь в принципе её никто ни в чём особо не урезал. Но чужие люди вокруг всего здания и в приёмной отца её просто заводили. Контроль, он для неё был неприемлем. Только свобода и только в том виде, в котором она сама для себя создавала.

Меня же просто преследовала мысль о возможном нашем обыске. Не знаю, в какой форме, чтобы нас как-то не обидеть, но это можно было обыграть хоть как. А тем более, допустим, в моё отсутствие.

Эту мысль подтвердил тот факт, что в порт, где стояла каравелла, в Гавр наша команда отправилась опять-таки в сопровождении гвардейцев и доверенного человека Франциска.

«Илиада» нуждалась в ежегодном профилактическом ремонте. Капитан Луи с приличной суммой отправился на работы в порт, с тем, чтобы потом отогнать судно в порт Марселя. Доверенный человек Его Величества, попросил пересчитать всю установленную отцом сумму серебром при нём. Нас строили по всем статьям, примерно пытаясь определить бюджет расходов всей семьи примерно на месяц.

— Терпим и честно смотрим в глаза. Когда-нибудь ему это надоест.

Отец был прав.

— Дамы, будьте скромнее в нарядах.

И снова прав.

Как-то поздним вечером я поманила мадемуазель Анжелик к себе в кабинет. Открыв свой мини — лабиринт, прошла на чердак, княжна не дышала, её глазки сверкали. В хранилище показала сундуки со старыми льняными нарядами.

Открыла занавесу тайны столь тяжёлых нижних юбок.

Все последующие дни работа кипела безостановочно. В центральной гостиной наших покоев были установлены напольные пяльцы для вышивки, на диванах разложены коробки с нитями и образцы наших работ. Это были просто залежи из магазина: «вышей сам себе приданное».

Неоконченное рукоделие с воткнутыми иглами были натянуты и готовы к творчеству. Мы же в узком кабинете на третьем этаже вшивали слитки и ювелирные украшения в старые наряды.

— Я ненавижу золото, Кристин. Сколько ещё осталось?

— Не гневи Всевышнего, Анжелик, скажи спасибо, что сегодня нас не дёргают и не приходится бежать вниз на любой шум возле наших покоев и делать вид, что мы сгораем от желания отшить себе самое лучшее в мире приданное. Шей. И скажи спасибо собачонке своей, что не тявкает, а спит спокойно в кресле.

Жужжа, не теряла своей привычки, поднимать шум в любом случае, если возле двери кто-то проходил по коридору. Она рычала и рвалась в бой, отрабатывая, как и раньше, свой хлеб. Подозреваю, что маркиза Анна ей казалась за каждым шорохом возле дверей в наши покои.

Сундуки пополнялись серыми невзрачными платьями, переложенными панталонами и старыми корсетами. Также я планировала развесить здесь свои славянские сарафаны, выношенные, с потёртыми подолами.

— Кристин, если есть такой тайник в доме, значит, должно быть ещё что-то. Мне эта мысль не даёт покоя. Слитков немножко осталось, давай ты дошьёшь, а мы с Антонио поищем.

Вот хитрая девчонка. А с другой стороны — она права.

— Послушай меня.

— Отчего ты шепчешь, ведь нет никого рядом.

— И всё же: в покоях Каталины есть такой же кабинет, узкий и непонятный, в стене за гобеленами, в нём — небольшая дверь скрывает тайное помещение, у него в полу — тайник. Там в своё время я всё обследовала. Нет смысла соваться вновь. Однако понимаешь, я всегда удивлялась нашему коту. При всех закрытых дверях он умудрялся исчезать и появляться вновь в доме, когда ему этого очень хотелось. Ещё и подруг приводить. Донна Пломмия, помню, закроет буквально всё на запоры и скажет: пусть ночует на улице, а утром он тут как тут.

Попробуйте понять с Антонио, как ему это удаётся. Смотри перстень герцога. Отец нашёл его на берегу после того, как… сама понимаешь.

— Ничего особенного, и лучше видели, вшивай его тоже в наряд со всем ювелирным хозяйством.

Чувствовалось, что Анжелик уже вдоволь «наелась» всего этого «хозяйства» и ей очень натерпелось заняться чем-то более интересным и на её взгляд, более значимым.

— Остался золотой запас шевалье Армана. За сегодня я обязательно справлюсь. Нужны старые вещи, Антонио. Принесите как-то завуалированно несколько выношенных камзолов. Себе ничего не оставишь из украшений? Ты как-то поскромничала. Что Его Величество скажет?

— Кристин, ты лучше с этим справишься, выбирай что хочешь, всё надену, обещаю — я побежала.

Часы и дни, они отсчитывали нашу жизнь, нисколько не замедляясь. Все чем-то заняты. В производстве была только стекольная и зеркальная промышленность, под присмотром, конечно же, дядюшки, он совал свой длинный нос всюду.

Женщины занимались воспитанием детей. Уроки и прогулки, правильное питание и режим. Водные процедуры и верховая езда. Примерка нарядов. Прелесть нашего осадного положения, как ни странно, проявилась ещё и в том, что поставка фруктов для детей и женщин князя д’Фуркево сейчас производилась с оранжереи Его Величества. Посольству Испании это было категорически запрещено делать.

Старшие близнецы ходили мрачнее тучи.

Поиски затягивались.

Шевалье Арман много времени проводил в бывшей моей когда-то лаборатории. Мадам Жанну мучил сильный токсикоз. Молодой человек хотел облегчить это её состояние. Я рассказывала ему, что знала про это явление. Как мы боролись с этой неприятностью в первую её беременность.

На просветлённый взгляд сестры натолкнулась за ужином. Сделав определённые выводы, я заметила лёгкий положительный кивок Антонио.

А затем меня отвлёк очень важный разговор отца и виконта де ла Кано:

— Весь штат гвардейцев, приставленный к нам Его Величеством, столуется во флигеле для наёмных работников. Сеньора Пломмия сегодня попросила дополнительных сотрудниц на кухню.

Сеньор Рикардо беседовал с отцом, не повышая тона. В обычной своей манере.

— Некоторые из них заняли пустующие комнаты для прислуги в мужской части флигеля.

Я удивлённо слушала, — наш дом постепенно превращался в казармы. Пусть мужчины, конечно, разбираются. Однако, как повезло гвардейцам, тут тебе и стол, и крыша над головой, и работа под боком. А ещё я понимала расчёт дядюшки: денег в казне нет, а у семейства д' Фуркево есть что позаимствовать, вон какое производство раскрутили. Как удобно. Мы, наверное, скоро и жалованье воякам платить будем.

— Княжна Кристин, зайдите ко мне после ужина.

— Хорошо, ваша светлость.

Анжелик и Антонио нахмурились. Я так поняла, что им не терпелось что-то мне сообщить.

Позже.

Всё позже.

— Кристин, вы были правы.

Отцу было не по себе. Он неудовлетворённо перебирал письма и важные бумаги на столе, а после в нервном напряжении прошёлся по кабинету. Я сидела напротив, готовая услышать то, что он хотел сказать.

— Граф Хуан Альберто де ла Серда, он обручён. Юная донна Исабель, старшая дочь благородного и весьма благополучного рода в Испании — дома Левералины ожидает его прибытия в Мадрид. Она недавно покинула монастырь, где получала должное образование. Её семья готовится к бракосочетанию.

Что-то щёлкнуло у меня в голове. Как неприятно. Что же на меня не смотрят «хорошие мальчики», словно заговор какой-то.

Заговор. Хм…

Заговор. Склоняла в голове понравившееся слово.

— И? Пусть едет в Мадрид и вступает в брак. Мне не жаль нисколько.

— Но он постоянно справляется о вас. В том числе в присутствии короля Франциска. И совершенно не планирует свой отъезд.

— Я не давала повода на это. Видит бог, я чиста перед вами. Думаю, это какая-то игра. Короля нужно будет поставить в известность. У вас есть доказательства факта обручения девушки с графом? Граф не должен даже догадываться о том, что вы владеете этой информацией.

Отец мрачно кивнул.

— Я же стану совершенно невыездной из нашего особняка, временно. Все дела у модистки за меня закончит, сеньора Адория. Из дома я выйду только в церковь на принятие католичества. Учитывая, что король будет моим крёстным отцом, дальнейшее поведение графа в таком ключе будет просто оскорбительным.

Оскорбительным!

Наши глаза встретились.

— Новые военные действия с Испанией. Франциск, обязательно вспылит! Нет. Это не должно произойти. Достаточно маленькой искорки, и пламя разгорится с новой силой.

— Удавка затягивается всё сильнее. Франциск удалил в монастырь мадам Риханну, Диана, любовница наследного принца, отправилась в изгнание. Её застали в приватной беседе с кем-то из посольства.

— Найдите мне жениха, отец, вместе с дядюшкой. Достойного и благородного мужчину, который сам достиг чего-то в жизни, которого я смогу уважать, если не любить. Объявите о нашей помолвке на моём принятии католичества. Мне всё больше перестают нравиться эти игры. Нас не оставят в покое. У нас на подходе ещё один малыш. Мадам Жанна очень переживает за всё. Доверьтесь королю, покажите ему грязные игры испанского двора.

И в то же время, возможно, если моя помолвка состоится, необходимо будет пустить слух о недостойном поведении господина посла. Аккуратно. Его необходимо скомпрометировать, и сильно.

Мрачный взгляд мужчины. Ревность от одной только мысли, что в моей жизни появиться ещё кто-то. Она перекрывала ему сознание.

— Мы подумаем, ваша светлость.

Подошла и обняла отца.

— Всё будет хорошо, но что вы, право. Не расстраивайтесь. Я говорила вам. Нам не привыкать ходить по острию ножа. В невестах прохожу около года. Потом составим грамотный брачный договор. Я княжна, с очень достойным приданным, крестница короля. Меня не касался ещё ни один мужчина. Найдите человека, который оценит всё это.

До крещения оставался ещё месяц. Я действительно перестала покидать дом. Все прогулки происходили во внутреннем дворе, под зорким взором гвардейцев, в сопровождении сеньоры Адории, графа Антонио и шевалье Армана. Несколько раз приезжали инкогнито Его Величество.

Я уже не скрывала лица перед ним, мы перешли в режим долгого молчаливого разглядывания друг друга. Это смущало меня. Но, отнюдь не его. Он разглядывал мои славянские одежды. Изучал, смотря прямо в глаза.

Краткие беседы наши были не о чём. Он словно не знал темы, на которую можно со мною говорить. Но он говорил, возможно, получая удовольствие от звука моего голоса, что раздавался в ответ. Иногда я видела тоску в его взоре и нерешительность, но всё это сменялось чем-то другим, он будто страницу перелистывал в сознании, стараясь заменить её другим текстом.

В тот вечер он был необычайно молчалив, в руках крутил медальон, что свисал с пояса, кручёный шнур с золотыми нитями, удерживал сей импозантный аксессуар, что был необычен и довольно красив. Он напоминал мне карманные часы примерно девятнадцатого столетия, и был, наверное, их прообразом.

Разглядывая вышивку, над которой я склонила голову, обратив моё внимание на свои действия, лёгким щелчком, молча показал портрет, что хранился внутри украшения.

— Мадонна!

Я смотрела на уменьшенную копию своей картины, что писала в Венеции когда-то.

— Герцогиня Анна д’Этамп.

Раздался его шёпот.

— Маркиза де Аулестия.

— Как она?

Я молчала, не зная, что ответить. Трепет сковывал движения, нервно изнутри прикусила нижнюю губку.

— Как сложилась её судьба, княжна?

Дядя был более чем настойчив, подловив меня, он не давал возможности продумать ответ. Молчала. Словно и не дышала, кусая губы. Вскинув на него взор, вдруг решилась.

— Вы единственный мужчина в её жизни, до сих пор, сир, а значит, у неё всё хорошо.

Опустила голову, вперив взгляд в вышивку. Что же я наделала!

— Мы поговорим об этом позже, дитя моё.

Его рука нашла мою ладошку. Большой палец успокаивающе погладил запястье. Он должен был чувствовать, как бьётся моё сердце.

Его приезды участились, началась катехизация — занятия по изучению основ веры.

— Таинство крещения совершается один раз на всю жизнь. Католическая церковь признаёт любое крещение, совершённое во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Дитя, готовы ли совершить чин принятия в полное общение себя с Католической Церковью?

— Да, Ваше Величество.

— У католиков главой Церкви является Папа Римский, существуют различия и в богослужении: вы изучили это, княжна?

— Да, Ваше Величество.

Я проходила все положенные этапы в подготовке к таинству присоединения. Мне объяснялись основы католического вероучения. Я словно вновь погрузилась в Слово Божье. Беспрестанно думая об этом. Всё чаще вспоминался монастырь.

— Дочь моя, готовы ли вы в обязательном порядке посещать Мессу по воскресеньям, регулярно причащаться и исповедоваться, соблюдая строгие посты в установленные на то дни?

— Да, Ваше Величество.

Меня охватывал трепет от его требовательного голоса.

Становилось страшно. Вспомнились слова отца, что Франциск отправил любовницу в монастырь. Все последние годы он делил с этой женщиной постель, забывая про законную жену. Как говорится, и в радости, и в горе… Королевы, той, которая родилась когда-то в Испании, инфантой, для двора будто и не существовало. Годы! Он опять задвинул кого-то за спину, используя и выбрасывая, как ненужную вещь. Я даже думать об этом не хотела.

И всё же: а вдруг интуиция меня не подводит?

Изматывающие ночи и его всё более частые приезды. Он был каждый вечер у нас в доме. Гарнизон вояк, что оцепили имение. Мрачнеющий взгляд отца, он практически ничего не ел за общим столом. Не встающая со своей кровати, ослабевшая мадам Жанна. И повсюду гвардейцы. Доходили слухи, что они начали досматривать корзины с продуктами, что привозились с рынка.

— Кристин, ты меня слышишь?

— Слышу.

— Нет, ты меня не слышишь!

Анжелик трясла меня что есть силы.

— Мы нашли.

Она смотрела на меня. Её взгляд пронизывал насквозь.

— Что нашли?

Сестра приблизила ко мне омут своих тёмных глаз.

— Ты почему такая? В последнее время? Мне ударить тебя?

— А вдруг он меня готовит сразу на постриг, мне страшно, Анжелик. Что-то не так. Я чувствую это. Мы зря ему доверились.

— Наш дом сообщается переходом с небольшим строением — оно находится во дворах. Непотребное, нежилое и пустующее. Совершенно заброшенное. Словом, просто помойка, то, что нужно!

— А что дальше? Снова в бега? Я могу не вынести дальней дороги верхом. Кто нас поддержит? Капитан Луи? Его нет в Париже. Вейлр и Ивонн? Не знаю.

— Я, Антонио и Арман. Отец, он не допустит твоего пострига.

— Я не хочу ставить его перед выбором, Анжелик. Измученная токсикозом жена или взрослая дочь, от первого любви, рождённая вне брака. Пусть всё идёт своим чередом.

И вновь погружение в себя.

Появилась обида на весь мир, на себя. Она разрушала, находя всё новые причины жалеть себя. Как тёмная тень, что окутывает душу своим холодом и поглощает каждую искру радости. Она усиливалась, находя новые и новые причины для своего существования. У меня был выбор: могла уйти на перерождение тогда, в объятиях всадника, что с нежностью держал на руках впавшую в забвение девушку. Я выбрала жизнь.

«— я нужна им, я нужна своей семье», — кричала и билась в темноте. Тогда.

Не лучше ли было смириться и уйти в небытие.

— Ты слышишь меня?

— Слышу.

— Уже несколько часов ты стоишь так и смотришь в окно. Я всё рассказала Антонио и Арману.

— Кристин, что ты делаешь с собой?

Раздался голос брата.

— Не знаю. Это просто заговор. Они уже всё решили.

— Реши же и ты, что для тебя важнее.

— Ты о чём?

— Я, о главном. А ты? Ты словно в замкнутом круге. Мечешься. Сражаясь за всю семью. Одна. Нам не нужны такие жертвы, тяжело от этого, пойми. Сядь и подумай. Зачем тебе быть обласканной Франциском? Зачем тебе мнение света. Не рождённая ещё Елизавета. Даст Всевышний, и вы увидите друг друга в этом мире.

Пойми! Он не изменился. Ты снова разменная карта в его игре. Сейчас главное, это сохранить свободу. Сохранить свою жизнь. Что он обещал Ордену взамен на мир между нашими странами? Он собрался воевать с Англией за веру, ему нужны средства. Кого он обещал Ордену? Чьи знания их интересуют, прежде всего? Они сведут тебя с ума на допросах, сестра! Им постоянно будет мало.

Антонио говорил абсолютным шёпотом, но его слова они врезались в сознание. Били кнутом по оголённым нервам. Это была не речь юного графа.

Падре, передо мной стоял именно Он. Но в этом своём воплощении он был решителен и готов к действиям.

— Всё фальшь. Эти его приезды. Он всё понял, как только увидел тебя в тот первый день. Он знает, что ты давно и истинно приняла католицизм. Он знает, кто ты. К чему эти спектакли по вечерам? Знает, что православие — это только прикрытие. Ты задумывалась о том, какой ты подпишешь документ в церкви, ты будешь его перечитывать и изучать возле алтаря? Ты уверена, что это будет выражение твоей твёрдой воли — принять католическое вероучение? Возможно, это будет отречение от всего, что ты имеешь, и согласие на заключение в монастырь. Если тебя вывезут в Испанию, мы не сможем тебе помочь. Это будет путь в никуда.

— Но отец.

— Князь может и не быть в курсе всех планов Франциска. Он чувствует что-то. Но изменить это уже не в силах, он открыл ему все карты. Доверился. Ты сама просила его об этом. Хватит, Кристин, хватит играть роль послушной и готовой на всё ради веры и семьи девочки. Твоя сила в непредсказуемости. Пришло время ещё раз обыграть их. Ты пойми, они просто люди, возомнившие себя вершителями судеб.

Короли, герцоги, графы, служители Ордена — идиоты. Ты же знаешь, что это просто пустой звук, Там. Там это ничего не значит. Растворятся в пыль, станут всем и ничем, и — всё, конец.

Это были слова, которые ждало моё измученное переживаниями и страхами сознание. Страхами, прежде всего за семью. Решение возникло словно ниоткуда. Совершенно внезапно.

«— не все карты открыты, дядя, не все».

— Как только в очередной раз Его Величество приедет читать мне слово Божье, отвлеките всех взрослых. Дайте мне с ним уединиться. Прикройте меня своими спинами. Мне нужно буквально четверть часа.

А если это будет в этот вечер? Сегодня? Мне нужны силы. Упасть бездыханной перед всей честной компанией не хотелось бы.

— А сейчас мне нужно побыть одной. Я не выгоняю вас. Но побудьте пока в гостиной на втором этаже. Мне необходимо собраться с мыслями. Шевалье Арман, ваши пилюли, из чего они там? Они мне необходимы. Почему они такие невкусные. Что в них, кроме растений из Шотландии? — Порошок какао, ваша светлость, так любимый вами. — Фу, какая горечь. — Не всё золото, что блестит, Христина. Не всё.

Прилегла на кушетку.

Указ Франциска, он в кабинете отца, в жилой части здания. Это же просто прекрасно. Мы втроём, под охраной короля. Я, Антонио и Анжелик.

Итак, Вселенная, помоги мне. Медитация. Мне нужна эта энергия. Я много думала. Я боялась пробовать на ком-то. Боялась вновь разболеться. Но работала с энергией постоянно. Научи. Помоги. Всевышний!

Мысли встали в размеренный порядок: вот для чего нужна молитва! Они кружили по правильным траекториям, упорядочиваясь, складывались в определённый план. Закрыв глаза, я мысленно видела их кружение: из одного состояния в другое, с одного энергетического уровня на другой. Видела свой переход на более высокий энергетический уровень, словно квантовый скачок.

Я другая, я справлюсь.

Свечи, они создают, неповторимый уют, не правда ли. Игла скользила по шёлку ткани. Это словно традиция. Прекрасный лик Мадонны, красная шёлковая нить, я трудилась над ним днём и ночью. Подарок для дяди.

Хотя.

Возможно, он ему не понадобится.

Перед всеми великими своими деяниями я вышиваю.

Словно это даёт мне силу привести в порядок мысли. Свои. Какие удобные пяльцы. Их можно поставить на пол, а затем, если сложить, то возложить на колени.

Тихо мурлыкала давно забытый шлягер, из прошлых девяностых:

«— Свечи, горели, свечи нежным костром любви — вечер, последний вечер: время останови…».

Доложили о приходе гостя. Во взгляде мадемуазель Анжелик застыла тревога. Повела плечом.

Всё хорошо.

Ситуация под контролем.

И вдруг поняла: эта мысль огрела меня словно обухом по голове. Тот портрет в медальоне. Франциск до последнего сомневался. Каталина я или нет. Он верил, и нет, не знал, что спросить в подтверждение: и вот, решив окончательно проверить, с помощью облика когда-то любимой женщины, он показал мне её изображение.

А затем гладил моё запястье, ощущал, как по вене пульсирует моя кровь. Он знал, что я не устою. Это было словно ударом под дых. На миг перестало хватать воздуха.

«— … дядя — а вы тот ещё гад»!

Именно это мне придало уверенности в последующих моих действиях. Я больше не сомневалась.

Его слова об истинной вере звучали музыкальным фоном. Я слушала его наслаждаясь. Вплетала свои мысли. Уговаривая поверить, полюбить, довериться. Я видела эти волны. Его энергия становилась моей, я тянула её на себя, решая, что с ним делать. Он был в моей власти.

Доверительно шептала.

— Сир. Так мало времени осталось. Моя душа, она в смятении. Я словно и не я. Сомнения в правильности моего решения посетили, обиды не отпускают. Возможно ли мне удалиться в монастырь Непорочного зачатия до самого моего принятия истинной веры? Очищение, неустанные молитвы, и, конечно же, исповедь успокоит мою душу. Беседы с матерью настоятельницей. Не оставьте мою просьбу без внимания, Ваше Величество. Дядя.

Я ловила его мысли, ловила его мутнеющий взгляд. Это была словно музыкальная какофония. Изумление и радость, и ещё полный коктейль чего-то. Он боролся с собой, но в итоге, основательно поприжав совесть, взглянув мне в глаза, произнёс.

— Дитя, мы вас доставим…

Его взгляд стекленел.

«— мы вас доставим».

— Куда? Расскажите.

«доверьтесь, поверьте мне, мои помыслы полны чистой любовью к вам».

— На постриг дитя, в Испанию, в монастырь, который недавно учредил духовно-рыцарский орден монахов-госпитальеров: как вы и сами решите в момент святого причастия. Вы же уже всё решили? Для себя.

— Конечно. Подпишите разрешение на выезд из Парижа. И здесь. И вот это ещё. И письмо настоятельнице монастыря.

— Спасибо. Сир.

Собирала силы для последнего, самого сильного, не удара. Нет.

Как можно? Мы же с ним одной крови.

Воздействия. Сложила все подписанные им чистые и не только чистые, листы в приготовленную библию. Отложила перо. Сверху на столик накинула пяльцы с работой.

Прикрыв глаза, мысленно аккумулировала энергию.

Казалось, появились новые силы, которые я тянула из этого высокого и широкоплечего мужчины.

Дышала.

«— Вселенная, не ради похоти и злых помыслов, я делаю это. Ради жизни своей, и близких мне людей. И не рождённой ещё невинной девочки».

— Забудьте обо мне, сир!

Игла с шёлковой красной нитью вонзилась в ткань. Стежок. Ещё.

— Навсегда. О моей семье, обо всех. Об Анне и Бланке. Навсегда. Уважайте князя д' Фуркево и его супругу, не чините им препятствий ни в чём. Вечно!

И снова игла в ткани.

'— тихий мотив разлуки

нам с тобой прозвучит…

— свечи, горели, свечи нежным костром любви'.

Мурлыкала себе под нос. Франциск словно задремал, откинул голову на резное изголовье дивана.

«— никогда и не вспомнишь ты меня, дядя, ведь никто не споёт тебе больше этого»,

«никогда».

С силой творила заговор рукой с иглой.

Чувствовала боль в голове. Стоп.

Взглянула на профиль мужчины. А ведь я его успела полюбить. Вновь. Встала покачнувшись.

— Я оставлю вас, пожалуй. Его Величество, они заснули.

Обернулась:

«— ровно через десять минут ты проснёшься, откланяешься, и, как всегда, отправишься во дворец, ты забудешь нас навсегда, всех, в том числе и Анну».

Усталость навалилась и легла неподъёмной плитой.

— Донна Адория, я в свои покои. Утомилась что-то.

— Не беспокойтесь, княжна. Мы всё объясним Его Величеству. Женщина была рада моему исчезновению из гостиной.

Проходя мимо стола, взяла из вазы пару апельсин и гранат. Под мышку сунула библию. Подумала о горячем кофе. А может быть, какао и эклеры. Почему бы и нет?

Потихоньку спускалась на кухню.

Уют и запахи.

Мм-м. Как хорошо.

— Ну что вы, донна, попросить нужно было, горничная принесла бы в покои.

— Сварите мне какао, сеньора Пломмия. Густой и сладкий, как вы можете.

Через некоторое время, ожидая, когда остынет любимый напиток, вылавливая последние зёрнышки, граната из толстой кожуры, услышала, как отъехал от нашего дома экипаж.

«— до свидания, Ваше Величество»,

«— а вернее, прощайте навсегда».

Услышала деликатное покашливание. Обернулась.

— Ну что вы, месье Вейлр, подкрадываетесь, словно снежный барс. Присаживайтесь. Составьте компанию.

Присев на краешек стула, мужчина неотрывно смотрел за моими руками, что наливали ему какао в кружку, заботливо пододвигая круассан.

— Когда?

— Завтра.

Грустная улыбка скользнула по лицу.

— Вот только платья старые соберу в один багаж, и всё.

— В этот раз не так, как всегда.

— В этот раз всё чинно и благородно, мой друг. Мне бы вот только знать, мессир Ивонн справился с моим заданием?

— Сказал, что к утру всё будет готово.

— Ну и славно. Пейте какао, а то остынет. Тот домик, что близнецы во дворах нашли, вы его видели?

— И видел, и успел уже обставить нужными вещами.

— Новая обстановка нам не помешает.

Улыбаясь, коснулась его натруженной ладони.

Он не отвёл взгляда.

А утром королевские печати утвердили все венценосные подписи. Подделка которых, конечно же, карается по закону. Ну как такое докажешь, если дядя ездит к нам в квартал, словно поселился в нём.

И отец, изумлённо читая разрешение короля, а по сути, его приказ на долгую молитву и моё покаяние в Монастыре Непорочного зачатия, обречённо склонил голову:

— Собирайтесь, княжна, я отвезу вас. Вот так, значит, это бы и произошло, ничего не поделаешь, приказ.

— Не стоит, ваша светлость. Я уже готова. Я вернусь. Обязательно. Это главное, что вы должны запомнить. А сейчас пройдите к мадам Жанне, ей будет очень тяжело.

Безвольно опустились его руки. Это ненадолго. Через два часа он всё вспомнит. Нам нужно время. На его столе остались все документы. Приказы и королевские указы. Он выполнит всё правильно. А в библии у Жанны записка.

«— я обязательно вернусь».

«— люблю тебя, как прежде».

Сеньор Рикардо смотрел вслед удаляющемуся экипажу. Растеряно, сводя брови. А после он затерялся среди таких же, что без гербов разъезжали по столице, сейчас уже и не вспомнишь, каким он был.

Начальник охраны, пожилой гвардеец, сжимал в руках разрешение на выезд княжны из имения. В монастырь: приказ короля, он слышал сплетни, что всё этим закончится. Можно сворачиваться, но примерно через месяц продлим удовольствие, находя всё большее количество причин для проживания в этом отеле. Район тихим стал, жителям нравится.

Улица, что пролегала возле лавки благовоний, недалеко от собора Парижской Богоматери, королевского лекаря Рене, — тёмный экипаж без опознавательных знаков и кони, сильные и выносливые, накормленные и готовые к дальней дороге.

— Не о такой встрече я мечтала, мессир. Я мечтала увидеть её — Екатерину. Берегите эту беременность будущей нашей королевы: благодаря рождённой девочки мир воцарится между всегда воюющими странами.

— Спасибо за сына, ваша светлость. Мой мальчик. Подумать только, шевалье. Она всё знает, она не забудет. Через два года. Мы встретимся. Наши звёзды, они сойдутся.

— Прощайте, до встречи, Рене. Спасибо за всё, за экипаж и лошадей, передайте Ей, мы вернёмся. Всё будет хорошо.

— Я приготовил записи и снадобья, возьмите этот сундук — шевалье, Арман всё поймёт, вы обязательно поправитесь, ваша светлость.

Мы не могли расстаться. Объятия и склонённая голова на плече друга. Ведь так бывает: кому-то он заклятый враг и личный изготовитель ядов Екатерины Медичи, а кому-то просто друг.

Заехав в монастырь Непорочного зачатия, попросившись на аудиенцию к матери настоятельнице, молодая мадемуазель, роняя горькие слёзы, рассказывала о тоске и метаниях своей души. Обманул её кто-то, ухаживал, а оказалось, невеста у него в Испании.

Пожилая матушка, что заведовала монастырём, однозначно помнила, как девушка, согласившись уйти от светской жизни, закрылась в келье на долгое покаяние. Ну а дальше, что? Да здесь она где-то. Ворота-то больше и не открывали, ни для кого более. В молитву ушла голубка. Кается, готовиться к исповеди и к постригу. А всё остальное не подлежит разглашению: таинство пострига. Она теперь невеста создателя нашего. Её душа отторгла, всё светское и напускное. Это её выбор.

Пыль дорог под колёсами дормеза и фигурка девушки, напротив укутанная в тёплые одеяла, что замерла на спальном месте, как когда-то. Мерное покачивание, свет луны — безмолвной свидетельницы.

Как давно это было.

Мадонна!

Нераспустившийся бутон розы. Она спала. Последние дни были словно во сне. А вернее, в дороге. В ход шли все документы, что княжна выправила, подписанные Его Величество.

— Каталина. Мы подъезжаем. Просыпайтесь.

— Граф Антонио. Уже? Мне кажется, я только голову преклонила.

— У нас мало времени. Капитан Луи уже ожидает, Ивонн отправился верхом, опережая нас на много времени.

— Лишь бы они не успели выйти в море, приказ был переправить каравеллу в Марсель.

— Вот и переправим.

— Сколько иронии в вашем голосе, братец.

— Как вы удивительно непрактичны, сестрица Кристин. Набрали старых льняных нарядов в дорогу. Анжелик сказала, что одни юбки отрезали и уложили в сумки, а лифы все дома оставили, чем грудь-то прикроете, одна только кофта на вас да рубашка с моего плеча.

— Что верно, то верно. Нам наряды ни к чему, мы в монастыре. А где сестра?

— Верхом с шевалье Арманом глотают пыль с дорог Франции, мечтая о Венеции.

— Мечты должны сбываться, граф. Особенно в юности.

Не хотелось думать о том, что пережили отец и княгиня Жанна, сеньоры Адория и Рикардо де ла Кано, когда они поняли, что мы, оставив их, покинули Францию.

Осознали ли они полностью наше отсутствие? Хотелось непременно отправить весточку — однако нет. Не время.

Успокаивало только одно: если бы Франциск и Орден успели быстрее, переживания и чувство вины всех членов семьи, что они допустили моё заточение, были бы в разы сильнее. Они никогда бы себе этого не простили.

В порту безлунной ночью, оставив на постоялом дворе экипаж и лошадей с приказом доставить их в указанное место в Париже, мы пересели на шлюпку. Члены нашей команды ожидали нас, их успел предупредить месье Ивонн. Обеспокоенные лица и сурово сведённые брови шотландцев разгладились, когда они увидели наш небольшой отряд. Не задавали вопросов, хотя в их глазах я читала невысказанное.

— Поспешим. Скоро начнётся прилив, это усложнит нам нашу задачу.

Путь до каравеллы и тихая беседа с вечным спутником, не только этой планеты… Не только.

«довольна, мы опять в бегах, что скажешь»? Она молча наблюдала, хоть бы знак, какой подала.

Гребцы, воодушевлённые происходящим и совершенно несогласные с теми досмотрами, которые неукоснительно проводились на судне, стали одним большим, хорошо сработанным коллективом.

— Я хочу сменить название судна. Видела в трюме старое, вытертое и подпорченное водой и временем. Спасибо, что не выбросили его, оно вполне нас сейчас устроит.

Мой голос звучал очень решительно. При свете фонарей, отойдя от берега и встав на рейд буквально на входе в залив, затесавшись среди других судов, команда взялась за работу. Подвесные сооружения из канатов и люди, готовые очень быстро изменить не только название судна, но и всю свою жизнь.

Ранним утром, не дождавшись рассвета, каравелла San Lorenzo покинула порт, оставив доверенного человека короля доглядывать свои сны в комнатах, снятых им для проживания.

Гвардейцы же, удивлённо увидев утром отсутствие судна, не могли понять, как это их угораздило так отличиться в таверне. Вроде пили все вместе: члены команды составили им компанию, да они стали практически братьями! Французы, гвардейцы и шотландцы — моряки, те ещё пройдохи, народ бывалый, но перебрали именно они, служивые.

Виски, конечно, был знатным.

И не перебрали вовсе, а, возможно, отравились. Так и есть, всё это, однозначно, можно списать на отравление. Вода вон затхлая везде, привозят её издалека. Вино, вот другое дело, чистое, как слеза младенца.

Мне казалось, сам всевышний благословил нас на это путешествие.

Граф Антонио решил взять курс на Средиземное море, как если бы мы действительно следовали в Марсель. Нам предстояло обогнуть Францию, Испанию и Португалию. Пройти Гибралтарский пролив и укрыться на нашем острове, а затем решить, что же делать дальше. Ведь так долго продолжаться не может. Хотелось уже какой-то стабильной оседлости.

В команде было много моряков из Шотландии. Они просто горели желанием посмотреть мир. Каждый день мы рассматривали карты князя Давида, ещё раз понимая, как уникальна земная твердь и её водные просторы.

— Капитан Луи, судно готово к путешествию?

— Да, ваша светлость. Мы успели реконструировать механизм. Он сейчас может работать на твёрдом топливе и на ручном взводе. От угля выхлоп виден издалека, все работы приходится проводить ночью. На острове мы пополним запасы жидкого топлива.

— Хорошо.

Я задумчиво смотрела вдаль.

Юный шотландец, исполняя обязанности кока, очень волновался. Боясь не справиться, он напортачил уже в приготовлении несколько блюд. Мы, не сговариваясь, решились помогать ему с Анжелик, вводя команду своими поступками в транс.

— На судне мы все находимся практически в одинаковом положении. Помощь друг другу — это меньшее, что мы можем сделать. Пока попутный ветер, и стоит хорошая погода, нужно извлекать из этого максимум выгоды. Есть ли необходимость нашего появления в порту Ля Рашель? Капитан? Пополнить запасы провизии и пресной воды.

— Лучше в Бордо, ваша светлость.

Удивительно, но только на судне я поняла, насколько, всё было фальшью и навязанной нам игрой, там. В Париже. Как я могла столь слепо верить в чудо, изменяя себе? А ещё было понятно, что я «сломала» что-то для себя, ведь в Шотландии, в склепе, осталась моя частичка, которая, возможно, отвечала за творчество и полёт фантазии. Или это герцог забрал с собой? Не знаю.

Как я там говорила, настоятельнице в Монастыре Непорочного зачатия под Парижем?

«— моя душа мечется».

Так, оно и было. Она металась и не находила себя. Всё свободное время я проводила на палубе. Океан забирал негатив, словно смывал его бирюзовой волной. Я хотела, чтобы он смыл тревоги и боль, которые встречала на своём жизненном пути. Наблюдая за бесконечным шумом волн и ощущая лёгкую прохладу морского, бриза, не хотела даже вспоминать, о чём мы говорили с дядей. Перед глазами стоял медальон и его руки, раскрывающие его.

И в этот момент хотелось стать перелётной птицей, и на самое короткое время, поднявшись в небо, долететь до отца и всех родных, которые уже давно стали самыми близкими людьми в этом мире. И сказать им, что у нас всё хорошо. Что мы вернёмся. Нам просто очень нужно исчезнуть на это время.

Про нас должны забыть все, кто хотел вновь использовать нас в своих интригах.

По подсчётам капитана Луи, завтра на горизонте должен появиться порт Бордо.

— Анжелик, мне необходимо снять наращённые волосы, от них начинает болеть голова.

Я объяснила ей, как это сделать.

Адории и Илоны не было с нами. Кинжалом Антонио она аккуратно надрезала нить, которой в последний раз сеньора Адория пришила мне трессы. Деликатно распутывала конструкцию, стараясь сильно не дёргать, расплела колоски. Голове стало намного легче. Мои родные волосы доставали уже практически до лопаток. Я протягивала через густые пряди растопыренные пальцы, старательно выравнивая их.

— Нам нужно переодеться в мужские одежды. Мы усыпили бдительность короля, он считает, что мы в монастыре, но служители Ордена не найдут меня в рядах послушниц. И это будет для них повод начать собственное расследование.

— Я не дам остричь волосы.

Девочка испуганно замерла.

— Нет, конечно. Мы их только подравняем. Чтобы можно было сделать кое-что особенное.

Нехитрые манипуляции, и у кока появилось два помощника, неопытные юнги, которые как можно больше времени проводили на улице, стараясь схватить загар и обветрить лицо. На случай досмотра в порту весь багаж был спрятан. В такие места, что один только капитан знал, как их можно вскрыть.

Каждый день, каждый час путешествия мы вновь были во власти природы: — ветра, который направлял паруса согласно заданного курса, власти океана, который временами совершенно не щадил наши чувства. На небесах светили звёзды, направляя наш путь сквозь темноту ночи. Именно по этим светилам капитан выстраивал навигацию, следуя за их блеском, проводя нас через опасности и испытания. Итак, Бордо. В последний момент меня что-то остановило от мысли зайти в порт. Хотя желание было очень велико, меня тянуло узнать, что говорит в принципе торговый люд. Так, наверное, тянет преступника на место преступления. Он хочет насладиться эффектом.

Но остановившийся взгляд дяди мне мерещился повсюду:

— Капитан, встаньте на рейде, судно не будет заходить в порт.

— Месье Вейлр, всё необходимое указано в списке, я ознакомила вас с ним. Вы отправитесь на боте в порт. Избегайте контактов и лишних разговоров. Нужно закупить всё необходимое в самые кратчайшие сроки. Если через пять часов мы не увидим вас в подзорную трубу на боте. Мы выйдем в море без вас. Пункт назначения вы знаете. Встречаемся на острове.

— Без пресной воды, это большой риск, ваша светлость.

— У нас нет выхода, и вы знаете об этом. От всех нас, прежде всего, требуется слаженная работа. Итак, главное спокойствие и рассудительность, без паники. Закупайте вначале то, что можно погрузить на судно с бота, пока на море штиль. При малейшем подозрении на излишнее внимание кого-либо к происходящему не усердствуйте, сразу выходите в море. Команда бота должна быть в полной готовности и ожидать вашей команды.

Потянулись часы ожидания. Капитан докладывал, что наши посланцы наконец-то пришвартовались к причалу в самом густо обитаемом месте. Они сразу слились с толпой.

Началась погрузка: мешки и бочонки.

— Ваша светлость, не переживайте, на борту много виски.

— Мне нравится ваш настрой, капитан…

И тут же последовало тревожное замечание о том, что бот в спешном порядке вышел в море. Да, месье, Вейлр на месте. Ожидание. Гребцы: — как я понимала их, неравная борьба со стихией, порой отнимала все их силы. Они должны были быть физически сильными, чтобы управлять тяжёлой лодкой, находчивыми, чтобы быстро принимать решения в критических ситуациях.

— Поднять якоря, капитан, и выйти им навстречу, приготовить канаты, мы должны взять их на буксир.

Мессир Луи понял идею. Через несколько часов мы уходили в морскую даль. Провианта закупить получилось немного. Всё подняли на судно в старых рыболовных сетях. О вещах и говорить нечего, не успели. Главное, это бочонки с водой, новые рыболовные снасти, масло, оливы, живые куры — несушки, корм для них и мука.

А далее всё свободное время мы с Арманом и Анжелик готовили сборники для воды на случай дождя. Находили в трюме бочки. Моряки поднимали их на палубы, отмачивали в морской воде, отмывали и крепили к бортам.

Рыбакам попадались великолепные экземпляры тунца. Прекрасная рыба, и мяса не надо. Разделка, засолка, сушка и вяленье также отнимала много времени. Но это было на пользу. Бездействие, оно удручало.

Когда же капитан объявил, что ожидается непогода, мы сняли сухие ломтики рыбы, развешенной во всех пригодных для этого мероприятия местах, закутав продукцию в пропитанную маслом ткань, поместили на полках хранилища.

Приготовились к хорошему ливню, решив, что, если начнётся шторм, запустим винт.

— Что произошло в порту?

Вейлр в тот день был явно напряжён. И сильно.

— Вас ищут, ваша светлость, это несложно было понять. Вначале всё было спокойно, а затем что-то незримо изменилось вокруг. Напряжение. Люди они явно боялись, даже говорили вполголоса. На соседнем боте я услышал разговор о том, что кого-то разыскивают. Что уже, который день местные монастырские рыцари с осмотром обходят порт. Пропало несколько светловолосых девушек из добропорядочных семей.

— Как они быстро пришли в себя и начали действовать. Мы скоро окажемся в водах Испании. Если не будет хорошего ливня, то запаса воды недостаточно.

— Зайдём в Байонну, это последний город — порт перед Испанией, они недавно приняли беженцев, евреев, что спасались от притеснений католиков во Франции и Испании. Об этом говорили в Бордо. Попробуем затеряться.

— Сможем ли мы укрыться на нашем острове?

— Главное — успеть добрать туда быстрее всех остальных. Каравеллу можно укрыть в гроте. И затаиться на несколько месяцев.

— Хорошо.

Небо чернело на глазах, но не оно было причиной всех моих тревог.

«— … правильно ли мы делаем, направляясь в забытое имение на маленьком клочке суши»?

Капитан принял решение отклониться от курса и уйти немного севернее, так как по картам князя Давида там были более спокойные регионы. Это нам удлиняло, конечно, путь, но штормовая зона нас привлекала всё меньше и меньше.

Итак, нам достался суточный ливневый дождь, заполнивший многие наши ёмкости пресной водой практически до отказа, хоть в чём-то он был полезен, и сильная качка. Привыкнув уже ко всему, мы успели с Анжелик отмыть себя до скрипа. Винт работал, не переставая, затем он затих. А болтанка длилась всю долгую, очень тёмную ночь. Но всё когда-нибудь заканчивается. Выяснилось, что, борясь с непогодой, мы не только сильно отклонились от курса, но и порт Байонну оставили далеко позади.

Погода восстанавливалась. Граф Антонио и капитан Луи искали наше местоположение.

— Мы находимся в водах Испанского королевства, сменить флаг! На борту только испанская или шотландская речь! Мы не говорим больше на французском языке, это приказ.

Капитан Луи сухо и отрывисто отдавал распоряжения. Судно San Lorenzo находится в собственности у испанского графа Антонио де ла Гутьеррес!

Так значилось по документам. Договор покупки каравеллы был заключён на княгиню д’Арагонна. На графа Антонио я составила завещательное письмо. Далее мы шли под парусами на очень приличной скорости, стараясь наверстать упущенное и потраченное на борьбу со стихией время. Это были просто гонки. И мы прекрасно знали, что стояло на кону. Возможно, наша свобода, а, возможно, и жизнь.

Спустя несколько дней изначально мы заметили несколько чаек, а после небольшой островок с высокими скалистыми берегами и стареньким маяком на самой его высокой точке. Сделав остановку, матросы, также закрепив себя канатами, лучше укрепили буквы нового названия, выкрасили их ярко-синей краской. В ход шло всё, чтобы сменить облик судну. Один из косых парусов заменили новым, ярким, в голубых тонах.

Как же не стабильна погода!

Полный штиль и яркое солнце над головой, сушим всё, что отсырело во время шторма. Матросы практически вручную выполняют ещё один завод пружины. Ещё пять часов движения вперёд нам обеспечено. Мы с Анжелик управляемся возле печи, каждый день, экономя воду. Её запасы опять внушают беспокойство. Вначале обжигаем с непривычки руки о горячие сковороды, обеспечивая команде хорошее питание, вспоминаем сеньору Пломмия самыми добрыми словами.

Эти дни безумной гонки, они смешались для нас в один сплошной сюжет. Дни сменяли ночи.

И в какой-то момент я сказала себе «стоп», мне нужно подумать, убрать из головы суету и подумать. Именно в этот момент я поняла:

«— нам нельзя на остров».

Его ценность в стратегическом плане изменилась. Про него знают. Все. Мы загоним себя в ловушку. В мышеловку. Мы не выстоим там против столь грозного врага.

Шагами умеряла палубу, считая их вдоль и поперёк. Прокручивая в голове все возможные варианты.

Подойдя к капитану и графу, Антонио вымолвила:

— Держим курс на Венецию. Тот особняк отца, где они уединились с мадам Жанной после венчания, капитан Луи, вы их туда отвозили на боте?

Сдержанный кивок и взгляд, направленный вдаль. Он уже просчитывал всё наперёд.

— Да, ваша светлость, на острове Мурано, в богатом квартале. Я помню.

— Вот и славно, нельзя нам на остров. Мы загоним себя в ловушку. Второй вопрос. И очень важный.

Я смотрела на капитана и брата.

— Капитан Луи, вы каждое воскресенье проводите на судне мессу, вы здесь закон и порядок, я готова приступить к принятию в полное общение себя с Католической Церковью. Смогу ли я войти в истинную веру на каравелле, пройдя катехизацию в Париже, имея наставником короля Франции? Граф, я исповедалась в монастыре Непорочного зачатия, настоятельница провела со мной очень содержательную беседу, — можно ли будет в это воскресенье провести торжественную Мессу, и с этого самого времени считать меня католичкой?

— Я даже не сомневаюсь в этом, ваша светлость. В судовом журнале будет проведена запись об этом ссылкой на охранный указ короля Франциска, также в судовом журнале вы в письменной форме изложите своё желание, подробно описав обстоятельства этого дела.

Всё совершенно неплохо складывалась.

Единственное, о чём я раздумывала, так это о своём дворянском титуле. Отец ни разу мне не сказал о моём баронстве. Кристин Аими Беатрис д' Сов — звучит красиво, но я не слышала предложения признать это имя.

Сейчас я княжна, наместница царя на своих землях. Пусть они остались в Новгороде, но этот титул дан мне с рождения (согласно легенде). Баронесса — это просто землевладелица, не самый верх аристократии, скажу я вам. Я не гонюсь за титулами, но и впадать в зависимость от кого-либо не собираюсь. Становясь баронессой верноподданной короля Франциска и любого его наместника на тех или иных землях, я должна буду неукоснительно выполнять их требования. Надо мной будет стоять граф или маркиз, и любые мои поместья будут входить в состав их графства.

Мне это не подходит. Абсолютно.

— Кристин, поделитесь со мной своими мыслями.

— Кто я Антонио? Я как-то об этом совершенно не позаботилась.

— Зато о других вы думали всегда. Это не упрёк, не подумайте, это просто факт. По документам княжны Христины вам сейчас идёт восемнадцатый год. Выглядите вы ещё моложе. У вас два варианта: вписать себя в грамоту на основании завещания Каталины, и стать княжной д' Арагонна, наследуя за Каталиной титул и её княжеский остров, который значится за ней в Неаполитанском королевстве. Или разделить со мной графский титул де ла Гутьеррес. Я готов признать вас официально своей старшей сестрой. Кристин, вы княжна, а по рождению инфанта, ниже графского титула, вам не стоит опускаться.

Итак, я часами просиживала в кабинете капитана, решая, оформляя документы, вшивая их по датам, в семейный архив д' Арагонна. Придя в этот мир бесприданницей, на этот момент я была достаточно состоятельна. Мне ни к чему баронство и подати на имущество, которым я владею. Спасибо, Антонио, я благодарна ему за всё. Он готов меня сделать совладелицей титула. Но я останусь при своём.

На воскресной мессе в свои права вступала княжна Кристин Аими Изабелл д' Арагонна.

«Аими» — так хотел отец.

«Изабелл» — имя женщины, которая дала мне жизнь в этом мире.

Так тому и быть. Я не буду прогибаться под обстоятельства. Я буду носить с достоинством то, что мне принадлежит по праву.

Пересекая Гибралтарский пролив, мы с надеждой смотрели вперёд. В смотровой корзине постоянно находился юнга с подзорной трубой. Я старалась не думать о том, как я выгляжу.

Хотя могла себе это представить, потому как каждый день видела похудевшую и ставшую ещё более смуглой Анжелик. С затянутыми волосами, в короткой причёске — это был просто юнга. Привыкший ко всему, в том числе к тяжёлой работе на судне. Куда пропала та прелестница, которая изъявила желание прослушать лекции по философии в Сорбонне?

Зеркало в руки брать не хотелось. Растрёпанные юнги, с неухоженными руками. Мы уже больше месяца были в пути, и это сказывалось буквально на всём.

Но на принятие католичества я надела-таки наряд, в котором уезжала из Парижа, на мне был крест отца и браслет с портретом князя Давида. Волосы легли в косу вокруг головы. Рассветное солнце, оно осветило сие таинство. Граф Антонио с капитаном провели службу. Вокруг были самые близкие друзья, команда и Анжелик. И Вселенная, как же без неё — главный свидетель.

Наши бортовые орудия были в боевой готовности. Позади остался остров Мальта, нас встречала Адриатика. Суда, которые замечал смотрящий, мы старались не пересекаться с ними. Набирая скорость, уходили из зоны видимости.

Хотя дать бой пиратам или османам не составляло большой трудности. Я чувствовала в команде какую-то недосказанность. Не было усталости, они проходили очередную закалку, в том числе и эмоциональную. Вооружённая заварушка, под занавес всех событий была бы для них той самой высокой нотой, на которой хотелось бы всё закончить.

— Я не представляю уже себя на суше.

Анжелик смотрела вперёд, на Венецианскую лагуну. От восхищения замирало сердце. Под ярко-голубым небом Венеция была прекрасна.

— Княжна д' Фуркево мы сделали это, думаю, мы установили новый скоростной рекорд и практически выиграли этот тур. Сейчас ваш выход, дорогая.

Анжелик недоумённо смотрела мне в глаза.

— Пора перевоплощаться, я приготовила нам ванну, дорогая. И вы полезете в неё первой. Не забывайте о том, что вы приехали в имение своего отца-князя д' Фуркево. По легенде: вы просто обязаны дождаться его приезда и приезда матушки. А также нам необходимо встретиться с нашей дуэньей и родственницей — маркизой д' Аулестия с дочерью.

— Я не хочу.

Чёрный омут глаз и обветренные губы, слегка дрогнувшие от нахлынувших чувств.

— Не хочу обратно в корсет, в затянутое платье. Хочу на волю. Хочу быть обыкновенной девушкой. Давай сделаем ремонт каравеллы и отправимся в Индию или Грецию. Кристин, пожалуйста. Опять заговоры и интриги, вечные недомолвки и натянутые до предела нервы. И вечный страх за тебя, он только отступил. Я только жить начала, так как мне нравится! Мы богаты, у нас хорошая команда. Ну их всех. Пусть живут как хотят.

Я думала. Искушение. Как оно было велико.

— Давай вначале попадём в дом отца. Оформим наше пребывание в Венеции. Отремонтируем судно. Приведём себя в порядок. Разложим карты и атласы и подумаем. Куда отправимся? Хорошо?

Девочка заворожённо кивнула.

— Не обманешь?

— Нет, конечно.

— А карнавал посмотрим?

— Давай смоем с себя грязь и кухонные запахи. Приведём в порядок волосы и руки и предстанем перед досмотром, как положено княжеским детям. Корсет и украшения обязательны.

В ответ я увидела сведённые к переносице брови и недовольный, подозревающий неладное взгляд. Кажется, я разбудила вулкан тайных желаний. Ох, этот подростковый период.

И это только начало. Посмотрим, что будет дальше.

— Месье Вейлр зайдите в кабинет капитана, пожалуйста.

Встретила взволнованный взгляд мужчины. Сколько ему лет? Возможно, около сорока. Может, чуть больше. По возрасту он как отец.

Я долго ожидала этого момента.

Вложила ему в руки указ. В котором княгиня Каталина д’Арагонна ещё при своей жизни, утверждает мессира Вейлра в должности шевалье де Руэ при княжне Христине Иоанновне.

Изумление и тихий шок.

Масса эмоций на лице.

Дрожащие, наработанные руки.

— Ваша светлость. Я простой кузнец.

— Не спорьте, шевалье. Я не хочу вас лишиться и оставить на острове Мурано. Таких профессионалов, как вы, оттуда так просто не отпускают. Венецианцы строго хранят секреты своего стекла. Мастера не отпустят, рыцаря, что приехал в свите княжны, будут вынуждены отпустить. Мы должны предусмотреть всё. Храните втайне производство своих зеркал. В Венеции вы должны быть всё время возле меня. Я не представляю свою жизнь без вас. Вам будет положена дополнительная оплата труда.

Спасибо вам, за всё.

Обняла мужчину.

— Поверьте в себя, наконец-то. Я читала, про какого-то короля, он любил в кузне собирать замки. Я не плохой ювелир, но при этом родилась в королевской семье. Оставьте свои тревожные мысли, просто будьте таким, как и раньше. Моим рыцарем.

— Княжна.

Он склонил голову.

— По сути, это титул шевалье, не подтверждённый строением, но наделённый земельным участком во Франции, небольшим, но тем не менее. Он пожизненный и может передаваться по наследству.

— Я дворянин?

— В первом поколении, месье.

— Мадонна!

Мой смех звенел колокольчиком. Наконец, то, оказывается, как приятно делать такие вот подарки близким людям.

— А вы, что думали, аристократы сделаны из другого теста? Извольте стать им, шевалье де Руэ.

Та уже участь постигла и Ивонна. Антонио де ла Гутьеррес назначил ювелира своим шевалье. Титул также был наделён небольшим участком в горах, на территории графства в Испании. С условием сохранения всех тайн ювелирного дома де ла Гутьеррес. Мы не могли рисковать своими мастерами. Всех въехавших на остров нам однозначно пришлось регистрировать.

Привратник, как долго он открывал решётчатые ворота дома, после того, как в маленькое окошечко в двери ему протянули заключение о нашей регистрации на острове Мурано. Затем последовала одна створка той самой толстенной двери. Она приоткрылась и собиралась закрыться вновь.

Его настороженный взгляд.

— Открывайте милейший, княжна д' Фуркево и граф де ла Гутьеррес пожаловали в имение отца, — капитан местной полиции бурчал не замолкая.

Сколько в нём энергии? К нам бы на судно его заводить мотор.

Нас проводили на место, после оформления всех документов.

Шевалье Вейлр де Руэ, подав мне руку, помог сойти на землю с бота. Не привычно мешали пышные юбки европейского наряда. Я, не скрывая уже лица, разглядывала наше новое жилище. Снизу вверх, утопающего, в цветах.

Немноголюдные улицы, очень дорого квартала, с ухоженными каменными домами. Все входные двери домов, которые словно срослись между собой, защищены решётками, как, впрочем, и окна. Бот спокойно можно было пришвартовать возле каменной лестницы, что вела к воде внутреннего канала. А далее подъём по широким ступеням, и вот мы входим во внутренний двор дома. Колоннада первого этажа с комнатами, уходящими вовнутрь строения, лестница на второй этаж, маленький фонтан посередине. Всюду цветы.

Я слышала, как заносили багаж, сразу поднимая его на второй этаж; всё самое ценное, пересчитанное и сверенное ещё на каравелле, было в сохранности сложено в кабинете отца. Его нам указал привратник. Сумки и саквояжи, ящики и баулы. Мужчины организовывали всё вокруг. Требуя от капитана найти нам горничную и повара с хорошими рекомендациями.

Я не отпускала руку Вейлра. Синьорина Анжелик отдавала распоряжения о том, где и кто должен разместиться. Сразу обозначая женскую часть строения. Наконец-то, дом покинул несмолкающий капитан.

— Закройте двери на все замки.

Мой шёпот услышал только шевалье де Руэ. Отпустив его руку, как же крепко я его держала, это просто нервы, прошла к фонтану. Подняла голову. Кусочек голубого неба.

— Княжна, Кристин, там покои, как у нас в Париже, а на первом этаже небольшой бассейн с морской водой, наверху спальня и кабинеты. Я живу с тобой. Кровать большая, нам хватит.

— Хорошо, ваша светлость. Хорошо.

Теперь я поняла, почему так охранялся остров. На нём были кварталы с мастерскими, где делали Муранское стекло. Оно было дорого, очень. Его секрет охранялся правительством Венеции. За разглашение — смертная казнь. Но это на другой стороне острова, что расположился буквально в десяти километрах от центра Венеции.

А были ещё и очень богатые кварталы. Со своими каналами и ажурными мостами. Магазинами, салонами и рынками. Дома построены и оборудованы были так, что из них можно было не выходить месяцами, наслаждаясь уединением и покоем. И в то же время, не чувствуя себя запертым в четырёх стенах.

Господи, мы сделали это.

Каравелла San Lorenzo, осталась стоять на рейде возле острова Лидо, мы сняли команде военные казармы. Под таким названием судно никто не знал. Его не могли связать с нами. Казарм на охранном острове было великое множество, команд и моряков ещё больше. Это была Венеция — жизнь кипела на островах. Команда должна была приступить к текущему ремонту судна.

Я хотела покоя и чувства безопасности. Женская часть дома была глубоко внутри. Мужчины расселились в основном на первом этаже. Чужому человеку в дом, а тем более на женскую его территорию, проникнуть было невозможно.

Ходила и смотрела, трогала руками и восхищалась марокканской плиткой, что был выложен бассейн. И большой спальней с арками окон, с видом на океан. Везде цветы, пальмы и фрукты.

«— … об этом месте никто не знает, мы в безопасности».

Опять вышла в центр и подняла голову, небо. Тёплое и яркое, голубое и безоблачное. Вокруг фонтанчика расположились плетёные кресла.

Заприметила никем не занятые комнаты между первым и вторым этажом. С виду очень несуразные, закрывающиеся, на решётку пошла взглянуть. А затем позвала туда Вейлра и Ивонн.

— Как вы смотрите на то, чтобы оборудовать здесь мастерские?

Я улыбалась.

Солнце и море, они словно возрождали меня к жизни.

Вновь.

Первый месяц в новом доме я его не забуду никогда. Беспробудный сон, он окутал негой и безмятежностью, релакс в бассейне с морской водой. После чего мы друг друга с Анжелик ополаскивали пресной, тёплой от солнечных лучей, что стояла в больших кадках, водой. Она была похожа на радужные капли, что собрали с неба, с безоблачного неба Венеции специально для нас.

Лёгкая пища и снова сон.

Завтраки и обеды нам приносил граф Антонио. Мы даже не спрашивали, кто готовит. Усталость накопилась и была вечным спутником. И что бы Анжелик ни говорила, мы были не готовы к новому путешествию. Большое нервное напряжение и физический труд на жаре возле горячей плиты был изнуряющим, и очень тяжёлым для нас, мы не привыкли к такому.

Порядок в доме, он был везде. Жена и старшая дочь привратника вели хозяйство и занимались приготовлением пищи. Когда мы были в бассейне, шла уборка в спальне: чистое бельё и вымытые плитки пола, ни пылинки на мебели. Мы не видели горничной, она не видела нас — это устраивало всех. На женскую часть дома из мужчин мог заходить только близкий родственник. Шевалье Арман передавал нам настойки, эликсиры и отвары с подробным описанием по их применению. В одной из комнат возле бассейна появились деревянные ванны, окружённые экзотическими цветами в больших керамических горшках.

Антонио рассказал нам о точном времени, в которое в них будет наполняться горячая вода с лечебными отварами. Поняла; — Арман начал работу по нашему восстановлению, полностью разобравшись в снадобьях и записях своего отца. Целебные чаи и настойки для приёма вовнутрь, брат лично проверял, как мы их принимаем.

Затем стала появляться взрослая женщина. Молчаливая, с сильными, на самый первый взгляд, руками. Почему то я подумала, что она марокканка. И не ошиблась: её руки творили чудеса.

Ближе к вечеру от неё мы принимали расслабляющий массаж, масла и маски, уход за всем телом и волосам, ужинали фруктами и снова засыпали. Не было даже сил разговаривать. Как я уже говорила, это был месяц, словно выпавший из жизни. Мы исчезли для всего мира. Несколько раз, разомлевшую после массажа Анжелик, марокканка, словно ребёнка, переносила в спальню. Почему словно? Анжелик действительно была ещё ребёнком, браки в четырнадцать лет через несколько веков станут запретными, девочек будут беречь. Женщина клала её на кровать, с нежностью укрывая шёлком простыни.

Что-то шептала, расправляла на подушке её чудесные волосы и уходила. На меня же она даже взор боялась поднять, постоянно склоняясь в уважительном поклоне. Потом женщины не стало, я и позабыла про неё. Она стала персонажем из сна. Я забыла, где мы и что мы, забыла про тревоги и опасности.

Мы не знали, что мужская часть населения нашего дома не позволяла себе никаких расслаблений. Освободив самую большую комнату под тренировочный зал, с утра они занимались фехтованием и метанием кинжалов, а также силовыми нагрузками. Граф Антонио гонял всех. Капитан Луи, стараясь избежать нелюбимых занятий, возил пожилую сеньору, жену привратника, за продуктами на рынок, а затем отправлялся заниматься ремонтом судна. Заодно изучая основной канал Венеции на предмет всяких слухов и неожиданных мероприятий.

Арман, Вейлр и Ивонн попадали по полной. Позже, через несколько месяцев, мы с Анжелик к ним присоединились несмотря на изумлённые взгляды привратника и его семьи.

Но это было позже, намного позже.

Граф Хуан Альберто делла Серда

Он был охотник, он мог выслеживать добычу годами. Он всегда настигал её, и только он решал судьбу своей жертвы.

Княжна. Христина. Когда он понял, что её нет в Монастыре Непорочного зачатия? Это сложно объяснить. Когда он понял, что никто ничего не знает? Что все, даже Франциск и князь д’Фуркево уверены, что она там, у настоятельницы, под её личной тайной опекой, по приказу короля Франциска.

В какой момент его полностью заполнило осознанием того, что он уже не дышит с ней одним воздухом? Франции.

Внутри скрутились спиралью и клубились досада, ярость и ещё что-то. Он пока и сам не понял. Это было безумие! Можно ли так сыграть сумасшествие? Нет. Его нужно прожить.

Кто ей помог? Кто её вывез, кто разгадал хитроумный план не Ордена. Его.

Рассказы отца о душах из будущего он считал бредом из ума, выжившего старца. Он никогда не вникал в историю о том, как бастард инфанты Изабеллы несколько лет водил за нос основателей Ордена, доводя до белого каления отца и его сподвижников. Ныне упокоившаяся с миром княгиня до сих пор является для всех тайной и загадкой.

Из двух посланников, что были посланы в Шотландию, для проведения экспертизы тела девушки, вернулся только один. Он помогал поднимать тяжёлое мраморное надгробие в склепе, и издалека видел лик усопшей в обрамлении белокурых волос и её подвенечный наряд.

— Её не тронул тлен, — шептал он, словно в бреду, — княгиня, она прекрасна. Она создана ангелами, другая… не такая, как мы.

Посланник же который стоял непосредственно возле лика княгини и поднимал покров, он не дошёл даже до судна. Это назвали проклятием инфанты.

История, словно легенда, обрастала подробностями. Все искали записи девушки о бессмертии её Души и тела. Особенно пожилые сановники ордена, которые уверовали об ангельском происхождении донны. О чём они мечтали? Возродиться? Прожить заново эту жизнь с теми знаниями, которые они накопили?

Бред, сеньоры. Чистый бред.

От жизни надо брать всё в молодости и зрелости, тогда не будешь в глубокой старости мечтать о новых впечатлениях. Тебе будет сниться только вечный покой.

Его просто выворачивало наизнанку от сознания, что кто-то порушил все его планы. Хлыст в руках, в гневе, не раз опускался на любимого жеребца.

Небольшое имение в Марокко, на берегу Средиземного моря, уединённое и совершенно никому не известное, ждало свою новую наложницу. Девушки там жили, словно в раю. Евнухи и немые слуги, целый штат, стерегли каждую жемчужину, которая была на особом счету.

Его Жемчужины. Перламутровые дары моря. Всех расцветок. Прекрасные и желанные. Полная власть над ними, она вдохновляла его на многие подвиги. В любви.

Он хотел эту славянку, как только увидел. Тогда с непокрытым лицом. Закутанную фигурку в меха и шелка, что стояла на палубе каравеллы «Илиада». Высшая проба. Кто создал эту деву?

Она боялась его.

Он, как хищник чувствовал это. Её огромные глаза на практически фарфоровом личике выражали ужас. Правильно. Жертва, она должна бояться. Как это правильно. Её трепет он возбуждал.

«— палач», — шептались многие. Его это не трогало. Отец вырастил достойную себе замену.

Его грызла досада будоражила страшную, нестерпимую злость, которую он давно уже не испытывал. Воспоминания о ней и тот томный аромат. Её. Всё это будило в нём дикую, животную похоть. Он представлял их. Вместе. Нетронутая. Его тело, оно подводило. Необходимо было снять напряжение. Голова шла кругом.

И всё же, где она? Решение исследовать все материалы Ордена о семействе д' Фуркево возникло внезапно.

«— я приду за тобой, княжна».

Недели, и вот уже месяц на исходе, второй.

Что-то неуловимое происходило между ними во время разговора на речном боте уже во Франции. И тогда, в библиотеке её дома. Её взгляд из-за плеча Франциска, она словно про него знала. Всё. Это невозможно.

Он не верил, что она его разгадала. Тогда кто? Или всё же?

«— где ты, малышка»? «Хрис-ти-на».

Кривая усмешка искажала лицо человека, смотрящего в окно.

Он не так жесток со своими женщинами, как когда-то был его отец, жесток с его матерью. Но он умеет наказывать. Он знает, как это делать. Ему покорялись, и он умел получать от этого удовольствие. Фантазия уже рисовала её испуганный взор и в защитном жесте прикрывающие тело руки. Но дальше дело не шло: он не мог себе представить, что кнут рассечёт её одежды и коснётся нежной кожи.

С этим он разберётся позже.

Он однозначно насладится всем, что ему было предназначено самой судьбой.

Пришлось «подтягивать» связи Ордена. Все морские гавани проверялись, искали суда и любые транспортные средства, хрупких и болезненных дев с длинной косой. В испуге отводящих лик от мужского взора.

Тщетно.

Но его уже ничто не могло остановить. Это было словно наваждение. То, что он находился с дипломатической миссией в чужой стране и охотился за аристократкой, фактически крестницей короля. Высокородной дворянкой, решившей на какое-то время удалиться от мирской жизни, что это несмываемый позор и преступление. Даже это уже было не в счёт.

За эти месяцы граф, словно потерявший разум, не отвечал на послания отца и своего короля. Бессонные ночи и одержимость только одной мыслью.

«— где она»? «- что с ней»?

Когда же ему сообщили, что найдено тело неизвестной девушки в карете, перевернувшейся на большой скорости, на дороге из Парижа в Марсель. Что девушка подходит под все описания, данные им. Его разум словно окунулся в непроглядный мрак. Сутки в пути. Они были самыми страшными для него. Когда Она успела так захватить его разум?

Он помнил, что почувствовал тогда, когда она безвольно осела на грязную палубу речного судёнышка. От одного только вида крови чужого человека. Как он держал её на руках, а следом передавал отцу.

Она не могла погибнуть. Только не Она.

Это его вина, он загнал её своими поисками. Мрак и чернота перед глазами, кровавые разводы и отчаяние. И конь, что рвался под ним вперёд, словно став единым целым со своим властным хозяином.

Придорожная таверна и тело на кровати. Она!

Он сдёрнул покров, нависнув над трупом несчастной. Словно безумец. Взяв в руки подсвечник, разглядывал.

Просил посмотреть на него, всё было как в безумном сновидении. Он хотел прикоснуться к ней губами, влить в неё часть своей жизни.

А комната наполнялась людьми, и страшное обвинение местного барона в преследовании и домогательствам к его дочери испанского графа, который оказался виновен в её смерти, было мелочью по сравнению с тем, что это была не Она. Другая.

Имя погибшей девушки, оно ничего не значило. Для него. А далее.

Арест и следствие. Дело получило сильную огласку. Король Испании запросил выслать преступника — графа, сотрудника дипломатической миссии, на родину, вспомнив вдруг о его неприкосновенности. Семья благородного сеньора возместила горе и моральный ущерб барону — отцу погибшей юной баронессы.

Судно в Марселе, куда его сопроводил эскорт гвардейцев, отходило в полдень. Граф задумчиво смотрел на линию горизонта.

Её глаза, как синь морская в пасмурную погоду. Они не давали ему покоя, ни днём, ни ночью. Был ли он сумасшедшим. Был! Ну и что?

