УДК 342.721(091)(560)«18/19»

ББК 63.3(5Туц)5-282.3

А41

Редактор серии И. Мартынюк Перевод с турецкого И. Рабинович и Д. Тарнавской

Эльбруз Аксой

Белые рабы: последние голоса / Эльбруз Аксой. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия «Что такое Россия»).

Начиная с XI века тысячи белых рабов – черкесов, абхазов, грузин и славян – вывозились в Османскую империю из приграничных территорий, а затем попадали в Европу. На протяжении тысячелетия белое рабство было важнейший фактором, формировавшим социальную, политическую и военную историю народов и государств Анатолии, Восточного Средиземноморья и Черноморского региона. Книга Эльбруза Аксоя посвящена переосмыслению феномена белых рабов. Автор прослеживает транснациональные сюжеты истории, связывавшие крепостное право в царской России, рабство в поздней Османской империи, гуманитарные последствия столкновения этих двух империй в пограничье, а также сложные политико-экономические реалии, возникшие в ходе Кавказской войны. Цель его исследования – пролить свет на то, как происходила трансформация белого рабства в XIX и XX веках, когда и как оно исчезло и как отразилось в семейной памяти ныне живущих потомков белых рабов. Эльбруз Аксой – историк, аспирант исторического факультета Гентского университета в Бельгии.

В оформлении обложки использован фрагмент эстампа «Авраам Дюкен доставляет христианских пленников в Алжир в 1683 году». Рис. Бриар, грав. Жирарде. Версаль.

ISBN 978-5-4448-2962-2

© İLETİŞİM, 2022

© И. Рабинович, Д. Тарнавская, перевод с турецкого, 2026

© М. Белоусова, иллюстрации, 2026

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

Посвящаю эту книгу светлой памяти сотен тысяч безымянных угнетенных людей, которые были похищены, разлучены со своими семьями и проданы, чья личность была сломлена, чьим принудительным трудом пользовались другие, – всем тем, кто подвергся преследованиям и насилию.

Выражаю глубокую благодарность сотням людей, с которыми мне довелось беседовать за последние 33 года – с момента моей первой встречи с потомками белых рабов до написания диссертации, а вслед за ней – и этой книги. Благодарю всех, кто согласился поделиться своими воспоминаниями на столь чувствительную тему, о которой большинство не хочет ни вспоминать, ни говорить. Я признателен вам за то, что ваши свидетельства пролили свет на те смутные времена – вопреки молчанию тех, кто предпочел обо всем забыть.

Приношу особую благодарность своим учителям – профессору Бюленту Бильмезу, доценту Башак Туг и профессору Улаш Сунате, профессору Эролу Кероглу, сподвигшему меня на работу над монографией и написавшему предисловие к турецкому изданию. Также приношу мою благодарность доктору Зейнелю Абидину Бесленею, Эльмас Зейнеп Арслан, доктору Селиму Ахметоглу, Айше Атчи, консультировавшим меня и облегчившим мне работу своими комментариями. Хочу выразить безмерную благодарность моим почтенным старшим товарищам, которые поделились со мной воспоминаниями: Афешижу Эмину, Хикмету Албайраку и Ханефи Аккану. Благодарю мою жену Сельву Четао и дочерей Жансерей, Симазе и Сетенай за терпеливую поддержку на протяжении многих лет.

Книга, которую вы держите в руках, посвящена теме торговли людьми. Поток рабов на Ближний Восток и в Средиземноморье шел из Восточной Европы и с Кавказа – регионов, где на протяжении XIX века вовсю торговали людьми. В 1987 году я впервые узнал об этом, с 1996 года начал собирать личные свидетельства потомков и воспоминания о том, как это происходило, как жили белые рабы и их потомки в Османской империи и в образовавшейся в 1923 году Турецкой Республике.

Рассказы, приведенные в этой книге, свидетельствуют о том, что торговля белыми рабами продолжала подпольно существовать до 1940‑х годов, а люди, проданные в тот период, жили среди нас вплоть до 1990‑х. На материале собранных мною архивных документов и устных свидетельств мы можем получить детальное представление о том, как формировалось восприятие белых рабов в турецком обществе, и о тех трудностях, с которыми столкнулись эти люди на пути к свободе. В книге также анализируются жизненный опыт, практики выживания и процесс эмансипации последних поколений белых рабов, количество которых исчислялось сотнями тысяч.

Институт рабства существует столько же, сколько само человечество, в той или иной форме оно существовало во все времена и по всему миру. Эта книга посвящена рабам и рабыням из России, Украины, Черкесии, Грузии и Абхазии, откуда шел основной поток рабов в Османскую империю, влиянию белого рабства на социальную структуру Османской империи на этапе вестернизации, к моменту запрета работорговли (1911); в этой работе я также показываю последствия практики рабовладения с 1923 года и до наших дней.

Внимание к этой теме исследователей, в том числе мое, привлекли работы Лейлы Нейзи, Айше Гюль Алтынай и ее соавтора Фетхие Четина, а также Октая Озеля, за что я очень им признателен. При этом мою работу отличают три ключевых особенности. Во-первых, в качестве основного источника я использовал данные устной истории: с 1996 по 2019 год я записал около двухсот интервью, посвященных теме белого рабства. Во-вторых, важно то, что эти устные сведения собраны человеком, находящимся внутри сообщества. Признаюсь, привилегия быть «своим» давала мне свободу побуждать рассказчика быть откровенным, используя фразы вроде: «Даже если вы мне об этом не расскажете, я и так это знаю и все равно включу в свою книгу».

Наконец, в-третьих, мне было важно сделать предметом дискуссии термин «черкесский раб». В свете архивных данных и устных свидетельств я пришел к выводу, что более точным термином для этой большой группы бесправных людей будет термин «белые рабы». К рабам, купленным на Кавказе (из числа русских, казаков, украинцев, черкесов, грузин, абхазов и абазин), после 1850 года добавились вдовы и сироты армянского, болгарского, реже греческого происхождения, попадавшие в рабство в периоды войн и восстаний. И большинство из них были проданы османскими торговцами как «черкесские рабы». Это стало одной из основных причин заблуждений исследователей. Люди, которых я называю белыми рабами, представляют собой большое сообщество восточноевропейского, кавказского или смешанного происхождения. Не столь важно, откуда они родом, потому что они гораздо больше, чем этнос, к которому принадлежат, поскольку являются носителями всего наследия белых рабов.

Устная история не только является альтернативой классическому подходу к изучению истории, она открывает новые возможности для лучшего ее понимания. Дополняя официальные источники свидетельствами очевидцев, она разрушает ряд созданных письменной историей мифов. Британский историк Пол Томпсон в своей книге «Голос прошлого» говорит:

Я постарался вернуть моим героям их историю и обрести с ними общее будущее. Меня всегда занимал вопрос, как события того периода повлияли на последующие поколения в человеческом и социально-политическом плане, и как этот след проявляется в сегодняшнем контексте и что происходит в момент, когда нынешние потомки белых рабов сталкиваются лицом к лицу с прошлым своих семей.

Торговля белыми рабами, насчитывавшая тысячи лет, была одним из основных источников дохода в Крыму и на Кавказе. В середине XVI века крымский хан Сахиб I Герай в походах против черкесов захватывал в год, согласно придворным источникам, около 10 тысяч человек. Основными портами для экспорта рабов служили Кафа (Феодосия), Азов, Тамань, Анапа, Геленджик, Сухум-Кале и Батум (позднее все они вошли в состав Российской империи). Несмотря на то, что до XV века торговля рабами из России, Крыма и Кавказа формально находилась под контролем Византии, фактически она осуществлялась венецианцами и генуэзцами, а в момент установления османского владычества полностью перешла в руки генуэзцев.

Итальянский историк Джорджио Комаи утверждает, что мать Леонардо да Винчи была черкесской рабыней, которую, как и сотни тысяч других рабов, привезли в итальянский порт на корабле из Крыма или с Кавказа. Некоторых рабов через те же порты отправляли вглубь Европы. В Тоскане вплоть до конца XIV века трудно было отыскать человека, не имевшего хотя бы одного раба. Итальянские невесты получали рабов в качестве приданого, врачи принимали их в качестве оплаты. В XIV и XV веках в Италию привозили рабов, принадлежавших к самым разным этническим группам: среди них были татары, русские, черкесы, албанцы, болгары, армяне; рабов также везли из Африки и с Канарских островов. Прибывшим в Италию рабам давали христианские имена, а затем крестили.

Османы и крымские татары, чье господство на Черном море пришло на смену господству итальянских купцов, продолжили работорговлю, отправляя теперь рабов не в Европу, а главным образом на Ближний Восток и в Северную Африку.

Поначалу география приобретения рабов в Османской империи повторяла карту маршрутов военных походов и завоеваний. В XIV веке это были южные славяне и греки, а в XVI–XVII веках география расширилась и распространилась на Австрию, Венгрию, Украину, Польшу, Россию, Иран и страны к югу от Сахары; в XVIII–XIX веках на невольничьих рынках Османской империи торговали уже абхазами, грузинами, черкесами и другими кавказскими народами.

Согласно представлениям, бытовавшим в Восточном Средиземноморье, белые народы, приходившие с севера, были предпочтительнее народов, прибывавших из Африки южнее Сахары. Эти представления не изменились и в XIX веке. Высокий спрос на белых рабов, как мужчин, так и женщин, наблюдался в богатых домах не только Стамбула и Анатолии, но также Александрии, Салоников, Джидды, Триполи, Туниса и даже Алжира.

К середине XIX века самое яростное сопротивление запрету на рабство оказывали некоторые кавказские феодалы, занимавшиеся работорговлей, и улемы, то есть правоведы и богословы, в Джидде. Первые утверждали, что это их устоявшийся обычай и источник средств к существованию, а вторые заявляли, что рабство разрешено религией. После оглашения в 1855 году указа о запрете работорговли в Джидде произошли беспорядки, в ходе которых были разграблены дома иностранцев, а мекканские улемы потребовали изгнания из Джидды всех иностранцев, включая консулов, которых немного позже, в 1858 году, просто массово перебили.

Шариатское право не исключало возможность обращения в рабство представителей любой расы и этнической группы, так же как не лишало ни одну расу и этническую группу возможности добиться освобождения и социального успеха. Согласно исламу, который категорически отвергает национализм и ставит во главу угла благочестие перед Аллахом, смешение рас разрешено. С осторожностью принято было относиться только к бракам черных мужчин с белыми женщинами, терпимее – к бракам белых мужчин с черными женщинами. Некоторые защитники османской системы рабства утверждали, будто белые рабы добровольно обращались в рабство, что это якобы было обычаем некоторых народов и что таким образом они исполняли свою наследственную рабскую судьбу.

Когда в 1857 году британцы настаивали на прекращении торговли белыми рабами, министр иностранных дел Али-паша отвечал: «Так называемые рабы не являются рабами, поскольку большинство из них приехали в Стамбул по собственной воле!»

Утверждалось даже, будто эти рабы пришли на османские земли по собственной воле, радостно предвкушая собственную судьбу; мол, если бы их не забрали в качестве рабов в богатые дома, рабы погибли бы на войне или от голода и нищеты в своих странах.

В эпоху мамлюков, которые правили Сирией, Египтом и Хиджазом с 1250 по 1517 год и сами происходили из рабов, на Ближний Восток были завезены половцы (кыпчаки) и кавказцы, в основном мужчины, которых обобщенно называли «черкесы» (аш шаракис). Из этих воинов-рабов впоследствии в регионе сформировалась доминирующая каста так называемой белой элиты. Поскольку вторая династия мамлюков (1382–1517) состояла преимущественно из черкесов, в регионе укоренился нарратив о золотой эпохе, носившей название «Государство черкесов» (). Именно этот нарратив изначально способствовал увлечению черкесами и всем черкесским.

Высшие сословия готовы были платить дороже за рабов и рабынь того же происхождения, что и правившая ими черкесская династия. Этим пользовались работорговцы, выдавая за черкесов всех белых рабов, привезенных из черноморских портов. Образы ослепительно красивой черкесской женщины и доблестного черкесского воина прославлялись купцами, а гаремы пополнялись рабынями; так было и до Османской династии (1299–1922), и во все время ее правления.

Во время крымских набегов на польские, украинские и русские земли (1606–1617) в плен были захвачены, по официальным источникам, около 100 тысяч человек; в последующие годы масштаб набегов был не столь значителен, тем не менее они продолжались с ощутимой интенсивностью.

После завоевания Крыма Россией в 1783 году крымские ворота работорговли захлопнулись, и торговцы живым товаром устремились на Кавказ – в последний доступный для относительно легкой добычи регион. Вплоть до конца XVII века крымские ханы ежегодно забирали рабов у черкесских князей в счет оплаты налогов и отправляли их в Стамбул. Однако с начала XVIII века обращение кавказских племен в ислам привело к разногласиям по поводу такой практики, и в 1708 году трижды занимавший престол в Крымском ханстве Каплан I Герай (1678–1738) даже организовал экспедицию против торговавших соплеменниками черкесских князей.

Однако рабы с Кавказа, которых привозили на рынок беи-работорговцы, ценились по-прежнему очень высоко, и их количество на османском невольничьем рынке лишь росло, потеснив рабов балканского и восточноевропейского происхождения. Османские работорговцы работали с местными, а также феодалами и бандитскими шайками, связанными так или иначе с контрабандой людьми. К началу XIX века работорговцы Черкесии и Абхазии использовали для торговли живым товаром около 60 портов, преимущественно в устьях рек, впадающих в Черное море.

У черкесов издавна, в силу ряда обстоятельств, глубоко укоренилась традиция похищать лошадей. Ченгиз Федакяр в своей книге «Война империй на Кавказе», посвященной Кавказской войне (1817–1864), в качестве примера приводит такой эпизод: «Племя шапсугов перешло границу России и занялось грабежом и разбоем. Также известно, что 200 человек из племени бжедуги перешли границу и захватили около сотни лошадей, принадлежавших русским». Также у черкесов было принято красть девушек-невест. Н. Ф. Дубровин (1837–1904) в своей книге «Черкесы», изданной в 1927 году в Краснодаре, писал, что «похитить невесту считалось делом молодецким, таким, которое заслуживает одобрение и подражание. Кто не хищничал, тот не пользовался уважением в народе, молодежь его преследовала насмешками, а женщины презирали». Фабио Грасси утверждает, что кража лошадей у русских солдат и казаков во время сражений считалась у черкесских юношей делом чести и важным условием для женитьбы. Похищением же детей занимались только работорговцы и связанные с ними банды, поэтому было бы неправильно обвинять в этом всех черкесов. Между тем у некоторых народов, в частности у половцев (конец XI – середина XIII века, после чего они ассимилировались), существовал обычай продавать в рабство сыновей во время голода и засухи ради их выживания, в то время как дочерей продавали и в самые благополучные годы.

Как известно, на Кавказе происходили постоянные межплеменные конфликты, приводившие к захвату пленных с обеих сторон. Подобные столкновения и противоборства существовали в том числе между абхазскими, абазинскими и грузинскими феодалами. В частности, абхазы и абазины почти постоянно воевали друг с другом, племя с племенем, а захваченных пленников и те и другие продавали в рабство иностранцам. Поскольку мужчины у них были сильными и могучими, а женщины – красивыми, работорговля стала очень популярной. Византийские историки часто упоминают эти народы, которые называют абазгами, именно в связи с торговлей живым товаром.

В условиях отсутствия централизованной власти на Кавказе вооруженные банды охотников за людьми, работавшие на работорговцев, похищали также женщин и детей. Что касается преступников, то их порабощение и продажа за пределы родины были обычным методом наказания. Тюрем в регионе не было, и вера в очищение общества с помощью изгнания преступников и продажи их в рабство укрепляла сам институт рабства.

Отдельную группу составляли «добровольно-принудительные» рабы. Некоторые из них были членами обращенных в рабство семей; остальные – бедняки, сироты, вдовы, одинокие и нуждающиеся – добровольно становились рабами в надежде занять в Стамбуле лучшее положение, чем на родине. Добровольный уход в рабство давал возможность остаться в живых и надежду на лучшую жизнь. Пополнению рядов вынужденных добровольных рабов способствовала и война за присоединение Кавказа к Российской империи, которая продолжалась с 1817 до 1864 года.

Наконец, последняя категория – рабы, рожденные в рабстве. Они происходили от обращенных в рабство пленных, захваченных в ходе войн Османской империи. Две основных группы рабов постоянно пополнялись за счет детей; хозяева зачастую сами решали, кто с кем будет жить, формируя семьи на свой вкус и присоединяя к этим семьям все новых пленных.

Непростая для понимания особая система «производства» рабов, включавшая черкесских, грузинских, абхазских и абазинских феодалов-работорговцев, упоминается в мемуарах Лейлы Саз, одной из свидетельниц той эпохи:

Мы видим, что господа выбирали из числа рабов самых красивых мужчин и женщин, чтобы получить от них потомство для османского невольничьего рынка. Эти дети становились особой категорией рабов. Подобно своим родителям, они были собственностью хозяев, и их с особым вниманием «выращивали», чтобы в нужный момент выгодно продать.

Белокожие, светловолосые и светлоглазые красавицы «скрещивались» с белокожими, здоровыми и высокими красивыми мужчинами в целях производства «чистокровных» белых рабов, которые затем экспортировались под видом черкесов. Постепенно все труднее было установить их происхождение – черкесское, русское или грузинское; рабы жили в домах новых хозяев, играя предназначенную для них роль черкеса или черкешенки. И в итоге превращались в персонажей, роль которых исполняли.

Рабство превратилось, таким образом, в глубоко укоренившийся самообновляющийся институт. Предполагалось, что пленники различного происхождения во время пребывания в деревенских рабовладельческих хозяйствах будут «очеркешиваться» или, на худой конец, сойдут за черкесов, чтобы можно было затем продать их на османском невольничьем рынке за высокую цену.

Следует заметить, что у черкесов, самой многочисленной по количеству рабов этнической группы, общество делилось, по сути, на четыре класса: князья (пши), знать (уорки), свободные люди (тфокотли) и рабы (унауты/пшитли). Между тремя классами свободных черкесов существовала строгая кастовая иерархия. Свободные черкесы составляли от 80 до 90% населения. Известно, что пши и уорки старались не брать в жены девушек из тфокотлей, предпочитая девушек своего сословия.

Черкесские рабы, в свою очередь, делились на две категории. Первую составляли рабы из военнопленных, которые назывались унаутами; они не имели личных прав, их можно было, подобно имуществу, покупать и продавать вместе с детьми, а также передавать по наследству. Вторая категория, пшитли – это те, кто, подобно крепостным в Европе и России, были прикреплены к земельным угодьям и жили на попечении своих хозяев. Путешественница Люси Гарнет утверждает, что черкесское общество на самом деле включало в себя две разных народности, одна из которых занимала более высокую ступень на социальной лестнице:

Вот как описывает межсословные и брачные отношения у черкесов другой путешественник, Эдмунд Спенсер (1839):

По словам путешественников, физические различия среди представителей черкесского общества объяснялись тем, что народности, из которых оно состояло, не смешивались, а также межсословным расслоением, поскольку разные классы старались жить отдельно друг от друга.

Некоторые источники подробно описывают разницу между видами рабов (оги, унауты и пшитли), которые различались по статусу. Об оги, в частности, писал в своей уже упоминавшейся выше работе Н. Ф. Дубровин. Но, если обобщить, можно выделить два основных вида, к которым оги не относятся. Унауты, что в буквальном переводе значит «дворовые», были домашними слугами. Они целиком зависели от хозяев, их труд не был регламентирован, за ними не было закреплено никаких прав. Рабы-унауты прислуживали господам, у них не было собственного дома, они не могли создавать семью, а также владеть имуществом без разрешения хозяина. На их плечах была вся домашняя работа, и за свой труд они не получали вознаграждения – ни денежного, ни какого-либо другого. От своих хозяев они ждали лишь того, что их накормят и оденут. Поскольку на них не распространялась хабзэ, система черкесского права, они могли быть подвергнуты любым видам эксплуатации, а их детей можно было использовать как угодно, по своему усмотрению, и поэтому унауты стоили дороже других рабов.

Запрет на создание семей означал, что детей, рожденных от этих рабынь или рабов, можно было продавать. Сам факт, что у унауток рождались внебрачные дети, может свидетельствовать как о том, что их намеренно объединяли в пары с рабами-мужчинами (также специально отобранными), так и о том, что эти женщины могли подвергаться сексуальной эксплуатации их владельцами или другими лицами.

Второй тип рабов, известных как пшитли, подпадал под юрисдикцию хабзэ; это означало, что они находились в правовом поле и являлись скорее испольщиками у хозяев, чем рабами. В межплеменных войнах победившие племена не считали побежденных равными себе по статусу; победители делили пленников между собой, тем самым формируя низший класс, называемый пшитлями, то есть «принадлежащими хозяевам». Пшитли были крепостными рабами, платили дань господам и занимались в основном земледелием и скотоводством. У них были свои дома, семьи и поля, при этом половину урожая они отдавали хозяевам.

Унауты были, как правило, военнопленными из чужаков, вторгавшихся в Черкесию, – русскими, казаками или украинцами, в то время как пшитли в основном были пленными, захваченными в межплеменных войнах и столкновениях с соседними народами Кавказа. Чужаки, которых черкесы не добивали на поле боя, но брали в плен и делали рабами-унаутами, зачастую подвергались жестокому обращению. Перспектива быть проданными в один из османских городов (с возможностью освобождения по истечении определенного срока службы) была для унаутов предпочтительнее, чем бессрочное рабство на Кавказе.

Унауты, принадлежавшие к низшему классу рабов на Кавказе, покупались и продавались османскими работорговцами под видом «черкесских рабов», хотя их происхождение было доподлинно неизвестным. Попадая в знатные семьи, они жили более благополучно, чем у себя на родине, хоть им и приходилось играть роль черкесских девушек или юношей. По внешнему виду черкесов и грузин практически невозможно было определить, кто раб, а кто нет, иностранцы и османские чиновники часто не понимали разницы и не имели намерения препятствовать притоку рабов в империю. Так, 29 декабря 1854 года два корабля с черкесскими рабами беспрепятственно прибыли на территорию Османской империи, вопреки запрету султана. В качестве оправдания перед английским консулом паша пояснил, что «не знает, как привести в исполнение указ султана, поскольку ему невдомек, как определить, являются эти люди рабами или нет».

Умение унауток быть верными и желанными женами для своих османских хозяев привело к формированию в османском обществе представления обо всех черкесских невестах как о потенциальных рабынях, независимо от того, из каких семей они происходили, свободных или несвободных. В источниках встречается утверждение, что «на брачном рынке Османской империи черкесские девушки приравнивались к служанкам», однако по меньшей мере половина белых рабынь, продававшихся в Османской империи в качестве черкешенок, не имели даже кавказского происхождения.

Расслоение общества наравне с древними практиками рабовладения существовали у черкесов в отсутствие государственной власти и поддерживались глубоко укоренившимися традициями, которые организовывали жизнь черкесов в непростых условиях Кавказа. Эта система, в отличие от османской, была герметичной и регулировалась собственными строгими законами.