«— княжна, где вы»?

На родине его ждала невеста. Девушка, которую он никогда не видел, которую он никогда не сможет полюбить. Все его мысли были о другой. Она похитила его разум. Он не успокоится, пока не найдёт её.

Все его мысли были о том, как её самочувствие, как она перенесла тяготы путешествия. Жива ли?

В голове всплывали факты и ложились в историю, невероятную и неправдоподобную на первый взгляд. Он вспоминал речи отца, уже не казавшиеся ему бредом. Морской бриз, он словно отрезвил его.

«— так вот, вы какая, ваша светлость».

«— словно из другого мира, словно совершенно другая, но так необходимая ему. Я буду звать вас — мой Ангел».

*** Лувр, Париж.

Аллеи дворцового парка и младшие княжеские близнецы, выбравшие себе в боевого товарища маленького Франциска, названного в честь своего сурового деда.

Две дамы в сопровождении князя, совершающие свою ежедневную прогулку.

Их так сроднило их весьма нелёгкое положение.

Нелюбимая невестка Франциска, некрасивая и позабытая всем двором, так и не «положившая» в казну Франции ни одного золотого дублона, из того приданного, что обещал за ней её дядя.

Екатерина Медичи, ожидавшая рождения второго ребёнка, и супруга начальника тайного сыска Франции, княгиня Жанна д' Фуркево, носившая свою третью беременность. Две фрейлины, что издали, сопровождали их. И многочисленные няни, не успевавшие за детьми.

Дамы, им не нужно было слов, их сроднило нечто большее. Переживания.

Однако именно сегодня лик Екатерины был безоблачным. Всё словно было по-другому. Вот уже и окна Лувра перестали преследовать своими огромными всевидящими глазницами. Наконец, то они дошли до тех мест в парке, где можно было переброситься хоть несколькими фразами.

— Мне передали из Венеции подарок.

— Ваше Высочество?

Жанна склонила вопросительно голову. Милый флорентийский акцент принцессы звучал для мадам Жанны музыкальными переливами.

Сорвав маленький бутон плетущейся розы, Екатерина с улыбкой передала его в худенькую ручку княгини.

Жанна вопросительно глянула в лицо «подруги»: можно и так сказать. Лёгкая улыбка скользнула по губам.

— Розы, её любимые.

Раскрыв ладошку, возле бутона, увидала маленький серебряный кулон. Безделицу. Листик клевера. Покачнулась. Казалось, весь мир замер, давая ей возможность принять эту новость с надеждой и верой в самое лучшее.

— Живы. Венеция.

Беззвучно прошептали губы Екатерины.

Показалось, или солнце действительно ярче сегодня? И ветерок затих. Совсем.

Жанна стиснула кулачок.

— Пресвятая дева Мария.

— Всевышний не оставит нас, мадам Жанна.

И князю, издалека наблюдавшему за женой и её венценосной приятельницей, сегодня казалось, что действительно солнце светит ярче, и небо, словно голубой бархат, оно изумительно ровно раскинулось над Парижем, украшая себя ажуром кружевных облаков.

Испанский граф, покинувший Францию, и вся эта история, что всколыхнула общественность, стала ещё одной занозой в отношении двух стран. От благородного сеньора отвернулись слишком многие. Дворяне Испании и Франции были поражены слухами о гареме в Марокко и погибшей юной баронессе во Франции. Везде фигурировала знатная фамилия испанского гранта.

Как приятно работать с врагами, когда король согласно кивает и положительно реагирует на все отчёты. И старается, как вроде, не задавать лишних вопросов, не замечая их семью. Нет с ним прежних отношений, но так даже лучше.

Как там дочка говорила:

«— необходимо будет пустить слух о недостойном поведении посла. Аккуратно. Его необходимо скомпрометировать, и сильно».

— Куда же ещё сильнее?

Улыбка слегка коснулась лица князя своим крылом.

По последним данным: благородный дом Левералины в Испании расторгнул помолвку с семейством графа де ла Серда, не желая пачкать имя своей благородной представительницы со скандальными историями, потрясшими Европу. Затребовав в качестве компенсации огромную сумму в бюджет последующего приданного юной донны Исабель.

— Кристин. Просыпайся.

— Зачем?

— Поговорим.

Кто-то из нас, вероятно, уже выспался. Я приоткрыла один глаз.

— Говори.

— А по соседству живёт пожилая синьора. Я с ней разговариваю, когда у тебя дневной сон.

Этот дневной сон как рукой сняло, будто и не было его вовсе.

Уставилась на сестру.

— Анжелик, ты о чём?

— Ты спишь целыми днями, а сеньора Летиция часто выходит на балкончик. Она совсем одинока. За ней ухаживает Роберта, что нам массаж делала.

Я удивлённо смотрела на девочку.

— Антонио разрешил, только сказал лицо покрыть. Я взяла твой палантин. Не тот, что ты любишь, а другой, ты его никогда не одевала.

— И о чём вы беседуете?

— Обо всём. Я сказала, что мы приехали с севера и потихоньку привыкаем к солнечной Венеции. А она рассказывала про Флоренцию, там прошла её юность. А я ей про Шотландию.

— Никому не рассказывай ничего лишнего.

— Антонио тоже так сказал.

— А сеньора сказала, что этот весь дом когда-то принадлежал её семье. Она продала отцу эту часть с отдельным входом, это было давно. И на первом этаже есть толстая дверь, которая соединяет обе наши половины. Она всегда закрыта. А ключ у привратника.

Я уселась, подставив под спину подушки. Вот это дела.

— Я рассказала Антонио, он ходил проверять. Но замок не открылся, сломался от времени. Шевалье Вейлр взялся его отремонтировать.

— Ещё какие новости?

— Больше никаких.

Анжелик грустно опустила глаза. Её волнистые волосы тяжёлыми прядями лежали на плечах. Какая она хорошенькая, чистенькая и ухоженная. А как пахнет, просто конфетка.

— Как же так? Я знаю одну новость, а ты нет. Как такое возможно?

Удивлённый взгляд и брови, что крылышки ласточки взметнулись наверх.

— Мы едем завтра по торговым рядам. Зайдём в салон маркизы. Отправим весточку родителям.

Глаза девочки засветились от восторга.

— Капитан Луи сказал, что в центре начались подготовки к маскараду. Многие дамы одели ажурные маски. А у нас есть карнавальные маски? Нет. Мы их купим?

— Конечно. И кучу нарядов.

Обняла девочку и прижала к себе.

— Можно я вас зацелую, княжна?

— Угу. Можно.

Малышка прижалась ко мне всем тельцем. Тёпленьким и таким ароматным.

А дальше этот котёнок барахтался в шелках и смеялся, совершенно забыв, что ещё месяц назад была юнгой на большом судне. И выполняла массу тяжёлой работы. Совершенно ещё ребёнок, которому так не хватает материнской любви. Мои руки находили и щекотали нежные пяточки, переливчатый смех слышен был, наверное, на первом этаже.

Итак, одевшись в одежды, чистые и отвисевшиеся, в которых мы выехали из дома, мы спустились к ужину на первый общий этаж. И решили с ходу обрадовать наших мужчин новостью.

Реакция была очень даже положительной. Они скучали. И беспокоились.

Рассказали нам все новости и выразили свою готовность завтра выехать в центр.

А затем навалились будни. Весь багаж с особо ценными вещами перенесли в мою гардеробную. Всё перепроверила и пересчитала. Я нашла в наших комнатах неплохой шкаф с толстыми дверями, закрывающийся на ключ. Вероятно, для ювелирных украшений хозяйки апартаментов и прочих ценностей. Упорядочила и сложила там все документы и наличность на первое время, а также личные украшения.

У нас практически не было сменной одежды. Уезжали, то на покаяние в монастырь. Для чего брать светские наряды. Главное, на тот момент было, это правильно оформить все документы. Как говорится, в чём стояли, в том и вышли.

Теперь мы вновь составляли списки всего необходимого. Одежда нужна была всем. Вещи первой необходимости по случаю нашего приезда: — для дома, текстиль, для хозяйства главное — это посуда и утварь на кухню.

Боялась не управиться за один день. Однако первостепенное — это салон маркизы. Не знаю, в Венеции она или нет, нужно было оставить условный знак. На такой случай у нас были определённые договорённости, как подать этот знак, как уведомить хозяйку салона о том, что мы приехали на один из островов Венецианской лагуны.

Главный канал. Словно и не было этих восьми лет. Ах, какие страсти бушевали в доме, который словно выплывал издалека. Уже сейчас я видела окна своей спальни, что выходили на главный канал.

Мне просто необходима была маска.

Перед самым выходом из дома шевалье Вейлр что-то сказал графу Антонио. И брат попросил нас с Анжелик покрыть лица.

Мы удивлённо замерли.

— Венецианцы, они весьма несдержанно выражают свои порывы, вспомните, как это было с виконтессой Бланкой. Посмотрите на себя в зеркало, Кристин. И вы поймёте, что я прав.

Я смущённо опустила глаза. Смотрела, когда плела косу вокруг головы и вплетала в неё для объёма нить жемчуга. Отдых, лечение, релакс и фрукты явно пошли мне на пользу. Понимала, что могла привлечь внимание окружающих, как это произошло когда-то с Бланкой, также нужно было думать за юную княжну д' Фуркево. Нам категорически нельзя было привлекать к себе ненужное внимание. На изменение причёсок ушло ещё какое-то время.

И снова волна, синь океана и бескрайнее небо над головой. И ветер, несомненно, попутный. Но на относительном мелководье это всё иначе. Счастливый смех Анжелик: до центра Венеции мы шли под парусом. Пришла мысль в голову о том, как хорошо просто жить, как живут все люди, наслаждаясь каждым мгновением, избегая страстей, которые нас преследовали всё время.

Главный канал Венеции жил своей жизнью, гондолы размерено скользили по каналу и постепенно куда-то плыли, словно во сне. Не стоило забывать, что в каждом богатом доме имелась личная гондола и обслуживающий её гондольер.

Мы пришвартовались к небольшому пирсу, шевалье, Арман, говоря что-то о каменных ступенях, которые так или иначе всегда в воде, отправился в салон маркизы Анны, взять очередь на индивидуальное обслуживание для княжны д' Фуркево с родственницей. Это и был знак. На такое обслуживание могли записаться только члены нашей семьи. Мы хотели внимания к себе в отдельных комнатах. Была договорённость: если нас не примут или сделают вид, что на сегодня записи нет, или не поймут, о чём это мы, значит, нужно будет оставить пока всякую мысль о необходимости связаться с близкими людьми, и вновь засесть уединённо в доме на отдалении.

Мысленно я уже планировала, где мы можем сделать покупки в других салонах и лавках, вспоминая, как туда добраться. Не думаю, что за это время что-то изменилось в плане торговли.

Мы замерли в ожидании, а после того, как шевалье Арман, выйдя из салона и подойдя к нам, изъявил желание помочь Анжелик сойти на берег и пройти в салон, пообещав нам, что маркизу сейчас пригласят и она предложит нам самый лучший ассортимент, ко мне пришло волнение. Дрогнувшие пальчики легли на предложенную мне руку шевалье Вейлра, в ажурной перчатке руке стало зябко от чего-то.

Неосознанно я сжала рукав камзола мужчины. Мои глаза, очевидно, всё сказали ему без слов.

— Вы под защитой, княжна. Вам не о чем беспокоиться.

— Спасибо, шевалье. Но что я ей скажу?

И вновь перед глазами медальон.

«— предатель, какой же вы дядя циник, вы всегда были недостойны такой женщины, хоть вы и король».

Пересекая небольшую площадь перед парадным входом в салон, я смущённо ловила взгляды обывателей.

Оказавшись, наконец, то в зале, ощутила ностальгию по ушедшим временам. Такое тревожное утро, и калейдоскоп ощущений, и осознание, что мы вернулись в прошлое. Хотелось отгородиться от всего этого, спрятавшись в надёжном строении на острове Мурано. Забиться маленькой птичкой в шёлк простыней, забыть обо всём.

Вежливые голоса служащих и стук каблучков в нашу сторону. Анна, она приближалась, я не поднимала глаз. Шлейф парфюма, наделавший столько шума в своё время. Не знала, как вести, как заявить о себе.

Голоса слились в один звуковой фон. Голос маркизы и ещё чей-то, очень знакомый. На мгновение захотелось приложить руки к вискам и попросить всех помолчать. Воспоминания они доводили практически до потери сознания. До безумия.

Вздох. Ещё.

— Княжна Христина, вам нехорошо?

Обеспокоенный взгляд Антонио. Всех.

Шевалье Вейлр, практически держащий меня, повисшую на его крепкой руке, осторожно ведёт на выход из зала, в сторону жилых комнат.

— Уже лучше.

Мой голос, хриплый от волнения.

Нас выводят из зала во внутренние комнаты.

Практически ничего не изменилось. Наконец-то нас никто не видит из чужих, посетителей салона. Она сменила обивку, выдержав её в тех же тонах. Та же мебель и цвет портьер.

Коридоры, двери, запахи. Голову сдавило, словно стальным обручем. Гостиная.

Я повернулась на голос, звучащий, словно из прошлого:

— Как только послание месье Рене дошло до нас, мы сразу выехали из Флоренции. Я знала, что вы объявитесь. Ждала связного, не надеясь сразу увидеть всех.

Сколько волнения в голосе. Шелест одежды. Объятия. Её.

Я отшатнулась.

В комнате повисла тишина. Да что со мной?

Не знаю.

А она знает, что Каталины больше нет?

Синьора Анна недоумённо смотрела на моё покрытое лицо. Наконец-то поняв, что видит перед собой незнакомку, тревожно нахмурила брови. Осознала, что что-то не так.

Анжелик, уже убравшая свой головной убор, и открывшая лицо, неосознанно сделала несколько шагов в мою сторону, в порыве защитить. Антонио, он тоже максимально приблизился.

Я же медленно стала раскутывать палантин, не сводя взор с Анны. Её глаза, словно зеркало души, передавали весь спектр эмоций женщины. Но если Франциск узнал и принял, она не должна оттолкнуть.

Передав головной убор Антонио, дрожащими руками, в полной тишине поправила причёску. Опустив руки, выпрямив спину, с достоинством ожидала.

— Маркиза, разрешите представить вам княжну, племянницу князя д' Фуркево, Христину Иоанновну.

— Пресвятая дева Мария.

Тихий шёпот и Анна, не отрываясь, смотрит, пытаясь что-то найти в лице незнакомки. Бесполезно. Я и сама порой не нахожу там. Каталины. Приложив руку к груди, я склонила голову. Слегка, не отрывая взор.

Прищур её глаз, словно ртутью обожгло. Элеонор застыла, изумлённо разглядывающая нас и прикусившая губки.

Как же тихо. Очень.

— Маркиза Анна, мне приятно, очень. Я рада встречи. Я много слышала о вас. Хорошего.

Голос дрожал от волнения. Акцент усилился. Ох, это флорентийское наречие. Но по-другому нельзя. Совсем.

— Присядьте, синьоры.

Она потрясённо наблюдала. Из-под опущенных ресниц, как хищница, её нельзя было обмануть. За моими плавными движениями. Как я прошла к креслу возле камина, неосознанно выбрав своё любимое место. Как расположилась в нём и, откинув голову, приготовилась слушать.

Анжелик и Антонио тянули всё внимание на себя, рассказывая о тяготах путешествия, о Шотландии, об отце с матерью. Несколько раз ловила её вопрошающий взгляд. Волнение вроде улеглось. Я могла здраво размышлять. Разговор зашёл о том, что мы приехали за покупками, и выйти из салона хотелось бы уже в обновках. Особенно дамам.

— Мы сейчас оставим синьор, мужчины, они и без нас разберутся. Им принесут напитки и холодную закуску, мы же посетим наши мастерские. Вы выберите, что придётся по нраву. Если что-то пожелаете, по своему вкусу, мастера примут у вас заказ. В доме безопасно, чужие мужчины вам не встретятся на пути, мы сможем уединиться весьма надолго. Далее графа и его спутников обслужат в основной зале на первом этаже, я отдала приказ о закрытии салона на VIP обслуживание.

И снова коридоры и мрамор лестниц. Светлые демонстрационные залы, что расположились недалеко от мастерских, встречали нас манекенами и высокими, светлыми окнами. Я сняла верхнюю накидку, оставшись только в сарафане и шёлковой блузе, украшенной на рукавах золотом рисунка. Ловила на себе любопытные взгляды.

Разглядывала манекены, наряды. Мода испанских сеньор, тяжёлая и фундаментальная, она будто заменяла и дополняла в этом веке земное притяжение. Не хочу такое носить. Хм. В стороне нашла неплохой наряд, скромный на первый взгляд. Попросила его примерку. По лицу благородной синьоры Анны увидела, что подтвердила её подозрения.

Хорошо, что она приходит к своим выводам постепенно. Посмотрела на себя в металлический прообраз зеркала. Поймала изумлённый взгляд княжны Анжелик, привыкшей видеть своё отражение в зеркалах хорошего качества. Девочка тактично промолчала. А я взяла этот момент на заметку.

Лёгкий жаккардовый шёлк красиво ложился в складках на юбки серыми и сине-голубыми тонами. Ткань была превосходного качества и весьма дорогой. Попросила не затягивать сильно пластины корсет. Не захотела крепить жёсткий воротник, что жерновом ложился вокруг шеи. Под наряд на плечи и декольте накинула дорогой палантин из кружев ручной работы. Сверху мне одели жакет в тон, с большим вырезом каре, вышитая вставка встала на место, её закрепили булавками, кружево красиво закрыло плечи и декольте, ложась естественными складками. Нити жемчуга. Дорогие перчатки. Анна наблюдала. Хорошо. В этом, вероятно, я поеду домой. В таком же стиле всё выбрали для Анжелик. Далее гардероб пополнили домашние платья и многочисленное бельё.

Присев на диван, попросив грифель и большие листы бумаги, разглядывала образцы ткани, что большими квадратами лежали на столе, сняв перчатки, я стала вычерчивать модели, которые хотела бы видеть на себе и Анжелик. Номеровала ткани, объясняя всё мастерице. Увлекаясь, всё больше, уже не замечала, как взор всех прикован к моим рукам. Как Анна смахнула слезу. И Анжелик хмурым взглядом просит идеальную тишину, шепча что-то на ухо маркизе. Время, я его не замечала. Меня прорвало. Это была практически коллекция. Безумно дорогая. Русские лёгкие сарафаны я объединяла с испанскими пышными нарядами.

В какой-то момент почувствовала усталость, но и в то же время полное удовлетворение.

Разложив всё на столе, объясняла мастерам, что хочу увидеть в итоге на себе и своей двоюродной сестре.

— Княжна, возможно, какао, приободрит вас?

Тихий, задумчивый голос прервал меня.

— Было бы очень здорово, синьора маркиза, и маленький эклер со сливками.

Я улыбнулась. Мой французский был тоже не идеален. Но тут был важнее смысл сказанного.

Тихий вздох. Её.

— Вы приняли уже истинную веру, княжна?

Мы всё же перешли на французский язык.

— Да, мадам. На воскресной мессе, на судне, я стала княжной Кристин Аими Изабелл д' Арагонна, приняв католичество, согласно последней воле княгини Каталины.

Мать и дочь — Анна и Элеонор вздрогнули, как от удара. Вероятно, они не знали. Для Анны всё стало вставать на свои места.

— В Париже я прошла катехизацию, имея своим наставником короля Франциска, по сути, он мой крёстный отец, мадам.

Картина маслом уже полностью предстала перед маркизой. Её маленькая ножка в волнении отстукивала знакомый мотив. Она была взволнована. Очень. А я не готова была всё рассказать сейчас. Я не смогу ей рассказать, как Он воспользовался её образом, открыв передо мной медальон. Никогда.

— Принятие истинной веры, это всё равно, что день рождения, княжна. Вы примете от меня это в дар?

Она сняла тёмный шёлк с подставки, и нашему взору предстали две карнавальные маски. Безумно красивые и очень дорогие. По сути, ювелирное украшение в ажурном серебре и прекрасных сапфирах.

Эти слова, я их уже слышала. Когда-то в таверне «Три луны», в памяти возникли два молодых человека, один из которых протягивал руку помощи другому.

Что-то сдавило грудь.

— Почту за честь, мадам.

Мой шёпот. Мгновение. И я уже в объятиях. Её. Сжала с силой тонкую талию женщины.

— Прости. Так надо.

— Люблю тебя. Любой, девочка моя.

Франция. Париж. Лувр.

«— Она никогда больше не увидит Флоренцию».

Молодая женщина склонилась над книгой, которая описывала историю королей Франков. Строчки в старинной рукописи скользили у неё перед глазами. Она силилась что-то понять, но текст порой был невнятным, и смысл его ускользал от неё. Чужой язык, чужая страна, она так и не успела стать родной. За столько лет.

Мысленно Екатерина была в далёком прошлом.

Аббатиса д' Мюрат, её крёстная мать, настоятельница бенедиктинского монастыря дела Мюрат, как часто она встаёт в памяти. Умная и такая чуткая. Как многому она её научила. Познание высших материй на службах, когда душа возносилась, словно к небесам, под пение послушниц. Екатерине нравилось участвовать в них. Для неё монастырь стал самым спокойным местом в таком несовершенном мире. Именно здесь девочки, сироты из богатых домов Флоренции, получали воспитание в лучших христианских традициях. Воспоминания об их пении до сих пор бередят душу.

Склоняясь над вышивками, они всё чаще доверяли друг другу тайны.

Она могла хранить тайны — чужие, а ещё лучше — свои. Как много их было. Как много их ест и сейчас.

Ещё малышкой она хорошо усвоила урок детства: «- нужно хранить выдержку и хладнокровие, ни одним движением тела, ни одним взглядом, я не могу выдать ту или иную тайну своего рода, выдать себя».

Юная, и такая любящая Джиневра, одна из немногочисленных оставшихся в живых, когда-то Медичи. Её сын, возможный наследник когда-то великого рода. Благородный синьор Арман, его так вовремя удалось передать отцу, никому особо не известному флорентинцу, а после спрятать на долгие годы. Немногие были посвящены в эту тайну. Испытания — когда ей пришлось ждать вердикта церковного собора. Весь этот бред не заслуживает даже пары страниц в летоисчислении, а ведь это месяцы её жизни. Потомки… поймут ли они её.

Восстание и Гражданская война. С самого рождения юная герцогиня Флорентийская — Екатерина Медичи была заложницей политических интриг. Именно её восставшие хотели забрать из монастыря и бросить на использование в бордель, когда ей было всего десять лет.

«— смерть Медичи», — кричала разъярённая толпа.

Она остригла волосы и надела грубые одежды монахини. Она соврала, сказав толпе, что приняла постриг.

Только её здравый разум и изворотливый ум помог ей остаться в живых в этой ужасной ситуации. Воспоминания. Именно тогда она ощутила себя беспомощной перед чужой злостью и гневом. Гневом толпы. Первые чувства, первая любовь и тайна — не её. Но всё же. Беспокойство за дитя, увидевшее этот мир у неё на руках, ставшим её крестником, оно было всегда рядом. Маленький Арман. Как много тогда из рода Медичи скрывались по монастырям.

Годы. Как же быстро они летят.

Брак, так ловко устроенный её всесильным дядей.

«— Я самый несчастный человек на свете. Ведь скоро мне предстоит жениться на невесте, которую я никогда не видел, и видеть не желаю».

Так воскликнул её будущий муж Генрих Орлеанский, дофин Франции по пути в Марсель, где состоялось их венчание.

Другая. Ту, что так любит её муж. Она всегда рядом.

У кровати их первенца, и в постели её мужа.

Мадонна. Как же тяжело.

Вздох. Еле слышный. И терпеливо возложенные руки на живот. Как тяжела эта беременность. Княгиня д' Фуркево советует не носить корсет. Общение с этой женщиной приносит покой и умиротворение. Как когда-то, с двоюродной сестрой Джиневрой. Её советы и рассказы. А ещё помощь буквально во всём, будто знает: эта женщина больше, чем показывает. Покои Лувра — их убежища от интриг и сплетен. Не самые лучшие. Но достаточно уютные. Тёмные тона во всём и небывалая роскошь, положенная матери наследника короны. Немногочисленные фрейлины, придворные льстецы. Как злы были их языки, когда минуло десять лет их бездетной жизни с Генрихом. Как все они требовали расторжения брака, с тем чтобы бездетную флорентийскую купчиху отправить в монастырь.

Ей просто необходим свежий воздух. Сад.

«— пешие прогулки, Ваше Высочество, они очень полезны в нашем положении, я понимаю, что тяжело, но мы их будем совершать вместе. А ещё давайте пересмотрим ваше меню. Сколько в день вы пьёте чистой воды? Я привезла книгу — по родовспоможению, там всё описано».

Франциск благосклонен к этой семье. Князь так много делает для спокойствия в стране. Князья не касаются интриг придворных, их род из Флоренции. При появлении княгини замолкают даже самые прожжённые интриганы.

«— любовь к мужчине не должна лишать женщину возможности быть личностью, она должна состояться в своём любимом деле, в этом мы также достойны счастья».

Несомненно, мадам Жанна умна и является приверженцем прогрессивных взглядов.

«— любовь к мужу».

Разглядывая бутоны роз, Екатерина отвечала для себя на массу вопросов о любви. Осознавая, что любовь к детям перевесила в какой-то момент чашу весов.

Рождение сына, наследника рода Валуа, а сейчас, ожидание девочки. Она была уверена в этом. Положив руку на живот, прикрыв глаза, послала мысленно свою любовь не рождённой ещё принцессе Елизавете. Обещая, что уж её, то детство обязательно будет другим. Не таким жутким и страшным, как у неё когда-то.

Ну что же, любовь детей с ней будет всегда. Так и Мессир Рене говорит. Так говорят звёзды.

«— Умные люди, умеют выжидать, чтобы оказаться победителями. А Медичи умеют быть умными — подождём».

Венеция. Остров Мурано.

Сеньора Летиция. Я таки познакомилась с ней. Ну а как же, когда только и разговоров было о том, как бедная пожилая дама, соседствующая с нами, спускаясь с лестницы из своих покоев, повредила коленный сустав, и, несомненно, нуждается в уходе.

Всего лишь месяц отдыха, и жизнь закрутилась совершенно в новом ключе.

Синьора — соседка, благородная и такая открытая, и ей необходим уход. И, конечно, мы не бросили эту женщину на произвол судьбы, просто не посмели, ведь это совершенно не тяжело: — открыть дверь, соединяющую наши половинки дома, сейчас она была практически всегда открыта.

Княжна Анжелик и шевалье Арман не отходили от заболевшей дамы.

На печи что-то постоянно варилось и настаивалось. Супруга нашего привратника попросила в помощницы свою младшую дочь. Наш такой тихий и уютный дом превратился просто в маленький громкоголосый улей.

Мой новый проект, который совершенно неожиданно родился в голове и требовал выхода наружу, он не давал спать. Душа рвалась в творческие изыскания. Комнаты для мастерских стали наполняться нужными инструментами. Что-то покупалось, а что-то шевалье Вейлр изготавливал в моих бывших мастерских в доме у маркизы Анны и привозил в дом для установки.

Итак, зеркала в ювелирном обрамлении с разными видами подставок. Их можно было поставить на стол или будуарный столик. Хорошего качества, в любом размере. Маленькие можно носить с собой в сумочках. Шикарные рамки из серебра с полудрагоценными каменьями. Это будет индивидуальный, дорогой товар. Мы сделаем презентацию накануне открытия ежегодного карнавала в салоне у маркизы Анны. А далее всё под заказ. Ну и, конечно, коллекция новых моделей и нарядов.

Мы часто ночевали в гостях у Анны д' Аулестия. Заняв свои покои, я поделила их с Анжелик. В нашей гостиной очень часто находилась Элеонор. Девушки сдружились. Мы с Ивонн и Вейлром практически не покидали мастерские. Жизнь входила в упорядоченный ритм.

Мои чертежи оживали, становясь красивыми рамками из серебра и других облегчённых металлов, покрытыми толстым слоем позолоты. Ангелочки и россыпь цветов с росинками из горного хрусталя, оплетённые разноцветными лентами, колибри и махаоны, маки и ирисы, это были просто шедевры. Разноцветная эмаль и кристаллы полудрагоценных каменьев.

На каждом таком произведении искусств стояла гравировка, своего рода товарный знак Аими с девушкой в кокошнике ювелирного дома де ла Гутьеррес. Многие дни и месяцы работы. Мы закупали на острове Мурано у пожилого мастера тонкие листы стекла, и шевалье Вейлр, нарезая из них нужные формы, полировал поверхности и срезы, а затем, с помощью специального ртутного клея покрывал стекло тончайшей металлической фольгой. Нагревая всё до нужной температуры. Сплав фольги, а по сути, полированный тончайший лист металла, был секретным, он включал несколько видов металлов, в том числе золота и платины.

Это были разработки шевалье ещё из Шотландии.

Для этого производства он занял огромный, хорошо проветриваемый зал на первом этаже особняка маркизы. Наши мастерские сообщались одним коридором. Всё, что мы делали, было под большим секретом. Граф Антонио и Арман отвечали за охрану.

Мы всегда подъезжали на боте со стороны закрытых металлических арочных ворот, оплетённых толстыми, колючими побегами цветущих роз. Маленькая калитка запускала гостей и сразу же закрывалась на внутренний замок. Высокое ограждение шло по периметру всего сада. Вход в мастерские был отдельным, он прятался в складках архитектурно-готических изысков нашего здания из камня.

Подготовка к открытию салона для демонстрации новой карнавальной коллекции была в самом разгаре.

Шевалье Арман разработал в доме на острове Мурано, несколько формул парфюма; Анжелик и Элеонор колдовали над их розливом.

Свой аромат я не разрешила пустить в продажу. Также воспротивилась этому маркиза.

— Думаю, что и мадам Жанна не позволит этого сделать со своим фиалковым ноктюрном. Шевалье Арман, мы готовы выкупить их формулы на пожизненное владение ими.

Сказав это, я заглянула ему в глаза, просто хотела убедиться, что он нисколько не обиделся. Впрочем, как я и думала, это нисколько не огорчило юное дарование, а, наверное, только подстегнуло к последующим подвигам. Однако он сразу отвёл взгляд. Это заставило меня нахмуриться. Помнит. И всё же, шикарные флаконы под каждый новый аромат мы заказали у того же мастера стеклодува, полностью согласовав с ним их дизайн.

Установили большие зеркала в главной зале.

На демонстрационных столах расположились зеркала в резных рамах в подставках. Отдельное место заняли маленькие, карманные и с ручкой.

Зеркала были везде. Парфюмы расположились на столике с зеркальной столешницей в окружении искусственных цветов, которые были в основе создания аромата. Цветы невозможно было отличить от настоящих растений. Необычные наряды, что перекликались с национальными русскими костюмами, надели на манекены. Я не планировала своё появление в дни продаж, не разрешая этого делать Анжелик и Элеонор. В зале должны были присутствовать шевалье, Ивонн, граф Антонио и Вейлр, продавцы и охрана. Маркиза Анна всё держала под контролем.

Когда я проводила оценку товара, вписывая цифровые значения в перечень, шевалье, Вейлр расстроенно отводил взор, хмурился и был явно не в настроении.

— Отчего вы не в духе? Месье? Что не так?

И уже на боте при возвращении домой, мастер выразил своё опасение, что цены слишком высоки, что купить такой товар многим будет просто не по карману. Мы не сможем распродаться полностью.

— Не думаю, что вам стоит переживать по этому поводу, шевалье. На первичный просмотр эксклюзива приглашён дож с семьёй и представители всех посольств в Венеции. Думаю, что после этого я сделаю переоценку и подниму ещё стоимость зеркал. Вы станете весьма состоятельны, когда получите свой процент с продаж. Что будете делать с этим?

Мужчина, не отрываясь, смотрел мне в глаза.

— Я хотел бы осесть в Венеции, ваша светлость. А вы?

Задумчиво смотрела на волны.

— Возможно.

— Хотел бы купить дом на острове Мурано и зарегистрировать своё производство.

— А как же мы? Наша семья?

— Я не оставлю вас, княжна. Никогда. Но секреты не должны покинуть своего мастера. А этот остров, как никакой другой уголок земли, подходит для этих целей. Он охраняется, ученики и подмастерья будут понимать свою ответственность. Думаю, что смертная казнь за проданную тайну в перспективе никого из них не устроит.

— Это так, шевалье. Это так.

Я задумчиво смотрела на мужчину.

«— осесть».

— А это как?

«— спокойно жить, занимаясь любимым делом».

Ответила сама себе.

— Так разве бывает?

«— Вероятно бывает».

Все последующие дни мы с Анжелик не выходили из дома. Наслаждаясь тихими беседами со своей пожилой дуэньей, синьорой Летицией Аппиано.

Старалась не думать о том, что сейчас происходит в доме маркизы. Всю выручку я попросила Антонио сложить в сейфы, что были оборудованы ещё в те времена, восемь лет назад, раздельно вести учёт от продажи зеркал и парфюма. Также вести все записи проданных товаров, а по сути заниматься той работай, что делала когда-то его матушка.

Отдельно записывать заявки на изготовление тех или иных зеркал и обязательно брать предоплату, выписывая чек о принятой наличности.

Антонио был очень скрупулёзен в цифрах, этим он пошёл в мать. Как же не хватало Жанны и отца.

Как они там? Как прошли роды? Мадонна, сохрани их. В такие моменты хотелось приклонить колена.

В дар мы передали для них с посыльными наряды и зеркала. Для двух дам, к рождению их малышек. Всё самое лучшее. И конечно же, парфюм, для неё. Медичи.

— Так вот, что это я всё про племянницу вам рассказываю. У неё, спасибо, Мадонна, заступница, всё хорошо. Всё хорошо. В Новый Свет подалась с супругой и с семьёй. Все мы, потомки великого когда-то рода, должны скрываться. Все. Вот только доченька моя.

И старушка, скомкав платочек, вытерла набежавшую слезу.

— Затонуло судно их по пути в колонии. Где теперь, то душа моей девочки Джиневры. И внуков даже не осталось. Все молитвы мои о том, может, выжила моя кровиночка, или внук смог спастись. После монастыря и той истории, обручилась она с Джироламо, сыном Луки Альбицци. Да только не дал им Господь детей.

Её голос убаюкивал, девочки успокаивали старушку, сидящую в кресле, обещая обязательно взять её с собой на карнавал, на главный венецианский канал.

А ближе к вечеру приехали долгожданные наши мужчины, нарядные и совершенно непохожие на тех мастеровых, которыми они ещё недавно ходили по дому.

Шевалье Арман, откинув небрежно длинными пальцами своей аристократической руки рыжеватые волосы, с улыбкой рассказывал, как расходился товар, и что жители Венеции, вероятно, не смогут насладиться его изобретениями, ведь парфюма осталось совершенно немного.

Я же, наблюдая за ним, понимала, что Арман всё сильнее становится похож на свою родственницу, которая совершенно недавно подарила Франции наследную принцессу. И ему однозначно нельзя в Париж.

Что же, вероятно, «осядем», как высказался Вейлр.

Венеция, один из лучших на то вариант — независимая и хитрая, а ещё умеющая хранить секреты. Ещё хотелось посмотреть Флоренцию. Ну, да ладно.

Зеркала. Мелкие и установочные на столы разошлись практически все. Остались те, что висели на стенах. Завтра послы Франции заберут то, что в голубых лентах и золотистых лилиях. В подарок королю. С ангелами присмотрел дож в подарок жене.

Вот и хорошо. Через несколько дней поеду, подсчитаю выручку. Заплатим подати и налоги, а затем высчитаю каждому его долю. Я совершенно была не удивлена любовью венецианцев к роскоши. Всё это мы уже проходили. Когда-то. Надо было рисовать, ценник выше.

Сдаётся мне, что шевалье Ивонн с Вейлром договорились в долях купить дом на этом острове и открыть там мастерские. Это их решение. Значит, так тому и быть.

— Синьорина Кристин, я могу завтра с вами поговорить инкогнито? — старушка смотрела не меня взволнованно. — Уделите мне час своего времени.

— Конечно, синьора. Но почему завтра? Давайте я отведу вас отдыхать в ваши покои и отвечу на все ваши вопросы. Ведь они уже родились в вашей прелестной головке?

Дама, будто и ждала этого ответа:- она решительно прошла в сторону своей половины, даже прикрыла дверь, решив, вероятно, действительно уединиться и сделать наш разговор доступным только для нас двоих. Удивительно, как быстро перестала болеть её нога.

Ох эти бабушки, иногда им кажется, что их маленькие хитрости весьма гениальны и всем остальным совершенно непонятны. А с другой стороны, одиночество, страшная вещь. Что стало бы со мной, будь я одинока. Так и скиталась бы по Тулузе, переходя мост туда-сюда за день два раза.

— Роберта, приготовь нам с синьориной горячий шоколад, как это можете только вы.

Дама, отослав свою горничную подальше, не сводя с меня взор, спросила шёпотом:

— Шевалье Арман, он внебрачный сын князя?

— Нет, синьора Летиция.

— Вы знаете его отца?

Сосредоточенно раздумывая над её вопросами, решила рассказать немного, предполагая родственность между старушкой и своим воспитанником. Но этого было бы достаточно, если вдруг дама узнала во внешности молодого человека кого-либо. Ведь они оба из Флоренции.

— Воспитанием Армана занималась покойная княгиня Каталина д' Арагонна. Перед отъездом из Парижа мы виделись с отцом шевалье. Он помог нам найти хороший экипаж и лошадей, что нам весьма помогло в наших странствиях. Во Франции его знают под именем Мессира Рене, личного астролога и врачевателя, супруги дофина Екатерины Медичи. Их бездетный брак был обречён. И мадам Екатерина призвала к себе своего лекаря из Флоренции, однозначно с разрешения своего царствующего свёкра.

— Астролог д' Руджери. Вы уверены?

— Я знаю его под именем Мессир Рене, не более. Я не знала, что мужчина — флорентийский аристократ-но я точно знаю, что именно он отец юноши. Мадам Каталина просила княгиню Жанну заботиться о своём воспитаннике, князь пожаловал ему титул шевалье, за особые заслуги перед его семьёй. И мадам однозначно во всех своих письмах мессира Рене звала отцом Армана. В нашей семье мальчик появился раньше, чем я, практически восемь лет назад. Мадам Каталина забрала мальчика из Венеции на воспитание и дополнительное образование. В данный момент юноша владеет несколькими языками, музыкальным инструментом, знает химию, физику, счёт, а также землеустройство и морское дело. Как вы понимаете, его отец не мог везти с собой ребёнка в чужую страну. С мадемуазель Анжелик, шевалье Армана связывают очень нежные чувства, они вместе росли, а сейчас вместе взрослеют, увлекаясь одним делом.

Женщина, раздумывая, сидела в глубоком кресле, оббитым гобеленом в зеленоватых тонах. Её морщинистые пальчики будто рисовали что-то перед лицом: — обводили чей-то лик. Она это делала не осознано. Во взоре же у неё застыло чувство вины.

— Возможно, вам поможет то, что я сейчас скажу. В дороге мы попали под сильный ливень. Сутки вокруг нас было море, и потоки воды, что лились с неба, мне казалось, что мы оказались на страницах Ветхого Завета, и всемирный потоп обрушился на нас со всей силы. Шевалье пришлось переодеваться несколько раз. Он был одним из членов команды. Нам всем пришлось нелегко. Не судите меня строго, но я видела под левой лопаткой, на спине у него родимое пятно. Его сложно назвать родинкой. Просто вроде как клякса светлой кожи. Как будто создателю не хватило смуглой краски для полного облика шевалье.

Её взгляд сосредоточился на моём лице. Просто сфокусировался. Какие молодые у неё глаза, пронзительные, необыкновенного цвета. Словно горький шоколад капнули на белый овал лица. Темно-рыжие когда-то волосы, убелённые сединами, тонкий рисунок бровей, и нос, фамильный. Пришло осознание.

Медичи.

Одна из них, нашедшая своё скрытое пристанище на островах Венецианской Лагуны.

остров Мурано, Венеция.

— Синьора Летиция не так проста, как кажется, меня что-то беспокоит в её поведении. Она должна быть всё время на виду, особенно когда посещает нашу половину, шевалье Вейлр. Её верная камеристка Роберта, как часто она отлучается из дома? Хорошо было бы знать куда, но ведь это невозможно… Они не должны видеть, что происходит в мастерских, не должны слышать разговоры, что ведутся на нашей половине. Покои нужно взять за правило: их необходимо запирать на ключ.

Мы вели разговор, практически шёпот, в мастерской, в доме на острове Мурано, он напоминал дела давно минувших дней, и это было неприятно осознавать. Всё понимающий взгляд мужчины не отпускал.

Разговор с Ней, с синьорой, он в памяти: — каждое её слово.

Ведь она однозначно всё для себя поняла про шевалье Армана. Но, выдержав паузу и сославшись на болезненное самочувствие, при этом выпив неплохую кружечку горячего шоколада, она удалилась к себе в покои. Мило пожелав мне доброй ночи. Её мысли, совершенно нечитаемые на доброжелательном лице, однозначно озадачили и взволновали её так, что дама совершенно забыла про своё повреждённое колено.

Видно было, что раздумья не дают ей покоя, весь тот путь, что она проделал у меня на глазах от своей гостиной до неширокой лестницы из природного камня на второй этаж её дома.

У синьоры просто отменное здоровье, шоколад, в таком количестве, в её то возрасте. В каком, кстати?

Сдаётся мне, что очень много приукрашено в отношении прожитых ею лет, её одиночества и плохого самочувствия.

Но какова выдержка.

Вот у кого стоит поучиться.

И как быстро она «вычислила», что основным авторитетом в семье являюсь всё же я.

Как многогранен этот человек. Она наблюдательна и умудрена опытом; мило расположена к девочкам — подружкам. Была. И сейчас вроде тоже. И как совершенно по-новому, словно присматриваясь, ведёт себя с юной княжной Анжелик д' Фуркево.

Чего стоит её вопрос о том, в тот вечер, вроде невзначай, в каком статусе была рождена девочка. Мой ответ, что юный граф де ла Гутьеррес её близнец, и что рождены они с интервалом буквально в полчаса, и что князь официально узаконил урождённую деву графских кровей, в статусе княжны, вроде успокоил её. И всё же, к чему такие вопросы? А если бы Анжелик была просто баронессой или вообще без титула? Как когда-то Арман?

А ещё озадачил её отъезд через несколько дней из дома, она же утверждала, что совершенно одинока и ей не с кем даже словом переброситься. Но мы все видели, как в полдень, совершенно не скрываясь лёгкое судёнышко отчалило в неизвестном направлении с синьорой и её верной камеристкой. Они приехали ближе к вечеру. Вроде как с покупками и выпечкой из лучшей кондитерской Венеции и пригласили нас в свою гостиную на лёгкую беседу в сопровождении превосходного десерта и фруктов.

Как всё мило и непринуждённо.

Я же, рассматривая пирожное, попивая дорогое лёгкое вино, ловила мысли, вернее пыталась это сделать. Её. Но она их контролировала без видимых усилий; словно отключила всё самое важное для себя. На время. И верила в то, что именно сейчас, всё, что происходит в этой комнате, и есть нечто, наиглавнейшее в её жизни.

«— не выдать себя ничем, ни даже взмахом ресниц».

И всё же, она была другой. Чем прежде. Я только не могла понять, в чём. А может быть, просто изменилась цель. У нашей дружбы. Для неё.

Всё чаще была прикрытой дверь, что разделяла наши половины дома. Не закрытая совсем, нет просто прикрытая, в которую незаметно можно проскользнуть невзначай.

Как часто мы видим только ту сторону медали, которую нам показывают, которую хотят, чтобы видели окружающие. И как часто за ней скрывается нечто другое.

Что же на этот раз?

Приметила как-то Роберту, уходящую с нашей кухни, и идущую в сторону своей половины дома, доброжелательно ответила на её приветствие, и скромно опущенный взор. Женщина вызывала только положительные эмоции. Пройдя же в покинутое ею помещение, с удивлением, отметила, что жена привратника в данный момент не занимается приготовлением ужина. На мой вопрос её муж ответил, что супруга отлучилась домой, но должна прийти с уборкой его старшая дочь, что ужин уже давно и стоит на печи, а младшая дочь ушла на рынок за продуктами.

— А синьорина Роберта? Она приходила недавно.

— Она спрашивала за Лию, за дочь, ваша светлость, они дружны.

Мужчина не поднимал лица, почтительно склонив голову, отвечая мне на вопросы. Их всех напрягал цвет радужки моих глаз, мне так казалось — я замечала, что местные стараются не смотреть мне в лицо. Словно им это было в тягость.

Привратник, вроде бы говорил правду, ведь мы и сами последнее время поддерживали очень доверительные отношения между нашими семьями. И всё же.

Недосказанность, она присутствовала. Или у меня паранойя?

Вечером, рассказав брату Антонио о своих подозрениях, напомнила ему, как мы уже впустили когда-то гостей в дом. И что из этого вышло. Я передала ему весь наш разговор с синьорой Летицией. Сделав для себя мысленно отметку, что мы говорим опять шёпотом, опять в помещении, в котором нельзя что-либо услышать. И это вновь у себя в доме.

— Кристин, уезжайте сегодня с девочками на некоторое время к маркизе Анне. В связи с вашим отсутствием мы вынуждены будем закрыть эту самую дверь, которая доставляет вам столько беспокойства, ведь в доме останутся одни мужчины. А далее посмотрим: — закрыв её однажды, обозначив этим своё решение, когда ещё мы откроем её вновь, ведь синьора соседка выздоровела и даже изволит путешествовать.

— Да мы и так собирались сделать, Анна беспокоится о дочери. Всё как-то не хотелось оставлять беспомощную соседку с больной ногой в одиночестве. А оно вон как. А ещё учёт нужно свести; нам просто необходимо уехать всем вместе. Кто останется в доме?

— Шевалье Арман и Ивонн, они заняты в мастерской, я предупрежу их, а также уважаемую синьору — соседку о вашем отъезде. Это просто факт; наша жизнь не должна вращаться вокруг пожилой синьоры.

Девочки были только рады.

Прогулка новых нарядов, масок и украшений. Словно птички, они щебетали, принимая водные процедуры в бассейне и наряжаясь. А затем новый парфюм, подарок от Армана. Элеонор смущённо разглядывала себя в зеркало, когда зашёл граф Антонио. Он вроде сказал, что всё готово для нашего отъезда.

Их глаза встретились. Там. В зазеркалье. Энергия, что пронзила молодых людей, её невозможно было описать словами. Она словно жаркий ветерок, коснулась моего сознания. А, возможно, и нежный поцелуй…

Смущение и чувства молодых людей: — словно расцветали, в оправе из нежных белых роз с капельками росы. Образ Венеции, города любви, что был отображён по низу рамы — оказался таким знаковым. Эти двое однозначно были неравнодушны друг к другу. Стоит ли говорить, что я наслаждалась аурой этих чувств.

Элеонор, она словно раскрывалась неизведанному, невинно и восторженно как прекрасный цветок, в то время как Антонио был очень смущён и словно подавлял в себе его. Но не мог противиться… Было понятно, что он, тревожился за свой возраст, а вернее, состояние своей Души и её память… Он сдерживал свои порывы. Зря. Обязательно нужно найти слова и поговорить с ним. Нельзя отталкивать от себя то, что предначертано самой судьбой.

Мне показалось, или портьеры дрогнули на окнах нашей соседки? В тот самый момент, когда я, обернувшись, будучи уже на боте, и попросила шевалье Вейлра передать привратнику просьбу: в отсутствие не посещать наши с Анжелик покои, даже с уборкой.

Уезжая, я закрыла на ключ все наши спальни, гостиные и гардеробные помещения, что прежде никогда не делала. Думаю, окружающие должны сделать соответствующие выводы. Дверь между половинами домов также была закрыта.

Эта передышка в общении с соседкой, была просто необходима. А далее посмотрим.

Уже в своих апартаментах в доме, в центре Венеции, которая словно утонула в огнях карнавала, я поняла, что так меня напрягло в этих отношениях. Но это позже. А сейчас нам предстояло маленькое путешествие по морю, а далее по главному каналу.

Оставляя Армана дома, я переживала, что соседка может и ему начать задавать вопросы. Но Антонио заверил меня, что все предупреждены, а ключ от злополучной двери лежит у него в кармане. И замок за последнюю ночь претерпел изменения, его невозможно будет открыть с обратной стороны. Привратник же, в свою очередь, получил строгий наказ не впускать в дом чужих людей.

Капитан местной полиции обещался несколько раз проверить наш дом и удостовериться, что у шевалье, Армана и Ивонн всё в порядке; мужчина заверил нас в том, что полиция в дни карнавала не дремлет, особенно это касается богатых кварталов. Незваных гостей на острове быть не должно.

Праздничные огни и нескончаемый поток веселья, гондольеры, виртуозно направляли свои суда по каналу. Мы словно невзначай впитали в себя всё это и оказались главными действующими лицами; тревоги отошли на дальний план. Огни факелов и светящиеся окна домов отражались в водах канала. Мосты и мостики с людьми в масках, играющие музыкальные инструменты. Волшебное время, когда улицы превратились в настоящий театр, а жители и гости республики в костюмах и масках создали для себя неповторимую атмосферу праздника. Звуки музыки и смеха наполняли воздух, ароматы итальянской кухни, смешавшись с запахом моря, завораживали своими нотками.

Ловко лавируя между гондолами, мы привлекли к себе внимание нескольких венецианцев. Прикрывая улыбки, веерами, слушали серенады. Весьма настойчивые молодые люди, казалось, озарённые самыми серьёзными намерениями, сопровождали нас до самого дома маркизы.

В их «самые серьёзные намерения» однозначно входила цель: — найти даму сердца хотя бы на одну ночь. Кавалеров совершенно не волновали наши мужчины, что недовольно хмурились, наблюдая за происходящим. Лёгкий флирт и ни к чему необязывающие знаки внимания. Как всё это хотелось запомнить навек, зарисовать и запечатлеть на память. Зная, что, увы, время так быстротечно.

Мне на колени упала веточка с необыкновенно красивой орхидеей. Нежно-розовый с белым: — огромный цветок, стоил целое состояние. Боясь взять его в руки и дать, возможно, кому-то надежду, вздыхая смотрела на это совершенство, любуясь им. Затем, подняв лицо в маске, увидела высокого мужчину, его чёрный плащ спадал складками, скрывая полностью фигуру. Он стоял возле гондольера и, не отрываясь, пристально разглядывал меня. Маска также закрывала его лицо. Не понимала, что происходит, это его подношение, мы знакомы? Какая-то энергетика скользнула между нами. Да, поняла, этот цветок от него. Низкий поклон и шляпа в его руках, густые волосы взметнулись, растревоженные порывом ветра.

Мадонна.

Граф Антонио и Вейлр поднялись со своих мест, загородив нас собой. Рука, графа легла на эфес шпаги.

Синьорины Элеонор и Анжелик восторженно улыбались за веерами: путешествие удалось, будет что вспомнить.

Я уж и не знала, что думать, показавшиеся ворота нашего особняка были как никогда вовремя.

Мы видели, что незнакомец не отставал, но и не приближался слишком близко на своём водном транспорте. Он наблюдал, приму ли я цветок. Наблюдали все, кто сопровождал нашу гондолу. Понимая это, я отстранилась, ожидая приближения ворот, они были обвиты колючими лианами роз и казались мне в этот момент очень надёжной защитой от интриг этого мира.

Почему-то вспомнилась виконтесса Бланка. Как преследовал её воздыхатель, с одной только целью попасть в наш дом. Я не верила в такие вот знакомства. Просто разучилась. Понимала, что мужчина не мог знать меня, и влюбиться тоже не мог. Как это возможно? Видя перед собой кучу утеплённого шёлка, я не снимала плащ и маску с головным убором.

Даря нежно-розовую орхидею, заявляя о чистоте своих намерений, незнакомке, о чём он думал? Или он знал меня? Это невозможно, я уверена в этом.

Провела пальчиком по лепесткам ни в чём, ни повинной красоты, положила на ладонь, любуясь изящным изгибом лепестков, а затем, наклоняясь к воде, выпустила цветок с руки. Отвернулась, была готова уже принять протянутую руку шевалье Вейлра, встать и пройти вместе с ним на ступень лестницы, ведущей к открывающейся калитке. Бот практически уже пришвартовался к набережной.

Громкий удивлённый вскрик Анжелик заставил меня на миг обернуться, и я увидела, как незнакомец склонился к качающемуся на волнах цветку. Он рисковал оказаться в холодной воде. Мгновение и орхидея у него в руках. Опять поклон. И мужчина прижимает цветок к сердцу. С соседних гондол раздались аплодисменты и восторженные крики. Толпа, как она падка на такие вот сюжеты.

Мадонна!

Получилось ещё хуже. Словно я послала ему в ответ свой знак любви. В досаде отворачиваясь, я встретилась взглядом с графом Антонио, обижено, пожав плечами, поспешила опереться на поданную руку шевалье, а затем, поспешно сойдя с бота, поднялась по лестнице и скрылась за калиткой.

Ох уж эти карнавальные страсти, и объятые флюидами любовных приключений венецианцы. Вот могут всё развернуть в свою пользу.

Отчего-то взяла досада.

Хотя, чего уж лукавить, хотелось, чтобы сердце было занято прекрасным чувством к достойному человеку, и наверно тогда бы подобные мелочи приносили только лёгкое и весёлое изумление. А не эти чувства вселенской усталости, раздражения, которые в принципе не должна испытывать юная княжна.

Идя по аллее, погружённая в свои мысли, я и не заметила практически возле каждого ответвления от основного пути вглубь сада охранника. Мне на этот факт указал Антонио. Вот, снова возле беседки появилась застывшая фигура гвардейца.

И только тихий вздох синьорины Элеонор, идущей неподалёку, и слова, что матушка всё объяснит, дали мне понять; — в огромном доме, стоящем на пересечении главного канала и тихой водной улочки, с домами на другой стороне и ажурными мостиками, далеко не всё так спокойно, как казалось изначально.

Взволнованная Анна, её спешащие к нам шаги и трепетный голос с простым, казалось бы, вопросом:

— Как добрались?

— Не без приключений, ваша светлость. Но всё уже позади.

Я, улыбаясь, прикоснулась к её руке.

— Возможно, мне показалось, но вы усилили охрану маркиза.

— Не я, княжна. Не я. Всё объясню позже.

Мы поднялись в свои покои, я попросила горничную вначале закрыть портьеры, а позже зажечь больше свечей. Подойдя к зеркалу, установленному на столике с косметикой, разглядывала себя и мадемуазель Анжелик. Разве могут эти юные дамы быть несчастливы? Сняла маску.

Как красива оболочка. Шикарное платье и дорогие украшения. Притягательные глаза в обрамлении пушистых ресниц. Продуманная причёска и жемчуг в ней. Я никогда не была так прекрасна. Рукой прикоснулась к завязкам плаща, сияние браслета, цепочек и бриллиантов на широком единственном кольце. У девочек такие же украшения на руках, скоро в них влюбится вся Венеция.

И всё же почему так неприятен этот случай?

Всему виной моя беспокойная память и те страдания бедной Бланки, которая сейчас с мужем воспитывает двух прекрасных сыновей и, наверное, совсем уже забыла дела давно минувших дней.

Возможно, совместный ужин с Анной развеет неприятный осадок. А завтра работа и расчёты полностью захватят в свой водоворот эту уставшую голову, и всё позабудется.

А за ужином Анна поделилась новостью, от которой пропал аппетит: уверена, что не только у меня, но и у графа де ла Гутьеррес.

— Мы приглашены на бал, граф. Во дворец Дожа. Все. Пригласительная грамота у меня в кабинете.

— Но откуда Дож может знать о приезде нашей семьи?

— Это республика, дорогой мой. Вы подавали документы на регистрацию и проживание на острове Мурано. Все однозначно помнят вашу матушку и её день бракосочетания с князем д' Фуркево. Тем более остров стеклодувов находится под постоянным контролем. День венчания графини для Дожа был днём не мысленных потрясений, это было практически девять лет назад. Он помнит всё. Его супруга тоже, кстати, у них двое прекрасных сыновей, шестьдесят лет — не возраст для мужчины.

— Но это не безопасно, ваша светлость. Вернёмся к разговору о бале.

— Вы повторили мои слова, княжна, я также ответила правителю на личной аудиенции: вы видите, чем это закончилось? Наш сад заполонили его гвардейцы, Венеция сейчас не ведёт свою очередную войну, солдат же нужно чем-то занять. А у нас в доме хорошее питание и ночлег в уютном флигеле. Простите мне эту мою лёгкую иронию. У нас около двух недель на подготовку. Хорошо, если погода не испортится. В прошлом году, например, шли ливневые дожди, и было наводнение, а затем пришли небывалые холода. На бал я одевала ту шубку, что приобрела у вас когда-то, а наверх — непромокаемый плащ.

— Нам будет предоставлена отдельная ложа?

— Однозначно. Она уже забронирована за нами. И охрана.

— Ну что же надо, так надо. Окажем должное уважение правителю и тихонько отправимся домой. Это как… работа.

Госпожа Анна одобрительно кивнула в согласии. Приятный ужин в кругу семьи. К основной новости добавилось ещё немного интересных известий.

Оказалось, что наряды, изготовленные по моим эскизам, все разошлись просто на ура. За две недели нам нужно подготовить что-то новенькое для себя. Есть много заказов на изготовление зеркал. Производство постепенно набирает обороты. Это просто замечательно.

Воображение уже рисовало нас во всей красе на балу. Хотелось одну — просто невероятную задумку претворить в жизнь.

И снова порхал вечером грифель в моей руке, линии ложились чёткими и элегантными формами нарядов, которые уж точно не найдут своё повторение на балу у его величайшей светлости — Дожа Венеции.

Испания. Поместье Alboraya

Покои, тёмные и совсем неуютные, утопающие в роскоши гобеленов и османских ковров. Зловещее дыхание времени наполняло эту комнату, делая воздух тяжёлым и дымным от горящих свеч. Ещё в детстве юный граф желал всегда убежать из этих комнат, дабы не видеть своего отца. Вечно недовольного и хмурого мужчину, уже тогда почтенного, в годах, нёсшего бремя непонятной для многих власти.

Возможно, придуманной когда-то им самим.

Несмотря на глубокую ночь, в спальне отца было светло: на ночном столике горели масляные лампы, а в больших канделябрах — все свечи, что можно было вставить в маленькие металлические тарелочки со штырями.

О чём-то совещались лекари, что заняли место за дальним рабочим столом. По их лицам было понятно, что медицина в этом случае бессильна, излечение, казалось — таки вечному герцогу в этот раз не светит.

Его едва прикрытые глаза, они следили за всеми, кто находился в комнате. Следили и запоминали тех, кто скорбит по-настоящему.

Он слышал тихий плач. Дама, что скрашивала старость его родителя, он даже не помнил её имени, только она искренне переживала о человеке, который в данный момент уже не боролся со смертью, он тихо ждал её прихода. Надеялся. На бессмертие своей души.

Ведь именно этой легенде он посвятил многие годы работы Ордена. В гостиной притихли соратники и друзья, слишком много незнакомых людей жило в поместье, составляя двор герцога.

Граф Хуан Альберто де ла Серда, не мог найти в себе чувство сострадания к человеку, который звался его отцом. Он старался сделать это, но тщетно… Помнил, как на этом ложе лежала его прекрасная матушка — герцогиня Мария, а слуги шептались по углам, что у покойной следы удушья на шеи, скрытые шикарным воротником погребального наряда. Она была слишком молода, моложе, чем он сейчас.

Скорбный вздох сорвался с губ. Она должна была жить.

Память услужливо рисовала картинки из детства. Склонённая головка прекрасной донны, у которой маленький мальчик всегда находил поддержку, и тёмные тени, залёгшие под её очами. С каждым всплеском воспоминаний сердце сжималось теснее, окутывая старые раны тёмным покрывалом небытия. Воспоминания о раннем детстве мерцали в образах и мгновениях, словно картина жизни, нарисованная неведомым художником.

— Я любил её, свою Марию…

Тихий шёпот. Чей?

Пронзительный взгляд чёрных глаз, они притягивали, они имели необыкновенную силу. Они читали все его мысли.

— Подойди, сын. Пусть все выйдут.

Как тяжело его дыхание.

Как многочисленны шаги уходивших людей. Они словно медлили, желая услышать последние слова умирающего. Падальщики.

Альберто закрыл на ключ дверь за последним из них и подошёл к отцу.

— Враги, они подобрались слишком близко. Орден остаётся на тебе, сын. Он, словно гидра, кто-то играет не по правилам. Внутренние демоны и тёмные стороны личностей захватили власть. Каждый раз, когда мы пытаемся победить греховные мысли, они возникают снова и снова, как головы гидры. Они пожирают… Он стал словно гидра…

Это походило на бред.

Было видно, что каждое слово даётся мужчине с большим трудом. Он стал называть имена подозреваемых им членов Ордена, погрязших в интригах и желаниях к наживе. Тихий шёпот, его слышал только граф.

— Я любил Марию, безумно. Она владела всем моим сердцем. Всегда. Я не убивал её, поверь. Бывал, несправедлив к ней. Да. Ссоры, был не сдержан в них, оттого что я любил эту женщину. Нет моей вины в её смерти! Они лишили меня самого дорогого. Я так боялся любить тебя — сын. Мне нужно тебе сказать что-то важное. Очень. Все документы о княгине ты найдёшь в моём тайнике. Ключ у меня на груди.

Его шёпот, совершенно уже похожий на хрип, открывал глаза на многие вещи.

— … свечи в столе, они отравлены, я понял это слишком поздно, мой конец, он близок.

Граф замер в изумлении, когда услышал:

— Она в Венеции, в доме отца на острове Мурано, найди её раньше тех, чьи имена ты сейчас услышал.

… в Венеции, в доме отца на острове Мурано,

найди её раньше тех, чьи имена ты сейчас услышал.

Испания, поместье графа Альберто Мужчина замер в изумлении: последние слова его умирающего отца будто приоткрыли занавес, скрывавший многие секреты прошлого. Они отозвали в памяти события, которые он долго пытался забыть. Как же сложно примиряться с прошлым, но возможно, но, возможно, именно эти усилия станут началом новой главы его жизни, полной истины и прозрения. Итак, княжна в данный момент находится в Венеции. Неустанные поиски, они не дали никаких результатов. Как же отец умудрился нарыть нужную информацию? Потеряв уже всякую надежду, он ждал… просто знака от судьбы, хоть мгновения. Осведомители в один голос убеждали его о сильных штормах, что прошлись, словно ураганом по побережью Франции именно в тот самый период, когда предположительно «Илиада» была в пути, и что судно затонуло, разбившись о прибрежные скалы. Ведь находили же жители береговой линии останки потерпевших крушение, привыкшие к бурным волнам и бушующим штормам, они всегда были свидетелями трагических крушений судов. И каждый раз, когда море уносило корабль в бездну, они выходили на берег в поисках ценных находок. Скрипучие доски, обломки мачт, разбитые якоря — все это становилось частью их жизни. И местами чрезвычайно изрезанные скалами, берега Франции служили, словно магнитом для мореплавателей.

Об этом просто не хотелось думать. Мрак окутал сознание, но вера всегда была с ним. Княжна, она жива. Он, наверное, не смог бы дышать, если её жизнь прервалась бы так внезапно и нелепо.

Что отец имел в виду, когда говорил, что в тайнике Альберто найдёт ещё материалы, которые касались жизни княгини. Казалось, он и так владел полной информацией о жизни той, что покоилась в склепе в Шотландии.

Расторгнутая помолвка с благородным домом Левералины, опала по приказу короля Карла и выплата денежной компенсации девушке, которая многие годы значилась его невестой, — всё это прошло словно сквозь сознание, словно туманом затянуло. Будто и не было такого в его жизни никогда.

«… — я любил Марию, безумно. Она владела моим сердцем. Всегда», — а вот это засело надолго.

«… — они лишили меня самого дорогого».

Это мучило и не давало жизни.

Имена возможных отравителей.

Это были непростые люди, которых вот так просто можно было убрать их с дороги. Благородные и именитые. Однако внезапная смерть может подстерегать любого человека, особенно тех, кто уже немолод и может иметь различные заболевания. Никто не застрахован от неожиданностей, здоровье, оно очень ценный товар. Разве нет?

Много лет отец нёс этот груз. В тайнике все материалы разложены по именам и годам. Его личные записи, заметки и долгие выводы, который иногда сами себя опровергали.

Ночи для чего они даны? Когда мучает бессонница, когда мысли, они словно сговорились и шепчут только об одном:

«— перед смертью, перед тем как встретиться со Всевышним, он не стал бы врать, он слишком верил в перерождение и бессмертие души».

Дни после погребения человека, который только после своего ухода приоткрылся для него, проведённые в потаённом месте, что указал верный слуга. И истина, которая всегда была рядом. Как испорчен мир, как всё прогнило в нём. Как догмы и учения, священные и непоколебимые, веками, используются себе во благо маленькой когортой людей, возомнившими себя вершителями судеб.

И зеркало утром, что показало лик. Его ли? Или это отец восстал из склепа? Смуглое лицо с сероватым оттенком, уставшие глаза. В них словно мгла застыла. Навсегда. Сурово сжаты губы. Седина в черноте волос. Вот она, ноша, тяжкая и невыносимо давящая на сознание. Как герцог жил с ней всё время?

Три человека, один из которых так и не пришёл толком в себя после удара, случившимся с ним на реке Сене во Франции. Он, оставаясь лежачим больным, всё же умудрился замыслить нечто такое, что в голову и здоровому не придёт.

Три человека, что решили жить и управлять Орденом по собственным правилам. Хотя, как понять, где истина в этих правилах?

Обстоятельства смерти матери, они давили. Слова отца не давали покоя. Нужно проведать больного. Дон Рамирез. Ситуация просто обязывает его нанести визит и справиться о здоровье страждущего.

Откинувшись головой на высокую спинку кожаного кресла, мужчина словно застыл, вытянув длинные ноги. Взгляд, направленный в окно, округлой формы. Толстые каменные стены без отделки. Большое хранилище документов, в ловко оборудованном чердачном помещении огромного имения. Лучи восходящего солнца, пробившиеся сквозь толстое мутное стекло, и пылинки, что кружат бесконечно в освещённом пространстве.

Время словно застыло в этом действии.

Мысли, осознающие прочитанные сведения: — княгиня была бастардом королевской семьи, по сути, двоюродной сестрой короля. Вот из-за чего столько суматохи, и золото, сокрытое орденом много десятилетий назад, оно пропало с её появлением. Хотя, как написано в показаниях, погребено под обвалом, случившимся из-за наводнения. Пропал служитель Ордена, человек, которому донна Каталина доверяла. Бесследно. Просто испарился. Рыцарь, который убивал и сжигал еретиков, не глядя на их титулы, боролся с османами. Он был непотопляем. Княгиня погибает на глазах у целого поселения в Шотландии, зверски растерзан и сожжён фанатиками её жених, обвинённый в отравлении своей невесты. Через год из княжества Новгородского приезжает двоюродная племянница князя, девушка. Невинная и будто сошедшая с полотен Рафаэля. Есть ещё одна женщина, во всей этой истории, как утверждают, покончившая с собой испанская благородная сеньора, но тело её не найдено. Причина: донна Федерико из-за гибели любовника сбросилась в море со скалы. Как всё запутано и в то же время естественно для страстей из Мадрида. Но что-то ускользает от внимания. Какая-то мысль не даёт покоя. Внимание, оно переключается на другие вопросы.

Свечи, те самые, а с виду самые обыкновенные.

Пора. Всё остальное в дороге.

Небольшой отряд из всадников, что отправился после обеда в сторону столицы, не привлёк особого внимания жителей герцогства.

И только дворецкий, тяжело вздохнув, строгим взором следил за штатом горничных, что бесшумно скользили по коридорам имения, наводя порядок. За последние недели опустел дворец герцога. Лишь только галерея портретов возле главной залы жила своей жизнью. Все потомки славного рода, застыв, разглядывали друг друга. Последний портрет герцога Хуана, установленный ещё при его жизни, изображённый мужчина не сводил глаз, полных энергии и ещё чего-то необыкновенного, с изображения юной супруги своей, донны Марии.

Толедо. Почти полностью лишённый зелени в центре, с узкими улицами, которые незаметно превращаются в лестницы, заключённый в старинные крепостные стены. Его благородный, чётко обрисованный силуэт встаёт на фоне ярко-голубого неба, зеленоватых долин Веги и серо-фиолетовых гор на горизонте.

Благородство — оно в крови у испанцев.

Вид на Толедо с юга, задержав жеребца, граф глянул на полюбившийся живописный вид, обводя глазом панораму: слева, с запада, от монастыря Сан-Хуан, к барочной иезуитской церкви и мавританским башням, к мощной готике кафедрала.

«Корона Испании и свет всего мира». — Как верно подмечено мудрецами и философами.