Опасаясь возможной смерти от руки хозяина-кавказца, кавказские рабы предпочитали быть проданными османам, что, помимо прочего, давало надежду на перспективу освобождения. Как правило, черкесских рабов привозили в Стамбул сами черкесы, где их передавали в руки турецких работорговцев-посредников. И хотя торговцы черкесскими рабами могли быть разных национальностей, закупкой рабов на Кавказе занимались именно черкесские князья при посредничестве бандитов.

Черкесы – один из древних автохтонных народов Кавказа, они не родственны соседним славянским, тюркским и персидским народностям. Тысячелетняя родина черкесов находится в пределах сегодняшней Российской Федерации. Исторически черкесы проживали на территориях, которые сегодня относятся к Карачаево-Черкесии, Ставропольскому и Краснодарскому краю, а также находятся в Адыгее и Кабардино-Балкарии. На постсоветской политической карте этот народ поделен на адыгейцев, черкесов, шапсугов и кабардинцев, но представители каждой из этих общин называют себя адыгами, или черкесами.

Основными черкесскими субэтносами были шапсуги, абадзехи, кабардинцы, убыхи, бжедуги, хатукайцы, бесленеевцы, темиргоевцы (точнее, кемиргоевцы), махошевцы, натухайцы и жанеевцы, которые различались между собой по социальной структуре и традициям рабовладения.

К началу XIX века у народов западной Черкесии, а именно у шапсугов, натухайцев, убыхов и абадзехов, которые жили у Черного моря и были подвержены европейскому влиянию, пал феодальный строй. В ходе войн с династиями свободных крестьян феодальные князья были практически уничтожены. Среди народа выделялись несколько крупных династий, но представители ни одной из них не имели княжеского титула и власти. Тем не менее во всех этих племенах были крупные землевладельцы, крестьяне и рабы.

Среди кабардинцев и бесленеевцев, живших в восточной Черкесии, феодализм был еще силен. У абхазов и абазин, соседей черкесов, был царь, которому подчинялись князья-феодалы, поэтому феодальный строй там еще долгое время сохранялся. У каждого из этих князей было в подчинении не менее трех знатных семей, которые также владели собственными земельными наделами, крестьянами и рабами.

Институт рабовладения на Кавказе имел тысячелетнюю историю и являлся неотъемлемой частью местной культуры. Многие свободные и состоятельные семьи крестьян, не будучи родовыми князьями или феодалами, могли владеть рабами для домашнего или иного использования. Когда абхаз или абазин собирался совершить набег, его мать возносила мольбу богу, чтобы тот послал ее сыну «много невольников и большую добычу». Подобные выражения, как и другие приметы рабства, встречаются в культуре и других народов Кавказа, как, впрочем, и у крымских татар.

В первой четверти XVIII века абадзехские феодалы почти утратили свою власть, а классовые различия стали менее выраженными. Однако деградация феодальной системы не означала конца рабовладения. Рабство по сути являло собой структуру, которая возникала как следствие экономических и социальных потребностей и которая могла ослабнуть и исчезнуть только в тот момент, когда эти потребности удовлетворялись. Такая ситуация наблюдалась среди свободного населения у шапсугов, натухайцев и убыхов: свергнув княжеские династии, они продолжали обзаводиться рабами в случае экономической необходимости. Племена натухайцев, шапсугов и убыхов, контролировавшие черноморское побережье Черкесии, активно участвовали в рабовладении и работорговле, держа под контролем важнейшие для работорговли крепости, порты и бухты.

В 1792 году крестьяне племени шапсугов восстали против князей, это восстание было поддержано абадзехами и натухайцами и вскоре переросло в большую гражданскую войну. В результате шапсугская знать, изгнанная со своих земель, сплотилась вокруг бжедугских феодалов. В 1793 году они направили в Петербург посольство с просьбой о помощи в подавлении восстания. При военном участии Российской империи восстание крестьян в Черкесии было подавлено.

В том же 1792 году Екатерина II пожаловала Черноморскому войску земли от Тамани до реки Лабы, и их начали заселять тысячи казаков. После того как императрица заняла сторону дворян-уорков, отряд черноморских казаков с артиллерией присоединился к бжедугскому войску и 10 июля (29 июня) 1796 года выступил в Бзиюкской битве против крестьян-общинников тфокотлей. В итоге кровопролитного сражения победа оказалась на стороне уорков, однако дворяне, в глазах местных племен, опозорили себя приглашением для участия на их стороне третьей силы, да еще и «неверных».

Гражданская война в Черкесии продолжалась вплоть до народного съезда 1803 года, на котором дворяне-уорки отказались от всех своих привилегий. Крестьянские восстания, произошедшие после 1790 года в шапсугском и абадзехском районах, положили конец феодальной иерархии. Сословие знати было фактически упразднено, а население объединилось в эгалитарные сельские общины.

Если в западной Черкесии Россия выступала на стороне феодалов, то в восточной Черкесии, напротив, она поощряла крестьян и рабов селиться в Моздоке, чтобы ослабить в регионе политическую и военную власть феодалов. Продвижение России вглубь Кавказа способствовало усилению ислама в качестве идеологии сопротивления. В суфийских орденах зародилась демократическая, исламская форма сопротивления, основанная на самопожертвовании и послушании пророку. Суфии отвергали племенных вождей и их компромиссное отношение к имперским посланникам. Сотрудничество с местными элитами в данном случае вышло России боком, спровоцировав широкомасштабное и эффективное сопротивление.

В 1856 году бжедугские феодалы смогли подавить восстание свободных крестьян в Черкесии исключительно благодаря поддержке русских; факт сотрудничества феодалов с русским правительством сам по себе провоцировал народные волнения. Н. Ф. Дубровин писал, что «рассматривая князей как своих покровителей, непокорные русским черкесы нередко отказывались повиноваться князю, как только тот вступал в сношения или покорялся русскому правительству». При этом те же феодалы могли воевать против русских, объединяясь в различные коалиции, и это не мешало феодалам время от времени просить помощи у России, чтобы защитить свой классовый статус.

Когда весть об отмене в России крепостного права дошла до Кабарды, области в восточной Черкесии, местные рабы-кабардинцы, которым удалось остаться в восточной Черкесии после 1864 года, заявили, что, согласно новому закону, они теперь свободны, и отказались платить беям выкуп, однако беи не соглашались безвозмездно освобождать рабов, и в итоге было пролито много крови. Царь назначил сумму выкупа за освобождение, и мало-помалу рабство в восточной Черкесии было отменено. Таким образом, предоставляя кавказским рабам свободу, царская Россия склоняла их на свою сторону и в то же время ослабляла и брала под контроль местных князей, лишая их возможности пользоваться рабским трудом.

Прибрежные племена черкесов, проживавшие в ближайших к Крыму районах Черкесии, промышляли пиратством, совершая набеги на моряков и соседние селения, захватывая жителей и грабя их имущество, а также перевозя пленных на узких и легких плоскодонных лодках, называемых хачепами, длиной 25 аршин, то есть около 18 метров, сделанных из тонких досок. Приказом Фераха Али-паши такие лодки были запрещены к строительству в 1780‑х годах, а те, что на тот момент сохранились, были сожжены. Абхазские и абазинские разбойники часто подходили к Таманской и Кызылташской крепостям на своих хачепах и грабили корабли. Хачепы использовались для пиратства и в начале XIX века.

В 1778 году, когда Гази Хасан-паша и Джаникли Али-паша высадились в крепости Суджук-Кале в Черкесии, на них напали лодочники, ограбили и взяли в плен. Несмотря на многочисленные предостережения со стороны Османской империи, в 1797 году торговое судно, направлявшееся в порт Анапы, также было разграблено лодочниками на хачепах.

Берега Кавказа вдоль Черного моря часто подвергались разбойным атакам как со стороны османских работорговцев (которые были заодно с шайками контрабандистов), так и со стороны местных вооруженных банд, состоявших из черкесов, грузин или абхазов и абазин. С начала XIX века в регионе активизировался русский флот, что усугубило обстановку.

Набеги были излюбленной тактикой черкесских воинов. Стремясь отбить свои территории, они атаковали как земли, захваченные русскими войсками и казаками, так и османские крепости. Черкесы атаковали ночью, для них не было принципиальной разницы между русскими поселениями, казачьими станицами и османскими крепостями на побережье Черного моря. Например, в 1778 году османский флот бросил якорь во внутренней гавани Суджук-Кале. В первую же ночь черкесы без лишнего шума взяли в плен большое количество османских солдат и продали их на Кавказе по той же цене, по какой продавали коров. Кроме навыков верховой езды и плавания, прекрасного владения любым оружием, черкесы постигли все премудрости воровства. Их цель заключалась в том, чтобы максимально досаждать врагам, изматывать противника.

Проблемы на Кавказе и Черном море приходилось решать османским властям, которые считались покровителями этих территорий. В ответ на участившиеся набеги, черкесских феодалов вызвали в османские крепости для совещания. Османская империя приказала черкесам прекратить набеги, ссылаясь на соглашение с Россией.

В письме коменданта Анапы Абдуллы-паши, датированном 3 февраля 1825 года, говорилось, что черкесы пересекли границу и захватили русских в плен, чем вынудили русских принять ответные меры. По итогу переписки между бывшим комендантом Анапы Сеидом Ахметом-пашой и русским генералом А. П. Ермоловым Ахмет-паша в качестве ответной меры предосторожности взял в заложники нескольких черкесов, чтобы предотвратить дальнейшие набеги. Однако после отставки Ахмета-паши заложники были освобождены, и черкесы возобновили атаки.

Неписаная система правил поведения, на протяжении веков регулировавшая общественную жизнь черкесов, хабзэ, охватывала не только повседневную жизнь, но и военную, судопроизводство, кровную месть, межсословные отношения и семейное право. Согласно хабзэ, за незначительные преступления полагалось наказание в виде изгнания из общины, а за тяжкие преступления, такие как прелюбодеяние или изнасилование, было предусмотрено наказание в виде обращения в рабство и изгнания за пределы Черкесии.

Вот как полагалось поступать мужу при обнаруженном прелюбодеянии жены. Муж отводил жену обратно к родителям со словами: «Верните мне деньги и забирайте вашу дочь!» Семья женщины отказывалась принять ее, отвечая: «Поступай с ней так, как того требует закон!» – таким образом поощряя мужа сделать дальнейший шаг. Тогда он отвозил жену вместе с сыновьями и дочерьми на рынок и продавал всех работорговцу. Затем шел в дом любовника своей жены и говорил: «Я продал свою жену за тысячу курушей» – и требовал от него откуп. Согласно закону, любовник тоже должен ему тысячу курушей, а сверх того девять тысяч курушей штрафа «за позор». Вместе это составляет десять тысяч курушей. Если любовник мог выплатить такую сумму, он оставался на свободе, если же нет – его связывали родные и вручали мужу со словами: «С этого дня он твой раб, делай с ним что хочешь!» Мужчина, если желал, оставлял его у себя в рабстве на всю жизнь либо отвозил на рынок, чтобы продать с аукциона. Этот обычай был причиной ежегодного поступления в Стамбул и другие города империи примерно 400–500 рабов и наложниц.

По итогам Русско-турецкой войны 1768–1774 годов был подписан Кючук-Кайнарджийский мирный договор, согласно которому Крым стал независимым как от Османской империи, так и от России. Однако независимость Крыма не была окончательной: в 1783 году Россия аннексировала Крым, и 28 декабря 1783 года Россия и Османская империя подписали «Акт о мире, торговле и границах», аннулировав статью о независимости Крыма.

В статье договора, касавшейся Кавказа, указывалось, что земли Кабарды являются территорией, подчиненной Крымскому ханству, а потому также переходят под контроль Российской империи. Между тем в степях Причерноморья крымские татары были известны как наиболее умелые охотники за рабами. Даже после того как в 1783 году Крым перешел под контроль России, татарские всадники продолжали совершать набеги, конкурируя на Кавказе с черкесскими, абхазскими и абазинскими охотниками за живым товаром.

Первым постоянным русским военным укреплением на Кавказе была основанная еще по приказу Ивана Грозного крепость Терки (Терский город; 1563–1566) в восточной Черкесии. Примерно тогда же стала наблюдаться миграция на Кавказ небольших групп крестьян и появились первые казачьи поселения. В XVIII веке здесь началось возведение целой системы казачьих укреплений, сюда переселялись донские и кубанские казаки; здесь основывались новые города, в частности Екатеринодар (ныне Краснодар). Но только в 1817–1864 годах начался наиболее интенсивный этап заселения Кавказа русскими безземельными крестьянами, казаками и малоросами, которые основывали все новые станицы и хутора, что вызывало бурную реакцию у местных жителей. Черкесы разрушали новые поселения, захватывали пленников и массово продавали их на османских рабовладельческих рынках.

В ответ на стремительное завоевание Российской империей Крыма и Кавказа Османская империя учредила в Анапе новый Суджукский эялет (то есть новую административную единицу, османскую провинцию), планируя с помощью черкесов создать здесь мощную оборонительную линию. Правивший тогда Ферах Али-паша активно способствовал быстрому распространению среди черкесов ислама, что делало Кавказскую войну, помимо политической и территориальной, еще и религиозной, поскольку активное распространение ислама усилило противоречия между местными племенами и Российской империей.

Присоединение Грузии к России в январе 1801 года, реформа административного деления Кавказа и вхождение Грузии в состав Кавказского наместничества, а также блокада побережья Черкесии во время Кавказской войны означали для Османской империи утрату доступа к двум ключевым источникам белой рабской силы. Однако полностью пресечь торговлю рабами между Черкесией, Грузией, Абхазией и Османской империей России тогда не удалось. Доходы от торговли белыми рабами черкесские феодалы использовали для приобретения оружия и боеприпасов, необходимых для сопротивления русским войскам. Правда, некоторые работорговцы переключились на торговлю африканскими рабами.

На невольничьем рынке Османской империи XIX века этническому происхождению белых рабов уделялось значительно более пристальное внимание, чем происхождению рабов африканских. Османы тщательно фиксировали все сделки, в документах подробно указывались племенное происхождение черкесов подлинных и мнимых и фамилия прежнего владельца. Через черкесских работорговцев османы получали (или считали, что получают) детальную информацию о народах Кавказа и о своих рабах.

На протяжении всего XIX века Стамбул оставался не только крупнейшим рынком белых рабов в мире, но и городом, где проживало наибольшее их количество. Рабовладение в домах стамбульской аристократии, существовавшее веками, продлевало себе жизнь за счет белых рабов, которые жили и выживали, выдавая себя за черкесов.

Спрос на рабов напрямую влиял на рынок и цены. Высокая стоимость черкесских рабов базировалась на устойчивой репутации их как верных, нравственных, надежных, чистоплотных и красивых. И если до 1864 года за черкесов выдавали русских и казаков, то после 1864‑го в некоторых регионах болгарских, турецких, армянских, албанских и курдских рабов также стали продавать под видом черкесов.

Рабство и обман шли рука об руку, причем не только в случае с белыми рабами, но и с черными, которых в семьях называли «арабскими баджи» («баджи» означает «младшая сестра», так называли чернокожих служанок). На самом деле эти рабыни не принадлежали к этническим арабам и не знали арабского.

С начала XIX века и до 1940‑х годов чернокожие рабыни неарабского происхождения и белые рабыни нечеркесского происхождения занимали свои места в семьях аристократии, являясь одновременно и соучастницами, и жертвами этого обмана. Не только «арабские» баджи и «черкесские» наложницы, но и немусульманские служанки, выдававшие себя за француженок, вводили в заблуждение своих господ.

При этом число рабынь и наложниц в домах знати часто бывало очень значительным. При Пертевниял-султан (1810–1883), пятой жене Махмуда II и матери султана Абдул-Азиза, которая сама была черкешенкой и когда-то попала в гарем в качестве рабыни, количество наложниц после 1864 года достигало 900 человек. Пертевниял-султан тратила огромные суммы на покупку женщин в гарем, причем их цена варьировалась от 75 до 500 лир, в зависимости от возраста и внешних данных. Наличие почти тысячи белых рабынь в гареме династии, а также тот факт, что некоторые из них поддерживали связь с Кавказом, позволяют предположить, что и в крупных городах в домах знати жили десятки тысяч белых рабынь и рабов.

Помимо рабов, в домах османской элиты существовала специализированная оплачиваемая домашняя прислуга. Немусульмане пользовались особым спросом, поскольку считалось, что они более ревностно следуют европейским манерам. В некоторых документах упоминается, что османы-немусульмане, свободно владевшие французским, могли представляться европейцами и находить работу в качестве домашней прислуги с более высокими зарплатой и статусом.

Рынок белых рабов, который ранее активно пополнялся за счет европейцев, захваченных во время походов на Европу, в XIX веке переориентировался на рабов кавказского происхождения. Если в более ранний период торговлю белыми рабами контролировали четыре османских семьи, и каждая семья владела 300–400 рабами, то к началу XIX века такой монополии уже не существовало.

Британский посол в Стамбуле лорд Понсонби в докладе от 27 декабря 1840 года отмечал, что «значительная часть адмиралов, генералов и министров ранее были рабами». Одним из ярких примеров был недолго занимавший должность великого визиря Хюсрев Мехмед-паша (1769–1855), которого турецкий историк-османист крымскотатарского происхождения Халил Иналджик называл «великим представителем рабского уклада». Хюсрев Мехмед-паша занимал целый ряд ключевых постов: был губернатором Египта (1802–1803); был капудан-пашой османского флота, то есть главнокомандующим флотом Османской империи (1811–1818 и в конце 1822), губернатором нескольких эялетов (провинций): Диярбекир, Салоники, Босния, Трабзон. Он сыграл ключевую роль в реформировании османской армии и даже способствовал почти полному отказу от тюрбана в пользу фески (при султане Махмуде II). Хюсрев Мехмед-паша, бывший абхазский раб, помимо прочего, известен тем, что обучал белых мальчиков-рабов, подготавливая их к государственной службе. Около пятидесяти черкесских рабов, прошедших через такое обучение, заняли административные должности и благодаря патронажу паши поднялись по карьерной лестнице.

Пленение Шамиля в 1859 году привело к подчинению царской Россией восточного Кавказа наряду с территориями Азербайджана и некоторыми территориями Грузии. Костью в горле оставались все уменьшавшиеся земли черкесов, которых еще пять лет русские теснили к побережью Черного моря.

При этом местные народности и племена продолжали воевать между собой. Русские предпочитали не вмешиваться в местные конфликты. На Северном Кавказе осетины продавали в рабство похищенных грузин. Между тем осетинские деревни подвергались нападениям ингушей и других соседних народов, а полученные в таких набегах осетинские пленники становились рабами в Османской империи. В XIX веке сыновей черкесских феодалов российские власти стали забирать в военные школы, расположенные как в центральной России, так и на Кавказе. Лояльным царской власти черкесским князьям правительство охотно раздавало титулы и подарки.

Многие гордые кавказцы считали военную службу в России формой рабства и при первой же возможности примыкали на Кавказе к тем, кто сопротивлялся русским войскам. Но были и такие, как кабардинский князь Темир-Булат из рода Бековичей-Черкасских (1791–1833), который получил военное образование, участвовал в Русско-персидской войне, был адъютантом генерала А. П. Ермолова, участвовал в многочисленных походах русской армии на Кавказе, получил чин генерал-майора и целый ряд царских наград.

После отмены в 1861 году крепостного права освобожденным крестьянам зачастую предоставляли земли на Кавказе за счет вытеснения живших на них непокорных черкесов, чеченцев, ногайцев и аварцев, которым предлагалось переселяться на равнинные земли, а в случае несогласия эмигрировать в Османскую империю.

Причин массового переселения черкесов было много: это страх подвергнуться резне, репрессиям, угроза насильственного обращения в христианство, нежелание оказаться на службе в русской армии, угроза высылки в Сибирь, колонизация региона казачьими переселенцами и, конечно же, влияние османской пропаганды.

При этом действовала и русская пропаганда. Черкесские рабы, опираясь на предписания ислама, выступали против аристократии, состоявшей из пши и уорков, и видели в России гаранта своей свободы. Так, еще до Кавказской войны, в 1807–1809 годах, по региону прокатились локальные антифеодальные восстания, рабы жгли деревни, убивали бывших владельцев и угоняли тысячи голов скота на русскую границу.

Город Моздок, основанный русскими на востоке Черкесии, превратился в оплот бежавших в Россию черкесских рабов, получавших свободу при обращении в христианство. Этот факт, безусловно, выводил из себя кабардинских феодалов. Впрочем, некоторые князья также выбирали сторону России: в частности, князь шапсугов в западной Черкесии Али Шеретлуков, не желая быть уравненным с крестьянами, отправил прошение в Петербург о подданстве и переселении на север, за Кубань, и Павел I удовлетворил его ходатайство.

Черкесам, не желавшим подчиниться и перейти в христианство, ничего не оставалось, кроме как уходить все дальше в горы или добровольно-принудительно переселяться в Османскую империю. Османские власти, понимая, что потеряли Черкесию как сферу влияния, стали проводить политику, побуждающую к переселению оставшихся черкесов на территорию Османской империи. На Кавказе неудержимое продвижение русских на юг остановить не удалось.

Беженцы массово покидали насиженные места, отправляясь к Черному морю и далее – в Османскую империю. Русский офицер Иван Дроздов так описывал бедствия черкесов, направлявшихся в Сочи: «Группа черкесов – мужчины, женщины, дети, старики – в изнеможении от голода и болезней, едва передвигаясь, словно живые мертвецы, подверглась нападению собак, которые рвали их заживо».

Женщинам и детям, потерявшим семьи и близких, приходилось выбирать между смертью от нищеты и голода и жизнью в рабстве. Лейла Саз описывает это так:

Зимой 1863 года в Трабзоне, одном из портов Османской империи, ежедневно умирали от двадцати до пятидесяти черкесов, весной это число порой достигало 500 человек. В этих условиях большинство приехавших, независимо от прежнего статуса, помимо воли становились рабами. Итальянский историк Фабио Грасси свидетельствует, что в те годы кабинет шейх-уль-ислама был завален жалобами тех, кто пытался добиться возвращения им статуса свободных людей, утверждая, что были проданы в рабство незаконно.

После Адрианопольского мира 1829 года черкесы, поступившие на службу в османскую армию и поднявшиеся до ранга пашей, начали активно привлекать десятки тысяч молодых соплеменников на службу в армию или жандармерию, дабы усилить свое влияние в Стамбуле и при дворе. Политика черкесских пашей оказалась успешной: вскоре черкесы уже сражались на передовой и гибли за государство, языка которого даже не знали.

Так черкесы, никогда официально не подчинявшиеся Османской империи, в одночасье стали ее подданными. Несмотря на сложности адаптации к социальным и культурным нормам османского общества, они быстро нашли себе место в военных и административных структурах империи. Белые рабы, некогда проданные черкесскими беями и ставшие родственниками османской династии, мобилизовались, чтобы помочь десяткам тысяч черкесов, перемещенным на османские земли. Благодаря отношениям, установленным через белых рабов, интеграция черкесских беженцев в османскую государственную систему прошла относительно гладко.