Карл сказал не появляться на его глаза, до особого на то приглашение. Несомненно, он это выполнит. Король невзлюбил столицу и бывает в ней редко, проводя много времени в основной ставке своего доблестного флота. Несколько очень важных визитов — и галеон графа отправиться в Венецию.

Дон Рамирез и его имение, выстроенное в мавританском стиле, подчёркивающее безупречный вкус хозяина и, несомненно, высокий достаток рода. Внутренний обширный двор с фонтанами и ухоженным садом, и колоннада с изысканной архитектурой. Мужчина, обездвиженный до конца своих дней, возлежащий в огромной спальне. Сиделки и слуги, бесшумно выполнявшие свои обязанности.

Одна из невесток, скромно потупив глаза, закрыла книгу библии и вышла при виде незнакомца.

И только глаза дона, очень выразительные, жили своей жизнью на лице, застывшем, словно маска.

Глядя в эти глаза: граф ощутил в них какой-то глубокий и таинственный мрак. Этот взгляд глядел — словно в душу, будто он мог говорить отдельно, напрямую с сознанием человека, он без усилий погружался в глубинную суть его разума.

Холодок прошёл по спине визитёра. Как он раньше не замечал этого? Дон, он словно диктует свою волю. Даже в таком состоянии. Рука, лежащая на плотном картоне, и грифель, сжимаемый узловатыми пальцами с пергаментом высохшей кожи, свидетельствовали о том, что человек до сих пор отдавал свои распоряжения всем окружающим.

— Я не задержу вас надолго, дон Рамирез. Мой отец, прими его душу Всевышний. Он говорил о вас в свои последние часы. Он хотел свидеться с вами. Так много нерешённых вопросов. Осталось.

Веки опустились на глаза обездвиженного мужчины. Он словно решил укрыться за ними, отгородится от всего мира. Слуги спешно отправились на выход, покидая спальню. Вот и дверь закрылась за последним из них. Сиделка, оправив полог, также привычно вышла в коридор.

Граф Альберто подошёл к канделябру, стоящему на рабочем столе хозяина апартаментов, взяв его в руки, поднёс и поставил рядом с больным на прикроватный узкий столик с резным орнаментом, что украшением вился вокруг столешницы.

Молча убрал прогоревшие свечи. Не снимая перчаток, достал из заплечного мешка две свечи, наполовину оплавленные. Смотрел в напряжённый взгляд мужчины, неподвижно лежащего и не сводящего с него взор, брови которого словно ещё больше вытянулись в горизонтальную линию, а губы застыли в злобном оскале.

Пальцы лежачего, они сжимали грифель с неимоверной силой, словно собираясь раскрошить его.

— Вы ведь знаете, что это за свечи, не правда ли, дон? Они вам знакомы. Мой отец… Он тоже успел их познать. Я не успел вам рассказать о его последнем послании. Когда он всё понял, то написал это. Я зачитаю, с вашего позволения.

Взяв лист, исписанный твёрдой рукой отца, что граф нашёл у него на столе, прочитал шёпотом одну их строк:

«— испытания и потеря близких, научили меня правильно оценивать происходящие вокруг события и окружающих меня людей».

— Вы же понимаете, о ком это он? Да, дон Рамирез?

Сложил и спрятал письмо в нагрудный карман.

— Отец мучился. Гортань, воздух и лёгкие доставляли ему сильное беспокойство. Боль её приносил каждый его вздох. Я не знал, что у него больные лёгкие. Он никогда не жаловался. Он ждал встречи со своей Марией. А вы? С кем хотели бы встретиться? Там?

Пальцы дона Рамирез, сжимающие грифель, что-то пытались начертить на картоне. Глаза, они были безумны.

— Уважаемый, остальные части комплекта сейчас зажжены в комнатах ваших подельников. Удивительно, но их хватило на всех. Вам я привёз самые лучшие, их горение продлится, наверное, около часа. Я задвину полог с этой стороны, скажу прислуге, что вы заснули, дабы свет с окна, он не мешал вам.

Одной рукой приложив объёмный платок к носу и рту, другой установив принесённые свечи в канделябр, граф аккуратно зажёг их маленьким, практически прогоревшим огарком.

Установленный максимально близко канделябр, ярко освещал лицо человека, который словно пытался что-то сказать посетителю, а затем поймать его взгляд. Тщетно. Тем не менее настойчиво и решительно, он словно приказывал посмотреть на него.

Неимоверные усилия и непослушное тело, окончательно измучили парализованного, закрыв глаза, он отключился.

Отойдя в дальний угол спальни и, не убирая платок от лица граф ждал, наблюдая. Как быстро плавился воск. Выйдя в коридор, отправился в гостиную.

По пути кивнул невзрачному, на первый взгляд служащему. Человек Ордена, он неукоснительно выполнит приказ. Уберёт огарки и поставит на место канделябр.

Приказал всем не беспокоить уважаемого дона, так как при совместном чтении последнего послания своего отца, высокородный гранд уснул. Ожидание. Просьба принести холодного вина и открыть окно. Ещё две четверти часа.

Дворецкий, посетивший его в гостиной, чинно и уважительно поклонился.

Граф Альберто де ла Серда посетовал, что дон уснул недослушав, о чём писал его отец перед своей кончиной, что он решил наведываться к нему позже, а сейчас пока не всё хорошо у него со временем, на днях хотелось бы обязательно попасть на аудиенцию к королю. Его проводили на выход.

Бриллианты брызг фонтана, что светились на солнце всеми цветами радуги. Какой контраст. Чудесный парк, экзотика цветов, широкие, дарующие тень ветви пальм и смерть, что притаилась за портьерами окон дона Рамирез, словно смотрящая ему вслед.

Вина, он не чувствовал её.

Пусть случится суд божий. Не он изготовил эти свечи, не он первым принёс их в дом. Он просто вернул то, что ему не принадлежало.

А дальше судьба распорядится сама.

*** Венеция.

— Принять участие в танцах? Ваша светлость?

Я недоумённо смотрела в лукавые глаза маркизы.

— Что вы, право. Я не думала об этом вовсе. К чему?

— Элеонор, она научит. У неё лучший учитель танцев во Флоренции. Анжелик уже берёт уроки. Это не сложнее вашей утренней разминки, княжна. А чтобы не оказаться в паре с незнакомцем, будем брать уроки вместе с нашими шевалье. А то вы головы не поднимаете, занимаясь расчётами. Не упускайте момент, дорогая. Жизнь так быстротечна.

Анна, ей уже далеко за тридцать, но как она прекрасна. Тонкие черты лица, изящество и благородство во всём. Тонкая талия и пронзительные глаза. Казалось, она вовсе не изменилась за эти годы.

— Возможно, Бланка с мужем приедут, оставив детей на матушку.

— Мадонна.

Я в восторге замерла.

Арман и Ивонн, приехавшие накануне и оставившие все свои дела на острове Мурано, были заинтригованы. Шевалье Вейлр не верил до последнего, что он также становится участником этого безумства. И всё же.

Интрига!

Вольта. Совершенно неприличный танец, состоящий практически из одних только поддержек, так недавно вошедший в моду. Танец парный, вся Венеция и Флоренция заразились его ритмами.

Когда в танце, Арман клал руки на талию Анжелик и поднимал её ввысь, девушка от восторга не могла остановить смех.

Смущённая и лёгкая как пушинка Элеонор, и очень бережный граф Антонио, не спускавший глаз с девушки.

Я и Ивонн, со скрупулёзностью истинных ювелиров старающиеся произвести все самые точные нюансы танца.

— Наш рисунок самый точный, ваша светлость, я гарантирую это.

И взгляд, тот самый, как когда-то на ярмарке в Париже.

— Жаль, Илоны с нами нет.

— Поддадим жару венецианцам!

Наш заразительный смех взлетал под своды залы для приёмов. Он приводил в чувства шевалье Вейлра, изначально просто боящегося прикоснуться к маркизе руками без перчаток.

— Корсет, и шёлк ткани, поймите, это скользко, вы можете не удержать даму. Снимите перчатки.

Я пыталась объяснить ему техническую сторону дела. Его брови удивлённо поднимались, и глаза непроизвольно становились ещё больше.

— Не удержу нашу маркизу? Ваша светлость, как можно так сомневаться!

— А вдруг она выскользнет?

— Не позволю.

И снова смех. Ведь правильно же кто-то сказал «предвкушение, оно важнее самого действия».

Тренировки по утрам, примерки. Наши образы должны быть неповторимы. Девочки должны запомнить свой первый выход в свет. Это так волнительно.

Я нашла нечто похожее на ткань органзу. Явно привезённая с Востока, она лежала невостребованной на складах маркизы. Швеи просто не знали, что с ней делать. Лёгкая, нежная и в то же время хорошо держащая форму. Наши нижние юбки в танце, они будут просто порхать. Сверху ляжет длинная юбка в цвет, но темнее, из шёлка. Красивый корсаж со шнуровкой сзади, и кружевной воротник с высокой стойкой.

Погода не радовала. Действительно становилось более прохладно, нежели много лет назад. Красивое манто из благородного меха должно было согреть каждую из нас. Градус настроения — он однозначно становился выше, словно споря со своим коллегой, что метался стылым морским ветром по волнам канала.

Все с нетерпением ожидали праздника.

Вездесущая охрана глаз с нас не спускала, муха не могла пролететь мимо. И мы словно вздохнули, свободнее, отдаваясь мечтам. Были уплачены все подати. Я огласила каждому заработанную им сумму. Сказала, что после карнавала, в период затишья и спада цен на весь ассортимент в этом безумии торговли и купечества, будем присматривать недвижимость на острове Мурано.

И час икс настал!

Нас провожали взглядами. Мы были недоступны для обывателей. Меха и шелка, драгоценности. Украшения и скрытые масками лица.

Дожу доложили о нашем прибытии. Почтительные реверансы, блеск глаз, и звучащая музыка, словно во сне. Как ждали этого часа синьорины Анжелик и Элеонор, а ещё шевалье, изумлённо замершие около нас. Все изысканно одетые. Совершенно другие, нежели мы привыкли их видеть.

Когда и как ещё можно было попасть на этот праздник жизни?

Новизна ощущений, граничащая с безумством. Хотелось оставить в прошлом проблемы с королём Франциском, склепы и погони, всё пережитое.

Ложа. Сняв верхние одежды, приведя себя в порядок, мы стайкой нежных колибри спустились в общий зал. Хмельная атмосфера, интриги и загадки, хотелось погрузиться в неё без остатка. Шикарные люстры и яркий огонь свечей.

Вероятно, карнавальные маски помогают нам снять «маски», которые мы носим в жизни. В этом и заключается интрига бала. Встретив испанскую герцогиню, или родного брата дожа, вы никогда об этом не узнаете, всё скроет маска. И прекрасная пастушка, в юбке, еле прикрывающей щиколотки, сверкнув улыбкой, исчезнет, словно сон.

Колокольчиком переливался смех виконтессы Бланки, которая ни на миг не отпускала предплечье дона Андреаса дель Васто.

Не хватало только Жанны с отцом и Адории с доном Рикардо. Выступление жонглёров и канатоходцев. Кругом шла голова. Взяв за руку Анжелик, я словно стала на десять лет моложе. Не внешне, там был полный порядок, внутренне. Это было важнее.

Мадонна, как мне этого не хватало.

Объявили вольту. Отчего так бьётся сердце? Но ведь это мой первый бал в этом мире. До этого все были приёмы и демонстрации, дела и переговоры.

Не танцующие расступились. Образовавшихся пар, их было немного. Мы медленно выплываем в центр, ловлю взгляд Бланки. Этот восторг в изумруде дивных очей, придаёт ещё больше раскованности. Нас галантно ведут наши кавалеры, оставляют и отходят, становясь, напротив.

Музыка, сколько в ней страсти, отдаюсь полностью звукам, что сложились в единый музыкальный фон. Фантастика! Выверенные па, и хлопки ладоней, стук каблучков и летящие юбки. Спина к спине и взгляд, глаза в глаза, поворот и я парю.

«— Ивонн, только не урони меня»!

Смешинки в его глазах. И восторженный вздох зрителей.

Аплодисменты и заразительный смех синьорины Анжелик.

Маркиза Анна, плавные движения её великолепных рук были совершенны. Она обладает необыкновенным чувством ритма и точно знает, когда нужно повести плечиком, и качнув плотной юбкой, притопнуть каблучком, наклонив изящно голову, сделать реверанс. Она была неповторима, мы все чуть, чуть равнялись на неё.

Вейлр, как непринуждённо он раскрылся в танце. Какой он надёжный партнёр.

Полная синхронность движений, мы как единый ансамбль. Последний круг. Ивонн, смеясь, кружит меня на вытянутых вверх руках, а я в толпе замечаю мужчину, и мой взгляд, словно видит замедленную съёмку. Наши глаза встречаются, сердце, оно замирает.

Его почтительный поклон и густые кудри волос, лежащие на плечах. Незнакомец!

А далее аплодисменты и дамы в масках, ринувшиеся к нашим кавалерам. Так повторить хотели все!

Мы с охраной снова в нашей ложе, столько впечатлений! Арман и Антонио не отходят от нас. Вейлр и Ивонн, они не смогли отбиться. В который раз слышны звуки танца и аплодисменты. Венецианки, они их затанцуют, боюсь, что до изнеможения. Прошу охранника привести наших рыцарей. Хочется на улицу, на прогулку по каналу. Хочется поймать губами нежные снежинки, которые растают в одно мгновение, оставляя после себя алмазы на ресницах.

Решили не дожидаться полуночи, не хотелось снимать маску. Романтический зал не узрит в этот раз наши лики.

И снова коридоры, видневшиеся статуи, всё так же следящие за нами, и провожающие пустыми глазами. Стук каблучков и шуршание платьев, их было неслышно, всюду звучали музыка и смех.

Закутавшись посильнее в капюшоны шубок, мы оказались на крыльце дворца дожа.

— Кристин, если замёрзнете, сразу сообщите об этом, и мы отправимся домой.

Я утвердительно махнула головой, а как же прогулка? Наш бот уже совершенно рядом, идём к месту его остановки. Прохладно. Море не покрыто льдом, но оно такое волнительное сегодня. Пальчики в туфельках начинают подмерзать. Стараюсь аккуратно спуститься с последних ступенек. Они же не могут быть обледеневшими? Брызги волн, они однозначно достают до набережной.

Порыв ветра и летящая юбка, она готова улететь вместе со мной. Она парус, а я маленькая каравелла. Вытаскиваю пальчики из муфты и придерживаю наряд. Испытывая определённые затруднения, жду, когда наши кавалеры подтянут бот и усадят вначале Анжелик и Элеонор. Слышу властный голос, что приказом звучит для гвардейцев дожа. Они расступились.

Ещё один порыв ветра сносит мой капюшон. Мадонна, я не знаю, на что обращать внимание. Кто-то заботливо помогает мне одеть на голову источник тепла. Ноги, они заледенели. Вижу протянутую руку, и я готова уже на неё опереться, но изумление скользит в сознании.

«— кто это»?

Поднимаю взгляд и вижу высокую фигуру незнакомца, перед которым почтительно склонили голову гвардейцы. В изумлении отступаю и понимаю, что под ногой нет опоры. Последняя ступень, скользкая и внезапно закончившаяся.

Ещё мгновение, и мой полёт, практически в ледяные волны венецианского канала был бы финалом этого прекрасного вечера. И снова не покрытая голова, ловя капюшон, я нечаянно смахнула широким рукавом шубы маску, крепления которой, как назло, ослабли в танце. Всё это происходит молниеносно: меня подхватывают, словно сбоку, чьи-то сильные руки. Шевалье Вейлр, он, как всегда, вовремя. Его по колено обдало ледяной волной.

— Шевалье, господи, помогите.

Ивонн протягивает мне руки, и я уже на боте.

Поворачиваюсь и вижу высокого мужчину, стоящего на ступенях, он не сводит глаз с моего лица. В его руках маска. Моя.

«— да что же я такая беспомощная, от танцев нужно переходить к силовым нагрузкам и шпаге, что я скажу Анне, это её подарок. Отчего он не предпринял никаких усилий, чтобы спасти меня? Для него я неприкосновенна, чужая донна. Погибай, тони, но этикет превыше всего».

Незнакомец даже не пытается вернуть мне мою вещь, — склонив голову, он разворачивается и уходит. Поднимаясь всё выше, его фигуру в плаще, провожают взглядом многие на нашем судне.

Как озабочен граф Антонио. Обратная дорога как-то осталась вычеркнутой из памяти. Единственно, что я поняла, это ощущения виконтессы Бланки, много лет назад возникшие из-за настойчивых ухаживаний племянника Дожа: они неприятны совершенно в такой своей версии. Всё это происходит помимо моей воли, как, впрочем, и тогда. Цветок на моих коленях и маска в его руках. Любой воспитанный человек, он бы мне её отдал, возможно, вежливо задав вопрос о самочувствии дамы, которая чудом смогла избежать купания в ледяной воде.

Стараясь согреться, я отпивала горячий чай маленькими глоточками, сидя в нашей гостиной, и слушала голос мужа Бланки дона Андреаса дель Васто.

Я не хотела даже знать имени человека, который вёл себя столь вызывающе. Что-то связано с главнокомандующим флотом Венеции. И, как я поняла, данная особь мужского пола давно уже состоит в браке, если за эти годы ничего не изменилось и имеет несколько наследников.

Обнявшись ночью с Анжелик, мы шептались о впечатлениях, полученных на балу. Она недоумевала, почему я так расстроена случившимся. А я объясняла ей своё видение этой ситуации и рассказывала историю Бланки, произошедшую много лет назад.

После полудня наступившего дня я хотела уехать в дом отца. Анна задумчиво смотрела на меня.

— Эту проблему всё равно нужно будет решать. Ты не укроешься от неё, а вернее, от него.

— Не сейчас.

Шептала ей в ответ.

— Всё не так, как хотела бы я. Его божественное величие даже не соизволило мне вернуть мою вещь. Он не француз и не испанец. Не галантен и совершенно не воспитан. Маскарад и вседозволенность развращает мужчин. Особенно высшую аристократию Венеции.

Маркиза неслышно вздохнула.

Слуги снесли вещи на бот. Большие саквояжи с нашими нарядами, в которых были, как вы уже понимаете, заработанные нами за этот карнавальный сезон дублоны.

— Я не прощаюсь, Анна. Приезжайте к нам в гости. У нас в доме теснее, возможно. Но когда это смущало дам, которые выдержали жизненные бури и шторма.

— Хорошо. В конце недели, дорогая.

— Шевалье Вейлр приедет за вами, мадам.

Женщина украдкой взглянула на мужчину, который ещё раз своим поступком подтвердил, что титул рыцаря, пожалованный ему столь недавно, он носит совершенно оправдано.

Сегодня море в разы спокойнее, но всё равно под плащом я очень хорошо утеплилась. Застывшие вчера ноги, сегодня дали о себе знать лёгким недомоганием.

Лёгкий ветерок, и капитан Луи с хорошей скоростью доставил нас до дома.

Бот причалил к крыльцу, я уже видела нашего привратника, открывающего двери. Брат помог выбраться Анжелик. Ивонн, сойдя на сушу, взяв меня за талию, как в танце вчера, и, подняв высоко, хотел переставить сразу на крыльцо. Я вскрикнула от такого неожиданного его поступка.

«— Ивонн, только не урони меня»! — это получилось совершенно нечаянно, но очень заразительно.

Друг поддался моему порыву, его глаза искрились от весёлого смеха.

— Где ваше настроение, мадемуазель Кристин? Или вы уже синьорина?

— Я его оставила на крыльце дворца, в котором вчера танцевала с вами, Ивонн!

Он закружил меня, высоко подняв, мои кудри вырвались из причёски и полетели, как будто в них вселился ветер, — Анжелик рассмеялась, стоя рядом, прижав маленькие ладошки к груди. А затем она подала их Антонио, который вдруг расправил хмурые брови, и улыбка тронула его глаза.

А позже, благородный шевалье Арман, взяв ручку, Анжелик, несмело поднёс её к своим губам, с нежностью смотря ей в глаза.

Я же не выдержала и засмеялась, запрокинув голову. Смотрела в безоблачное небо Венеции, на окна домов, что стояли вокруг. Раскинув руки, я готова была обнять весь мир.

В какой-то момент почувствовала чей-то взгляд на себе. В доме напротив, где никто не жил, дрогнула портьера.

Ну и шума мы принесли в наш такой тихий район. Чей-то грустный взгляд следил за мной, ловя каждую эмоцию. Почему грустный? Мне так казалось…

— Создатель, испугавшись карнавального фейерверка, внезапно уронил праздничный пирог, разлетевшийся на маленькие кусочки, в пенящиеся морские волны, и получилась Венецианская лагуна с множеством островков, — голос Анжелик, что читала вслух издание легенд о республике, тихо звучал в нашей спальне.

Она вдумчиво вела пальчиком по строкам, мысленно сразу переводя текст на французский язык.

— Venezia словно коронуется заглавной буквой V, в которой и ветер (vento), и парус (vela), и сам зелёный цвет моря (verde). И конечно — Vittoria — победа на суше и на море.

Как красиво звучит, не правда ли, Кристин?

Я с улыбкой слушала и наблюдала за девочкой. Очень образованной для того времени, молодой и прекрасной синьориной. Лёжа на кровати, развернувшись к ней лицом, смотрела на сведённые бровки и пухлые губки, что произносили французике слова. А затем мне пришла в голову гениальная идея.

И все последующие дни жители нашего дома что-то мастерили, клеили и изобретали. Глаза горели азартом. Из старой карты мирового океана и материков князя Давида, что привёз капитан Луи, мы мастерили игру. Аналог наших детских «ходилок», нужно было изготовить игральные кости — кубики с точками, и маленькие каравеллы, разработать правила игры. Их мы обсуждали очень долго. А далее каждый конструировал и называл своё судно, придумывал, из какой оно страны и цель его путешествия.

Вечерами, играя, мы «бороздили» безбрежный океан и моря, «заезжая» на неизведанные материки или страны. Я рассказывала, что помнила про Индию и Китай, Австралию и Новую Зеландию, про Урал и Аляску.

Располагались мы всегда в гостиной, за главным столом, после ужина. В итоге в эту авантюру подключились все, в том числе и наш пожилой привратник с супругой.

Конечно, мы искали клад пирата, Хромого Джека, который каждый раз менял местонахождение сокровищ. Его галеон «Чёрная Жемчужина» был очень большим голландским судном. Он, словно призрак, рассекал безбрежный океан. Путешественников поджидали шторм и буря, османы и людоеды, индейцы, извержение вулканов и землетрясение. Постепенно, таким образом, мы изучали географию и исторические памятники всего мира.

Запланированный визит синьоры Летиции Аппиано прошёл очень напряжённо. Впечатление было таково, что мы словно находимся на плоту, на спокойной водной глади, под которой бурлят подводные течения, страстные и обманчиво безобидные.

Дама не высказала явного неодобрения, что мы так резко прервали наши отношения, ведь всему было даны объяснения. Но факт неоткрытой внутренней двери между добрыми соседями оставался будто совсем рядом, на плаву. Он не хотел отдаваться во власть подводных течений. Мозолил, как говорится глаза. Ведь синьора пожаловала к нам в гости через основной вход с улицы, и это сказало ей о многом. Она словно наблюдала за нами. Я видела, как она скользила настойчиво взглядом за шевалье Арманом и княжной Анжелик. Как очень внимательно слушала, что я рассказывала о карнавале.

А через неделю нас посетили гости: госпожа маркиза Анна с дочерью и синьора Бланка с мужем. Угощения и новости о карнавале были удивительными: праздник слегка сбавлял обороты, а затем наша гостиная наполнилась восторженными возгласами: игра поглотила всё внимание гостей.

И всё же в самый разгар, когда увлечённые игроки укрылись от пиратов в Новой Зеландии и встретили там людоедов, мадам Анна сделала мне знак, что нам необходимо поговорить.

Незаметно уединившись в спальне, я услышала от маркизы историю, которая, казалось бы, никаким образом не должна была меня волновать.

Но… Всегда есть это, Но.

«Жестокий чёрный четверг» — резня в Удине двадцать первого февраля одна тысяча пятьсот одиннадцатого года. В этот день началось всё с пустяка: один синьор из рода делла Торризи попытался нарисовать герб своей семьи на строении в «чужом» районе. Что его с подвигло на это? Данный сюжет останется тайной.

Вспыхнула драка, и на протяжении нескольких дней в городе и окрестностях шли массовые убийства, грабежи и поджоги.

Делла Торризи пытались отсидеться в своём дворце, но сторонники Лоренцо Саворньяни осадили его, ведя огонь из арбалетов и аркебуз. Погибло много доблестных, синьор клана делла Торризи, часть трупов, противники, бросили на базарной площади на всеобщее обозрение.

После наводнения и стихийные бедствия на время отвлекли дворян Венеции от кровной мести, но через год пришёл ответ.

Кровники подстерегли Лоренцо, когда он выходил из собора, месть состоялась. Убитый благородный сеньор лежал в луже из собственной крови на площади Святого Марка, а его многочисленная родня, обещая отомстить, занялась наймом «брави» — профессиональных бандитов со стороны.

Кровная месть или вендетта. Она длилась десятилетия. Два клана: — не с них ли писал Шекспир свою знаменитую трагедию?

Что мне до неё, если бы не то, что Незнакомец, с его очень странным поведением на крыльце дворца дожа, не был бы одним из клана Торризи, который в результате вендетты потерял жену и двоих своих сыновей.

Ведь именно его гондолу с женой и наследниками рода Торризи обстреляли с лодки для перевозки фруктов. На дне которой, укрытые широкими циновками, лежали наёмные брави с аркебузами. Когда гондола поравнялась с ними, они выстрелили в едином залпе, убив ни в чём не виноватых детей. Мать, пытаясь их закрыть собой, также погибла.

Безумие всей этой трагедии произвело на меня сильное впечатление. Я безмолвно замерла, стоя возле окна своей спальни; сложив руки на груди, слушала Анну.

— Старейшины рода Торризи приняли решение: Себастьян должен иметь ещё один шанс, ему просто необходимо воспроизвести на свет нового наследника рода.

— Понимаете, Кристин, ему нашли уже будущую супругу из очень древнего рода, она некрасива, и очень даже засиделась в своём девичестве. Думаю, что он не очень был доволен происходящим, но это решение главы рода. Если генерал Торризи воспротивится, то упустит свой шанс, его передадут другим мужчинам клана. И тут он внезапно встречает вас, княжна. Вы более родовита, чем та девушка. Младше и красивее. Свежая кровь для рода, так сказать. Он был очарован, так говорят все. Я не знаю, чем это может закончиться. Поедемте с нами во Флоренцию. У меня в имении очень спокойно, мы можем годами жить в замке одной большой семьёй. Ведь если поступит от семьи Торризи предложение, вы не сможете его отклонить. Слишком многие на их стороне.

— Но это будет против моей воли. Дядя, князь д' Фуркево, является моим официальным опекуном, у меня есть документы, что я нахожусь под защитой короля Франции.

— Вы в Венеции, дорогая. До Франции ещё нужно доехать.

— Мужчины древних родов воют, а гибнут женщины и дети. Я не хочу на таких условиях выходить замуж. Я вообще пока не собираюсь связывать свою жизнь с кем-либо. Но может, это только мысли? Ваши и мои. Просто предположения.

— Я привыкла доверять тем выводам, которые делаю на основании своих наблюдений. Слишком много поставлено на карту. Меня этому научила Каталина. Она кричала мне когда-то: «вставай и борись»!

Я вздрогнула.

— И ещё, дорогая. Сейчас вы уедете просто, потому что вас пригласила к себе в гости не очень близкая родственница ваших опекунов, тем более князь должен забрать вас и своих детей именно у меня из дворца. Мы же можем об этом заявить? И это одна ситуация. Но если вы попытаетесь скрыться уже после поступившего предложения, это будет нечто другое. Кровная обида такой семьи, это приговор. Не думаю, что это то, зачем вы сюда приехали. В данный момент вам просто необходимо поправить здоровье, холодное море, вы его плохо переносите. Это будет просто прогулка взбалмошных прелестниц во Флоренцию, возможно, за туфельками или шляпкой, а, возможно, за новыми впечатлениями от моего прелестного замка и парка, что оплели ваши любимые розы, они раскинулись вокруг него неповторимыми зарослями. Находясь в данный момент в республике, кто как глава рода несёт ответственность за юных синьорин, проживающих в вашем доме? За вас и Анжелик?

— Граф Антонио де ла Гутьеррес.

— Он ещё очень молод, княжна.

Я задумчиво отвела взор от подруги: не могла я, конечно, опровергнуть её слова в отношении Антонио. Она говорила то, что видела со стороны. Мой рассказ мог бы показаться ей, вероятно бредом. Рассказ о том, что граф Антонио на самом деле старше её самой.

Задумчивый взор, скользя, совершенно не осознавая того, что происходило на улице, в какой-то момент замер на окнах дома напротив. Вдруг я поняла, что оттуда за мной наблюдают. Как такое возможно? Но я это чувствовала.

Окна — они были словно чьими-то глазами.

Энергия, я ощущала её. Вновь! Неосознанно отошла от портьер. Это уже не в первый раз.

— Боюсь, что следующим их шагом будет приглашение нашей семьи, в том числе и семьи юного графа, во дворец Дожа на песнопение девочек из монастыря Оспедале делла Пьета. Как вы знаете, это божественное песнопение воспитанниц музыкальной школы. Отчётный концерт, он состоится через две недели.

Во дворце всё и произойдёт. Наши семьи представят друг другу, а дальше, это будет просто вопрос времени. Позже ситуация сложится так, что графа Антонио вынудят передать вас с Анжелик под опекунство всеми уважаемой семье, в которой масса пожилых достойных синьор, займутся воспитанием благородных девочек из Франции, разумеется, до появления их родителей и опекунов.

Одно дело, если вас это устраивает, и вы всю жизнь мечтали о таком замужестве. С вас будут сдувать пылинки, роскошь, масса нарядов и дорогих украшений, и ежеминутный контроль над дето рождаемостью, будущий муж, вы не будете его видеть до венчания, но незримо, он будет присутствовать в вашей золотой клетке вечно.

Другое дело, если это происходит против вашей воли.

Пусть ситуация подойдёт к своему логическому заключению, и другая девушка войдёт в столь благородную венецианскую семью, а мы вернёмся через год на новый карнавал, ваша светлость. Я уже несколько раз успешно обходила такого рода ухаживания, научившись чувствовать их проявление ещё задолго до того, как должно было случиться само действие.

— Меня не интересует степень векового аристократизма моего будущего мужа. Мне нужно нечто другое, донна Анна. Вы понимаете, о чём я говорю. Как вы планируете уехать?

— Как всегда налегке, моя дорогая. И очень неожиданно для всех. Я это так всегда делала. Мы отправлялись с Элеонор на прогулку, и через несколько часов мы были уже на материке, а там у нас всегда всё готово для таких вот случаев.

«— как вовремя у отца в кабинете я нашла место, где можно сохранить столь многое, накопленное за эти годы».

— Как вы держитесь в седле, ваша светлость? Нам придётся очень быстро пересечь границу республики, я слышала, что недомогания очень сильно повлияли на вашу выносливость.

— Шевалье Арман и граф Антонио, они помогут. Когда будем уходить?

— Неделя — мне она просто необходима, чтобы закрыть все дела, отправимся к кружевницам на остров Бурано, закупим кружево и сразу отправимся на материк.

— Мы будем готовы.

— Через два дня уедут домой виконтесса Бланка с мужем, мы проводим их и останемся в Венеции, усыпив бдительность семьи Торризи.

Итак, мне предстоял разговор с каждым по отдельности из тех, кто приехал со мной и жил на острове Мурано.

Я обещала заняться покупкой недвижимости для шевалье Вейлра и Ивонн, и не могла срывать их с места, не обговорив изначально такой важный для них момент.

Капитан Луи, судно ещё требовало к себе его внимания. Команда работала не покладая рук. Позже они должны были морем добраться до Флоренции и ждать нашего появления в бухте возле имения дона Андреаса дель Васто.

Я осторожно выбирала время для разговора, не доверяя никому из чужих людей в доме.

Новое путешествие обрадовало Антонио, Анжелик и Армана. Они словно опять загорелись идеей исследовать весь шар земной. Я шёпотом передала им нашу беседу с маркизой Анной. У княжны беспокойно забегали глаза.

— Я не хочу под надзор кого-либо. Я не смогу жить с чужими людьми, я хочу к маме.

Арман, очевидно занервничав, не сводил глаз с той, что было отдано его сердце ещё с самого детства. Он понимал, что может навсегда потерять свою несравненную Анжелик. Она станет для него недосягаемой мечтой.

Ивонн и Вейлр таки решились на совместную покупку большого дома. Они её зарегистрировали в долях. И шевалье Ивонн решил остаться на острове Мурано, налаживать производство. Граф Антонио помогал им оформить сделку. Если, взглянуть со стороны, ничего не предвещало нашего отъезда. Мы обрастали имуществом, в хорошую погоду старались выходить в общественные места, посетив несколько торговых павильонов. Закупали домашнюю утварь, мужчинам необходимо было налаживать быт. Капитан Луи привёз, не выгруженный когда-то окончательно, чистейший кварцевый песок из Шотландии. Несколько молодых подмастерьев сменили место работы, перейдя под начало новой зеркальной артели. Из дома маркизы в новое имение было перевезено всё оборудование. Всё в нём потихоньку налаживалось.

Шевалье Вейлр, он решил отправиться с нами и обеспечить безопасную доставку дам до дворца маркизы. А затем вернуться и заняться работами по выполнению заказов венецианцев, ожидая нас к следующему сезону.

Незаметно мы готовились к отъезду. Как-то навалилось всё сразу. И в последний момент, как всегда ни на что не хватало времени.

В кабинете отца я искала в одно время книги для чтения, по вечерам в кругу семьи. Обыскав несколько высоких сервантов, найдя множество интересных томов, пытаясь сдвинуть глухую дверь на одном из них, нечаянно нажав её, словно вглубь, сдвинула ненамного комод, что служил приставкой к мебели. В стене увидала потаённую дверцу и лестницу вниз, которая вела в помещение для мужских услад. Позже Антонио сказал, что это норма для богатых венецианских домов.

Место было устроено для тайных романтических свиданий, странная атрибутика на стенах поражала воображение. Знал ли о нём отец? Не знаю.

Это должно было стать тайником семьи. Мы обыскали всё это место, нашли несколько пустых схронов в стенах и колоннах, в которые решили спрятать весь золотой запас рода. По всем признакам было видно, что помещение надёжно и вода во время наводнений не заходит в него. И его долгое время никто не посещал. На наш опытный взгляд это было очень надёжное место.

Устраивая библиотеку в кабинете отца, перебирая книги и закупая новые, мы потихоньку пополняли тайники золотом и ювелирными украшениями, не выпарывая многие из неприглядных юбок, на это просто не было время. Стараясь своими действиями не вызывать интерес у наших работников, сортировали и укладывали, запоминая, что и где находится, разумеется, оставляя себе что-то на безбедное существование, а также сделав финансовый взнос на развитие зеркального бизнеса.

Затем, всё, задраив и основательно заставив книжными шкафами, купив большой стол и разложив на нём карты для нашей настольной игры, устроили в кабинете небольшой мини-клуб для почитателей путешествий. Капитан Луи привёз несколько моделей великолепных парусников, которые мы установили на комодах. Было приятно вечером проводить время семьёй за игрой при свечах с чашечкой горячего шоколада.

Неделя шла к своему завершению, и всё тревожней становились наши мысли. Однозначно уговаривала себя, что это всего лишь визит в гости к родственникам. Ведь супруг мадам Анны был родным братом князя д’Арагонна. Отчего-то боялась не успеть. Из-за этого мы с синьориной Анжелик старались всё реже выходить из дома. Я не подходила к окнам, мне всё чаше казалось, что за нами наблюдают.

Наверное, просто мерещилось, из-за общего тревожного состояния; приглашение в гости к синьоре Летиции Аппиано было чем-то похожим на выстрел, в тишине солнечного морозного утра.

Как всё не вовремя. И в то же время разве же мы не должны нанести ответный визит?

На следующий день, рано утром, мы должны были отбыть на материк. Просто прогулка за прекрасным кружевом должна была превратиться в непродолжительный вояж.

— Хотелось бы сделать заказ на очень оригинальные вещи к приезду князя с женой.

Держа в руках маленькую серебряную ложечку, ждала, когда остынет кружечка горячего шоколада. Я беседовала с соседкой, избегая её слишком серьёзный взгляд. Она словно и не пыталась поддерживать разговор. Граф Антонио, сидевший рядом, также был весьма напряжён. Я недоумевала, к чему это всё.

— Шевалье Арман и юная княжна Анжелик, отчего не пожаловали?

Синьора была немногословна.

— У них были планы в торговых рядах, они, возможно, подойдут позже, донна Летиция, нет причин для волнения, с ними шевалье Вейлр.

Её кисти рук с удлинёнными худенькими пальчиками, лежащие на столе, дрогнули. И будто раздался звон колокола. Я понимала, что она готовилась что-то сказать, и она до последнего решала, как это сделать. Я молчала, не стараясь облегчить её трудности. Пришло время говорить ей. В тот вечер, когда она задавала мне так много вопросов, донна не сказала, для чего ей нужно это знать. Она не была открыта со мной всё это время; в ответ я приняла решение, сегодня только слушать.

Если этого не удастся сделать, просто уйти. Возможно, навсегда. Она и это поняла, считала каким-то необыкновенным образом.

И наконец, то благородная женщина решила, как это сделать. С чего начать.

Поверьте, это было больно. Очень.

— Главы клана делла Торризи, они приняли решение после того, как провели расследование. Они одобрили вашу кандидатуру, княжна. Вы станете невестой, а затем женой Себастьяна делла Торризи.

Она смотрела мне в глаза. Ждала и наблюдала, как я удержу удар. Это ей, что доставляет удовольствие?

Что-то внутри оборвалось. Вспомнился крестик на груди. Безвыходных ситуаций нет. Я опустила глаза, скрывая боль, скрывая возможные свои решения, закусила губу. Я не хотела более говорить с этой женщиной, она загоняла меня зачем-то в угол, из которого ой как не просто было выбраться.

— Спасибо за приглашение, донна Летиция, мы вынуждены откланяться.

Граф Антонио был достаточно твёрд в своём решении. Его голос прозвучал очень резко в тишине, что наступила в гостиной.

— Я не закончила, граф.

Тихий голос и взгляд, почему-то ставший очень неуверенным.

— Это уже не имеет значения, донна Летиция. Мы достаточно услышали. Мы хотим, чтобы ваши уста замолкли в это мгновение.

Встав и расправив юбки, собралась молча выйти из гостиной вслед за братом.

— Арман, он мой внук, синьорина Кристин, я на вашей стороне, поверьте. Для меня нет ничего дороже его счастья в этом мире. У венецианского клана также большие планы на княжну Анжелик.

Я покачнулась. Мир словно стал скользить передо мной. Он не останавливался, набирая обороты: странная карусель из прошлой жизни, я вращалась на ней в детстве — дикие морды лошадей и кареты, кареты с огнями. Донна, не замечая моего состояния, продолжала.

— Человек, из-за которого вы оказались в данной ситуации, он раскаивается в том, как всё сложилось, и готов оказать вам помощь. Он в Венеции. Одно ваше слово.

— Замолчите, мадам. Вы убиваете княжну, каждым своим словом и предательством, что совершили. Вы не понимаете, что делаете! Ведь мы вам доверяли!

Граф Антонио, повысив голос, неосознанно перейдя на французский язык, пытался вывести меня из помещения, поддерживая за талию.

Но было уже поздно. В дверях появился силуэт, он словно перегородил выход из гостиной. Мужчина в тёмном плаще, без маски пристально смотрел на нас, на мою реакцию.

На меня.

А я не могла остановить вращающийся вокруг мир.

Я узнала этого человека, отчаяние захлестнуло, рука потянулась к кресту, но намного раньше… Свет померк, и вдруг всё погрузилось во мрак.

Холод проникал сквозь сознание, заставляя усиливаться внутреннюю дрожь. Жуткий мрак окутал действительность вокруг. Тёмный, медленно вращающийся калейдоскоп из непонятных частиц создавал странные узоры, будто пытаясь заманить в свои глубины. Голос, тихий и загадочный, разносился по пустоте, словно призывая к себе; давая обещания в том, что всё наладится, звуки звучали как мантра, приносящая надежду в безмолвное пространство…

«— не верю»!

И я решила бежать от него, поняв, что устала жить. Устала сопротивляться и бороться.

Хочу начать всё сначала. Перешагнув через множество веков вперёд, потом когда-нибудь в будущем.

Попробую ещё раз. Возможно.

«— оставьте меня в покое»!

В какой-то момент начала прилагать неимоверные усилия, чтобы отдалиться ещё больше. От голоса… Его тональность ещё была слышна. Вдали. Она задевала что-то внутри. «- уйди, наконец-то»!

Хоть здесь я могу скрыться так, чтобы меня не доставали страсти средневековья? Это было моё решение.

Я летела в чём-то вязком, как субстанция клея, тёмном, как та ночь, когда мы в очередной раз скрывались от преследователей.

«— ночь? Какая из них? Сколько их было за эти годы? Не желаю возвращаться. Нет»!

И снова туман и дорога. Одиноко я иду по ней, мне кажется, уже очень много лет. Туман, он такой мягкий и удобный, обволакивающий и всё скрывающий, помогающий забыть. Многое.

«— кто ты, я вижу твой силуэт, уходи».

Незнакомка, что стала идти рядом, повторяя все мои движения.

«— женщина, что родила тебя в этой жизни, она была твоей матерью, и в двадцать первом веке тоже, вспомни, была ли она счастлива с любимым»?

Я не помню, о чём она говорит, это всё не важно. Мне нужно идти, смотря в туман, дыша им. Идти очень быстро, практически убегая. Я знаю, что потом будет спуск, и грехи будут давить прессом, не давая подняться к одинокой звезде, что застынет вверху. Горькое раскаянье полоснёт лезвием, боль будет нестерпимой… И всё будет зависть только от тебя, а после они отпустят… к свету.

«— вспомни».

Неимоверное напряжение словно ослепляет, и мелькают кадры бытия. Слёзы и скандалы отца и матери. Нелюбовь её мужа к ней, и другого мужчины уже в средневековье.

«— уходи, не хочу тебя слышать».

«— твой мужчина, какой он должен быть»? «ты сможешь довериться ему»?

«— нет, никогда, уходи».

«— тебе проще убежать, да»? «думаешь, в следующий раз будет по-другому»?

Мне обязательно нужно от неё отделаться. Не хочу её слышать. Не желаю.

«— обернись, всего только один раз».

Она шла рядом ещё очень много времени и упрашивала обернуться и посмотреть вдаль. В какой-то момент я подумала, что так будет проще. Обернусь, и она отстанет. Поворачиваюсь, словно в невесомости. Медленно.

Далёкий свет, к нему хотелось бежать, он обещал что-то неимоверно правильное. Возможно, это было моё маленькое счастье. Развернувшись, бежала к нему, не чувствуя под собой ног. Возьму с собой в дорогу, это моё. Это я его потеряла.

Пальчики ног утопали, словно в цветочной пыльце.

«— это с лотосов налетело».

«— глупая, заблудшая Душа, ну откуда здесь лотосы»?

«— она непременно должна быть золотистой, пыльца, она, конечно же, с лотосов».

«— как хочешь, а может, создашь свой мир сама»?

Он приближался и горел всё ярче, закрыв глаза, крепко сжав веки от нетерпимой яркости, почувствовала запах лекарств.

«— откуда здесь запахи и где мой светлячок»?

Я словно начала заново дышать.

Нужно только было раскрыть веки. Я боялась этого сделать. И всё же, глубокий вдох!

Утонула в глазах. Его.

Отчего так испуганно замерло сердце.

Его губы, они перебирали мои пальчики. Целуя каждый по очереди, он лежал практически рядом, не сводя с меня глаз, облокотив свою голову на руку. Его мощная фигура нависла надо мной.

— Ромка, ты не уехал?

В ответ я услышала испанскую речь, разум очень медленно переводил смысл сказанного. Я говорила и мыслила на русском.

— Вы сможете простить меня, княжна? Когда-нибудь?

— Кто вы?

Он молчал. Что-то очень мрачное стало застилать мне глаза и разум. Воспоминания, они хлынули лавиной.

— Помогите, сильно болит голова. Мм-м. Позовите Армана, он знает, что делать. Говорите со мной.

Я крепко схватила его за руку, за плечо. Прижалась лбом к его руке. Слёзы потекли из глаз.

— Хоть что-то говорите. Я не хотела возвращаться. Я не хочу жить здесь…

— Я не могу жить без вас, мадемуазель Кристин. На всё готов для вас, не оставляете меня.

Он обнимал, целуя, собирая мои слёзы своими губами, вдыхая мой аромат, не давая отодвинуться.

— Мой крестик, где он? Отдайте.

Сжала пальчиками висок. Воспоминания.

— Ненавижу это чувство!

— Мы сделаем это вместе, душа моя. То, что спрятано у него внутри, слишком много для вас, для одной: разделим эту ношу на двоих.

— Это неправильно. Уходите.

Дрожь пробежала по всему телу. Отчего так холодно.

— Нет.

— Почему вы здесь? Так близко.

— Так получилось, Донна, сейчас глубокая ночь. На протяжении уже двух недель я ваша сиделка. Днём меня сменяют Анжелик и маркиза Анна с донной Летицией. Посмотрите, в кресле спит Арман.

Заботливо, как дитя, он укрывает меня тёплым одеялом, что лежит на кровати.

— Отчего же? Я болею?

— Можно и, так сказать.

— Расскажите. Всё.

— С самого начала?

Я молча кивнула в согласии, и он понял, что именно сейчас, только правда, спасёт что-то, что ещё можно спасти в этой чудовищной ситуации, иначе исчезнет та крупица доверия, что появилась между нами. Это была и не крупица вовсе, так, точка от укола маленького лучика, мелькнувшего когда-то в темноте.

Правда была немного иная, чем знала я. Но от этого нисколько не лучшая. Тайны Ордена и наличие гарема, распущенного в данный момент, опала короля Карла, и гибель его отца, фанатично верящего в историю о памяти прошлой жизни. Сговор с королём Франциском. Его желание обладать мной. Безумная и непобедимая страсть. Он рассказал про погибшую во Франции баронессу и обвинения, выставленные против него.

«— Я наблюдал за вами, ваша светлость, из окон соседнего дома… донна Летиция, она часть нашей системы, женщина очень много пережила, именно она передала сведения о вас моему отцу. Мы покинули Венецию. Им пришлось выпустить из прибрежных вод галеон испанского графа Альберто делла Серда с невестой на руках, находящейся в беспамятстве вот уже несколько недель».

— Ваша невеста в Испании, граф, вы отчего-то это совершенно забыли.

— Нет. Помолвка расторгнута, девушке выплачена приличная компенсация. Мы даже не видели друг друга никогда. Моя невеста лежит сейчас рядом, в моих объятиях, слушает рассказ о том, какой я негодяй, сможет ли она простить меня? Довериться мне? Отчего я так слаб перед вами, душа моя? Какое счастье, что вы пришли в себя. Мы потеряли всю надежду. Я звал вас, просил не умирать. Умолял. Я обещаю, всё будет по-другому. Но граф Антонио говорил, что вы не вернётесь. Он знает что-то о вас. Как рыдала над вами Анжелик… Мадонна, какой страшный был день.

— Я ненавижу вас, граф!

— Я так люблю вас, моя Донна.

Погружаясь в плен его обаяния, я терялась в мире его слов, они словно лекарство, превращающее боль в ничтожное чувство. Море шептало свои тайны, добавляя в сон реальности. Враг был близок, его дыхание нарушало покой. Почему сердце бьётся так неистово в этот момент? Возможно, это магия притяжения, неведомая связь, заставляющая душу разгадывать загадки ночи. Мадонна, где все?

— Моя донна, вы, оказывается, неплохо знаете испанский язык. Не хотите рассказать откуда?

— Я много занималась, ваша светлость. Уходите, вы компрометируете меня.

Прошептала, свернувшись клубочком, убаюканная лёгкой качкой судна, засыпала и не видела, как улыбка тронула это решительное лицо с волевым подбородком и прямым носом, язвительным и упрямым взглядом карих, практически чёрных глаз.

Как его рука расправляла мои волосы, и пальцы на весу обводили, словно рисуя, облик лица, брови и нежный ореол губ.

«— сколько в тебе загадок, моя княжна»,

«— я завоюю тебя, и под венец со мной пойдёт невеста, любящая своего мужчину всем своим сердцем».

«— сколько в тебе загадок, моя княжна»,

'— я завоюю тебя,

под венец со мной пойдёт невеста,

которая будет любить своего мужчину

всем сердцем'.

В ночной тишине, под сводами звёзд шептать слова любви было волшебством. Они звучали искренне, наполненные нежностью и теплом. С каждым произнесённым словом росла уверенность в том, что это именно то, что нужно было сказать в эту самую секунду. Любовь к ней была естественной, словно дыхание и вера в создателя — неотъемлемая часть его бытия. Он видел в девушке, смотрящей на него нечто особенное, и это делало его сильнее. Ночь вдвоём в каюте судна, он прикасался к ней, и обратного пути нет.

Как неистово он хотел держать её тогда, в Венеции, в объятиях и кружить, вызывая восхищение и непринуждённый смех.

И как сложно было познавать её такой, какая она есть на самом деле. А ведь донна Летиция предупреждала:

— Граф, княжна, она другая. Это неуловимо, как ветерок, как мысль, которая скользит в сознании и исчезает, вы поймёте. Боюсь, ваш батюшка был прав. Готовы ли вы менять себя?

Тогда в Венеции, он хмуро поднимал бровь, думая о том, что пожилые люди явно что-то домысливают себе, учитывая прожитые годы.

В гостиной донны Летиции, когда княжна, увидев его, тихо вздохнув, покачнулась и безвольно осела в руках у брата, он думал, что весь мир сосредоточился в этой небольшой комнате, что он умрёт вместе с ней. И только маленькое зеркальце, что виконт Арман прикладывал к её губам, слегка запотевая, давало надежду. Также виконт показал и объяснил, что такое пульс. Её ручка практически всегда находилась в его руке. Тихое биение её сердца тоже давало надежду.

Вера в чудо расцветала маленьким нежным цветочком в душе.

Как же неосмотрительно они поступили, выложив ей всё сразу. Он был готов Торризи, только за то, что они существуют на земле. Донна Летиция уверяла, что княжна очень сильная духовно, что её реакция моментальная буквально на всё.

Граф Антонио же говорил, что всегда есть выбор и она выберет другое. Что другое? Они не понимали. Молодой человек в отчаянии прижимал её к себе и шептал что-то про бутоны роз и просил прощения, что недоглядел.

Они все, другие. Словно не из этого мира.

Мадемуазель Анжелик, — она сказала пожилой даме всё, что про неё думает, совершенно не сдерживаясь в словах. Несмотря на то, что она уже знала тайну рождения шевалье Армана. Затем девушка молча легла с сестрой на кровать в их покоях, и, закрыв глаза, несколько дней отказывалась разговаривать и принимать пищу. Она словно находилась на грани безумия. Пока не приехала маркиза Анна и Элеонор.

Они звали Анжелик и княжну Кристин, разговаривали с ними при закрытых дверях спальни. Затем туда вошли Арман и Антонио.

Время теряло свою форму, словно песок сквозь пальцы. Сердце стучало ещё громче, будто предчувствуя что-то. Напряжение расло с каждой секундой, заполняя комнату невидимой угрозой. Время застревало в неизвестности, и в это мгновение, он решается уйти вместе с ней. Как ловко придумана капсула в католическом кресте на груди любимой, дозы хватит для обоих.

Виконт Вейлр крушил в это время всё, что попадалось у него на пути. То, как он смотрел на пожилую донну, просто невозможно описать словами.

— Я сожалею, что вы дама. Очень.

Это были его последние слова. Больше он не вымолвил ни слова, уйдя в себя.

Это продолжалось, пока благородная маркиза Анна д' Аулестия не сказала, что им всем необходимо найти любые возможности для того, чтобы покинуть Венецию вместе с княжной. И вот тогда жизнь обрела вроде хоть какой-то смысл. На аудиенции у Дожа, граф Альберто делла Серда, представив все документы княжны доказал необходимость их отбытия во Флоренцию, устроил консилиум из врачей и, дождавшись их диагноза, добился решения правителя, о том, чтобы их выпустили — таки в свободные воды. Каравелла шла следом за галеоном. На острове Мурано остались шевалье, Вейлр и Ивонн.

Лёжа на огромной кровати, в его каюте, девушка угасала, просто таяла. Голубые тени на веках и прозрачность её кожи отнимали веру в чудо.

Шевалье Арман вливал ей по несколько капель каких-то настоек и растворов, фруктовые соки и ещё что-то. Он не отходил от княжны. Всё было расписано по часам. Их взгляды не выражали осуждения или гнева, лишь непрерывное чувство терпения и заботы, словно тихая река, несущая свои воды к океану. Каждый из них, будто исполненный священной миссии, уделял внимание и заботу только ей, словно сама судьба зависела от их заботливых действий.

Днём Анжелик всегда ложилась рядом и просила не покидать их.

Донна Летиция не скрывала своих слёз, считая, что виновата во всём.

— Прежде чем сказать что-то, всегда надо подумать: а хотят ли тебя слушать. Появившись в той гостиной, почему вы, граф, решили, что синьорина Кристин, готова вас была видеть? Ведь для того, чтобы скрыться от вас в Париже, у неё были веские на то причины. Вы когда-нибудь задумывались о том, что она живой человек? И у неё есть свои жизненные принципы, что её душа нежна и трепетна.

Донна Анна, она не была груба, высокомерна или кокетлива. Она задавала вопросы, на которые у него не было ответов.

— Вы не отвечайте мне сейчас. Мне не нужны ваши ответы. Вы ответьте себе, это важно. Очень.

Женщина, которой добивался король Франциск, которая смогла противостоять ему, оформив развод с фиктивным мужем. Она была права. И по-королевски великолепна, во всём. Он видел ту, другую, которой Франциск заменил её. Жалкая подделка, жадная и корыстная.

Он не хотел, чтоб с ним было так.

А затем княжна открыла веки, просто ночью, ни с того ни с сего вздохнула, и их глаза встретились.

Он потерялся в ощущениях, совершенно не контролируя себя. Что творил. Поцелуи и объятия. А затем разговор, это было начало чего-то нового.

Как он раньше жил без этого? Словно глоток свежего воздуха, прилетевший с гор.

А утром, проснувшись, она спросила про их маршрут, конечную точку назначения, будто всю ночь думала про это.

Почему-то он решил, что это важно. Очень. Для неё.

Что это далеко не праздный вопрос.

— Мы сейчас ещё в Адриатике, с назначением должны были определиться, ваша светлость. Очень много зависело от вашего состояния. О чём вы думаете, поделитесь своими размышлениями.

Девушка молчала. Её хмурые брови и пальчики, перебиравшие покрывало: было трогательно на них смотреть, они словно душу выворачивали. А затем, она взглянула на него, и он готов был исполнить любое её желание, лишь бы напряжение и страх в её взгляде, они исчезли навсегда. Он хотел её видеть той, какой она была на карнавале во дворце правителя и после.

— Я не хочу ехать в Испанию. Я хочу домой.

Хорошо, что в этот момент зашла донна Анна и шевалье Арман, в очередной раз, приготовивший восстановительные эликсиры.

— Домой? Княжна, вы уверены? Вы не выдержите столь длинное путешествие до Московии, это невозможно.

А его сердце — оно словно остановилось, он снова терял её. Где та Московия?

Анна напряжённо слушала их разговор.

А девушка на кровати что-то прокручивала в голове, как неспокойно становилось от её тревожного взгляда. Подойдя очень близко, нарушая этикет, в каком-то безумном порыве, присев на кровать и взяв её ручку, пытаясь вселить в неё спокойствие, поднёс её пальчики к губам.

И снова их глаза говорили сами, без слов. Его фигура отгородила её от присутствующих.

— На остров, близ Салерно, капитан Луи знает куда.

Она откинулась на подушки, едва дыша от слабости.

Вбежавшая в каюту графа Анжелик бросилась с разбега на кровать и обняла сестру.

— Очнулась! Люблю тебя одну, больше жизни. Пришла в себя, я верила, как же я долго ждала этого. Ведь, уходя, ты не сказала мне самого главного.

Слёзы бежали градом.

— Я скучала о тебе, Ангел мой. Что не сказала.

Прозвучало очень тихо.

— Что вернёшься, как это делала ты всегда. Я молила Мадонну, я звала тебя, хочешь, прочту тебе «Одиссею» Гомера, нашла в библиотеке у графа. На испанском хорошо?

Сотканная, словно из одних только порывов и никем особенно не контролируемая в этом ключе, девушка поражала своей неуёмной энергией. Сколько языков она знала? А княжна Кристин?

Он наблюдал за происходящим на кровати. Мадам Анна, она тоже не сводила с глаз. С него. Понимал ли он тогда всё до самого конца? Эти дни он не хотел, чтобы они заканчивались. Никогда. Он хотел остаться с княжной наедине и находиться с ней так вечно. Не хотел её делить с кем бы то ни было. Но он только и слышал про Грецию и путешествия, его каюта пропиталась ароматом трав и парфюма. На графской кровати расположилась огромная карта, и вся молодёжь, подключившись к прочтению великого произведения, отслеживала путь короля Итаки, что героем возвращался домой после Троянской войны, которая длилась десять лет.

Его путешествие продолжалось ещё десять лет, в течение которых он столкнулся со многими опасностями, погибла вся его команда. Король из книги уже отчаялся найти путь домой. В его отсутствие Одиссея сочли погибшим, и его жене Пенелопе пришлось бороться с группой подданных, вероломных и злых, которые возомнили себя будущими правителями. И граф тоже мечтал о десятках лет, прожитых только с ней в удалённом имении в Испании. Он будет хранить эту свою жемчужину от всех, он не позволит ворваться кому-либо в их налаженную жизнь. И конечно же, он всё попытается объяснить королю Карлу.

В какой-то момент он слышал её голос, дающий разъяснения по тому или иному вопросу. И он в который раз смог убедиться, что на испанском языке девушка разговаривает так как будто он её родной. Беглый французский и флорентийский, какие-то слова на неизвестном наречии. Они вплетались в общении с родственниками, она не делала определённых усилий для того. Этого удивительного эффекта можно было бы добиться, только если ты годами занимаешься и беседуешь с носителями того или иного наречия.

Она шла на поправку, медленно. И всё же, увидев донну на палубе, не разрывая зрительного контакта, склонив голову, в тот день, он тихо произнёс, только для неё:

— Сегодня лучший день, душа моя. Спасибо, что вы его подарили мне.

Она смутилась, очень. В глазах застыли слёзы.

— К чему печаль, княжна, оставьте это. Отныне всё будет только хорошо.

— Это ветер, ваша светлость. Слеза с непривычки набежала. Будет ли по пути остановка в порту?

— Порт Фано, зайдём пополнить запас пресной воды. Вы что-то хотели?

Она колебалась. И снова в душе оборвалось тоненькая нить надежды. Ведь никто не сможет запретить ей пересесть на каравеллу и отправиться на остров самостоятельно.

А затем ему показалось, что разум его не понял услышанного:

— Отцу весточку в Париж и мадам Жанне, что мы выехали из Венеции. Передать. И чтобы дом не продавал. Мне нравится там. Очень.

Он замер. Не дышал. Отцу?

Она наблюдала. Ни чего, не рассказывая про себя, просто ставила перед фактом. Ночь откровений, она продолжалась. Он должен был сам всё понять, принять. И?

Тоненькая ниточка, что протянулась тогда между ними, она словно увеличивалась, обрастая новыми фактами. Он понимал: нельзя задавать вопросы, ему откроют те моменты, которые посчитают возможным доверить. Князь д' Фуркево её отец? Как такое возможно, ведь девушка из Московии. Или? Он с шумом втянул морской ветер. Его каюта, она превращалась не в девичьи покои, как он ожидал. С вышивками, зеркалами и украшениями. Зайдя в одно прекрасное утро проведать княжну, которая не выходила на палубу со вчерашнего дня, увидел всюду листы с зарисовками и сточенные грифели. Отодвинув слегка полог, наткнулся взглядом на неё, уснувшую и не раздетую, спящую на покрывале. Разметавшиеся волосы, поднятые наверх руки, пальчики, испачканные, грифель под ногтями и довольная улыбка на лице.

Он разглядывал наброски, узнавая сюжеты карнавала. Танцующие синьорина Анжелик и шевалье Арман. Всё семейство, замершее в порыве танца. Он видел их тогда издалека.

Вольта.

А затем понял, что листы и грифель взяты из его французского серванта красного дерева с документами и депешами, запертого на ключ. Нахмурив брови, разглядывал открытые дверцы шкафа. Ключ же, как и всегда, оставался висеть у него на груди, под камзолом.

Услышал, словно дуновение ветерка:

— Я без спроса, извините. Не спалось.

— Вы не вышли вчера на прогулку, я беспокоился.

— Пойдёмте сейчас.

Мгновение — и она уже заплела косу, кутаясь в тёплый плед, направилась на выход.

— Хочется на свежий воздух, к морю. Ведь скоро рассвет.

Как тихо и спокойно рядом с ней и не хватает решимости всё сказать о чувствах, как в ту ночь. И всё же, как она вскрыла шкаф?

Вспомнились слова отца:

«… — я любил Марию, безумно. Она владела моим сердцем. Всегда».

Как им это удаётся? Держать в своих маленьких ручках сердца взрослых, суровых мужчин, прошедших войны и морские сражения. Вводить их в трепет одним только своим беспомощным взглядом. Их полные грации движения и нежные прикосновения могут вызывать в душе огонь и заставлять даже самых сильных мужчин чувствовать себя ответственными за всё происходящее. Он готов был взять ответственность буквально за всё, что происходило в его каюте.

Он не удержался от вздоха, и её пальчики, взяв его за руку, осторожно погладили запястье.

— Как бы ни сложилось далее, граф, поверьте, всё будет хорошо.

Она поймала взгляд его глаз и не отвела свои, мятежные, с серой дымкой, прекрасные и такие необычные. Смотрела изучая.

Другая. Непривычная. Смелая донна, и в то же время очень ранимая. Дух захватывало рядом с ней.

Смешался, чтобы отвести взор, её пристальный взгляд проникал всё глубже в душу, произнёс:

— Умно.

— Что?

— Придумали, сменить название.

Каравелла, что шла в параллели, сверкнула своим новым именем San Lorenzo.

— Искал вас, беспокоился, Илиада словно испарилась, а оно вон оно что.

В волнении кусала нижнюю губку. Её дыхание словно замерло, а его жаром обдало. Поцелуи, тогда ночью. Почему он не коснулся её губ?

Его брови сошлись, а глаза полыхнули огнём. Она затрепетала, освобождая руку. Страх затаился в синеве глаз.

— Вы злитесь, граф? Но ведь это было так логично. Ведь я знала, что будут искать каравеллу с названием Илиада.

— Продолжайте.

— Продолжать? Стоит ли? И также всё ясно.

— Хочу услышать вашу версию. Княгиня. Он всё понял.

— Это допрос?

Она замерла. Сколько времени прошло. Он уже думал, что это молчание, оно разделит их встречу на «до» и «после». И только когда её пальчики прижались к виску, он понял, как ей нелегко.

Взяв её руку и склонившись в поцелуе, прошептал:

— Простите.

— Я просто не знаю, как всё рассказать. Я, наверное, сейчас не смогу.

Её губы дрогнули. Мгновение — и слеза, сорвавшись с ресницы, прочертила дорожку на побледневшей щеке.

Это было выше его сил. Как можно такое вытерпеть?

Обняв и прижав её к себе, трепетную и взволнованную, он услышал, как она тихо заплакала.

— Мадонна, что я сказал не так. Простите! За всё. Что я творил! Я обезумел.

Паника захватила разум. Её вздох резал по живому.

Подхватив на руки, поспешил в каюту, игнорируя изумлённые взгляды капитана и команды.

Донна Летиция, встретившаяся по пути, изумлённо ахнула и последовала за ними.

— Оставьте нас! Все!

Его голос, жёсткий и властный, прозвучал эхом по коридорам жилой части судна. Вскочила испуганная синьора Роберта, что заснула на своём посту и пропустила всё главное.

Хлопнула дверь.

— Граф, откройте. Ваше поведение недопустимо.

Эти слова смели последние грани.

— Я люблю вас, Кристин. Господи. Только не плачьте. Простите. За всё, меня, отца. Скажите же хоть что-нибудь.

Сжимал, боясь отпустить.

Отчаянно затихнув, прижавшись к его плечу, молчала, пряча лицо. А затем он почувствовал, как расслабилось её тело и выровнялось дыхание. Как доверчиво она прижалась к его груди. Боясь что-то изменить, положил свою драгоценную ношу на кровать. Волнения отняли все её силы. Нависнув над ней, словно коршун смотрел. Не хотел ничего знать.

«— моя, всё остальное ничего не значит».

Они не выходили из каюты долго. Слишком. Галеон замер в напряжённом ожидании.

Команда и капитан отводили взоры от хрупких женщин, стайкой сбившихся на палубе.

— Что он себе возомнил! Как такое возможно. Юная синьорина и взрослый синьор, наедине. Это скандал.

Летиция взволнованно сжимала ладони.

— Им нужно поговорить. Слишком многое их разделяет. Прошлое. Она может не простить. Тогда эти отношения могут стать трагедией для обоих.

Маркиза Анна была очень серьёзно настроена и говорила слишком уверенным голосом.

— Вы истинная француженка. Как могут быть такие свободные отношения?

— Лучше вступить в брак и потом всю жизнь мучится? Почему вы только сейчас стали задумываться, а нужно ли им быть вместе? Что дорого для вас на самом деле? Зачем вы вызвали графа в Венецию? Ваш внук, он же осуждает это. Разве вам не всё равно?

— Это чуть не убило её! — Анжелик пошла в наступление и готова была выплеснуть вновь, что у неё накопилось в душе.

— Мадонна, что же делать, мы не можем оставить их наедине, он может воспользоваться её невинностью, я не прощу себе этого никогда, — пожилая донна заплакала.

Маркиза, сжав губы, недоумённо смотрела на пожилую даму. Сора, она тучами нависла над палубой.

— Сеньоры, пройдёмте в кают-компанию, возможно, горячий шоколад скрасит это тяжёлый день.

— Что он говорит, этот строгий капитан, так быстро, я не успеваю? — прекрасная Анна нахмурила брови.

Анжелик перевела, и дамы недоверчиво посмотрели на капитана, который глаз не сводил с маркизы.

— Сеньор, как можно в такой волнительной обстановке пить горячий шоколад?

Женщина полоснула его взглядом своих серых глаз. Это было лезвие отточенного клинка.

— Оставьте право, эту идею. Лучше вызовите на палубу графа. Это приказ, если хотите.

И снова перевод.

— Поверьте, мадам маркиза, это невозможно.

Капитан склонил уважительно голову.

Его предложенная рука, которая словно повисла в воздухе. И француженка, благородная и утончённая, пребывающая совершенно не в духе: она осторожно приняла её под недоверчивыми взглядами испанской команды.

Тонкий аромат, исходивший от этой мадам, будоражил нервы.

Мужчина напряжённо всматривался, как донна шла, несла себя, слушал, как раздражённо стучали её каблучки по палубе. Они для него заглушали все звуки моря.

Суровое сердце замерло, а затем учащённо забилось. Как когда-то давно, в юности.

Их сопровождали сеньоры и сеньориты, а также пожилой помощник капитана, с которым без умолку говорила юная княжна. Француженки, они совершенно другие…

Проснувшись, смотрела на мужчину, уснувшего в кресле. Длинные ноги в сапогах, вытянутые и перегородившие проход. Какой он массивный. Что мне с ним делать? Он, словно зверь дикий и опасный, глаз не спускает с меня. Как возможно такого приручить? Ведь я пытаюсь, наверное, ещё остался страх, который я испытывала перед ним в своё время. Приручить? Полюбить? Меня тянет к нему, как заговорённую, а с другой стороны: — раздирают страшные сомнения: я устала от бессонных ночей. Мысли они не отпускают. Глава Ордена. Что дальше? Монастырь? Допросы? Сможет ли он принять меня такой? Защитить от самого себя и от своего короля?

Опять почувствовала, что где-то в голове зарождается боль. Где та микстура?

Вспомнился Антонио и его слова:

— Спасибо, что вернулись.

— Не по своей воле. Мой жизненный путь ещё не закончен.

Здесь.

Он изумлённо смотрел, пытаясь понять смысл сказанного.

Неужели придётся пройти через самое страшное.

Вздохнула.

— Ваша светлость, что это?

Его голос. Я повернулась. Взгляд. Настороженный и жёсткий. Какой он… властный.

Подошла к нему и протянула флакон.

— Арман приготовил, совсем не сплю ночами, иногда болит голова. Вот и сейчас, хотела принять микстуру.

Принюхался, уловив знакомые ноты, успокоился.

— Княгиня, завтра на рассвете мы обвенчаемся.

Изумлённо я подошла ближе.

Была чуть выше его, поняла, что он напряжён как струна. Уже нет той расслабленной позы, что он позволил себе во время сна. Спина твёрдо оперлась на спинку кресла, руки сжали поручни. Он словно был готов к прыжку. Дикий и необузданный.

И снова наши глаза не могли расстаться. Только они были за этот союз. Энергия, казалось, она притягивалась друг к другу. Была одним целым.

— Я не приму отказ.

Это было словно рычание.

— Почему мы так торопимся?

Я попала в плен его рук. Его лоб прижался к моей груди.

— Я словно болен вами, синьорина Кристин. Ваши слёзы, они рвут мне душу. Ещё миг, и мне кажется, что вы исчезнете, как рассказывал мне об этом отец.

— Но мы совсем не знаем друг друга. Вдруг это ошибка. Что потом?

— Не знаю. Всё, что скажете. Дождёмся вашего отца и проведём торжество в Салерно. Остров, принадлежащий вашей семье, останемся на нём. Мы можем себе это позволить, душа моя, всё, что вы скажете.

Моя рука коснулась его волос. Провела по густым и непокорным прядям. Он оторопел от этой ласки, словно и не дышал. Затем я тихонько отстранилась и, взяв за виски его голову, подняла, заглянув в глаза. Какая-то звериная тоска плескалась в них. Что-то дрогнула во мне.

«— враг, какой он ранимый, словно побывал в бою и вернулся с огромной болью, и только на сердце, я же не смогу его добить, просто рука не поднимется».

Склонилась и губами прикоснулась к его волосам.

«— мой дикарь».

Затем, посмотрев ему в глаза, произнесла.

— Я разрешаю вам об этом поговорить с моим братом, ваша светлость. Я… согласна. И снова его резануло. «- брат»?

'Не верил, что услышу это.

Какая она хрупкая. Я могу переломить её двумя руками.

И сколько в ней внутренней силы'.

Мадонна. Этот взгляд, проникающий в сознание. Словно она всё поняла про меня. И её губы, как они близки. И как страшно посметь. Прикоснуться. К ним.

«— Моя, навсегда».

Этот день мы были вместе. После обеда я вновь уснула. Всё было невинно и целомудренно. Как-то так получилось, что откровенно мы могли говорить, только когда горела свеча, и я, засыпая, лежала в его объятиях. Приходил сон. Уходили сновидения, страшные и непонятные. Я ловила его дыхание, его мысли были, словно дурман они уносили меня далеко, далеко.

А вечером каюта заполнилась женщинами. Испытующий взгляд мадам Анны и её тихие слова:

— Зачем?

— Он сказал?

Спросила ещё тише.

Анна кивнула.

Анжелик и Летиция, встревоженно прислушивающиеся к нашему разговору, изумлённо замерли, когда услышали.

— Мне кажется, он часть моей Души. Она узнала его.

— Они с Антонио уже несколько часов в кабинете решают что-то очень важное.

Вздохнула.

— Ваш свадебный наряд, княгиня д' Арагонна?

Её реверанс, а затем все дамы, присутствующие в каюте, сделали именно это, напоминая мне о тайне моего рождения.

Как же всё волнительно.

— Спасибо, но у меня нет ничего с собой.

Маркиза аккуратно сняла чехол с плечиков, что висели на ширме, и я обомлела. Наряд, как когда-то я ей рисовала. Свадебное платье будущего из тончайшей ткани, органза, чуть может с бирюзой, с золотистым отливом. В меру пышная юбка, безумно красивая. Жемчужинами расшитый кружевной лиф и невесомые пышные рукавчики, понизу отделанные таким же венецианским кружевом. Всё словно точёное, со шнуровкой на спине.

— Откуда, моя герцогиня?

— Везла вам показать новую модель. Видите, как пригодилась.

Достала коробочку, в ней букет невесты из нежных бутонов роз, из той же материи, немного ярче по цвету, с изумрудной зеленью молоденьких листиков. Нитка прекрасного жемчуга: — высшей пробы, перчатки, маленький бюстгальтер, и фата, прозрачная, из тонкого газа.

— Всё как в том эскизе, дорогая.

— Да.

Мой шёпот. И внутренняя дрожь, она, казалось, передалась окружающим.

Подготовка шла полным ходом. Роберта помогала мне искупаться, мой аромат был повсюду, в маслах и парфюме.

— Какая вы худенькая, Кристин, боюсь, оно будет велико.

Анна хлопотала возле наряда.

— Не нужно ничего шить перед венчанием, пусть будет всё как есть, можно будет заколоть булавками.

Шептала маркиза.

— У меня будет такое же.

Говорила Анжелик скромной мадемуазель Элеонор, которая с нежной улыбкой наблюдала за происходящим.

Наслаждалась редким моментом спокойствия, погруженная в тёплую воду широкой деревянной бочки. Пар, поднимающийся от горячей воды, обволакивал тело, создавая ощущение уюта и расслабления. Влажные простыни, окружавшие бочку, добавляли комфорта в ритуал ухода за собой. Медленно откидывала голову назад, чтобы избавиться от волос, которые, казалось, прилипли к коже из-за влаги. Обернулась! Меня, словно позвал кто-то.

Граф, он стоял в дверях и рассматривал происходящее.

Не нужно было слов.

Мадонна! Что же это. Немыслимо. Испанец перешёл все рубежи доступного. Я смущённо опустила глаза и отгородилась мокрыми прядями.

Что за манера входить без стука. И вообще, входить вот так властно и как само собой разумеющееся. Синьора Летиция, всплеснув руками, загородила происходящее покрывалом.

Мужчина поспешно вышел.

— Охрана, не отходить от двери этой каюты. Головой отвечаешь.

Никогда не привыкну к такому. Этот голос. Его манера разговаривать, я, наверное, умру, если услышу такое в свой адрес.

А далее исчезли все тревоги, сильные руки Роберты, они творили чудеса.

Разговоры и примерка причёски. Лёгкий ужин и сестрёнка, что улеглась рядом.

— Сегодня я сплю с тобой. В последний раз.

— Хорошо, моя девочка, хотя нет…

— Что?

Анжелик напряглась.

— Я говорила тебе, что ты мой Ангел?

— Всего один раз.

— Мой любимый Ангел.

Обняла свою малышку. И на душе стало тихо и спокойно. Завтра я стану женой этого невыносимого человека. Как я посмотрю отцу в глаза. Что он скажет.

— Ты боишься?

Сестра дышала совершенно близко, буквально мне в сонную артерию, и не сводила широко открытых глаз.

— Очень. Что скажет отец?

— Он прибьёт тебя. А потом Его. А потом, всех нас. Может быть, только меня пощадит…

Раздался её тихий смех.

Сон забрал наши страхи и тихий шёпот. Я вспоминала мадам Жанну, обнимая её дочь.

И ту таверну в Тулузе, двух девочек, которые достойны были самого обыкновенного человеческого счастья. Которые, не смотря, ни на что, боролись за него, как могли.

— Пресвятая Дева Мария, помоги мне не ошибиться, сделать всё правильно, прошу.

Шептала сознанием. И ускользала, словно бежала на огонёк, поднимая с пола золотистую пыльцу. Это моё, это я должна взять с собой, я его потеряла когда-то. Где мой светлячок?

Утро, оно словно сон. Ещё вчера я рисовала причёску, которую хочу. А сегодня благородная Анна собирает мне её на голове. Ничего лишнего. Просто высоко завёрнутые в ракушку гладкие ухоженные волосы, несколько локонов, выпущенных по бокам.

Женщины изумлённо наблюдали. Вместо диадемы — нитка жемчуга и тонкая, невесомая вуаль, поверх заколотая так, чтобы во время церемонии можно было открыть лицо.

Достала из потаённого кофра, что принёс Арман, кольцо князя Давида, одела. Туфельки. Всё.

Когда образ полностью сложился, все замерли.

Донна Летиция осенила себя крёстным знамением.

— Кто вы, княжна?

— Невеста.

Я скромно улыбнулась.

За мной пришёл граф Антонио.

— Дорогая, ещё всё можно отменить, одно ваше слово.

— Нет. Зачем вы мне это говорите? Что не так?

— Всё так. Он подписал все документы.

— О чём вы? Антонио. Какие документы.

— Брачный договор и все обязательства в отношении вас. Подписал не глядя.

Я потрясённо застыла.

— Вы давили на него?

— Можно и, так сказать.

Брат довольно улыбался.

— Мадонна. Да что же это.

Я подбежала к сундучку с драгоценностями.

— Совсем забыла.

Достала два тоненьких золотых колечка, гладких и одинаковых.

— Анжелик, когда я попрошу, подойдёте ко мне, раскроете ладошку и протянете мне её с этими кольцами.

Потом шепнула кое-что очень важное Элеонор и Арману.

Граф Антонио, мой мальчик, он вышел первым, открылись двери, шаг, и я оказалась под прицелом многих глаз. Две команды. Два капитана. Меня охватила дрожь. Наши суда на момент соединились в одно целое. Устойчивый трап соединил их палубы: — мечта пиратов.

Парадные одежды и солнце, подсветившее золотом водное пространство, готовое порадовать этот мир новым днём. Сжала рукой в волнении букетик: так вот для чего он нужен невесте. Мои ноготки впились в нежное кружево.

Мужчины испанцы не сводили с меня глаз. Грациозно приподняв буквально на несколько сантиметров юбку, придерживая её, стараясь не уронить букетик, приняв руку брата, прошла сквозь строй военных моряков.

Их склонённые головы и головные уборы в руках, дань уважения будущей супруге их командира.

Подойдя к графу, гордо выпрямившись, ловила его взор. Мне нужно было это. Ни капли сомнения в глазах будущего супруга. Отлично!

Мужчина, следящий за всем взволнованным взглядом.

Мой. Если пройдёт последнее испытание.

Затем, повернувшись к мадемуазель Анжелик, передала ей цветы. Пальчиками двух рук взяв края вуали, медленно подняла её, откинула блонд в фату: двадцать первого века, маркиза Анна помогла мне.

Возглас восхищения. Застыла статуэткой, рядом с будущем мужем, равная ему по статусу, гордо не отводила взгляд.

Последовала торжественная речь капитана испанского галеона, долгая и вычурная. Ждала. Всё заранее обговорила с моим Антонио.

Следом выступил капитан Луи с вопросом, который вызвал волну шёпота, в первую очередь его задавали мне:

— Княгиня Каталина — Кристин Аими Изабелл д' Арагонна берёте ли вы в супруги графа Хуан Альберто делла Серда?

Мадонна, как тихо стало на судне. Как встревоженно бьётся моё сердце.

Глазами позвала княжну Анжелик. Два тоненьких колечка блеснули на солнце. Мир замер вокруг. Окружающие не дышали, с трудом понимая, что происходит.

И тут я сделала крошечный шаг вперёд, встав на возвышенность на палубе, опережая этим будущего супруга и будто стремясь возвышаться над ним. Показывала свою особую важность во всём этом мероприятии. До зрителей вдруг дошло: — они присутствуют при венчании инфанты. В тишине раздался мой голос, уверенный и торжественный:

— Я, княгиня д' Арагонна, клянусь быть с вами, граф, в радости и печали, болезни и здравии, в богатстве и бедности, любить и оберегать наш союз до конца жизни. Я беру вас в законные мужья, граф Хуан Альберто делла Серда. Готовы ли вы стать навеки моим супругом, моим князем-консортом?

Взяв скромный золотой ободок, я попросила заледеневшего от изумления мужчину, стоящего рядом, подать мне свою левую руку, надела на его безымянный палец символ нашего возможного союза.

Не выпускала его ладонь из своих пальчиков, смотрела ему в глаза, ждала.

Все потрясённо молчали. Его ответ? Почему молчание мужчины затянулось?

Его взгляд, опускаясь, скользил, застыл на наших соединённых ладонях. Он увидел мой княжеский охранный перстень. Предел мечтаний его отца, предел мечтаний многих, в том числе и короля Карла.

Пазлы неумолимо складывались в его голове, а я вдруг поняла: солнце, оно не взойдёт для нас двоих сегодня. Ловко вернула с его пальца ободок золота обратно. Сжимались губы в гневе, застыли льдом глаза. Массивная фигура, словно с угрозой сдвинулась в мою сторону. Хочется верить, что неосознанно.

Вокруг закаменели офицеры испанского военного галеона.

Была готова ко всему, гордо держа голову. Я дочь инфанты Изабеллы и по происхождению выше всех, кто здесь находится, они не посмеют, потому что испанцы. Самый страшный для меня приказ должен исходить от короля Карла.

Мне нечего стыдиться, я ношу этот перстень по праву, данным мне моим первым супругом, князем д' Арагонна.

Дамы, окружив меня, склонили головы, они грациозно застыли в почтительном безмолвии, а затем, будто под немым гнётом обстоятельств, присели в глубоком реверансе.

Солнце взошло, наконец-то, и только моё платье заиграло золотыми бликами. А сапфир на перстне молча взирал на происходящее.

Мужчина, предложивший мне вчера стать его законной супругой, продолжал молчать. Но ведь он обещал! Или мне показалось, и я сама себе всё придумала?

Понимала, что, ставя меня в известность о нашем венчании, граф был охвачен чувствами, безумными и страстными. Он не задавал мне вопросов, он ставил меня перед фактом, видя перед собой слабую и трепетную чужестранку.

Опьянённый своей властью надо мной, он, вероятно, не понимал, как серьезен сей поступок.

Как серьёзно всё, что происходит вокруг меня.

Подписывал не глядя, документы, которые подавал ему граф — подросток Антонио, по сути, ровня ему. Также не осознавал и не думал, что делает, желая обладать.

Почему? Ему нужен был доступ к телу? Но ведь я не игрушка для его мужского эго, не гаремная услада, я, прежде всего личность.

И вот теперь истина, как чистая слеза Мадонны, что изображена на католических иконах, предстала перед ним во всей красе.

Почему он раньше не видел её? Я была открыта с ним.

А ведь граф далеко не глуп, он понимает, чем ему грозит этот брак, как на это посмотрит его король.

«— вы не задумывались, на что готов ради вас этот человек? Готов ли оставить двор… и своего короля…», — говорила я когда-то Анне.

Отпустив его ладони, вздохнула. Сделала шаг назад. Ещё. Поймала его ничего не понимающий взгляд. Но это уже не были глаза ранимого человека, словно оборотень застыл передо мной. Дикий зверь, что-то осознавая, наблюдал. Хотел понять, как далеко я могу зайти. Я вдруг стала ожидать удара, всего на мгновение. Плетью! Почему мне так показалось? Разве он сможет такое себе позволить?

«— поверьте хоть раз, в то, что мир вращается не вокруг вас, сеньор, и тогда, возможно, вам станет легче жить».

Мой голос, он даже меня резанул по нервам:

— Мы погорячились, граф! Вы не готовы взять ответственность за сеньору королевских кровей — княжеского титула! Я забираю свою клятву обратно. Надеюсь, мне не стоит напоминать о моей неприкосновенности.

— Дорогу её светлости княгини д' Арагонна!

Моя команда сомкнулась вокруг меня.

Испанцы, замерев в недоумении расступились. Мы проследовали к трапу. Приподняв юбки, ступила на широкую, хорошо укреплённую доску, соединившую два судна, бесстрашно прошла на свою каравеллу, мне не нужна была поддержка. Я в своём праве. Мои дамы, я в них не сомневалась.

— Донна Летиция Аппиано, я попрошу вас остаться на галеоне. Отныне нам совершенно не по пути.

Не оборачивалась. Мой резкий голос приказом прозвучал в тишине.

А следом:

— Ваша светлость, маршрут проложен.

— В путь, капитан.

В глубокой тишине, стянув трап и закрепив его вдоль борта, каравелла San Lorenzo отходила от галеона. Подняв руки, открепила вуаль, отдала её мадемуазель Анжелик.

— Я думаю, она мне ещё долго не понадобится. Никаких нервов не хватит на эти венчания.

Подойдя к капитану, Луи, поблагодарила его за прекрасную службу.

Повернувшись к команде, приложив руку к груди, склонила голову перед суровыми мужами, в основном шотландцами, которые, не сомневаясь, могли оставить свои жизни на чужом судне. За свою Донну.

— Я благодарю вас от всего сердца за достойную службу. А теперь полный вперёд, все действия согласно нового маршрута.

Загудел, вращаясь, мотор, и судно, оставляя пенный след, покинуло место предполагаемого торжества. Вдали виднелись неясные очертания небольшого порта Фано и галеона, что, спустив паруса, замер в ожидании приказов своего капитана.

Линия горизонта, она становилась всё ближе. Ветер выбил из свадебной причёски непослушные локоны. Стояла, взявшись руками за борт. На моих плечах оказалось что-то тёплое.

— Спасибо.

Пробормотала севшим голосом.

«— как же горизонт может приближаться? Это же Горизонт».

«— утри слёзы и будь сильной».

«— а светлячок, он где»?

«— а ты его поймала? Во сне?»

Подняла голову наверх, бескрайнее небо, цвета голубой лазури. Ни облачка. И солнце в зените — яркое, словно подающее знак:

«— я здесь».

Улыбнулась.

«— так вот ты где, моё счастье».

Слёзы, их словно и не было вовсе.

Тихие шаги и шелест платья.

— Кристин, вы хоть понимаете, что вы сделали?

— Да.

— Вас будут разыскивать.

— Возможно, уже начали, — горестно вздохнула.

Стоящая рядом Анна прищурила глаза.

— Я еду с вами.

— Ну что вы, маркиза, мы готовы вас доставить во Флоренцию.

— Это слишком опасно. Итак, опять вызов всему свету?

— Почему. Он не ответил? Я же предложила ему самое дорогое…

— Он был не готов услышать правду, Княгиня. Не готов был к тому, чтобы её слышали другие.

— Я Княжна, для всего мира, как и прежде. Ничего не изменилось.

Расположив карту на большом столе в кают-компании, где ещё практически год назад младшие близнецы учили свои чистописания. Я объясняла окружившим меня людям, что в Грецию нам никак нельзя. Хотя впечатлённые путешествиями Одиссея, они горели желанием повторить его подвиг.

— Греция уже не та, в нашем шестнадцатом веке страна разделена на влияния Османской Империи и Венецианской Республики, и за неё идут вечные бои. Оставим воевать их и дальше, мы ничем не сможем помочь грекам.

— Тогда в Марокко, а затем в Индию.

Анжелик с удовольствием сжала ладошки.

— Думаю, что и это весьма опасно. Другая религия и совсем другие нравы. В Марокко нас точно ожидает рабство, до Индии мы не доберёмся, туда нужно идти в связке ещё с несколькими судами.

На данный момент мы имеем охранные грамоты короля Франциска, его разрешение выехать за пределы Парижа, и самое дальнее имение в горах, оно нашей бабушки — баронессы д' Сов, ей оттуда привозили в Париж вина, твёрдые сорта сыра и грудные сборы из лаванды. Так рассказывал отец. Вот его рукой обозначено это место.

Я показала на небольшую бухточку на юго-востоке Франции, в регионе Прованс.

— Смотрите, вблизи Альп. Нам придётся обогнуть Апеннинский полуостров, пройдём через небольшой Мессинский пролив, которым практически никто не пользуется. Безусловно, нас будут ждать на нашей вилле вблизи Салерно. Напрасно. Направимся сразу же в воды Франции. Это неожиданно, но маршрут проложен ещё князем Давидом. Приморские Альпы, деревушка у подножия, там возьмём проводника и вьючных животных, спрячем в скалах каравеллу, минуем ущелье, небольшое восхождение и мы в замке. Не думаю, что имение в плохом состоянии, баронессы нет в живых уже как лет десять. Виллу, на нашем острове мы также оставили практически девять лет назад. Главное об этом месте никто не знает. Поживём в деревне, позабудем все эти страсти, пусть ими занимаются те, кто затеял всё это представление. А затем подумаем и, возможно, поедем в гости во Флоренцию. Маркиза, ваша светлость, ваше предложение в силе?

Анна заинтересованно смотрела на карту.

— Не сомневайтесь, княжна.

— Итак, приморский юг Франции, Прованс. Предупредите команду: на судне должны остаться далеко не случайные люди. У нас хороший запас питьевой воды и провианта, спасибо графу Альберто. На островах вблизи Неаполя мы высадим тех, с кем нам не по пути. Чуть позже, вот здесь.

Мой пальчик был на карте.

— Это важно: — отправим в Венецию доверенного человека с посланием к шевалье Вейлру.

— Наконец-то ты, такая как прежде.

— Это был наш запасной план с Антонио, и он пригодился. Именно Антонио вспомнил про эту отметку на карте.

Анжелик обняла меня. Антонио одобрительно улыбался.

Когда же я зашла в нашу каюту, желая переодеться и стать, возможно, юнгой или хотя бы ещё одним не приметным членом команды, то в небольшой гардеробной меня ожидал сюрприз.

— Что это? Анжелик. Что в них?

Я изумлённо смотрела на все наши багажные сумки. Удобные и очень вместительные, занявшие практически всё место в гардеробной, в спальне Жанны и отца.

— Всё, что мы прятали в доме, в той странной комнате в Венеции. Мы с Антонио всё собрали. Так, ты делала всегда, вспомни. Мы так же собирались в путь, как и ты. Вот описи.

Меня чуть не накрыла истерика, под охраной графа и его Ордена мы вывезли из республики весь наш золотой запас, ещё и очень приличную сумму дублонов, что заработали за карнавальный сезон. Я серьёзно опасалась, что это нам не удастся сделать ещё очень долго: суда всегда строго досматривают на предмет вывоза ценных секретов — венецианских зеркал и муранского стекла. Открыв одну из сумок, увидала нижние юбки, корсет и панталоны. Всё как всегда.

— Ангел мой, как только прибудем в замок, нам просто необходимо будет найти хороший тайник. Имущества, так его назовём, становится всё больше и больше. Мы носимся с Ним по всей Европе, рискуя своими жизнями, нужно заканчивать с этим, и путешествовать налегке.

— Это много?

Сестра нахмурила бровки и кивнула на сумки.

— Очень. Думаю, в разы больше, чем в казне у моего дяди.

Шепнула ей вблизи.

— На это можно купить корабль как этот?

— Да. Не один и не два.

Я пристально наблюдала. Что творилось у неё в голове?

— Анжелик, поклянись, что никогда сама никуда не отправишься. Пока тебе не будет двадцать один год, и ты не сдашь мне и капитану Луи все экзамены по судоходству и устройству мира.

— Хорошо. Клянусь.

Девочка насупилась.

— Ты забыла, что собиралась слушать лекции в Сорбонне? На следующее твой день рождения мы обязательно будем в Париже. На это не успеем, извини. Я сильно погорячилась с графом.

— И увидим маму, отца и младших близнецов?

— Конечно, и ещё кое-кого. Ты не мечтаешь познакомиться со своей маленькой сестрёнкой?

— Нет.

Она независимо пожала плечами.

— Отчего же?

— Отец сказал, что для него я единственная жемчужина в мире. А для тебя я останусь твоим любимым Ангелом на всю жизнь?

Обняв девочку, долго не отпускала от себя.

— Что ты себе придумала, любовь моя? Я же без тебя жить не смогу. Дышать не смогу. Только из-за тебя пришла в себя. А ты?

— Я не хотела, чтобы граф стал твоим мужем. Я ревновала, я думала плохое о нём. Очень! Чтобы он умер скорей, никогда-ни будь потом, а скорее. Это всё из-за меня, он не сказал тебе: «Да». Он разбил тебе сердце!

Она горько заплакала, склонив голову. Поцелуями осушала её глазки, гладила худенькую спинку.

— Ну что ты. Нет. Это не так. Сегодня вечером, когда ляжем спать, я тебе всё объясню. Твоей вины и вовсе никакой нет. Давай я сниму эту красоту с себя, и мы, закрыв хорошо наши комнаты, отправимся на палубу. Пожалуйста, посмотри на меня. Моё сердце не разбито, оно не успело. Полюбить. Ты мне веришь?

— Угу.

Кивала кудряшками, размазывая слёзы.

— Точно не успела?

— Ну, когда я тебя обманывала? Скажи? Помоги мне лучше.

Незаметный вдох.

Отчего же тогда так горько на душе? И глаза защипало, совсем немного, и словно туманом сожаления подёрнулись воспоминания о его объятиях.

Но, девочка, она не должна этого видеть. Не должна.

Всё наше путешествие я гасила в себе тоску и воспоминания. По утрам меня словно кто-то звал. Я выбегала на палубу и, пытаясь остановить усиленно бьющееся сердце, дышала. Иногда, наклонившись в пояс, хватала ртом воздух. Я задыхалась, будто в приступе астмы.

«— почему так?»

Команда отводила глаза. Они жалели меня, на глазах у некоторых суровых мужей я видела слёзы.

Передо мной стоял его взгляд, в котором было столько боли и сомнений.

«— отчего же вы не сказали, да, граф?»,

«отчего?».

В душе ныла тупая боль.

Увидев берега Франции, словно вздохнула по-другому. Передала подзорную трубу Анне.

— Почти десять лет прошло.

Её руки дрожали.

— Я выполнила его требование, княгиня. Меня не было десять лет в этой стране.

Её губы шептали, а по щекам текли маленькие слезинки, словно чистейшие бриллианты, сверкая невидимыми гранями на солнце.

— Анна, у нас всё будет хорошо. Я обещаю.

— У нас и так всё хорошо. Только почему я его люблю, как прежде? Почему для меня другие мужчины не существуют? Почему так хочется стать птицей и улететь к любимому, и хоть одним глазком глянуть на него. Почему моя душа не верит, что всё то, что было написано его рукой, писал он сам?

Что я ей могла ответить? Она и сама знала ответы на все эти вопросы.

Просто молчать, ей было невыносимо больно. Очень.

Именно тогда я поняла, что по-настоящему близкий человек, он и не должен ничего говорить, ведь порой слова, они вовсе ничего не значат. Они совершенно лишние, словно пожухлые осенние листья, что гонит ветер по грязным дорогам.

А вот если, молча, сжав руку тяжело переживающему, стоящему рядом, человеку, заглянув ему в глаза, мысленно дать понять, что мы рядом, мы едины, ты не одна, то это и есть лучшая поддержка именно в этот момент.

Скальные склоны, они видны уже невооружённым взглядом.

— Моя Франция. Элеонор, доченька, глянь, здесь всё по-другому.

Улыбаясь, девушка кивала, держа за руку матушку.

— Воздух, он другой. Мадонна, я дома. Наконец, то.

А после берегу, увидав направляющееся к ним судно, а далее небольшую шлюпку, люди высыпали из домов. Нас встретил поселковый управляющий, назначенный ещё бабушкой д’Сов. Пожилой мужчина, который с приветствием направился безошибочно сразу ко мне.

— Госпожа баронесса, я рад, что вы посетили свои владения, пройдёмте на гостиный двор, мадам.

Когда же я стала задавать вопросы, он с удивлением прислушивался к моему акценту.

— Вы копия ваша матушка, мадам, в юности, но говорите чудно, словно воспитание получали за границей.

— Я хочу вас поправить, милейший: — баронесса Беатрис д' Сов моя бабушка.

— Пресвятая Дева Мария, неужто я так повзрослел?

И он сам рассмеялся своей шутке, вероятно, придумав себе, что очень остроумен.

Нахмурив взор, ответила:

— Мессир, как можно быстрее я хочу отправиться в поместье, что мне досталось от баронессы. Организуйте это с максимальными удобствами. Каравеллу необходимо пришвартовать так, что бы её ни было видно с моря, не нравятся мне в последнее время настроение испанских судов.

— Мы живём очень уединённо, госпожа баронесса. К нам годами никто не заходит. Князь как-то заезжал, племянник хозяйки, так-то давно было.

Мужчина, остановившись, в уме, стал подсчитывать, когда же это было и сколько лет тому минуло. Шевелящиеся губы и сведённые брови на загорелом лице, задумчивые, неопределённого цвета глаза.

— Одним словом, давно.

Махнул рукой, отчаявшись подкрепить свои слова точными данными.

— Тем не менее выполнить мой приказ вам придётся не раздумывая.

Я копировала манеру поведения Жанны в таких случаях.

— И поменьше разговоров, пожалуйста. Нервы у меня в столице совершенно расшатались, тяжёлый воздух с реки, в монастыре ещё хуже стало, головные боли и плохой аппетит, а посему наладьте быт в имении. Это приказ, я приставлю к вам кого моложе из моей команды.

И ещё, где проходят воскресные службы?

— Так вот, ваша милость, у нас свой падре, и часовенку госпожа ваша бабушка сладила.

— Вот и славно. Наведаюсь я в храм, а то душа не на месте, а вы организуйте тут всё.

Эти слова подстегнули мужчину к действиям, и на следующее утро, после службы в часовне, мы выехали в пункт назначения. Капитан Луи с частью команды остался на судне, готовя его к долгой консервации.

Медленный подъём, тихоходные телеги с мулами, спирали горных нехоженых троп, стада овец и межгорные плато, сплошь усеянные свежей молодой листвой каких-то трав.

Лошади выносливые и тяжеловесные. Я, не рискнув ехать одна, крепко держала брата за талию.

Мы удалялись всё больше вглубь материка, уходя как можно дальше от возможной погони, обрубая до конца ту тоненькую нить, что связывала нас с графом.

Втайне, где-то в глубине души жила надежда:

«— найдёт, всё исправит, ведь любит же».

Но мне словно выдирали что-то из груди, принося неимоверную боль. Словно кто-то шептал долгую молитву, унося в забвение то, что происходило в каюте его галеона. А может, и не молитву вовсе, а тёмный заговор, ведь не может от чистых помыслов кого-то, так всё болеть внутри.

К концу дня, поднявшись на плато, увидела его, практически в лучах заходящего солнца.

Замок.

Отчего-то стало больно дышать. Потемнело в глазах. Да что же это. Прижалась к спине Антонио, надёжной, словно стальной.

Отпустило.

«— прошло практически пять недель, с того утра, как Анна одела мне невесомую вуаль невесты, просто нужно время».

«— время… благородной Анне и десяти лет не хватило».

«— год, я даю себе год на восстановление, я обещала Анжелик, — через год мы будем в Париже».

Париж, Франция

Франциск сурово свёл брови, его голос громко звучал, его слышали все: — Только ленивый не говорит о том, что произошло на судне испанского графа Альберто делла Серда. Ваша племянница, князь, она ещё более своевольна, нежели была дочь.

— Ваше Величество, уверен — это слухи! Княжна, она удалилась в монастырь, как вы и предписывали ей, и с нетерпением ждёт вашего разрешения на возможность быть представленной ко двору.

Скрывая эмоции, мужчина склонился в уважительном поклоне. Взгляд довольного монарха, сказать по правде, его забавляла: вся эта история с венчанием, переключился на придворную жизнь, что ключом била в парке Лувра. Он словно забыл про склонённого князя и его помощника — шевалье, заискивающе улыбающегося.

Весеннее солнышко, пригревая, казалось, открывало сердца молодёжи, и не только ей, для лёгкого флирта и тихих таинственных бесед.

Франциск, он ощутил, прилив небывалой энергии, понимая, что главной темой для обсуждения, конечно же, было то, что француженка по происхождению, княжна, приехавшая из Московии к своему дяде в гости, покинула жениха, испанского графа во время венчания на палубе галеона, не услышав ответа на какой-то свой очень важный вопрос.

«— ну и характер у крестницы, наши дамы посмелее, вероятно, будут, чем воины на поле брани, из-под венца сбежать умудрилась…».

Одно только печально: лица не смог вспомнить девицы — ладно после.

«— представляете, прямо во время венчания».

Шептались вокруг.

«— посол Испании, он в гневе, такое неуважение».

«— а что они хотели, нужно было ответить ей, — а о чём она спрашивала кстати»?

«— говорят, у неё был новый фасон свадебного наряда, совершенно необыкновенный, и своя каравелла».

Кокетки Лувра словно пчёлки все жужжали и обсуждали, приукрашивая и придумывая всё новые подробности про несчастного, уже, невозможно как, жениха.

— Ну вот и проведите расследование, что там произошло. А после доложите.

Рассеяно, Франциск прошёл по аллее, собирая за собой цветник из прекрасных женщин, меняясь на глазах, превращаясь в галантного кавалера, умного и обаятельного.

Озадаченный же князь, вернувшись домой, умело обходя все условности, в виде дворецких и личных горничных княгини Жанны, поспешил встретиться с супругой в её апартаментах.

Побледневшая и осунувшаяся от бесконечных волнений, но всё такая же прекрасная, она, однако, сегодня встретила мужа с таинственной улыбкой.

— Продолжают говорить?

Кивнув устало в согласии, Раймон, вытянув ноги, откинулся в глубокое кресло.

— Продолжают. Где они, Жанна, дорогая? Я даже представить не могу себе. «Илиада», она словно потерялась в безбрежном океане.

— А Франциск, что?

— Опять просит провести расследование.

— Я могу пригласить вас в свой будуар, дорогой?

Недоумение в глазах супруга и игривый взгляд жены.

— Вы уверены, моя любовь?

Тихий смех супруги привёл его в замешательство.

— Это то, о чём я подумал?

— Не совсем.

И княгиня скрылась в дальней комнате, оставляя за собой обворожительный шлейф аромата фиалок Тулузы. Тахта в будуаре милой, она так о многом напоминает Ему. Мужчина, как гибкий, дикий гепард, встав с кресла, одним лёгким движением скользнул в комнату, в которой однозначно нельзя было услышать разговор собеседников.

Приложив пальчик к губам, Жанна глазами указала на корзинку, что стояла на тахте.

— Всё потом, дорогая. Я хочу позаботиться только о вас. Вы напряжены сегодня. И не только сегодня. Мм-м. Я люблю вас, я говорил вам сегодня об этом?

На её шейке застыл его страстный поцелуй. Умелые руки освобождали густые волосы от зажимов.

— Баронесса д' Сов прислала несколько сортов сыра, вино и парфюм для князя. Так, вроде она пишет.

Холодный душ не произвёл бы такого эффекта, как казалось, такие обыкновенные слова, сказанные как бы между строк. Он застыл, как зверь перед прыжком. А затем, присев на тахту, стал разглядывать посылку.

— «Она» неподражаема. Додумалась: «от бабушки д» Сов'.

— Мне кажется, дорогой, что это уже «Они». Отнесу Екатерине завтра вот эту, пузатую с четырёхлистным рисунком, она сразу поймёт, от кого и этот сыр. Посмотри, ликёр «Шевалье». Что значит ликёр? Попробуем?

— Конечно, душа моя.

Воркующий голос князя и его упрямые пальцы, что пытались расслабить корсет.

— Вам нужно здесь всё убрать, и расшнуровать, вы просто обязаны вдохнуть полной грудью. Я помогу. Дети, они с нянями?

Сверкнув глазками, жена подарила ему поцелуй полный нежной любви к самому дорогому человеку на свете.

Несколько месяцев мы вздрагивали от любого шума в горах, далёких пастушьих голосов, созывающих блуждающих овец в стада. От тени, что скользила по двору, когда над нами пролетали большекрылые птицы.

Когда по вечерам начинал кричать филин, Анжелик крепче прижималась ко мне в кровати бабушки д' Сов. А я шептала ей, что позову к нам спать Антонио, Армана и Элеонор, как раз всем места хватит. Мы сильнее задвигали полог. Почему в этом доме всё такое большое и высокое, его, что строили для великана?

Настороженность была во всём.

А затем вдруг сразу, в один момент, пришло понимание, насколько мы далеки от мира интриг и дворцовых страстей. Цветущие поля и горы со снежными вершинами, контраст и величие природы убрали из сознания мелочи бытия.

Высокая, примерно в два этажа, крепостная стена, каменная и очень надёжная. По её поверхности можно было идти двум гвардейцам, и ещё место оставалось. Мужчины из команды, они периодически сменялись, за всем следил капитан Луи. Кто-то из них ухаживал за каравеллой, снимая со дна наросты — моллюск, привозя их нам к столу, кто-то следил за порядком на плато. Были установлены пушки, частично снятые с каравеллы, их установили на крепостной стене. Мы ощущали себя в полной безопасности.

Одноэтажное здание с очень высокими потолками, словно выросшее из высокой скальной породы в форме буквы П и два боковых флигеля, упирающиеся стенами в скалу, возвышавшуюся над всем строением.

Женщины из деревни, они работали и жили в поместье. Всё постепенно наладилось, и многое из произошедшего с нами в Венеции и на борту галеона воспринималось совершенно по-другому.

В свободное время, а его было много, я рисовала, просто зарисовки сюжетов с карнавала. Грифелем и небольшим набором масляных красок, что завалялись у Элеонор. Лица и улыбки случайных прохожих. Маски и шикарные наряды из последней коллекции маркизы.

Кое-где мелькали наши взгляды и фигурки. В вихре танца замершая Анна и Анжелик со своими партнёрами. Антонио, нежно поддерживающий Элеонор. Посмотрела на себя со стороны в момент полёта со ступеней лестницы дворца дожа. Незнакомец, держащий в руках мою маску, и мессир Вейлр, готовый поймать и удержать. В какой-то момент стала понимать, что складывается своего рода фотоальбом. Проработав ещё раз иллюстрации и дополнив их эскизами шикарных полей с лавандой, что зацвела как раз в разгар лета, решила всё это сшить, сделать хороший переплёт, и в виде фото книги отправить отцу с Жанной.

Первая посылочка уехала в Париж со старшей дочерью приказчика и её мужем, что везли на ярмарку большую коллекцию перламутра; это было ещё весной, пора было давать ещё одну весточку.

В первые дни нашего пребывания в имении близнецы нашли разветвлённую сеть ходов в скальной глыбе, примыкающей к зданию. Начертив карту и продумав массу вариантов, мы нашли место, где удобно было разместить слитки тамплиеров и отдельно золотой запас нашего рода. Оставив себе всё самое необходимое, отдельно я укрыла охранный перстень, грамоту и большую коллекцию ювелирных украшений. На мне всегда оставался браслет с образом Давида д’Арагонна и небольшой кулон в таком же дизайне, невидимый под одеждами.

В последний момент, найдя в скале небольшое углубление и проникнув в него, оказалась в пещере естественного происхождения с захоронением посередине.

Эту тайну я скрыла от всех. Получается, что всё имение построено с целью скрыть факт этого захоронения?

Не хотелось касаться этой тайны. Пусть всё идёт своим чередом.

Именно в этой пещере я сделала тайник для грамоты и двух перстней: охранного и того, что когда-то нашёл мой отец на берегу моря, после того, как сгорел погребальный костёр герцога дель Альбуркера.

Посоветовала шевалье Арману сделать тоже и со своим неприкосновенным запасом. Они с Анжелик долго искали на карте своё потаённое место и нашли-таки заветную пещеру. Попросила их отнестись к этому месту с должным почтением.

Граф Антонио обещал разузнать тайну поместья.

— Не спешите, знания слишком ко многому обязывают.

Перетаскивая всё это добро, много раз, укладывая его в оборудованные тайники и ящики, мы уже безошибочно хорошо ориентировались в лабиринте, уходящем далеко в гору.

Проведя эти работы, мы словно груз сложили с плеч, решив больше не трогать запасы в дальний путь. Удивительно, но стали довольствоваться неяркими и нероскошными одеждами, более сдержанно носили украшения.

Небольшой женский монастырь, по соседству, приютившийся между гор, послушницы которого занимались сбором лаванды и приготовлением всяких снадобий, подвигнул нас на длительные прогулки и помощь в сборе этого уникального растения.

Горные тропки в обрамлении неземной красоты, аромат и вкус свежеиспечённого монастырского хлеба, вкуснейшее натуральное молоко от рыжих коров.

Вы разве не знали, что именно от рыжих коровок с белыми пятнами, оно вкуснее? Не сомневайтесь даже. Это истина.

Запах полевых трав… и бескрайние поля лаванды! Словно голубовато-фиолетовый туман заполонил всю Вселенную, одно слово — Прованс.

— Я совершенно по-деревенски приняла загар в этом сезоне, — шептала благородная Анна.

— Матушка, вы прекрасно выглядите, давайте разработаем новую коллекцию нарядов Прованс.

Мы не заметили, как пролетело лето, ожидали наступления нежного сентября.

К вечеру, возвращаясь с прогулки, которая началась с самого утра, мы стайкой сбегали с возвышенности, уже была видна наша крепостная стена, солнце готовилось встретиться с горизонтом, мягкий свет стелился над Альпами. Лёгкий ветерок перебирал волосы, что отрастали до пояса и ложились в тугие локоны.

— Кто это?

Анжелик напряжённо всматривалась в мужскую фигуру, что шла в нашем направлении от имения.

Мы замерли в напряжении, а затем, словно птица подхватила меня на своё крыло. Я бежала сломя голову.

«— приехал, наконец-то, я так волновалась».

Оказавшись в его объятиях, не могла перевести дух, а он, смеясь, кружил меня, и его лучистые глаза заряжали меня небывалой энергией:

— Девочка, наша Донна, жива. А я всё думал, о чём талдычит этот несносный поварёнок.

— Месье Вейлр, как же мы без вас жили, что же вы оставили меня?

А следом Анжелик и все дамы решили приложить свои милые головы к надёжному плечу нашего великана, обнимая и целуя его в небритые щёки.

— Вы же сегодня без перчаток, шевалье, отчего не стесняетесь так кружить меня.

Анна смеялась, раскинув руки и смотря в небо.

— Так вроде и вы уже не маркиза, а простая девочка из Прованса.

— Ах, шевалье, какой вы проказник.

Смущённо говорила помолодевшая ещё лет на десять женщина.

Как же было здорово, что наша команда, она становилась прежней.

На кухне мы нашли шевалье Ивонн, который, уплетая за две щёки обед, наблюдал за младшей дочерью управляющего, что стала моей личной горничной.

А вечером их тихий рассказ будоражил нервы.

— Ваша светлость, мы постоянно ощущали догляд, окна соседнего дома, они словно следили за нашими мастерскими.

— Думаем, они ждали вас.

Замерев, слушала, надеясь, что-то узнать про графа.

— Как же вы смогли выехать?

— В жилой половине вашего дома, что принадлежал синьоре Летиции Аппиано, был своего рода небольшой цокольный этаж, просто в пол человеческого роста, в нём стояла небольшая гондола, и был выход к воде.

— Подумать только.

— Это старый привратник рассказал нам, безусловно, за хорошее вознаграждение. Сказал, что ходят чужаки вокруг дома, что хорошо мы сменили замок на двери и ключ с собой забрали, будто шаги на той половине слышны, и что нужно выбираться нам с острова, смешаться с толпой в центре Венеции и отправиться на материк. Подождать, пока всё утихнет. А тут и поварёнка на рынке встретил, всё одно к одному.

— Пресвятая Дева Мария, спасибо тебе.

— Я уже слышал новости. Супруг-то ваш, несостоявшийся, где он сейчас?

— А кто же его знает?

Первый раз за всё время я смогла сказать это без боли в груди. Отболело.

Или нет?

— Ну, так я завтра проверю в округе всё. Нам гости незваные не нужны.

— Знаете, мы совсем разленились, спим, гуляем, и что-то совсем нам не работается. Предлагаю и вам заняться вначале своим отдыхом. Как всё волнительно было в прошедшем году. Мы заслужили каникулы.

И снова дни и месяцы отсчитывал календарь: сколько исхожено троп и покорено необжитых плато, собрано дикоросов и лаванды. Это был рай для шевалье Армана. Поразительный контраст между снежными скалистыми пейзажами и яркой приморской тропической природой, он впечатлял и, несомненно, вдохновлял. На подвиги.

Вспоминая своё путешествие в горах Испании, практически десятилетней давности, я искала похожие места, в которых нашла флюориты.

Уже ни на что, не надеясь, натыкаясь исключительно на залежи угля и руды, к великой, кстати, радости Вейлра, я нашла странное жилище отшельника, точно так же заваленное снаружи камнями. Не рискнула пробираться в него через крышу. Уважительнее стала относиться к такому роду захоронениям. Мои спутники стояли поодаль, не рискуя подойти ближе.

Огромный валун, служивший стеной хижины, притягивал взгляд: как он похож на те камни в горах Испании. Встав рядом, прижалась спиной к его нагретому солнцем боку. Как хорошо. Взгляд блуждал по высокогорной равнине. Заметив что-то похожее на пар, или дым от костра, сильнее напрягла зрение.

Дальнейшая разведка показала, что это минеральный источник с водой, без всякого запаха серы, вытекающий из небольшой пещерки, в которой, словно круглые тазики с водой, замерли маленькие бассейны с паром вокруг.

Сразу возникло желание искупаться.

Решили сделать это поочерёдно, мужчины стерегли нас. На вкус вода была с кислинкой, и с пузырьками, по типу нашего нарзана.

— Сразу много нельзя находиться в воде. Анжелик, минуту и выходим.

Девочка удивлённо спросила: почему, ведь в Шотландии в хаммам мы проводили по несколько часов.

— Другой состав воды: нужно приходить сюда каждый день и увеличивать время пребывания в воде.

Запрокинув голову наверх, она разглядывала потолок пещерки.

— Смотри, что это там?

— Вначале выйди из воды, потом я посмотрю, давай я помогу.

Уже надевая одежду, чувствуя небывалый подъём сил, я посмотрела вверх. Словно лёд застыл на камнях, какие интересные голубоватые вкрапления, небольшие и достаточно объёмные. Но ведь такое невозможно, лёд бы стаял под таким паром.

Позвала Вейлра, благодаря своему росту, потрогав наросты пальцами, он сказал, что они каменистые и совершенно не тают.

— Анжелик, ты нашла что-то очень ценное, завтра мы придём сюда с инструментами. А сейчас все принимайте ванны, только очень быстро. Отдыхаем примерно час — и в обратный путь.

Каждое утро, после часовой прогулки по самому дальнему восточному склону нашей долины, мы принимали оздоровительные ванны и пили по чуть, чуть тёплый нарзан. Отдыхая, завтракали принесёнными с собой нехитрыми деревенскими деликатесами и отправлялись восвояси.

Две недели таких процедур я прописала каждому, кто приехал с нами на каравелле, после наших женских двух недель, строго соблюдая очереди и гигиену. Под присмотром шевалье Армана. Это был приказ. Ивонн осторожно изъял все кристаллы, стараясь отколоть их вместе с каменистой породой. Обыскали всё вокруг, найдено было немного, если оценивать находку в промышленных целях. Тем ценнее они будут.

При дневном свете, рассматривая минералы, мы удивлялись, что держали в руках, по сути, прозрачный голубоватый лёд, в центре каждого минерала цвет был очень насыщенный.

«— однозначно не горный хрусталь и не флюорит, посмотрим при обработке, кто ты, мой друг»?

Переживали, как он поведёт себя при огранке. Решили пока не экспериментировать. Всё сделать в мастерской в Париже. Итак, в память о своих Венецианских приключениях мы устроим себе небольшие ювелирные гарнитуры. Только совсем не хотелось думать о поездке в столицу. Не представляла там себя.

Горные склоны покрылись снегом. Шевалье Вейлр сказал, что ущелье, связывающее нас с остальным миром, сильно заледенело. Так как днём случается оттепель, а ночью приходят морозы. Верхом пока проехать невозможно.

В конюшне у невзрачной пегой кобылки народился маленький жеребёнок, чёрненький, как уголёк; Анжелик и слышать не хотела о путешествии, все её заботы были о малыше и его маме.

А в гостиной замка было тепло и уютно, каравеллы шли маршрутом Колумба покорять Новый Свет, разложены географические карты, и в который раз брошены игральные кости. Нас ждало золото Инков.

Наши портреты в новых украшениях, эскизами в карандаше были разложены на столах, трещали дрова в камине, осознание того, что я живу, наслаждаясь каждым днём, не покидало меня.

Воспоминания всё реже бередили душу.

— Свечи, горели, свечи нежным костром любви: вечер, последний вечер — время останови…

Нежно выводила княгиня д' Фуркево, укачивая на руках маленькую Елизавету Валуа. Её тембр голоса был необыкновенным, она верно брала все ноты, будто ангелы пели с небес про свечи. Впрочем, наверно, так и было, потому что вскоре маленькая Елизавета наконец-то заснула. На сегодня придворная дама супруги дофина Франции, исполнила практически весь свой репертуар. Только у неё на руках малютка засыпала после бессонных ночей, в течение которых терпеливо переносила боль в воспалённых дёснах.

Маленькая ручонка годовалого ребёнка крепко сжимала приметный кулон мадам Жанны.

— Зубик, он показался, всё уже позади, Ваше Высочество.

— Тяжёлая ночь выдалась. Генрих хочет отдать приказ на вывоз детей в замок Шенонсо, узнав про моё новое положение. Сказал, что с нетерпением ждёт ещё одного сына.

Мадам Жанна тяжело вздохнула.

— Мы будем скучать, малютка, так дорога для нас с мужем.

Неприметная слеза скатилась по щеке княгини. Ежеминутная слабость, от усталости, что отнимала последние силы. Она любила девочку всем сердцем, как собственных дочерей Анжелик и малышку Луизу. Старшие близнецы — Анжелик, Антонио, как они без неё?

Екатерина Медичи, уставшая и вымотанная, как, впрочем, и все придворные няни, и её немногочисленные дамы, склонив голову, задремала.

— Напойте ещё, что там про свечи?

— Племянница пела перед своим отбытием в монастырь, а остальное как-то само легло на музыку.

Никто и не заметил короля, замершего на входе в гостиные апартаменты его невестки Катрин. Тяжёлые портьеры, расшитые розанами небывалой красоты, скрыли взволнованного монарха. Придя справиться о здоровье внучки Елизаветы, и услышав неизвестную мелодию, он словно ощутил удар, опять сильно заболели виски.

Головокружение, а затем шквал воспоминаний и эмоций легли непонятным грузом. Он никак не связал это с мелодией и словами, положенными на неё в исполнении княгини. Ночи, их нужно спокойнее проводить, головные боли участились.

Бесконечно долго всматривался в бледное лицо княгини, что практически весь день не спускала с рук ребёнка, его внучку, девочку, измученную болью и жаром. Притом, что у самой благородной дамы, дома на попечении нянь осталась дочка, ещё меньшая, по возрасту, очень хрупкая, рождённая раньше установленного срока. И всё же, несмотря на это, женщина провела весь день возле его Элиз.

Как только она родилась, так сразу и улыбнулась своему венценосному деду. Ни один ребёнок в мире так не радовал его. Девочка тянула к нему ручки и прижималась нежной щёчкой к груди. Делая первые шаги, бежала в его апартаменты. Заглядывая в глаза, щебетала о чём-то очень важном.

Что-то тревожное чёрным комом ворочалось в сознании воспоминания, словно вчера всё произошло.

Юная княжна Кристин, племянница князя, монастырь. Его крестница. Граф.

Каталина!

Эта история про венчание! Только она смогла бы так поступить, презрев все устои этого мира.

И те её слова при виде изображения Анны в медальоне.

«— вы единственный мужчина в её жизни, до сих пор, сир».

Почему для него всё стало это важным только сейчас?

Где он был всё это время?

Удивлённо наблюдал, как княгиня сняла одной рукой медальон с огромным переливчатым драгоценным камнем, вместе с цепью, с шеи. Оставив дорогое украшение в ручке девочки, понесла её в детские спальни.

Он ждал. Её. У него было масса вопросов и подозрений. К ней! Прежде всего, Франциск хотел понять, в чём, где и как состоялся обман. Он совершенно не сомневался, что таковой имел место. Его Величество король обманут!

Чутьё его никогда не подводило.

Ждал, выращивая раздражение, понимая, что что-то ускользнуло от его внимания. Но, приглядевшись к хрупкой мадам Жанне, что вошла обратно в гостиную, оставил пока эту идею.

Княгиня же, увидев короля и склонившись в почтительном реверансе, устало поникла головой.

— Я помогу вам, мадам.

Он подал руку, которую она с почтением приняла. Поднявшись, словно и не заметила его грозного взгляда.

— Это не игрушка, то, что вы оставили в руках у ребёнка.

Он не спускал глаз с её лица.

— Принцесса Елизавета очень любит именно это изделие Каталины, я уже оставляла его ей. Она потом сама мне его возвращает. Но когда ей больно, она не выпускает из рук этот камень.

Её голос звучал спокойно и уверенно.

— Где сейчас находится племянница вашего мужа, княгиня?

Он знал: она не слукавит, не сможет. Просто потому, что очень гордая. Ей проще сказать тяжёлую правду и с достоинством, затем нести своё наказание, чем унизить себя ложью.

Свечи с треском плавили воск, женщина, замерев, будто ожидала от него этого вопроса, слегка задумавшись, не спеша стала рассказывать. Её голос волнительно звучал в тишине большого зала.

— В дальнем имении баронессы д' Сов, Ваше Величество. Вы не подумайте, она не собирается возвращаться, она не нарушит ваш приказ. Мадемуазель Кристин, проживает там возле монастыря, и каждый день ходит на службы пешком. Граф преследовал её всё это время, в том числе и в монастыре, что находится вблизи Парижа. В панике ей пришлось покинуть его, когда девочка узнала про баронессу, что погибла по его вине, и про гарем графа.

Франциск хмуро впитывал информацию, восстанавливая в памяти позабытые события и факты.

— Нехватка солнца и холод, её здоровье, оно значительно ухудшилось. Она безумно его боится, поверьте, монастырь казался ей хорошим убежищем, но она ошиблась. Граф Антонио еле смог вывезти её в Венецию. Мадемуазель Кристин приняла католичество на судне в море; благодаря вашей охранной грамоте она смогла выехать беспрепятственно из Франции. Спасибо Вам, сир, за заботу о нашей семье.

Женщина почтительно склонила голову. Тоненькая жилка на её шее билась от волнения.

— В Венеции, в нашем небольшом доме на острове Мурано, она принимала лечение: граф Антонио говорил, что собирались самые именитые врачи, но испанский грант, он нашёл их. Словно злой рок преследует девочку. Соседка, благородная синьора Летиция Аппиано, пригласив их в гости, устроила встречу детей с графом Альберто делла Серда.

Княжна, она не вынесла потрясения, потеряла сознание и не приходила в себя две недели. В таком состоянии граф забрал её к себе на судно. Дож Венеции ничего не смог с этим поделать, испанский гранд смог доказать, что княжна — его невеста. Он словно одержим ею. А дальше вы всё уже знаете, Ваше Величество.

Жанна безвольно опустила голову и руки.

— Посмотрите мне в глаза, мадам.

— Я не смею, Ваше Величество.

Тихий, грустный шёпот что-то разбередил у него внутри.

Его пальцы коснулись её подбородка. Приподнял её голову и заглянув в лицо, он увидел, как тяжело ей далось всё, что она сказала. Слёзы безмолвно стекали по щекам.

Эти глаза, они не могли врать.

— Как долго она не в Париже?

— Уже почти два года, Ваше Величество.

— Ваше тяжёлое состояние и рождение малышки раньше срока, последствия сильных переживаний, не правда ли?

— Сир, с княжной мои старшие дети, поверьте, я всё вытерплю, только не судите их строго. Умоляю.

Женщина в отчаянии была готова упасть перед ним на колени. Франциск вздрогнул от её порыва, удержал. Как много он пропустил. Где он был всё это время? Как он мог допустить такое?

— Пройдёмте, сударыня, я провожу вас к мужу.

— Спасибо.

Внутренними ходами дворца мужчина провёл свою даму к никому не известному выходу.

В экипаже, казалось, последние силы покинули её. Ей будто Бастилия мерещилась в забытьи.

В тот самый момент, когда лошади подвозили их к княжескому отелю, Франциск вдруг подумал, что на его плече покоится головка одной из прекраснейших женщин Франции, а у него даже мысли не возникло воспользоваться её слабостью. Столь глубоко было его уважение к ней и её мужу.

— Княгиня, вам уже легче? Мы приехали.

Он сжал её ручку.

Затуманенный взор стал приобретать некую ясность.

— Разрешите, я помогу вам.

Нежный аромат укутал его. Она восхитительна, роза, что расцвела не в его цветнике.

— Спасибо, месье.

Жанна, невесомо облокотившись на его руку, вышла из экипажа. Дверь здания уже открылась, и привратник, ожидая их, помог госпоже войти.

— Отужинайте у нас, сударь. Князь, он, возможно, поведает вам нечто большее о той истории, что интересовала вас.

С удовольствием приняв приглашение, Франциск прошёл в знакомый холл.

*** Прованс, Франция.

— Что угнетает вас, княжна?

— Бездействие и этот самоцвет. Скоро весна, всё пробуждается, я, словно ощущаю толчки небывалой энергии в сознании, это всё горы — места большой силы. Хочу поработать с минералом, что народился в расщелинах с «живой» водой.

— Так в чём же дело?

— Не поверите, маркиза, всё дело в Угольке, он ещё недостаточно вырос, чтобы его отлучить от маменьки. А без него Анжелик не поедет в Париж.

— Как у такой невзрачной лошадёнки могло родиться такое чудо?

— Мы никогда не узнаем: кто его отец, мадам. Как я понимаю, это был неравный брак.

Маркиза, задумчиво улыбаясь, крутила в руках один из минералов, что мы нашли в горах.

— Мы так гармонично разместились здесь, в «гостях у бабушки д» Сов', что может вам, княжна, стоит всё-таки оборудовать свою небольшую мастерскую? Никто из детей не хочет ехать в Париж. Есть желание повторить прошлогоднее беззаботное лето, как вы на это смотрите? Все ждут сезон, в который можно будет поехать в нашу бухточку и искупаться в море. И когда вновь зацветёт лаванда, и ванны из того «нарзана», помните? Они необыкновенно омолаживающие, и оздоровительно действуют на весь организм. Я не помню, чтобы так выглядела даже в восемнадцать лет.

— Будьте осторожны, Анна, с тем снадобьем, что принимаете от шевалье Армана, не нарушайте дозы. Организм потихоньку привыкает к ядам, но омолаживание, это его побочный эффект. Мне это когда-то спасло жизнь.

Женщина, хотя по внешнему виду точнее можно было сказать, девушка, внимательно слушала меня. А я на самом деле, словно очень долго ждала этих слов. Так, как и сама видела, что слишком у многих в нашей команде неосознанно образовалось стойкое нежелание куда-то уезжать из этого спокойного и уединённого уголка земного шара.

У шевалье Ивонн был с собой основной перечень инструментов ювелира, старенький и весьма изношенный, он успел забрать его из Венеции. Были формы и слепки от прошлых наших коллекций. Получив одобрение, наши шевалье долго выкладывали плавильную печь в самом дальнем помещении одного из флигелей. Колдовали над дисками и станком для огранки. В общем, через месяц, полтора я занялась тем, к чему не прикасалась уже несколько лет, думая, что оставила свои умения в склепе, одиноко стоящем в имении князя Давида.

Изучив на просвет один из минералов, тот, что больше всего притягивал моё внимание, сделала разметку с целью убрать всё лишнее. Создавая тонкие желобки в нужной части кристалла, Ивонн, поместив в них стальной клинок, с силой ударял по инструменту специальным молотком. Этот стук и азарт, в глазах ювелира от бога, ностальгией отзывались в моей душе. В результате камень словно сбрасывал ненужные фрагменты, раскалываясь в заданном направлении.

Огранка представляет собой изменение камня из его природного состояния в то, что имеет знакомые нам очертания: площадку, грани, вершину, и, разумеется, саму форму.

В одном мы были уверены: это не алмазы. Минерал был значительно мягче самого благородного камня на земле, но намного твёрже флюоритов, с которыми мне уже приходилось работать.

Рождалось нечто фантазийное в форме большого треугольника, сантиметров пять с каждой стороны, с хорошей нижней частью — павильоном, хотелось, как можно лучше сохранить вес и размер камня.

Кропотливо работая на станке для огранки самоцветов, мы с коллегой пытались передать всю первозданную красоту минерала, необыкновенной тёмно-серой синевы и прозрачности, с застывшими внутри включениями, словно сколами льда. Это были погрешности самоцвета, но я не хотела их убирать, в какой-то момент поняла: это моё сердце, застывшее, словно лёд.

Смогу ли я его отогреть после последних событий?

И имеет ли смысл — это делать?

Набросав эскиз будущего украшения, все остальные дни посвящала только ему. Моё «холодное сердце», в обрамлении нежной ленточки из жёлтого золота, с бриллиантами, что хранились у меня в бархатных мешочках в хранилище, — оно занимало все мои мысли.

Я словно спешила к нему каждое утро, стараясь быстрее выплеснуть весь свой творческий запал, и сделать ювелирную коллекцию из того сырья, что мы нашли в горах.

Надёжные и идеально изготовленные крапана держали минерал, напоминающий по форме сердце. В душе я его называла аквамарин. Не знаю почему, но мне он казался почему-то родственником изумруда. Возможно, из-за особого внутреннего свечения.

На прочной матовой золотой цепочке украшение идеально смотрелось у меня на груди.

Анжелик замерла, увидев готовое изделие. Долго с подозрением смотрела на меня.

— Ты обманула меня, ты его любишь. Твоё сердце, оно превратилось в лёд.

Шептала она в ночи.

— Глупышка моя, Ивонн сказал, что это словно замершая душа моих необыкновенных глаз. Минерал, он же зеркально отображает цвет моей радужки. Это правда?

— Хм. Действительно.

Тревога отлегла от её сердца.

— Давай завтра выберем твой камешек и посмотрим, что из него народится.

— Я уже выбрала, он словно притягивает меня. Никогда такого не было. Я тоже хочу такой подвес.

В итоге рождалась та самая коллекция, которую я задумала изначально.

Элеонор выбрала минералы, которые глянулись только ей. Идеально огранённые умелыми руками Ивонн, они сразу показали свою голубоватую бирюзу и необыкновенную чистоту. Серёжки с подвесной частью в виде капли, с французской застёжкой, и кулон для очаровательной флорентийской княжны, были выполнены из жёлтого золота и вызвали полный восторг окружающих.

Анжелик привлёк совершенно неприглядный, практически серый камень. Бугристый, с непонятным блеском на сколах. Единственно, что в нём было интересно — это размер.

— Потому что большой?

— Нет. Он тёплый и розовый.

Я удивлённо вскинула бровь.

— Серый и холодный.

Девочка противоречиво вздохнула, но промолчала.

Когда же мы начали с ним работать, скалывая и освобождая минерал от ненужных включений, то удивлённо стали наблюдать, как изнутри он заиграл розовато-лавандовыми переливами. У минерала была очень хорошая дисперсия, просто неподражаемая, и после полной огранки, внутри она заканчивалась радужными всполохами.

Разумеется, в конечном своём варианте украшение было в форме такой же подвески, как у меня, просто двойник, родная сестра. Только сердце было словно живое, переливчатое и очень красивое.

— Моё лавандовое чудо. Куда же тебя прогулять, для тебя мне нужно очень красивое платье.

Довольно смеялась девушка.

Были приготовлены маленькие браслетики для малышек, что родились и жили в далёком Париже, серебряные кольца для графа Антонио и, разумеется, благородных шевалье. Им достались минералы, тёмные, словно предгрозовое небо, с осколками льда внутри.

А вот для мадам Анны мой проект был весьма необычен. Для шестнадцатого века очень трудоёмкий и затратный в своём исполнении. Но всё же, я хотела это сделать. Подобрав небольшие минералы, одинаковые по цвету, чистоте и качеству, мы взялись сделать из них нитку огранённых бус, своеобразное ожерелье, лежащее аккуратно чуть ниже ключиц маркизы; в каждую бусину был вставлен прочный штифт из сплава платины и золота, по принципу цепи он крепился к такому же штифту со следующей драгоценной бусиной. Сияющее ярче бриллиантов, с квадратной золотой ажурной застёжкой — инструктированной лавандовой версией найденного минерала, ожерелье притягивало взоры окружающих. Каждая бусина, играя гранями, была произведением ювелирного искусства.

— Твои застывшие слёзы, пусть никогда они больше не прольются из-за горя и неприятностей, хорошо? А если и набегут на глаза, то только в минуты счастья. Вот как сейчас.

Я обнимала подругу.

В последние недели Ивонн продолжал обрабатывать остатки запасов минерала, а мы решили возобновить пешие прогулки по нашим прошлогодним маршрутам.

Июльское тёплое солнце, вновь луга полны цветущей лаванды и гармонии вокруг, всё это, как никогда способствовало нашим милым приключениям. Завтраки возле нарзанных ванн, они плавно переходили в обеды, мы неспешно вели беседы, читали книги и плели венки; жеребёнок находил их и вытаскивал травинки, которые ему были по вкусу, разрушая тем самым всю красоту. Убежать от него было невозможно. Я давно уже так не смеялась, как в это лето, бегая наперегонки с Угольком, в определённые моменты, спрашивая у Анжелик, как будут звать жеребца, когда он вырастет.

На полностью охраняемой территории мы совершенно забыли, что где-то был мир, совершенно отличавшийся от того, в котором мы жили уже практически целый год, и нам совершенно не хотелось соприкасаться с его проблемами и интригами вновь. Мы отпустили его, позволив идти своим путём, словно договор между нами всеми был заключён негласный:

«— не вспоминать о Нём, и тогда, возможно, Он сам забудет про нас».

Небольшие корзинки с лавандой и Уголёк, что резво носился вокруг, пред сумеречным засыпанием природы, мы неспешно шли домой из монастыря. Вечерняя молитва очистила разум, внося в неё покой и умиротворение.

Похожие на сельских пастушек, в сопровождении друзей и пегой кобылки с жеребёнком, мы представили собой очень живописную картину для двух всадников, что внезапно появились из ущелья.

Было видно, что мужчины очень спешат в сторону ворот крепостной стены, стараясь быстрее закончить свой нелёгкий путь по горным виражам. Мы же, всегда, выходя на прогулку через неприметную калитку совершенно с другой стороны ворот, неминуемо должны были пересечься с незнакомцами.

Предчувствие чего-то неизбежного кольнуло в груди. Кто бы это ни был, они приехали за нами. Подумалось, что только одному человеку я доверюсь и поеду в столицу. Только Ему и никому больше, какое бы распоряжение короля и ещё кого-либо ни было сейчас в руках этих людей, всегда можно сослаться на болезнь, да на что угодно, а через несколько дней исчезнуть в горах, раствориться на тропах и в ущельях, будто бы нас и не было в имении.

Если же это граф де ла Серда, то он весьма припозднился, его я однозначно попрошу вернуться восвояси.

— Не подавайте вида, что мы владельцы этого поместья. Просто деревенские жители. Попробуем сделать вид, что это не наше дело. Я уверена, что наша охрана однозначно им не откроет ворота. Пока они будут чего-то добиваться, мы за это время успеем пройти в нашу калитку.

Улыбаясь, я спокойно проговорила это своим спутникам. Шевалье Вейлр напрягся, передавая корзинку с монастырским маслом из лучших сливок и свежим хлебом в руки шевалье Армана. Всегда вооружённый, он не мог допустить неприятных случайностей с нами. На крепостной стене мы заметили людей капитана Луи, наблюдающими за происходящим.

Постепенно сокращающийся отрезок пути между двух групп людей, что вышли с пункта А и Б. Задача со многими неизвестными. Как же их было много, этих иксов и игреков. Кто пойдёт к доске и решит задачку, которую Создатель соизволил подбросить нам в очередной раз?

Точно не я, так как не хочу об этом думать, хочу просто попасть в замок, и всё. А затем закрыть калитку и замки. Как же я стала любить закрытые замки.

Однако в какой-то момент наши планы изменились: один из всадников, что-то сказав своему спутнику, направился в нашу сторону. Остановившись, мы наблюдали за происходящим.

— Нам нужно как можно ближе подойти к крепостной стене, чтобы лучники могли прикрыть нас, в случае опасности.

Спокойный голос Антонио прозвучал хорошей поддержкой для мысли, что в панике уже просчитала возможность скрыться, где бы то ни было.

— Мы на своей земле и в своём праве; с нами ничего не должно произойти, помните это.

Мы нуждались в этих словах, видит бог, услышав это, более уверенно стали продолжали свой путь.

Золотистые вершины снежных гор вдали, безумно красивый пейзаж и тревожно бьющиеся сердца людей, просто возвращающихся с вечерней службы к себе домой, просто увидевших чужих людей там, где их, по сути, быть не должно.

Всадник, спешившись, держа лошадь под уздцы, не спеша, шёл к нам навстречу. Он словно всем своим видом показывал, что мы не должны его опасаться. Свободный дорожный плащ скрывал его фигуру.

Наблюдала, прищурив глаза, и понимала, что знаю этого человека. Я помню эти плечи, и походку, и манеру держать руку в сгибе на поясе. Вот он поправил головной убор и, обернувшись, что-то сказал животному, что следовало за ним.

— Сеньор Рикардо.

Прошептали мои губы.

Приглядевшись, шевалье Вейлр, утвердительно кивнув в согласии.

— Действительно, он, ваша светлость.

— Мадонна. Всё ли нормально дома?

Хотелось броситься к виконту, поймать его взгляд и удостовериться, что дома всё хорошо. Что же за испытания сегодня такие.