Связи кавказских рабов с аристократией и властной элитой способствовали сохранению господства османского правящего класса и гарантировали преданное служение черкесов османскому государству. Рожденные в Османской империи потомки черкесских рабов начали сами обзаводиться хозяйством и в некоторых случаях выступали посредниками между недавно прибывшими черкесами и Стамбулом.

Занимавшиеся во время Крымской войны работорговлей черкесские князья были обеспокоены указами, по которым союзный и османский флот взяли под контроль вывоз рабов с Кавказа. Ахмет Джевдет-паша связывал относительное безразличие черкесов к Крымской войне как с ограничениями на работорговлю, так и с тем, что османские чиновники, направленные на Кавказ, чтобы поддерживать борьбу черкесов, сами некогда были рабами, поднявшимися до положения пашей.

«Черкесы не доверяли рабам, которых они продали, и не проявляли никакого уважения к славе или титулам типа „бей“ или „паша“, которыми мы их наделили». Как только англичане пристали к черкесским берегам, их первым указанием был запрет на продажу в рабство как мужчин, так и женщин. Для черкесской знати не было никакой разницы между русскими и англичанами, если им приходилось отказываться от своих древних обычаев и традиций.

Черкесские феодалы не могли смириться с тем, что проданные ими рабы, преуспев в стамбульских военных школах, возвращались на Кавказ в звании паши. Они не только отказывались слушать бывших рабов, но даже не считали нужным вступать с ними в диалог. И хотя такое поведение считалось неприемлемым по политическим и военным нормам того времени, феодалы действовали в соответствии с обычаями и традициями, в которых выросли.

Возможность, представленная Крымской войной, была упущена по многим причинам, в том числе из‑за проблем между беями и рабами. Хотя Россия потерпела поражение и была вынуждена вывести флот из Черного моря, война только ускорила колонизацию и подчинение Черкесии в 1856–1864 годах.

Великобритания на протяжении многих лет поддерживала отношения с черкесами, оказывая военную помощь, направляя в регион агентов, которые выдавали себя за торговцев и выступали организаторами сопротивления России. Черкесам было достаточно появления хотя бы одного британского военного корабля, чтобы возобновить борьбу.

Влиятельный британский чиновник Эдмунд Спенсер, прибывший в Черкесию в 1830 году, вскоре после подписания Адрианопольского мира, пытался побудить британские власти оказывать черкесам большую поддержку. Интерес англичан к Кавказу заключался не только в предотвращении продвижения Российской империи к теплым морям. С конца 1840‑х годов стало очевидным, что британские власти пытались, напрямую или косвенно, влиять на Высокую Порту, убеждая ее принять меры, ограничивающие поток рабов в империю.

В 1857 году в Османской империи был издан указ, запрещавший торговлю африканскими рабами по всей стране, кроме Хиджаза. В 1880 году был подписан англо-османский договор о пресечении работорговли из Африки; в 1890 году османское правительство подписало Брюссельский договор, запрещавший торговлю рабами из Африки.

Англичане предпринимали меры, направленные скорее на предотвращение работорговли, чем на уничтожение самого института рабства, существовавшего в различных формах по всему миру. С этой целью они пытались оказать давление на османское правительство, чтобы добиться двустороннего соглашения, предоставляющего британскому флоту право досмотра и конфискации грузов на османских кораблях.

С 1850‑х годов англичане использовали вопрос работорговли как предлог для вмешательства во внутренние дела Османской империи. Османские государственные деятели в попытке сдержать британское давление совершили искусный маневр, запретив черную работорговлю, но благополучие дворцов, гаремов и особняков по-прежнему держалось на труде белых рабов. Государственные деятели Османской империи саботировали попытки вмешательства в торговлю белыми рабами и систему гаремов, одновременно пытаясь смягчить условия рабства с помощью судебных и правоохранительных реформ. При этом сами реформаторы были связаны с работорговлей и являлись рабовладельцами, если не сами, то через жен. Жена Мехмеда Эмина Али-паши (1815–1871), одной из ключевых фигур периода Танзимата, занималась прибыльной торговлей белыми рабами. Такой бизнес влиятельных женщин приносил автономный доход и, вероятно, компенсировал исключение женщин из других сфер власти, позволяя им устраивать браки для своих рабынь с представителями правящей элиты.

Образ жизни императорской семьи, религиозная чувствительность и представление о неприкосновенности и заповедности домашней жизни объясняют жесткое религиозное и социальное противодействие попыткам прекратить торговлю белыми рабами. И все же османские власти, действуя по собственной инициативе, помимо влиятельных иностранцев, постепенно внедряли реформы, в конечном счете направленные на ликвидацию работорговли.

Торговля белыми рабами рассматривалась османскими правителями как крайне запутанный клубок проблем, который они считали необходимым распутывать самостоятельно. Даже офицеры, находившиеся на приграничных территориях в Карсе, в 1855 году продолжали торговать рабами. В отчетах об их работе сообщалось, что мальчиков они оставляли себе, а девочек отправляли в Стамбул в качестве взятки высоким покровителям.

Случалось, что рабство было добровольным следствием дезертирства. Служба в царской армии до и во время Крымской войны была тяжела и продолжительна (в начале XIX века это было 20, в середине – 12 лет), поэтому среди казаков и солдат были распространены случаи добровольного укрытия у черкесов с последующей продажей в рабство в Османскую империю, где через рабство русские дезертиры могли обрести свободу. Среди солдат регулярной армии ходили рассказы о благородных черкесах, которые не убивают пленных и даруют им право на свободную жизнь. Солдаты дезертировали из гарнизонов и переправлялись через реку Кубань на черкесскую сторону вплоть до 1860‑х годов.

Османская империя, чтобы не лишиться поддержки Англии и Франции, с которыми была в союзе во время Крымской войны, запретила продажу в рабство грузин-христиан. Однако башибузуки вдоль границы с Россией, а также некоторые османские солдаты и офицеры продолжали захватывать в рабство большое количество мальчиков и девочек из окрестных грузинских деревень, что вызвало у грузин, в том числе у мусульман, ранее симпатизировавших османам, враждебность по отношению к Порте.

Пытаясь остановить расширение русских и казацких колоний на своих землях, черкесы устраивали ночные набеги, сжигая крепости и деревни, принадлежавшие колонизаторам. В ответ русские и казаки жгли и грабили черкесские деревни. В результате бесконечных столкновений десятки и сотни людей с обеих сторон оказывались проданными в рабство в Османскую империю.

Для переселенцев-мусульман из Крыма и с Кавказа служба в османской армии была наиболее доступной сферой деятельности, чему способствовала как военная структура Османской империи, так и собственный опыт жизни крымских татар, черкесов, ногайцев и дагестанцев в условиях постоянных войн на родине.

Начиная с Адрианопольского мирного договора 1829 года, согласно которому Османская империя признала контроль России над всем черноморским побережьем от Азовского моря до Поти, а также над Грузией и Восточной Арменией, а особенно после 1856 года, Османская империя стала активно привлекать к службе в армии и разведке черкесов, абхазов и грузин. Это привело к несоразмерному численности военному и политическому влиянию кавказцев, что пошатнуло позиции выходцев из Румелии, то есть из османских владений на Балканском полуострове.

Крымская война на какое-то время прервала господство русских на Черном море, тем самым устранив главное препятствие для черкесов в осуществлении работорговли и приобретении вооружения. Османские работорговцы в полной мере воспользовались ситуацией. В 1854 году британский посол в Стамбуле лорд Стретфорд де Редклифф резко осудил порабощение грузин-христиан, расценив его как оскорбление христианских союзников султана; впрочем, он также заявил, что порабощение черкесов-мусульман недопустимо с точки зрения исламского права. Османские чиновники, в свою очередь, надеялись, что в вопросах черкесской работорговли британцы оставят их в покое; министр иностранных дел Мехмед Рашид-паша (1824–1876) утверждал, что разрешение на ввоз рабов способствует росту населения страны и наносит ущерб России, которой Англия издавна противодействовала.

Однако недовольные союзники Порты в августе 1854 года предприняли меры для прекращения торговли белыми рабами с побережья Грузии и Черкесии, направив через британского посла и поверенного в делах Франции Бендетти официальные ноты с требованием запретить работорговлю.

18 сентября 1854 года, после обсуждения этого вопроса на заседании Совета министров, великий визирь Мехмет Эмин-паша представил султану доклад, в котором утверждал, что грузины давно уже не подвергаются порабощению и не ввозятся в империю в качестве рабов. Он подчеркивал, что большинство грузин, попадающих на невольничьи рынки, похищены своими же беями и тайно переправлены на османские земли. Визирь также заявлял, что государство не разрешает торговлю грузинскими рабами и предпринимает усилия для полного искоренения такой торговли, которая в ее нынешнем виде ведется подпольно. Когда же очередь дошла до черкесов, великий визирь разъяснил, что их также нельзя порабощать, поскольку они являются мусульманами. Вместе с тем он указал, что решение вопроса усложняет древний и странный обычай черкесов продавать своих родственников.

Этот так называемый «обычай продажи родственников», упоминаемый во многих источниках, стал результатом недоразумения. Османские чиновники регистрировали продаваемых хозяевами рабов по фамилии владельцев, не понимая, что фамилия в данном случае указывает на принадлежность, а не родственные связи. Это привело к ошибочному убеждению, что рабы являлись родственниками или даже детьми хозяев. Многие народы, пережившие войну, голод или общественный коллапс, сталкивались с ситуациями, когда тысячи детей оставались без попечения родителей и переходили из рук в руки, но подобные случаи никак нельзя называть традицией того или иного народа. Наличие у черкесов класса рабов, массовый приход черкесских феодалов с 150 тысячами рабов на османские земли, неоднозначные отношения принадлежности между этими рабами и их владельцами, а также интернализация отношений «хозяин – раб» приводили чиновников к ложному пониманию ситуации.

Число беженцев, прибывших в Османскую империю с конца 1850‑х до конца 1860‑х годов, оценивается, по разным данным, от 400 до 600 тысяч человек, хотя достоверных данных на этот счет не имеется. Из них около 150 тысяч были сельскохозяйственными рабами, прибывшими со своими хозяевами, которых по-черкесски называли «пши», а по-турецки – «беи». В России этих людей считали крепостными, но, когда они попали в Османскую империю, единственной применимой к ним юридической категорией оказалась категория рабов.

Как и черкесы, грузины тоже могли продавать оставшихся в результате междоусобных войн или стихийных бедствий сирот работорговцам; некоторые, чтобы выжить, сами предлагали себя в качестве рабов.

В 1811–1812 годах в Западной Грузии вспыхнула чума и начался голод, семьи были вынуждены продавать детей за кусок хлеба; вследствие эпидемии, голода и активной деятельности османских работорговцев население Грузии сократилось чуть ли не наполовину. Во время Русско-турецкой войны 1828–1829 годов в результате сражений у Шекветили и Ахалцихе османами были захвачены дети-сироты, отобранные у жителей грузинских деревень. Среди захваченных были молодые люди, добровольно пожелавшие стать подданными султана, однако османские военачальники перепродали их в статусе рабов.

В 1840 году в восточных провинциях Османской империи случился голод, и некоторые армяне, мигрировавшие в Иран, но не сумевшие там устроиться, были вынуждены продать себя и свои семьи в османское рабство. Как видим, война, голод и эпидемии прокладывали людям путь в рабство независимо от национальности.

Некоторые османские чиновники пользовались бесправным положением черкесов и просто отбирали у них рабов, а иногда и детей. Сохранились документы, свидетельствующие о подобных случаях. Например, некий черкес Бурах-бей, проживавший в Бурдуре, жаловался местным властям на каймакама (представителя центральной власти) Рашида-эфенди, силой удерживавшего двух его невольниц и дочь. Черкес Рустем обжаловал действия Мюхсина-эфенди, секретаря губернатора Трабзона Мюхлиса-паши, который просто отобрал у него двадцать четыре раба и рабыни. Однако при рассмотрении жалобы рабы и рабыни по приказу нового господина заявили, что являются свободными и никаких прав Рустем на них не имеет. В октябре 1861 года пять черкесских рабов обратились в комиссию в Констанце с заявлением, что рождены свободными и не должны считаться рабами, а между тем их насильно удерживают в качестве рабов. Было ли принято в результате какое-то решение, нам неизвестно.

В Османской империи были случаи, когда подданные, мусульмане и христиане, страдавшие от бедности и голода, были вынуждены продавать своих детей, однако эта практика не была широко распространена. Тем не менее османские чиновники, наблюдая, как во дворе мечети вполне благополучный на вид черкес пытается продать ребенка, обычно предполагали, что это мог быть его сын или дочь, из чего и делали заключение, что у черкесов существует такой странный обычай. На самом деле это были, как правило, дети рабов, не связанные родством с хозяевами, а торговля детьми в те времена не считалась чем-то непозволительным.

Тем не менее в период правления султана Абдул-Меджида I (1839–1861) была предпринята попытка регламентировать работорговлю и, по настоятельным требованиям английских союзников султана, исключить из торговли рабами христиан, то есть грузин. После ряда совещаний Совет министров отправил Мустафе-паше в Батум два указа (фермана). Первый ферман, подготовленный Советом министров и одобренный султаном Абдул-Меджидом, уведомлял Мустафу-пашу о полном запрете на порабощение и продажу грузин. Второй ферман предписывал предостеречь черкесов от продажи своих детей и родственников, поскольку такие действия противоречат общечеловеческим нормам и правилам. Мустафе-паше было велено принять необходимые меры в портах, откуда вывозили черкесских рабов, и довести содержание фермана до сведения населения Черкесии.

Однако, хотя османские власти попытались остановить своим ферманом вывоз с Кавказа грузинских и черкесских рабов, быстрое решение этой проблемы было невозможно. Черкесия была регионом, представлявшим собой конгломерат племен, не имевших единой государственной власти и оказавшихся между двумя империями. Самым ценным экспортным товаром были рабы из числа пленных и дезертиров, добытые в ходе военных действий. Постоянные стычки между племенами и военные действия против царских войск привели к тому, что тысячи женщин овдовели и тысячи детей осиротели. Понятно, что это способствовало значительному росту торговли белыми рабами в XIX веке.

Несмотря на то, что черкесы исповедовали ислам, во многих вопросах, в частности в вопросах рабства, они продолжали руководствоваться традициями, уходящими корнями в доисламскую эпоху и закрепленными в кодексе хабзэ. Османские работорговцы, закрывая глаза на то, что их действия противоречили с нормами шариата, продолжали извлекать выгоду из сложившейся ситуации, приобретая у черкесов рабов.

Чиновники Османской империи, как и работорговцы, не предпринимали решительных шагов для прекращения черкесской работорговли, но пытались бороться с продажей в рабство грузин. В фермане, отправленном Мустафе-паше, торговля белыми рабами не запрещалась – черкесским князьям лишь были даны наставления. Таким образом, официально это не объявляя, государство выступало за продолжение импорта рабов из Черкесии и сохранение института рабства в целом. В одном из своих меморандумов Имперский совет при султане уведомлял французское и английское посольства, что османские власти никогда не одобряли обращение в рабство грузинских женщин и детей. Грузин, вывезенных с Кавказа в качестве рабов, османское правительство обещало освободить и вернуть семьям. Важно отметить, что черкесские рабы в этом документе не упоминались.

Ферманы 1854 года дают представление о различном отношении османских властей к грузинской и черкесской работорговле. В конечном счете грузинские феодалы отказались от порабощения своих подданных, и торговля грузинскими рабами практически прекратилась, сведясь к отдельным случаям похищений людей в приграничных районах. Что касается торговли черкесскими рабами, то она приняла иную форму под влиянием ферманов 1854 года и осознания рабами своего положения. В условиях того времени черкесы, как хозяева, так и рабы, так или иначе были заинтересованы в сохранении института работорговли и не видели никаких препятствий для продолжения этой глубоко укорененной практики.

В свою очередь, османские, а также, конечно, английские власти, фактически в обмен на беженцев, многие из которых становились рабами, поставляли на Кавказ оружие, рассчитывая на то, что Россия увязнет там в бесконечной войне с местными племенами, и это существенно ее ослабит и ограничит ее возможности.

Другим важным товаром для импорта, помимо оружия, была соль, которую на Кавказе широко использовали для хранения мяса и других продуктов, запасаемых на долгую зиму. Соль, доставляемая из османских портов, была жизненно необходима для выживания, а ее стоимость зачастую покрывалась за счет продажи рабов; бывали случаи, когда рабов напрямую обменивали на мешки с солью.

Несмотря на ферманы, изданные под давлением британского правительства, османские власти не были готовы отказаться от использования белых рабов. Желание черкесов продавать рабов совпадало с запросами османского рынка. Известен случай, когда губернатор Трабзона отказался задерживать два судна, пассажиры которых, как утверждали, были черкесскими рабами, сославшись на невозможность определить их действительный статус.

Османские высокопоставленные чиновники рассматривали торговлю белыми рабами как часть демографической политики: подавляющее большинство рабов составляли женщины детородного возраста. Это расценивалось османскими правителями, стремившимися максимально прирастить мусульманское население, как благоприятная возможность повлиять на демографическую ситуацию в стране.

К тому же в те времена бытовало мнение, что торговля рабами помогала черкесам, жившим в условиях крайней нужды, достичь благополучия. Османские правители даже утверждали, что благодаря рабству черкесы переходят от дикости к цивилизации.

Однако утверждение о том, что черкесы вели «дикарский» образ жизни, является абсолютно беспочвенным. Скорее, в данном случае подразумевались тяжелые условия жизни принадлежавших черкесам рабов. Иначе как объяснить тот факт, что начиная с XVIII века османская династия все чаще выбирала женщин из «дикарского» народа для наследников престола, доверяла им воспитание своих детей и назначала мужчин-«дикарей» на высокие государственные и военные должности. Вероятно, подобные утверждения служили защитным механизмом, дававшим османским государственным деятелям возможность маневра в условиях давления со стороны британцев.

В те времена работорговля была устоявшейся практикой среди африканских племен. Было довольно легко захватить рабов в ходе межплеменных войн. Но иногда наступали периоды жесточайшего голода, и племена, не способные удовлетворить свои основные нужды, добровольно продавали себя или своих детей в рабство, стремясь таким образом улучшить свои жизненные условия.

В годы массового переселения из Крыма и с Кавказа османское правительство разрешало, насколько это возможно, ввозить в столицу только сирот и детей-рабов, которых распределяли по домам в Стамбуле, где их использовали в хозяйстве. Дети белых рабов принадлежали к тем, кто легче всего адаптировался к османскому обществу. Стамбул предлагал им множество возможностей для избавления от рабского прошлого, но вместе с тем это прошлое иногда становилось преимуществом, способствуя их продвижению по службе в государственных структурах.

Османские государственные деятели пытались убедить британцев, что торговля белыми рабами по сути таковой не являлась, а женщины-рабыни, якобы добровольно прибывшие с Кавказа, не подвергались социальному остракизму: османские чиновники предпочитали брать в жены белых рабынь вместо свободных местных женщин. Эти рабыни, рожая своим хозяевам детей, поднимались по социальной лестнице и обретали свободу. Рабыни пользовались преимуществами исламского права, регулирующими статус матерей-рабынь (умм аль-валад).

Таким образом, усилия Англии по прекращению торговли рабами оказались безуспешными: торговцы, покупатели и сами рабы, казалось, были едины в намерении ее продолжать. В записке от 6 ноября 1857 года лорд Палмерстон отмечал: «Единственная жалоба, которую мы слышали от черкесов, касалась наших попыток остановить работорговлю».

Мало того, самыми рьяными защитниками рабства были те, кто стремился сохранить социальный порядок, на котором оно зиждилось, а не просто обладать рабами. Они пытались связать рабовладение и другие маркеры богатства и статуса с моральным авторитетом ислама и традиции.

В английском языке слово slave (раб) происходит, как утверждают некоторые лингвисты, от этнонима «славяне», поскольку на протяжении столетий именно пленных славян их противники охотно обращали в рабство.

Уже в 1450‑х годах русские рабы, отправляемые из крымских портов в Венецию и Геную, численно превосходили абхазов и черкесов. Начиная с 1567 года Россия заселяла Кавказ безземельными русскими и украинцами, а также казаками. Местные жители часто совершали набеги на русские военные поселения, угоняя лошадей и захватывая в плен мужчин, женщин и детей. Все они становились рабами и перенаправлялись в Османскую империю.

С начала XVIII века Россия начала проводить политику, направленную на постепенное ограничение и искоренение одной из форм рабства – крепостничества. Это было связано с усилением государственной власти, которая была в состоянии эффективнее контролировать ситуацию в регионах, а также с необходимостью увеличения налоговых поступлений, что подразумевало наличие все большего числа свободных крестьян, которые к тому же составляли основу регулярной русской армии. Отныне крепостным, сбежавшим в армию, разрешалось оставаться и тянуть солдатскую лямку, а те, кто выживал после 25-летней службы, получали свободу. В XIX веке срок службы существенно сократился, но, тем не менее, оставался довольно высоким.

Между тем среди солдат, конечно, находились такие, кто хотел избежать тягот армейской службы и предпочитал дезертирство. По ту сторону 880-километровой пограничной полосы, протянувшейся с востока на запад Кавказа, дезертиры находили убежище у черкесов. Нам неизвестно, какой процент дезертиров были крепостными, а какой – свободными людьми, но количество солдат, которые пересекли эту размытую границу и замели за собой следы, было довольно заметным.

Согласно черкесской хабзэ, женщины и дети даже во время войны считались невинными и трогать их было запрещено, а пленным и дезертирам полагалось сохранять жизнь. В худшем случае их селили в дома рабовладельцев. Это была укоренившаяся традиция, хорошо известная русским солдатам, именно поэтому они и искали убежища у черкесов.

В годы Крымской войны (1853–1855) среди русских крепостных ходили слухи о возможности получить свободу через службу в армии после окончания войны. Среди крестьян даже начались волнения, так как очень многие изъявляли желание добровольно вступить в ополчение и участвовать в военных действиях. Однако правительство это движение не поддерживало и даже боролось с ним. Правда, помимо желающих воевать были и такие, кто намеревался дезертировать из рядов русской армии. Те, кому это удавалось, сразу попадали в руки османских купцов; от самых красивых из них – здоровых, высоких и светлоглазых – красавицы-рабыни из других народов рожали прекрасных здоровых детей.

После 1854 года вопрос об отмене крепостного права в России обсуждался все активнее. Дворяне не особенно возражали, но рассчитывали сохранить у себя самые плодородные земли и принудить бывших крепостных выплачивать компенсацию за отведенные им наделы. Точно так же вели себя черкесские феодалы, которых заставляли освобождать рабов. Российское правительство настаивало на том, что бывшие крепостные не должны превращаться в нищих и скитаться без крова по городам и селам.

Примерно в это же время османские власти, рассматривая вопрос об отмене рабства, руководствовались схожими соображениями, опасаясь, что освободившиеся рабы окажутся на улицах в условиях анархии или, что еще хуже, будут вовлечены в проституцию, а потому также относились к вопросу отмены рабства с осторожностью.

В 1860‑х годах османские суды склонялись в пользу рабовладельцев даже в тех случаях, когда рабы рождались свободными и оказывались проданными в рабство незаконно; и все же менее чем через два десятилетия отношение к этому вопросу кардинально изменилось.

Черкесы опасались того, что их не просто переселят в русские степи, но лишат всякого имущества и сделают нищими. Ходили также слухи, что тех, кто согласился на переселение, якобы отдадут в рабство русским солдатам. Этим и объяснялось их стремление как можно скорее сесть на корабли и сойти на османский берег. Еще одной причиной для беспокойства был страх перед высылкой в Сибирь, куда отправляли тех, кто особенно ожесточенно сражался против русских на Кавказе.

19 февраля 1861 года был обнародован манифест Александра II, прозванного впоследствии Освободителем, согласно которому крепостное право в России было отменено. Бывшие крепостные отныне объявлялись свободными от помещиков, однако их обязали выкупать у последних землю, к тому же отныне их свободу ограничивала так называемая сельская община. Помещики получили компенсации за утраченные, по их мнению, земли; им же предоставлялось право сохранить за собой как минимум треть от своих прежних угодий. Отмена крепостного права в России неизбежно поставила вопрос о реформировании всех институтов Российской империи, и бывшие крепостные, став свободными подданными, сыграли важную роль в формировании современной России.

После 1864 года османское правительство ввело аналогичный механизм освобождения для белых рабов численностью около 150 тысяч, которые прибыли в Османскую империю вместе с черкесскими князьями.

Тем временем в Кавказском регионе до 1863 года русские не предпринимали никаких шагов против рабства. А когда на востоке Кавказа должны были вот-вот вспыхнуть связанные с этим крестьянские волнения и 400 кабардинских феодалов пригрозили русскому правительству выступить против царской власти, если она не оградит их от народного бунта, власти были вынуждены применить военную силу. Феодалов удалось убедить в том, что их интересы будут защищены, поскольку рабы должны были выкупить свою свободу, работая на господ еще в течение четырех-пяти лет, чтобы погасить долг, являющийся ценой их освобождения.

При этом российские власти стремились подорвать политическую и военную мощь черкесских князей, поддерживая крестьян и рабов, живших на их землях. Моздок, русская крепость, основанная в 1763 году, превратилась в центр, куда бежали от своих господ люди зависимых сословий и рабы. Там, отрекшись от ислама, они принимали христианство и обретали свободу. Для самых бедных слоев общества эта перспектива представлялась особенно заманчивой.

Слово «казак» имеет тюркское происхождение, первоначально оно означало «одинокий», «отдельный» и в тюркских языках использовалось для обозначения воина-наемника или свободного кочевника. Некоторые историки относят его происхождение к монгольскому «ко» («броня») и «зах» («граница»), что буквально переводится как «страж границы». Это слово в значении «страж» употребляется в греческой рукописной книге 1318 года «Сугдейский синаксар», посвященной житию святого Стефана Сурожского. В письменных источниках оно стало чаще употребляться только в конце XIV века в значении «свободный человек», «вольнонаемный работник».

В начале XVI века стали формироваться первые документально подтвержденные казачьи общины, это были донские, днепровские, волжские и гребенские казаки. В конце XVI века появились терские, яицкие и сибирские казаки. Русские цари использовали казаков в качестве военной силы для охраны границ и распространения владений России на Урал, Кавказ и Каспийское море. В мирное время казаки жили в качестве свободных землепашцев в укрепленных поселениях, называемых станицами, служба же была обязательной для каждого мужчины в военное время. В XV веке появились первые служилые городовые казаки, вольные люди, нанимавшиеся на государственную службу.

Екатерина I, взошедшая на российский престол в 1725 году, предложила казакам, мощной военной силе, насчитывавшей почти сто тысяч человек, переселиться на земли Кавказа. Большая часть казаков переселилась на север Кубани, на территорию, которая была исторической частью Черкесии и ранее принадлежала крымскотатарским ханам; так казаки заняли всю область на правом берегу Кубани от реки Лабы до Азовского моря.

До прихода русских и казаков Кавказ, включая Черкесию, подвергался нападениям Крымского ханства; во время второго похода на Черкесию в 1543 году крымский хан Сахиб Герай захватил 50 тысяч пленников, 2 тысячи из которых были отобраны в качестве рабов для ханской семьи.

С основания в 1567 году на Тереке первой казачьей станицы Червленной и до 1864 года вся Черкесия и Северный Кавказ заселялись казаками, которые были единственной силой на Кубани и Черноморском побережье, способной справиться с черкесскими набегами. Они переняли у черкесов методы ведения войны – от оружия и методов его использования до тактики и скорости передвижения – и были достойным противником. Казаки заимствовали у черкесов не только оружие, но также и национальную одежду, так называемую черкеску, сапоги, кинжалы и мечи.

Казаки нападали на черкесов и других казаков, черкесы нападали на казаков и других черкесов, а все вместе они нападали на турок.

Царская власть переселяла казаков и безземельных русских крепостных в Черкесию, тем самым усугубляя конфликты с черкесами. В результате тысячи женщин, мужчин и детей с обеих сторон угонялись в плен и в итоге становились невольниками.

После начала освоения русскими Сибири захваченных казаками особенно воинственных черкесов отправляли на работы по прокладке дорог, добыче полезных ископаемых и вырубке лесов. Неудивительно, что черкесам переселение в Османскую империю представлялось более приемлемым, чем в Сибирь.

Зимой 1821 года русские войска под командованием генерала А. П. Ермолова в рамках политики «умиротворения» Кавказа совершили карательную экспедицию в кабардинские земли на востоке Черкесии, угнали тысячи голов скота, сожгли поселения, которые встретили на пути, выгнали из своих домов крестьян, а тех, кого взяли в плен, насильно забрали в русскую армию или отдали в работники казакам. Тем немногим кабардинским аристократам, кто сохранил верность России, были розданы обширные земли, в то время как зимние пастбища деревень, чьи жители укрылись в горах, получили казаки.

В этот период взаимные набеги и захваты пленных русскими, казаками и черкесами создавали атмосферу постоянного конфликта и хаоса, где выживание часто означало порабощение.

В обстановке бесконечных конфликтов и хаоса на границе трудно стало определить, кто казак, а кто черкес. Дети, собранные из сожженных деревень, прибивались к семьям, где находили кусок хлеба, начинали говорить на местном языке, носили соответствующую одежду; казачки воспитывали черкесских сирот; черкесы заботились о казачьих детях, и обе стороны при необходимости продавали чужих детей в рабство. Это был мрачный период, когда рабом мог стать практически любой.

Народ, который османы называют абазами, состоит из апсуа, проживающих в Абхазии, ашкаруа и ашуа, живущих на северных склонах Кавказских гор. Феодализм и рабство существовали у всех из них, а рабы, приобретенные различными способами, назывались «ату». Анапа играла важную роль в черкесской работорговле, Батум – в грузинской, а Сухум-Кале был крупнейшим портом для экспорта абазинских рабов. В римскую, а затем византийскую эпоху абхазские феодалы торговали рабами с итальянскими городами-государствами; после 1453 года (взятия Константинополя армией султана Мехмеда II) они заняли важное место на османском рынке, экспортируя рабов из своего народа и Черкесии через Сухум-Кале.

Сухум-Кале был основным центром, но работорговля велась во всех портах Абхазии и контролировалась феодальной верхушкой. Как и у черкесов, абхазское общество было разделено на различные социальные классы с жесткой иерархией; рабы, находившиеся на самом нижнем уровне, делились на две категории: рожденные в рабстве и захваченные в ходе набегов и войн. Свободные крестьяне, составлявшие большую часть населения, имели собственные дома, землю и право на владение рабами, но, если они обрабатывали землю, принадлежавшую феодалам или церкви, они обязаны были делиться урожаем с хозяевами.

Работорговля, которую вели некоторые абазинские феодалы в партнерстве с османскими подданными, включала мошенничество, когда рабы из других этнических групп, таких как мегрелы, сваны и грузины, продавались под видом абхазов, так как за них давали большую цену.

Османские работорговцы, партнеры абазинских феодалов, хорошо знали, кто из рабов был настоящим абазином, но закрывали на это глаза. Не только в Стамбуле, но и в таких отдаленных городах, как Александрия и Каир, рабы-абазины ценились особенно высоко. Белые рабы, продаваемые под видами черкесов и абазин, происходили из различных этнических групп, но безопаснее ощущали себя в этих фальшивых идентичностях, оказавшись за тысячи километров от родины. Работорговцы оформляли на них документы, подтверждавшие их «черкесское» или «абазинское» происхождение.

В 1864 году абазины, переселенные на османские территории, привезли с собой своих рабов, что создало проблемы для османской администрации. Абазин по имени Ахмет Ага, живший в Айдынджике, попытался насильно взять женщину по имени Фатма и ее детей в свой дом, утверждая, что они его рабы. Женщина оказала сопротивление, и в драке, в которой участвовали члены семьи, был убит брат Ахмета Аги Омер. Как и в случаях с черкесскими рабами, рабы, принадлежавшие абазинам, стремились обрести хотя бы те права, которые были у османских рабов, пытались бежать от своих хозяев в другие деревни или города и по возможности обращались за помощью к властям.

После Русско-турецкой войны 1877–1878 годов многие переселенцы из Абхазии, прибывшие на османские земли, привезли с собой своих рабов. В августе 1878 года группа из сорока трех абазин обратилась в Османскую миграционную комиссию в Адапазары с просьбой о признании их свободными, заявив, что они были порабощены в Абхазии, но еще там получили освобождение.

Основное различие между абазинскими, грузинскими и черкесскими рабами заключалось в меньшей неопределенности относительно этнического происхождения рабов из первых двух групп. Если вероятность, что белые рабы, продаваемые под видом черкесов, этнически не являлись черкесами, была высокой, то в случае с абазинами и грузинами все было наоборот: подавляющее большинство рабов, проданных под именем абазин или грузин, действительно относились к соответствующим этническим группам.

Грузины, прежде чем османы установили свое господство на Черном море, с эпохи Средневековья имели феодальную и классовую систему, называемую «патронкмоба», где были господа и рабы. На османском рынке рабов грузины занимали важное место, уступая лишь черкесам. Феодальные князья продавали их через десятки различных портов на Черноморском побережье, таких как Батум, Поти, Трабзон и Сухум-Кале.

Черкесские, абазинские и грузинские феодалы, имевшие право торговать крестьянами, работавшими на их землях, продавали девушек османским работорговцам через порты Анапа и Фаш.

Русские не имели намерения опустошать Грузию и заселять ее казаками, они с самого начала выступали против торговли грузинскими рабами, стараясь не допустить потери христианского населения, представители которого, помимо прочего, могли служить в русской армии.

Однако положение грузинского народа ухудшалось не только из‑за нападений соседних народов и грабежей, но и из‑за притеснений со стороны собственных феодалов, которые продавали своих крестьян, не способных платить налоги, османским работорговцам. В 1752 году недавно вступивший на престол царь Имеретии Соломон I (1735–1784) в письме к Екатерине II писал: «Наших людей похищают и продают на невольничьих рынках, а также насильно обращают в ислам». В первой половине 1786 года в Стамбуле было продано не менее 3200 грузинских рабов, и цены на них в этот период упали до 50 акче (акче – мелкая серебряная монета; то есть продавались они очень дешево).

Грузия подвергалась угрозам не только со стороны Османской империи, но и со стороны Персии. 11 сентября 1795 года персидская армия захватила Тифлис, разграбив город, состоявший из 4 тысяч домов. Тифлисская крепость была разрушена, дома сожжены, персидские солдаты насиловали женщин, в то время как тысячи грузин были взяты ими в плен и переправлены в Персию.

У народов Грузии, таких как мегрелы, встречались случаи взаимного порабощения: мегрельские мужчины даже постоянно носили на поясе веревку, чтобы связывать людей и животных, захваченных у соседей или в ходе войн и набегов.

В середине XVIII века британский посол в Стамбуле Джеймс Портер писал: «Крайняя бедность и страдания заставляют несчастных грузин предлагать мусульманскому рынку самых светлокожих девушек, поскольку без такой торговли их страна обречена на нищету и смерть».

После присоединения Грузии к России некоторые грузины записались добровольцами в османскую армию. А пока мужчины служили, их жен и детей похищали лазы, которые затем продавали их в рабство. Лазские торговцы из Батума и Афин (современный район Пазар в городе Ризе) занимались торговлей рабами и самшитом, перевозя рабов из Мегрелии и Абхазии в Трабзон и Стамбул. Рабство процветало на территориях, граничащих с Карсом, Ардаганом и Артвином, оттуда курдские и турецкие банды проникали в Грузию через Ахалцихе, похищая людей для работорговли.

Во время Крымской войны грузины, наряду с черкесами и абазинами, продолжали снабжать рынок белыми рабами. В этом бизнесе участвовали европейские судоходные компании. В 1854 году в предуведомлении, направленном Портой австрийскому посольству, говорилось, что компании «Австрийский Ллойд» будет запрещено перевозить на своих судах черкесских и грузинских рабов. В 1855 году Мустафа-паша сообщал, что в районе Батума грузины и османские работорговцы действуют сообща. Такая ситуация была характерна для Черкесии и Абхазии: пока местные феодалы продолжали поставлять рабов, спрос сохранялся. В одном из портов, расположенном в 30 км к северу от Батума, грузинские князья выступали посредниками и продавали своих соотечественников, включая детей, османским торговцам. Страх быть пойманными заставлял работорговцев продавать рабов как можно скорее и по низким ценам, после чего рабы доставлялись горными дорогами в Эрзурум, Харпут и арабские провинции.

Через труднодоступные горные районы Восточной Анатолии, Курдистана и Багдада были проданы тысячи грузинских рабов. В отдаленных восточных провинциях, где контроль Стамбула был недостаточным, местные торговцы и племенные вожди сотрудничали в работорговле, направляя потоки грузинских рабов в Курдистан. Этот процесс нашел отражение в заметках путешественников и работах художников, таких как известная гравюра Джорджа Хейтера «Курдистанские бандиты помогают грузинам в похищении черкесских женщин» (1827).

Итальянский священник Джузеппе Кампаниле, отправленный Ватиканом в Мосул в 1802 году, в своей книге так описывал рынок рабов в курдском Битлисском княжестве:

Покупателями были как турки, так и христиане, преимущественно армяне.

Свидетельства священника Джузеппе Кампаниле доказывают, что институт рабства оказал влияние на многие народы, независимо от религии, языка и расы. Османские чиновники, по-видимому, не обращали внимания на то, что грузин-христиан покупали армяне. В то же время армянский патриарх Богос в 1815 году подал петицию османскому правительству, в которой указывал на то, что армянских подданных султана в провинции Диярбакыр незаконно порабощали курдские ополченцы и солдаты.

Даже после присоединения Грузии к России грузинские князья, особенно в прибрежных районах, продолжали продавать похищенных людей османским работорговцам, которые, в свою очередь, удовлетворяли их спрос на роскошные товары, а корабли, отплывавшие из Трабзона, подходили к грузинским портам для обмена привезенных товаров на молодых девушек и юношей-рабов.

Часть этой торговли грузинские феодалы вели вместе с абазинскими феодалами, имевшими тесные связи с османским двором. Так, Хасан Маргания в своем поместье недалеко от Очамчиры держал похищенных грузинских детей, которых продавал османским работорговцам. Грузинские феодалы нападали на деревни абазин и осетин, похищая женщин и детей и продавая их в рабство.

По неуточненным сведениям, грузинские семьи якобы сами продавали детей в обмен на ткани и другие товары. Даже представители церкви, обычно происходившие из благородных семей и обладавшие судебной властью, продавали красивых мальчиков и девочек османским торговцам. Но совершенно точно известно, что грузинские феодалы, принуждавшие крестьян к тяжелому труду, забирали у них детей на продажу, когда им требовались деньги. Желая это предотвратить, крестьяне выдавали дочерей замуж в очень раннем возрасте, иногда в младенчестве, чтобы феодалы не могли их похитить для продажи или содержания в знатных домах в качестве наложниц.

Власть грузинских феодалов начала ослабевать после отмены крепостного права в России в 1861 году. Подобно русским землевладельцам, грузинские феодалы начали продавать оставшиеся у них земли и переезжать в города. Возмущение по поводу доминирования армян в городской торговле усилило антиармянские настроения в Грузии. Отмена рабства нанесла бизнесу на продаже людей значительный ущерб, и все стороны, участвовавшие в работорговле, продолжали вести ее нелегально еще много лет.

На пути в Стамбул рабы переходили из рук в руки в деревнях и городах Черноморского побережья. В этих местах встречались местные работорговцы и османские подданные, занимавшиеся перевозкой живого товара. В 1841 году заместитель британского консула в Батуме сообщил, что основным источником дохода жителей деревни Эбу Ислак была работорговля; рабов доставляли туда на маленьких парусных судах, чтобы не попадаться на глаза русским и османским властям; оттуда их отправляли в османские порты.

С блокадой русскими черкесского побережья работорговля стала еще более опасным занятием. Работорговцы получали разрешение на загрузку товара в Сухум-Кале, а на самом деле загружали на судна рабов, привезенных абазинскими работорговцами для отправки в Батум или Эбу Ислак. Рабство стало столь распространенным, что монастыри в Грузии из центров религиозного образования превратились в убежища для девочек и молодых женщин, пытавшихся избежать продажи в гарем.

Во время Крымской войны османские войска оккупировали Западную Грузию, а некоторые абазинские отряды совершали набеги на эту территорию, похищая молодых, красивых девушек и юношей. Именно в это время работорговля грузинами достигла своего пика. Грузинские ученые и интеллектуальная элита, включая историка и востоковеда Гочу Джапаридзе (1942–2020), говорили о потерях населения из‑за рабства как о «грузинской национальной трагедии».

В 1453 году среди защитников Константинополя от османов были французы, румыны, болгары, албанцы и черкесы. Рабы с Кавказа и из Восточной Европы уже со времен Римской империи пополняли ряды армий Средиземноморского региона. В XV веке не только византийская армия, но и армии правителей Мамлюкского султаната (1250–1517) ежегодно пополнялись примерно двумя тысячами белых рабов с Кавказа. Османская империя, захватив порты на побережье Черного моря, ввела эмбарго на торговлю рабами с Египтом во время Османо-мамлюкской войны 1485–1491 годов.

Черкесские, грузинские и абхазские феодалы продавали в рабство не только захваченных в бою пленников, но и соплеменников, нарушивших закон. Лоренцо Бернардо, посол Венеции в Стамбуле в 1584–1587 годах, в своем отчете писал: «Эти народы – источник рабов для турецких служебных надобностей». Крымские татары в 1500–1650 годах ежегодно брали в плен и продавали примерно 10 тысяч рабов из Польши, России и Черкесии, благодаря чему Крым превратился в то время в мировой центр торговли белыми рабами.

Рабов использовали не только в гаремах и домах знати. В XVI и XVII веках в Бурсе на ткацких станках работали мужчины и женщины-рабыни. В секс-индустрии и среди танцовщиц в разных заведениях Стамбула значительное число женщин-рабынь были черкесского и грузинского происхождения. Группа черкесских работорговцев привозила рабов в Османскую империю, в обмен закупая для Черкесии льняные ткани.

Вопреки ожиданиям, в XV и первой половине XVI века большинство работорговцев не были мусульманами, среди них преобладали греки, армяне и евреи. В 1846 году в Стамбул завезли 400–500 африканских и около трех-четырех тысяч черкесских рабов. Во второй половине XIX века средние цены на белых рабов колебались от 2750 до 6000 курушей, причем наименьшая сумма соответствовала трехмесячной зарплате врача или двадцатимесячной зарплате учителя. Самый дешевый белый раб стоил столько же, сколько шесть быков.

Цены на черкесских гаремных рабынь, которых было значительно больше по сравнению с африканскими рабынями, варьировались в зависимости от их обязанностей и могли быть в 1,5–10 раз выше, чем за африканок. Чернокожие рабы продавались по цене от 1500 до 2000 курушей. Чарльз Уайт свидетельствовал, что «чистые, здоровые и хорошо обученные бывшие в употреблении рабы» стоили дороже новоприбывших, и их цена составляла 2500–3000 курушей. Женщина-рабыня, выполнявшая в доме роль служанки, в среднем обходилась в 3000 курушей, в то время как белые мальчики стоили дороже. Четыре белых мальчика, купленные в Стамбуле за 11 000, 5500, 5000 и 4500 курушей, были проданы в Египте за 46 000 курушей.

Белые рабыни, предназначенные для гаремов или брака, по свидетельству Чарльза Уайта, продавались по цене от 20 до 30 тысяч курушей, иногда их стоимость доходила до 60–70 тысяч курушей. Жена великого визиря Мехмета Эмина-паши была куплена за 88 тысяч курушей – наивысшую известную цену.

В 1860‑х годах, когда предложение черкесов на невольничьем рынке превысило спрос, цены на них начали падать до уровня цен африканских рабов. Средняя цена черкесского раба составляла 20–25 тысяч курушей. Большинство рабов, будь то африканцы, черкесы или грузины, были подростками.

Газеты, издававшиеся в Стамбуле в 1872–1873 годах, сообщали, что множество пароходов европейских компаний, в том числе «Австрийский Ллойд», регулярно перевозили черкесских рабов из Трабзона, Самсуна и других черноморских портов в Стамбул. В 1864 году русские корабли привезли в Стамбул 85 больных белых рабов, зараженных то ли оспой, то ли тифом. Согласно османским документам, некоторые корабли, использовавшиеся для работорговли, могли перевозить от 200 до 500 рабов одновременно.

Торговля значительно оживилась после того, как турки построили крепости Анапа и Сухум, и османские гаремы наполнились девушками кавказского происхождения.

В Турцию было увезено так много женщин с Кавказа, что некоторые современники искренне считали это важным фактором, как тогда говорили, «улучшения турецкой расы».

В отчетах упоминаются группы рабов численностью от 30 до 220 человек, перевозимые одним кораблем. Три британских парохода совершали по два рейса в месяц между Стамбулом и Трабзоном примерно с 50 черкесами на борту за каждый рейс. Тем не менее время от времени борьба с работорговлей все-таки велась. Получив указания от британского посольства в Стамбуле, британская фирма-перевозчик в очередном рейсе отказалась взять на борт 70 черкесских рабов.

После того как в 1859 году Шамиль сдался русским, черкесам, продолжавшим сопротивление на Кавказе, было предложено два варианта: либо переселиться в долину реки Кубань, либо отправиться в Османскую империю. Черкесы отказались от обоих вариантов, решив продолжить борьбу, однако, проиграв сражение под Сочи, произошедшее 21 мая 1864 года, многие из них предпочли переселиться в Османскую империю. Русские предоставили местному населению месяц на то, чтобы покинуть родные аулы. Согласно царскому указу, те, кто не желал подчиниться, должны были рассматриваться как военнопленные.