Но кто тот второй всадник, что остался на дороге дожидаться, вероятно, сведений, которые должен виконт получить от местных жителей? Ведь издалека мы именно на таковых и были похожи.

Могли ли мы в его присутствии так вольно себя вести? Сдерживаю порывы, что одолевают с ног до головы. Ускоряю шаг, укороченная холщовая юбка, что только-только достаёт до лодыжки, цепляется за кустарник. Жду его на небольшой полянке, поставив корзинку с цветками лаванды и мелисы на землю. Ловлю удивлённый взгляд уставшего путника. С тревогой всматриваюсь в его лицо.

Вижу, что он переводит свой взор с одного на другого из нас, словно удостоверяясь, что все мы живы и здоровы. Узнаёт нас, оставшихся в его памяти подростками, задержав его на мадам Анне, удивлённо вскидывает бровь.

— Сеньор Рикардо, не томите, право, что же вы молчите? Всё ли в порядке в семье? Кто это с вами приехал? И добрый день, наконец, то!

— Ваша светлость, дома всё хорошо, мы за вами приехали с сеньором Пломмия. Только вас всех и не узнать вовсе. Мадам маркиза.

Он поклонился в сторону благородной Анны.

— Добрый день всем.

Улыбка осветила напряжённое лицо дона.

Я бросилась в его объятия.

— Меня же вы узнаёте? Отчего ни смотрите мне в глаза?

— Вы словно ангел, княжна, уж не знаю, как вас везти в Париж.

— Самый любимый Ангел в этом семействе — это я! А Кристин, она «ваша светлость, госпожа баронесса».

И Анжелик, вслед за мной, смеясь, бросилась к виконту в объятия:

— Крёстный!

— Мадам Анна, вы словно девочка, да что же это юбочки у всех коротенькие такие, не знаю, куда глаза девать.

Вздыхая, виконт обнимал нас, приговаривая, что принял за молодёжь из поселения, что хотел узнать, кто проживает сейчас в замке. И как найти госпожу баронессу.

Прошли первые восторги от встречи, и тревога улеглась в душе, заснув на какое-то время пушистым котёнком в самом дальнем уголке души. Мы поспешили — таки зайти за крепостную стену во внутренний замковый двор.

Устроив путников в пустующие комнаты, приказала горничным и кухаркам хорошо накормить их, протопить печи и нагреть воды, предоставив всё для отдыха в банях. Новые одежды и чистые постели должны ждать мужчин в выделенных для них прибранных комнатах. Мой требовательный голос всегда звучал спокойно, но его невозможно было ослушаться. В имении был полный порядок. Всегда.

Сама же, взяв в руки объёмный бумажный пакет, из тёмной грубой бумаги с печатями оттиска герба д’Фуркево, что передал отец, прошла в гостиную. Все с нетерпением ждали меня.

Ждала и бабушка д' Сов, чей большой портрет висел на главной стене зала. Мы действительно с ней были очень похожи, и только глаза разнились. За мглой её тёмных глаз мне было не угнаться. Сидя в деревянном резном кресле, в светлом платье, она словно следила за нами, эффект был поразительный. Казалось, женщина сейчас встанет, и выйдя из-за объёмной багетной рамы, заговорит с нами.

Известия.

Как я уже и говорила, Мир вспомнил про нас.

Было учтено и продумано всё, словно дипломаты составляли много дней те листы, исписанные мелким почерком, что я держала в руках.

Приглашения княжнам д' Фуркево, старшей, Кристин Аими и средней, Анжелик Каролине, на их приезд в столицу, с тем, чтобы далее быть представленными ко двору супруги дофина Франции Екатерине Медичи в статусе её придворных дам. Такие же грамоты были предоставлены графу Антонио де ла Гутьеррес и шевалье Арману; они приглашены были в военную свиту её личной охраны.

Отдельное приглашение флорентийской маркизе Анне де Аулестия и её дочери Элеонор, посетить королевский двор Франции, оставаясь в гостях так долго, как на то будет её воля.

— В чём подвох?

Мадемуазель Анжелик свела брови.

Я же размышляла вслух.

— Примечательно, что Арагонна и д' Сов не звучат вовсе, отныне я — д' Фуркево, в статусе княжны, как и прежде. Как всё грамотно составлено, оснований для отказа нет. Мы будем представителями молодого двора. Здесь написано, что в связи с особым положением и самочувствием герцогини Орлеанской её двор из Лувра переехал в Фонтенбло. Как, интересно, Франциск свой любимый замок подарил нелюбимой невестке. Интересно, почему? Или это на время её беременности?

Примечательно, что неподалёку, у князя д' Фуркево находится поместье в Буа-ле-Руа, он собирался там закончить ремонт. На первый взгляд, всё складывается как нельзя лучше, граф Антонио, мадам Анна, что скажете?

Бледная маркиза, держа в дрожащих пальчиках приглашение, подписанное Его Величеством, перечитывала его уже в который раз. Все переживания были написаны на лице женщины нежными акварелями.

Второй конверт, адресованный тоже ей, лежал на столе.

Пришла мысль, что если она сейчас не выдержит и расплачется, то акварель смоется или станет совершенно другой, очарование пропадёт. Как много нужно для такого вот исторического портрета: игра света, образ, правильные одежды, и главное внутренне состояние души. Как запечатлеть всё это? Как передать:

«— она внутренне не готова видеть Его».

«— а Он, готов к этому? На каких условиях, на прежних? Но это будет медленно убивать Её».

«— здесь в горах, Анна стала ещё более изящной и прекрасной, она никогда так не выглядела, финансовая независимость изменила её».

«— это совершенно другой человек, снадобья шевалье Армана делают чудеса».

«— это всё горный воздух, и всё же зачем ей это путешествие? Она должна быть удовлетворена его желанием видеть её и ответить отказом».

Мысли разговаривали сами с собой, я не успевала отслеживать сей диалог.

И тут трагическим голосом был задан вопрос, который снял всё это ужасное напряжение, словно перезагрузил матрицу.

— А как же Уголёк, и его маменька? Они не готовы покинуть Прованс.

Мне кажется, или дама на портрете тоже лукаво улыбалась, в тот момент, когда громкий смех огласил самую большую комнату поместья д' Сов.

Но Анжелик была встревожена не на шутку.

— Вы не слышите меня! Я без моего жеребёнка никуда не поеду!

— Ангел мой, это звучит словно без ребёнка, не переживай, мы возьмём его с собой. Наверное, сейчас самое время для этого, ведь когда он станет больше, то не поместиться в то место на судне, в котором мы когда-то перевозили овечек в Шотландию.

— Кристин, вы совершенно правильно подметили: «на первый взгляд».

Антонио вернул нас всех в реальность.

— Нам предложены очень достойные места, многие дворянские семьи годами ждут такого предложения, а когда получают его, то спешно отправляют старших своих детей ко двору. А в нашем же случае вся семья удостоена такой великой чести, места предложены всем. И в то же время мы все прекрасно понимаем, как сложно предположить, что кроется за всем этим, и что отказ с нашей стороны в этом случае не предусмотрен. Также следует учесть, что князь д' Фуркево с семьёй находится сейчас на службе у короля, и все они являются своего рода заложниками этой непростой ситуации.

Юный граф Антонио, в нескольких фразах он высказал то, о чём, вероятно, думали мы все.

— Это предложение словно айсберг, оно обманчиво и очень опасно. Мы видим только то, что над водой, видимую, так сказать его часть, но мотивы короля: они скрыты под толщей холодного океана. Одно радует: у нас есть время. Сроки в приглашениях не установлены. Мы однозначно должны очень хорошо подумать, прежде чем нестись куда-либо сломя голову.

Сеньор Рикардо, он словно познавал нас вновь. Пошёл третий год, как в большой спешке мы покинули Париж. Неужели мы так все изменились?

Я часто ловила на себе его изучающий взгляд. И в то же время сталкивалась с тем, что он старается не смотреть мне прямо в глаза.

— Сеньор Рикардо, я уверена, вам есть что мне сказать.

В кабинете баронессы я чувствовала себя очень удобно в кресле возле камина. В летнее время года не было необходимости протапливать комнаты. Вычищенный, со сложённой стопкой дров камин выглядел достаточно уютно и без огня. Мне не хотелось давить и навязывать свою волю мужчине, что сидел, напротив. Я слишком давно этого не делала, это очень плохо сказывается на моём здоровье. И всё же почему он такой? Чашечка горячего шоколада заменяла мне утренний кофе. Иногда желание выпить его было очень ощутимо.

Его мысли не были в хаосе, они не метались неуверенно, было чувство лёгкой недосказанности, и всё. Однако, если он не перестанет, уводит взгляд, я перестану ему доверять, как прежде.

— Ваша светлость, как я уже говорил, вы изменились, исчезла болезненность и неуверенность, вы не та уже девочка, Каталина, что были когда-то. Я осуждаю поведение графа де ла Серда, но как я его понимаю. Как испанец испанца, наши женщины не такие, такое чувство, что у вас действительно славянские корни. Я не выдерживаю ваш взгляд, мне, почему-то неосознанно хочется рассказать всё, что скопилось в душе за много, много лет. Хочется быть возле вас с Анжелик и мадам Анной, просто чтобы видеть, слышать голоса и дышать одним воздухом. Вы словно ваш аромат, а по сути дурман для мужчин.

Я удивлённо внимала его речам.

— Что отец передал мне на словах? Ведь в письмах написано то, что, было приказано написать? Вы должны знать: большинство из живущих людей в поместье склоняются к тому, что нам следует отклонить приглашение Его Величества. Не зная всей картины, мы не сдвинемся с места.

Из всего дальнейшего рассказа человека, которому я доверяла, когда то, как сама себе, я поняла, что Франциск является частым гостем в доме князя. Инкогнито он бывает там несколько раз в неделю. Что он боготворит княгиню Жанну и внучку Елизавету.

— Он изменился, ваша светлость, словно прозрел. Мадам Жанна, она является придворной дамой герцогини Орлеанской, и они все сейчас проживают в Фонтенбло. Семья переехала в поместье Буа-ле-Руа, в нём весьма кстати закончили ремонт. Нужно ли рассказывать о том, что всё находится под охраной гвардейцев короля. Вы знаете, как это может быть.

— И всё же я ощущаю некую недосказанность. Не всё так гладко, Рикардо, продолжайте.

Он вздрогнул и впервые за всё время прямо посмотрел мне в глаза.

— Вы нужны им, Кристин, нужны всем нам. Его Величество всё чаще не сводит взора с княгини. Он разочарован в своей семье, в своём окружении. Такое чувство, что во всём. Подозревает дофина и его любовницу Диану в страшном преступлении против своего старшего сына, который погиб когда-то при странных обстоятельствах. Он вьётся, словно коршун, вокруг семейного очага князя. Словно решив зачерпнуть чистого воздуха единожды, до сих пор не может им надышаться.

— Мадонна.

— Это не совсем то, о чём, можно подумать, на первый взгляд. Мы все знаем, как он любит прекрасных женщин. Нет, это не ухаживания. Но предмет его обожания смущён. Очень, и боится, что такое необъяснимое чувство у столь властного человека, может в одно мгновение измениться, допустим, на жажду обладания. Не нужно забывать, что король наш полон сил, и ему очень сложно противостоять. Грань, она очень тонкая на данный момент.

Краска возмущения ударила в лицо.

— Дядя, он, что, не в своём уме? В Лувре перевились шлюхи? Которые по щелчку пальцев выполняли все его прихоти?

Тихий вздох сеньора.

— И ещё.

Рикардо словно переводил дух.

— Ещё? Что?

От напряжения пальчики на ногах самопроизвольно сжались.

Мужчина медлил.

— Граф де ла Серда, он в Париже.

Сжав губы, я откинулась на спинку кресла.

— Со своей молодой супругой и новым штатом он сменил бывшего консула. И вот уже практически, как полгода представляет дела Испанского короля в нашей стране.

*** Больно! Очень.

Глухой удар. Словно кол вбили, со всего маха. Мамочка, моя, как больно! Закрыла глаза. Меня словно вывернуло наизнанку. А следом.

Тугая спираль чего-то необъяснимого стала закручиваться внутри, темнота застила глаза. Ногти, они впились в мою плоть. Вспомнились фантазии нашего времени про ведьм.

Выброс. Я сейчас могла бы снести своей этой безумной энергией весь мир, наверное.

Не помнила, как поднялась с бабушкиного кресла и очутилась на полу в позе лотоса. Пышные юбки сложились вокруг. Мне нужно. Это! Я послала весь негатив во Вселенную, всю свою боль.

«— Лови. Ты этого хотела? Почему? Так? Почему одни страдания и боль?»

Уходя, словно в медитацию, опустошая себя, покидала реальность. Решение, где оно?

Его штат. Граф. Я так понимаю, что весь Орден собрался вокруг своего руководителя. Их нужно уничтожить, я хотела крови, хотела вонзить стилет в его горло. Стоп! Мы это уже проходили. Нельзя поддаваться таким желаниям.

Не заметила, что раскачиваюсь, словно маятник. Становилось легче. В таком состоянии, сколько я нахожусь? Где я? Кто я?

Перед глазами мелькали образы. Моя Жанна, Адория — мы должны быть вместе. Как обещали когда-то друг другу. Мадам Анна, я не буду влиять на её выбор, как собиралась. Вероятно, она должна быть подле Франциска, судьбу не обманешь. Это будет только её решение.

Дон Рикардо, он ждал. Время неумолимо отсчитывало мою жизнь, не давая спокойно существовать на одном месте. Небольшая передышка — и снова в бой. Открыв глаза, я встретилась с его взглядом, он выстоял, не отвёл.

Поднимаясь, спросила.

— Донна Адория, Максимилиан и Росана, с ними всё в порядке?

— Да. Ваша светлость. Все ожидают вашего приезда.

— Это хорошо. Значит, нужно порадовать близких и привезти всем гостинцев. Дон Рикардо, прошу вас составить наш маршрут с капитаном Луи, с учётом того, что с нами поедет питомец княжны Анжелик, и не только он. Необходимо будет упаковать все эфирные масла и лекарственные сборы шевалье Армана, сыры, сухофрукты, орехи, растительные масла и вина, что мы закупали, и ещё закупим в монастыре, у местных виноделов и крестьян. Не стоит сильно торопиться с отъездом, но и задерживаться также не будем.

Каравеллу с частью команды оставим недалеко от Марселя, нам необходимо будет сформировать караван и его охрану, по дороге в имение князя д' Фуркево, я хотела бы заехать в Лион. Меня интересуют шелка.

Завтра мы отправимся в горы, в небольшую деревушку, мне нравятся местные кони, там есть неплохой табун, к покупке нужны будут объезженные жеребцы и очень юные для младших близнецов, а ещё для Макса и Росаны.

Поездка должна быть максимально удобной, и в то же время весьма прибыльной.

С этого момента сборы захватили всех. Только графу Антонио я рассказала об истинной причине нашей поездки. Объявив ему полную боевую готовность. Начались наши тренировки, ежедневные, выматывающие, устроенные с единой целью: стать выносливей, хитрее и умнее врага. Граф безумно беспокоился о матушке, Жанна была основной его головной болью.

Никто не должен знать о наших возможностях, о том, что находится у нас в украшениях. И как я могу владеть стилетами. Удивительно, но мадам Анна и Элеонор присоединились к нам. На мой удивлённый взгляд маркиза уверенно ответила:

— Мы едем с вами. Я принимаю приглашение герцогини Орлеанской. Оно было в отдельном конверте.

— Но Его Величество?

— Я знаю, на что надеется Франциск. Боюсь, он разочаруется. Герцогини Анны больше нет. Она умерла тогда в небольшой часовне в Неаполитанском королевстве, я не брошу своим поведением тень на репутацию своей дочери.

Удивительно, но в одно мгновение, просто на глазах, хрупкие и беззащитные женщины превращались в очень умные создания. Куда подевались их слёзы и трепетные взгляды? Это были не сборы в хаосе и тревоге как когда-то. Нет. Всё было чётко распланировано и продумано от и до. Вплоть до того, в чём мы появимся в первые дни при дворе Екатерины Медичи. Венецианская коллекция претерпевала изменения. Простые местные мастерицы «одевали» на наши фигуры в наряды, которые необходимо было подогнать под наши размеры. Необходимые утеплённые вещи, одежды в дорогу для дам и их шевалье, обувь — всё по нашим эскизам и под неукоснительным руководством отшивалось на заказ.

Жеребец, что выбрал меня, там, высоко в горах, он не спускал глаз со своей новой хозяйки, различал мои шаги в конюшне, максимально вытягивал шею из ограждения стойла, словно ожидая всю свою осознанную жизнь только меня.

Разглядывая табун, я и не заметила, что меня также внимательно изучают. Осторожно подходят, разглядывают. Серебристый, с тёмной мордой, рослый и крупный, с практически чёрной гривой на поджарых, высоких ногах. А также с тёмной шерстью на них, — подойдя ближе, он шумно потянул воздух вокруг меня. Словно сам горный дух витал возле. На его фоне я выглядела очень хрупкой. Шевалье Вейлр и дон Рикардо встревоженно двинулись в мою сторону.

Я замерла, не понимая, что на уме у животного. А затем, разжав ладонь, бесстрашно протянула её ему в открытом виде внутренней стороной наверх. Гнутая шея животного и глаза, внимательно смотрящие, словно в душу. Подойдя ближе, он невесомо коснулся нежными губами ладошки, фыркнул и, подойдя ещё ближе, словно защищая, загородил от всего мира.

— Я не привезла с собой гостинец, извини. Но приехала именно за тобой, ты поедешь со мной в Париж?

Я коснулась его шеи. И он молча пошёл рядом, обратно я ехала уже верхом. Мы проводили с ним много времени вместе. Это была любовь с первого взгляда. Потомок камарагских мустангов, любимое занятие которых — скакать на закате по мелководью в заливах Прованса, поднимая фонтаны переливчатых брызг.

— Ты не Уголёк, нет. Я назову тебя Роммель. Правда, красиво? Только не урони меня, хорошо? Иногда нам придётся делать вид, что я совершенно не могу держаться верхом, что я «чайник». Ты же понимаешь? Да? Я слабая и нежная. Поможешь? А ты, возможно, любовь всей моей жизни.

В специальном седле, изготовленном мастерами для очень крупного мужчины, мы размещались с мадемуазель Анжелик вдвоём.

Ежедневные тренировки и навыки верховой езды возвращались, принося огромное удовольствие.

Я очень скрупулёзно обдумывала сумму золотом и в серебре, а также количество слитков в драгоценных металлах, которые мне необходимо взять с собой. Ювелирные украшения для меня и Анжелик на все случаи жизни, а ещё для подарков.

Планировала сделать хороший оборот от продукции Прованса и закупки Лионского шёлка, с целью продажи его уже в готовых изделиях в столице. Весь основной запас золота, дублонов и ювелирных украшений я оставляла в тайниках в скале. Всё было скрыто так, что без определённых знаний, ни один человек не сможет воспользоваться нашими сбережениями.

Подозревала, что, возможно, некоторые ожидают моего возвращения в надежде, что в столицу вернётся таинственное золото тамплиеров, знаменитый перстень и охранная грамота.

Нет. Господа. Не в этот раз. Вот теперь и гадайте, на каком участке своего путешествия я всё это «потеряла», уж вероятно никто не заподозрит подростков, в том, что они смогли: вывезли золото из Венеции на судне, охраняемом галеоном главы Ордена. Моё бессознательное состояние в тот момент только на руку.

Прошло полтора месяца, и наше судно пришвартовалось в порту Марселя.

Охранная грамота короля и никаких строгостей от местного руководства при разгрузке. Животных на землю вывели в первую очередь. Уголёк не отходил от Анжелик.

Роммель же не подпускал к себе вообще никого. Я, Анжелик и сеньор Рикардо. Других для него просто не существовало. Остальные копытные вели себя более смирно, особенно молодняк.

Медленно, но мы неукоснительно двигались изначально в сторону славного города Лион. А затем к имению отца. Не буду описывать столь безынтересное путешествие. Просто хозяйственные будни. Выбор шёлковых и шерстяных тканей, их закупка. Мне кажется, в Лионе мы скупили все оттенки, которые, так или иначе, перекликались с лавандовой темой. Процесс согласования цен доставлял огромное удовольствие.

— Вы жадина, княжна. А я и не замечала.

— А как же? Это же торговля. Конечно, я жадина.

— Я говорила уже как-то прежде: «вы умеете делать деньги».

Я смущённо улыбалась мадам Анне.

С каждым осенним днём становилось всё холоднее и совершенно по-другому, нежели в Провансе. Уныло и неинтересно.

— Я беспокоюсь за Элеонор, она мёрзнет даже в экипаже. Если дочь начнёт болеть, мы покинем Францию. Возможно, я переоценила наши силы.

— Дорогая Анна, если возникнет такая необходимость, я помогу вам в этом. Судно всегда будет ожидать вас в порту.

Восемнадцать гружёных телег. Бочки с винами и бутыли с маслом оливы и мёдом горных пчёл. Навесы над телегами, скрывающие ткани и сухофрукты, орехи и лекарственные сборы Армана, мешки из холстины, в которых были сложены сыры. Телега с ящиками, в которых мы везли свежие фрукты для детей. Один дормез на случай непогоды, команда и мы верхом, весь этот караван в одно прекрасное утро показался на горизонте имения князя.

Мы вызывали удивление у местных жителей.

Как говорится, всё когда-то заканчивается. Вот и это путешествие, продолжительностью в два с половиной года, подошло к концу. Нас ждала наша семья.

Сеньор Пломмия, все хозяйственные тяготы взявший на себя, повёл караван сразу к хозяйственным постройкам.

Мы же, не спеша, верхом следовали по главной замковой аллее. Я придерживала моего ангела — Анжелик, что сидела передо мной, одетая в тёплую амазонку, мадам Анна ехала рядом с Элеонор.

Нас окружали наши мужчины и команда с каравеллы. Видно было, что на широкое крыльцо в окружении высоких колонн вышли встречающие, почему их столько много?

— Я очень взволнована, а ты Кристин, мне кажется, я скоро дышать не смогу, — слёзы подступили и комком стоят в горле.

— И я, мой Ангел. Очень. Но нам нельзя этого делать, Роммель, он может почувствовать наше волнение. Ему-то ещё страшнее, он впервые всё это видит. Придётся брать себя в руки, дорогая. От нашего спокойствия зависит очень многое.

— Матушка, где она? Я так соскучилась по ней.

— Ты не должна расстраиваться, если она окажется на службе у Её Высочества. Хорошо?

Я чувствовала дрожь девочки. Она еле сдерживала слёзы и рыдания, подступившие, действительно очень близко. Прикоснулась губами к её ушку.

— Ш — ш-ш малыш, ты же сильная, ты была юнгой на судне целый месяц в открытом море. Как можно? Вспомни Одиссея и его путешествия. Младшие близнецы и Макс, что они скажут, если увидят твои слёзы?

— Я справлюсь. Где Уголёк?

— Рядом. Не переживай, поправь шляпку.

А затем взгляд. Его. Взволнованное лицо и всё вокруг исчезло для меня.

Отец. Князь.

Мадам Жана, опиравшись на его руку, замерла в изумлении, разглядывая нас.

— Мадонна. Как же мы жили без них? Как мы могли сомневаться, ехать или нет? Анжелик, подожди, сеньор Рикардо, он поможет тебе спешиться.

Но Роммель, подойдя очень близко к крыльцу, к боковой его части, не обращая ни на кого внимания, он чеканил картинно каждый шаг. Словно понимал, что твориться у нас в душе, встал так, чтобы княжна смогла, перекинув одну ногу, и встать на высокий постамент, под колонну.

Все затихли в изумлении. Девушка, оказавшись на постаменте, спрыгнула на одну из ступеней и, подхватив юбки, побежала к матери с отцом по широкой лестнице. Как грациозно смотрелась её фигурка на фоне дворцовой линии колонн, образ дополняла высокая шляпка с пером и строгая причёска. Как облегает амазонка её статную фигурку.

Первые объятия, и отец спешит уже ко мне.

— Осторожно, ваша светлость. Роммель не любит незнакомцев.

Но жеребец, принюхиваясь, словно всё понимая, прядя ушами, подпустил к себе мужчину, который, протянув ко мне руки, принял к себе в объятия.

— Люблю тебя, девочка моя. Наконец, то ты приехала.

Я спрятала лицо у него на груди.

Комок, что встал в груди и подкатил к горлу, не могла его убрать. Не могла справиться с собой. Рыдания душили, я словно задыхалась. Всё понимая, отец не выпускал из рук, прижимая ещё крепче.

— Ну. Что ты, что ты, не было этих лет, мы забудем про это испытание, моя любовь уберегла тебя.

— В какой-то момент я думала, что уже не увижу больше вас, отец.

Трепет охватил всё моё тело.

А затем чьё-то дыхание коснулось волос. Раздалось недовольное фырканье. Опустило. Как же я могла забыть, кто здесь главный.

— Познакомьтесь, князь, мой новый знакомый, самый влюблённый в меня кавалер. Мой Роммель.

Смешинки в любимых глазах, и оценивавший взгляд.

— Хороший выбор, княжна.

— Слышишь, Ром? Если честно, то это Он меня выбрал. А я влюбилась. Сразу и на всю жизнь.

Отец, поняв подтекст сказанного, неуверенно хмыкнул, приглядываясь ко мне.

Как во сне: в долгожданном и сказочном. Встреча и объятия набирали обороты. Любимые глаза и улыбки. Адория и Жанна.

Младшие близнецы, спрашивающие, откуда такие красивые кони, и что это за порода. Росана, смущённо улыбающаяся, и её слова, произнесённые неосторожно громко:

— Какие вы все красивые, будто другие, очень другие.

И тишина. Нас разглядывали, не скрывая этого.

Меня, особенно Анну, затем Анжелик.

— Нам обязательно нужно всем съездить в имение бабушки д' Сов, что стоит высоко в горах. С верхушек гор там слетает золотая пыльца, и люди, которые живут неподалёку, становятся необычайно красивыми.

Девочка заворожённо вздохнула.

— Ну а пока, у нас нет такой возможности, сразу поехать в путешествие всем вместе, можно посмотреть на гостинцы, что мы привезли из Прованса.

— Гостинцы?

Младшие близнецы готовы были уже бежать к телегам.

— Спокойно, выгрузка уже идёт полным ходом. Там фрукты, орехи, сыры, мёд.

Жеребята для мальчиков и юных мадемуазелей, я думаю, уже расположились в конюшне. Осталось только выбрать, кому, какой подходит. Этим займётся князь и дон Рикардо. Хочу предупредить, что через три года все жеребцы станут или серебристыми, или белыми, как мой Ром.

Вопли восторга огласили имение.

— Уголёк, мой! Пойдёмте, покажу.

— Анжелик, захвати с собой Рома.

И вся шумная ватага из детворы ринулась в сторону хозяйственных построек.

Наш приезд Буа-ле-Руа было ли это поражением? Возможно.

А если точнее, то Да.

Мы были полностью подконтрольны Его Величеству. За нами следили день и ночь, и как не странно, мы это вполне осознавали. Обговорив изначально всю свою стратегию и поведение ещё в Провансе, мы жили так, как жили многие семьи дворянского происхождения того времени.

Проводя время в праздности, встречаясь за обедами и ужинами с целью поговорить о нарядах и предстоящих балах, выезжая на прогулки верхом, мы словно осознанно запутывались в паутине, что для нас приготовил кто-то. При этом сами старались наблюдать и изучать обстановку в имении.

Кто-то из мыслителей сказал, что:

«— поражение лучше всего лечит победа».

Именно это хотелось испытать на собственном опыте.

Победа. Она бы вполне нас устроила.

Только вот над кем? Возможно, над самим собой.

Но по порядку.

В день нашего приезда мы убедились, что жители имения к нашей встречи готовились. Нас ожидали удобные покои, улыбки и взгляды, полные любви, что было очень приятно. Но не только близкие и родные люди были рады нам.

Не только.

Полный штат слуг. Новые горничные и камеристки. Строгий мессир управляющий, он же дворецкий. Всё как в лучших благородных домах, очень официально и немного помпезно. Это удивляло и было очень неожиданно, если бы не одно, но.

Мы никому не доверяли.

Именно поэтому я не хранила в дрессуаре, что стоял в кабинете моих покоев, ничего ценного, ключик от всех отделений этого прародителя современных шкафов и сервантов был очень часто вставлен в одну из замочных скважин. Открывай, смотри, бери что хочешь. Беспорядок в нём был всегда, его я умело организовывала, смешивая нитки для вышивки с эскизами и набросками замка Фонтенбло, с чертежами моделей нарядов и портретами близких в карандаше.

Было чем заняться горничным и служанкам. Ослушаться они меня не смели. Беспорядок я там устраивала каждый день. Самозабвенно и очень решительно, если честно.

Всё чаще звучала речь шотландских лордов, которую наши служащие совершенно не понимали, а мы так не хотели забывать.

Граф Антонио, непринуждённо общаясь на гаэльском наречии во время конных прогулках с младшими близнецами, очень доступно объяснил им, что значит понятие слова «семья», и как совершенно маленький, он не раз помогал их старшей сестре Каталине спасать семью от врагов. А врагов у семьи множество.

Ведь маленьких никто не принимает в расчёт, они же вечно балуются. Нечаянно оброненное слово, или какое-либо действие кого-то из слуг. Важно всё! Близнецы стали нашими глазами и ушами.

Именно от Филиппа мы узнали о тайных ночных встречах с кем-то одной из служанок. Что моя камеристка пыталась попасть в гардеробную, в которой хранились все вещи, в том числе и мои большие саквояжи для путешествий.

Примечательно это она пыталась сделать в моё отсутствие.

Рауль, пропадавший целыми днями на конюшне, слышал тихий разговор конюха и камеристки княгини Жанны, которой просто необходимо было в какой-то из вечеров инкогнито уехать в сады Фонтенбло, а утром вернуться.

Несколько месяцев работы, и мы знали о служащих в имении очень многое. Мадемуазель Анжелик нашла сообщающиеся комнаты. Это был не лабиринт, как в Шотландии, нет. Но некоторые комнаты изнутри сообщались между собой, в прошлом это облегчало жизнь их хозяев, в настоящем было очень удобно для нас.

Допустим, сдвинув гобелен в моём будуаре, через неприметную дверцу я могла выйти на узкую лестницу, пройти на первый этаж в большую ванную комнату, а по пути зайти за мадемуазель Анжелик, так как наши покои были рядом и они, таким образом, сообщались узким тёмным коридорчиком. Проходя мимо второго этажа, можно было услышать, о чём говорит отец в своём кабинете. И об этом никто не мог знать.

Мы составили план всего дома и таких вот переходов. Их было немного, но всё же. Вся эта информация держалась в строжайшем секрете. Граф Антонио, Анжелик и я. Всё, больше об этом никто не знал! Хотелось в это верить, но мы не верили.

Как говорится: «доверяй, но проверяй». Решили воспользоваться старым проверенным способом сеньора Рикардо, и краской в виде порошка, что разработал шевалье Арман, испачкали многие стены в переходах. Коричневая, сразу и не увидишь, но с одежды она отстирывалась плохо.

Как-то сказала отцу, что в здание можно попасть незаметно и выйти также, и что есть возможность прослушать его кабинет, на что он, удивлённо смотря мне в глаза, сказал про охрану, которую Его Величество одолжил нам совершенно по-родственному.

— Скажите, бригады, что делали ремонт, они разве не показывали вам эти возможности?

— Ремонт коснулся в основном внешнего облика, парковой зоны, что сообщается с лесом Фонтенбло и первого этажа. А так во всём здании была генеральная уборка и замена стёкол на фасадных окнах.

— Пусть даже уборка, но гобелены менялись однозначно, и управляющий в курсе всех этих переходов. Княжна Анжелик покажет вам завтра, что мы нашли. Самое удивительное, что детская малютки Луизы имеет выход в стене на такой вот переход, который ведёт непосредственно на первый этаж, а затем на улицу.

Учитывая, что девочка боится темноты, и совсем не может спать без зажжённых свечей, она могла что-то видеть и испугаться этого.

Отец был сражён.

— Не показывайте виду, что знаете об этом. Никому. Луиза сегодня будет ночевать у меня, просто потому, что я старшая сестра и девочка меня полюбила, и ей так спокойнее, и что так выросла Анжелик, ею всегда занималась Каталина. У нас так принято. Хорошо? Новая няня у девочки совершенно не внушает доверия, а куда подевалась Мари-Энн?

— Об этом лучше узнать у княгини, как я понял, девушка вышла замуж.

— Я узнаю, хорошо. А кто предложил новую няню?

— Дворецкий занимался набором служащих, он давно живёт в этом имении. Остался ещё от прежних владельцев.

— Опять всё сводится к дворецкому. А прежний владелец имения кто?

Взгляд отца застыл в немом шоке.

— Прежний владелец, граф де Молеврье, после его смерти имение продала наследница, его дочь — Франсуаза д' Брезе.

— И?

Удивлённо смотрела на отца.

— Это имение когда-то принадлежало супругу Дианы д' Пуатье.

— Мадам Анна никогда с ней не ладила. Странное совпадение. Это фаворитка наследного принца, я правильно поняла, которая на двадцать лет его старше? Как всё неловко складывается для нас. Почему вы переехали из нашего отеля в Париже?

— Покупка этого особняка, это было так давно, всё позабылось, и тогда это было совершенно неважно. А Жанне необходимо было находиться возле герцогини, они так сдружились во время вашего отсутствия.

— Я понимаю. Всё. Дружба, а затем служба. Но она не должна идти в ущерб интересам своих детей и семьи. Вы не видите всей картины со стороны, так как я вижу её я. Нам навязали игру, которая нам совершенно не нужна. Нам просто необходимо найти причину вернуться в Париж. Забрав только своих проверенных временем людей, так легче будет держать оборону.

Продуманное поведение с Его Величеством, долгие беседы возле камина. Я смущалась, называя его крёстным отцом. Рассказывала подготовленную версию о нашем путешествии и о встрече с графом де ла Серда.

Что, придя в себя в его апартаментах, понимая, сколь огромно судно и насколько я скомпрометирована, дабы не усложнять ситуацию, согласилась на венчание, после того как граф, устроив мне практически допрос на палубе, и на руках, прилюдно отнёс в свои покои, и мы не выходили оттуда практически весь день.

— Он склонил вас к близости, мадемуазель?

В тот день король был весьма настойчив.

Глотая слёзы от смущения, я отрицательно мотнула головой.

— Нет, Ваше Величество, я девушка.

Франциск слегка вздрогнул.

— Рarrain (крёстный отец), мы же договорились, княжна. Продолжайте.

— На следующее утро всё было готово к венчанию, и я дала клятву верности в окружении команды галеона и каравеллы, своих близких и родственников, а затем, надев графу обручальное кольцо, по славянскому обычаю спросила, готов ли он стать моим князем, и нести за меня ответственность перед Всевышним. Он молчал, parrain, ничего не говорил, молчала вся его команда и капитан его судна.

Это был не храм, и нас венчал не падре, мне нужны были гарантии, что всё, что происходит, это действительно венчание. Этот человек, он мне не смог их дать. Взяв свою клятву и кольцо обратно, я удалилась по трапу на каравеллу, а далее отправилась в поместье д' Сов, что находится близ женского монастыря святой Женевьевы, выполняя ваше требование провести это время в молитве. Письмо от настоятельницы я вам показывала.

— Вы совсем разволновались, дитя моё. Не стоит больше об этом сегодня. Прогулка после обеда не помешает нам.

Аккуратно перебирая мои пальчики, Франциск задумчиво смотрел на огонь. Сурово и мрачно думал о чём-то, о своём.

Ни слово не говорил мне о том, что в данный момент граф живёт в Париже с молодой супругой.

— Он тронул ваше сердечко, дитя?

Опустив голову, я молчала. К непрошеной слезе прикоснулся кружевной платочек, скользнувший в руку из маленького карманчика наряда.

— Простите, parrain.

Тяжёлый вздох коснулся слуха. О чём думал этот человек? Что складывалось в его уме?

— Герцогиня Орлеанская спрашивала за вас и маркизу д' Аулестия с дочерью, посетите Фонтенбло княжна, развейтесь.

— Хорошо, parrain. Но Элеонор, дочь маркизы, ей снова нездоровиться. Мне кажется, из леса Фонтенбло тянет мглой и сыростью, или это с реки так. И здание это большое, его так сложно протопить. Да что говорить, ваши гвардейцы, они тоже многие разболелись, зима, одним словом. Благородная Анна только сама подлечилась немного, так у девочки снова жар случился давеча. Как-то так получается, что болеем мы по очереди, не можем отвыкнуть от тёплого климата, хотя столько фруктов привезли с собой, да вы и сами видели.

Вздохнула. Его взгляд сканировал меня. Посмотрев ему в глаза, улыбнулась, разложив платочек из венецианского кружева на коленях, сложила его и положила в карманчик.

— Мадам Анна, почему она не приняла приглашение и приехала с вами в имение?

— Ей не к кому больше ехать в столице, parrain, у неё ведь всё конфисковано, и ко двору её представить некому, а на родине и в Париже ей побывать очень хотелось. Думаю, что весной она вернётся во Флоренцию, она просила помочь организовать ей обратное путешествие.

— Этого и вовсе не стоит ей делать: девочке, её дочери, необходимо окрепнуть. О чём она думала, когда ехала в провинцию? Что мешает всему семейству переехать обратно в Париж?

Я видела, как дядя, раздосадованный, неосознанно сжал кулак правой руки, продолжая, он словно выказывал свою обиду, на то, что ему так и не удалось увидеть Анну вблизи. Только издалека, в парке дворца его невестки.

— Я нахожу этот замок очень неудобным. В Фонтенбло нужно добираться через лес. Не очень приятное путешествие. А до Парижа и вовсе только за день верхом можно управиться.

Как я понимала этого мужчину, мы уже несколько месяцев как приехали, а лакомый кусочек ускользает от него совершенно непонятным образом.

— Княгиня, конечно, очень самоотверженная женщина, но ей необходимо подумать и о собственном здоровье. Как только мадемуазель Элеонор станет лучше, вам просто необходимо вернуться в Париж. Катрин окружена придворными дамами в полной мере, я поговорю об этом с князем.

Встав через некоторое время с кресла, его величество направился в кабинет к отцу.

Как только Франциск вышел, я прошла к отдалённой стене, отодвинув нужный гобелен, проникла на внутреннюю лестницу, убедившись, что нас никто не подслушивал. Этот разговор должен остаться втайне.

Спустившись на первый этаж, через ванную комнату, направилась в свои покои, поднимаясь опять-таки по внутренним переходам.

Удивлённо вскинув бровь, загородила пышными юбками выход, когда увидела возле места, где были слышны разговоры в кабинете отца, фигуру нашего уважаемого дворецкого.

Совершенно не растерявшись, с уважительным поклоном, мужчина сказал, что разыскивает посыльного, которого отправил короткими ходами за одной из горничных, что делала уборку в моих покоях. Какой тяжёлый взгляд, однако, и улыбка была совершенно неискренней. Он врал. Не было никакого посыльного. Младшие близнецы однозначно вычислили бы его. Как он умудрялся обходить краску? Вот вопрос.

Не придавая происходящему значения, мимолётно улыбнувшись, продолжая подниматься по лестнице на узенькой площадке второго этажа, доставая платочек, задела рукой пальцы дворецкого, незначительная царапина, перстнем, он не должен был ощутить боли. Немного обезболивающего в яде, ранку он найдёт позже. Если ему будет до этого.

Через несколько минут я уже была в покоях графа Антонио, и на непонятном никому наречии спокойным голосом, как будто речь шла о погоде, говорила о том, что из замка никого нельзя выпускать в течение последующих суток. Первый, кто попытается это сделать, будет связной, который в лицо возможно, знает заказчика всего этого бардака.

А затем, взяв Луизу в детской на руки, предупредив няню, что девочка остаток дня будет на моём попечении, отправилась искать её маму, что готовилась завтра утром начать в течение суток исполнять свои обязанности придворной дамы Её Высочества Катрин Валуа, как называл её Франциск.

Разглядывая наряды и отпуская шутки в отношении пышной причёски, в соответствии с новой модой, играя с Луизой на огромном супружеском ложе отца, невзначай спросила про Мари-Энн. Заметила, что настроение Жанны от этого заметно ухудшилось. Разговаривая исключительно на непонятном для окружающих языке, спросила, почему от меня что-то скрывают?

— Я обещала сеньоре Пломмия, — Жанна нервничала.

— Ты даже не представляешь, как это важно, дорогая. Доверься мне. Ты разве не понимаешь, что её вина лишь в том, что она слишком честно и добросовестно служила нам все эти годы. Чтобы с ней не случилось, именно она помогла вырастить всех наших детей. И случилось это с ней неспроста.

— Она в ужасном положении.

Княгиня, присев в напряжении, замерла.

— Как такое стало возможным?

— Она ответила на ухаживания молодого человека, никто не знал про это. Она не должна была молчать. На одном из свиданий он её избил и изнасиловал. Она еле смогла добраться домой, потеряв сознание, долго не приходила в себя. Мы выхаживали её, всё было так ужасно, она жить не хотела. Нам удалось это скрыть от всех мужчин, проживающих в отеле.

— Мадонна. Он это сделал один?

— Я не знаю. Она в положении, готовиться стать матерью, мы снимаем для неё домик в пригороде Парижа. Она живёт там с компаньонкой, пожилой женщиной и служанкой, что ухаживают за ней.

— Адрес. Точнее.

Узнав все данные, отправила Анжелик, которая в изумлении слышала всё к шевалье Вейлру.

— Немедленно забрать Мари и отвезти в отель в Париже. Не отходить от неё ни на мгновенье, объяснить ей, что мы скоро будем в столице. Это приказ.

— Что происходит?

— Ничего хорошего, милая. Но это процесс, который уже запущен, и его не остановить.

По моему желанию мы все собрались в малой гостиной. Играя с детьми, не спуская с рук Луизу, в очередной раз слушала историю о путешествии Одиссея.

Читая вслух, Анжелик просила близнецов на карте отслеживать его путь. Элеонор, придерживая платочек возле простывшего носика, давала определённые подсказки мальчишкам.

— Отчего вы же вы им подсказываете мадемуазель Элеонор?

Княжна Анжелик была строга, очень.

— Это было для них домашним заданием. Они не читали Гомера! Опять весь день провели в конюшне.

Маркиза опустила лукавые глаза. Мне кажется или она улыбается? Впервые за все те дни, что мы в имении. В тёплом домашнем платье из тонкой шерсти цвета нежной лаванды с отделкой из красивой тесьмы, в ожерелье, что мы справили ей в Провансе, с косой до пояса она выглядела старшей сестрой Элеонор.

Скандал стал разрастаться с новой силой, разве же Филипп выдержит такое несправедливое отношение к себе! Крики их было слышно, наверное, по всему замку.

— Я старший! — Рауль, встав в позу, и двинулся на Анжелик. — А ты, просто девчонка! Ты не можешь командовать!

— Кто такое сказал? — Анжелик смотрела грозно на братца.

Луиза, обняв меня за шею, не сводила испуганных глазок со скандалистов.

— Я сказал: потому что я мужчина!

— Отец сказал, что ты родился, чтобы защищать меня! А ты не сможешь даже юнгой стать на каравелле, потому что не знаешь, как ходят суда!

И снова крики.

Мадонна! Мадам Жанна, растерявшись, не знала и вовсе, как всё это прекратить. — Одни ленты и булавки у тебя в голове! — А ты: глупый и никчёмный!

Открытая дверь гостиной вообще никак не повлияла на происходящее.

Рауль и Филипп наступали на Анжелик.

— Ты девчонка! Как мы скажем, так и будет!

— Я сейчас схожу за шпагой, и мы посмотрим, кто здесь главный! — Девушка, развернувшись, практически столкнулась с отцом.

— Отставить шпаги!

Раздался громкий голос, на который все обернулись и тут же присели в реверансе.

А Франциск, вошедший в гостиную, закрытую обычно для посещения гостей, не спускал глаз с неё. Его Анна. Прекрасная герцогиня.

Он и верил, и не верил, что это Она! Так близко! Словно и годы не летели так быстро.

Прекрасная дева, как и много лет назад, растерянная и смущённая ситуацией, в которой очутилась. Её пальчики крутят какую-то безделицу, а глаза беспомощно опущены, словно можно укрыться за ними, спрятаться. От Него.

Я ощущала эти разряды молний, что пронзали эфир вокруг них.

— Почему никто не знает, что происходит в доме?

Громкий рык ещё раз потряс атмосферу.

— Дворецкий, нам доложили, что он скончался, на его теле сыпь. Необходимо быстро собраться и выехать в столицу. Собираться будете сами, вся прислуга, что контактировала сегодня с месье, собрана в отдельные комнаты.

Отец спокойно объяснял, что произошло в нашем доме, стараясь не смотреть в мою сторону. Но иногда наши взгляды встречались, а в принципе всё, как всегда. Не до вопросов сейчас.

«— потом объясню: собираться так собираться, хорошо, что мы налегке».

Во всей этой суматохе, только маркиза, обессилено опустившись на тахту, долго молчала. А затем мы услышали её испуганный голосок:

— Мадемуазель Кристин, вы обещали, что я смогу с дочерью выехать в любое время во Флоренцию.

Наблюдая за происходящим, я кивнула в согласии. Понимала что сейчас услышу:

— Я хочу домой!

В волнении, совершенно неосознанно она, посмотрев в глаза Франциску, тихо спросила:

— Это же не то, о чём я думаю? Это не заразно?

Её глаза наполнились слезами.

Он рванул к ней, в порыве защитить от всего мира. Боясь прикоснуться рукой, стоял просто рядом, пожирая глазами, ту, что смог когда-то оттолкнуть от себя.

— Матушка, ну что вы. Всё будет хорошо.

Элеонор присела рядом, спокойно и бесстрашно смотрела на короля.

— Ваше Величество, я сейчас успокою госпожу маркизу, и мы начнём собираться.

— Как вы себя чувствуете дитя?

— Уже намного лучше. Правда.

— Мадам Анна, оставьте свои волнения. Да мало ли что могло у него произойти. Давайте не будем думать о плохом.

Покачивая Луизу, я говорила тихим голосом.

— Не принимайте так быстро каких-либо решений. В Париже всё будет по-другому. Надо только подумать, как мы сможем быстро туда добраться, дело-то уже к вечеру.

— Для меня очень важно, что с дочерью всё будет в порядке.

— Всё будет хорошо, поверьте.

Отец, забрав у меня ребёнка, стал спокойно отдавать распоряжения.

Когда я вышла на крыльцо с двумя саквояжами, который мне помогал нести Ивонн, дядя удивлённо спросил: о том, где я оставила все свои вещи.

— Шелка и запасы продуктов в хранилище, их доставят позже, гардероб практически весь остался в Венеции. Это всё, что у меня есть, Ваше Величество. Я же практически жила в монастыре и довольствовалась малым. Поеду верхом, оделась очень тепло, в мужском седле с Раулем. Анжелик возьмёт с собой Филиппа. Маркиза и княгиня с детьми в дормезе. Его сейчас прогревают. Семья сеньора Рикардо следом в экипаже. Все остальные верхом.

— Вы справитесь, Каталина?

Я вздрогнула. Но то, что вылетело, не вернёшь уже обратно.

— Да, дядя, — мой шёпот услышал только он. Лёгкая улыбка коснулась его губ.

Наш небольшой отряд в окружении гвардейцев, наверное, побив все рекорды, на рассвете прибыл в Париж. На улице не было так холодно, как я это обрисовала Его Величеству. Но всё же верхом и иногда хорошей рысью, это было тяжёлое испытание. Укутав брата и себя в меховой плащ, что дал отец, накинув капюшон и повязав его шарфом, в тёплых рукавицах, я по большей части всё равно доверилась Рому.

Это было время раздумий, так вот почему он называет меня как угодно, только не Кристин.

«дитя, княжна, мадемуазель»

Он не принял меня, другой. Именно из-за этого ему кажется, что вокруг обман. Неужели придётся рассказать ему всё? Насколько всё?

— Кристин, я устал. Давай сойдём на немного. Пожалуйста.

— Устал, это значит то же самое, что и «я слабак», Рауль. Посмотри на Анжелик и Антонио, как они держатся в седле. Филипп, он же не просится сойти. Смени немного позу, расслабь тело, освободи разум. Работай над собой. Если совсем невмоготу, иди к дамам в дормез.

— Нет.

— Тогда вперёд, Рауль. Детям своим будешь рассказывать, как ты ночью выбирался из старого замка, в котором лежал бездыханный труп дворецкого. А с тобой рядом на благородном арабском скакуне ехал Его Величество король Франциск I.

Мальчишка притих, вероятно, придумывая новую историю своих приключений, а может быть, просто засыпая под монотонный ход Рома.

Возможно, может показаться, что Душа, склонная к блужданиям, опять устроила себе небольшой вояж, что же, возможно, и так. Но я не убегала от ситуации, я изменила её в корне, с тем чтобы возможно позднее добиться победы. Ведь играя по чьему-либо сценарию, мы изменяем сами себе, и что потом обвинять кого-то, когда сами выступали в роли наблюдателя.

— Твой дальний дядюшка позаботится о тебе — о боги, как мне нужны были эти слова!

Н. Ольвич

Насколько можно быть откровенным с человеком, который слишком беспринципно прошёлся по твоей судьбе раскалённым железом? Оставив навсегда неуверенность в завтрашнем дне и постоянное желание убегать.

Прошёлся и сам себе простил это.

Потому что можно, потому что статус предполагает, а, возможно, и позволяет. По принципу: бьёт, значит, любит. Потому что привык жертвовать людьми. Во имя чего? Во имя идеи или собственной абсолютной власти?

Возможно ли быть с ним искренним до конца?

В чём разница этих двух понятий, искренность и откровение?

Можно ли быть искренним в поступках с таким человеком в разговоре, так как разрешает внутреннее состояние? Или полностью раскрыться до самых глубин сознания — как на исповеди перед Всевышним. Ведь это гораздо глубже, чем простая искренность. Это и есть откровение?

Разве искренность не приносит радость и чистоту в сознание? А откровение-боль и тяжесть, словно выдираешь что-то с корнем? Допустим: воспоминания, подчас невыносимо тяжкие.

Кто может дать гарантии, что откровенность в будущем не развернётся против того, кто рассказал её, поддавшись порыву искренности.

Рассматривая личико спящей Луизы, я размышляла о наших отношениях с дядей. Он не переносил, когда я его нарекала величеством. Он не приглашал нас в Лувр, словно, не желая «пачкать» нас тем, что там происходит. Не разрешал невестке, после рождения ещё одной маленькой принцессы, в этот раз Клод Валуа, вернуться в Париж. Его сын Генрих всё чаще приезжал в Фонтенбло, оставляя двор и алчную любовницу предаваться светским утехам в Лувре.

На прогулках верхом мы часто беседовали с дядей. О чём? Обо всём. Я ожидала главного. Когда прозвучит тот самый вопрос. А возможно, один какой-нибудь из них.

Держа охрану на расстоянии, спешившись и гуляя за городом по весеннему лесу несколько дней назад в поисках первоцветов, услышала-таки:

— Откровенны ли вы со мной, дитя?

— Видит Создатель, я искренне всё вам рассказываю, parrain.

— Почему не дядя, как в прошлую нашу прогулку?

Смутилась.

Он изучал меня, исследовал, словно учёный, поймавший в свои сети неизвестный вид бабочки. Мой тихий вздох заставил обернуться мужчину. Подойдя ближе, взяв меня за руку, попросил, чтобы я посмотрела ему в глаза:

— Почему?

— Для всех Каталина умерла, ваше…

— Не для меня. Нет! Как это произошло на самом деле? Чего стоит ваше откровение, княжна?

Он перебил меня. Беседа принимала практически оборот допроса.

— Возможно, моих горьких слёз, Ваше Величество.

— Каждая слезинка, она очистит вашу душу, поведайте мне, что произошло в Шотландии.

Я понимала: неспроста он выбрал это место. Мы были на виду. Многие придворные следили за взрослым мужчиной и юной девой, проводящих так много времени вместе. Очень многие, поверьте, хотели бы знать, о чём ведут беседы эти двое.

Но, окружённые гвардейцами, мы были всё же совсем наедине. Расстояние не позволяло услышать то, о чём я негромко решилась рассказать своему наставнику.

— Герцог, как он попал в родовой замок князя д’Арагонна, вы, вероятно, знаете. Католики, они все вместе спешно выбирались из столицы Шотландии, протестанты были очень воинственно настроены. Многие католики бежали из Эдинбурга в ту ночь, сотрудники посольства были не исключением. Попросив политического убежища вместе с донной Федерико Рамирез и её дочерью Росаной, испанский гранд остался на боте Каталины, остальные сотрудники пересели на испанский галеон в Порт-Глазго. Далее на боте, они последовали в имение покойного мужа донны Каталины.

В дороге, наткнувшись на айсберг и непогоду, все просто чудом остались живы, донне Каталине пришлось брать управление ботом на себя, это была страшная ночь, поверьте. Хрупкая девушка за штурвалом судна в бурю, врагу такого не пожелаешь. Но она выстояла. Получив сильное переохлаждение, заболела. Несколько недель в своих покоях, девушка, измученная жаром и сильным кашлем, не выходила на люди. Наконец, выздоровев и спустившись в гостиную на завтрак, она не узнала свою семью.

Герцог обладал чем-то, думаю, что даром внушения или гипнозом, не знаю. Спросите отца: «-что это было?» И он ответит:

«— помутнение».

Мало того что испанец заявил свои права на девушку как её жених, он повлиял буквально на всех. Это был просто ужас. Близкие люди, её семья, стали считать Каталину избалованным и несуразным существом, которому нельзя ничем заниматься, только вышивкой и молитвой. Каждое её слово и действие подвергалось сомнению и высмеивалось. И только старшие дети и приближённые слуги не понимали, что происходит. Их герцог не взял в расчёт. Не смотрел им пристально в глаза, навязывая свою волю. Не говорил одну и ту же мысль, прибегая к разной тональности в голосе, словами, что бесконечно чередуются, но подразумевают только одно. При этом держа в руках блестящую безделицу.

«— Колдун», — так его назовут после все жители долины.

Нагнувшись и сорвав маленький цветочек, я поднесла его к лицу. Рассматривая, спросила:

— Совсем хрупкий стебелёк, правда? Как человеческая жизнь.

Франциск смотрел, словно и не моргал. Хищник, а как известно-самый опасный хищник на земле — это человек. Прищурившись, наблюдал.

— Продолжайте.

— Каталина приняла яд, Ваше Величество, осознанно.

Я как отрезала. Франциск замер, словно навис надо мной.

— Разгадав замыслы герцога, проникнув в его покои, пока он пытался понять устройство каравеллы и галеона, что предназначался для вас, сир. Прочитав его записи и увидев книгу, что подготовил жених ей в подарок, Каталина осознанно в часовне, на глазах у всего народа, раскусила капсулу с ядом, что была у неё во рту.

Словно желая обратить внимание всего мира на несправедливости, что происходили в замке. Герцог, как всегда, был очень груб с ней. Предложив как-то быть уступчивей в их отношениях, он намекнул ей на то, что она уже была в браке и должна понимать, что связывает мужчину и женщину. Но так сложилось, что князь Давид, он не тронул девушку в своё время. И слушать притязания герцога ей было очень неприятно: она жила долгое время в Испании и понимала, что такие домогательства с его стороны, они преступны. Её отказ, он взбесил мужчину.

Люди стали обращать внимание на его грубости. Девушка плакала, услышав от жениха замечание в обидной форме накануне венчания, и решившись, положила капсулу в рот, он грубо сунул ей в руки платок, чтобы та утёрла слёзы. Представьте её состояние.

Его раздражение, как плётка по оголённой коже. А ведь чувства стали только зарождаться в её душе. Промокнув свою слюну и оставив след яда на ткани, она упала бездыханной на каменные плиты храма.

Как я и говорила, Каталина умерла, Ваше Величество. Для всего. Мира.

Застывший в недоумении, не веря в то, услышал только, что Франциск не отрывал взора.

— Её семья только тогда поняла, что натворила. Это был удар по князю.

Трагедия. Поверьте, это было только начало. Никто не хотел такой смерти для герцога, если бы Каталина знала, что король Шотландии послал за ним военное судно, как за преступником и убийцей его наставника, она никогда бы не пошла на этот шаг. Никогда.

Клянусь. Доза яда была точно рассчитана, через сутки она очнулась в склепе. Все, кто знал эту тайну, они помогали ей, как могли. Перенесли в её покои, кормили и ухаживали, но яд, его нужно было вывести из организма, он разрушал её.

Вначале выпали волосы. Ногти они не росли вовсе, я боялась, что начнут крошиться зубы и ломаться кости, принося неимоверные страдания. Умирала заживо, медленно. А замок в это время покрылся мглой горя и траура. Пока ещё могла говорить и немного сидеть, попросила рассказать всё князю.

Вы слышали, как воет раненое животное? Как воет от боли человек, теряющий самое дорогое на свете? Не спрашивайте о тех днях отца.

Не спрашивайте. Воспоминания, они станут пыткой. Для него. Так же, как для меня сейчас.

В горах, в лачуге местной травницы около года приходила в себя, проходила лечение, собирая себя по кусочкам, умоляя Всевышнего дать ещё один шанс.

Наставник, вы привыкли всегда видеть красивую картинку, что люди представляют для вас. Показуху. Но поверьте, всему есть своя цена.

Ведь я прекрасна сейчас. Да? Замедлилось взросление, побочный эффект яда. Но чего это мне стоило? Задумайтесь.

Молчала, не было слёз. Не могла говорить. Комок в горле, перегородив доступ воздуха, не давал дышать. Рука легла на грудь, неосознанно хотелось выдернуть всё изнутри. Пыталась развязать плащ. Осев на колени, задыхалась, руки коснулись первой зелени. Хотя бы глоточек воздуха. Теряя сознание, понимала, что дядя пытается поднять меня с сырой земли.

Мадонна, стоит ли?

Небо, покачиваясь в такт тихому ходу королевского жеребца, скользило в сторону, возможно, севера, а может быть, и юга; запах кожи и табака от одежды Франциска навевал воспоминания о тех встречах с ним, когда они приносили только радость.

Провожая молча меня к дому и передавая встревоженному отцу, хмуро не смотрел в глаза.

— Была ли я откровенна с вами? Сир? Вы считаете, моя душа, она очистилась?

Мне не нужны были его ответы. Пусть ответит себе сам.

— Вы спросите, кто же тогда лежит в склепе, в имении князя Давида? Я отвечу: любовница герцога, что повесилась от потери любимого человека на шнуре от портьер. Донна Федерико Рамирез в моей посмертной маске. Я покину вас, господа.

Покачнувшись в реверансе, тихонечко пошла в свои покои. Мне нужно было время.

Возможно, понять до конца, в чём разница двух понятий: искренность и откровение.

Нас больше не посещали, совсем. Визиты прекратились. Стал ли легче от этого? Возможно. Частично была снята охрана, во всяком случае, находилась она сейчас только со стороны улицы.

Со временем хлопоты отодвинули на дальний план то, что произошло со мной и дядей на природе. Может, я, что-то сказала лишнее?

Взрослый мужчина, он должен понимать, что живёт, словно в вакууме. Может, стоит снять очки и взглянуть на мир по-другому?

Всё больше меня беспокоила Мари-Энн. Молодая женщина ушла в себя. Я не знала срока её беременности, не могла понять, что она ощущает в физическом плане. Взяв её под опеку, не выпускала из поля зрения. Ждала момент, когда можно будет остаться с ней наедине.

Моё воздействие было слабым, но его хватило, чтобы снести все её заслоны, которые она нагородила вокруг своего страдающего сознания.

Слёзы, бесконечные, и рассказ жуткий по своему содержанию. Жених, что повёл её знакомить со своей престарелой матушкой, обманом завлёк девушку практически на допрос.

Богатый сеньор, оторопевшей от ужаса мадемуазель Мари, вначале задавал вопросы, кричал, а затем ударил плетью, после, связав, насиловал, лишая невинности, продолжая несколько часов истязать её и задавать бесконечные вопросы. Приказав избавиться от тела, он бросил её, потерявшую сознание, на несостоявшегося жениха, а тот, испугавшись, исчез, приговаривая, что один не справиться, что тело необходимо вечером сбросить в Сену. И тогда Мари, придя в себя, собрав последние силы, в темноте, покинув комнаты, в доме недалеко от центра и торговых рядов, смогла пробраться в наш отель.

— Почему, сеньор?

— Это был испанец, ваша светлость. Акцент, поведение, внешний вид.

— Что это были за вопросы, Мари?

— В основном про донну Каталину и про остров, на котором мы жили. Я не помню уже их всех. Я кричала, что ничего не знаю, и не могу знать, что я просто няня. Я не хочу этого ребёнка. Не хочу!

— Ш-ш-ш, посмотри на меня. Послушай. Маленькая Росана, ты же знаешь, что сделала её мама? Да?

Мрачный кивок в ответ, и опять потоки слёз.

— Девочка, от поступка её матери, стала гадкой и недостойна жизни? Ты считаешь, её нужно убить или выгнать на улицу?

— Нет, что вы. Она чудо, я люблю её, честно. Я не позволю ей сделать плохо.

— А твой не рождённый ангел, в чём его вина? Его чистая душа, в чём виновата перед тобой? Давай мы дождёмся его. Хорошо? Если он не нужен тебе, я заберу его, и мы уедем с ним в Прованс. Осторожно, я осмотрю тебя. Когда это случилось?

Дождавшись ответа, в уме я считала сроки, примерно месяцев восемь.

— Что люди скажут? Нагуляла? Я разве такая?

Мари вроде успокаивалась, во всяком случае, слёз уже не было.

— Посмотри мне в глаза. Всё будет хорошо. У тебя совершенно здоровый малыш. А люди, они ничего не скажут. Не посмеют даже задать вопрос. Где тот дом находится? Да, я поняла. Всё время, что осталось до родов, от меня ни на шаг. Будешь помогать мне с Луизой. Пойми, дети — это счастье, ты однозначно встретишь свою любовь. А сейчас главное — успокойся и давай на досуге займёмся всякими маленькими вещичками для нашего ангелочка. Хорошо? Вот увидишь, все дамы нам помогут. Княгиня говорила, что от малютки Луизы осталось много ещё нового.

Через несколько часов шевалье Вейлр и несколько гвардейцев уехали на поиски молодого человека по имени Аймар де Байе, чей портрет я набросала со слов практически спящей Мари. Промотавшего состояние безземельного потомка, каких-то там жалких баронов из Нормандии, гуляки и игрока, который ради денег, возможно, пошёл на жуткое преступление, приведя невинную девушку в руки безумцу.

Это были только мои выводы. И тем не менее:

— Достаньте мне его хоть из-под земли. Я сама займусь его допросом, он мне скажет всё. Я жилы из него вытяну по ниточке.

Меня захлёстывали эмоции, я не понимала, как Мари могла довериться такому человеку? Неопрятный внешний вид, возможно, запах немытого тела и алкоголя, ей это что, это ни о чём не говорило?

Найдя тот дом и расспросив постояльцев и жильцов меблированных комнат, обыскав все близлежащие районы, мужчины узнали, что проходимца этого нашли несколько месяцев назад с ножевым ранением на берегу Сены.

— Он долго болел и находился в госпитале при монастыре Св. Людовика, местный викарий отпевал его, ваша светлость. В бреду он часто произносил женское имя, Мари, звал её, прося прощения. Похоронен он на городском кладбище, в церковной книге значится запись о нём как о бароне Аймаре де Байе.

— Мы сказали, что разыскиваем его по поручению его невесты. Нам отдали эти вещи.

В грязном вещевом мешке мы нашли какие-то документы, размытые водой, нечто похожее на кольцо, простое и дешёвое. Или нет? Разберёмся. Грязное тряпьё и письмо, адресованное Мари.

— Завтра, рано утром, врача и викария в церковь в любом состоянии, при любой погоде. Это приказ. Всю ночь глаз с них не спускайте.

Далее всё рассказала мадам Жанне.

— Девочка, бедная. Да что же это? Кто этот испанец?

— Я не хочу даже мысленно позволить себе допустить то, что ты можешь подумать. Но это случилось по нашей вине. Недосмотрели. Впредь будем умнее. Завтра Мари пойдёт под венец по доверенности. Ребёнок будет рождён в законе. Ивонн занимается кольцом, там такой слой грязи и ещё какой-то липкой гадости, что прикасаться противно. Помоги что-то решить с нарядом для нашей девочки. Скромно, но дорого и солидно, и главное — не забудь про траур. Предупреди сеньору Пломмия с мужем. Я же займусь документами.

Копируя размытый почерк покойного, Аймара набросала ещё несколько писем с заверениями в вечной любви к Мари. В каждом из них непременно касалась темы венчания, что оно непременно состоится к концу зимы, как только сладится его вопрос со службой при дворе.

Доверенность, она была составлена на случай непредвиденных обстоятельств, ведь молодой человек в Париже планировал заняться исключительно карьерой военного. В доверенности прописала, что по ней можно будет вступить в брак на случай тех самых непредвиденных обстоятельств, и что благородная дева Мари-Энн Кристель Дюбэ является полной наследницей славного рода баронов де Байе. Перстень был хоть и из непонятного дешёвого сплава, но с гербом баронства. Растение с тремя расцветшими лилиями было видно отчётливо, и полустёртый крест в самом верху. И то ладно. Заверяла всё своё творчество оттиском именно этого перстня. Проставляла даты прошедшего года, именно того периода, в который Мари встречалась с бароном. Немного делала потёртости для достоверности.

Затем нашла в своей коллекции колечко для обручения, что Мари будет носить не снимая.

Попросила горничных убрать в покоях, когда-то принадлежащих сеньоре Адории. Эти три комнаты, они перейдут в пользование юной баронессе.

Играя с Луизой, Мари успевала общаться и с малышкой Росаной, рассказывая ей сказки. Дети привыкли к ней и слушались её беспрекословно. Младшие близнецы, осторожно прикладывали руки к животику, однозначно ожидая пополнения в своих мужских рядах.

— Если родится мальчик, то нас станет больше.

— Вот если бы сразу двое!

Их глаза заговорщицки блестели. Мари-Энн смущённо краснела.

Впервые она после своего приезда пошла на контакт с детьми, и с удивлением увидела, что никто у неё не спрашивал про мужа. Все относились к ней с должным уважением. И взрослые, и дети. Оставив Илону на нянях, прошла с будущей мамочкой в свои комнаты.

— Мари, у вас есть какие-либо записки или письма от Аймара?

Она покраснела, утвердительно кивнув.

— Понимаете, он раскаялся, очень. Вот это всё он писал к вам.

Я кивнула на столик с бумагами.

— Только отослать не успел. Перед смертью вспоминал вас в бреду. Просил прощения. Вы простите и отпустите его, хорошо? Вероятно, он не ведал, что так всё произойдёт.

Рыдая, девушка читала что-то из писем, она старательно ловила платочком слезы. И всё же, капая на странички, они размывали кое-где написанное, придавая ещё более настоящее состояние тому, что родилось экспромтом, в надежде, что так будет правильно.

А я же смотрела, как девушка воспринимает написанное, совершенно не понимая, что письма писал кто-то другой.

Ложь во Благо. Принесёт ли она душевное равновесие той, ради которой всё это делалось? Я хотела верить, что это действительно будет во благо.

— Мы нашли лечащего врача и священника, что были с ним в последние мгновения его жизни. Завтра утром этот же священник вас обвенчает по доверенности с бароном Аймаром де Байе. Это была его последняя воля. Вы станете баронессой Мари-Энн Кристель де Байе. Жить и воспитывать ребёночка будете при нас. Покои займёте те, что в девичестве занимала сеньора Адория. Семьи князя д' Фуркево и виконта де ла Кано, в благодарность за безупречную службу на пользу нашего рода, собрали для маленького семейства де Байе очень достойное приданное. Мы верим, что в дальнейшем все свои действия вы будете всегда согласовывать с нами. Хорошо? Как и положено благородной даме. Весь последующий год он будет для вас в трауре по погибшему мужу, молитве, уходе за младенцем и обучением тому, что должна знать дама, носящая дворянский титул.

Вы услышали меня, Мари? Мы, особенно Князь, несём за вас полную ответственность. Мы всегда всё решаем вместе, хорошо? Никогда бы дама вашего положения в свете не пошла в гости к молодому человеку без сопровождения. Эта ошибка могла стоить вам жизни.

И ещё, кольцо с гербом рода баронов де Байе, по закону оно теперь ваше. Будьте острожными и осмотрительными, ставя его оттиск на какой-либо документ.

Кивая, глотая слёзы, она и верила, и нет. Обнимая девушку, шептала ей слова участия. А на следующее утро бледная, она еле выстояла своё венчание. Казалось, силы могли покинуть её в любой момент.

В свидетели были призваны молодой доктор госпиталя и викарий при монастыре св. Людовика. Их сочувствующие взгляды и соболезнования довели невесту практически до обморока.

Представители всех наших семей, солидно молчавшие и служившие гарантом законности происходящего, были словно наблюдателями. Сеньор Пломмия взял на себя роль отца и наставника девушки, которая была круглой сиротой.

Скользнув на пальчик — колечко с россыпью бриллиантов, из рук виконта де ла Кано, оно так и осталось там, думаю, что надолго. После такого потрясения, мадам, юная баронесса долго ещё не посмотрит в сторону мужчин.

Занимаясь оборудованием новой детской и подготовкой комплектов одежды, пелёнок и распашонок для малыша, который мог появиться со дня на день. Не выпуская из вида Луизу и других малышей, ожидая окончательного выздоровления Элеонор и занимаясь ежедневными тренировками с Ромелем, я совершенно забыла, что мир вокруг нашего здания, он существует. Что Париж, всё-таки один из самых густонаселённых городов Европы. В нём достаточно много коренного населения, а ещё гостей и просто иностранцев, приехавших по тем или иным причинам в столицу Франции.

Наш тихий мирок счастья и спокойствия в одно прекрасное утро был растревожен неожиданным визитом, который принял князь в своём кабинете, что находился в нежилой части здания. О визитёре, — доложил королевский гвардеец.

Благородный дон, подданный Венецианской Республики, пожаловал с визитом к князю с центрального входа и, пройдя холл, поднялся в кабинет.

Не ведая о происходящем, мы, наконец, с дамами определились с запасами шёлка. Разложив всё в хранилище по цветовой гамме и составу, решили-таки открывать мастерские по пошиву богатых нарядов, и готовить новую коллекцию для летнего сезона в стиле Прованс. На стол легли мои наработки и эскизы готовых моделей. Сеньора Адория отыскала все свои выкройки. Мужчины искали в одном из дальних помещений манекены. Маркиза рассматривала венецианское кружево в готовых формах для изготовления вееров.

— Кружева недостаточно, мне необходимо завтра увидеться с купцами, я попрошу князя выделить мне сопровождение.

Всего лишь на секунду мы замерли, а затем, словно ничего и не произошло, приступили вновь к работе.

«— наконец-то отмерла и перестала говорить про Флоренцию».

Княгиня Жанна занялась подбором персонала в ателье. Вспоминая о Провансе, мы с Анжелик не снимали свои кулоны. Обращая внимание близких людей, на чудесные украшения.

Подсознательно ожидая вызов от камеристки баронессы де Байе, с известием, что роды начались, я вначале не могла понять, почему меня вызывает князь.

— Он в гневе, ваша светлость, — молоденькая служанка испуганно смотрела мне в глаза. В них плескался неподдельный ужас.

— Отчего же?

— Не могу знать, князь ожидает вас в гостиной ваших покоев.

Я беспомощно глянула на Жанну, а затем на Анну. Тревога сковала сердце нехорошим предчувствием. Женщины удивлённо пожали плечами.

— Ступай, дорогая, мы подойдём через несколько минут.

И только донна Адория, вероятно, что-то слышавшая, потому как недавно зашла с ворохом выкроек, тяжело вздохнула. И тихо, одними губами прошептала:

— Венеция.

«— что может быть в Венеции»? Мысли роем кружились вокруг уютного княжеского домика на острове Мурано. Ноги сами вели в самые красивые и богатые покои отеля.

«— моим принцессам», — говорил отец, когда мастера вешали новую люстру, что спускалась с самого верха до уровня нашей гостиной. Она вмещала около тридцати свечей, и вечерами хрусталики горели всеми цветами радуги.

На столике, что ажурным украшением стоял возле самого красивого и большого зеркала в здании, лежала большая коробка, отделанная серебристым бархатом. Солнечные лучики словно трогали её нежными пальчиками, забавляясь бликами. Она что, украшена самоцветами? Как красиво.

Серьёзный голос отца нарушил идиллию.

— Что это, княжна?

Обернувшись на голос, смотрела взволнованно. Отец был зол, очень. Все признаки были наяву. Я помню этого незнакомца на лестнице часовни в пригороде Парижа. Пыталась понять причину его раздражения, сделал шаг к отступлению.

— Я не знаю, ваша светлость. Правда. Я могу посмотреть?

Протянула руку к крышке ларца и услышала сказанное с металлом в голосе.

— Человек, который принёс это, он просит позволить ухаживать за вами, княжна. Через полгода он планирует ваше венчание.

Моя рука замерла над красивой работой венецианского мастера. Что в ней? Разгадка к услышанной сейчас реплике раздражённого и мрачного мужчины, что стоит рядом.

«— венчания не будет, это не входит в мои планы, к осени я хочу уехать в Прованс».

Ситуация для восприятия была под девизом:

«— это происходит не со мной, я просто наблюдатель. Или нет. Я просто не хочу это сейчас слушать»!

Ни чего, не понимая, вскрыла коробку.

— Моя маска. Мадонна! Странно, я точно помню, что в этом месте были включения из сапфиров. А сейчас. Бриллианты?

— Что я ещё не знаю про вас, дочь⁉ Кто? Этот. Мужчина?

Лавина воспоминаний о Венеции пронеслась, словно в карнавальном танце. Осознала весь трагизм ситуации.

— Почему вы так говорите со мной?

Я практически шептала, раскрыв глаза от ужаса. Я никогда не видела его таким. Вспомнились его слова, что он не представляет мужчину возле меня. Никакого. Мадонна. Его точно хватит удар. Или меня?

Дальше последовало просто невозможное по своему содержанию, сказанное опять-таки на повышенных тонах, изречение. В какой-то момент мне показалось, что он действительно меня сейчас ударит. Как его учил когда-то дядя. Отходила, пятилась спиной к стене. Зазвенели, хрустали на люстре. Я ощущала себя подростком, которого застали с пачкой сигарет в руках. Не понимая, что делать, держала в руке маску. Висок кольнуло болью. Что-то дрогнуло внутри, не выдержав, просто разрыдалась.

— Да что же это такое! Я не давала повода, он сам. Почему вы так кричите. Вы! Вы опять! Мне не верите.

Прижав ладонь к дрожащим губам, не отрываясь, смотрела на князя.

Вбежавшая маркиза Анна встала между нами и что-то стала объяснять отцу. Показывая альбом с моими рисунками. Объясняя, как маска оказалась у незнакомца.

— Он был уже на приёме у Франциска, таким семьям не отказывают. Вы забыли, кто вы, княжна! Король решил устроить ещё один династический брак, боюсь, что он уже ответил согласием, такие связи с Венецией. Генерал Торризи просит вашей руки, Его Величество однозначно воспользуется этим случаем.

— Я с ним даже не знакома. Мы ни разу не разговаривали. Я видела его только два раза. Я не хочу замуж, я слишком молода для этого, я завтра же уеду в Прованс.

— Я уже слышал это! Когда-то. Но сейчас этот номер не пройдёт. С ним приехали его сёстры, тётушка и братья, они просят разрешения нанести нам завтра визит.

— Я уеду сегодня ночью!

— Даже не думайте об этом! О вашем характере уже наслышана вся Европа.

— Я не готова к замужеству. Нет! Мне всё равно, что говорят в Европе. Пусть говорят, им всё равно делать нечего.

Бросив украшение обратно в ларец, рыдая, отошла к окну.

— Дорогая, успокойся, ты не сможешь бегать вечно. В какое положение ты ставишь свою семью. Подумай о князе, о братьях и сёстрах. Просто попытайся договориться с доном Торризи. Он взрослый мужчина, он всё поймёт.

Анна уговаривала меня спокойным голосом, поглаживая по спине. Я отказывалась понимать, как такое может опять происходить.

«— завтра я всё однозначно скажу им. Завтра я найду слова, мы же все взрослые люди, или я уеду».

Склонив голову, сидела в гостиной, слушая венецианскую речь. Перебирая пальчиками кружево платочка, считая лепесточки вышивки, ожидала окончания смотрин.

«— Мадонна, как тут вставить хоть слово-то, ещё и с моим акцентом»?

Печально осознавала, что поторопилась с возвращением в Париж. Просчитывала пути для отступления. Женщина в средних годах, красиво одетая, не спускала с меня глаз. Просто рентген какой-то. Кто она? Какая разница. Мне с ней детей не крестить.

Затем прозвучал её голос, властный и ещё… просто невозможно сказать какой.

«— она стерва — это просто диагноз, прости меня, Господи».

— Я хотела бы поговорить с княжной наедине. Это возможно устроить?

Тишина, что образовалась в комнате, удивила даже меня. Эти мужчины — венецианцы, они, что, умеют молчать? Подумайте только.

Вероятно, решив проводить нас в малую гостиную — комнату, в которой с Франциском мы когда-то коротали вечера, отец вывел нас в коридор. Глянула в окно, что выходило во двор.

Свобода. Похоже, что не моя.

Скоро подбежавшая к нам камеристка баронессы Мари-Энн попросила возможность сказать, что ожидавшей ребёнка женщине стало плохо.

Меня словно привели в чувства.

Ушат ледяной воды прошёлся по сознанию.

«— безумцы, я здесь решаю, как мне жить дальше, только я. Это что ещё за Домострой? Уеду на следующей же неделе, пусть поговорят, потешат себя, а сейчас… мне точно не до них».

— Донна, прошу прощения, все остальные вопросы, пожалуйста, решайте без меня. Я рада была нашему знакомству. Извините, у нас в семье роды.

Проговорила тоном, не терпящим возражений, и, развернувшись совершенно в обратную сторону, не глядя на растерявшихся отца и графа Антонио, подобрав юбку, скорым шагом направилась к лестнице.

— Шевалье Армана, срочно в комнату для родов. Пусть возьмёт с собой инструменты и лекарства. Все мои записи о состоянии Мари-Энн, принесите также издание княгини. Вызовите сеньору Адорию и мадам Жанну.

Мой голос летел под своды помещения, отдавая приказы. Мужчины вышли из гостиной.

— Сеньора уехала в парк Лувра с детьми на прогулку, ваша светлость.

Я встала как вкопанная. Развернувшись, встретилась глазами с незнакомкой.

— Вы, Донна, имеете ли вы опыт в принятии в этот мир младенцев?

Она, словно заворожённая, дала мне утвердительный ответ.

— Вы нужны нам. Я прошу вас о помощи.

Женщина шагнула в мою сторону.

— Следуйте за мной.

А дальше началось то, о чём я просто не хотела думать, когда обещала Мари-Эн, что всё будет хорошо. Скорым шагом, поднимаясь по лестнице, старалась понять, с чем придётся работать.

— Схватки? Периодичность?

— Их нет, ваша светлость, но воды отошли. Начались выделения с кровью и сильная слабость: накануне она отказывалась принимать пищу.

В предоперационном помещении уже все были в сборе. Приложила руку к виску, спокойствие и полная сосредоточенность.

— Жанна и Вы, Донна, Арман, Илона, — переодеваемся в халаты. Найти те жилы, что вместо нитей, они в шкафу, в ящичке с буквами «НЗ», и иглы замочить всё в растворе. Снять все украшения и корсеты, хорошо до локтя, помыть руки, никаких ногтей. Спрятать волосы, надеть маски и фартуки.

У княгини затряслись руки.

— Я не смогу.

— Сможешь, иначе они погибнут. Тебе придётся мне помочь, а сейчас открой книгу на нужных страницах, обнови всё в памяти. Дыши и думай о главном, без паники.

— Что происходит? — Донна стояла в оцепенении.

— Княгиня, объясните и покажите вашу книгу. Донне?

— Ингрид, нас представили.

— Извините, не запомнила, не думала, что наше знакомство будет столь продолжительно.

— Мадам Жанна, расскажите, как появился на свет Макс. Когда было последнее взвешивание Мари? Хорошо. Арман, рассчитайте дозу опиата. Илона, на вас ответственность за стерильность в операционной. Чтобы пылинка не пролетела мимо. Вы меня слышите? Отвечаете за весь инструмент, посмотрите в книге, как он должен лежать во время операции. Запаситесь стерильными простынями и полотенцами.

Хочу, чтобы вы знали! Я не потерплю слёз, обмороков, дрожащих рук и страха в глазах. То, что потом я скажу каждому из вас, если вы не справитесь, будет намного страшнее, чем то, что вам сейчас предстоит сделать. Вы меня поняли?

Все в шоке кивнули.

Выйдя из предоперационной, пошла в покои Мари.

— Так, что у нас тут получилось? Девочка моя. Ты только верь мне. Хорошо? Нам необходимо пройти в другие комнаты. Не вставай, убери слёзы. Я обязательно помогу тебе. Смотрела ей в глаза успокаивая. Мысленно просила её закрыть глаза:

— Поспи немного.

Гладила по голове, тихонько напевая колыбельную. Донна Ингрид неслышно вошла в спальню к Мари-Энн. Практически усыпив девушку, задрав ей юбки, убедилась, что камеристка была права. Кровь. Немного, но, учитывая, что по моим подсчётам ей давно уже пора рожать, это плохой признак.

— Нам нужно двое сильных мужчин. Ей нельзя вставать, нужно на покрывале перенести девушку в операционную.

— Она так красива. Женщины вашей семьи, они словно с неба сошли. А как же её супруг, он не в Париже?

— Мари, вдова. Барон погиб.

— Мадонна.

Женщина перекрестилась.

Что-то, сращивая в голове, венецианка скорым шагом вышла из помещения. Вернулась с мужчинами. С князем и с кем-то из сопровождающих её венецианцев. Отводя взоры, они выслушали, что необходимо сделать.

— Мы сейчас её разденем и укроем одеялом. Уберите комплексы, вы увидите только её лицо. Самое сложное, это положить девушку на операционный стол не потревожив. Чтобы не происходило, вы должны её аккуратно положить на стол. Помните это. Она спит, практически без сознания, лишние её волнения нам ни к чему, необходимо спасти и её, и ребёнка, пока не началось сильное кровотечение.

Работа закипела.

Как же необходимо всё учесть.

— Само проведение прислало вас к нам сегодня в гости, донна Ингрид. Разрезайте одежды. Хорошо, что ранее утро, комната хорошо будет освещена.

Она рассматривала меня, будто видела в первый раз. Не насмотрелась, видать, в гостиной. Но после все мысли ушли: резала блузу, её рукава, так, чтобы можно всё вытянуть из-под тела. Плела туго, цвета нежного льна, косу и прятала под косынку. Заметила, что живот шевельнулся. Младенец жив. Пятно на прокладке увеличилось.

— Закрываем покрывало, если начнётся сильное кровотечение, мы потеряем её. Времени нет. Зовите мужчин.

Шевалье Арман успел переодеть в длинные стерильные халаты наших носильщиков.

Босиком они вошли за Мари, видать, узнав, что за этим последует, венецианец, не сдерживая волнения, смотрел на девушку.

— Она словно Ангел: дева Мария помоги. Нельзя губить такую красоту.

Перекрестившись, он взял покрывало двумя руками. Этот недолгий путь по коридору показался для него, вероятно, дорогой в ад. Потому что в операционной он совершенно растерялся, побледнел смотря на стол.

— Отставить волнения. Не уроните её.

Это был приказ. Неосознанно крупный детина ответил:

— Есть, ваша светлость.

И взял себя в руки. Потом он будет ещё долгое время рассматривать меня, что-то, взвешивая в своей голове. Но это будет после. А сейчас все уже были готовы. Осталась только я и донна Ингрид.

Выйдя с ней в комнату для процедур, заговорила.

— Повторяйте сейчас за мной. То, что я делаю-это очень важно, а я пока расскажу, что происходит.

Снимала украшения и одежды.

— Я помогу вам снять корсет, оденьте лиф, он новый, для поддержки груди, удобно? Шнурую. Чтобы не происходило, вы должны выстоять всю операцию и без промедления принять новорождённого. Я перережу пуповину, приняв дитя, будете делать все остальные манипуляции, как делали это прежде. Вы понимаете, о чём я говорю? Несмотря на то, что в этот мир он выбрал немного другой путь, это будет совершенно обыкновенный младенец. У вас есть опыт обращения с новорождёнными?

— Многие мальчики, что были сегодня на приёме, появилась на свет благодаря моим знаниям и умениям.

— Отлично. Моемся. Покрываем головы, давайте я завяжу вам фартук. Спиртом обрабатываем руки, больше ни к чему не прикасаемся.

— Куда вытекает вода?

— После, донна.

Войдя в операционную, спросила у Армана про давление. Линейка лежала на вытянутой руке, Мари, маятник в руках шевалье с золотым кольцом показал значения примерно 180 на 70. Хоть в космос.

— Арман, я разбужу её сейчас, опиат готов? Все готовы?

Понимала, что будить в полную силу нельзя, волнение спровоцирует высокое давление, а дальше, возможно, и сам Господь бог нам не поможет. Но всё прошло на удивление хорошо. Я объясняла девушке, что происходит.

— Я верю вам, Княгиня, я знаю про донну Адорию.

Мари-Энн улыбнулась.

— Я хочу этого ребёнка. Я хочу сына.

Встретила всё подмечающий взгляд Ингрид.

— Прими это, — пастилка легла под язык Мари-Энн.

— Когда ты проснёшься, дитя уже будет лежать в соседней комнате, в люльке. Не делай резких движений, мы привяжем тебя, чтобы ты не навредила себе. Будет больно, при нестерпимой боли примешь опиат. Кормилица уже ожидает новорождённого. Всё будет хорошо.

Глаза Мари затуманились. Установили ширму, практически на груди роженицы, убрали покрывало. Илона и Жанна занялись обработкой живота спиртом, обкладывая зону предстоящего разреза стерильными, сложенными в несколько раз отрезами ткани.

— Арман, я жду команды, сколько у нас запасов пенициллина?

— Достаточно ваша светлость.

Губами шептало молитву, а сознание проигрывало то, что мне необходимо было сделать. Волнение уходило. Холодная решимость, я уверена, была в своих силах.

— Давление в норме, чувствительность на укол отсутствует, она готова, княгиня.

— Жанна, скальпель.

Словно и не было этих лет, руки и сознание, помощь окружающих, всё работало как единый механизм. Когда я просила Жанну освежить в памяти всё напечатанное в книге именно в части проведения хирургического вмешательства, она ответила мне, что всё однозначно помнит и для верности повторит. Я верила, у неё математический склад ума, ни одна мелочь не ускользнёт от её внимания.

— Ваш контроль, дорогая. Всё должно пройти, как в прошлый раз.

Итак, если я бы что-то нарушила в порядке проведения операции, меня бы поправили. Шевалье Арман следил за состоянием девушки. Показания давления и пульс, всё было под контролем.

Направив ребёнка аккуратно в нужном направлении, вытянула ладошку из матки. В этот раз попыталась сделать меньший разрез. Тёмная крупная головка, что показалась, и крепкие плечики, дали понять, что малыш будет весьма немелким.

— Ингрид, вы готовы?

Услышала положительный ответ и приняла… мальчика.

— Мадонна, это чудо.

Женщина, осенив себя крёстным знамением, взяла ребёнка и перенесла его на специальный столик. Всё, он отделился от тела своей матушки, пуповина разрезана. Дальше каждый занимается своим делом.

Доставая послед и обследуя матку на предмет ещё одного новорожденного, услышала требовательный громкий крик. Понятно, кто у нас с сегодняшнего дня в доме главный, не считая других, тоже главных.

— Так же, как и у Адории, центральное пред лежание плаценты сама бы не родила.

Прошептала тихо. Услышав мой голос, мадам Жанна внимательно глянула мне в глаза.

— Время.

Голос Армана подстегнул к дальнейшим действиям. Всё проверили, убрали лишние инструменты. Шила, закрепляла каждый стежок, выравнивая каждый миллиметр ткани органа. Старалась. Внутренний шов — самое главное. Скрепляла матку, вспоминая сомнения, когда восстанавливалась Адория, старалась не повторять предполагаемых тогда ошибок. Руки — ощутила нервную дрожь. Перешла к внешнему шву, он должен был быть совершенно незаметен, ровный, практически косметический. Устала, пару раз свело пальцы судорогой.

Послышался слабый стон. Успеваем.

— Мари, вы меня слышите? — голос Армана.

— У вас родился сын, как вы и хотели.

Ингрид, запеленав младенца в тоненький батист, показала матери сына. Девушка почти осознанно глянула на ребёнка.

— Как он похож на батюшку, Господи, спасибо вам, госпожа Каталина. Окрестите сегодня сына, пожалуйста. Будьте его крёстной матушкой, княгиня, а ваш батюшка — parrain.

— Имя, Мари? Как назовём младенца?

— Барон Раймон Шарль — Мишель де Байе.

— Всё будет сделано, у вас сейчас непростые начнутся дни. Терпение, прежде всего терпение. Хорошо? Мы всегда будем рядом. Вы обязательно поправитесь.

В комнате появилась донна Адория.

— Смените меня, сеньора, мне нужен отдых, следите за её выделениями, крови в чистом виде не должно больше быть, возможно, сукровица, к вечеру будет лёгкий жар. Запомните время, когда она в первый раз после операции помочиться. Покрыли шов стерильной салфеткой, сверху укрыли полусонную Мари.

Ингрид не выпускала младенца с рук, любуясь совершенным личиком.

— Какой он тёмненький и белокожий, она сможет иметь ещё ребёнка?

— Я не вижу причин, почему бы этого не смогло произойти, но рожать ей можно только через три года. Сейчас главное-это уход. Нужно начинать вводить пенициллин, Арман, рассчитайте дозу.

— Уже. Ввёл.

— Через час дайте маленькую дозу опиата.

Шприцы мы опробовали ещё на Элеонор, когда она заболела, приехав в Прованс. Промёрзнув на одном из восхождения в горы, заработала жёсткую ангину. Арман это делал исключительно в бедро всем страждущим, испробовав на себе изначально все возможные места.

Долго умывалась, водой, снимая напряжение. Влажные волосы убрала небрежно под косынку.

Выйдя в коридор, увидела бледного отца.

— Ну что вы, князь, оставьте волнения, всё прошло хорошо. Вы скоро станете крёстным отцом у маленького барона де Байе. Нужно вызвать падре из нашей воскресной церкви. Мари-Энн хотела бы окрестить младенца сегодня. Если честно, мне нужен небольшой отдых. Под конец руки тряслись от напряжения.

Обняв меня, целуя, шептал слова извинения.

— Девочка моя, я в гневе был. Потому что люблю.

— Я понимаю. Только не кричите так на меня больше, иначе я уеду от вас всех в Прованс. Навсегда.

Тихий вздох и ещё более крепкие объятия.

— Не отпущу. Вы моя.

— Тогда расскажу Жанне, какой вы бываете несносный.

— Хм. Вы преувеличиваете, Донна.

— Отведите меня на свежий воздух, пожалуйста, мне нужно побыть во дворе.

Не спеша, выходя во двор и идя по маленькие аллеи сада внутреннего двора, прикрыв глаза от ярких весенних солнечных лучей, понимала, что день, начавшийся столь печально, смог порадовать нас рождением маленького Мишеля. Возле него сейчас собрались все женщины нашей многочисленной семьи. Мне же нужно хотя бы часик отдыха. Знакомая лавочка и кусты роз, что за столько лет оплели всю стену. Интересно, та дверца, она ещё в состоянии открыться и выпустить нетерпеливого путника в дальнее путешествие? Вглядываясь в кусты, услышала голос отца:

— Она заколочена, душа моя. Уже давно, после самого первого раза.

— Мм, я почему-то даже не сомневалась, сударь.

Приподняв бровь, отец удивился новому обращению. А я смотрела на мужчину, что шёл в нашем направлении по аллеям. Пытаясь узнать, кто это. Высокий, статный, с широкими плечами. Солнце за его спиной освещало контровым светом волосы, словно нимбом над головой, скрывая черты лица. Хотелось протянуть руку и дотронуться до красивого освещения, как на фотографии. Остатки тополиного пуха играли на солнышке, как светлячки.

Какое знакомое слово «светлячки». Пыталась вспомнить что-то несомненно важное, но все мысли были о том, что произошло полчаса назад. Прокручивала в голове все свои действия. Раз за разом.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, сосредоточилась. Отец, поднявшись со скамьи, склонив голову в приветствии, произнёс:

— Разрешите представить вам… — это было мгновение, заминка, но я уловила её.

— Княгиня, — подсказала отцу. — Дядя сказал, что не верит в мою смерть.

— Разрешите представить вам, госпожа княгиня, — дон Себастьян делла Торризи, именно он вчера передал вам вашу пропажу. А сегодня приехал с визитом, поздравить нашу семью и свою тётушку, которая вам оказала помощь, с рождением маленького барона.

— Спасибо, дон Себастьян.

Смущённо опустив взгляд, ждала. Какая нелепая встреча. Усталость накатывала волнами. Неимоверно хотелось пить. Не переодетая, ведь при выходе я надеялась сразу попасть в свои бывшие покои и немного поспать. Оставила в операционной только фартук и халат.

В простом домашнем платье, с косынкой на голове. Подняла глаза и, встретив его взгляд, словно утонула в тихом, головокружительном омуте. Изумлённо впитывала эту энергию.

Нечто новое.

Насыщалась ею бесконечно. Никаких требовательных ожиданий в мой адрес. Просто немое восхищение. Поднялась со скамьи, чтобы быть немного выше.

Замерла.

«— мы не встречались раньше, Дон»?

«— возможно, где-то во Вселенной».

«— вы не припомните, когда»?

«— во сне, а может, наяву».

«— и я вас видела однажды».

«— а я искал Тебя», «Одну».

Я знаю человека, у которого я видела такие же чувства на лице: — у отца, когда он смотрит на княгиню Жанну.

— Княгиня, я провожу вас в дом?

Приняв предложенную руку, положив дрожащую ладонь на рукав его камзола, глянула на окружающих нас людей, когда они успели подойти?

Венецианцы настороженно смотрели на меня, а затем склонили уважительно головы.

Не двигаясь с места, не желая такого сценария, хмуря брови, ещё раз взглянула на мужчину. Поняла, что изначально не нужно никаких жертв, нужно всё проговаривать как есть.

— Вначале я хотела бы очутиться на кухне у сеньоры Пломмия, и отобедать без всякого официоза, там очень уютно, а затем меня устроят наши покои с мадемуазель Анжелик. Я шокировала вас? Дон Себастьян? Можем позвать донну Ингрид и княгиню Жанну, они составят нам компанию, думаю им также необходимо подкрепиться.

Он впитывал каждое моё слово.

Кивнув кому-то за моей спиной, повёл в нужном направлении.

Услышав лёгкие шаги юного графа Антонио вдруг поняла, что всё, что сейчас происходит, — это нечто очень правильное, и вероятно предопределённое свыше.

Мы боролись за неё, видит бог, как старались. Дежурили, проводя все ночи возле Мари-Энн. В какой-то момент поняла, что все дамы Торризи переселились к нам в отель. Они скользили по коридорам, удивлённо дотрагиваясь до шёлка стен, разглядывая ванные комнаты, и люстры шептались. Наши покои с княжной Анжелик удивили их роскошной обстановкой, двумя уровнями и отдельной большой ванной комнатой с окном.

Не вдавалась в подробности, как их расселили, если честно, было совершенно не до этого.

Главное, что их помощь, она была нам большим подспорьем, у меня просто не хватало выносливости. После бессонной ночи я валилась с ног. Детей был полон дом. Всё нужно было держать под контролем. Открытие ателье откладывалось на неопределённое время. Очень часто Луиза играла на моей кровати днём, а я сквозь дремоту следила за ней.

Девочка не шла к чужим людям и только рядом со мной могла сама себя занять. Творчество было для неё всем. Я не знаю, как она умудрялась доставать мои грифели, но рисунки юной мадемуазель можно было найти везде. На клочках бумаги и на стенах, просто на столе.

Мадам Жанна и сеньора Адория днём управлялись возле Мари-Энн, а Анжелик проводила много времени с младшими близнецами, Максом и Росаной, стараясь как можно больше дать им занятий и уроков.

Маркиза Анна управляла хозяйством, сводя все наши финансы и утверждая меню, отдавая распоряжения по закупкам.

Первые дни после операции Мари-Энн страдала невыносимо, я помнила по прошлой жизни, как это тяжело. Боль, всё время одна только боль. Она мужественно переносила трудности. Наши касания к ней, они только усиливали эти ощущения, но мы делали всё возможное, обрабатывая шов и давая антибиотик, настойки и микстуры, старались обеспечить самым лучшим питанием. Сеньора Пломмия голову сломала над меню для роженицы.

Проходила уже практически третья неделя после родов. Заживление, оно шло своим чередом. Возможно, даже лучше, чем у сеньоры Адории в своё время. Сказывался молодой организм девушки, отсутствие жары и очень профессиональная помощь в назначении лекарств шевалье Арманом.

К нам в дом даже приезжал мессир Рене. Они о чём-то вместе совещались, назначая лечение. Таким образом, высокой температуры по вечерам уже не было вовсе, и шов, оставаясь ещё слегка воспалённым, заживал. Отчего же так тягостно на душе?

В какой-то момент я поймала безжизненный взгляд молодой мамочки, в обед она отказалась от еды. Что мы делаем не так? Уже давно пора вставать и расхаживаться, а у неё просто нет желания на это. Или нет сил? Почему? Отвернувшись, она водила пальчиком по рисунку ткани, что служил пологом на красивой деревянной кровати, в моде была мебель из лёгкого в обработке ореха. Девушка смотрела, словно в никуда, пугая меня этим своим состоянием.

Уставший мой мозг не мог осознать, в чём проблема. Отчего она ко всему равнодушна.

Брела по коридору, не замечая приставленной к моей персоне постоянной охране. Остановилась, подойдя к окну.

— Что не так? Это вижу только я? Почему другие не замечают?

Садовник занимался кустарниками, стрижка придавала им красивую форму. Служащие нашего отеля все куда-то спешили. Это был целый живой организм. Закрытый дворик, словно сцена с зарисовками из жизни средневековья. Отвернувшись от окна и, решив ещё раз, сходить к Мари-Энн, увидела незнакомого мужчину, стоящего рядом, неосознанно обратилась к нему:

— Такое чувство, что она жить не хочет. Понимаете, отказалась от обеда и отвернулась от меня, закрыв глаза. Отчего она так страдает? Ведь шов практически зажил, и жар по вечерам, его нет. Градусник, вы видели? Он не показывает повышения температуры, значит, внутренний шов тоже в удовлетворительном состоянии. Она уже должна встать.

Венецианец настороженно кивнул: в согласии. Он был готов соглашаться со мной во всём.

— Тогда почему всё так плохо? Или, мне кажется?

Я вопросительно смотрела на мужчину. Немного осознав ситуацию и тот момент, что разговариваю с незнакомцем, спросила.

— А Вы кто?

— Ваша охрана, донна.

— Понятно. Тогда я могу говорить с вами обо всё, да? Как это видно со стороны, скажите? Что мы делаем не так?

Я думала, мой недалёкий охранник, с виду совершенный вояка, растеряется, а он, задумавшись, выдал мне нереально простую истину:

— Я не знаю, ваша светлость, но ведь ради такого мальца можно и встать, и сходить к нему в детскую, посмотреть на него, мы и то иногда заглядываем, полюбоваться. Я бы просил небеса о таком сыне. Он просто идеальный ребёнок. Молча всех разглядывает, улыбается и аукает. Донна Ингрид его с рук не спускает. Вот если бы у меня был такой наследник…

Я теперь понимаю, почему лев, не мигая, смотрит на мир, это по легенде, конечно, и всё же. У него, вероятно, память короткая, как и у меня, и каждый миг, прожитый жизни для него, каждый раз является как в первый раз.

Что могу сказать, я как лев, не мигая, смотрела на собеседника.

— Как вас зовут, синьор?

— Благородный синьор Луиджи ди Беттине, ваша светлость.

— Вы гений, мой друг. Мне не нужна другая охрана, так и передайте своему начальнику. Я хочу вас видеть каждый день. А теперь давайте проверим мою идею, которая появилась в этой уставшей голове благодаря вашей подсказке. Пойдёмте в детскую. А зачем вы меня охраняете в моём собственном доме?

— Приказ, ваша светлость.

— Это дело святое. Пойдёмте, исполнять приказ. Вы будете это делать с сегодняшнего дня постоянно, я вас назначаю своим личным советником.

Действительно, в детской всё было идеально. Кормилица, мамки, няньки, спокойный ребёнок, шикарная обстановка в светлых тонах, везде кружево и батист. Если честно, подсознательно все ждали девочку, и дизайн детской был соответствующий нашим ожиданиям.

— Когда Мишель кушал в последний раз?

— Три часа назад, княгиня, как вы и просили: мы выдерживаем график. Уже просыпается, кормилица, готова.

Повернув голову к приятной полной женщине, что вскармливала младенцев — свою дочь и нашего мальчика, произнесла:

— Мадам, вы можете удалиться в свои комнаты и покормить дочь.

Все изумлённо замерли.

— А Мишель?

Донна Ингрид сразу заняла жёсткую оборону.

— Мальчику не хватит молока, он плохо набирает вес: жирные сливки и вершки только ему.

Она сложила руки перед собой и устремила на меня властный взгляд.

— Мой малыш, он, что, останется голодным?

Оторопев, я молчала.

«— её малыш»?

Внутренне успокаивая себя, произнесла фразу, от которой все словно дёрнулись, как от удара.

— Это приказ, донна. Пока я не разрешу, ребёнка кормить никто не будет. Донна Ингрид, вы можете пока пройти в гостиную отобедать.

Побледнев, женщина осталась в комнате. Она отошла в сторону и стала наблюдать.

Раздалось призывное кряхтение в люльке, мы разбудили барона, и он однозначно надеялся на наше внимание. В ответ — полное безразличие окружающих. Всеми любимое дитя осталось без присмотра, его все бросили. А во главе всего этого заговора стояла бессердечная молодая особа, и это была Я.

Ингрид смотрела на меня со злостью во взгляде, нервно прокручивая родовой перстень с большим количеством золота на пальце.

Громкий крик возмущения раздался на всю комнату. Он быстро перерос в очень надрывный, горестный и такой несчастный плач, что если бы я не знала, что с ребёнком всё хорошо, то подумала бы, что его бросили на веки вечные голодным и холодным на улице или в подворотне.

— Выйти всем через эти двери.

Показала кивком на вторую дверь огромной детской. Мишель разрывался в воплях на весь этаж.

— Синьор Луиджи, никого не впускать!

Подошла и взяла крестника на руки. Он вроде успокоился, но когда понял, что никто не подумал о его питании, его губки задрожали в безумной обиде, а глаза стали полноводными озёрами необыкновенной тёмной синевы, и мальчик вновь ударился в истерику.

Мадонна, его забыли покормить! Подумаешь, несколько минут — и такой скандал. А что тогда будет дальше?

Положив малыша на пеленальный столик, растрепав косу, расслабив шнуровку на платье и приведя его в беспорядок, непрерывно что-то приговаривая и также, наводя беспорядок в мокрых пелёнках ребёнка, взяла его на руки, и скорым шагом отправилась к Мари-Энн.

Она, уже сидя на кровати, лихорадочно заплетая волосы, и пыталась встать на ноги:

— Что с ребёнком? Почему он так плачет?

Её беспокойство набирало обороты.

— Он болен? Объясните, что случилось? Где кормилица?

— Сама ничего не знаю, помоги мне, пожалуйста. Он весь мокрый.

Передала изумлённой мамаше дитя.

— Сейчас принесу пелёнки. Кормилица уехала в город и до сих пор не вернулась. Что могло произойти? Мари, как у вас дела с молоком?

— Его совсем немного.

Волнение отразилось на лице девушки.

— Мадонна. Да сколько есть, дайте ему грудь. Вы ведь уже практически неделю не пьёте опиат и не принимаете пенициллин. Я оставлю Мишеля на вас, сейчас вернусь.

Спешила, вот детская, пелёнки подождут. Ещё комнаты, выскочив в коридор, прижалась спиной к дверям, что закрыла за собой. Слушала разрывающий сердце плач младенца, закрывая руками уши.

Не замечала сбившихся в группки людей, что смотрели на меня с немым осуждением. Крик Мишеля стоял в ушах. От напряжения из глаз потекли слёзы. Синьор Луиджи загородил меня от всех. Сколько времени это длилось? Совсем не помню.

Плач, он стал затихать. Считала, ещё пять, ещё сколько-то минут или секунд? Я уверена, это неродовая депрессия. Не убьёт же она его, она, прежде всего мать. Это всё порядком затянулось, она однозначно должна заниматься сыном, мы просто перестарались. Ведь в роддомах ребёнок всегда находится возле мамочки. Там нет кормилиц и нянек, и, разумеется, донны Ингрид.

— Не входить. Я сама.

Мой голос был твёрд. Обратный путь я проделала на одном дыхании. Убеждая себя, что всё должно быть хорошо. Запнувшись о табурет, уронила его.

— Тихо, ваша светлость, только укачала мальчика. Вы плакали?

— Кормилицы, её так и нет. Пока искала всех, слёзы просто текли сами ручьём. Я словно в дурном сне: где все?

— К чему слёзы? Мы справимся сами, — говорила Мари уверенным голосом.

— Мне нужно что-то поесть к следующему кормлению. Боюсь, что ребёнок уснул голодным.

— Мы зовём мальчика Мишель.

— Мишель, так звали моего отца. Мне нравится больше, Шарль.

— Как скажете, баронесса. Как скажете. Вот сухие пелёнки, я совершенно забыла про них.

Она укоризненно глянула в мою сторону, затем аккуратно встала, прижав руку к домашнему платью в области шва, и, задёргивая полог кровати, произнесла.

— Я завернула сына пока в своё полотенце и укрыла одеялом. Пусть он поспит на моей кровати, а я гляну, что там в детской.

— Хорошо. Я совершенно не знаю, где там, что лежит, и куда все подевались. Я схожу к сеньоре Пломмия, попрошу для вас обед, Мари-Энн.

И снова предо мной коридор, полный людей.

— Разойтись всем по своим делам. Передайте на кухню, что мадам баронессе через час нужен обед. В детской останутся только няня и личная горничная её милости. Кормилица «приедет» вечером. Дона Ингрид, мы заслужили с вами хороший отдых. Мой личный охранник может нас сопроводить на конную прогулку. Помните, вы что-то хотели сказать мне в отдельной комнате? А затем займёмся вопросами по открытию ателье. Иначе мы не успеем к сезону, и я понесу убытки.

Но выехать так просто на прогулку в тот день не получилось. На что-то меня отвлекла мадам Жанна, затем донна Ингрид долго рассматривала мои эскизы летних моделей, подбирая под них лоскутки тканей.

Захотела, чтобы мы отшили ей несколько нарядов к карнавальному сезону в Венеции. Я же, обрадованная, что она не стала требовать под свою опеку малыша Мари, отпустила ситуацию и наслаждалась творчеством практически всю следующую неделю. Мы приняли от неё заказ и обговорили его стоимость. Плодотворно и творчески работали с Адорией и Анной, позабыв, словно про весь мир.

Спокойные вечера, иногда совместные ужины в большой гостиной.

Мужчины были чем-то всегда заняты. Но если дон Себастьян был у нас в гостях, я часто чувствовала на себе его взгляд.

Молчаливый мужчина, в чём-то очень суровый, я не знала, как с ним себя вести. От него не полыхало страстью, я не сгорала в огне безумной жажды желания обладать мной, когда приближалась к нему. Всё было по-другому. То мгновение в саду было словно наваждением. Было ли оно в действительности?

Я всегда помнила про его утраты. Покойная жена и дети. Думать не хотела про них. Было страшно, и если честно, я не видела нас вместе. Пришло понимание, что всегда буду в тени. В тени утрат и безумного чувства вины, что не уберёг, не спас. Их. А ведь мог.

В конце концов, стала воспринимать его как делового партнёра отца. Привыкла к его редкому присутствию, думаю, что привыкли все. Семья Торризи плотно вошла в нашу жизнь.

Планировала, что когда гостившее у нас семейство соберётся уезжать домой, в конце концов, уедет же оно на сезон карнавала в Венецию, то мы скорей всего, поедем в Прованс. Не подумайте, я нисколько не связывала их отъезд с нашим. Возможно, мы уедем раньше. Будем наслаждаться сельской жизнью. Купать малышей в тёплом море, забудем про все страсти и наконец-то обретём покой. Я планировала там остаться окончательно, на весьма продолжительное поселение.

Спустя ещё две недели манекены, стоящие в зале, были уже настоящими мадемуазелями, и мадам в изумительных нарядах. Хранилище пополнялось новыми моделями и аксессуарами, швеи работали в полную силу.

В очередной раз раздумывая над посадкой сложной модели рукава, я натёрла уже мозоль на пальце, грифель словно въелся под кожу, листы с чертежами, пробные обрезки ткани, они были везде.

— Вам просто необходимо развеяться, донна Кристин, — голос синьоры Ингрид обволакивал, обещая неземные блаженства. Искусительница.

Что за женщина? Её эмоции сменялись подобно морским волнам, и были иногда спокойными и непроницаемыми, а иногда неистовыми и непредсказуемыми. Такая женщина, как приморская погода, может оставить вас восхищёнными и поражёнными своей силой духа, но всегда будет оставаться загадкой, готовой раскрывать новые грани своей непредсказуемой природы. А я её на самом деле считала просто хитрой.

— Вы так считаете, синьора?

— Вы обещали прогулку верхом.

Я взглянула ей в глаза. Что в них? Омут. То хочу полежать, то почитать, то по торговым рядам пройтись, ну их, этих гостей.

— Так поедемте завтра. А ныне вы не согласитесь примерить вот эту модель, и я попробую заложить вот эти складки прямо на вас, а вы потом аккуратно проведёте рукой вот так и так, словно в танце.

Одевая полу готовую экспериментальную модель, она продолжала болтать. Ну, кто её сегодня принёс в мастерские? Я знаю кто. Но о нём не говорят вслух.

— Я люблю танцы, а вы?

— Угу.

Встав на маленький табурет, располагала сложную деталь на плече у женщины, вкалывая маленькие иголочки в ткань, закрепляя таким образом достигнутый успех.

— Вольту?

Улыбнулась.

— А её очень даже. Я другие танцы и не учила.

— Себастьян видел вас в этом танце. Кто был вашим партнёром?

— Наш ювелир, шевалье Ивонн, мы очень старательно запоминали все па, даже чертили танец на бумаге, — я вам потом покажу. Он уверен, что наш танец был самым чистым в плане исполнения.

— У вас с ним был роман, княгиня?

Я рассмеялась.

— У нас роман? О да. Но не друг с другом, а с творчеством. Бесконечный, скажу я вам. Как вам, допустим, мой кулон, синьора Ингрид?

— Шикарный бриллиант, нечего сказать. Искусная работа ювелира, редкая и очень утончённая. Могу только догадываться о стоимости этого украшения. Ваш папенька балует вас с княжной Анжелик, безмерно. Каприз в виде разбитого сердца, это после неудачного венчания? Что стоит этот бриллиант? Сколько на деньги, что вы потратили на эти украшения с сестрой, можно купить таких домов, как этот, например, в центре Парижа?

Вздохнула. Поняла, что тема эта обсуждалась. И, вероятно, очень многими. Зачем она меня так «кусает»? Что ей до всего до этого? Спорить не собиралась. Всё равно разъедемся скоро в разные стороны. Заговорила, словно продолжала прерванную тему:

— Это наша совместная работа с шевалье Ивонн. Самоцветы нашли в горах, в Провансе. Сдаётся мне, что это аквамарин, он подходит под мои глаза. Не правда ли, а тот, что у Анжелик, он по составу ближе к морганиту, все они родственники изумрудов, одним словом бериллы. Не знаю, смогла бы огранить такой величины бриллиант. Это очень сложно, и мне не под силу. Эскизы кулона, потом покажу вам, и в мастерскую сходим, только после болезни я редко занимаюсь ювелирным делом, устаю быстро.

Женщина молчала долго. Наконец-то я смогла сосредоточиться. Рукав встал на место, это хорошо. Осталось с сеньорой Адорией сделать выкройку и запустить его в производство.

— Стойте, не шевелитесь, я нанесу сшивную линию и отмечу места воздушных складок.

А далее, услышав её вопрос, удивлённо застыла.

— Как вам дон Себастьян, ваша светлость?

— Достойный мужчина, они нашли общий язык с князем, это хорошо. Жаль его, конечно.

— Отчего же?

Я смутилась.

— Эта история. Мне в Венеции рассказали про кровную вражду двух семей. Погибшие дети и супруга Дона. Примите мои соболезнования. Возможно, запоздалые, но всё же.

Я склонила голову. Синьора Ингрид удивлённо сканировала меня глазами.

— Это очень давнишняя история. Погибла семья самого старшего брата, его зовут Константину, он на несколько лет старше Себастьяна, возможно, вы вскоре познакомитесь с ним. Прошло уже много лет, и он действительно не пришёл в себя после потери близких. Его душа ушла в мир иной вместе с погибшими. На земле осталось только тело. После того как погибли дети и женщины, правитель Венеции был в гневе, он объявил всем мужчинам враждующих семей наказание: — сделав их военнообязанными. И все Торризи служили и продолжают служить на флоте много лет.

— Извините, это всё слухи, возможно, я что-то неправильно поняла. Думаю, что и про нас ходит немало интересных историй.

— Да, дитя, и ни одна из них не совпала с действительностью. Вы точно сбежали из-под венца, или жених, узнав ваш характер, сам не захотел такую жену?

В голове нажала кнопку спокойствия, хотя терпение заканчивалось, хотелось просто сбежать от неё. Успокаивало то что по разговорам, как я поняла: — ещё несколько дней — и они уедут. Надеюсь.

— Так и есть, донна Ингрид: то ли я сбежала, то ли он не захотел, это было так давно, что мой несостоявшийся жених успел пойти под венец ещё раз. Это тоже хорошо. Я не сужу его, дай им бог счастья.

— Он выполнял приказ своего короля. Титул, знаете ли, обязывает: герцогская корона чего-то да стоит, мадемуазель.

— Да, конечно, процветания его семье. Вот и всё. За тихой беседой мы сделали с вами великое дело. Модель полностью сложилась. Думаю, что этот наряд будет подарком для Екатерины Медичи, а те маленькие платья для её дочерей. Я решила продать всю коллекцию в Париже, она в принципе вся уже занята по пред заказам. А то, что носит герцогиня Орлеанская и её окружение, будет носить и вся продвинутая аристократия Франции.

— Вы не поедете в Венецию?

— Нет, конечно. Я собираюсь буквально через несколько недель уехать в Прованс, синьора Ингрид. Мари также уезжает с сыном, и юный граф Антонио с княжной Анжелик. Нас будут сопровождать проверенные люди.

— А как же?

— Что?

— Нет. Ничего.

— Мне необходим свежий воздух и много солнца, я опять стала сильно уставать. В Провансе такого не было, я не люблю холод. И в доме я словно взаперти, мне недостаточно прогулок во внутреннем дворе. Дети хотят посетить мой остров в Неаполитанском княжестве, возможно, поживём там несколько месяцев, там всегда лето. Ну, вот и всё, вы свободны, извините, что так долго заняла вас разговорами и работой.

Присев на кушетку, откинулась на округлое изголовье. Прикрыла глаза. Действительно, стала уставать сильнее. Надо поговорить с отцом о нашем отъезде, я выполнила свою миссию, Франциск забыл про мадам Жанну, пора и побеспокоиться о себе.

— Вы не выходили сегодня из своих покоев, мадемуазель Кристин, отчего? Отец обеспокоенно смотрел мне в лицо.

— Устала, ваша светлость. Очень. И ночью не спалось. Коллекцию нарядов маркиза Анна и сеньора Адория повезли в Фонтенбло, я же решила отдохнуть. Нездоровиться. Хотела поговорить с вами. Сразу хочу предупредить: я не хочу услышать на свою просьбу ваше «нет». Хочу, чтобы вы услышали меня и приняли правильное решение.

Князь сконцентрировался, внимательно выслушивая каждое из произнесённых мной слов, старательно улавливая их смысл. Его взгляд был устремлён на моё лицо, словно пытаясь проникнуть в самую суть сказанного. В тишине покоев отчётливо звучали слова, сказанные только мной. Он, же в свою очередь, пройдя бесшумной походкой по ковру, присев в кресло, замер в ожидании:

— Речь идёт о нашем отъезде с баронессой Мари-Энн, её ребёнком, графом Антонио и Анжелик в Прованс. Нам необходимо сопровождение. И избавьте нас, пожалуйста, от присутствия всех Торризи. Я сама выберу сопровождающих.

— Причина?

Уже радует, что его светлость не взревел, как бешеный и, видимо, готов к диалогу:

— Мне нездоровиться, я устала. Поверьте, зимой станет только хуже. Мы это уже проходили. Мне недостаточно внутреннего дворика. В итоге я стану такой, как в Шотландии. Скажется нехватка солнца, прогулок на свежем, отсутствие морского воздуха. Я урегулировала все ваши вопросы, о которых говорил виконт де ла Кано, когда просил приехать нас в Париж. В итоге дядя окончательно засел во дворце, его визиты к нам прекратились, спасибо Всевышнему. Последний разговор с Его Величеством мне слишком дорого обошёлся. С этого обморока словно начался отчёт в обратную сторону, я боюсь, что наступит точка невозврата. Мадам Жанна занимается своими детьми и семьёй. И я совершенно спокойно могу отправиться в провинцию. В данный момент усталость такая, что я не смогла поехать, казалось бы, в совершенно несложную поездку, чтобы отвезти ко двору Екатерины Медичи её гардероб на новый сезон. Она выкупила всю коллекцию, кстати. Я вернусь, обещаю, но только следующей весной, возможно.

В первый раз я что-то требовала для себя, и отец это понимал, он был в растерянности. Это был не каприз взбалмошной девчонки, а очень серьёзный вопрос, который однозначно нужно было решать. Но отчего-то он не мог сказать мне «да», но и «нет» ему было говорить невозможно. Глянув на себя сегодня в зеркало, я увидала просто тень той девушки, которая приехала весной в Париж.

Он молчал и понимал, что не удержит. Я уеду.

— Я так понимаю, что в принципе вы согласны, только думаете, как всё это организовать, хочу предупредить: пожалуйста, не посылайте со мной людей, о которых мне придётся заботиться и выслушивать их капризы. Я устала, и мне это будет не под силу. Простите, что так вот озадачила под вечер, пойду, прилягу.

Меня провожал встревоженный взор. А я шла в своё любимое местечко, что открыла для себя совершенно недавно на крыше нашего дома.

«— как же нужно допечь человека, что он на крышу полез»- скажите вы, мой дорогой читатель.

И будете совершенно правы. Устав от всех этих бесконечных придирок синьоры Ингрид, и её племянниц, которые, довольные, опускали свои скромные взоры и теребили веера, слушая её колкости, я обследовала до конца свои владения.

Хотелось найти уголок, где меня никто не смог бы достать.

Изначально мои взгляды наслаждались закатами за круглым чердачным оконцем, превращающие Париж в волшебный город, словно я находилась высоко в горах. Это зрелище окрыляло воображение, заставляя мечтать о бескрайних просторах и приключениях. Однажды, решив исследовать чердак в противоположной части от складских помещений, мне посчастливилось найти дверь, ведущую на крышу. Массивная, она закрывалась на не менее массивный засов, словно охраняя тайны этого места. А после, передо мной открылась величественная крыша в форме двускатной конструкции. Этот момент был откровением: передо мной простиралась вся красота Парижа, окутанная мягким сумеречным светом. А крыши соседних домов действительно, возвышались как горы. По бокам были высокие парапеты и достаточно хорошо организованный сток воды. А вот сразу возле чердачной двери был своего рода балкон — патио, безопасная площадка, огороженная каменными столбиками с сидящими на них злобными фигурками химер. Как по-французски мило и сколько готики, средневековья во всём этом. Со временем такие здания исчезнут, на смену им придёт эпоха Возрождения с совершенно другими веяниями в архитектуре. Но для меня это был рай.

Итак, закрыв кабинет на ключ изнутри и взобравшись на чердак по потайной лестнице, прошла к неприметной двери, и вуаля, я уже в горах. Провожала этот день на покой, решив не идти на ужин, была довольна его результатом. Довольна, что нашла, наконец-то слова для разговора с отцом. Что, вероятно, в первый раз не услышала изначально его раздражённое «нет». Усевшись в позу лотоса, наблюдала за засыпающим Парижем, любуясь заходящим солнцем. Не сводила взора от гаснущих огней этого большого города. Романтики в будущем назовут его городом любви.

Подстелив плед на тёплую плоскую поверхность крыши, лёжа смотрела в небо, представляя, что я действительно в горах, соединяя зрительно звёзды в необыкновенной красоты созвездия, мечтательно называя их, так как они звались в том, другом мире. Непрошеная слеза катилась и пряталась в волосах, делая их мокрыми.

Именно на крыше я поняла, что мы все заперты.

Нас просто не выпускают за периметр жилого комплекса, который я выбирала когда-то сама. Никого. Почему? Обходя хитростью острые углы противоречий. Обещая и не выполняя свои обещания, делая всё, что мы бы про них забыли. И в этой ситуации именно донна Ингрид и её девочки чувствуют себя очень вольготно. В отличие от нас они не работают, им ничто не интересно. Только молча глазеют на всё и, вероятно, обсуждают в своих покоях. Я ни разу не видела их в библиотеке. Они не стремятся выучить французский язык. Зачем? Ведь мы же владеем языком их родины. Не занимаются вышивкой или рисованием, не читают книги, только донна Ингрид иногда крутит в руках красивое издание, непонятно для чего. Просто ведут амёбный образ жизни. Они вообще грамоте обучены?

— Вот ты где. Наконец-то я тебя нашла.

— Как ты открыла кабинет, я же закрыла его изнутри.

Мадемуазель Анжелик, присев рядом, безмятежно улыбалась.

— Красота. Да?

— Надеюсь, ты кабинет снова закрыла, как было?

— Обижаете, княжна. И дверь закрыла, и гобелен поставила на место.

Долго молчали, наслаждаясь покоем.

— Ты сказала отцу, что мы хотим уехать?

— Да.

— С нами собрались виконты де ла Кано.

— Хорошо.

— И маркиза Анна с Элеонор.

— А давайте подарим отель всем Торризи, а наше семейство переедет в Прованс.

Я тихо засмеялась. Анжелик, прижавшись к моему плечу, прошептала:

— Можем уехать хоть сейчас, у нас всё готово.

— Вот просто сейчас встанем, выйдем из здания и через три дня будем в Марселе? Каким образом? — сомневаясь, спросила у сестры.

— Не могу сказать, каким образом, но да, через три дня будем в Марселе.

— Нет. Я не поставлю отца в такое глупое положение перед гостями. Он даст мне разрешение на отъезд, я добьюсь этого. И не забывайте, что с нами едет Мари-Энн с ребёнком, она не хочет говорить, даже говорить о столице.

— Хорошо. А давай здесь поужинаем, я принесу сейчас слойки, ветчину, фрукты и тёплый морс. Торризи, они спрашивали за тебя.

— Я не спущусь, иначе мой мозг взорвётся. Они всегда о чём, то спрашивают.

— Понимаю. Люблю.

К моей щеке прикоснулся лёгкий поцелуй Анжелик.

А после, мы практически каждый вечер, исчезая для всех, ужинали под засыпающим небом Парижа.

— Ш-ш-ш, милый. Мальчик мой, я вернулась. Я люблю тебя. Не обижайся, так надо было. Скучал? А как я скучала.

Ром в нетерпении постукивал копытом по дверке своего стойла. Клал голову на плечо, нюхал голову и, довольно фыркая, принимал угощение.

— Я не забыла тебя, что ты? Такого мальчика нельзя забыть. Просто болела немного. Ты любовь всей моей жизни. Ждал? Потерпи, скоро однозначно мы уедем к тебе на родину. Осталось только собраться. Отец дал разрешение. Будем рысью носиться по морской отмели в лучах заходящего солнца, и поднимать фонтаны радужных брызг. А затем искупаемся на глубине: ты и я.

Целовала в щёку взволнованное встречей животное. Седлая, старалась ещё больше дать ласки, поглаживая его спину, делала зачистку. Выходя на улицу с жеребцом, удивилась такому количеству охраны. Странно, простой дамский выезд в маленькую рощицу близ столицы, первый и единственный за всё лето, и столько мужчин вокруг. Неосознанно тронула стилет в потайном кармане. Улыбнулась мадам Жанне.

— Синьор Луиджи, не подходите, Роммель не любит чужих людей, я сама.

Оказавшись верхом в мужском седле, оправила складки широкой юбки, скрывающей плотные лосины и удобные высокие сапоги из тонкой кожи. Синьора Ингрид, наблюдавшая буквально за каждым моим движением, удивлённо хмыкнула. Все женщины Торризи были в дамских сёдлах, очень красиво и вычурно одетые, они хорошо держались верхом и блистали украшениями на солнце.

Для меня это было всё достаточно сложно: конные прогулки — это нечто сродни спорту. Сидеть боком, свесив ноги на одну сторону, и при этом управлять животным. Как такое возможно? Ром научился распознавать лёгкое движение моих ног и рук. Это была целая азбука. Мы были с ним одним целым во время прогулок. Я всегда скромна в одеждах. А уж прогулка верхом, это действительно спорт. Старалась соответствовать, вот только… Лёгкой рысью выехали за город. Моя шляпка, приколотая на высокую причёску, добавляла роста, я любовалась своей тенью. Да, всё дело в шляпке, новой и необычной для этого времени. Отчего-то рассмеялась: как ловко я смотрюсь в котелке с пером.

— Мадам Жанна, а не тот ли это овражек вдали?

Словно девчонка глянула на меня, озорная и бесшабашная из-под кружева вуали.

— А если и тот, то что душа моя?

Послав Рома в галоп, почувствовала, как через некоторое время шпильки вылетели из причёски. Моя шляпка!

— Догоняйте, мадам!

«— обгоним этих несносных Торризи, сидят как гусеницы».

Кудри рассыпались по плечам. Смех рвался из груди. Как здорово! Перелетев через овраг, оглянулась. Все наши на месте, а остальные догонят.

Через некоторое время, взяв ещё одно препятствие в виде поваленного дерева, отъехав под тень молодых берёз, спешившись и достав из сумок фрукты, нарезку из сыра и ветчины, вино из Прованса, устроили пикник. Положив голову на колени Жанне, расположившись на удобном пледе, смотрела в небесную синь, грелась на солнышке, слушая звуки природы.

— Осторожно с солнцем, дорогая. Твоё лицо станет тёмным от загара, как у… испанки.

— Да? Я не боялась его в Провансе, а сейчас вот не поверишь, хочу на остров, тянет туда неимоверно. Задержимся в гостях, в гостях у бабушки д' Сов, и однозначно поедем домой.

— Где твой дом, голубка?

Мадам Жанна перебирала мои кудри. Её пальчик тронул носик.

— На острове душа моя. На острове, а может быть, в Провансе, но однозначно не в Париже. Столько сопровождающих, право, так неудобно, что отвлекли занятых людей. Кто все они?

— Ты же знаешь клан Торризи.

— Нам так необходима охрана? В таком количестве?

— Я хотела поговорить с тобой об этом, Кристин. Раймонд сказал, что нашего дворецкого в загородном доме отравили.

Перевернувшись и оперевшись на локоть, заглянула в глаза подруге. Интересно, как много она знает?

— Кто сказал?

— Мессир Рене, — он осматривал тело дворецкого.

Отлегло. Даже если мессир и догадался, кто это сделал, то он никогда не назовёт имени.

— Но как такое возможно? Дом полностью охранялся.

— Там было полно тайных выходов. Преступника найти невозможно. Мы вовремя оттуда уехали.

Жанна задумчиво покусывала нижнюю губку. Первый признак, что ей действительно есть что сказать.

— Граф де ла Серда, он, знаешь ли, отбыл в Испанию. Его супруга решила удалиться в монастырь на покаяние. Она грешна, очень, как он сказал, не может родить живого дитя. Младенец, что они ожидали, он родился примерно в то же время, что и малыш Шарль. Мёртвым и что-то с ним было не так, он был не совсем нормальным ребёнком. Как жалко их. Тем не менее в Испании его ждёт герцогская корона. Он исполнил все желания своего короля.

Затаив дыхание, слушала.

— К чему ты мне это говоришь?

— Накануне отъезда он был у Его Величества.

— И?

— Он просил твоей руки, дорогая.

— Но он в браке, их венчала святая церковь! Если его супруга пробудет несколько лет в монастыре, она, возможно, после захочет вернуться к светской жизни! Молитвы очистят её, и она родит им прекрасного наследника.

— Также ему ответил и король.

Сразу стало неуютно, в памяти возникло название только одного монастыря, куда глава Ордена мог отправить неугодную жену. Мелькнула в голове мысль, что дети остались в доме. И беззащитная Мари-Энн, и сеньоры Рикардо с Адорией. На что может пойти этот человек, желая получить объект своего внимания?

— Переживаю за детей. В доме остался кто-то из мужчин?

— Да. Торризи, мужчины, их много. Но в их семье практически нет девочек, заметила? Дамы, их всех ты видишь перед собой. Двоюродный брат дона Себастьяна просил у мужа разрешения ухаживать за Мари-Энн.

Я удивлённо слушала.

— Раймонд, он дал согласие, но только после окончания траура.

— Тревожно. Давай в обратный путь.

— Подожди. Вы уезжаете в Прованс?

Подруга с болью в глазах смотрела на меня, мелькнула тихая грусть, как приговор. Она знала, что это решение означало расставание на некоторое время. Прованс был местом, где время, казалось, замедляется, позволяя насладиться каждым моментом.

— Да. Я не могу так больше. Я задыхаюсь. Правда. Иногда мне кажется, что я умерла. И дом в Париже, это мой склеп. Прости. Ты можешь приехать в любое время с детьми и мужем. Что вас держит в этом городе?

— Мы приедем. Я обещаю.

Мадам Жанна сжала мои пальцы.

— Нужно только немного подождать.

Весь обратный путь тревожно сжималось сердце, предчувствие чего-то неминуемого охватило сознание. И я уже не обращала внимания на венецианок, что тряслись вслед за нами в своих пышных нарядах.

Застав в отеле отца с Луизой на руках, и донна Себастьяна, мирно беседующих в гостиной, в наших с Анжелик апартаментах, я успокоилась, но, вероятно, недостаточно. Мужчины обсуждали люстры и зеркала, деловые вопросы семей, но зоркий, всё, подмечающий взор отца, разве от него укроешься?

— Вы взволнованы, Кристин. Всё хорошо?

— Да, ваша светлость, прогулка удалась. А где Анжелик?

— Все дома. Она не отпрашивалась в город.

Подавила встревоженный вздох. От внимательного взора отца не ускользало ни малейшее моё движение. Собираясь подняться к себе в спальню, напряжённой спиной услышала вслед голос родителя.

— Княгиня, вам есть что нам сказать?

Обернулась.

— Не знаю, я думаю.

«— сколько протянет его супруга в том монастыре, замурованной в келье, как быстро он станет вдовцом»? «- думаю, что он уже вдовец». Стало страшно.

Смотрела отцу в глаза, взвешивая все за и против. На кону стоит слишком многое. Дети, неподготовленные к опасности женщины. Его глаза, они были целой Вселенной, такие же, как и у Франциска, как я раньше этого не замечала. Кто настоящий родитель папеньки? Почему он об этом никогда не рассказывал?

Ведь он дал разрешение на выезд, я могу ему открыться.

— Когда мы сможем выехать в Прованс?

— Как только будет готово сопровождение, княгиня. Почему вы отвечаете вопросом на мой вопрос?

Его голос, он изменился, я чувствовала ложь.

— Нет, ваша светлость, так не пойдёт. Конную прогулку мы ждали чуть больше месяца. Всего лишь прогулку. Были одни лишь обещания и бесконечно мотающая нервы благородная синьора Ингрид. Если я молчала, то это не значит, что я ничего не замечала. Но всему приходит конец, и моему терпению тоже. Сегодня на прогулке охраны было столько, что с ней можно короля отправить в Испанию, и с ним ничего бы там не случилось. Это просто целое войско.

Смотрела на удивлённых мужчин.

— Вы ничего не замечаете? Отец?

Не дождавшись ответа, спросила:

— Разве такой я приехала к вам в гости? Я смотрю на себя в зеркало и вижу ту, которая не могла подняться по лестнице в замке в Шотландии. Зимой мне станет ещё хуже. В угоду кому вы хотите отправить меня на тот свет?

Генерал пытался мне что-то сказать.

— Оставьте это, дон Себастьян, у вас у всех было достаточно времени сказать мне что-то очень важное. Продолжайте играть в свои взрослые игры. Мы уедем завтра, у нас для этого всё готово. Только на этих условиях я скажу вам нечто, что удивит вас безмерно. Потому что вся ваша охрана, это ничто на самом деле, из дома можно выйти, минуя любую охрану. Соответственно, и зайти в него можно таким же образом.

Лица у мужчин словно закаменели. Генерал не сводил с меня изучающего взора.

— Почему вы решились рассказать об этом, Кристин, именно сейчас? — спросил отец.

Тянула время, продумывая каждое слово.

— Узнала об ужасном положении графини де ла Серда, мадам Жанна, рассказала на прогулке.

Отец давно уже не сидел в кресле, его фигура угрожающе нависла надо мной.

— Показывайте, дочь.

— Обещайте.

Я твёрдо стояла на своём, упрямо вздёрнув подбородок.

— Хорошо, вы уедете завтра в Марсель, а оттуда на каравелле, сразу в Прованс, но сопровождение я подберу вам сам.

— Вы помните моё условие, отец. Я не буду его произносить сейчас вслух.

Тишина.

— Да!

— Пройдёмте в мою спальню. Это будет первая возможность.

Мне показалось, папеньку хватит удар. Я взяла сестру на руки.

— Вы говорили вроде про одну возможность, Каталина!. Я запру вас с Анжелик. Я устрою вам Домострой!

— Не говорила про одну, вы недослушали, и вы обещали: завтра мы уедем, перестаньте быть невыносимым!

Вздохнула. Что я наговорила сгоряча? Как можно медленнее поднималась по широкой лестнице в наших покоях. Переводила дух. Генерал скользил рядом. То, что из моей спальни можно покинуть дом, для него, вероятно, стало большим откровением. Этот прищуренный взор я не забуду никогда.

Посадила Луизу на свою кровать, дала ей массу увлекательных вещей. Большие листы бумаги с раскрасками, которые набросала сама, и разноцветные грифели, изобретение Армана.

Сдвинув гобелен в узеньком кабинете в нужную сторону, и найдя ключик от хранилища, протиснулась на лестницу, что вела на чердак, поднималась всё выше.

— Пригнитесь. Прошли? Всё хорошо?

Показала хранилище и круглое окно рядом.

— Пройдёмте.

Вывела своих гостей на площадку для нашего отдыха с Анжелик. Не хотела слушать их вопросы, спешила задать свои:

— Сколько таких возможностей проникнуть в чердачные помещения во всём здании? По моим подсчётам, около четырёх. Везде ли двери закрыты на засов? И что такое засов, если очень хочется оказаться в чьей-либо спальне?

Увидав на площадке в углу на свёрнутый плед, придавленный маленьким табуретом, который служил для нас столиком, отец поинтересовался:

— Как часто вы здесь бываете, мадемуазель? — Голос отца не предвещал ничего хорошего.

— Часто. Практически каждый вечер, думаю, что не стоит дальше продолжать, по этому поводу я уже всё сказала, — ответила тихо.

— Мадонна. Дочь, мне стыдно за вас.

— Отчего же? Это не преступление, считаете, что во дворе под надзором десятка глаз охраны мне комфортнее?

— Как деревенская девчонка, право.

— И что?

— Что вы тут делаете вечерами, княгиня?

Впервые за всё время раздался тихий голос Торризи.

— Смотрю на огни ночного города, синьор, отдыхая от вашей тётушки.

Подошла практически к самому краю площадки. Вдохнула свежий воздух, что добрался с Сены до высоты практически четвёртого этажа. Ветерок тронул кудряшки. Как хорошо. Не замечала, как мною любуются мужчины. Как отец мрачно следит за каждым моим движением. Следит за генералом. Что-то решая для себя.

Сдала им самое моё любимое место в отеле. За просто так. А они ещё недовольны. Почувствовала, как Его рука нашла мою ладонь. Пальцы успокаивающе гладили запястье. Глава рода Торризи стоял рядом и смотрел вдаль. Затем, обернувшись к отцу, произнёс:

— Князь, это всего лишь дверь, здесь необходима решётка. Нужно посмотреть по всему фасаду. Где ещё есть такие же возможности выйти на крышу. Это всё решаемо.

Оказавшись снова в своей спальне, наблюдала за Луизой, что молча разрисовала всё, до чего дотянулись её ручки. Светлая кружевная подушечка была вся в её творчестве.

— М-м-м, как красиво. Разреши тебя взять на ручки? — девочка утвердительно кивнула. — Мы пойдём к маме?

— Да. — Её тихий ответ удивил князя.

— Она не говорит с нами.

— Не считает нужным, значит. Вы же всё решаете за неё. Далее нам придётся спуститься в подвал.