Большинство беженцев, решивших поселиться в Османской империи, переправлялись туда на парусных кораблях. Капитаны османских судов заставляли семьи, не имевшие средств на оплату проезда, продавать своих детей, таким образом становясь работорговцами. За одного проданного ребенка они готовы были провезти на своем корабле тридцать человек. Ребенка, которого следовало отдать в качестве оплаты, определяли по жребию. Правда, позднее такая практика была запрещена Комиссией по делам беженцев.

В условиях хаоса, возникшего в результате массового исхода черкесов с Кавказа, немусульмане, являвшиеся подданными Османской империи, также стремились приобрести рабов и наложниц. Когда новости об этом достигли Стамбула, в соответствующие регионы был отправлен приказ о том, чтобы детей и рабов-беженцев ни при каких обстоятельствах не продавали немусульманам.

Похищение, пленение и продажа рабов с помощью принадлежавших беям-работорговцам банд по-прежнему продолжались в некоторых областях Османской империи; при этом сами черкесы также занимались похищением и продажей мусульманских и немусульманских детей под видом черкесских рабов.

Так, в 1856 году 20-летний армянский юноша по имени Михаил находился в качестве черкесского раба у человека по имени Исхак, черкеса, поселившегося в Амасье. Узнав об этом, армянский уполномоченный выкупил юношу у Исхака, но сообщил о ситуации властям, заявив, что свободный человек был незаконно порабощен и продан, и потребовал возврата денег, выплаченных Исхаку.

Акты насилия со стороны некоторых черкесских банд дошли до Балкан, вызвав негативную реакцию как со стороны государственных служащих, так и со стороны местного христианского населения, что привело к их дистанцированию от черкесов.

После 1864 года на вновь освоенных османских землях некоторые беи отказались от своих прав на рабов, однако таких людей было меньшинство. Тем временем в некоторых богатых домах Стамбула продолжалась торговля рабами, которую практиковали жены высших государственных служащих и пашей. Как уже отмечалось, нищие черкесские переселенцы, потерявшие семьи, вынуждены были продавать своих детей, что было зарегистрировано чиновниками как «странный обычай», тогда как разведение и продажа белых рабов в богатых домах Стамбула воспринимались не только как почетное занятие, но как начало удачной карьеры.

В Османской империи в связи со случаями похищения людей в 1858 году был принят закон, согласно которому за похищение детей полагался год тюремного заключения. В 1860 и 1867 году наказание за это деяние было ужесточено. Османская империя стремилась предотвратить гибель сирот и их попадание в руки работорговцев, поэтому было принято решение о передаче девочек на воспитание людям, оплатившим расходы по оформлению документов, а мальчиков – в военные школы и ремесленные подразделения.

После 1864 года некоторые банды, пользуясь своими связями с государством, осуществляли подавление восстаний христианского населения, одновременно захватывая и продавая людей в рабство, на что османские власти заведомо закрывали глаза.

Те черкесские переселенцы, которые не были проданы, распределялись по домам в качестве приемных детей либо слуг, законных жен или наложниц. Мужчины работали охранниками у состоятельных господ, телохранителями у пашей. Некоторые становились бандитами на улицах Галаты, разбойниками в горах или записывались в армию. Некоторые мальчики попадали в военные школы или ремесленные училища, однако не все дети были столь удачливы, и на улицах больших городов было полно беспризорных детей, которые так там и затерялись.

Османское правительство, стремясь укрепить мусульманское население после войн и утраты территорий, направляло черкесских переселенцев в различные регионы, чтобы обеспечить там мусульманское большинство. Так, правительство склонялось к направлению черкесов в Восточную Румелию. К концу июля 1864 года из Варны и Констанцы к Бургасской пристани корабли доставили 5–6 тысяч человек, из которых 5 тысяч направились из Варны в районы Шумну и Силистры, а также в сторону Видина. В Констанце высадились 12 тысяч переселенцев, которые были направлены в Косово, Васвик, Иштиб, Ниш, Софию и Беркофчу (Берковицу). В Видин и Ловеч планировалось переселить 7500 семей, в Нигболу и Зиштов – 3300 черкесских семей.

Перед войной, которая могла разразиться на Балканах, в этот регион планировалось переселить как можно больше черкесов, чтобы увеличить численность мусульманского населения, использовать черкесские отряды против Сербии и для охраны границ вдоль Дуная, а также противодействовать деятельности отрядов болгарских борцов за освобождение от османского владычества.

Некоторые черкесы переносили предубеждения против русских на все христианские меньшинства, живущие на османских территориях, куда они переселились. И мстили болгарам, которых считали полурусскими. Это привело к серьезным беспорядкам в румелийских провинциях, где поселились десятки тысяч черкесов.

3 февраля 1862 года на заседании Меджлис-и Вала (Высшего совета юстиции) было принято решение предотвратить захват и продажу пленников-черкесов и сообщить об этом во все регионы, где находились черкесские переселенцы.

В июле 1864 года правительство издало указ, в котором говорилось, что продажа свободных мужчин и женщин в рабство противоречит законам шариата, нарушает права переселенцев-черкесов, полагающихся на милосердие султана, а также противоречит человечности.

В январе 1866 года полиция задержала в Стамбуле работорговца с пятью черкесскими мальчиками, который направлялся в Египет. Четверо мальчиков заявили, что родились свободными. Дети в возрасте от семи до одиннадцати лет были привезены в столицу из Восточной Анатолии и проданы в рабство своими родственниками. В августе 1867 года двадцать четыре черкесских раба и рабыни достались в наследство секретарю губернатора Трабзона Мюхсину-эфенди. Когда он вез рабов в Стамбул на продажу, те сбежали и заявили властям, что родились свободными и получили статус рабов незаконно.

Молодые девушки-рабыни, продаваемые с согласия своих владельцев, а в некоторых случаях и родителей, как правило, отправлялись в гаремы Стамбула. Во многих случаях обе стороны оставались довольны проведенной сделкой. Владелец раба обладал почти отцовской властью над своими рабами, а отношения собственности и родства были столь запутаны, что посторонним и чиновникам трудно было их понять. Беи имели власть, превосходящую отцовскую, а порабощенные люди, подобно послушным детям, как правило, не возражали против того, чтобы ими торговали.

В 1861 году в Амасье черкесский юноша, привезенный в Стамбул женщиной по имени Ханифе, пытался избежать продажи в рабство и обратился в специальную комиссию для официального признания его свободнорожденным. В результате юноша был освобожден. В январе 1872 года губернатор Трабзона отправил телеграмму великому визирю, в которой запрашивал, какую политику следует проводить в отношении черкесских беженцев, прибывших из Чаршамбы в Самсун и требующих освобождения из рабства.

Когда дело доходило до шариатского суда, предпринимались усилия, чтобы определить, является истец свободнорожденным или рабом. Если истец не мог предоставить доказательства своего свободного статуса, но утверждал, что у него есть родственники, которые могут подтвердить это на прежнем месте жительства, его отправляли туда для дальнейшего расследования.

Женщина по имени Эмине из Гиресуна вместе с несколькими подругами обманом продавала свободнорожденных черкесских девочек из бедных семей переселенцев в Ускюдаре. Для местных торговцев черкесы, находившиеся в бедственном положении, были товаром независимо от их статуса, так как спрос на белых рабов оставался высоким. В 1891 году черкесские рабыни Искиндера-паши из Салоников обратились к властям, заявив, что их насильно удерживают в неволе, и попросили выдать им свидетельство об их свободном статусе. Губернатор Салоников, не зная, как поступить, обратился за советом к великому визирю.

Поскольку семьи рабов часто разлучали, а свободных людей без последствий для себя работорговцы продавали в рабство, стало расти число конфликтов между беями и рабами, а рабы стали убегать от своих хозяев. Опасения, что это приведет к нарушению общественного порядка, росту проституции и воровства, вынудили османское правительство принимать соответствующие меры: согласно существовавшим правилам, бежавших рабов и рабынь возвращали обратно владельцам.

Несмотря на принятые законы, запрещающие работорговлю, политика Османского государства в отношении белых рабов оставалась неоднозначной. Давление на черкесских беев, с которыми велись переговоры о прекращении работорговли, не оказывалось, рабы же подвергались суровому наказанию в случаях нарушения ими общественного порядка.

При этом османское государство однозначно выступало против порабощения свободнорожденных мусульман и принимало меры для освобождения белых рабов, однако стремилось делать это постепенно, чтобы не нарушать сложившегося порядка вещей. Тем не менее черкесы, даже став османскими подданными, долгое время не отказывались от своих традиций, не признавали государственные законы и продолжали использовать традиционную правовую систему и народные суды, возглавляемые старейшинами, что делало невозможным полное искоренение рабства.

В некоторых черкесских племенах, где феодализм был особенно силен, беи забирали все доходы от труда рабов и свободных крестьян, оставляя им лишь малую часть. Особенно это касалось земли, полученной от государства, которая оформлялась на имя беев; рабы не могли избежать голода и бедности, поскольку зависели от милости своих владельцев. В таких условиях они даже не могли убежать и умирали от голода и истощения.

Государство, с одной стороны, не было заинтересовано в конфликтах между черкесскими беями и рабами, а с другой – оно пыталось справиться с ростом активности славян на Балканах. Болгарские борцы за независимость, которых не смогла победить османская армия, в итоге столкнулись с черкесскими отрядами, воевавшими партизанскими методами. Некоторые из возглавлявших эти отряды черкесских беев также занимались работорговлей и использовали такую возможность, захватывая в плен славян и затем продавая их на османских рынках.

Как ни парадоксально, черкесы вынуждены были играть на Балканах в интересах Османского государства ту же роль, которую на протяжении веков казаки играли на Кавказе. Охраняя российские рубежи, казаки время от времени, в ответ на набеги местного населения, а иногда и без видимых причин, нападали на прибрежные селения, а захваченных пленников затем продавали в рабство османским торговцам. Царская власть, будучи не в силах контролировать казаков, не могла отказаться от их услуг. Османская администрация действовала таким же образом, имея дело с черкесами.

Османские власти были в курсе происходящего, но предпочли поощрять черкесские отряды, боровшиеся с болгарскими повстанцами, вместо того чтобы их остановить. В 1864 году, когда сотни и тысячи черкесов, высадившихся в портах Варны и Бургаса, из‑за недостаточности принимавшихся Комиссией по переселенцам мер столкнулись с нищетой и голодом, они начали грабить все попадавшиеся им на пути болгарские деревни и города. Со временем в этом регионе специально для черкесов были основаны деревни, однако некоторые черкесские отряды продолжали грабежи, и эти действия, поддерживаемые государством, продолжались еще четырнадцать лет, пока их не вывели из региона после подписания Берлинского договора 1878 года, положившего начало разделу Османской империи и способствовавший обретению независимости народами Балканского полуострова после пяти веков угнетения.

Переселение черкесов в Румелию позволило с их помощью какое-то время успешно подавлять болгарские восстания; в этом также участвовали отряды так называемых башибузуков, состоявшие из турок, албанцев и помаков – болгароязычной этнорелигиозной группы смешанного происхождения, проживавшей на территории исторической Фракии и исповедующей ислам. Османская империя по мере возможности использовала черкесские отряды для военного и экономического давления на болгар, с одной стороны, осуждая их действия, а с другой – неизменно оказывая им поддержку.

Наместник султана игнорировал требования европейских союзников обуздать черкесские отряды. Тем не менее иногда он символически наказывал черкесов и заключал в тюрьму главарей, однако вскоре освобождал их и отправлял в другие проблемные районы Румелии. Связь с черкесами, переселенными в Румелию, осуществлялась через черкесских пашей и высокопоставленных офицеров османской армии. Однако из‑за того, что некоторые из этих пашей и офицеров прежде были белыми рабами, черкесские беи не уважали их; это подрывало военную иерархию и мешало эффективно использовать черкесские отряды в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов.

В 1850‑х годах османские армия и бюрократия еще не были освоены черкесами, зато за пятьдесят лет до этого черкесы через своих белых рабов фактически установили черкесскую гегемонию в османском гареме. Гегемония черкесов в гареме достигла апогея в период правления султана Абдул-Меджида I (1823–1861; правил 1839–1861), его брата Абдул-Азиза (1830–1876; правил 1861–1876) и особенно Абдул-Хамида II (1842–1918; правил 1876–1909). Известно, что одна из жен султана Абдул-Меджида I и мать султана Абдул-Хамида II, Пиристу Кадын-эфенди (1830–1904), происходила из знатной семьи убыхов, другой женой Абдул-Хамида II была Дюрринев Кадын-эфенди (1835–1892/95), дочь абазинского князя Дзиапша Махмуда-бея, а родная мать Абдул-Хамида II Тиримюжган Кадын-эфенди (1819–1853) была из шапсугов. Считается, что Абдул-Хамид II, находившийся, как это полагалось, в первые годы жизни в гареме и окруженный черкесскими женщинами, хорошо знал черкесский язык.

Столкнувшись с проблемами черкесских переселенцев, ведущих племенной образ жизни, османское правительство пыталось решать их новыми методами. Одной из целей османской политики было разрушение родовой культуры черкесов под давлением центрального управления. То, что черкесские семьи поддерживали и развивали родственные связи, несмотря на географическую удаленность, было важным показателем их социокультурной устойчивости.

Порте не удалось предотвратить конфликты между белыми рабами и беями. В 1866 году в деревне Мандыра близ Эдирне, куда было переселено 400 черкесских семей, конфликт между черкесскими беями и рабами по поводу юридического статуса последних перерос в столкновение, для подавления которого потребовалось вмешательство армии.

11 марта 1867 года было созвано заседание Меджлис-и Вюкела (правительства) для поиска решения проблем, вызванных отказом черкесских переселенцев из класса рабов признавать свой статус. При этом меджлис рассматривал возможность освобождения черкесских рабов в рамках шариатского права.

Меджлис-и Вюкела предложил систему мукатаба – контрактного освобождения, при котором раб платит владельцу определенную сумму в обмен на освобождение.

За освобождение рабов черкесским беям даже предложили компенсацию в виде государственных земель, условием сделки было соответствие стоимости рабов и стоимости выделенных участков земли. Таким образом, пустующие государственные земли могли быть использованы для ведения сельского хозяйства, получившие их переселенцы могли начать нормальную жизнь, а конфликты между беями и рабами должны были сойти на нет.

После доклада великого визиря 1 мая 1867 года султан Абдул-Азиз утвердил эти решения Меджлис-и Вюкела. В дальнейшем османское правительство продолжало политику, поощрявшую освобождение черкесских рабов через систему мукатаба.

Считается, что османское правительство стремилось освободить черкесских мужчин-рабов, чтобы их можно было призывать в армию, поскольку туда могли быть призваны только свободные люди. Помогая рабам обрести свободу, государство, возможно, действительно надеялось сделать их пригодными для службы в армии. Бывшие рабы становились свободными, отслужив в армии, если им, конечно, удавалось вернуться с войны живыми.

Раб мог попасть на военную службу, если, например, его отправляли в качестве замены вместо призванного в армию свободного человека. Соответственно, некоторые хозяева отправляли рабов на военную службу вместо себя или своих детей.

Во время правления султана Абдул-Хамида II правительство представило план, согласно которому черкесские рабы-фермеры могли записаться в армию с согласия своих хозяев. Если хозяин на это соглашался, раб становился свободным, а бывшему владельцу выплачивалась компенсация в виде ранее выставленных на аукцион земель.

Такая политика значительно увеличила количество черкесских солдат в османской армии. Однако наличие среди солдат бывших рабов вызывало конфликты в армии между рабами и беями. Государство, покупая и освобождая белых рабов, предоставляло им возможность почувствовать себя привилегированными людьми, свободными османскими подданными. Служба в армии не только освобождала раба, но и обеспечивала его преданность государству, даровавшему ему свободу.

Уверенное в их лояльности государство усиливало свою власть, используя черкесов в армии, жандармерии, а затем и в разведывательных службах. Государство также разрешило черкесам носить на военной службе национальные костюмы, сделав их официальной униформой полков Хамидие. Со временем некоторые курдские племена также начали носить темные черкесские костюмы с гербом на шапке. Хотя в полках Хамидие в основном служили курдские племена, большинство офицеров, включая Зеки-пашу, который 20 лет был главнокомандующим Хамидие, были черкесами.

Одной из самых важных задач османских правительств было поддержание общественного порядка. Напряжение, возникавшее из‑за конфликтов между белыми рабами и их владельцами, угрожало общественному порядку. Желание устранить это нарастающее напряжение рассматривалось как основная движущая сила политики правительства в отношении черкесского рабства и торговли белыми рабами.

Крупным конфликтом, угрожавшим общественному порядку, было столкновение в 1874 году в городе Чорлу: правительство подавило конфликт между черкесскими беями и белыми рабами с помощью крупного военного отряда. В ходе этой операции было арестовано 90 черкесских беев, а 250 телег с белыми рабами были освобождены и вывезены из Чорлу. Освобожденных рабов распределили по турецким деревням, по одной семье в каждой деревне, где им выделили земли из казны.

Государство, с одной стороны, занималось проблемами размещения, поддержания порядка и урегулирования отношений с рабами у черкесских переселенцев, а с другой – стремилось разместить это население в стратегически важных районах. Возможно, идея использования черкесов для усиления оборонных сил империи против русских была внушена Османской империи Англией. Британские государственные деятели, стремившиеся предотвратить продвижение России на юг и к теплым морям, хотели усилить Османскую империю новыми боевыми элементами против их вечного врага. При этом не принималась в расчет угроза, которую переселенцы могли представлять для местных христиан на Балканах, поскольку главной угрозой там для Англии и Османской империи была царская Россия.

Распространение по Балканам черкесских переселенцев в условиях нищеты и бедствий тревожило болгар. В Болгарии быстро распространялись слухи о возможной мести христианам изгнанных с родины черкесов. В мае 1876 года в трех городах Болгарии произошли столкновения, в результате которых была убита тысяча мусульман. Чтобы подавить восстание, власти запросили помощь у местных мусульман и разместили в регионе черкесов. В результате жесточайшей резни погибли, по разным оценкам, от 3 до 12 тысяч болгар.

В многочисленных деревнях вокруг Филиппополя (современный Пловдив), где несколько болгарских активистов подняли восстание, население, независимо от возраста и пола, было перебито, а восстание жестоко подавлено. В этих местах порядок тоже наводили черкесы; жертвами беспощадной резни стали от 15 до 20 тысяч болгар-христиан.

Наместник султана пытался представить Западу эти конфликты как отдельные инциденты, произошедшие между двумя этническими группами. И лишь немногие черкесские отряды и жандармерия, с особой жестокостью подавлявшие болгарские восстания, подвергались показательным наказаниям. Такое мягкое отношение правительства воодушевляло на дальнейшие действия остальных, особенно башибузуков («безбашенных») – иррегулярные военные отряды, выступавшие на стороне властей.

Во время болгарских восстаний на Стамбул сыпались обвинения, что болгарские дети из разграбленных башибузуками деревень оказались в рабстве. Османское правительство игнорировало обвинения, не считая нужным гарантировать права болгарским повстанцам и, в том числе, их детям.

Белых рабов по-прежнему продавали под черкесскими именами, поскольку жизнь даже пленных болгар и армян не могла быть гарантирована. И все же тех, кто стал черкесами и мусульманами через рабство, было гораздо меньше по сравнению с теми, кто стал мусульманами, турками или курдами добровольно.

Политику правительства в отношении белых рабов и черкесского рабства можно интерпретировать как стремление интегрировать или рассредоточить иностранный элемент внутри своей структуры. Государство сделало белых рабов составной частью своей внутренней политики, продлив существование института рабства еще на пятьдесят лет.

В период между 1864 и 1878 годом Османское государство повсеместно использовало черкесов для подавления национально-освободительных восстаний и разрешения конфликтов между беями и рабами. Черкесы были верными подданными османского правительства. Через женщин-черкешенок они вступили в родство с правящей династией, к тому же были отличными воинами, что не могло не привлекать внимание османских военачальников. На черкесов, которые почти не говорили по-турецки, была возложена роль жандармов распадающейся империи.

24 апреля 1877 года Россия объявила войну Османской империи, выступив в защиту балканских славян. Тысячи черкесов, желавших отомстить за свое насильственное переселение, добровольно вступили в османскую армию, особенно много их было на Балканах и на Кавказском фронте.

Важно учитывать, что черкесы не были однородной группой. Основные линии разлома между османскими черкесами пролегали по племенным, семейным и классовым признакам, а также по вопросу об отношении к рабовладению. Городские черкесы в Стамбуле и других крупных городах Османской империи сначала были в известном смысле более привилегированными, чем другие народности, и разделяли те же чувства по отношению к османскому государству, что и другие образованные элиты.

Однако большинство черкесов обосновались в сельской местности, в том числе в проблемных районах, где в основном проживали немусульмане. Некоторые из них предпочли разбойничать в горах, другие служили в армии и входили в состав вооруженных отрядов Тешкилят-и Махсуса.

Убых Кушчубаши Эшреф-бей (1873–1964) возглавлял турецкую разведку и партизанское движение Турции в Иране. В его архиве имеется список из десяти имен лучших офицеров. Эшреф поставил свое имя первым, вторым – имя своего брата Хаджи Селима Сами, а третьим – имя будущего главы Тешкилят-и Махсуса Сулеймана Аскери. Четвертым в списке был, возможно, самый жестокий из них – Якуб Джемиль (1883–1916), убивший Назыма-пашу во время государственного переворота в Османской империи в 1913 году. Более половины внесенных в список офицеров были черкесами.

По мнению историков, Тешкилят-и Махсуса объединяла фанатиков, готовых на любые жертвы и варварство ради национального выживания.

Тешкилят-и Махсуса была основана в годы Первой мировой войны под руководством итихатистов для организации панисламской и пантурецкой пропаганды и ведения партизанской войны. Писатель и публицист Фалих Рыфкы Атай называл организацию армией убийц, применявшей грязные методы войны, включая мобилизацию уголовников и использование их для своих целей.

Число черкесов в Тешкилят-и Махсуса было столь велико, что некоторые высокопоставленные черкесские разведчики использовали черкесский язык, записанный османским алфавитом, для секретной переписки. 20 ноября 1917 года Кавказский союз издал и распространил обращенную «к народу Черкесстана» декларацию, написанную на черкесском языке с использованием османского алфавита. Черкесы и их язык воспринимались как надежный черный ящик, хранящий самые сокровенные тайны государства.

Черкесы, переселенные в сельскую местность, со временем стали ассоциироваться с бандитизмом, воровством и насилием, особенно из‑за конфликтов с армянами. В статье 61 Берлинского договора 1878 года подчеркивалась необходимость обеспечения безопасности армян в регионе от набегов и грабежей со стороны курдов и черкесов. На конференции в Терсане, состоявшейся после Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, русские откровенно говорили, что черкесы – слишком опасный и ненадежный народ, чтобы можно было позволить им жить на пограничных территориях.

При этом русские официально требовали полного запрета на переселение черкесов в Европейскую Турцию; они настаивали на том, чтобы уже проживавших в Румелии черкесов османы переселили в наиболее отдаленные азиатские мусульманские провинции империи.

Черкесы постоянно сталкивались в османском обществе с проблемами, поскольку не знали ни языка, ни обычаев и местных традиций, и это приводило к бесконечным вооруженным конфликтам в различных регионах Османской империи. В отчетах османских чиновников часто упоминались насильственные действия черкесов в сельской местности и их манера, похищая у местных жителей скот, скрываться в горах, а также утверждалось, что они участвовали в кражах и грабежах в Стамбуле и имели обыкновение устраивать шумные сборища в переулках Стамбула, нарушая общественный порядок. Со временем все эти проблемы даже привели к появлению поговорки «Упаси Аллах от черкеса и от абаза».

В некоторых регионах у черкесов сложились неприязненные отношения с местным населением, а грузины-мусульмане из Батума фактически занимались бандитизмом. Христиане становились жертвами их грабежей, краж, разбоев, похищений мужчин и женщин, убийств. Несмотря на конфликты с соседями, черкесы и грузины старались поддерживать мирные отношения с государством, чтобы не подвергнуться принудительному переселению в другие регионы.

Однако конфликты с соседями не утихали, и к ним прибавились другие трудности: бесконечные внутренние раздоры, связанные, в частности, с классовыми различиями. Беи, владевшие рабами, были недовольны тем, что рабов, которые были им нужны для обработки земли и ухода за скотом, расселили в соседних деревнях.

После войны 1877–1878 годов Османская империя потеряла значительные территории на Балканах, и, переселяя мусульманских беженцев из Румелии и с Кавказа, стала проводить политику мусульманизации Анатолии. Важнейшими проводниками этой османской политики были черкесы и грузины-мусульмане.

В 1878 году часть черкесов, депортированных из Румелии, на собственные средства, по суше и по морю, перебралась в южную часть Мармара и Западную Анатолию. В это же время османское правительство прилагало усилия, чтобы переселить их в регионы Сирии и Палестины. С переселением в Западную Анатолию у черкесов возникли начались столкновения с греками и албанцами.

С периода правления султана Абдул-Меджида I (1839–1861), но особенно при султане Абдул-Азизе (1861–1876) большое количество черкесов, свободных и рабов, стали принимать на службу во дворец. В результате черкесы стали относиться к Османской династии как к родственникам и вести себя так, будто они были хозяевами в империи. Интеграция черкесов в османскую политику, начавшаяся до Русско-турецкой войны 1877–1878 годов и продолжавшаяся после нее, достигла своего апогея в период правления султана Абдул-Хамида II (1876–1909).

Со временем девушки, поступавшие во дворец, занимали высокое положение, некоторые даже становились женами султана и получали возможность приглашать на службу других черкесов. Это привело к установлению гегемонии черкесских женщин в гареме; они, как говорили, «завоевали дворец изнутри», а в результате способствовали продвижению черкесов в армии и бюрократии; порой черкесы даже участвовали в дворцовых интригах.

Одной из самых влиятельных женщин, находившихся в центре дворцовых интриг, была Пиристу Кадын-эфенди, дочь феодала черкесов-убыхов Гек-бея Гогена, четвертая жена султана Абдул-Меджида I. В детстве отец отдал ее на воспитание дочери Абдул-Хамида I Эсмы-султан (1778–1848). 20 января 1856 года Пиристу вышла замуж за Абдул-Меджида. Благодаря этому браку ее братья, Мустафа, Хюсейн и Хасан, прибывшие с Кавказа, получили в дар участок земли близ Генена. Семья Гоген поселилась там и основала деревню Каралар Чифтлиги, где в 1888 году Пиристу Валиде-султан построила мечеть. Черкесские беи иногда отдавали своих дочерей, а чаще рабынь на службу во дворец, чтобы установить связи с дворцом и таким образом получать различные владения, должности и звания, пользуясь покровительством султана.

Те, кого брали в гарем или в богатые дома в детском возрасте в качестве рабов с Кавказа, обычно, смешиваясь с местным населением, со временем забывали свои языки и родину, не поддерживая связей с оставшимися там родственниками. Эти рабы чурались своего тяжелого прошлого, связанного с рабством; в домах, куда их продали, они принимали новые турецкие и арабские имена, отказываясь от старых имен и этнических корней, со временем становились свободными османскими подданными, ведя относительно комфортную жизнь.

Обычай давать рабам новые имена в странах, куда их продавали, был древней и распространенной традицией в Средиземноморском регионе. В XV веке большинству рабов, прибывавших в Италию и не являвшихся христианами, давали христианские имена и крестили, чтобы облегчить им адаптацию в обществе. Как и старое имя, родной язык и понятие малой родины напоминали о болезненном прошлом рабства, от которого они хотели избавиться и забыть; со временем они уже не могли вспомнить родной язык.

Самыми удачливыми были женщины, попадавшие в гарем. Дворец предоставлял им хорошее образование и даже давал возможность обрести богатство. Эти белые рабыни, заняв высокое положение, получали возможность помогать своим семьям, и поэтому многие черкесские деревни находились под покровительством дворца.

Правда, после принятия Конституции Османской империи (1876) Черкесское общество взаимопомощи заявило, что черкесские девушки, проданные во дворец, – несчастные рабыни, и они должны быть незамедлительно освобождены. Однако, как известно, во дворце султана никто никого не принуждал, ни одна девушка не удерживалась там насильно и могла покинуть гарем, когда захочет…

Беи, укрепившие свою власть, и удачливые девушки во дворце, жили вполне благополучно, будучи частью этой системы, в то время как деятельность Черкесского союза и общества взаимопомощи по освобождению рабов и наложниц из дворца вызывала недовольство у некоторых черкесов и абазов, служивших во дворце.

После 1864 года в Османской империи появились специальные агенты, отвечавшие за поставку девушек для службы в домах османской знати. Самым известным из них был Черкес Мехмед-бей, отбиравший девушек только для гарема султана Абдул-Хамида II. Мехмед-бей начал свою деятельность, набирая черкесских девушек из бедных семей, поселившихся в районе Коньи, за что получал ежемесячное вознаграждение.

Были и другие персонажи, занимавшиеся подбором девушек для службы во дворце. В архиве султана Абдул-Хамида II сохранилось 21 письмо и телеграмма, зашифрованные его главным секретарем Сюррея-пашой и отправленные губернатору Коньи Хасану Хилми-паше в период 1891–1892 годов. Сюррея-паша просил губернатора Коньи обеспечить поступление в гарем дворца наложниц из семей черкесских переселенцев, проживавших в провинции. Сюррея-паша искал здоровых и красивых молодых девушек старше 14 лет, не говоривших по-турецки и не перенявших турецкие обычаи, причем предпочтение отдавалось блондинкам с голубыми глазами.

При этом указывалось, что султан заинтересован только в девушках из класса рабов, поскольку не желал нарушать запрет на продажу свободнорожденных черкесов. Хотя губернатору трудно было найти девушек с необходимыми характеристиками, основной причиной затруднений в их поиске было нежелание отцов из класса рабов продавать своих дочерей. Османская политика переселения и система мукатаба стали основными причинами такого изменения в поведении рабов. Это говорит о том, что связь между экономической необходимостью и рабством оказалась важнее традиций. К 1890‑м годам, несмотря на высокие цены, которые готова была платить Валиде-султан, управлявшая гаремом, из деревень поступало все меньше наложниц. Это было связано с улучшением экономического положения и постепенным освобождением рабов с помощью системы мукатаба в соответствии с исламским правом.

Белые рабы, пользуясь условиями, предоставляемыми османской системой рабства, особенно через институт брака, относительно скоро превращались в свободных османских подданных. К концу XIX века экономические условия в Османской империи ухудшились, и это привело к тому, что белые рабы стали атрибутом роскоши. Распространение идей Просвещения, изменение этических представлений в обществе и антиреволюционные настроения некоторых интеллектуалов также сыграли роль в снижении интереса к белым рабам на османских землях.

Когда султан Абдул-Хамид II был свергнут (27 апреля 1909 года), для эвакуации наложниц и женщин гарема из дворца Йылдыз потребовалась 31 повозка. Правительство отправило телеграммы в черкесские деревни, чтобы вернуть этих женщин семьям, в результате множество черкесских горцев в своих необычных, ярких нарядах приехали за своими родственницами в Стамбул. Во дворце Топкапы деревенские жители и женщины из дворца встретились. Контраст между изящно одетыми дамами и грубо ведущими себя деревенскими родственниками был поразительным и драматичным.

24 июля 1908 года, когда было провозглашено начало Эпохи второй Конституции, партия «Единение и прогресс» начала осуществлять план быстрого социального преобразования османского общества с целью его модернизации. Отмена цензуры и обеспечение свободы организаций оказали большое влияние на османское общественное мнение: с одной стороны, произошел переворот в печати и публикационной культуре, с другой – начали активно действовать многочисленные общества и ассоциации.

В этот период все социальные группы, составлявшие империю, создавали общества и ассоциации, выпускали газеты и журналы, формируя общественное мнение, чтобы сохранить свои позиции в новой политической и социальной повестке Османской империи. Черкесы были широко представлены в созданном ими Черкесском союзе и обществе взаимопомощи.

Вначале черкесы основали в Османской империи Черкесское общество взаимопомощи, а затем 17 ноября 1908 года в Стамбуле появился Черкесский союз и общество взаимопомощи. Среди его основателей были черкесские паши, чиновники, писатели и интеллектуалы Османской империи.

В 1918 году члены этой организации основали в Стамбуле Северо-Кавказское общество под руководством известного черкесского военачальника Фуада-паши по прозвищу Безумный. В 1908 году черкесы открыли на османских землях свои школы, а также отправили множество учителей на Кавказ для открытия школ у себя на родине. Несмотря на то, что они были подданными Османской империи уже 44 года, у общества было множество острых культурных и социальных проблем, но в первую очередь они были настроены покончить с рабством.

До того времени белые рабыни, продаваемые под черкесскими именами, продолжали жить в гареме династии и в домах многих представителей высшего класса. Черкесское общество прилагало большие усилия, чтобы освободить этих женщин из гарема, и просило помощи у самых могущественных пашей, в том числе у Фуада-паши, который, правда, выразил опасения, что наложницы, отпущенные из гарема, могут оказаться в бедственном положении после привычной жизни во дворце.

Паша, рассорившись с Абдул-Хамидом II, обратился за помощью к советнику британского посольства Фитчу Морису, и после предпринятых ими усилий белые рабыни были наконец освобождены. Дели Фуат-паша подтвердил свои опасения по поводу этих женщин, обратившись к руководителям общества:

Получив запрос, султан Абдул-Хамид II сразу разрешил 213 черкесским наложницам покинуть гарем. Выселение этих наложниц было лишь началом: жены, дети султана, их слуги и другие наложницы были вывезены из дворца, когда в 1909 году султан был сослан в Салоники. Женщины в возрасте от 15 до 50 лет, выселенные из дворца Йылдыз и отправленные во дворец Топкапы, почти все были черкешенками. Британский журналист Фрэнсис Маккуллаг так описывал выселение женщин из дворца:

До 1908 года в Османской империи не было ни запроса, ни какой-либо организованной деятельности, нацеленных на действительную ликвидацию рабства. Самая заметная официальная петиция по вопросу рабства была представлена в виде 28-страничного документа, подготовленного Черкесским обществом взаимопомощи. Это была первая и единственная общественная акция, направленная на ликвидацию рабства в Османской империи, и она была подготовлена непосредственно черкесскими интеллектуалами.

Первоначально деятельность черкесских активистов имела целью отмену торговли белыми рабами. В то время в Стамбуле было много наложниц, которых продавали под черкесскими именами, и ассоциация самого понятия рабства именно с черкесами, независимо от их реальной этнической принадлежности, беспокоила черкесских интеллектуалов, военных и бюрократов.

Этот документ был составлен из рассылавшихся по газетам петиций и статей, авторами которых были Хайток М. Тевфик Талат и Готук Халид; он был напечатан в типографии «Новый Стамбул» в 1910 году. Трудно сказать, был он написан университетскими студентами или пашами, но просто опубликован под именами студентов, однако известно, что некоторые из могущественных пашей того времени сами попали в Стамбул в качестве белых рабов.

Тот факт, что документ был написан для правительственных чиновников и позже опубликован в газетах, свидетельствует о серьезности намерений по формированию общественного сознания. Черкесское общество взаимопомощи пыталось донести, что рабство касается не только черкесов, что даже албанских и турецких девушек продавали под черкесскими именами, что другие народы тоже страдали и что похищали также мужчин и детей.

Авторы документа пытались привлечь внимание читателей, утверждая, что даже в начале 1900‑х годов торговля рабами была в Стамбуле очень популярна. На 21‑й странице содержались жалобы на правоохранительные органы, которые преследовали беглых рабов и возвращали их владельцам.

Недостатком документа было отсутствие каких-либо рекомендаций по решению вопроса или введению санкций в отношении черкесских беев, владевших рабами и поддерживавших рабство. Очевидно, что члены общества хотели решить вопрос мирно, через законодательные правительственные акты, и старались не противостоять влиятельным беям.

В документе часто и благосклонно упоминаются конституционный порядок и парламентская система, при этом утверждается, что в новом порядке нет места позорной традиции рабовладения. В документе утверждается также, что Стамбул и дворец на самом деле являлись центрами белого рабства, а потому парламенту надлежит занять по этому вопросу активную позицию.

Под рабами подразумевались не только женщины и дети, жившие в гаремах и дворцах, но также мужчины. Во дворце мужчин-рабов было меньше, чем женщин, зато в сельской местности их было более чем достаточно. Черкесское общество взаимопомощи, помимо борьбы с рабством, ставило своей целью ликвидировать классовые различия у черкесского народа, добиться того, чтобы среди черкесов, объединенных общей судьбой, не было разделения на беев и рабов.

Но прежде всего общество стремилось запретить рабство, называя его «кровоточащей раной» черкесского народа. Активисты общества направляли петиции с предложениями по решению этой проблемы в Министерство внутренних дел и Великое визирство, публиковали статьи в ежедневных газетах, стремясь повлиять на общественное мнение.

В результате всех этих усилий 25 мая 1911 года был принят закон, запрещавший торговлю белыми рабами. Правда, указ запрещал только торговлю рабами, не запрещая институт рабства как такового.

Некоторые из членов общества сами имели рабское прошлое. Даже в 1911 году паши, высокопоставленные военные и бюрократы, происходившие из рабов, несмотря на занимаемое ими высокое положение в османском обществе, в родных регионах воспринимались бывшими хозяевами и даже односельчанами как рабы.

Основатели и многие члены общества были образованными людьми, учившимися в современных школах, открытых в эпоху Танзимата. То, что в 1911 году в домах знати в центре Стамбула продолжали жить рабы и наложницы, было для этих интеллектуалов неприемлемым и нетерпимым. Ситуация усугублялась тем, что некоторые женщины в домах высшего общества, сами будучи в прошлом рабынями, продолжали работорговлю, собирая бедных детей из деревень и продавая их в богатые дома.

Черкесское общество взаимопомощи в 1911 году стало выпускать газету «Гвазе» (Guaze, от черк. гъуазэ – ориентир, путеводитель), на страницах которой в период Второй конституционной монархии подробно обсуждались вопросы рабства и положения рабов. Мнения, высказывавшиеся в газете, вызывали бурную реакцию в обществе, а потому очень скоро – после выхода 59‑го номера – она была закрыта.

10 апреля 1911 года, во втором выпуске газеты, была опубликована статья «Против рабства – 1», которая вызвала широкий общественный резонанс. Однако еще более бурную реакцию вызвала статья «Против рабства – 2», в которой без сокрытия имен и названий мест говорилось о письме, отправленном 27 марта 1909 года в Черкесское общество взаимопомощи. Махмуд Доманишзаде сообщал в нем о возмущении рабов против хозяев в Азизие в Сивасе. Следующая статья, опубликованная в седьмом номере, информировала читателей о шагах правительства, предпринятых для запрета рабства. В статье упоминалось сообщение от 9 января 1909 года, в котором говорилось о 1407 рабах и наложницах в 388 домах Азизие и о том, что правительство поддержало их, перечислив этим людям 911 800 курушей. Правда, ни слова не говорилось о том, когда они могут быть освобождены.

Принято считать, что в XIX веке владение рабами среди османов было главным образом городской практикой и что рабы в основном проживали в крупных городах Румелии, Анатолии и Восточного Средиземноморья. Однако это мнение ошибочно: в сельской местности было не меньше рабов, чем в городах, и большинство из них принадлежали черкесским беям. В регионе Азизие проживало значительное число переселенных черкесов, и феодальные порядки там были сильнее, чем в других регионах Османской империи, чем и объясняется такое значительное количество рабов у местных жителей.

В девятом номере газеты «Гвазе» на четвертой странице была опубликована еще одна статья под заголовком «О рабстве», в которой упоминалась кровавая стычка между рабами и беями в деревне Казанджык:

Автор этой статьи, Айн Лахшок, усилил критику в адрес правительства за его неспособность и неготовность решать проблему рабства. В статье подверглись критике не только правительство, но также имамы, отказавшиеся читать похоронную молитву за одну из скончавшихся наложниц в Азизие.

Первая статья об османском рабстве, написанная женщиной, принадлежала перу черкесской писательницы Хайрие Мелек Хунч и была опубликована под заголовком «Из наших бед: Бейство и рабство» 15 июня 1911 года в десятом номере газеты «Гвазе». Автор описала историю рабства, упомянув римлян и феодальную систему, затем вкратце изложила свою позицию: «Рабы не продаются, если их не покупают, и не покупаются, если их не продают!»

Этими словами Хайрие Мелек указала на черкесских феодалов как на источник проблемы рабства и работорговли. При этом, словно в оправдание перед теми, кто мог возмутиться ее словами, она призналась, что сама является дочерью бея. Это был серьезный аргумент, поскольку черкесская знать часто использовала обвинения в рабовладении и работорговле, чтобы опорочить кого-либо из своих соперников в борьбе за власть.

Одной из главных проблем, препятствовавших прогрессивному развитию черкесов, Хайрие Мелек считала именно разделение черкесского общества на беев и рабов. Она считала, что до тех пор, пока это будет продолжаться, черкесы не могут считаться цивилизованным сообществом. Хайрие Мелек, представительница знатного рода Хунчей, завершила статью заявлением о том, что отказывается от всех прав, унаследованных после своего рождения:

Хайрие Мелек Хунч призывала правительство обратиться к системе мукатаба, поскольку проблемы и конфликты между рабами и их хозяевами могут быть решены только таким образом.

В последний раз в газете «Гвазе» статья о рабстве появилась в № 39 от 15 июня 1912 года под заголовком «Применение к черкесским рабам и наложницам системы мукатаба». В статье отмечалось, что, несмотря на официальный запрет на торговлю белыми рабами в Османской империи, положение рабов и наложниц в стране не изменилось.

Черкесское общество взаимопомощи работало с полной самоотдачей и отчасти добилось успеха. В мае 1911 года в газетах был опубликован указ султана о запрете торговли черкесскими и другими рабами и наложницами, аналогичном запрету на торговлю чернокожими рабами.

Черкесское общество взаимопомощи принимало участие в судьбе рабов как в сельских районах, так и в крупных городах. Большинство из тех, кто оставался в сельской местности, были этническими черкесами, в то время как не менее половины городских рабов не были черкесами, однако были в свое время проданы на рынке под видом черкесов. Неарабские чернокожие рабы, выдававшие себя за арабов, и нечеркесские белые рабыни убедительно играли свои роли и сами верили в эту «спасительную» ложь.

Даже в Эпоху второй Конституции, то есть после 1908 года, черкесы продолжали по мере необходимости продавать своих рабов. По некоторым сведениям, беям удалось установить родственные связи с двором султана через посредников, продававших рабов, и это дало им известные привилегии. Не случайно из пяти жен последнего султана Османской империи Мехмеда VI Вахидеддина (1861–1926) четверо были черкешенками и абазинками, как, впрочем, и у султанов Абдул-Азиза, Абдул-Меджида и Абдул-Хамида II.

В одной из встреч с реформатором Мидхатом-пашой Абдул-Хамид II, желая польстить собеседнику, заметил, что шехзаде, наследные принцы Османской империи, не получили официального образования и воспитывались в обычных условиях среди наложниц, в то время как сам Мидхат-паша, начав с должности государственного служащего, шаг за шагом продвигался по карьерной лестнице и стал опытным государственным деятелем.

Черкесское общество, рассматривая выход из дворца 213 наложниц как успех, на следующем этапе обратилось к парламенту с требованием запретить черкесское рабство и отказаться от системы наложничества. Никто не ожидал, что черкесское рабство исчезнет с помощью нескольких указов и фирманов султана. Как структура, в которой сохранялись белые рабыни, черкесское рабство постепенно исчезло из‑за отсутствия рабов на продажу, однако продолжало существовать как социальное явление в целом ряде регионов. Несмотря на то, что часть наложниц из дворцовых гаремов была отправлена к своим семьям, в сотнях домов высшего сословия, вдали от посторонних глаз, рабыни и наложницы продолжали свою обычную жизнь. Мы никогда не узнаем, сколько рабов стали свободными после выхода этих указов.

28 января 1910 года Черкесское общество взаимопомощи направило в парламент петицию, которая вошла в историю как Петиция о ликвидации рабства, поданная одновременно на имя великого визиря, председателям Меджлиса депутатов (Меджлис-и Мебусан) и Меджлис-и Аян (сената, члены которого назначались султаном. – Прим. ред.) 15 января 1325 года (по хиджре). В петиции подчеркивалось, что в центре Стамбула, вопреки положениям и статьям Конституции, сохраняется рабство. В то время как торговля чернокожими рабами давно запрещена, белые рабыни по-прежнему не обладают основными правами, хотя, согласно Конституции, правами обладают даже животные. В петиции выдвигался ряд требований: принятие официального заявления османского правительства о ликвидации рабства, создание новых современных школ, государственная финансовая помощь бывшим рабам, создание специальной комиссии по защите рабов, обеспечение рабов жильем, землей и скотом за счет бюджета 1911 года и предоставление рабам тех же льгот, что и переселенцам.

21 марта 1910 года Черкесское общество взаимопомощи направило статью в газету «Сада-йи Миллет» (Sada-yi Millet), которая также была направлена в качестве петиции в Министерство внутренних дел. В ней говорилось, что, несмотря на существование парламентской системы и конституционного правления, рабство по-прежнему распространено в столице, а также вилайетах (провинциях) Сивас, Джаник, Конья и Сирия. Авторы петиции настаивали на том, что необходимо не только прекратить торговлю рабами, но полностью ликвидировать систему рабства.

В этой петиции впервые упоминалось о действиях полиции, которая, как и существовавшие в то время специальные охотники за рабами, ловила беглых рабов и возвращала хозяевам. В ней также упоминалось о положении бедных турецких крестьян, вынужденных участвовать в торговле рабами, и об армянских семьях из регионов Битлис и Мутки, которым приходилось обменивать своих детей на оружие и скот.