Отдав ребёнка её маме, шла, словно под конвоем. Ещё два человека генерала Торризи, присоединялись к нам в пути. Я уже перестала их считать чужими и стала различать на лица. Только удивлялась, как они все разместились в нашем отеле.

Лестница на первый этаж, по которому когда-то вела дядюшку в мастерские. Каменные плиты пола первого этажа, светлые гобелены и портьеры им в тон. Наши шаги и шелест моей юбки, после конной прогулки я так и не переоделась. Продуктовые хранилища подвала. Место, где мы изначально устроили с месье Жаком тренировочную комнату. Узкий боковой коридор. Лаз под землёй, он ещё уже, ещё сложнее пробираться по нему. Но не для меня. Понимала всю ответственность момента. Перед тем как зайти в ход, что соединил два дома, мужчины оттеснили меня в середину. Слышала дыхание отца позади, думаю, в своё время он не представлял, насколько тяжело взращивать детей. Любить их безумно, а потом отпускать во взрослую жизнь. Пока только малышка Луиза тиха и послушна, но сдаётся мне, что лучше быть такой, как Анжелик, взрывной и предсказуемой. Младшая же сестрёнка уже сейчас слишком себе на уме, уходит от конфликтов, а далее делает всё так как ей это нужно.

Ещё минут десять неприятного пребывания в затхлом помещении, и вот мы уже в заброшенном домике, что стоит одиноко, с забитыми внутренними ставнями, приткнувшись к чьему-то каменному забору среди дворов. Осматривалась.

Желваки на лице отца ходили ходуном, он был в бешенстве. Обычно строгое и непроницаемое, теперь выражало мешанину чувств. Бесконечное возмущение и непонимание бушевали в его душе. А вернее, очень даже понимание:

— Три года назад всё ваше сопровождение выбралось именно этим переходом из дома?

— Да, ваша светлость.

— Я же спрашивал, чего ещё я про вас не знаю! Дочь?

— Но я же не знаю, что именно вы знаете! Скажите, как тогда я могу судить о том, что вы не знаете? Вы всё время молчите и прожигаете меня взором, всё решая сами. Про графа, что он был у дяди, я узнала только сегодня, и я только сейчас поняла всю степень опасности для себя и всей семьи с этой стороны. Но я уверена, что скрываете вы ещё больше. Но, повторяю, с сегодняшнего дня, всё остальное про себя я буду решать только сама.

— Нет. Вы моё дитя, и этим всё сказано!

Мрачно огляделась, понимая, что спор не доведёт ни до чего хорошего.

— Здесь был кто-то чужой!

Ещё раз присмотрелась к входным дверям.

— Почему вы так решили? — дон Себастьян стоял рядом, словно в любой момент, готовый защитить меня.

— Я не была здесь давно, и всё же приоткрыто, видите? — тронула рукой старинную дверь, что запирались на крючок. — Понятно же, что её изнутри закрывал чужой человек. Мы это делаем всегда по-другому: — плотно. Это договор, если плотно задвинуть вот так, — дверь перекосится, но останется недвижимой и никаким ветром её не откроет. И крючок, его словно погнули. Где старшие близнецы?

— В доме, — раздался чей-то голос, — ужинают на кухне. Донна Пломмия возле них, как надзиратель и шевалье Арман с ними, недавно вернулись откуда-то. В доме на каждом углу дежурят наши люди, туда не пройти.

Перед тем как идти обратно, волнение перекрыло дыхание.

«— изнутри закрывал чужой человек».

В подвале много разветвлений, там легко укрыться. Ощущала чужого, он был здесь, он следил за ними. Анжелик, Антонио. Сердце сжалось бешеным толчком. Скорым скользящим шагом двинулась к переходу, никто из охраны не успел отреагировать. Они не ожидали такого от хрупкой девушки. А если он в доме? Дети. Действовала молниеносно. «- я убью эту тварь».

Темнота обхватила сознание, скользнула в переход. Времени нет на обдумывание. Мужчины, они все высокие, им тяжело пробираться, они не знают с кем имеют дело.

— Княгиня, — летел мне в спину голос Торризи.

— Видит бог, я запру её до венчания.

Голос отца, или мне послышалось? Всё потом. Какое венчание? Мне разве кто-то делал предложение? Я устрою им ещё одно венчание, на всю жизнь запомнят.

Птицей летела по переходу, совершенно не помня, как узким коридором подвала кралась в сторону бывшего класса для занятий по фехтованию. «- месье Жак, вы посмотрите, я вновь как воин»! Чувствовала чужую энергию, она двигалось в мою сторону.

Он пробовал пробраться в дом! Он пытался проникнуть в его жилую часть. Сама темнота двигалась в мою сторону. Меня накрыло. Опасность! Как это происходит, не знаю. Как это работает? Месье Жак, он сделал из меня убийцу. Я становилась другой. Холодной и расчётливой, сжатой, как пружина. Стилет в руках. Достаю второй.

Чей-то тихий стон и голоса сзади. Что скажет отец. Мадонна!

Опять. Убила. Прижавшись к стене, смотрела в темноту. Не чувствовала, как бежали слёзы. Все убийцы плачут над своими жертвами? Или только я? Все чувства были обострены. Стон. Не убила. Ощутив чьи-то тёплые руки на своём плече, ринулась в надёжные объятия:

— По-моему, я его убила, а может нет. Отец, осмотрите, кто это? Стилет, я заберу, найдите его обязательно.

Руки обнимавшего меня человека застыли на моей спине.

— Зажгите огонь, — голос генерала приказом лёг в тишине.

Я попыталась отстранить от него своё тело, упёрлась ладошкой в грудь. В другой руке замерло оружие. Это не князь, не нужно меня держать в объятиях, справлюсь сама.

— Отпустите.

Почувствовав меня другой, он ослабил объятия. Не неволил.

Загоревшийся огарок свечи выхватил лежащего на камнях крупного мужчину.

— Пресвятая Дева Мария.

Один из сопровождающих нас мужчин, склонился над лежащим человеком.

— Ранение в грудь, видимо, задето лёгкое, поэтому кровь горлом пошла, мой генерал. Очень меткий и профессиональный удар, скажу я вам. Донна… Мужчины склонили головы.

А у меня в голове звучала только одна фраза «ранение».

— Ранение? Это хорошо.

Рука дона Себастьяна легла мне на затылок, пальца успокаивающе перебирали пряди растрепавшейся причёски. Он прижал мою голову к своей груди.

— Вам не нужно на это смотреть, княжна. Пойдёмте наверх. Всё хорошо.

— Да?

— Конечно.

— Он жив?

— Я не сомневаюсь в этом.

— А стилет, я привыкла к нему, и он мой. Он пара этому. Когда ещё шевалье Вейлр отольёт новый?

— Позже, дорогая. Всё позже. Мы действительно завтра уедем.

— Уедем? В Прованс? Почему мы?

— Как скажете, можно и в Прованс. Торризи доставят вас туда, дорогая, куда вы захотите. Отдайте мне это.

Он протянул свою руку ко второму стилету.

— Нет. Это моё. Я умею им пользоваться, — прошептала, и оружие скользнуло в потайной карман моей юбки. — Я уже это понял, моя душа…

Наблюдала за звёздами. Словно бриллианты на ночном тёмно-синем бархате, и месяц практически полный. Красота. Все спят. Анжелик и Луиза, разместившись на моей, практически уже нашей кровати видят десятый сон.

На столе в кабинете лежит официальны указ короля Франции в отношении меня, урождённой княжны Викентьевой Христины Иоанновны. За большие заслуги перед правящим во Франции королевским домом Валуа, мне пожалован титул герцогини Немур, который я могу передать по наследству сыну или дочери, и наградить им венчанного в католичестве мужа. А вот муж в случае моей кончины, если переживёт меня, обязан будет вернуть титул в официальной форме обратно в королевскую семью в течение месяца после моей кончины, если не родится у нас прямой наследник герцогства.

Безземельный титул, просто новая фамилия, учреждённый ещё в 1404 году для побочных отпрысков королевских семей. Дядюшка всеми силами пытался стереть упоминания о княгине д' Арагонна, возможно, думая при этом, что так он обезопасит жизни моих близких людей, и мою собственную в том числе. Сам не приехал, документ привёз королевский секретарь с небольшой свитой законников, которые всё внесли в протокол, и я поставила свою герцогскую подпись о принятии титула. Торжественно и прилюдно.

Мне не хватало Его. Человека, который вот так запросто распоряжался чужими судьбами его внимательных глаз, которые словно видели твою душу, и той ауры, что исходила от дяди. Скучала. Не хватало нашего с ним пожизненного поединка сильных соперников.

«— когда теперь я его увижу, ведь завтра отъезд»? «- как же тяжело взрослеть, и в этом мире тоже».

— Любуетесь звёздами, ваша светлость? Я знал, что найду вас здесь.

Поднявшись со спины, удобно усевшись, смотрела на мужчину, что появился, словно из неоткуда.

— Вы откуда взялись, дон Себастьян?

— Недалеко, видите ещё одну надстройку, там тоже есть возможность выйти на крышу. Я принёс вам ваш стилет. Откуда вы научились так владеть им?

— Это длинная история благородный синьор вы шли практически по самому краю крыши. Как это получилось у вас?

— Я и не заметил вовсе, хочу сказать вам, что никуда не тороплюсь, герцогиня, и готов выслушать историю вашего обучения владением холодным оружием.

— Оставьте этот титул, дон Себастьян, просто новое имя, которое в принципе ничего не меняет.

— Вы позволите?

Я молча подвинулась, освобождая место на пледе.

— Итак, откуда юная девушка, нежная и прекрасная, словно цветок орхидеи, познала премудрости метания кинжалов?

Смотрела внимательно на освещённое луной лицо мужчины.

— Вы хотите смутить меня, синьор? Это ирония?

— Отнюдь даже не думал о такой возможности, простите, если вам так показалось. На самом деле я очень впечатлён, и не только я, ваша светлость. О вас стали рассказывать легенды.

— У нас с мадам Жанной был хороший учитель. Очень давно, синьор.

— Княгиня… и она?

— Да. Вот она профи, если честно. А я так, чуть, чуть. А она могла попасть в яблоко, висевшее на дереве на другом конце огромного зала в Лувре. Могла одним взмахом руки убить волка на охоте. Она бы сегодня не промахнулась, и её клинок вошёл бы точно в горло незнакомцу. Как он, кстати?

— Им сейчас занят мессир Рене, позже его допросят. Мы нашли при нём очень интересные документы, их отправили Его Величеству. Итак?

— Ах да, мой конёк — это фехтование, ближний бой, так сказать. Только мне нужно немного окрепнуть. И тогда я стану очень даже достойным соперником. Вот однажды…

И я поведала про случай, что произошёл на показе ювелирной коллекции когда-то в Лувре, и про охоту, и как мы спорили бесконечно в ту пору с отцом.

— Но вы и сейчас спорите, всегда.

— Да? Возможно. Я не замечаю.

Рассмеялась.

— Но он всегда говорит после споров, что безумно любит свою девочку. Возможно, для него это способ сказать мне об этом ещё раз. Не перебивайте… Так вот, а далее он влюбился в графиню Жанну. Это самое интересное, что произошло в то время. Я даже не замечала, что она тоже… мм, что князь покорил её сердце. Это случилось здесь, в Париже. Он разыскивал нас и добивался много лет, они венчались в Венеции.

Пролетали часы, а мы не могли наговориться, словно исчезло что то, что разделяло нас всё это время. Что это было? Возможно, я никогда не узнаю об этом. Ведь завтра к обеду я уже уеду из Парижа, а затем и вовсе из страны. Так решили мы с отцом.

Герцогиня Аими Немур поселится на острове со своим окружением, редко будет выезжать куда-либо, и никого не будет, соответственно, принимать к своему двору. Со мной поедут многие, даже младшая сестрёнка Луиза, старшие близнецы, виконты дела Кано с детьми, баронесса Мари-Энн с сыном, некоторые из Торризи и семейство Пломмия. Маркиза Анна с дочерью, разумеется, Арман, Вейлр и Ивонн.

— Так надо, ты потом всё поймёшь, — шептал отец, обнимая и целуя в макушку.

— Хорошо, только не донна Ингрид.

— Она останется в Париже, а затем уедет в Венецию, не переживай, моя самая любимая малышка в мире.

Молчала, раздумывая. Что-то помешало опять стать счастливой, как горько на душе. Его Величество случай. Нужно просто отпустить ситуацию и идти дальше. Нужно. Сидела, задумавшись, положив подбородок на колени, обнимая руками ноги. Простое платье из холста и коса, что плела Анжелик, совершенствуя свои колоски. Лёгкая дремота окутывала сознание.

Была в его объятиях там, в подвале, и вновь без корсета. Переживу. Почувствовала, как он подвинулся ближе.

— Никогда не думал, что буду сидеть с самой красивой девушкой в мире на крыше высокого здания и мечтать о первом поцелуе. Над нами будет звёздное небо, а под ногами ночной Париж.

Я замерла: о чём это он сейчас? Задумавшись, не расслышала первой фразы.

— Красивая девушка? Кто она?

— Моя невеста.

— У вас есть невеста?

— Да, герцогиня.

Я недовольно повела бровью.

— А девушка знает, что она ваша невеста?

— Так получилось, что нет. Она всегда куда-то спешит, и у неё совершенно нет на меня времени.

Его голос в темноте звучал очень задумчиво, он словно только сейчас открывал для себя её, свою невесту.

— Она, знаете ли, не сидит с вышивкой или с романом у окна в ожидании, когда ей сделают предложение. Она живёт в совершенно непостижимом для меня своём мире и впускает в него далеко не каждого. Тихого воина из охраны, рассмотрев, что-то в нём особенное, сделала своим советником и личным адъютантом. А меня же и вовсе не замечала. А ещё где-то в самом дальнем уголке своего сознания, я боюсь от неё получить отказ. Она уже отказала своему жениху, когда-то. Поверьте, получается, что весь мир знает, что у неё скоро венчание, а она нет.

— Как же тогда она подарит вам поцелуй, генерал?

— Наверное, когда-нибудь она услышит меня и примет это кольцо.

— А она его примет?

— Не знаю, — мужчина с тихой надеждой смотрел мне в глаза.

Я не заметила, как колечко скользнуло мне на пальчик. Великовато. В его глазах отражались все звёзды этого мира.

— Вы говорили про меня, Дон, это у меня скоро венчание?

Замерев, от чего-то, не отводила глаз, ждала.

— Завтра рано утром, перед отъездом, прошу вас, ваша светлость — мадам герцогиня станьте моей супругой на любых ваших условиях. Скажите, что согласны. Сделайте счастье человеку, который мечтает об этом уже несколько лет.

— Не знаю. Я вас совсем не знаю, генерал. И у меня нет наряда, и я, мы совершено не готовы. И так всё неожиданно.

— Всё уже готово. Мы ждали только вашего согласия. Я могу поговорить с вашим отцом и графом Антонио о нас с вами?

— Но ведь все давным-давно уже спят.

— Не спят, они, знают, что я здесь, и ждут вашего решения, любовь моя.

— Вы любите меня, генерал?

Могла ли я дышать в этот момент? Не знаю. Я будто познавала его, пыталась ощутить — распознать на энергетическом уровне.

— Ваше личико, тогда во время карнавала. И мужчина, что уносил вас от меня, мне не давало это покоя, всё оставшееся время. Как же мне хотелось быть на его месте и держать вас в своих объятиях. Этот несносный шевалье Вейлр.

— Он спас меня!

— Это так, герцогиня. Простите.

— За что?

— Что это был не я.

И моя голова уже покоилась на его плече. Прикрыв глаза, я замечталась. Тихое счастье, словно подкравшись сзади, взяло нас в свои объятия. Боясь его спугнуть, шёпотом дала своё согласие.

— А дядя, он будет на венчании?

— Он сильно болен, душа моя. Мы обязательно его навестим через год.

— Болен? Отчего же мне никто не сказал? Я хочу увидеть его. Мы расстались так плохо. Я переживаю.

— Ему, конечно же, станет лучше, не сомневайтесь, и вы обязательно встретитесь. Так невеста всё же решится на первый поцелуй?

Его дыхание, оно было совсем рядом.

— Конечно, но только завтра. Хорошо? Именно завтра молодая супруга подарит первый поцелуй своему законному мужу.

Я никогда ранее не слышала его смех. А может, это Вселенная, впечатлённая нашими признаниями, смеялась вместе с ним?

— Хорошо. Я провожу вас в спальню, герцогиня.

— Я там не одна, дон Себастьян.

Напряжённый взгляд мужчины, и интонация, чем-то похожая на интонации другого человека. Как любят они задавать этот вопрос:

— Синьорина Кристин, что я не знаю о вас?

— Не думаю, что юная мадемуазель Анжелик будет довольна, если вы её увидите в неглиже, я пройду первой и закрою полог. Не отправлять же мне вас обратно, в ночи по краю крыши.

Свечи, что неярким пламенем освещали двух девчушек, которые, обнявшись, спали в нашей, практически общей, спальне. Огромная кровать с шелковистым пологом и приоткрытые рамы окон. Нега, и уют, и лёгкое дыхание, что касалось нежных губок девочек. Наверное, именно они являются моим самым большим богатством в этом мире. Прикрыв сестёр одеялом, обернулась на осторожные шаги генерала:

— Тихо, пойдёмте.

— А где же спите вы?

— Всегда посередине, между девочками, отец проверяет нас каждое утро. Если я лягу в другой спальне, а она такая же, как и эта, и он не найдёт меня утром, именно здесь, у него удар случится, и он своим криком разбудит и испугает Луизу.

Пойдёмте, я провожу вас, дон.

Рассматривала наряд, традиционный для шестнадцатого века. Темно-голубой бархат и нежнейший голубой двухсторонний атласный шёлк с лёгкими переливами. Сама красота, грация и лоск, с длинным прекрасным шлейфом.

Ткань, вероятно, прошедшая весь Великий шёлковый путь, прекрасно держащая форму, была произведением искусств восточных мастеров, что же говорить об исполнении наряда и вышивке.

Мадонна! Герцогские цвета королевского дома Валуа.

Вышитые золотом королевские лилии на голубом шёлке, по подолу юбки платья и синий бархат корсажа. Богатейшая отделка рукавов венецианским кружевом. Диадема с инкрустацией, благородными васильковыми сапфирами и бриллиантами, подарок Его Величества. Ничего лишнего и в то же время по-королевски дорого. Очень.

— А вуаль?

Я тревожно смотрела на мадам Жанну.

— Отчего вы так волнуетесь, мадемуазель?

— Я ночью глаз не сомкнула, Жанна! Я словно и не Я вовсе. Это не со мной сейчас происходит. Тревожно, очень.

Сжала ладошками покрасневшие щёки, присев на диванчик.

— Мы всё продумали, Каталина, я так люблю тебя, дорогая. Позвольте, я причешу вас, герцогиня.

Жанна, взяв меня за руки, подняла с уютного местечка, шутливо прижалась ко мне, и мы глянули с ней в большое зеркало. Мне показалось? Или на лестнице, что отражалась за нашими спинами, мелькнули фигурки двух девочек в траурных одеждах, что встретили друг друга на мосту в Тулузе?

— Хочу принять ванну. Мне нужно успокоиться. Я боюсь становиться женой.

— Открою тебе тайну, это очень приятно.

— Что? Принимать ванну?

— Нет. Быть женой.

Переглянувшись с сеньорой Адорией, они весело улыбнулись.

— Вы о чём шептались только что?

Анжелик подозрительно смотрела в нашу сторону.

— Мы с Элеонор понесём вуаль невесты.

— Куда понесёте? — спросила осторожно.

И с этого момента я себе уже не принадлежала. У них действительно было всё готово. Я не понимала, как? Они что, давно знали, что мне даруют титул? Сама же я не хотела ни о чём думать, сопоставлять и догадываться. Волнение сжимало душу. Мелкой дрожью тряслись пальчики. Я не могла успокоиться и бесконечно крутила вокруг уха прядь волос.

— Оставь это. Всё твои нервы. Пошли, я помогу тебе с купанием. Эти процедуры, они всегда тебя успокаивали, лаванда поможет.

Жанна взяла меня за ладони.

— Где будет проходить венчание?

— Тихо дорогая, это секрет.

— Скажи.

— Это место, оно всегда тебе нравилось.

— Церковь Сен — Сюльпис, как у Адории?

Жанна радостно кивнула.

— Мадонна. Я волнуюсь. Я опять сбегу. Наверное.

Глаза Анжелик от восторга стали просто огромными. — Сестра, завтра Париж вздрогнет от таких новостей. Жана свела бровки:

— Везде охрана дорогая, мышь не проскользнёт, я думаю.

— Мышь? Ой, не могу!

И маркиза Анна, всплеснув руками, задорно рассмеялась. Её звонкий смех колокольчиком тронул подвески на люстре.

— Как раз наша мышка и проскользнёт: не будите лихо, княгиня!

Поняв подтекст этой фразы, легко улыбнувшись, я вдруг словно очнулась заново.

— Все эти годы у бедной мышки это очень хорошо получалось.

— Просто коты, возможно, удивлены были такой отчаянной её смелостью.

— Их сгубили чувства. Просто они все чуть, чуть были влюблены.

— В кого?

— Да кто в кого горазд!

Смеялись уже все. Громко и заразительно. В дверь раздался стук.

— Девочки тихо, а то донна Ингрид услышит и придёт в гости.

— А мы её не пустим!

И маркиза Анна сделала несколько лёгких па из вольты. Её красивые руки и отточенные движения могли вдохновить, наверное, даже Рафаэля на какой-нибудь невероятный шедевр.

— Ах, этот шевалье Вейлр, как он кружил меня в танце!

Мадам Жанна, словно колибри, порхнула к музыкальному инструменту, и, открыв клавесин, наиграла что-то очень милое. А затем ту мелодию, самую важную для нашей памяти, под которую выходила Анна на демонстрацию знаменитого ожерелья.

— Мы словно в нашем салоне для дам, будто и не было стольких лет испытаний!

«… горели свечи, все диванчики и кресла были заняты, раздавался весёлый смех, шла дегустация лёгких вин и закусок. Дамы порхали как бабочки, непринуждённо общаясь в лёгкой обстановке, и это был салон высокого искусства для того времени».…

Что-то неуловимо изменилось в атмосфере вокруг нас. Мы скинули с себя все заботы и тягостное бремя испытаний. Память вернула нас в прошлое. Анжелик и Элеонор раскружили пышные юбки своих нарядов в стиле невест двадцать первого века.

Дамы этого салона, прекрасные и горделивые, каждую из них коснулись крылом переживания и испытания, но как они были одухотворённо нежны и аристократичны. Казалось, с годами они стали ещё более драгоценными и неповторимыми.

Изменился настрой. Всё правильно. Всё будет хорошо.

Все невесты, они, безусловно, всегда красивы. Я не видела некрасивых невест. На пороге семейной жизни они облачаются в великолепные наряды и украшения. Но не это важно, в их лицах живёт надежда на счастливое будущее, в каждом их движении всегда скользит некая торжественность и необыкновенность, мне кажется, что каждая из них достойна самого лучшего в жизни. И это правильно.

После всех процедур и приятных хлопот меня подвели к зеркалу.

— Всевышний!

Хотелось смотреть, не отводя взгляда, познавая эту красоту. Не потому, что девушка в зеркальном отражении была гармонично грациозна, и одетая в необыкновенно красивый наряд, притягивала взоры. А потому что в выражении её миловидного личика, в глазах, что были сокрыты пушистыми ресницами, в надломе бровей была какая-то необъяснимая Вселенская тайна.

Словно она знала нечто, что не дано было узнать окружающему её миру. Это помимо её воли скользило блеском в глазах и нежной улыбкой на устах, притягивая к ней окружающих.

Подвенечная вуаль, её действительно нужно было придерживать позади кому-то, помогая невесте. Бесконечно длинная, отделанная венецианским кружевом, невесомо нежная: — и хрупкая, я под ней, в синем королевском бархате.

— Так хотел Франциск, он просил тебя сделать наброски и альбом со свадьбы. Как ты можешь. Хорошо?

— Он не приедет на венчание?

Жанна отвела взор.

— Нет. Говорят, он болен.

В волнении сжала руки.

— Я виновата перед ним. Очень. Обидела. Он не хочет меня более знать?

Слёзы показались на глазах, и холодные пальчики коснулись виска.

— Он смотри, подарки прислал. Словно и не помнит обиды. — Как повидать его до венчания?

— Оставьте тревоги, герцогиня. Всё наладиться. Не забывайте, Его Величество сейчас не один, вокруг него его семья.

— Но ведь мы тоже…

Запнулась.

Открылась входная дверь. Князь, вошедший в гостиную и застывший в изумлении, показался мне словно помолодевшим.

Именно сейчас поняла, что они с Франциском не чужие друг другу.

«— семья». Закончила начатую фразу. И испугалась её.

Бросилась к отцу в объятия, а затем преклонила колено, опустив голову, прошептала:

— Благословите, отец.

Он растерялся. Слёзы стояли в его глазах, но ведь сильные мужчины, они не должны плакать. Даже когда вот так чувства сдавливают в волнении грудь и руки боятся прикоснуться к девушке, которая сама по себе является, несомненно, чудом. Главным чудом в его жизни.

— Всем своим любящим сердцем, даю тебе, дочь моя, своё родительское благословение на венчание и вступление в брак.

Я словно увидала фотографию в альбоме. Нет. Картину. Маслом. Для потомков. Перед венчанием. Юная дева — невеста, склонённая перед отцом в окружении прекрасных дам, в великолепной комнате. Я подарю её дяде.

Отец, подняв меня с колен, накинув вуаль на лицо, положив мою ладонь на свою согнутую в локте руку, вывел из покоев.

Всё как во сне! Не выпускала его руку, держалась за опору как дитя. Всю дорогу смотрела, ожидая поддержки, только от него. Не замечая красивый свадебный кортеж, что двигался по улицам утреннего Парижа и любимого Рома, который под седлом и без наездника бежал за каретой.

Отец, он всегда должен вести дочь к алтарю. Всегда несмотря ни на что. Просто потому, что ей страшно. Очень.

Маленькие Росана и Луиза, что шли перед нами, и кидали лепестки роз на центральный церковный проход они были необыкновенно трогательны. Красивое и величавое убранство церкви. Сеньорита Росана, как старшая по возрасту, показывает пример своих действий для малютки. Всё быстро усвоив, Луиза была неподражаема, впрочем, как и в своё время Анжелик.

Придворные дамы герцогини Немур в серебристо — сине-голубых тонах, они величественно скользили, демонстрируя себя во всей красе.

И наконец, то, в этой очереди небывалого искушения мы с отцом были самыми последними.

Сколько людей в храме. Кто они все? Словно и не дышала, замер внутри маленький комочек. Сколько глаз, обращённых на нас. Тихий шёпот скользит по изумлённой толпе.

— Ваше Высочество, вздохните. Вы потеряете сознание.

— Не зовите меня так, отец. Просто Каталина.

— Девочки, что несут вашу вуаль, — они необыкновенно прекрасны.

— А я?

— Я уже говорил вам сегодня, что люблю вас больше жизни?

— Сегодня нет ещё.

— Люблю вас моя Аими.

— Он ждёт, правда?

— Да, дитя. Он безумно любит вас, как и я. Не сомневайтесь.

Он действительно ждал, стоя возле алтаря. Мой генерал. Не сводил с меня того самого взгляда, о котором я мечтала всё это время. Что-то зарождалось в душе. Хотелось протянуть руку. Ему. Встать рядом. Действительно, хотелось. И тихо, совершенно не диктуя никаких условий, не борясь за себя, сказать заветное «Да».

И оно прозвучало, удивив окружающих своей правильностью.

Словно единым выдохом колыхнулась венецианская родня, ведь всё прошло без всяких эксцессов. Пока.

Родовое кольцо Торризи оказалось у меня на пальце.

Он ждал. Ждали все. И снова замерло всё вокруг.

Удивлённо смотрела на супруга.

— Наш первый поцелуй, герцогиня.

— Вы думаете, это возможно, в храме? — Спросила улыбнувшись.

— С этого момента, мадам герцогиня, вы венчанная супруга генерала Торризи, — падре словно надулся от важности.

— Скрепите свой брак первым поцелуем! И пусть это будет традицией!

— Вы обещали, — прошептал мужчина, что стоял напротив, он не отпускал моей руки.

Вздохнув, кивнула в согласии и позволила себя обнять, заиграл орган.

— Я люблю вас, моя Донна.

— И я,… Люблю вас, Себастьян.

Не буду говорить, что поцелуй длился вечность. Ну как такое возможно? Что значит вечность, когда столько зрителей вокруг. Не губы, а наши глаза, они словно навеки повенчались с тем, чтобы не расставаться больше никогда.

А далее, очень медленно, к нам подошли Анжелик и Элеонор, держа в руках кружево моей фаты, затем отец и княгиня Жанна, они все сплотились вокруг меня. Сделав реверанс, я присела, склонив голову. Отец и мадам Жанна, сняли невесомую вуаль с моей головы, одев обратно на неё диадему герцогини.

Аккуратно сложив признак моей невинности и положив её в специальный ларец, как огромную ценность, они вручили её седому господину, стоящему рядом с женихом. Как оказалось, впоследствии старшему брату дона Себастьяна.

Все замерли. Тишина. Лёгкий шепоток раздавался в зале.

Теперь уже Себастьян, в изумлении, не отрываясь, вглядывался мне в лицо. Что творилось в его душе? Представляю. Чего он ожидал? Сомневался? Зря. Я не подведу.

Мой голос — он звучал негромко, но его слышали все.

— Супруг, венчанный мною в истине, и в вере церкви Святого Сульпиция, берёте ли вы обязательство перед всевидящим оком Господа нашего, Святой церковью и свидетелями, стоящими здесь, что будете оберегать наш союз, меня — вашу законную супругу и всех наших детей, что родятся в браке, все те годы, что пошлёт нам Господь. Что будете рядом всегда, в радости и горе, в бедности и богатстве, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас?

Замерло всё вокруг. Тишина в храме, и крёстное знамение, что донна Ингрид наложила на себя, не понимая, что происходит, напомнило мне нечто, происходящее когда-то, но я ждала. Он обещал.

— Клянусь, ваше высочество.

Генерал склонил голову. Поймала удивлённый взгляд его старшего брата.

— Наше прошлое и будущее соединились сегодня в бесконечный и неразрывный союз. Святая церковь тому свидетель. Я герцогиня Кристин Аими Немур, в присутствии вышеуказанных свидетелей венчаю вас, благородного сеньора Республики Венеции, генерала Себастьяна делла Торризи, своего супруга, на герцогский титул Немур, принадлежащий королевскому правящему роду Валуа.

Отец поднёс на специальной подложке мужской перстень, очень похожий на мою диадему, с большим сапфиром из ювелирной коллекции прошлых лет. Шевалье Ивонн на внешней стороне широкой шинки кольца сделал именную гравировку.

«Герцог Немур Себастьян делла Торризи».

— Вашу руку супруг.

Напряжение нарастало. Это было моим условием. Я приму титул, забуду про княгиню д' Арагонна, если изначально мы с супругом будем на равных.

Ни через год, ни через два, как изначально хотел отец, а в тот самый момент, когда я стану его венчанной женой, он станет герцогом. Эту ношу мы будем нести вместе.

Поймала растерянный взгляд Себастьяна.

— Доверьтесь мне, супруг мой.

Его рука оказалась в моих пальчиках, и перстень скользнул на безымянный палец его левой руки.

— Прошу святую церковь, которая является наместником Иисуса Христа во всём мире для истинной веры нашей, осветить и зарегистрировать данный союз.

Падре, наконец, то пришедший в себя, ещё долго читал молитву и действительно освещал наш союз. Когда же раздались его последние слова:

— Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Церковь разразилась аплодисментами.

Тётушка моего супруга, донна Ингрид, — она растроганно вытирала слёзы, что струились по её лицу. Один из её мальчиков, любимый Себастьян, и эта девчонка, что так невнимательна была к нему всё это время. Оказывается, вот оно как всё закончилось. Герцог. И во сне она не мечтала о таком.

«— наверное, я смогу полюбить эту малютку, французскую герцогиню, если они обязательно поспешат с ребёночком, мне просто необходим маленький внучек, как приятно быть бабушкой маленького герцога, что скажут благородные венецианцы на родине».

И донна стала подбирать самые восхитительные, на её взгляд, мужские имена.

«— а если родится маленькая девочка, Мадонна, как же хочется малышку, она будет только моей».

А на самых верхних хорах качнулась занавес, и высокий мужчина в маске, осенив себя крестным знамением, тихо прошептал:

— Девочка наша, давно я не испытывал такого восторга, а ведь она могла бы стать великой королевой.

Надвинув посильнее капюшон плаща, он вскоре растворится в толпе, что будет рукоплескать прекрасной герцогини Немур, которая верхом на благородном серебристом жеребце, в славянских традициях будет восседать перед своим супругом. Герцог же, бережно придерживая её одной рукой, направит животное на выезд из города. А свадебные распорядители, подкинув вверх россыпи серебряных монет, откроют бочки с винами Прованса и накроют столы посреди улицы с редкими закусками.

Долго ещё народ будет слагать легенды, рассказывая, что день венчания герцогини Немур выдался на удивление светлым и солнечным. Ни тучки не набежало на бархат голубого неба, ведь это однозначно очень доброе предзнаменование. А как звучали колокола!

А иначе и быть не может, ведь юная княжна Московии, крестница самого Его Величества, она была на удивление благочестивой и невинной.

А уж какая красивая, как, впрочем, и все дамы её свиты, так и словами не передать. Несносный характер? Так врут завистники. Однозначно врут. Она же словно Ангел, сошедший с небес. Только чего стоят её пожертвования перед исповедью, на нужды госпиталя св. Людовика.

Говорят, что их капеллан собирается открывать совершенно новое здание больницы для всех страждущих города.

А что же новобрачная? Уставшая дева, измученная переживаниями. Накануне, проведя с женихом бессонную ночь на крыше, отчего дома. Она, прижавшись к надёжной груди супруга, уснула, как только они выбрались из города. Позже её перенесут в экипаж, и четвёрка отборных вороных коней дормеза, унесёт спящую красавицу далеко, далеко от города влюблённых романтиков.

Множество экипажей и ещё больше всадников герцогской свиты, практически не останавливаясь в придорожных тавернах, только меняя лошадей на переправах, следовали тогда в порт Марсель. Для всего мира, герцог Немур, вёз молодую супругу на свою родину, в Венецию.

Властный, статный всадник, на одной из стоянок, подъехав к окну экипажа, встревоженно спросил:

— Как она?

— Спит, монсеньор. Всё хорошо, она перекусила и выпила немного ягодного морса, просто столько людей в церкви и все эти волнения, да ещё бессонная ночь. Я дам знать, как она окончательно проснётся.

Сеньора Адория следила за своей любимицей, что спала в объятиях маленькой Луизы.

«— так и доедем до Марселя, в глубоком сне».

Улыбка тронула губы благородной сеньоры. Она вспоминала дела давно минувших дней. Как в положении, скрываясь от гнева Его Величества, короля Франции, проделывала этот же путь много лет назад.

Выглянув в окно, поймала взглядом силуэт мужа и сына, они верхом следовали рядом. Росана спала на сидении, что находилось за её спиной.

Как странно устроен этот транспорт, его чертила когда-то Каталина, показывая отцу, как сделать удобства для путешественников. Мягкие диванчики, прикреплённые к полу кареты, и устройства на колёсах, чтобы не трясло сильно.

Неутомимая княжна Анжелик, сколько в ней энергии, тоже верхом, рядом с шевалье Арманом. Задумчивый граф Антонио ловит взглядом личико Элеонор, что иногда показывается в окно её экипажа. Улыбнувшись, ей, послал воздушный поцелуй.

Домой, наконец, то. На остров.

Как странно устроен мир.

Ведь все такие вот истории заканчиваются однозначно, всегда одинаково, словно под копирку:

«И жили они долго и счастливо»…

На мой же взгляд, история моей жизни в этом мире только начинала набирать обороты.

Осознав себя в полной мере, полностью пришедшей в реальность, после всех важных событий в наших с генералом Торризи жизнях. Держась за борт палубы каравеллы и смотря на удаляющийся берег Франции, только тогда окончательно поняла, что я замужем.

Потому как муж, он, стоя рядом, тихонько придерживая меня за локоток и с беспокойством исследуя моё лицо, спрашивал про моё самочувствие. Дождавшись смущённого моего положительного ответа, прикоснувшись губами к тыльной стороне моей ладони, смотря в глаза, с облегчением, заметил, что с волнением ждал моего пробуждения.

А я, прокручивая в голове наши отношения с отцом, понимала, что это была только тренировка.

Два чужих человека, поддавшись чувствам, сидя на крыше дома, заключили соглашение на совместное проживание на долгие, долгие годы, совершенно не зная друг друга. И стоящий рядом мужчина, он имел на меня слишком много прав.

Но ведь в этом веке просто не мысленно существование такой ситуации, что, пожив с мужчиной в отношениях, и заявив ему после, что мы не подходим друг другу, уехать, допустим, на съёмную квартиру, с тем чтобы, освободившись от надоевшего партнёра, занять себя чем-то очень интересным и важным.

Тревога, кружась туманом в душе, начинала тихонько скрывать те радужные планы, которые ещё, будучи невестой, я рисовала себе кисточками романтики в голове.

Далее в один из моментов, встревоженно глянув на мужа, я спросила:

— А где все? А Ром? Он с нами?

— Обратите внимание, ваша светлость, на судно, что идёт вслед за каравеллой. Оно вместило практически всех, о ком вы так беспокоитесь. Ваши сёстры решили испробовать его на практичность. С нами на каравелле остались только баронесса Мари-Энн с ребёнком и нянями, и донна Адория с супругом.

Не волнуйтесь. Маркиза Анна, на галеоне, и она достаточно строга со всеми. У неё не забалуешь, в дополнение с нами на остров отправился мой старший брат, и он тоже на галеоне «Звезда Венеции». Всё будет хорошо, и да Роммель, как и все остальные жеребцы этой удивительной породы, они спокойно взошли на галеон, их погрузкой руководила княжна Анжелик.

— Военный галеон под флагом Венецианской республики. Это ваше судно?

— Да, герцогиня.

Волнение ещё больше набирало обороты, пальцы коснулись виска, выдёргивая прядь из причёски.

«— только не крути её вокруг уха».

Отпустила ладонь. Словно время повернуло вспять, опять два судна. И снова я не принадлежу сама себе. Или я ошибаюсь?

— А затем, что?

Возможно, уловив тревогу в голосе, накинув мне на плечи, уютный плед, он отвечал, уже действительно, держа меня в своих объятиях.

— Оба судна встанут на охранный рейд возле вашего княжества. Они достаточно хорошо вооружены. На острове будут жить дети и женщины. Их семейный покой и уют — это тревоги и заботы их мужчин, дорогая. Пойдёмте в кают-компанию, вы мне покажите карту острова.

Я пыталась, видит бог, начать привыкать к мужу. Но как всё быстро неслось вперёд. Весь день мы были вместе, и всё больше меня беспокоил мой «долг», как правильно вы вероятно поняли, «супружеский».

Иногда его голос звучал совсем как сквозь туман. Прикосновения, разговоры и совместный ужин, накрытый нам в отдельной каюте. Я словно горела в огне. Мадонна! Я боялась его. Только не могла разобраться: боялась Его — как мужчину?

Или боялась «его» — как самого ответственного момента в моей жизни?

Или всего вместе?

— Мадам Кристин, вы слышите меня? — я вздрогнула от этого обращения, словно к замужней даме.

«— но я ведь замужем».

— Простите, я задумалась.

— Да что с вами? Вы напряжены и совершено, расстроены, расскажите мне о своих тревогах. Пойдёмте, я провожу вас в нашу каюту.

Шаги по коридору и тихая песенка няни, что укачивала малыша Шарля, привели меня словно в себя, но, возможно, ненадолго.

Заходя в каюту, мужчина говорил что-то про камеристку, а я не находила себе места от волнения.

— Не хочу вас смущать, дорогая, но в своём изяществе вы напоминаете мне некий чудесный цветок, который поднимается прямо из лесной зелени, стройный и необыкновенно ранимый. Весь день, вы, очень трогательно взирая на меня, совершенно не замечая этого, крутите пряди волос. Что так тревожит вас?

Целуя мне, пальчики, он становился всё ближе, я слышала его дыхание и готова была стать маленькой невзрачной бабочкой с тем, чтобы улететь куда-нибудь подальше. Его голос стихал, становясь очень интимным:

— Хотел сказать вам, что камеристки у вас сегодня не будет, мадам. Не будет её и всё наше путешествие. Как-то мы об этом не подумали сразу, сборы, они были так стремительны. А после, донна Адория сказала, что вы не захотите чужого человека нанимать, не волнуйтесь, я помогу вам с нарядом. Вы очень напряжены…

Эти слова, они были последней каплей. Взяв его руку в свои ледяные пальцы, прошептала в сумраке каюты:

— Я боюсь вас, герцог. И боюсь того, что должно между нами произойти.

Я не видела его взгляда, боялась поднять голову и заглянуть ему в глаза.

— Донна моя, поверьте, я разделяю все ваши страхи, правда, — слышала его дыхание, оно действительно сбивалось от волнения.

Его большой палец успокаивающе лёг на моё пульсирующее запястье.

— Да? А вы, отчего же? Разделяете?

— Я боюсь ненароком вас обидеть, возможно, причинив вам боль, и навеки оттолкнуть от себя, моя Донна. И этот приказ вашего дяди. Это волнует меня. Чрезмерно. Но всё после.

— Приказ?

Я недоумённо смотрела на мужа.

— Ш-ш-ш, всё после.

Он губами коснулся моего виска.

— Сейчас главное, это мы с вами. Я помогу вам приготовиться ко сну. Хорошо, что донна Адория сменила вам свадебный наряд, я бы не справился с ним.

Под его ловкими пальцами ослабла шнуровка на спине, и я свободно вздохнула.

— Вы искупаетесь и отправитесь спать, дорогая. Я проверю команду, судно и обязательно вернусь. Хорошо?

— Да, монсеньор.

Как всё стало продумано в этой каюте, словно созданной для новобрачных. В отдельной комнатке, в которую можно было пройти, в том числе и через коридор, уже стояла небольшая деревянная кадка с тёплой водой. Лежал кусочек небольшого мыла с моим любимым ароматом, сложенные стопкой полотенца уютно расположились в маленьком комоде.

Распустив волосы и окунувшись в воду, я словно растворилась в ней. Вначале вздрагивала от любых звуков, боясь, что муж зайдёт и увидит меня в таком виде, а после поняла, что это моё время, и, возможно, видя моё смущение, он специально дал мне его, чтобы я могла прийти в себя.

Раздался стук в дверь. Закутавшись в длинные и густые пряди волос, обернувшись, позволив войти человеку, стоящему за дверью, увидела сеньору Адорию.

Она помогла мне промыть волосы и окончательно приготовиться ко сну.

— Мужчины занимаются механизмом каравеллы. Ветер усилился, дорогая, если начнётся шторм, нам придётся убрать парус и включить механику, сейчас они с капитаном определяют наше местоположение, а далее по картам князя Давида попытаются найти зону, где шторма проходят с наименьшими потерями для судов, и уйти в безопасный регион. Отдыхайте.

Её голос звучал очень озабоченно.

— А галеон?

— Он оснащён двумя винтами, Кристин, после реконструкции сделал один рейс в Венецию и привёз дона Константино делла Торризи к вашему венчанию, и он успел уже пережить два шторма. Не переживайте, всё будет хорошо.

— Там же дети. Луиза и Анжелик.

— Росана и Максимилиан также на галеоне. Герцог и дон Рикардо всё решат. Успокойтесь.

С этими словами она вышла из каюты. Я слышала её голос в комнатах у баронессы Мари. Она рекомендовала молодой женщине уложить Шарля рядом с собой на случай сильной качки.

Ожидая непогоду, вначале сушила волосы, приоткрыв иллюминатор, затем лежала, закрыв полог кровати и затушив свечи.

«— привезти к вашему венчанию».

«— похоже, они не сомневались в моём согласии».

Кровать, вставленная в нишу в стене каюты, была надёжным островком для бедного сознания, которое отказывалось верить, что стихия может враз уничтожить всё, что попадётся ей под горячую руку. Хотя, чего уж скрывать, моё сознание, оно само было стихией, готовой смести всё на своём пути.

Хотя иллюзия защищённости, она хорошо срабатывала, и уже через четверть часа под шум работающего винта я засыпала, понимая, что Себастьян принял решение на хорошей скорости уйти действительно в безопасное место, уклонившись, таким образом, возможно, от заданного курса.

И я не слышала уже, как вошёл мужчина, которого несколько дней назад я назвала своим мужем. Как пройдя в ванную комнату, он готовился ко сну.

В его объятиях я сквозь сон слышала шёпот о том, что на судне нам придётся делить эту спальню, одну на двоих, и уже на острове мы расселимся по разным покоям.

Неосознанно прижавшись к нему, ощутив надёжную защиту и заботу, я, наконец, то окончательно расслабившись, ушла полностью в состояние глубокого сна. А утром, проснувшись в одиночестве, вспоминая его лёгкие поцелуи, что касались меня в самых неожиданных местах, не могла понять, во сне это было или явью. И вновь смущалась под его взглядом днём на палубе.

Этот роман, он длился все две недели нашего путешествия. Сомнения и метания днём, и в противовес им, ночные объятия и поцелуи, беседы на палубе под луной.

Он так много знал о море, о звёздах и созвездиях, о военных людях и их морских приключениях. Мне было интересно с ним. С его слов я делала наброски тех сражений, о которых он мне рассказывал. Конечно же, это было военные галеоны Венеции, победившие корсаров в неравных боях.

Делала зарисовки нашей свадьбы, как просил Франциск. Наслаждалась прекрасной погодой Средиземноморья.

Однажды. Как же это было волнительно, утопая в его объятиях, словно в тёплых водах океана, я уже совершенно не помнила своих страхов. Я хотела чего-то большего. Хотя мы все прекрасно понимаем — чего. Он словно разбудил во мне женщину, прекрасную, желающую любви. Ведь память прошлой жизни, от неё никуда не денешься.

— Как только мы будем дома, вы станете моей? — шептал его голос, полный волнительной страсти.

— Вы дороги мне, очень. Я люблю вас бесконечно, моя Донна. Вы доверитесь мне в полной мере?

Услышав моё тихое согласие, словно всхлип, раздавшееся в темноте каюты, он обрушился на меня, словно шторм среди ясного неба. Его поцелуи сносили все преграды. Вот его руки, уже знающие каждый миллиметр моего тела, его губы, они везде.

Он рядом. Навсегда.

Я слышала томный стон, мой или его? Возможно, нам действительно вторило всё живое на земле.

— Не здесь, моя дорогая. Я не поставлю вас в такое неловкое положение перед всей вашей командой. Всё произойдёт на острове, в узком кругу семьи. Вы только верьте мне.

В том состоянии я не успевала осмыслить всё сказанное им.

Проснувшись же утром и, стоя на палубе, рассматривая на горизонте остров, разрыдалась от восторга, словно девчонка.

Эмоции, они переполняли меня.

Чайки кружили, рассмотрев с высоты своего птичьего полёта путешественников. Хотелось воскликнуть, что я вернулась, что я дома!

Тёплый ветерок коснулся лица.

«— наша девочка приехала, наша Каталина».

Забыв про любые опасности, торопила шевалье Вейлра. Но его рассудительный голос, остановив все мои порывы, напомнил о том, какой подарок мы оставили для незваных гостей.

На воду спустили шлюпки с галеона. Капитан Луи и шевалье Вейлр, только они знали, как нам проникнуть на виллу. Всё было очень волнительно. От малейшего колебания воды что-то огромное показывалось в водном пространстве близ акватории княжества.

На конструкциях, что когда-то оставили наши предприимчивые мужчины, за все эти годы, пока нас не было, под водой наросли моллюски. По этой причине мины были внушающими и огромными, их удерживали толстые цепи, что крепились металлическими распорками к скалистому прибрежному дну. Мы не знали, будет взрыв от столкновения с ними или нет, и старались быть очень осторожными.

Нас перевозили группами. Изначально в первый рейс ушли мужчины и часть команды. В гроте, через который можно было проникнуть на виллу, очень долго открывали решётки, которые также были покрыты наростами в подводной своей части. Казалось, время остановилось и замерло, не желая спешить. Матросы с двух судов, по очереди погружаясь в воду, срубали наросты.

Долгое ожидание и трепетные переживания заставили всех пассажиров выйти на палубы. День шёл к своему логическому завершению, наконец, то мы были на шлюпке. Муж помог мне спуститься в неё по верёвочной лестнице, он уже успел проверить безопасность всего острова.

— Рыбацкий посёлок, он съехал, дорогая. Людей там, по всей видимости, давно уже нет. Но вас ждёт сюрприз.

— Сюрприз, — словно эхом вторила ему, замирая от предвкушения. Миновав грот, поднималась по внутренней лестнице, что уходила в скалу. Спешила посмотреть на строения.

Волновал, прежде всего, вопрос расселения всех приехавших и степень износа виллы. Понимала, что чудес на свете не бывает. Придётся достраиваться и ремонтироваться. А пока потеснимся.

— Мы займём прежние мои покои, хорошо?

— Мы? Вы не захотите отдельных апартаментов, герцогиня?

Смутившись и опустив взор, я вдруг поняла, насколько привыкла к тому, что он рядом.

Незнакомец, что учтиво кланялся в Венеции, ожидая моего решения в отношении прекрасной орхидеи, стал вдруг близким человеком. Как всё это сложно. В будущем эти чувства будут называть весомо «химия».

Роща из цитрусовых деревьев, она действительно стала рощей. Мадонна, сколько лимонов и мандарин. Небольшой огородик, он исчез в зарослях вездесущих колючих деревцев и кустарников. Коттеджи для семей поселенцев, они утопали в зарослях лимона.

Дети, мимоходом, не сдерживаясь, срывали фрукты. Неосознанно их лица озаряли улыбки, когда они разглядывали ярко-оранжевое мандариновое чудо. Мой взор натыкался на изящные линии оливковых листьев, выделяющихся на фоне ярко-синего бескрайнего неба.

Склоны скалистого хребта, покрытые оливковыми деревьями, впечатляли своей насыщенной тёмной зеленью, с нею резким контрастом выделялись небольшие скошенные лужайки, видневшиеся то там, то тут. Было такое впечатление, что над этими газонами поработали ландшафтные дизайнеры и завезли, вероятно, семена особой, очень яркой травки.

Небольшое стадо горных коз, выйдя из тени рощ, стало спускаться к морю именно в том месте, где когда-то стоял рыбацкий посёлок. Так вот кто стрижёт эти лужайки.

Удивлённо рассматривала их, вспоминая, как закупила перед самым отъездом несколько голов этих животных много лет назад.

— Это и есть сюрприз: дон Рикардо сказал, что на внешнем склоне острова их очень много.

— Козы? А, Ром! А как же он?

— Жеребцов и несколько кобыл высадят на внешнем склоне острова на выпас, не переживайте, мадам. У них будет несколько неприятных мгновений при переходе с судна по трапу на сушу. Но, думаю, всё закончится очень даже хорошо. Смотрите, сеньор Пломмия уже расселяет людей.

А далее его голос, он стал мягче и словно тише, он обволакивал моё сознание:

— Пригласите мужа, ваше высочество в наши покои.

— Хорошо, монсеньор. Я скромно склонила голову.

Вся эта ситуация, она была волнительной, очень. Мы были вдвоём в наших покоях. Словно в преддверии чего-то очень важного. Каждое слово, и острожные его касания, лёгкий вдох и улыбка. Я понимала, что Себастьян — он в этой ситуации был охотником, который осторожно продвигал свою жертву к логическому завершению того, что произошло в церкви.

Но было что-то ещё. Невысказанное.

Трепет охватывал сознание. Мы словно болели одним и тем же вирусом, что жаром охватывал всё тело. И как ни странно, я понимала, что мне придётся сдать свои позиции на милость победителя. Буду ли я побеждённой в этой ситуации или получу некую власть над этим мужчиной, над всей ситуацией. Искала выход.

Пытаясь скинуть это пленное наваждение, оглядывала комнаты своих покоев.

Они требовали уборки и проветривания. Тогда, в прошлом, мы уезжали в большой спешке. Пройдя в кабинет, не могла совладать с памятью. Однозначно для меня это строгое помещение со шкафами, сделанными на заказ, большим окном и удобным деревянным резным креслом, является местом страстей и небывалых планов. В прошлом.

Именно здесь маркиза Анна, глотая невыплаканные слёзы, обещала стать Элеонор настоящей её мамой. А у меня рождались необыкновенные творческие проекты. Адория же, качая маленького Максимилиана, спрашивала советы по ликвидации бессонных ночей. Мадам Жанна, удивлённо приподымая бровки, слушала про эпиляцию. Меня охватила ностальгия.

Покинула бы я тогда остров, зная, что меня ждёт в Шотландии?

Не знаю. Как заставить себя не думать о прошлом? Перестать анализировать его, ища лучшие комбинации жизненных решений. Ведь ничего уже нельзя изменить.

Ничего. Надо жить настоящим.

Итак, уборка.

Лишних людей, их просто нет. Нет камеристок и горничных. Завтра будем заниматься вопросом по найму служащих, но ночевать ещё одну ночь на судне просто не хочется.

Повернувшись к мужу, высказала свои мысли.

— Мне нужен юнга с галеона, и мы займёмся уборкой наших покоев. Этому примеру должны последовать все, кто хочет сегодня ночевать в имении, разъезжать туда, сюда не вижу смысла. Все устали за день. Гонять гребцов опять на судно — это будет неправильно, им и так сегодня досталось. И эти всплывающие объекты. Лучше оставить всё так, как есть.

Открыв сундуки, что простояли в гардеробной практически десять лет, искала лёгкое холщовое платье, дневная жара уже спала. Но всё же переодеться не мешало бы. Отогнув плотный холст и несколько комплектов постельного белья, нашла устаревшего фасона, из натурального шёлка платьице в мелкий цветочек по самому подолу. Нежное и красивое. Хм, но немного не по размеру. Нужно будет немного поправиться.

— А вы, мой супруг, организуйте с мужчинами настоящую охоту. Людей на остров приехало много, необходим хороший ужин. Я уверена, что овцы тоже расплодились, и сеньора Пломмия будет вам весьма благодарна за свежее мясо к ужину. Когда начнёт смеркаться, вы ничего не найдёте, боюсь, что они совсем одичали.

Герцог удивлённо рассматривал молоденькую девушку, что спокойным голосом оговаривала их действия на сегодняшний вечер по обустройству всех приехавших людей. У неё это получалось настолько естественно, как будто она этим занималась всю осознанную жизнь.

Постучав в дверь кабинета, сеньор Рикардо, доложив о проделанной работе и спросив о планах на ужин, исчез заниматься дальше обустройством всех и вся.

Сеньора Адория пришла спросить за юнгу и про воду, интересуясь, включили ли её подачу, так как она уже занялась обустройством их с мужем спальни. А ещё её интересовали помещения для стирки белья на первом этаже.

Княжна Анжелик с малышкой Луизой — пригласила их в гости через несколько часов, исключительно как наведут у себя порядок в покоях.

Вилла и близстоящие коттеджи стали напоминать большой улей. И все благородные дамы, что, утопая в шелках и драгоценностях, на их венчании, делали грациозные реверансы. Маркизы и виконтессы… Они, в один миг, стряхнув с себя всю эту роскошь, как будто давно ожидая этого, на глазах превращались в совершенно других людей, готовых заботиться об окружающих и о себе самостоятельно, они становились практичными и очень целеустремлёнными женщинами.

Самостоятельно переодевшись и заплетая косу вокруг головы, его юная жена, улыбаясь, встав на носочки, подарила ему нежный поцелуй. А затем, поняв, что он пока осмысливает всё происходящее, выйдя на большую террасу, что была украшена колоннами из белого мрамора и кустарниками с экзотическими цветами, что росли в больших глиняных горшках, позвала моряка с каравеллы, и спокойно объяснив, что ей нужно, вернулась в комнаты.

Мужчина, стоящий посредине небольшой гостиной, — отмер. Улыбаясь, рассматривал её. Судьба подарила ему совершенно необыкновенное чудо, о котором он мечтал последние годы. А затем, подхватив на руки супругу и, закружив по комнате, целуя, спросил:

— Вы будете ожидать мужа с охоты, моя маленькая герцогиня?

— Так и будет, муж мой. Конечно. А ещё я устрою вам невероятный сюрприз, господин герцог. Ступайте, вы совершенно растерялись, а ведь в первую очередь нам необходимо позаботиться о тех, кто сегодня заступит на вахту и будет первыми охранять остров.

Её последние слова словно вернули мужа на землю обетованную, и в коридоре послышались его приказы. А в покои герцогини тихими шагами вплыла мадемуазель Илона с двумя юнгами с галеона.

— Мы поступили в ваше распоряжение, Ваше Высочество.

Я недоумённо разглядывала девушку, делая выводы, что муж мой ещё тот интриган.

Значит, камеристки у меня нет, и не будет. Понятно.

— Добрый день, мадемуазель, необходимо здесь всё привести в порядок, особенно в гостиной, спальне и ванной комнате. Остальные помещения подождут до завтра. Порядок должен быть и в гардеробной: найдите больше лёгких платьев в сундуках и обуви. Я же пойду и согласую меню на вечер и на завтрашний день, посмотрю, как расселили детей и что там, в прачечной. На каком этаже разместилась маркиза Анна?

— Она занимает часть третьего этажа, мадам.

— Мой подвенечный наряд упакуйте в отдельный чехол и повесьте в самое дальнее место в гардеробе. Спасибо.

И я уже шла в сторону тех, кто, уставший от проделанных множественных рейсов на шлюпках, ожидал какой-либо перекус и возможность искупаться в пресной воде.

Зарядив кока с каждого из судов в помощь сеньоре, Пломмия, распределила обязанности на кухне, пообещав, что юнги обязательно появятся у них после уборки в качестве помощников, и что завтра управляющий однозначно в городе начнёт работы по найму сотрудников. А в данный момент просто необходимо накормить всю огромную команду матросов и отправить дежурных с провиантом на суда.

Успела побывать везде. На всех этажах виллы и в коттеджах посёлка. Отдельно проконтролировала, как устроили старшего брата мужа. Он занял покои моего отца. Мужчина удивлённо наблюдал, как я попросила одну из нянь баронессы Мари-Энн навести порядок в его апартаментах.

Проведя ревизию в шкафах и сундуках, которые стояли в гардеробной комнате отца, показала женщине, что можно использовать сегодня, заранее просушив и проветрив и, разумеется, успев, это сделать, до того, как зайдёт солнце, а что необходимо отдать завтра в прачечную. Рассказала дону Константино, как пользоваться бассейном.

А затем наведалась в детскую к Мари-Энн и Луизе, а следом к маркизе Анне, которая выходила из своих комнат, так как услышала мой голос и была готова помочь мне в организаторских вопросах.

Всюду за нами следовал синьор Луиджи, записывая всё, что я ему говорила.

Почувствовав запахи с кухни, поняла, что проголодалась, безумно. Мне кажется или пахнет наваристым бульоном с овощами? Мм-м. Значит, мясо было добыто.

Отчего то мне думалось, что Себастьян озадачен чем-то, это его молчание посреди комнаты. Возможно, показалось. В нашей столовой девочки уже занимались сервировкой стола, доставая из буфетов скатерти и салфетки, рассматривая их на предмет пригодности. Решили раздвинуть овал, сделав ещё больше стол, и скомпоновать несколько столовых сервизов, подходящих по расцветке. Семейство значительно увеличилось после слияния его с родом Торризи.

Граф Антонио и шевалье Арман организовали дежурства на кухне свободных матросов, что накрывали столы в широких коридорах первого служебного этажа.

Ещё один момент, очень важный: как я могла забыть про него. Зрительно картинка рисовала мне нашу первую ночь на острове.

— Синьор Луиджи, проконтролируйте, пожалуйста, чтобы маяк в сумерках был зажжён и горел всю ночь.

Всё заработало, как и должно было быть. В том числе и кадки для стирки белья. Дон Рикардо и шевалье Вейлр принесли первую партию жидкого топлива.

А далее, закрывшись в ванной комнате своих покоев, плавая в бассейне, величиной с детский, возможно, но зато с тёплой водой, с удовольствием снимала с себя дневную усталость и волнения. Одевалась к ужину, стараясь как-то обыграть устаревший вечерний наряд из хлопка.

Не заметила, как, тихо отворив двери, в гостиную зашёл муж. Встретив его взглядом в отражении зеркала, улыбаясь, пожелала хорошего вечера.

А затем смущённо показывала, как пользоваться ванными удобствами. В гардеробной уже висели его чистые одежды, полотенца стопкой лежали в шкафу.

— Монсеньор, я жду вас к ужину. Собирайтесь. Как прошла ваша охота?

— Охота?

Его рука скользила по моим распущенным локонам, частично собранным в незамысловатую причёску.

— Я расскажу вам на ужине, душа моя. Дождитесь меня. Я управлюсь быстро, так как, найдя небольшое удобное местечко, искупался в море. Вы знаете, это место? Там ещё полуразрушенная ротонда стоит с колонами из мрамора.

Он склонился для поцелуя.

Я же, вспомнив, как мы купались с Жанной в некоторой скрытой от всех глаз бухте, покраснев, заворожённо кивнула.

— Мы искупаемся там вместе? Я приглашу вас на свидание? Завтра? Моя Донна?

— Да. Монсеньор.

Я сдавала позиции, моё сознание подводило меня. Но не ощущала себя при этом побеждённой.

Ужин: — не помню его вовсе. Улыбки и эмоции близких людей. Их поздравления и внимательный, испытующий взгляд дона Константино.

Он словно хотел мне что-то сказать, провожая из гостиной. А, возможно, я просто себе это придумала.

Наша спальня и шум волны, перебирающей мелкую прибрежную гальку. Лунный свет мягко освещает фрески на стенах, и шелковый полог большой удобной кровати, что подвязан шнурами к витым столбам.

— Любовь моя, — таинственный шёпот, будоражит кровь.

Себастьян, встав на колено, прижавшись к моей груди горячим лбом, молчит, словно решаясь на что-то. Его дыхание, оно проникает сквозь плотный корсаж, согревая тело. Оно доходит до самого сердца.

— Вы вся моя жизнь. Доверитесь ли вы мне так, как я вам тогда у алтаря?

Его слова, они также стремятся к самому сердцу. Моему. Тревожно пытаюсь понять, о чём речь. Слушаю, теряясь от неизвестности.

— О чём вы, дон Себастьян?

— Право первой ночи.

Возможность мыслить, она отступила в бездну. О чём он? У кого это право? Ничего не понимая, трясущимися руками отстраняла его от себя. Слушала слова. Идущие из самой глубины его измученного сердца. И не хотела верить в то, что происходит.

— Оно уже осуществилось, так заявил испанский граф, а после вы прилюдно надели на его палец кольцо. Вы, принцесса по крови, сами сделали это! Это было ваше решение. И дали клятву верности ему перед всеми. Ранее его король приказом решил будущее своего подданного с не любимой, и нарушил то таинство, что произошло между вами. Поэтому родилось мёртвое дитя, что они с навязанной ему сеньорой зачали в грехе. Он утверждает, что его истинная супруга — Вы!

Я отрицательно, в тихом ужасе мотала головой.

— Нет! Этого не было! Я не была с ним близка! Он безумен! Я отменила свою клятву, об этом есть запись в судовом журнале каравеллы.

Я пыталась вырваться из объятий мужчины и убежать в ванную комнату. Хотелось спрятаться от всего света. Сбежать, уехать на край земли. Всё обдумать. Ненавижу этот мир! Хочу в горы!

Казалось, свет, он скоро померкнет предо мной.

— Он собирался подать ходатайство в Ватикан о расторжении нашего брака, если таковой состоится.

— Отпустите меня!

Его руки, что держали мою талию, я пыталась их разжать.

— Никогда. Я боюсь вас потерять. Навсегда. Не отпущу, пока не выслушаете меня. Наша первая близость, она пройдёт при свидетелях. Сегодня. Мой брат и лекарь Его Величества, а ещё виконтесса де ла Кано, и святой отец из местного аббатства, они будут находиться в этой комнате. С них будут взяты свидетельские показания, и с доказательствами вашей девственной невинности всё это будет отправлено в Ватикан, с ходатайством отклонять какие-либо требования испанского гранта в отношении герцогини Немур. Именно поэтому мой брат, оставив все дела в Венеции, приехал на наше венчание.

Это приказ вашего наставника, крёстного отца, короля Франциска. Вы рождены инфантой, вы-герцогиня, ради нашего будущего и будущего наших детей, прошу вас, доверьтесь мне.

У меня словно обрывалось всё внутри. Отец и дядя, они предусмотрели всё, чтобы не отдать меня безумному графу. Многолюдное венчание и титул, скорый отъезд и реконструкции судов, многочисленная охрана. Остался последний шаг. Слёзы текли не останавливаясь.

— Любовь моя, послушайте, герцогиня Орлеанская, она, каждый раз рожая прилюдно, дабы никто не усомнился в происхождении её детей, она терпит это. Мы задёрнем полог, доверьтесь мне.

Закрыв руками лицо, я горько плакала. Вздрагивая от каждого его прикосновения.

— Люблю вас, моя девочка. Я буду аккуратен. Клянусь. После я помогу забыть вам всё это, словно безумный сон.

Его поцелуи ловили каждую мою слезинку.

— Я ненавижу этот мир, — рыдая, шептала на русском языке, — безумное средневековье, просто позовите лекаря, он же приехал с нами на галеоне. Пусть осмотрит меня. К чему весь этот абсурд. Я отомщу, Альберто делла Серда, ударю по самому больному. Ещё не знаю как.

— Мадонна! Я отомщу!

Всё остальное было словно в забытье. Его объятия и поцелуи, присутствие посторонних, за пологом я слышала их дыхание.

Когда же боль пронзила моё тело, а крики раненой души раздались в покоях и, полетев в открытое окно, стали достоянием всего княжества, то, прижавшись к ставшему такому родному в этот момент человеку, я умоляла его прекратить.

— Я не хочу. Остановитесь. Пусть они уйдут, — рыдала ему в плечо.

Не выдержав, не испытывая ничего, кроме внутреннего опустошения, отдёрнув полог кровати и взяв на руки плачущую девушку, что прятала лицо у него на груди. Закутав прежде её в покрывало, мужчина с безумным видом, несмотря ни на кого, скрылся в ванной комнате, оставив на всеобщее обозрение алые пятна на шёлковых простынях, что с такой любовью застилала сегодня для нас мадемуазель Илона.

Он целовал меня, прося прощения, клялся в любви, просил не покидать его никогда.

— Себастьян, прошу. Пожалуйста. Возьмите кинжал, разделите простынь на две части. Одна её часть должна остаться в доме, в нашем роду. Я не верю им. Ради нас и наших будущих детей. Умоляю. Все показания свидетелей, пусть они будут в двух экземплярах, позовите графа Антонио, он всё оформит в моём кабинете.

А после, сидя на лавочке, ожидая, когда наберётся вода в бассейн, аккуратно снимала окровавленную кружевную сорочку. Как же обидно за всё. Всхлипывая, утирала слёзы. Не могла поверить, что всё это происходит именно со мной.

Его шаги за спиной и сильные руки, подхватив, через некоторое время, погрузили меня в тёплую воду.

Он, молча смывая подсохшую кровь в самых моих сокровенных местах, не мог смотреть мне в глаза. Укладывая спать в начисто застеленную кровать, не оставлял ни на секунду одну. Я слышала голоса в своём кабинете.

Антонио, он сражался за каждое слово в показаниях свидетелей, — ему вторил голос дона Константино, напоминая, что кабинет никто не покинет, пока всё не будет составлено должным образом в двух экземплярах.

Но всё когда-нибудь заканчивается, и эта безумная ночь, в которую я стала действительно супругой своего генерала, она тоже закончилась.

Через несколько недель я уже не вздрагивала от прикосновений человека, который дал мне время прийти в себя. Он был терпелив и обходителен. Весьма.

Наши свидания происходили в уединённых местах. Роман, он продолжался. Пешие и конные прогулки по основному хребту и склонам острова, мы изучали собственность, планируя жить здесь годами, да просто всю оставшуюся жизнь. Я показала ему лестницу, что вела из нашей ванной комнаты в помещения в скале. Мы часто встречали вместе рассветы в той потаённой комнате, где когда-то хранился наш золотой запас.

Изящная ротонда, что была скоро отремонтирована на одном из внутренних островков, создавала иллюзию уединённости. Подойти к ней можно по каменному мостику, на котором были установлены копии античных ваз с цветами. Всё выглядело очень просто и в то же время удивительно изысканно.

Это было только нашим местом. Именно в этом уютном здании с колоннами я смогла забыть ту ночь, и полностью расслабившись, ответить взаимностью на чувства и желания герцога. Нас переполняло нечто, и я просто не хотела даже слышать о внешнем мире, отсылая графа Антонио и юристов клана Торризи в Неаполь, регистрировать княжество д' Арагонна, в которое входил остров, и его акватория, как наследственные активы герцогини Кристин Аими Немур.