6 апреля 1910 года Черкесское общество взаимопомощи направило в Министерство внутренних дел очередную петицию. В ней члены общества впервые просили правительство провести перепись рабов и наложниц, проживавших в Стамбуле, и запрашивали официальные документы, доказывающие, что имевшиеся в домах наложницы были именно наследственными рабынями, а не свободнорожденными представительницами черкесского народа. Целью предлагаемого расследования было выяснить, не были ли эти женщины, будучи свободными, незаконно порабощены либо похищены и проданы как рабыни.

Целью петиции было обратить внимание правительства на то, что большинство рабов и наложниц, проживавших в Стамбуле, были урожденными свободными мусульманами и мусульманками, которых по законам шариата запрещалось обращать в рабство.

В петиции упоминались случаи похищения и продажи в дома знати турецких и албанских девушек из провинции Бурса под видом черкешенок. В качестве доказательства предоставлялась подробная информация о некоторых из тех женщин, которые покинули гарем, утверждая, что не были черкешенками, но были турчанками и албанками. В своих предположениях составители петиции опирались на признания бывших насельниц гарема, а также на некоторые случаи, обсуждавшиеся на заседаниях Имперского совета, высшего органа власти Османской империи.

Насельница последнего османского гарема Лейла Саз Ханым в своей книге также писала о похищенных представителях других народов, проданных под видом черкесов:

Нет точных данных о том, насколько широко было распространено порабощение и продажа представителей других народов под видом черкесов. Однако, учитывая, что рабство и наложничество в то время считались своего рода карьерным трамплином, можно понять, что для бедняков из других народов продажа под видом черкесов могла быть буквально возможностью выжить.

В то время как Хайрие Мелек Хунч активно участвовал в движении против рабства, ее брат, командовавший османскими войсками в Йемене Али Саид-паша (1872–1950), прибыл в Стамбул с более чем 40 эфиопскими рабами в качестве приданого своей жены. Эти рабы позже были распределены по черкесским деревням в Маньясе.

16 апреля 1910 года в османской «Новой газете» была опубликована статья «Рабство в XX веке», написанная Хайтоком Тевфиком Талатом и Готуком Халидом. В ней утверждалось, что рабство противоречит этическим ценностям современной цивилизации и Конституции Османской империи и что в стране по-прежнему продаются и покупаются люди. Авторы статьи подчеркивали, что депутаты обязаны защищать права всех османских подданных, включая черкесов. Они подчеркивали, что черкесское рабство запрещено шариатом, поскольку черкесы исповедуют ислам, а значит, их порабощение неправомерно. В статье также говорилось, что дети, рожденные от незамужних женщин, проживающих в домах знати в качестве наложниц, по шариату должны считаться незаконнорожденными, в то время как они получают права законных детей. Статья заканчивалась прямым обращением к депутатам парламента:

Статья изобиловала исламскими терминами и религиозными отсылками, вероятно, необходимыми для того, чтобы апеллировать к религиозным чувствам османского общества и подготовить общественное мнение к окончательному решению этого вопроса.

Не только османскую общественность волновала ситуация с рабством в Османской империи. В борьбу за полный его запрет включились также правительственные учреждения. Так, 3 марта 1913 года Министерство внутренних дел Османской империи составило докладную записку, в которой говорилось, что на территориях империи продолжаются конфликты между черкесскими рабами и их владельцами и что совершенно необходимо государственное вмешательство для решения этой проблемы.

В документе содержалась предыстория вопроса. В нем говорилось, что, согласно Указу о переселении, черкесы были расселены в различных регионах страны, им была выделена земля, и что теперь, для решения проблемы, связанной с освобождением рабов и наложниц, необходимо распределить пустующие казенные земли с помощью системы мукатаба, чтобы освобожденные рабы могли их возделывать и содержать себя и свои семьи.

В докладной записке предлагалось предоставить освобожденным рабам кредиты от «Зираат Банкасы» («Сельскохозяйственного банка». – Прим. ред.) на срок от 10 до 15 лет и отмечалось, что, в соответствии с исламским правом и законами Османской империи, рабство запрещено, а решение проблемы полной ликвидации его последствий позволит сохранить общественное спокойствие.

С начала XIX века в гаремах и особняках крупных городов, в основном в Стамбуле, Каире, Измире, Александрии и Бурсе, установилась своего рода «власть рабынь». Белые девушки, проданные в османские земли, сознательно делали культ из своего этнического происхождения, физической привлекательности, своей преданности и сексуального опыта. Можно сказать, что они чуть ли не освящали институт наложничества, а продвинувшись по социальной лестнице, возвеличивали свое рабское прошлое.

До 1864 года, когда на территорию Османской империи прибыли около 150 тысяч изгнанных из России кавказских мухаджиров, империя не практиковала последовательное обращение в рабство собственных подданных. Однако к середине XIX века последние оставшиеся центры работорговли перешли под контроль России и Великобритании, и приток рабов на османские территории практически прекратился. В итоге начиная с 1864 года большинство продаваемых на территории Османской империи рабов стали составлять белые рабы, происходившие из самой империи и фактически являвшиеся ее подданными.

Беи, управлявшие поставкой рабов, работорговцы, банды торговцев людьми и османская знать с ее нескончаемым запросом на рабов – все эти группы объединялись ради институционализации белого рабства и продолжения работорговли.

Ниязи Беркес объясняет возвышение белых рабов кавказского происхождения следующим образом:

С 1865 года османские государственные деятели отказались от поддержки системы рабовладения и декларировали вектор на искоренение торговли рабами, продававшимися под «черкесским» ярлыком. Поскольку Османская империя нуждалась в новобранцах, она поощряла освобождение мужчин-рабов, чтобы (уже в статусе свободных) призвать их в армию. С другой стороны, вплоть до своего падения империя продолжала обеспечивать гаремы и дома знати белыми рабынями и детьми-рабами.

Из мемуаров Лейлы Саз Ханым ясно следует, что существовало три основных способа эксплуатации белых рабынь:

Разделение рабынь в гаремах и домах знати в крупных городах на три категории способствовало укоренению работорговли, кроме того, белые рабыни буквально представляли собой угрозу традиционной структуре османской семьи. Лейла Саз отчасти возлагает вину за это на рабынь. По ее словам, черкесские наложницы, выполнявшие роль служанок и подруг хозяйки гарема, делали все возможное, чтобы завоевать любовь хозяев. Проблема заключалась в том, что черкесские девушки с рождения воспитывались в соответствии с примером успешных соотечественниц. Они стремились управлять чувствами своих хозяев: рабыни делали все возможное, чтобы добиться жизненного успеха. Даже если их намерением было не соблазнение, но угождение, их усилия вызывали ревность у хозяек. Саз рассказывает о том, как ее отец обращался с рабынями в доме, и о крайне болезненной реакции ее матери. Институт женского рабства порождал увеличение числа разводов, конкуренции между местными женщинами и иностранками, конфликты между сиблингами, рожденными от матерей разного этнического происхождения, и даже размывал религиозные установки.

В то время как османская система рабовладения функционировала в соответствии с нормами шариата, черкесское рабство формировалось в соответствии с доисламскими обычаями и традициями. Система рабства в Османской империи не базировалась на «наследственном рабстве». В соответствии с османской системой рабы должны были отслужить установленный срок – от семи до девяти лет, после чего освобождались и интегрировались в общество в качестве свободных подданных султана. Наложницы освобождались с рождением от хозяина первого ребенка, не дожидаясь окончания обязательного девятилетнего срока службы.

При герметичной системе черкесского рабовладения рабство продолжалось веками; даже после смерти родителей дети вынуждены были продолжать свою жизнь в статусе рабов. В открытой османской системе рабы могли ускорить обретение свободы, заключая браки со свободными людьми, в то время как в системе черкесского рабства подобные браки были практически невозможны, и даже если они случались, обретение свободы было сильно затруднено. Даже в средневековой Италии дети, рожденные от связи свободного мужчины и рабыни или жены-наложницы, считались свободными, в то время как у черкесов такого быть не могло.

В Османской империи наиболее распространенным способом освобождения рабов была система мукатаба, отражавшая исламский взгляд на рабство как изменчивое и непостоянное состояние. Это означало, что раб после определенного времени службы будет освобожден. Освободившись, раб или рабыня могли даже вступить в брак с сыном или дочерью бывшего хозяина и интегрироваться в свободное общество. Рабы имели правовую защиту от хозяев, включая защиту от насилия, имели право требовать перепродажи, если были недовольны хозяевами. Правда, неизвестно, сколько рабов воспользовались этим правом, поскольку отношения между хозяином и рабом не регламентировались.

В черкесской системе рабства, даже если раб выкупал свою свободу, рабство продолжало следовать за ним подобно тени; полной свободы он не обретал, а о браке с детьми хозяина не могло быть и речи. По сравнению с рабами Османской империи, защищенными шариатским правом, рабы черкесских феодалов боролись за выживание в гораздо более рискованных условиях.

Если рабам-мужчинам удавалось бежать от хозяев, их первой остановкой на пути к свободе была османская армия. Османская администрация прилагала особые усилия для содействия освобождению рабов-мужчин, стремясь обеспечить армию достаточным людским ресурсом и не допустить усиления черкесских беев в сельской местности.

Согласно законам шариата, рабы и рабыни принадлежали только своим хозяевам. Османское правительство стремилось вторгнуться в эту сферу, охраняемую законами шариата, и отменить рабство мужчин, чтобы иметь возможность призвать их на военную службу. С освобождением рабов-мужчин их дети также подлежали призыву.

Белые рабы-мужчины, узнавая о нововведениях шариата и османского правительства и осознав их преимущества, сбегали от хозяев и добровольно записывались в османскую армию. Рабыни, в свою очередь, используя представившуюся возможность для побега, продавали себя на невольничьем рынке, стремясь влиться в османскую систему рабовладения. Хотя рабство в Османской империи, конечно, не было «чистым блаженством» (по выражению Чарльза Уайта), многие современники отмечали, что домашнее рабовладение на Востоке в османский период было столь мягким, что не заслуживает сравнения с жизнью под властью «господ с кнутом» в Америке.

В отчете визиря султану Абдул-Азизу от 30 марта 1867 года указывается, что около 150 тысяч белых рабов находились в собственности черкесских беев. В тот же день Совет министров Османской империи обсудил вопросы рабства и работорговли среди черкесов. Было решено, что черкесы должны обладать теми же правами, что и османские подданные, включая право на свободу. При этом меджлис счел нецелесообразным отменить черкесское рабство, являвшееся древним и глубоко укоренившимся институтом. Однако были приняты указы и распоряжения, согласно которым рабовладельцам предоставлялись земельные участки в обмен на освобождение рабов.

Ислам рассматривал рабство как институт, имеющий корни в предшествовавших верованиях, философиях и цивилизациях. Согласно мнению ряда исследователей, рабство сохранялось в странах с господствующим исламом, поскольку: а) помогало предотвратить массовые убийства пленных; б) расчет на использование пленных в качестве рабов способствовал предотвращению чрезмерного кровопролития в войнах; в) вражеская сторона обращала пленных мусульман в рабство, и односторонняя отмена рабства противоречила бы интересам мусульман; г) отмена рабства создала бы множество экономических и социальных проблем для рабов.

При импорте раба в Османскую империю уплачивался налог, называемый «пенчик». Этот налог составлял одну пятую от предполагаемой продажной цены раба и просуществовал до 1857 года. Невольничий рынок в Стамбуле был закрыт в 1846 году, а торговля на рынках в шейхствах Персидского залива была запрещена в 1847 году под давлением Британской империи. Эти события стали ключевыми в борьбе с рабством и работорговлей.

Султан Абдул-Меджид I (1823–1861), родившийся от Безмиалем Валиде, черкесской наложницы, подаренной Махмуду II его сестрой, внес множество изменений в область регулирования рабства. В 1854 году султан издал два новых закона, которые должны были быть реализованы под руководством Мустафы Зарифа-паши, командовавшим Османской армией в Батуме с 1853 года. Законы содержали предписания о запрете на вывоз черкесских и грузинских рабов. В тот период торговля грузинскими рабами была полностью прекращена, Османская империя потребовала от феодалов Черкесии учитывать запрет продажи рабов на османские рынки.

Однако действительность внесла коррективы. Шла Кавказская война, и Российская империя подчиняла и завоевывала Черкесию. Османские работорговцы потеряли доступ к традиционным местам охоты на рабов, и спрос на «белых рабов» все больше удовлетворялся за счет набегов, покупки и добровольной сдачи людей в рабство на Северном Кавказе. Для ведения войны против России черкесам были необходимы оружие и боеприпасы, поэтому они продолжали заниматься работорговлей, покупая оружие на доходы, поступавшие от продажи рабов. При этом, за исключением нескольких крепостей на побережье, Черкесия никогда официально не являлась частью Османской империи, и турки не имели никакого присутствия в этом регионе. Поэтому черкесские феодалы попросту не считали нужным подчиняться приказам Стамбула.

Османская империя отказалась от идеи порабощения военнопленных после Русско-турецкой войны 1828–1829 годов. В 1856 году, ради обеспечения поддержки коалиции союзников в Крымской войне, султан запретил продажу белых рабов из Грузии, большинство которых были христианами. Термин «грузинские рабы» так же ошибочен, как термин «черкесские рабы». Среди белых рабов, экспортируемых из портов Батума и Поти, можно было встретить мегрелов, сванов, грузин, лезгин, осетин, лазов, а также черкесов, абхазов и абазин.

После поражения в Крымской войне России пришлось распустить флот на Черном море и вывести все свои морские силы с побережья, то есть снять береговую блокаду Черкесии. Русские не поддерживали торговлю черкесскими рабами, но и не препятствовали ей, поскольку торговля белыми рабами уменьшала человеческий ресурс черкесов и была на руку российским властям.

Чтобы понять, почему черкесское рабство и торговля белыми рабами, несмотря на давление извне, сохранялись на османских территориях в течение еще пятидесяти лет после 1864 года, необходимо обратиться к традициям османской императорской семьи и образу жизни османской знати.

Матери Ахмета Митхата и Самипашазаде Сезаи, известных писателей эпохи Танзимата (1839–1876), были белыми рабынями, или наложницами. Мунтеха Ханым, мать Абдулхака Хамида, который часто изображал наложниц и рабство в своих пьесах, также была рабыней, похищенной из Черкесии. Однако остается неясным, была ли Мунтеха Ханым черкешенкой, рожденной на свободе и попавшей в рабство в результате похищения, или же она была белой рабыней, привезенной с Кавказа и проданной под черкесским именем. В тот период нередки были случаи, когда рабы обращались в официальные инстанции с заявлением, что они родились свободными и были порабощены насильно. К примеру, в 1888 году черкесская женщина, попавшая в рабство, обратилась за помощью в британское консульство в Стамбуле. Она утверждала, что родилась свободной, и просила официального посредника между Османской империей и европейскими странами Драгомана Маринича, который занимался делами рабов, помочь ей получить статус свободной.

Присутствие белых рабынь в домах османской знати в период Танзимата было не только модой, но и свидетельством принадлежности к высшему сословию. В 1856 году Кечеджизаде Фуад-паша, пригласив мадам Мари Тувенель и ее кузину, графиню Мари де Мельфо посетить его гарем, сообщил им: «Дама, которую вы видите – моя невестка, она черкесского происхождения. Мы взяли ее в дом и вырастили, чтобы выдать замуж за нашего сына. Как видите, наше понимание рабства отличается от вашего». Для османских правителей белые рабы, маркированные как черкесы, отличались от чернокожих рабов тем, что считались членами семьи и находились под особой защитой хозяев. Эти рабы были спасены из тяжелого положения и окружены заботой с щедростью, присущей состоятельным людям. Их владельцы долгое время не допускали никакого внешнего вмешательства в эту интимную сферу. Один египетский адвокат, защищая в Каире клиента-рабовладельца, возгласил: «В чем преступление человека, который выводит похищенного из нищеты к счастью, от голода к комфортной жизни, который одевает его в красивую одежду вместо лохмотьев, который дает ему деньги и относится к нему с добротой, которой требует его собственная религия и человечность? Ведь он купил этих рабов не ради перепродажи или наживы!»

Среди белых рабынь особо ценились те, кто заявляли о своем черкесском происхождении и могли подтвердить его знанием языка, обычаев и традиций. Эти женщины, число которых было значительным, утверждали, что родились свободными и были похищены, став в результате рабынями; тем самым они отделяли себя от других рабов. Независимо от того, родились они свободными или нет, эти женщины впоследствии сами приобретали белых рабынь для детей и внуков, чтобы сохранить свое влияние в домах, в которые попали. При этом не только белые рабыни, но и свободные османские женщины считали, что надежную поддержку в старости могут обеспечить себе лишь через женатых сыновей. Сыновья, являясь главной опорой и гарантией безопасности для матерей, становились объектом постоянных забот и размышлений о том, как сохранить их привязанность к матери.

Женщины-рабыни выбирали в жены для своих сыновей таких же рабынь, укрепляя тем самым институт рабства. Авторитет женщин укреплялся за счет деторождения, а с возрастом они превращались в самостоятельные фигуры власти. После брака своих детей женщины получали дополнительные выгоды от «патриархального соглашения», которое обеспечивало им защиту и финансовую поддержку со стороны мужчин в обмен на подчинение. Пожилая мать семейства становилась главой более молодых женщин в доме, включая служанок, рабынь, дочерей и родственниц.

Невестки-рабыни не только не презирали таких женщин, но, напротив, воздавали им почести. Бывшие рабыни, став свободными и возглавив дом, продолжали приобретать рабынь, тем самым поддерживая работорговлю и придавая рабству буквально священный статус, что способствовало его постоянному воспроизводству. В османском патриархальном обществе рождение сыновей укрепляло положение женщины в семье, но вершины власти женщина достигала, становясь свекровью. Цикличность властного положения женщин и ожидание того, что однажды каждая женщина сможет достичь такой власти, сыграли важную роль в воспроизводстве патриархата путем интернализации существующего имперского семейного уклада.

Когда в 1922 году султанат был упразднен, новообразованная Турецкая Республика вновь столкнулась с проблемой рабов. Последний султан, Мехмед VI Вахидеддин, был сослан в Сан-Ремо, и встал вопрос, что делать с его гаремом. Информационное агентство Associated Press 3 декабря 1922 года сообщало:

И хотя последний османский гарем был распущен в 1922 году, сотни тысяч рабов и наложниц, проживавших в домах знати в крупных городах и отдаленных сельских районах, продолжали там находиться на прежних условиях; о них никто не вспомнил и не позаботился.

Влияние рабства в той или иной мере сохранялось вплоть до 1940‑х годов в многоязычных и мультикультурных домах знати в портовых городах, таких как Стамбул, Каир, Измир и Самсун. Потомки рабов, уже дистанцировавшиеся от прошлого, с готовностью демонстрировали свои европейские черты – светлую кожу, светлые глаза, прямые носы, а также высокий рост, гордясь тем, что в их жилах течет «черкесская» кровь. Они видели себя представителями новой социальной элиты, так называемыми «белыми турками» и «белыми арабами», и такое самосознание сохранилось у них до наших дней.

Одним из ведущих черкесских писателей и интеллигентов Эпохи второй Конституции был Мехмет Фетгерей Шоену. Он родился в 1890 году в деревне Яник, недалеко от Сапанжи, рано потерял отца, после чего вместе с матерью и двумя сестрами переселился в Стамбул. Мехмет Фетгерей стал автором книг «Общественная жизнь» и «Философия жизни», а в 1914 году опубликовал книгу «Черкесские женщины в османской общественной жизни».

В этой книге Фетгерей отмечал, что, хотя в крупных городах больше нет невольничьих рынков и открыто разгуливающих торговцев рабами, тайная продажа белых рабов продолжается, в том числе черкесских девочек.

По мнению Фетгерея, продажа детей начиналась с детей рабов, а затем, из‑за бедствий и нищеты, вызванных переселением, такая практика распространилась и на детей свободнорожденных черкесов. Фетгерей указывал на ответственность высшего османского общества, где по-прежнему считали, что «невозможно жить без наложниц», поскольку именно в ответ на такой запрос на рынок поступали все новые и новые невольницы. Знать, представлявшая имперскую семейную модель, считала белых рабов неотъемлемой частью жизни в своих роскошных домах.

Критикуя правительство за то, что оно закрывало глаза на тайно продолжавшее существовать рабство, Фетгерей завершал книгу обращением ко всем черкесам, независимо от статуса:

В крупных городах, таких как Стамбул, Каир, Салоники, Измир, Бурса и Самсун, белые рабы, жившие в домах знати, были более заметны, и проблему рабства начинали решать именно с них. Однако после переселения черкесов большая часть рабов содержалась в сельской местности, оставаясь вне поля зрения.

Руководители Османского общества единения и прогресса в 1911 году сделали важный шаг к прекращению торговли белыми рабами, что также приблизило принятие закона о правах семьи 1917 года, восстановившего семейное право, особенно в отношении брака и развода, детей и наследования, а также в отношении роли мужчины и женщины в семье.

Белые рабыни, воспитанные в соответствии со своими традициями и обученные правилам этикета, представляли собой целое поколение городских образованных людей, ставшее важным фактором в проходившем в империи процессе вестернизации. Эти женщины оставили след в истории благодаря своим более либеральным взглядам на ислам по сравнению с местными мусульманскими женщинами; практикам социализации, смягчавшим традиции гарема и саламлика (мужской половины дворца); европеизированной одежде, которая в итоге стала модной; корсетам, которые они носили, чтобы казаться стройнее; и обновленному виду хиджаба, более открытому по сравнению с традиционным.

Никто, кажется, не писал так красиво о рабстве и гаремах, как Фатма Алие. Даже сегодня, читая ее книгу «Женщина в Османской империи», некоторые женщины могут захотеть стать рабынями или наложницами, как те французские дамы, которые были упомянуты выше:

Правда, черкесы, живущие в Турции, Сирии, Иордании и Израиле, ничего подобного не рассказывают. И если даже это свидетельство белого раба, думать, что все черкесы так рассуждали, было бы ошибочно. Один белый раб, признавая свой статус, говорил:

Османскую систему рабства и поддерживавшую ее традицию защищали, ссылаясь на то, что в домах, где жили наложницы и дети-рабы, они находились в безопасности, окруженные отцовской заботой, в мире и спокойствии. Было принято даже утверждать, что, если бы не институт рабства, тысячи беззащитных женщин и детей остались бы на улице и, возможно, пошли бы по «дурной дорожке». Защитники системы делали все возможное, чтобы сохранить для рабов такие «безопасные» места. И хотя мы не можем утверждать, что все попавшие в дома знати рабы и рабыни оставались там в полной безопасности, нам известно, что правители воспринимали белых рабынь, среди которых были их матери, жены, наложницы и дети, как членов своей семьи и по крайней мере обеспечивали им защиту от внешнего мира.

На османском рынке постоянно требовался приток белых «красивых» рабов, что исключало возможность обращения в рабов темнокожих и даже визуально непривлекательных людей. Эта устоявшаяся потребность со временем сформировала общественное восприятие красоты в виде идеализированного типа «черкесской красавицы»: белая кожа, светлые глаза, нос с горбинкой, светлые или каштановые волосы, высокая стройная фигура, узкая талия, длинные пальцы, сдержанное поведение, чистоплотность и верность своему хозяину.