Ответы, пришедшие через несколько месяцев от Ватикана и Неаполя, они порадовали нас.

Оказывается, дядей и его тайной канцелярией была проведена очень большая работа. Найденные свидетели подписали свои показания о том, что граф, безумно увлечённый юной княжной Кристин Аими д' Арагонна, в её бессознательном состоянии, не выполнив все предписания врачей, вывез девушку из Венеции. Всплыли слишком многие грехи испанского гранта. Гарем в Марокко и смерть юной баронессы во Франции, да много чего, в том числе и истязания плетью своей юной супруги в беременном состоянии. Как ни странно, но именно в этой истории короли Франции и Испании пришли к единому мнению с Ватиканом: о разводе герцогской четы Немур не может быть и речи.

Моя девственность была просто последним звеном в цепи расследований и доказательств в этой жуткой истории.

Благородное испанское семейство юной супруги графа, прослышав про следствие, проведённое святой церковью, забрало свою дочь из монастыря. Как не надеялся граф стать вдовцом, у него это не вышло.

Учёные мужи Неаполя, утвердив все документы на остров в собственность герцогской фамилии, в процессе несколько раз напомнили про неуплаченные сборы и подати с владения таким большим имуществом за много лет.

Выставив же счёт, который мои представители оплатили в тот же день, они очень хорошо пополнил казну испанского наместника, что управлял на тот момент страной. Мы практически заново купили остров, на котором уже основательно расселились все его жители.

Установив в кабинете ещё один стол, мы с мужем много работали.

Какой огромный труд — семейная жизнь.

Экономика и управление, охрана и вооружение — всем островом, всё легло на наши плечи.

«— княжество», — как звала я его по старинке.

Оно приобретало совершенно другой вид, благодаря ежедневным трудам всех прибывших на него.

Именно в эти дни я задумалась о виконтах де ла Кано, и не только о них. За столь многие годы я впервые думала о людях, которые были членами нашей семьи. В связи со всеми нашими перемещениями и продажей первого имения близ городка Кретей во Франции, многие из них оставались безземельными носителями дворянских титулов, несмотря на большой вклад в дела рода. Слишком многое требовало моего вмешательства с учётом полученного титула. Я должна была о них позаботиться.

Должна.

Итак, в какой-то из дней я спросила сеньора Рикардо и донну Адорию об их предпочтениях.

— Что вы имеете в виду, ваша светлость? — сеньора Адория заметно нервничала.

— Я имею в виду вашу недвижимость, которая по праву собственности будет принадлежать именно вашей семье, дорогая. Вы мне словно мать, все эти годы я всегда ощущала вашу заботу и поддержку. Мои вопросы не означают, что в связи с замужеством я хочу расстаться с вами, поверьте, я безмерно люблю вас, и никогда не отпущу куда-либо, но у вас подрастает сын и ваша воспитанница, у них должно быть своё имение.

И тогда я услышала в ответ, что только остров они считают своим домом, несмотря на то, что князь д' Фуркево закрепил за ними право собственности на определённую часть дома в Париже.

Определившись с их предпочтениями, указом закрепила за виконтами ту часть острова, где когда-то стоял рыбацкий посёлок с близлежащей оливковой рощей. На вопрос дона Рикардо о строительстве собственной виллы ответила, что, безусловно, это прекрасная идея, но я попрошу его включить в проект крепостную стену, которую мы хотели бы воздвигнуть в определённых местах герцогства. Обещая помощь в финансировании строительства и обеспечения должного вооружения на необходимых участках этого стратегически важного сооружения.

Шевалье Вейлр, Арман и Ивонн, капитан Луи — все получили баронские наделы на внешнем побережье острова, закреплённые специальными указами. В которые входили пастбища, оливковые и лимонные рощи. И которые должна будет соединить защитная крепостная стена.

Сеньоры Пломмия и их воспитанница — баронесса Мари-Энн получили в собственность два больших коттеджа с близлежащими земельными участками возле главной виллы.

Началась застройка герцогства. Это был единый огромный план укреплённого большого населённого острова. По рекомендациям мужа, многие члены семейства Торризи, приехавшие с нами, получив землю на острове в пожизненное владение и возможность передачи её по наследству, начали строительство вилл и коттеджей. Они с удовольствием вкладывали свои золотые запасы в свои будущие владения недвижимостью. Об этом в Венеции они не смели даже и мечтать, проживая единым кланом в большом палаццо. Мы «привязывали» людей к их имуществу и земле, давая возможность мужчинам обзавестись семьями и детьми. Надеясь, что через несколько лет непреступный остров будет под надёжной защитой мужчин, которым будет что терять в случае поражения.

К весне я уже и не представляла, что может быть как-то всё по-другому. Настолько островная жизнь поглотила всё моё сознание. Я боялась, что в какой-то момент Анна засобирается домой, во Флоренцию, забрав с собой Элеонор. Ведь вся семья была в сборе. Ждала только отца с Жанной и младшими близнецами. И Бланку с детьми и мужем в гости.

Маркиза Анна же, мягко улыбаясь и купаясь в тёплом море, со мной и сеньорой Адорией, совершенно не выказывала никакого желания к какой-либо дальней поездке.

Восстановленная ротонда днём была нашим укромным местом, её мраморная лестница спускалась к мелководью, мы были сокрыты от мужских глаз деревьями, что безмерно разрослись. Это был просто рай. Играющие дети у нас на глазах, лёгкий обед, фрукты и продукты из моря, что привозили моряки к столу каждое утро. Казалось, всё, о чём мы мечтали, оно было у нас под рукой.

Мы не задавали вопросов маркизе, понимая, что женщина во Франции не решилась связать себя отношениями с мужчиной, который мог подарить ей только ежеминутное наслаждение.

Благородная Анна, она стала совсем другой, мишура и блеск придворной жизни уже не влекли её к себе. Но она любила его. Франциск был для неё всем.

— Мои управляющие прибудут скоро в порт Салерно с отчётами. Я могу позволить себе и дочери этот отдых. Вот если бы ещё лаванда цвела на склонах ваших сопок, герцогиня, я бы попросила у вас небольшой участок земли и построила виллу, однозначно из мрамора в розовых тонах.

Так могла говорить только самодостаточная женщина. Отдых, он нам нужен был всем, а климат Средиземноморья как никогда способствовал этому.

— Отчего так звонят колокола? — Проснувшись, я с недоумением смотрела на мужа.

Проводя всё больше ночное время суток на своём островке любви, практически полностью переехав в ротонду, что скрывалась в зелени оливковых деревьев, я не могла понять, откуда доносится звон колоколов.

То, утихая, то словно ветром приносимая волна звука, прорывающаяся в приоткрытое окно и тревожно путающаяся в кружеве занавесок. Она была не только в сознании, она была везде.

Муж изумлённо смотрел мне вслед, когда, накинув шёлковый палантин, я босиком выбежала на крыльцо, что уходило прямо к морскому мелководью. Ветерок с моря взволнованно донёс до меня звон колоколов.

— Себастьян!

Словно всё плыло у меня перед глазами. Маревом была устлана прибрежная волна.

— Себастьян!

Кричала, в ужасе закрывая уши. А далее, оказавшись в объятиях мужа, а следом и в спальной комнате, с трудом справлялась с тошнотой.

— Мне нужно в будуар, мне плохо. Этот звук! Отчего он не прекращается?

— Дорогая. Да что с вами? Послушайте, какая тишина, и туман на улице, он словно отделил нас от всего мира. Муж обеспокоенно прижимал к своей груди мою голову.

Я судорожно, словно по наитию, вспоминала сроки своих последних лунных дней, которые возобновились совершенно недавно.

— Их не было!

Я изумлённо смотрела в глаза мужа.

— Мой цикл! Его не было.

Помня, что говорил мне князь Давид много лет назад.

«— должен предупредить, что детей у тебя, возможно, тоже не будет… Смирись».

И снова звон в ушах: «голос собора» Нотр — Дама, он не прекращался. Какое-то непонятное предчувствие заставляло меня не сидеть на месте.

— Я не могу. Помогите мне одеться! Что-то произошло! Франциск!

Держа его ладонь в своей руке, спешила в основную усадьбу. Аллея, покрытая туманом, как никогда казалась мне слишком длинной. Задыхаясь от бега, ослабляя шнуровку платья на боку, остановившимися глазами смотрела на мужа. Приходило осознание чего-то страшного:

— Франциск! Дядя! Что с ним? Это звон главного колокола Парижа.

В бессилии осела на землю. Заливаясь слезами, не могла более идти куда-либо.

— Что мы скажем Анне? Что!

Присев рядом на колени, укачивая меня, как малое дитя, он молчал. Думая о чём-то, о своём. Словно готовясь к одному из самых сложных этапов нашей жизни. Охранники, стоя рядом, отводили взгляды от наших фигур на земле и снимали головные уборы.

Она хотела во Францию, и просто бредила ею. Мы не могли её удерживать более на острове. Управляющие маркизы де Аулестия вместе с отчётами привезли действительно страшные вести. Заплаканная женщина металась по своим комнатам, в спешке собирая вещи.

— Ну что же вы! Что же! Отправьте меня к нему! Ведь я люблю его! Люблю! Не верю!

Это были страшные дни. Женщин, их так мало было в герцогстве, их провожали глазами, их вспоминали в молитвах.

И вот двое из них с остановившимися взорами, каждый день, в траурных одеждах, стоя на самом высоком месте их семейной часовенки, смотрели вдаль. Так они проводили практически весь день. Все их мысли были во Франции. Там, где сейчас хоронили великого правителя из королевского дома Валуа.

— Я не могу! Я так больше не могу! — Анна, она рыдала и билась в истерике каждый день у нас на руках. Элеонор, пытаясь успокоить мать, всё больше впадала в панику.

Каждое утро для меня было всё мучительней просыпаться. Я не хотела открывать глаза. Мысли были только о Нём. Воспоминания. Я глушила их. А потом, рыдая, вновь вспоминала, как была несправедлива к дяде.

— Я не успела сказать ему что-то очень важное! Что же делать! Я должна ему сказать, что люблю его.

— Кристин, послушайте, вы не должны ехать в Париж, вы уже ничего не измените, не нужно подвергать семью лишней опасности. Мадам Анна, с ней что-то не так. Услышьте меня, я не могу достучаться до вас уже несколько дней.

Я испуганно смотрела на Себастьяна, вдруг понимая, что, проявляя слабость, не найду успокоение своей душе.

И тогда, взяв себя в руки, просто заставляя отодвинуть на задний план то, что действительно уже нельзя исправить, дрожащим голосом, я рассказала мужу и его брату о тех днях, когда маркиза безучастно существовала в своём собственном мире после развода. Не желая возвращаться из призрачных видений и воспоминаний в реальность.

— Мы все боимся этого её состояния, его нельзя допустить. Любовь к этому человеку, это вся её жизнь. Сейчас её просто отняли у неё.

Дон Константино, сопровождая повсюду, он не отходил от маркизы, находил слова, а, возможно, и просто минуты молчания. Делясь своими переживаниями о потере когда-то близких ему людей. Мы часто их видели вдвоём. Это сложно было назвать прогулками. Просто печально одиноким людям, в этот момент их жизни, нужно было быть рядом.

Благородная Анна, она должна была выговориться чужому человеку. Дон Константино он готов был слушать. Просто стоя на берегу моря и смотря вдаль.

Мои утренние недомогания, они усиливались, ни кому не давая покоя. Из-за токсикоза я практически не могла принимать пищу. Только если, лёжа, не встав ещё ото сна. Совсем понемногу, крупицы. Ожидая, когда организм подаст знак в виде лёгкого наката слабости:

«— стоп, хватит».

Шевалье Арман сбился с ног, оказывая лекарскую помощь Анне и мне. Его диагноз в случае со мной был неутешительным и очень серьёзным.

— Если вы не оставите свои переживания, слёзы и истерики, вы потеряете ребёнка, Ваше Высочество. И, возможно, не сможете иметь детей никогда.

В покоях же маркизы Анны каждый день звучало только одно:

— Маркиза, я сочувствую вашему горю, но, герцогиня в положении, возьмите себя в руки. Она потеряет дитя, ваши слёзы, они ранят душу. Как только ей станет лучше, мы отправимся во Францию. Выпейте это успокоительное.

Именно шевалье Арман выработал чёткую позицию нашего поведения на весь период моей беременности, которая в принципе не предполагала каких-либо путешествий. И очень жёстко заставлял всех придерживаться установленных им порядков.

Несколько недель у меня был постельный режим. Затем прогулки с мужем или с детьми, правильное питание. Встречи с Ромелем, которые очень благотворно на меня действовали, поднимая настроение, а после был дневной сон. Меня полностью отстранили от какой-либо занятости, и запретили прогулки верхом.

Анна была в окружении Адории, Элеонор и Анжелик. Островом управлял герцог Себастьян, сеньор Рикардо и дон Константино. Ни на минуты не прекращалось строительство крепостных стен, которые соединяли между собой естественные горные возвышенности, острова, и уже начатых строений, домов и вилл. Охрана княжества и военизированные дозоры осуществлялись в установленном порядке. Наши суда курсировали в водах герцогства, не позволяя сторонним галеонам и вообще, каким-либо судам пересекать их границы. Всё работало, как отлаженный часовой механизм.

Баронесса Мари-Энн, её няни и камеристка занимались исключительно детьми. Всё чаще меня клонило ко сну. Подозреваю, что шевалье Арман что-то добавлял в мои напитки.

Безмерное чувство утраты отступало, оставляя после себя светлую грусть о человеке, который, словно предчувствуя свой скорый уход в мир иной, так много сделал для людей, что были для него очень дороги. Только сейчас я понимала дядю, то, каким он был в последние наши встречи. И всё больше я беспокоилась об отце с Жанной. Но это было и звучало словно фоном, мысли утекали, становясь ручейками на общем горизонте сознания.

Баронесса Мари с маленьким Шарлем и младшей сестрёнкой Луизой в эти дни стали моей отрадой. Годовалый, очень серьёзный и развитый мальчик, часто смотрел на меня, словно что-то желая сказать. Мне это казалось иногда удивительным. Возможно, это было плодом моего воображения. И я просто сравнивала его с Антонио в этом же возрасте.

И только спустя примерно пять месяцев, во время нашей прогулки по центральной аллее, соединяющей основную виллу острова с ротондой, я смогла сказать мадам Анне, то, что меня сильно тревожило. Эта мысль, после того как полностью сформировалась, просто не давала мне покоя:

— Я виновата перед вами, маркиза. Не перебивайте, пожалуйста, прошу.

Я рукой остановила женщину, которая хотела прервать меня.

— Я вмешалась в вашу жизнь, увезла вас из Парижа, из-за меня у вас случилась размолвка с Его Величеством. Столько лет вы были врозь с ним. Всё из-за меня. А могли бы…

Тяжёлый вздох прервал мои слова. В волнении я смотрела на женщину, стараясь донести до неё, что всё могло бы быть по-другому.

— Простите. Простите меня, что так, без предупреждения, я ворвалась в вашу жизнь. Тогда мне казалось это таким правильным. А сейчас, сейчас я раскаиваюсь.

Мои пальцы нервно сжимали рукав её платья.

Анна растерянно смотрела на меня. Боясь сказать что-то лишнее и спровоцировать тем самым моё излишнее беспокойство.

Всё чаще я ловила взоры жителей герцогства на моём маленьком животике, что выпирал из-под лёгких платьев. И всё чаще я сравнивала себя с драгоценной вазой из тонкого фарфора, что стояла у нас в буфете в гостиной, к которой люди боялись даже прикоснуться.

— Я не могу больше носить эту ношу. Не могу. Простите.

— Вы взволнованы. Сильно. Успокойтесь, вы не правы, герцогиня.

Анна пыталась приобнять меня.

— Ваши ладони так холодны, нет вашей вины, Кристин. Поймите. Изначально всё было неправильно. Мы любили друг друга с Франциском, а страдала его жена, королева Элеонора. У наших отношений не было будущего. Кем бы я была сейчас? Презренной бывшей фавориткой. Без имущества, денег и связей. Мне пришлось бы удалиться в монастырь, отдать всё короне обратно.

Она задумчиво сорвала белый цветок с деревца с огромными тёмно-зелёными мясистыми листьями.

— Всё это время у него были бы ещё женщины на стороне, ему всегда было мало нас двоих с королевой. А это ранило меня, всегда, сильно.

И он не боготворил бы меня так, как в последние наши встречи. Ведь я оставалась верной ему все эти десять лет. Он оценил это. Очень высоко. Я добилась уважения к себе. Многих. Не используя своё звание фаворитки. Для меня это важно.

— Себастьян сказал, что через несколько месяцев после рождения ребёнка мы отправимся в Прованс. Вы поедете с нами?

— Я поеду с вами, дорогая. Конечно, поеду. Герцог он любит вас, очень. Главное, чтобы всё прошло хорошо с рождением ребёнка.

— Он не обещает Парижа. Смена власти и всё такое. Думаю, что молодой король Генрих, после коронации вернёт ко двору свою фаворитку. Наше пребывание там может оказаться не очень приятным. А вот Прованс, это совсем другое дело. Что скажете?

— Возможно, это и к лучшему. В Париже я буду страдать, очень. Будем наслаждаться имением бабушки д' Сов и тихо грустить о несбывшихся мечтах.

— Что скажете шевалье Арман?

— Вы плохо набираете вес, ваша светлость. Вы словно отдаёте силы и всю свою жизнь ребёнку. А сами только что не светитесь, тая на глазах. Давление, вы сами всё видите, оно пониженное, слабый пульс, плохой аппетит. Хорошо, что утренние недомогания закончились.

Я молчала, всё понимая. Оставляя на расчёске всё больше волос каждое утро, вспоминала былое.

— Я разговаривал с герцогом, он взволнован, очень. Предстоящие ваши роды, это тема, которую он предпочитает не обсуждать, надеясь на милость Всевышнего. Он мечется от бессилия, боясь лишний раз подумать о том, что предстоит всем нам испытать через несколько месяцев.

Слушая, шевалье, уходила мысленно в себя. Я не боялась своего ухода. Я только хотела увидеть ребёнка, которой родится, возможно, в последние мгновения моей жизни в этом мире. Хотела быть его ангелом, хранителем.

Там.

Моей любви, её хватит, чтобы выпросить у Вселенной это право.

— Прежде всего, вы должны спасти ребёнка. Это мой приказ для вас, шевалье. Малыш, он шевелится, подавая нам каждое утро с Себастьяном знаки, что у него всё хорошо, и он нас любит. Мой муж, герцог Немур, он станет регентом при своём ребёнке, титул останется в семье. Если мне придётся покинуть их.

Я не вникала в слова шевалье и не обращала внимания на названия, каких-то составляющих, которыми он сыпал, пытаясь убедить меня в том, что я должна принимать ежедневно в питание.

— Вы согласны со мной, мадам герцогиня?

— Да, шевалье.

Так было проще. Просто согласиться, не утомляя себя особо спорами.

И на моём столе каждое утро стала появляться кружка с молоком от «самой красивой козочки в стаде». Оно было парное, и скажем так, очень неаппетитное.

— Фу, как ты такое ешь, — Анжелик удивлённо смотрела на меня, — давай я лучше принесу тебе круассан и сок из фруктов.

Я мрачно смотрела на происходящее. Непонятные виды жидких каш и перетёртых супов из бобовых культур на обед. Небольшие канапе с пастой из грецкого ореха и оливкового масла и каких-то сухих фруктов. Глубоководная жирная рыба с овощами на пару. Творог из козьего молока.

Кто-то составлял для меня меню из продуктов, которые я бы никогда не стала есть в нормальном состоянии. Я на дух не переносила запах козьего молока, грецкий орех и масла всех видов не ела вовсе, предпочитая лёгкие виды блюд и фрукты.

Но я обещала.

Через десять дней, увидев довольную улыбку своего персонального лекаря и услышав, что если так и дальше будет, то вес к родам его вполне устроит, и что у меня нормализовалось давление и пульс, подумала, что, наверное, мы на правильном пути.

— Орехи с маслом, та ещё гадость. Замените чем-нибудь, пожалуйста. И это молоко по утрам.

И когда услышала в ответ что-то про магний и калий, замерла в шоке. Эту информацию я никогда ему не говорила. Эта область знаний у меня была очень поверхностна, и я точно её не обсуждала с кем-либо в этой действительности. Скажу честно: я не знала этого.

— Откуда вы знаете про магний? Первый раз такое слышу.

— Граф Антонио читал в Сорбонне труды учёных мужей, в которых были указаны продукты, полезные для сердца, в состав которых входит магний и калий.

— Да действительно. Я спрошу у него. Спасибо, — ответив, спокойно пошла на прогулку, думая, что однозначно в шестнадцатом веке о микроэлементах никто ещё ничего знать не мог. Я сама о них узнала в зрелом возрасте той своей жизни. Хотя историю открытия этих компонентов, которые очень значимы в жизни каждого человека, я не помнила. Когда их открыли? Точно не в шестнадцатом веке.

Мне предстоял разговор с Антонио, который весь день мог провести на галеоне, занимаясь военными пограничными рейдами. Что он знал о физиологии человека, и почему я раньше не замечала за ним этих знаний?

Готова ли я была услышать то, что от меня скрывали уже несколько месяцев? Не догадываясь ни о чём.

Определённо нет.

К чему привёл этот разговор?

Однозначно к желанию выжить.

Я хотела жить с любимым мужчиной и заниматься воспитанием нашего ребёнка. Словно пелена спала у меня с глаз.

Но по порядку.

Встретившись с юным графом на следующее утро, попросив его уделить мне сегодня как можно больше времени. Ждала. Себастьян отправился на внешнее побережье острова, стройка занимала много его времени. У меня была масса вопросов к Антонио, но я никак не ожидала, что задавать их начнут мне.

— Вы нас тревожите, Кристин.

Увидев торопливо вошедшего в кабинет, Антонио, удивлённо замерла.

— Тревожу? Вас?

— Перед рождением Максимилиана у вас был другой настрой, отчего же сейчас всё изменилось? Вы так боролись за донну Адорию, а сейчас сами готовы бросить все свои труды на милость врагам и «уйти» от нас. К чему это смирение? Вы же понимаете, что, если с вами что-то случиться, ваш муж не захочет далее здесь находиться. Он вообще жизни не захочет. Что станется с вашим ребёнком? Давайте попытаемся всё исправить правильным питанием, верным настроем и приёмом лекарских настоек. Зачем вы говорите Арману выбирать между жизнью матери и дитя? Я не просто так задаю эти вопросы, мы хотим знать, откуда у вас появились эти мысли?

Не заметив, как переключилась на поставленную передо мной задачу, обдумывая ситуацию, с удивлением стала понимать, что действительно, после смерти Франциска словно изменилась всё. Померкло. Одно дело-физические недомогания, но откуда в голове, как эхо, тихо звучат:

«— смирение и покой, дитя моё, всё в руках Господа нашего».

Я так полюбила исповеди. Аббат, что проводит у нас воскресные службы, он просто психотерапевт. У него талант излечивать раненую душу.

— Аббат… — я с удивлением смотрела в испытующие глаза Антонио, — как его имя совершенно вылетело из головы, что проводит службу и исповеди по воскресным дням, приезжая к нам из Салерно.

«— смирение и покой, дитя моё, всё в руках Господа нашего», — так это его слова.

— Вот оно что. О чём вы ещё говорили с ним, Ваше Высочество?

Задумавшись, сидела в своём кресле, в волнении сжимая пальцы.

— Не помню. Ничего особенного.

Видела, что граф Антонио обескуражен услышанным, эта его растерянность, она была выражена единой фразой, что удивительным образом подействовала на меня.

— Мы не ожидали действий Ордена с этого направления. Вы в положении, это бесчестно. А как же тайна исповеди?

— Кто мы? Себастьян, он, что, всё знает?

— Не всё, только то, что может осознать и понять, и сделать вывод о том, как они опасны, когда ими руководит такой человек, как испанский граф. А ещё Шарль.

Не понимая, смотрела на юношу.

— Наш Шарль?

— Ведь вы сами говорили, что каждая душа имеет право ещё на один шанс.

— Антонио, это мои предположения.

— Князь Давид, он же обещал, что попытается. Вернуться. Мы боялись с ним говорить вам об этом. Вы эмоциональны и бываете бесконтрольно очень взволнованы, практически без повода. Необходимо прекратить эти встречи с аббатом францисканцем. С ним однозначно нужно разобраться.

— Мне жарко. Я пребывала просто в тихом шоке и не могла усвоить сразу информацию. — Что вы сказали про сына баронессы Мари-Энн?

— Давайте после выйдем из вашего кабинета на улицу. Всё основное я вам уже сказал. И всё же, если подробнее, то я заметил, как малыш сдерживает себя в эмоциях и старается меньше общаться с кем-либо, производя впечатление очень замкнутого ребёнка. Он играл всегда только с вашей сестрой Луизой. Вспомните меня в детстве. Обратил внимание, какой осмысленный у него взгляд. Я сам прошёл через всё это когда-то. На прогулке наедине несколько месяцев назад попросил открыться его. Я ничем не рисковал. Ведь если юный барон ничего не понял, он просто бы не понял, в силу своего возраста, и всё было бы как всегда.

Но он словно обрадовался возможности поговорить. Хотя и был весьма удручён обстоятельствами своего рождения. Его матушка, безумно любя его, очень часто в разговоре с ним, считая, что их никто не слышит, изливая душу, плачет, горюя о том, что произошло во Франции.

Именно Шарль очень часто говорит о вас и рекомендует изменить питание и режим. Вы и сами видите, что стали себя лучше чувствовать.

— Мне кажется, — продолжал Антонио, — аббат, францисканец, каким-то образом воздействовал на вас. И это нужно прекратить и проверить, что вы успели ему рассказать? Меня это волнует.

Что-то внутри зарождалось, смерчем, снося разум. Действительно, как бесчестно и отвратительно использовать разум человека в его горе, в тот момент, когда он оплакивает умершего родственника. Если это правда, про воздействие, то я узнаю у него сама.

— В это воскресение я хочу исповедоваться именно в церкви, и именно в Салерно. В последний раз. А далее я сменю наставника. Пойдёмте, найдём юного барона, хочу побыть с ним рядом.

Присев на лавку, что стояли среди колонн вдоль аллеи, недалеко от моря, смотрела на мальчонку, что, держась недалеко от няни, самостоятельно шёл по каменистому берегу. Мы ждали с Антонио, когда он нас заметит. Наблюдали. Хотелось в руки взять зонтик и закрыться от яркого солнца.

— Милый мой барон Раймон Шарль — Мишель де Байе, да вы полны сюрпризов.

— Как и вы, моя Катюша. Как и вы. Что же вы все эти годы спокойно не сидели в своём имении?

— Давайте оставим этот русский, — это не хорошо по отношению к графу Антонио, — вытирала набежавшую слезу рукой.

— Как вы ранимы, душа моя.

— Гормоны, барон, шалят, — я улыбалась. — А ещё я очень рада вам, спасибо, что решились на это.

Герцог — дон Себастьян Немур.

— Донна Анна, она достойна самого лучшего: иногда, находясь рядом с ней, боюсь опалить своё сердце о те чувства, что она носит в себе. Она безупречна. Для неё существует только один мужчина, он жив в её сердце и будет всегда жить, пока она дышит. Я не встречал более таких женщин. Она достойна быть королевой. И честно, если я попрошу приглядеться её к своей особе, то я боюсь остаться в тени тех её чувств к известному нам с вами человеку, боюсь постоянных сравнений.

— Это так, брат Константино. Встревоженно, словно предчувствуя нечто, смотрел на океан, что окружал наш остров.

— Никогда не думал, что смогу покинуть Венецию.

Мне кажется, или старший брат взволнованно вышел из своего вечно отстранённого состояния?

— Хотел бы продолжить: Себастьян, в моей жизни происходят определённые изменения, я встревожен. Молодая особа, что заставляет моё сердце биться чаще, её траур и молодость, не даёт мне право ухаживать за ней. Меня терзают сомнения. Словно юнец, я боюсь отказа. Может быть, ваша супруга… мадам герцогиня поможет мне в этом непростом деле.

— Баронесса Мари-Энн?

Константино с лёгкой улыбкой смотрел вдаль.

— Она: я словно жить начал заново. Мне кажется, это взаимно, но, невинная в душе, благородная синьора боится своих чувств.

— Столько лет прошло с момента трагедии.

— Больше десяти, мой друг, я хочу позволить себе любить Её.

Увидел юнгу, который сломя голову бежал к нам по зелёному склону, не разбирающего козьих троп. Яркий всполох его рыжих шотландских волос, и машущие от тревожного возбуждения руки… Я уже тогда всё понял. Началось!

Оглянувшись на брата, поймал его встревоженный взгляд.

— Моя Донна!

Подтверждая мои мысли, сказанные вслух, Константино вложил мне в руки поводья своего жеребца.

— Обсудим всё после, ты нужен там.

В ушах словно забились молоточки, всё отошло на задний план. Я ждал этого дня, и так его боялся. Пресвятая Дева Мария, защити её!

'— любовь моя, я знаю, что бываю порой нерешителен и неловким, когда речь идёт о любви к тебе. Когда ты глазами Мадонны смотришь на меня, я право, теряюсь от вины. Это тягостное положение, и ожидание дитя, твоё, нездоровье, всё пришло от меня. Если не я, то кто же виноват в этих страданиях, душа моя.

Я искал, но не нахожу виновных, моя нежная и такая доверчивая девочка. Несдержанные и пылкие чувства к тебе, они всему виной.

Прикладывая мою руку к своему животику, в котором уместилось наше дитя, ты смотрела мне прямо в душу, а я замирал от восторга, не находя должных слов. Понимала ли ты это? Ведь порой слова и вовсе ничего не значат. Слышала ли ты мою душу в эти моменты нежности?

С первого дня, что увидел тебя тогда в Венеции, я не переставал думать: где ты? Как ты?

А ты, сияющий лучик моей жизни, любишь ли ты меня так как я тебя? Нашла ли твоя, душа счастье в моих крепких объятиях, моя Донна'.

Оставив жеребца, бежал по аллеям. Перед глазами вставала вся моя жизнь, с ней.

«— она не может меня покинуть, она обещала, что всё будет хорошо».

Крик.

«— человек не может кричать. Так! Или, может? Мадонна»! Схватился руками за голову. Жалобный стон, что последовал следом, перевернул, что-то в груди и заставил упасть на колени, прямо у порога лекарского домика, обернувшись в сторону семейной часовни.

«— Мадонна, не оставь нас, умоляю».

«— Господи, помилуй! прости, помоги нам Всевышний»! — больше не было слов, и заученных с детства молитв, только это кружилось в голове и казалось главным, самым важным в данный момент. И самым правильным.

«— Господи, помоги»!

Осознав себя растерянным человеком, с безумными глазами, мечущимся по двору, и поняв, что прошёл уже как час, а может, и более, что солнце уже не так ярко светит и давно уже не полдень. Понимал, что положение всё то же, что ничего не закончилось.

Ждал. Стоны. Они давали надежду.

Жива.

Часы казались минутами и наоборот, минуты часами, когда не слышал эти признаки безумной боли. Не помнил, как прошла ночь, самая страшная моя ночь в жизни. Видел людей, что пытались увести его в дом, но он не мог вспомнить тех, кто подходил, как только они отходили в темноту ночи.

«— пустите меня к ней, отчего я здесь, один в ночи, а она там, в мучениях, и не в моих объятиях»? — только эта мысль не давала покоя.

— Донна Адория, впустите меня! — бился в дверь, как раненое животное.

— Монсеньор, да что же это вы!

Женщина, впуская меня, сразу направила в ванную комнату, заставляя мыть руки и лицо, снимая верхнюю одежду. Ничего не понимая, выполнял все требования, натягивая какие-то одежды и обувь на босу ногу.

«— Господи, помоги»! — бесконечно твердил, не замечая даже, что обращаюсь к Всевышнему напрямую, не через посредников или имена святых. Как когда-то в далёком детстве, наивном и простом.

Из минуты относительного спокойствия вывел долетавший из комнат крик, безумный, ни на что не похожий. А следом, она звала его:

— Себастьян! Помоги!

Бросившись туда, в порыве защитить и решить все её проблемы навсегда, закрыть собой, если нужно. Услышал, словно безумное:

— Помоги!

Так не может кричать человек! Тем более его девочка.

А следом последовал тоненький писк.

Мадонна! Это-то, о чём он думает?

— Господин герцог, у вас родилась дочь. Её Высочество, просит вас зайти в покои.

Я помнила, как звала мужа, как безумно долгой была эта ночь, и как он рвался в запертую дверь. Как просила помочь мне Мадонну и ещё хоть кого-нибудь.

Потуги.

— Головка, ребёнок выходит!

А затем крик: не мой. Или всё же мой? И вселенское облегчение. Получилось.

Откинувшись на изголовье родильного стола, слушала тихое, нежное кваканье новорождённого, звучавшее как музыка для моих ушей.

— У вас дочь, госпожа.

— Покажите. Позовите мужа.

Меня удивила паника присутствующих, обеспокоенных, что меня увидят в таком виде. Разве это важно сейчас? Лёгкие приготовления к встрече с мужем заняли определённое время.

Себастьян в халате и в чём-то на голове смотрел на маленький кружевной свёрток в руках донны Ингрид и слёзы, они просто тихо скользили по его щекам.

— Любовь моя, ты пришёл. Я так долго тебя звала. Познакомьтесь, маленькая герцогиня Немур, Франсуаза Катрин Аими делла Торризи — окрестите её, — шептала уставшая.

Понимала, что от чего-то теряла силы.

— Арман, мне хуже. Кружится голова. Кровотечение?

— Его нет, мадам. Всё в норме.

— Давление?

— Обычное, для вас, но оно понижается.

— Что со мной не так, — это уже был стон.

— Очень низкий пульс. Всем выйти. Унесите ребёнка!

Вколов мне в бедро какие-то инъекции, он приступил практически к массажу сердца, приказав донне Адории, растирать мне спиртом конечности.

Себастьян мрачно наблюдал за происходящим.

Я находилась постоянно под контролем, хотелось спать. А возможно, просто оставить всё как есть и забыться на очень долгое время. Мне становилось лучше, но на совсем короткое время, а после всё начиналось вновь. Адория и Арман, они боролись за меня. А после, перенеся мою тушку с мужем в другую комнату, заставляя пить настойки и чаи, бульоны и ещё что, постоянно замеряя жизненно важные показатели, Арман что-то шептал себе под нос, записывая происходящее в дневник.

— Я устала от вас, мой друг и просто хочу спать.

— Покормите дочь, герцогиня, и вы сможете отдохнуть. Кормилица приступит к своим обязанностям позже. Вам сейчас это необходимо.

Донна Ингрид не спускала малышку с рук.

— Какая она хорошенькая. Франсуаза, девочка наша. Синьорина, герцогиня, наследница.

Положив ребёнка на кровать, мне помогли развернуться набок, смотрела на неё, не отводя взор. Она была голодна. Маленькие бусинки губок искали сосок.

— Моя красавица. Боюсь, что ей не хватит молока, она будет хотеть кушать.

— Мы развели молоко от козы. В пропорциях, как кормили Макса в своё время.

— Бедная моя девочка, и тебя будут кормить от мамы — козы.

Дона Адория держала в руках маленький поильник, что мы делали из серебра для её сына.

— Как вы себя чувствуете, мадам?

— Лучше. Но почему такая кровать жёсткая? Там что, доски вместо матраса? И где подушка?

— Пока эти сутки будет так.

Арман был не приклонен.

А я искала взгляд мужа.

— Вы разочарованы? Хотели сына?

Вероятно, мой вопрос был последней каплей в той чаше терпения, что вынес за сутки этот мужчина. Его натянутые нервы как струны, они словно порвались в одно мгновение.

Глухие рыдания, раздирая грудь и мешая говорить, сотрясали тело мужа.

Упав возле моей кровати на колени, обняв нас дочерью, он судорожно переводил дыхание, дав волю слезам.

— Люблю вас безмерно, вы мои навеки. Мои синьорины.

Я часто потом вспоминала эти минуты, задумываясь о том, как многогранен по своей сути человек. Одухотворённое, с нежным взором лицо мужа в моменты, когда он смотрел на нас с дочерью, могло становиться совершенно другим. Буквально в секундный срок оно превращалось в лицо мужчины, очень опасного и скорого на определённые решения. Оно будто каменело, я не любила его таким. Взгляд чёрных глаз становился нечитаемым, и в такие моменты все обращались к нему просто: Дон. Я так и не смогла встретиться с аббатом местной церкви:

— Оставьте эти мысли, дорогая, он болен, возможно, и так. Или просто уехал, я не видел его на службе.

Все твердили мне в один голос, в том числе супруг и его старший брат.

— Кто же окрестит нашу девочку? — я растроганно смотрела в глаза любимого.

— Нет причин для волнений: — Рим прислал человека, которого мы однозначно рекомендовали для этой должности. Всё однозначно будет на высшем уровне.

Тогда я так и не поняла, что же случилось с аббатом францисканцем.

— Семья не позволит, Ваше Высочество вмешательства в её дела, — эта фраза старшего брата, мужа окончательно сформировала для меня понимание, куда исчез аббат, что так не профессионально решил воздействовать на меня в пору моего отчаяния по случаю смерти дяди.

Почему так путаются мысли при взгляде на женщину, что склонилась над колыбелькой Франсуазы?

Донна Ингрид, по сути своей: — она, женщина — затворница, которая, наверное, основной частью своей души стремится к внутреннему счастью, связывая его со своим личным умиротворением. Что приносит ей это умиротворение?

Как показало время, часть своей души она всегда отдавала детям — племянникам, из неё бы получилась прекрасная мать. Внучатая племянница: маленькая герцогиня Немур, очень быстро стала для неё просто личным наркотиком. Донна Ингрид не могла существовать в других покоях, не видя объект своих постоянных забот.

У нас с ней складывались непростые отношения, я имею в виду донну Ингрид. Практически не отходя от девочки, она старалась ладить со мной.

Но в том то и дело, что старалась. Чувствовалась во всём этом какая-то недосказанность и напряжённость, словно женщина, борясь с собой, продолжала общение с матерью той, которую безумно любила. Напряжение росло. Я не хотела её обижать, но нужно было что-то делать, натянутая, словно леска, нить наших отношений готова была лопнуть в любое время. Не хотелось скандалов, слёз и недопонимания.

— Донна Ингрид, девочка уже спит, вы отдохните, я пришлю няню.

— Не стоит, мадам герцогиня, пока Франсуаза спит, я передохну в этом кресле. В прошлый раз ребёнка чуть не обожгли, подав на полдник горячее молоко.

Вздохнув, я присела рядом.

— Я хотела поговорить с вами, синьора.

Женщина напряжённо всматривалась мне в лицо.

— Вы так много для нас делаете, — я старалась не отводить взора от её тёмных, испытующих глаз, — и дочь, она идёт только к вам на руки… а ещё к своему отцу, совершенно не признавая чужих.

— О чём вы говорите, герцогиня? Вы хотите отнять её у меня?

Глаза женщины наполнились слезами: я уверена, помимо её желания. Такие сильные и горделивые натуры, как эта женщина, они даже плачут через силу.

— Как тогда, я имею в виду маленького Шарля.

— Поймите, в той ситуации с Шарлем мы с вами перестарались: баронесса могла уйти за грань безумия, так бывает у женщин после родов. Сейчас же вы просто валитесь с ног, от усталости, ни кого не подпуская к ребёнку.

Я молчала, готовясь сказать то, что собиралась.

— Дона Ингрид, вы же не железная, все ночи на вас, а ещё это путешествие впереди.

Женщина словно закаменела.

— Когда вы уезжаете, Ваше Высочество?

— Через две недели, синьора. А вы совершенно не готовы, вы не поедете с нами?

Я думала, её хватит удар.

— Я понимаю, что мы злоупотребляем вашим вниманием, но очень многие близкие люди остаются дома. Мне просто не на кого будет положиться в пути. Донна Адория с мужем готовятся к переезду и решили не ехать с нами.

Баронесса Мари-Энн… ох как непросто… Да вы уж, наверное, и сами всё знаете. Дон Константино собирается забрать их с Шарлем в Венецию, они просто разрывают мне сердце, делая всё по-своему. И вы совершенно бездействуете. Или вы уезжаете с ними?

Я тревожно крутила пальцем край какой-то ткани.

— Даже мадемуазель Илона, обручившись с капитаном Луи, хмуро слушает мои разговоры о поездке в Прованс. Я не могу в голове сопоставить, как это всё будет. А чужую няню муж не позволит искать, вы же знаете Себастьяна. Мне же хотя бы две недели нужно побыть на источниках.

— Я поеду с вами, Донна, я не знала, возможно ли это. Вы не говорили, что мне можно ехать!

— Отчего же вы молчали, что значит: можно? Слёзы опять подступили к глазам. — Господи, да у вас молоко пропадёт, что же вы опять плакать собрались? Или? Женщина с опаской глянула мне на живот. — Я не жду дитя вновь! Но и вы ничего не делаете, чтобы ускорить сборы. Извините мою бестактность, донна Ингрид, я понимаю, что вы собирались в спешке, когда я вас попросила приехать к моим родам. Но ведь вы уже несколько месяцев ходите буквально в том, в чём приехали. Вы жертвуете всем ради малютки и меня, съездите, пожалуйста, на рынок, сегодня с донной Адорией, купите себе одежду для Прованса, сеньора поможет вам с выбором. И я вот тоже составила список.

Вложив женщине в руки список необходимых мне вещей и кошель с деньгами, ждала её ответа.

— Отчего же вы сами не поедите?

— Муж морально ещё не отошёл от моих родов и беременности. В прошлый раз Торризи охраной оцепили полрайона городка. Салерно был в шоке. Вспомните, как мы крестили малютку. Что же будет, если я соберусь пройти по торговым рядам? Я доверяю вашему вкусу синьора.

Через некоторое время я поняла, что женщина смогла переключиться на другие заботы, давая очень подробные инструкции няне Шарля по уходу за Франсуазой. Отправившись на боте в город, дамы задержались там до следующего утра, оставшись с доном Рикардо и охраной в гостинице в номерах, которые мы арендовали как раз для таких вот случаев.

Проснувшись, Франсуаза из-под длинных ресниц наблюдала за моими действиями. Когда же девочка поняла, что её любимая бабушка Ингрид непостижимым образом исчезла, раздался требовательный рёв, который собрал в детской всё население виллы. Рёв усиливался, паника нарастала, няня в шоке не могла взять ребёнка на руки, я думаю, мужу уже побежали докладывать о ситуации.

— Выйдите все из детской! И никого не впускать, пока я не позову.

Народ, выйдя из комнаты, застыл в нерешительности в большой гостиной. Выкатив из-за ширмы коляску, которую мы с месье Вейлром проектировали ещё, будучи в моём беременном состоянии, дополнительно застелив её люльку из виноградной лозы, мягким одеялом и развесив маленькие серебряные игрушки, оставшиеся после Макса, взяла ревущее маленькое создание на руки. Покачивая, целуя девочку, шептала:

— Пойдём, я тебя переодену, и мы поедем кататься на прогулку, твоя бабушка скоро приедет, ребёнок должен общаться со всеми своими родственниками, я права, Франсуаза? Донна Ингрид не оценила твою новую карету, а мы сегодня обязательно поедем к морю. Как ни странно, мой спокойный голос услышали и настороженно глянули в мою сторону.

— Я твоя мама и хочу поцеловать вот эти пяточки.

Девочка, заулыбавшись, не противилась ласкам.

— А где мои маленькие пальчики? — Послышался её смех, словно колокольчик зазвенел в комнате.

Проделав все необходимые процедуры, покормив дочь, собралась с ней на прогулку. То, что было так естественно для нашего века, ввело в ступор средневековье.

Мы с дочерью вначале привыкали к новым своим возможностям в детской. Её качали, её катали, и при этом погремушки весело звенели, привлекая всё внимание. Улыбаясь, девочка была готова к поездке по нашей главной аллее. Зря, что ли, спуск сделали покатый с террасы.

Наше появление было очень даже эффектным.

— Синьор Луиджи, отворите обе двери, вот так.

Выехав на террасу, мы двинулись сразу к съезду.

— М-м-м, какая чудесная погода, что же мы в комнатах всё время находимся? Поехали, я тебе покажу наше с папой любимое местечко.

Надвинула мягкий навес, что бы солнышко ни попадало в глазки, от насекомых натянула кружево розовой вуали. Какая красота. Мы поехали в своё первое путешествие. Новые впечатления и свежий воздух, и в принципе, хорошее настроение при сухих пелёнках. Двигая руками и ногами в ускоренном ритме, ребёнок, быстро утомившись, заснул. Возле мостика к ротонде она уже спала.

Мрачно спешащий муж, оставивший все свои дела на стройке крепостной стены, с удивлением наблюдал, как его супруга, толкая нарядную тележку перед собой, с удовольствием беседует с синьоринами Анжелик и Элеонор. А затем девушки, взявшись за ручку той самой тележки, аккуратно катят её к ротонде.

— Ваше Высочество, а где наша дочь?

— Тихо, дорогой, пойдёмте, я вам что-то покажу.

Приоткрыв кружево вуали, мы заглянули под навес коляски. Ребёнок, которому совершенно недавно исполнилось четыре месяца, совершенно спокойно спал, раскинув ручки и ножки, наслаждаясь звуком морских волн. Красиво одетая, укрытая одеялом ручной работы, Франсуаза была очень мила.

— Мне доложили…

— Я примерно догадываюсь, мой генерал, о чём вам доложили. Поедемте к дому, вы поможете подняться нам на террасу.

С этого самого дня мы практически всё время в хорошую погоду проводили на улице, очень активно привлекая к прогулкам бабушку Ингрид.

— Такие частые прогулки, они очень полезны, ребёнок закаливается и хорошо развивается.

— Но это постоянная смена нарядов, госпожа. В доме находится очень удобно…

— Зовите меня уже просто мадам Кристин. Съездите, Донна, докупите себе что-то к гардеробу. А то, что это наша любимая бабушка, не пойдёт с нами на прогулки из-за каких-то недостающих частей одежды? И Франсуазе ещё нужно докупить в той лавке с детскими вещами, я в списке написала. Вы же помните то платьице на малышку, что вам приглянулось, с рукавчиками от загара.

Так, постепенно налаживая отношения с женщиной, которая в принципе ничего мне плохого не сделала, а ещё мы готовились к поездке в Прованс.

Я видела, как тяжело это переносит муж, его напрягала любая возможная угроза его семье, но шевалье Арман был непоколебим: герцогиню необходимо везти на воды.

Когда на горизонте скрылся из виду наш остров, и на нас никто ещё не напал, не поднялся сильный штормовой ветер, и винт каравеллы, работая на жидком топливе, обещал доставить нас в пункт прибытия буквально за пять-шесть дней, герцог вроде отмер. Донна Ингрид не отходила от нашей дочери, что спокойно посапывала в коляске, которую мы установили в самой большой каюте, там же разложили кроватный манеж с низкими бортами и пришитыми арками над ним, с массой игрушек и лент. Ребёнок был занят по полной программе в любом своём состоянии. Маркиза Анна, наблюдая за всеми нашими перипетиями, иногда выходила из своего состояния лёгкой отстранённости. Она любила рассматривать Франсуазу и брать её на руки, проговаривая с особым удовольствием её имя.

Я же вспоминала прощание с Мари-Эн и Шарлем. Обнимая малыша, я шептала тогда.

— Мы обязательно увидимся, Давид. Держитесь подальше от испанцев, вы всё сильнее становитесь похожи на одного из представителей, это нации. Берегите свою матушку, я люблю вас, и большое спасибо за помощь.

А через несколько дней путешествия, подплывая к побережью Франции, мечтала о воссоединении семьи.

«— отец, Жанна, где вы»?

Организовав наше восхождение к имению д' Сов в горах буквально за полдня, муж, наконец, то, отпустив волновавшую его ситуацию, вслушивался в местный диалект:

— Не всё понимаю, о чём это они?

— Управляющий предупредил нас, что в имении кто-то проживает. Не удивляйся, он такой всегда, он ещё помнит бабушку д' Сов. Но то, что было вчера, запоминает плохо. И ещё…

Вы слышали, мой генерал, что шевалье Арман, вчера, замеряя мне давление, сказал, что при хорошем восстановлении, через два года мы можем ещё раз попробовать «сходить» за сыном.

— Нет, мадам герцогиня, мы не будем более рисковать вашей жизнью.

— А поцелуи, это же не риск. Себастьян, я соскучилась по вас и хочу сегодня вечером пригласить своего супруга в мой личный будуар. А потом хочу, чтобы эти покои стали нашими.

Надув губки и нахмурив брови, обиженная, я стояла возле мужа, который всем своим видом показывал, что не согласен со мной.

— Там просто огромные кровати. Для великанов, верно, их делали, и мне страшно ночью одной будет.

— У вас прекрасная охрана, мадам.

— А духи предков, они же летают и подглядывают за спящими своими потомками. Я должна слышать биение вашего сердца. Не личного же охранника мне звать в покои.

Себастьян, не ожидавший такого накала страстей, с закаменевшим лицом, смотря на синьора, который не отходил от его любимой, слушал супругу; по его мнению, она совершенно не понимала всей серьёзности ситуации.

Но, видя, как дрогнули её губки, и лёгкий вдох коснулся груди, как она взволнованно вытягивает прядь волос из причёски возле ушка, готов был сегодня охранять её сон, держа в своих объятиях, пока она не привыкнет к новым условиям в имении. Но только сегодня и, возможно, немного завтра.

Француженки, они так трепетны и изменчивы.

Восхождение не принесло ничего нового. Всё как всегда. Мерная поступь животных, запряжённых в тележки. Разглядывающая всё Франсуаза, которая уже не хотела только лежать, и лёгкие запахи, напоминающие, что мы приближаемся к тому месту, где будет тихо и спокойно. Потому как все волнения мы оставили в другом мире. Мне не разрешили ехать верхом. Проезжая ущелье, я тянула шею, желая быстрее запечатлеть взглядом цветущие поля.

— Пресвятая Дева Мария, — донна Ингрид восторженно смотрела вперёд.

— Они великолепны, не правда ли?

— Я никогда не забуду этот момент, ничего прекраснее не видела мадам Кристин.

— Представьте наши прогулки с малышкой по полю, усеянному цветущей лавандой: как хорошо, что вы обновили гардероб, я напишу ваш портрет с внучкой на руках, а за спиной будет прекрасный лавандовый фон. А ещё мы обязательно съездим в здешний монастырь, вы попробуете их выпечку и не захотите возвращаться на остров.

— Посмотрите, на крепостной стене открываются ворота.

— Остановитесь!

Я рассматривала всадника, что выехал из ворот к нам навстречу. Встав на ноги на дно своего незамысловатого транспортного средства, приложив руку к глазам, не отводила взор.

— Отец! Помогите мне спуститься!

Встав на землю, подхватив юбки, побежала навстречу человеку, которого каждый день вспоминала в молитвах. Ветер трепал волосы, запыхавшись, остановилась, переводя дыхание, и была подхвачена, словно ураганом:

— Девочка моя, Аими, любовь моя.

Он кружил меня, не ставя на землю. Не давая мне вдохнуть свободно.

— Поставьте, голова закружилась, мне ещё рано, так…взлетать.

— Вы болели?

— И да, и нет. — Смеялась от счастья. — Пойдёмте, я представлю вас кое-кому, — говорила, а сама словно впитывала его всеми своими фибрами. — Я говорила, что люблю вас больше жизни, отец?

— Сегодня ещё нет. Улыбаясь, отвечал мужчина.

К нам подъехал наш кортеж, Себастьян спешился и, взяв дочь на руки, подошёл к князю д' Фуркево:

— Разрешите представить вам, князь, юную герцогиню Немур, Франсуазу Катрин Аими делла Торризи.

Отец замер, постепенно осмысливая происходящее. Протянув руки к ребёнку, тихо произнёс

— Франсуаза, в честь Его Величества. Да?

Я молча кивнула в согласии. Они смотрели друг на друга, и девочка, протянув ручку, коснулась его щеки.

— Она прекрасна… — моя внучка… а где же девочки — Луиза и Анжелик?

— Мы здесь, отец.

Развернувшись на голос Анжелик, князь замер, разглядывая пятилетнюю девочку, что сидела верхом в седле вместе с княжной Анжелик.

Красавица с тёмными глазами и длиной косой, была уменьшенной копией мадам Жанны. Себастьян вёз несколько официальных предложений о возможности породниться от очень достойных семей Венеции, для князя, в отношении её светлости, княжны Луизы д' Фуркево.

— Мадонна.

Передав внучку Себастьяну, князь подошёл ближе к дочерям, сидевшим верхом.

— Луиза, это ваш отец, дорогая, познакомьтесь с ним: — князь д' Фуркево.

Мы, привыкшие уже к девочке и её поведению, внимательно смотрели на князя. Мадемуазель Луиза была очень выдержанным, и не по годам взрослым ребёнком.

— Добрый день, ваша светлость, я соскучилась по вас, — её голос звучал ровно и спокойно. Мы были с ней двумя противоположностями, за её спокойствием скрывалось многое, она, конечно же, любила всех, но по-своему.

С непроницаемым видом Луиза рассматривала растерявшегося мужчину, а затем что-то дрогнуло в ней, и она протянула ему две руки.

— Возьмите меня тоже на руки,… отец.

Осторожно, как хрупкую вазу, мужчина снял девочку с коня. Прижимая к себе, шептал слова любви, я знала, как он это может делать. Он скучал за ней и переживал, а ещё очень, очень любил. Девочка обняла его ручками, прижалась, а потом попросила поставить её на землю. Это была наша Луиза, и это была её программа-максимум, которую она позволила себе.

— Я хочу до ворот поехать на вашем коне, отец.

Ого! Это уже прогресс. Что скажут на такое поведение младшие близнецы? А что скажет княгиня Жанна?

Встреча была тёплой, со слезами и объятиями.

— Филипп, Рауль! Мадонна, как же вы выросли!

— Жанна, наконец, то, душа моя.

Разговорам не было конца. Этот вечер возле огромного камина, перед портретом бабушки д' Сов, он запомнится мне надолго. Наконец, то мы все в сборе. Жанна встревоженно наблюдала за дочерью, которая, сделав реверанс в её адрес, тихо произнесла:

— Добрый день, ваша светлость, матушка, — и заняв место возле отца, невозмутимо смотрела на братьев.

— Отчего она такая?

— Дай ей время, как я понимаю, девочка сильно смущена и удивлена вашей с ней схожестью.

— Хорошо. Можно посмотреть Франсуазу? Что это за маленькая чудная тележка для ребёнка?

— Я назвала её коляской: дорогая, смотри, как удобно. Просто с чужими людьми у нас на острове всё очень плохо. Муж не любит нанимать новых сотрудников в штат. Мы с донной Ингрид пытаемся максимально облегчить себе период до года девочки, и ждём, когда она начнёт ходить.

— Донна Ингрид, посмотрите, они были на самом верху пещеры… Именно там княжна Анжелик увидела, словно застывший лёд кристаллов. Я рассказывала вам про самоцветы, помните?

Приняв водные процедуры, женщина выходила из источника. Подняв голову, она разглядывала свод небольшой пещеры.

— Мы как прекрасные нимфы, не правда ли? — Анжелик, кутаясь в лёгкое покрывало, шла к источнику. Маленькие ступни девушки ступали очень грациозно.

— Княжна, всего одну минуту в воде, я засекаю время. Сегодня у меня сердце прямо, колотиться отчего-то. Нельзя больше увеличивать время.

Перевернув песочные часы, внимательно смотрела на девушку.

Анжелик, скинув покрывало, подняв ручками тёмные волосы, что вились практически до самых бёдер, красиво зашла в купальню.

— Мадонна, она совершенна, как богиня, — печально, что Торризи не успели её засватать, — шептала про себя донна Ингрид.

А затем, вскинув на меня взгляд тёмных миндалевидных очей, совершенно спокойно сказала, что род Лоренцо Саворньяни сделал предложение моему отцу в отношении княжны Луизы.

— Фамилия знакомая, я слышала её где-то.

— У нас с ними была вражда много лет, это очень хорошая возможность забыть все прошлые обиды и недоразумения, герцогиня.

Я, нахмурившись, слушала донну Ингрид.

— Но Луиза, когда вырастит, должна выбрать сама свою судьбу.

— А она уже выбрала мадам герцогиня, мальчик, что в последний раз приехал с Константино: — Луиза проводит с ним всё время, он и есть Модесто Саворньяни.

Я вспомнила черноволосого мальчика лет десяти, плотного и коренастого, что приехал юнгой со старшим братом мужа в последний его вояж из Венеции. Ребёнок прикипел к нашей девочке, молча выполняя все её желания и нося за ней принадлежности для рисования по всему острову. Пожав плечами, я обратила внимание на маркизу Анну, которая всё время разглядывала высокогорную долину, на которой мы расположились.

— Мадам Анна, вас что-то беспокоит?

— И да, и нет.

— И всё же?

— Не беспокоит. Она долго молчала, так было всегда. Казалось, она забывает закончить фразу и начинает думать о своём. Я не торопила. — Просто хотела бы пройтись. Как мы это делали в прошлый наш приезд, эти ванны, они необычайно бодрят.

— Герцог просил не отлучаться от источника.

— Угу, — Анна словно и, не слушая меня, о чём-то отвлечённо думала.

Это её вечно отстранённое состояние, оно стало уже так привычно, что, не задумываясь, я отвлеклась на что-то. А когда кинула взор на место, где отдыхала маркиза, то удивлённо поняла, что её нет с нами.

— Где маркиза?

Никто не мог назвать точное время, когда она отлучилась, когда её не стало с нами.

Одевшись и выбежав из-за ширм, что возвели плотники имения, ещё в прошлый наш приезд, дабы скрыть купающихся от взглядов случайных обывателей, я искала взглядом фигурку женщины.

Она тихонько продвигалась к противоположному краю долины. Козьи тропы, пролегая по полям, были своеобразным рисунком из низенькой стриженой травки. Ведь эти животные вместе с овцами выстригали всё, что можно, поедая сочную траву.

Анну нужно вернуть, отец тоже просил не удаляться от источника далеко, рассказывая, что, по его наблюдениям, в долине появился отшельник.

Хромающий монах обосновался в долине недавно и стал обживать старую лачугу отшельника, которую мы видели в прошлый раз возле больших и высоких камней.

— Анна! — понимала, что в горах не принято кричать, последствия могут быть необратимы.

— Отлучусь ненадолго, я должна вернуть Анну, — предупредив дам, скорым шагом отправилась вслед за подругой.

Побежала, а затем поняла, что это не для меня. Сердце билось в ушах, сбивая дыхание. Скорым шагом, не обращая внимания на изумительно красивые цветы, шла, вспоминая всех святых. Капелька пота скатилась по спине.

В её руках уже был огромный букет, похожих на маки цветов. Маки, это же сильное снотворное, не нужно их больше срывать, всё равно лепестки скоро опадут. В прошлый раз их не было так много. Спешила.

— Анна, постойте, вы как ребёнок!

Женщина улыбалась, и, махнув мне рукой, прокричала:

— Догоняйте, Кристин, я хочу помолиться возле заброшенного строения отшельника. «- зачем же так кричать, на верхушках гор застыл снег, нам только ещё схода лавины не хватало».

Мадонна! Где сегодня охрана? Когда необходимо, они, стыдливо отводя взор, сидят возле ущелья, уверенные, что в долине нет незнакомых людей.

Видя перед собой яркий объект в синей юбке и светлой блузке, с распущенными пушистыми волосами, собранными в низкий хвост, с большим букетом маков в руках, понимая, что женщина никуда не денется, я слегка отстала.

«— как красиво всё это, на фоне гор с заснеженными верхушками».

Анна же, остановившись, вдруг, присела в ворохе юбок, а затем, как я поняла, склонившись неловко на землю, легла в траве.

— Мадонна, что с ней!

Ускоряясь, побежала, не заметив, как от каменистого строения отделилась высокая мужская фигура в плаще и двинулась в сторону лежащей женщины.

— Анна! — кричала, стараясь быстрее достичь маркизу. Она не отвечала. Какие только мысли не возникли у меня в голове.

Вдруг, да что угодно… Отец рассказывал про змей, которых так бояться овцы.

Подбежав, увидела мужчину, он склонился над женщиной.

— Мессир, извините, что мы нарушили ваш покой, мы скоро уберёмся восвояси. Что случилось с синьорой Анной, отчего она оказалась на земле? Она потеряла сознание?

Я не видела его лица, плащ и капюшон, скрыли от меня всё. Я не видела лица подруги.

— Она одурманена этими растениями, мадам. Нужно время, чтобы благородная дама пришла в себя. На губах у неё белый налёт, она пробовала нектар с цветов.

— Я позову нашего лекаря, мессир.

— Нет, мадам герцогиня.

Я замерла без движения

— Кто вы? Откуда вы меня знаете?

Голова в капюшоне стала подниматься, лёгкий ветерок всколыхнул его светлые волосы.

Как знакома мне его манера вести разговор, я не могла понять голос, всё сказанное им, было произнесено очень тихо, и всё же. Этот жест…

Опустившись на колени, я смотрела на спящее лицо подруги, лёгкая улыбка блуждала на её лице.

Заглянув же под капюшон незнакомца, я увидела худощавого, на первый взгляд незнакомого мужчину лет сорока пяти, может, чуть старше, с волосами до плеч и шрамом на лице.

Отвернувшись и вновь переведя взгляд на Анну, я ловила всеми своими фибрами её дыхание. Тихое и спокойное.

А в сознании, только что увиденное лицо мужчины становилось словно другим: — я точно знала его! Эти глаза… даже нет, энергетика.

Я так была близка к нему. Запах: — словно сандал и табак, смешавшись воедино с моим любимым ароматом из Шотландии, пытались донести до меня что-то очень важное.

Мысль, которая пришла мне в голову, была полна абсурда, и тем не менее она зарождала бурю чувств, неконтролируемых, словно торнадо.

Приложив дрожащую ладонь тыльной стороной к губам, я не решилась взглянуть вновь на него. Но как же меня тянуло это сделать и вновь почувствовать, это, ведь мы с ним одной крови. Я знаю его.

Он словно ждал. Чего?

Мы встретились с ним глазами. Прошли мгновения… или пролетели года? Не помню. Но я знаю, кто он.

— Дядя?

Улыбка скользнула по незнакомому лицу и тронула такие родные глаза.

— Каталина, девочка моя.

Я не помню, что было дальше. Уходя всё дальше в небытие, я слышала встревоженные голоса. Чувствовала объятия и бесконечные поцелуи Себастьяна.

Вращавшаяся вселенная словно смеялась смехом счастливого ребёнка и звенела серебряными колокольчиками. Я понимала, что она счастлива и ей очень нравится та порция эмоций, которую она сегодня получила и ещё, вероятно получит. Она трепетала и вибрировала от предвкушения.

А затем пришла тревога за Анну и мужчину, что, склоняясь над ней, рассматривал каждую чёрточку любимого лица. И это тоже было очень «вкусно» для всего миро устройства. Эти милейшие создания-люди, сколько энергии в них и страстей.

— Дядя!

Я открыла глаза.

— Вы ошиблись, дорогая, — голос отца хотел решительно убедить меня в чём-то.

— Нет! Вы сейчас разорвёте мне душу, где он?

— Я испугал вас, мадам герцогиня, — мужчина, склонив голову, с седыми красивыми локонами до плеч, он смотрел на меня такими волнительно знакомыми глазами.

Придя в себя, в доме отшельника, и разглядывая окружающий меня интерьер, я понимала, что здесь весьма неплохо всё устроено.

«— я не дура, я всё помню, — он назвал меня Каталиной, — но я приму любые условия, на которых он будет мне представлен».

— Герцогиня, позвольте представить вам барона Николя де Беккариа, моего двоюродного брата, что год назад вернулся из Нового Света, он любимый племянник бабушки д' Сов.

Мужчина, лукаво улыбнувшись, склонился предо мной: как я когда-то перед… королём Франциском.

Я не отводила взора, впитывая его всего.

— Барон, так вы мой дальний дядюшка, я рада знакомству с приездом.

— Так и есть, ваша светлость, так и есть.

— Добро пожаловать в семью, и с возвращением, ваша милость.

— Я очень рад нашей встречи. Очень.

Этот бархатный голос, который покорил многих женщин, — я обожала его. Он был частью всей моей жизни. Продолжая, барон смотрел мне прямо в глаза. Я хотела ощутить его ладонь в своих пальцах.

— Мадам герцогиня, благородная дама из Флоренции, что так дорога вам. Она проснулась, но её сознание, оно ещё под воздействием дурмана, так всё неловко вышло на поляне, мы долго были с ней наедине. Мои дальнейшие ухаживания и серьёзные намерения должны сгладить эту неловкость. Дадите ли вы согласие на это?

Немного волнуясь от быстротечности событий, я утвердительно кивнула.

— Да, мессир барон, я не против, но маркиза Анна, она, возможно, не готова к этому. Будьте осторожны.

— Я буду терпелив, ваша светлость. И настойчив. Очень.

Венеция, 5 лет спустя.

— Донна Ингрид, где Франсуаза?

— Собирается на бал у Дожа, ваша светлость. Княжна Луиза и дон Модесто Саворньяни присмотрят за ней. Не волнуйтесь, на балу будет вся семья. Синьора Бланка с мужем и детьми приехали. Все покои палаццо Торризи заселены, как некогда, вся семья, в полном составе. Юной герцогине Немур ничего не угрожает, поверьте.

Откинувшись на подушки, я положила руку на животик, который увеличивался с каждым днём.

«— пузо — жители, сколько вас там?»

— Не покидайте меня, донна Ингрид, а баронесса Мари — Энн, она… что, тоже?

— Прежде всего она Торризи и тоже собирается на бал, у неё совсем маленький срок, и дон Константино дал своё разрешение.

— А юный барон Шарль?

— Он будет кавалером для нашей Франсуазы, вы же всё это знаете, мадам. Всё это обсуждалось уже много недель.

— Я остаюсь совсем одна?

Мои губы сложились в грустную печаль.

— Ну что вы, я почитаю вам новый рассказ о путешествиях, и дон Себастьян распорядился ужин накрыть в малой гостиной. Скажу по секрету, у вас будет романтический вечер, дорогая.

Услышав сильный шум в смежной комнате, я удивлённо раскрыла глаза.

— Что там происходит?

— Накрывают ужин, ваша светлость.

Ингрид лукаво опустила глазки.

Нетерпение граничило с помешательством. Желание увидеть Её сводило с ума. Издалека, и всё же. Лихорадочно безумное желание, выжигающее всё внутри, огромной лавиной оно распространялось по всему телу.

Он не забыл ни минуты, что они были вместе. Он помнил каждую складочку славянского одеяния на её тоненькой фигурке. Он болен ею. Кристин — моя Мадонна.

Ожидая, когда представят семью Торризи, он не выходил из своей ложи Испанского представительства в Венеции. Украсть её взглядом, сделать своей, навеки, запечатлев любимый образ глубоко в сознании. От предвкушения всё замерло внутри. Он уверен, она почувствует его взгляд, она всегда Его чувствует. Любовь всей его жизни.

Этот вечер, отныне он будет помнить его всегда. Любимый клан правителя. Семейство Торризи. Часы предвкушения.

Его глава, дон Константино, гордо вёл свою молодую супругу.

Лицо которой было настолько знакомо, что холодный пот, появившись в мгновение, сбегая по спине испанского гранда, казался ему водами Сены, в которую он приказал сбросить безжизненное тело этой девушки. Это произошло после того, как…!

«— Мадонна, я верно зверем был тогда, я не ведал, что творил, отпустите мне грехи, мои, святые угодники»!

Что-то горячее прихлынуло к голове, и стало очень тяжело дышать, когда объявили юную герцогиню Франсуазу Немур и её спутника — барона Раймон Шарля — Мишель де Байе. И он увидел эту пару.

Больше для него в зале никого не существовало, потому что перед ним предстали уменьшенная копия его Донны и Сын. Его. Единственный. Он сразу это понял.

Он просто видел себя. В этом статном и очень привлекательном подростке, у которого вся жизнь была впереди. И он, конечно же, помнил себя таким.

Как он дурно тогда поступил. Мучительные мгновения не отступали, бередя старые раны, напоминая о безумствах. Что творил? Как с этим жить?

Он должен выпросить у дона Константино общение с сыном. Любое денежное вознаграждение он положит к ногам прелестной Мари — Энн Торризи, его матери, пусть только её муж разрешит. Никакой огласки, он гарантирует всё соблюсти втайне. Сын!

Юный барон должен знать, кто его настоящий отец, наследником какой семьи он является.

Будто услышав эти мысли и осознав их мрачную решимость, Шарль де Байе нашёл его взором. Он смотрел в душу человеку, который был так жесток когда-то, взглядом, полным всепоглощающей мудрости, словно Христос, и он точно знал о том, кто его отец.

Он знал обо Всём!

Конец.