Несмотря на то что многие черкесы обладали самыми различными физическими особенностями, отбор красивых детей, женщин и мужчин с перечисленными выше характеристиками и их отправка на Ближний Восток со временем привели к возникновению устойчивого убеждения: все черкесы непременно красивые. Этому способствовал и тот факт, что привлекательные черкесы, отобранные для продажи в рабство, иногда сочетались браком с красавицами из русских и казаков, а дети, рожденные от таких союзов, продавались по высокой цене, если внешне походили на вышеописанный идеализированный тип. Даже вероятность того, что на рынки рабов были отправлены специально отобранные «красивые» черкесы, никого не разубеждает; миф о том, что «черкесы всегда красивые», родом из глубины веков, жив и сегодня.

Черкесская диаспора на протяжении многих лет гордится тем, что черкесов считают светлокожими и высокими, хотя в действительности это вовсе не так. Некоторые объясняют такое восприятие тем, что именно такие – светлокожие, высокие и благородные – черкесы покинули Кавказ, а все остальные, в основном бедные и рабы, продолжают жить на Кавказе. По мнению некоторых, красивые рабы получались от смешанных браков, другие считали, что самое главное – «чистая» кровь, то есть что самые красивые дети могли происходить только от супругов, происходящих из одного народа.

Последние торговцы белыми рабами были феодалами, они хорошо знали запросы османского рынка рабов и имели крепкие связи с высшим сословием Османской империи. Эти люди, которые со временем также идентифицировали себя как неотъемлемую часть османского высшего сословия в религиозном и культурном плане, происходили из Черногории, Грузии и Абхазии и имели тесные связи со Стамбулом. Часть своих родственников они поселили в Стамбуле и постепенно, приняв ислам, стали вхожи в османское высшее сословие.

Кавказские юноши, насильно собранные из деревень и городов, под угрозой зачисления в русскую армию скорее предпочитали эмигрировать, чем стрелять в собственный народ. На Кавказе под эгидой местных феодалов формировались небольшие центры власти, что укрепляло власть беев и препятствовало установлению стабильности в стране.

Тем временем молодые женщины, особенно девушки из бедных семей и родственники, находившиеся под их опекой, поражались привлекательностью Стамбула. Как и многие молодые мужчины, они находили, что крупные города, такие как Стамбул, Каир и Александрия, предлагают им лучшие жизненные возможности, чем те, что открывались перед ними на родине.

Египет, играющий важную роль в нарративе о белых рабах, в конце XVIII века был охвачен анархией из‑за противоборства группировок мамлюков, состоявших из кавказских рабов. Одной из причин вторжения в Египет Наполеона, по его словам, было желание положить конец анархии, вызванной мамлюками. В Египте белые рабы, правившие в качестве мамлюкских беев на протяжении столетий, сохраняли, несмотря на кризис власти, свое господство до прихода Мехмеда Али-паши.

Мехмеду Али-паше удалось путем кровопролития устранить правление черкесской военной элиты, состоявшей в значительной степени из бывших белых рабов, и создать современную армию. Несмотря на то, что военная сила бывших рабов была сломлена в Египте, их влияние не уменьшалось в Стамбуле, и новая армия, которую начали здесь создавать, вскоре оказалась под их контролем.

Между тем и в Египте, несмотря на значительное ослабление своей власти в армии, белые рабы и их дети смогли сохранять привилегированные позиции вплоть до военного переворота 1952 года, осуществленного Гамалем Абдель Насером.

В период Танзимата (1839–1876) – период масштабных реформ, направленных на модернизацию по европейскому образцу, – османские правители позиционировали себя как ответственных за модернизацию и цивилизацию. В 1839 году был принят указ, гарантировавший основные права подданных (независимо от религии и национальности), а также ограничивший власть султана; многие его прежние полномочия были переданы парламенту и суду.

Реформы включали в себя изменение законодательства, введение новой системы права, реформы в армии и образовании, открытие рынков для иностранных торговцев и инвесторов, создание парламента (меджлиса). Этот период завершился принятием новой конституции.

Палестинско-американский историк, специалист по истории Ближнего Востока Уссама Макдиси (р. 1968) называет политику, проводившуюся в ту эпоху, «османским ориентализмом». В русле этой политики правители, несмотря на провозглашенное всеобщее равенство в правах, ущемляли права отдельных народов и социальных групп на основе этнической идентичности, конфессии и принадлежности к определенному социальному слою. Черкесы, которые воспринимались как «нецивилизованный» народ, чувствовали себя маргинализированными и бесправными во многих аспектах, от отправления обрядов и обычаев до ношения национальной одежды и соблюдения традиционных отношений между мужчинами и женщинами. Естественно, что это усугубляло участь тысяч рабов, находившихся во власти хозяев-осман. Правители предпринимали попытки «цивилизовать» сообщества, которые считали чуждыми: черные африканские рабы обращались в ислам, в то же время черкесы, абхазы и грузины включались в наиболее ортодоксальные практики ислама.

В османских документах периода Танзимата, касающихся черкесов и их культуры, встречаются такие эпитеты, как «дикие», «варварские», «нецивилизованные». Ахмед Джевдет-паша утверждал, что у черкесов нет никаких признаков общественного порядка и соблюдения норм, известных цивилизованному миру: «В их разуме не заложено ни правил, ни обычаев цивилизации». Остававшиеся «чуждыми», «варварскими» и «недостаточно цивилизованными» представители народа, свободного или рабского статуса, при этом могли занимать важные посты при дворе, в семье династии и в османской армии.

По целому ряду причин черкесы воспринимались османскими властями как потенциальная угроза. Османы не понимали их языка и обычаев, их приверженности не законам, но местным традициям, а также почитания не административных чиновников, но местных авторитетов и глубокой лояльности своим феодальным вождям, а не султанской власти. Примерно так же власти воспринимали албанцев и курдов.

На этом основании правительство приняло решение расселить черкесов в разных регионах и переместить их вождей в новые места, чтобы максимально разобщить. Многим вождям была предоставлена возможность службы в армии, состоятельным семьям позволили переехать в города, а нападения на местное население, осуществляемые вооруженными отрядами черкесов, жестко подавлялись. Стигматизации подвергались даже белые рабы, купленные под видом черкесов, но не бывшие черкесами и, по мнению некоторых, быстро продвигавшиеся по карьерной лестнице. Эти люди, не вписывавшиеся в османский ориентализм, оказались в крайне неблагоприятных условиях.

Османы не допускали вмешательства внешних сил в дела с похищенными черкесскими рабынями. Английский посланник высказался так: «Любое прямое вмешательство с нашей стороны в этом вопросе вызовет резкую реакцию всего турецкого народа». Османская администрация также неизменно преследовала беглых рабов и возвращала их владельцам.

Рабы совершали побеги от хозяев на протяжении всей истории Османской империи, а в последней четверти XIX века их число возросло. Это было связано с тем, что британское правительство разрешило беглым рабам укрываться в его консульствах и пользоваться юрисдикцией его судов. Среди рабов, стремившихся к побегу, были и те, кто хотел вернуться в ту страну, откуда они были насильно вывезены: даже жизнь в домах элиты не могла повлиять на их желание вернуться на родину.

В 1878 году группа черкесских рабов, высланных в Османскую империю вместе с господами, запросила разрешение вернуться на родину. Рабы рассчитывали вернуться на Кавказ свободными людьми и избавиться от своих хозяев.

Другой важной проблемой, с которой сталкивались белые рабы, были их новые имена, которые давались рабам для стирания прежней идентичности. Старые имена даже не считались человеческими, их называли религиозно неприемлемыми и первобытными. Традиция присвоения новых имен преследовала двойную цель – отделить рабов от родной страны и в то же время связать их с новым миром, который существенно отличался от их языка и верований. Семейные связи и лояльность они должны были выстраивать с новой идентичностью.

Белые мужчины-рабы должны были выбирать: до самой смерти оставаться рабами у хозяев или, став солдатами османской армии, погибнуть в чужой для них войне. Те, кто был вынужден делать подобный выбор, находили порой утешение в том, чтобы хоть ненадолго ощутить себя свободными. Однако со временем у мужчин-рабов появился третий путь: те, кто убегал от хозяев или, получив свободу, был призван в армию, могли стать дезертирами и уйти в горы, занимаясь бандитизмом. В 1862 году группа черкесских рабов, принадлежавших Ходже Мехмету-эфенди из Эскишехира, оказалась вовлечена в преступления, в том числе убийства и кражи. В 1863 году трое черкесских рабов, обокрав, убили своего хозяина, тоже черкеса.

Городские и сельские белые рабы, особенно мужчины, которые подвергались сексуальной эксплуатации и обязаны были постоянно подчиняться хозяевам, стремились убежать, едва представлялась такая возможность. Поэтому в народе их называли «проклятым имуществом». Точное количество мужчин-рабов, которые освободились, присоединившись к разбойникам в горах, неизвестно, но число тех, кто осмеливался на побег, с годами только росло.

Из-за скептического отношения к военной службе, где процветало янычарство и бекташизм*, государство не доверяло офицерам низкого происхождения. Прохладное отношение народа к военной службе и недоверие государства к своему населению способствовали тому, что белым рабам была предоставлена возможность служить в османской армии, а позднее – в организации Тешкилят-и Махсуса (военной службы безопасности. – Прим. ред.). Османская армия предоставляла дополнительные возможности и черным рабам, обеспечивая им питание, жилье, образование и новую идентичность.

Новая идентичность предоставляла возможность тысячам мужчин-рабов, жившим в рамках османского ориентализма, проявить себя. Рабы ожидали первого сражения или восстания, чтобы выразить благодарность государству, которое их освободило.

К 1880‑м годам, после реформ Танзимата, государство начало принимать освобожденных белых рабов в османскую армию, которые ранее не могли быть призваны на военную службу, так как, будучи рабами, принадлежали своим хозяевам. Это вызвало протест со стороны черкесских феодалов. В 1883 году одиннадцать беев – владельцев рабов, из которых девять человек принадлежали к высшему сословию, а четверо были учеными, – направили султану петицию, в которой категорически протестовали против призыва их рабов в армию и требовали компенсацию.

Похоже, что белые рабы в сельской местности предпочитали не ставить под сомнение права собственности своих хозяев и даже боялись это делать, фактически смиряясь с рабством. Таким образом, государство постепенно ослабляло феодальную власть в сельской местности, используя механизм освобождения рабов.

Нам почти неизвестно, через что доводилось проходить белым рабам, прежде чем они попадали на османский невольничий рынок. Существует очень мало информации о том, в каких условиях и с какими видами насилия им приходилось сталкиваться и какого рода сексуальное насилие приходилось претерпевать, независимо от пола, во время этого долгого пути. Достоверно известно лишь одно: сам процесс порабощения подразумевал грубую силу и принуждение.

Хотя белые рабы, в отличие от чернокожих, не были полуголыми, закованными в цепи и как сельди в бочки набитыми в трюмы кораблей, как перевозили рабов из Африки в Америку, они тем не менее претерпевали все невзгоды в ходе сложного морского путешествия через Черное море.

Белые рабы подвергались всем видам сексуальных домогательств, пока их перевозили в удаленные порты, такие как Стамбул, Измир, Александрия, а также Джидда и Тунис. Путешествие иногда длилось месяцами, они были бесправными и беззащитными перед торговцами и моряками, языка и обычаев которых не знали. Им приходилось приспосабливаться к нехватке пищи и чистой воды, к грязной завшивленной одежде, сталкиваться с болезнями и жить в постоянном страхе смерти.

Мужчинам, женщинам и детям приходилось страдать от малярии и постоянно видеть перед собой смерть, прежде чем они оказывались в портах и выставлялись на продажу. В то же время некоторые иностранные путешественники отмечали, что белые рабы как будто и не были особенно обеспокоены тем, что находятся на рынке рабов. Это можно объяснить лишь тем, что эти люди утратили надежду вернуться на родину или вырваться из плена и начать новую, свободную жизнь. К тому же работорговцы требовали от рабов, чтобы они выглядели веселыми, чтобы привлечь внимание покупателей и продать их как можно скорее.

В ноябре 1866 года, когда черкесские наложницы отправлялись на корабле в Стамбул, одну из рабынь по имени Тути, которая поссорилась с капитаном, избили, и она в отчаянии бросилась в воду. Девушку удалось спасти, и тут же было отправлено правосудие, в результате которого работорговец был обвинен в недолжном обращении с рабами, капитан оправдан, а Тути получила свободу. Так Тути, возмутившаяся плохим обращением и отказавшаяся спускаться в вонючий трюм, в конечном итоге обрела свободу. В то же время сотни женщин, мужчин и детей, которым меньше повезло, погибли в водах Черного моря.

Необходимо отметить, что белые рабы были более подвержены различным видам эксплуатации, поскольку не знали ни языка, ни обычаев, ни законов страны, в которую попали не по своей воле. И хотя со временем рабы получали знания о своих правах в османской системе рабства, даже обращались за юридической помощью и получали ее, языковой барьер и отсутствие родственников усложняли для них достижение результата.

В домах, куда их продавали в качестве наложниц, нянь, поваров, уборщиц или ткачей, с помощью насилия в них вдалбливали новые правила, которым они обязаны были подчиняться. Даже представители османской имперской семейной традиции, относившиеся к своим рабам с отеческой заботой, вдохновлялись историями, подтверждавшими необходимость насилия, держали рабов в страхе, тем самым укрепляя свою власть над ними. Тем временем в сознание рабов внедрялась идея о том, что они должны быть особенно покорными и лучше служить хозяевам, если те не подвергают их насилию.

И хотя в 1923 году империя распалась, эта традиция имперской семьи продолжала существовать, поддерживаемая историческими и культурными реалиями. Как и писатели эпохи Танзимата, некоторые писатели эпохи ранней Турецкой Республики продолжали создавать в своих произведениях образы красавиц-наложниц, символизировавшие идеал женской красоты и покорности.

Между тем рабыни, балансируя между насилием и милосердием, вели жизнь на грани, в ожидании дня, когда смогут сказать своему хозяину «нет» и наконец обрести свободу. И хотя порой обретение свободы приводило к гибели, свобода того стоила…

При исследовании этой сферы жизни рабов и наложниц мы сталкиваемся с тем, что свидетельствами о ней почти не располагаем.

В начале XIX века на Кавказе, где практиковалось рабовладение, такие тяжелые преступления, как прелюбодеяние, карались рабством или изгнанием из страны. Если оказывалось, что невеста не сохранила до свадьбы девственность, ее отправляли обратно в семью, и собственный отец продавал провинившуюся дочь в рабство чужеземцам.

Рынок рабов в Стамбуле представлял собой большой торговый караван-сарай с пятьюдесятью четырьмя комнатами. Эти комнаты либо сдавали в аренду работорговцам, либо именно им они и принадлежали. По вечерам все покидали рынок; рабов, которых привозили утром, работорговцы забирали с собой. Доставка рабов до дома и обратно не контролировалась властями. Работорговцы могли использовать рабов как для удовлетворения собственных сексуальных нужд, так и для утех всех желающих, которые не могли позволить себе их купить.

Риск потери девственности, как и риск беременности для рабынь, не ограничивал работорговцев в сексуальных утехах, к тому же девушек могли сексуально эксплуатировать различными способами, не обязательно приводящими к беременности.

Хотя в Османской империи гомосексуальность была запрещена, понятие прав собственности негласно расширяло сексуальный доступ к рабам-мужчинам.

Работорговцы не проводили с рабами много времени и не привязывались к ним эмоционально; они не испытывали дискомфорта, когда покупатели осматривали рабов и прикасались к ним. Однако отсутствие эмоциональной связи у работорговцев с рабами вовсе не означало, что они не использовали рабов для сексуальных утех. Как известно, сексуальная эксплуатация касалась не только женщин, но и молодых рабов-мужчин.

Описан случай, когда в Каире в середине XIX века черкесская рабыня по имени Шемсигюль забеременела: работорговец, привезший Шемсигюль в Египет, неоднократно насиловал ее во время недельного путешествия. Тем не менее она была продана, а когда ее беременность стала очевидной, девушку вернули работорговцу. Жена работорговца пыталась вызвать у нее искусственный выкидыш, избивая девушку, но Шемсигюль спас сосед, и она благополучно родила.

Туманная завеса, покрывавшая торговлю рабами, привлекала людей из маргинальных слоев общества: бандитов, воров, извращенцев, торговцев людьми и педофилов. Эти люди предпочитали манипулировать слабыми, посредничать в оказании различных сексуальных услуг и на этом зарабатывать.

С момента порабощения и до самой продажи, а также в процессе использования в домашнем хозяйстве и даже после освобождения белые рабыни оставались потенциальными жертвами сексуального насилия. Множество освобожденных рабов, не получивших постоянного места жительства, отдавали себя обратно в рабство, чтобы их можно было снова продать. За это они получали половину выручки; некоторые торговали собой, удовлетворяя сексуальные потребности покупателей.

Поведенческие привычки рабов и культурные различия между странами их происхождения и местом продажи создавали конфликты, в том числе в связи с сексуально окрашенными моделями поведения. Эти конфликты открывали путь для различных форм эксплуатации со стороны более сильных. Белые рабыни, которых продавали для удовлетворения интимных запросов хозяев в домах османской знати, находились под защитой благодаря своему иностранному происхождению. В этих домах мужчины могли вести сексуальную жизнь, владея рабыней без необходимости вступать в брак. Рабынь было легче контролировать, чем местных проституток, которые могли раскрыть интимные тайны домочадцев.

Отсутствие воли, незнание турецкого языка или его ограниченное знание, отсутствие родственной и семейной защиты, зависимость от милосердия хозяев – все это делало рабынь не только главными, но и молчаливыми участницами интимной жизни высшего общества. Роль османских женщин в общественных отношениях была неразрывно связана с ролью рабынь и наложниц, так как они, как правило, делили один дом.

Женщинам Османской империи официально не разрешалось заниматься работорговлей, тем не менее и они выступали в роли работорговок. Некоторые из них брали рабынь к себе домой, привлекали туда мужчин-покупателей, фактически предоставляя сексуальные услуги, а рабынь затем продавали как проституток.

В начале 1900‑х годов в районе Галаты и окрестностях функционировало около 100 публичных домов. Существуют различные данные об этническом происхождении работавших там женщин, однако точное количество содержавшихся в них рабынь неизвестно. После революции 1917 года в России в Стамбуле поселились от 40 до 200 тысяч русских женщин, которые работали в барах, кабаре, кабаках и ресторанах в качестве официанток, певиц, хостес и танцовщиц.

Желание владеть белым рабом у мужчины высшего сословия в Османской империи XIX века было не просто мечтой, но стремлением укорениться в имперской традиции, унаследованной от отцов, дедов и прадедов. Молодые люди, с детства наблюдавшие за многонациональной и многоязычной средой, в которой протекала интимная жизнь их родичей, с началом полового созревания начинали представлять себе свое будущее не менее красочным, чем у предков.

Османское высшее сословие покупало себе рабов и наложниц на протяжении веков по разным причинам. Даже в XIX веке общественное мнение и религиозные воззрения не позволяли свободным местным женщинам работать в чужих домах; мысль о том, чтобы свободная женщина прислуживала чужому мужчине, была неприемлемой. В богатых семьях участие свободных женщин в таких делах, как уборка, стирка, готовка, уход за детьми и престарелыми, было либо эпизодическим, либо вообще отсутствовало, а уж об их существовании в качестве наложниц и рабынь не могло быть речи.

Имперские семьи предпочитали рабов и наложниц, оторванных от своих корней, поскольку считали, что в этих обстоятельствах их легко будет перевоспитать по своему усмотрению. Представители высших сословий не имели права отрывать свободных османских подданных от их корней, семей и родственников, от земли, языка и религии и подвергать их османско-суннитскому воспитанию, а потому им непременно нужно было пользоваться услугами привезенных в империю рабов.

Традиция позволяла использовать рабов в самых различных сферах, от домашнего хозяйства до секретных подразделений государства и армии, предоставляя им особые возможности в ущерб местным подданным. Высшее сословие старалось удовлетворить потребность в белых рабах через проверенных старых рабов, которые, в свою очередь, находили новых рабов той же этнической принадлежности. Если первым рабом в доме был грузин, то и следующие, скорее всего, тоже были грузинами; удачливые рабы поддерживали связь с другими рабами в городе, а через них – со своими родственниками в местах, откуда были родом.

Хотя слово «конак» означает «большой дом», оно также описывает социальную систему, включающую в себя большую семью, состоящую из бабушек и дедушек, детей, внуков, невесток, зятьев и определенного числа слуг. Маленький конак мог иметь десять комнат, тогда как в большом их количество переваливало за сорок.

Если не брать в расчет гаремы династий, основные места работы белых рабов были в домах высшего сословия. Эти дома являли собой образец быта представителей имперской семейной традиции. Пока династия Османоглу и ее гарем приобретали белых рабов, знать также продолжала нанимать себе рабов. В тех особняках, которые тогда называли дворцами, в зависимости от богатства владельца могли содержаться шестьдесят, семьдесят, а иногда сто наложниц и рабов, помимо них, там было такое же количество прислуги.

В XIX веке, по мере уменьшения числа мужчин-рабов, эти дома высшего сословия все больше заселялись женщинами, и пока неквалифицированные рабы занимались тяжелой работой, привилегированные рабыни обслуживали многочисленных членов семьи. Большое число привилегированных рабынь подчеркивали статус хозяев. Источником гордости была не только численность привилегированных рабынь, но в их этническое происхождение; на первом месте были черкесы, за ними следовали рабы, проданные хозяевам в качестве грузин и абхазов.

В поздний период Османской империи у семей высшего сословия зимой было принято жить в городских особняках, а летом переселяться в загородные резиденции на берегу Босфора. Эти сезонные переезды, подготовка и уборка особняков и загородных резиденций, их обслуживание, а также организация свадеб и религиозных праздников осуществлялись за счет труда рабов.

Рабов для этих целей в дома знати могли покупать напрямую; также можно было стать владельцем раба, получив наследство, или принять раба в подарок.

Рабы в качестве подарка были распространенным и предпочитаемым способом наградить подданных и поддержать их лояльность, который широко применяли имперская семья и высшая знать. Традиция владения рабами и дарения рабов также была связана с альянсами, существовавшими между правящей династией, правящим классом и высшими слоями общества, которые подпитывались этими альянсами и благодаря им разрастались.

Почти с самого основания Османской империи династия предпочитала иметь слуг-рабов из разных этнических групп и выбирать белых наложниц-иностранок в качестве матерей наследников. Такая модель распространилась из гаремов дворца и династии, через правящий класс и богатые дома, на весь Стамбул и другие города империи, став модным явлением и укоренившись в памяти народа. Большинство белых женщин-мусульманок в гаремах были черкешенками.

Рабов в османском высшем сословии приобретали как для личного пользования, так и для того, чтобы в дальнейшем подарить высокопоставленному чиновнику. Чем более знатной была семья, тем выше была вероятность того, что ей подарят рабов те, кто хочет извлечь выгоду из этого знакомства или родства.

Благодаря тому, что рабов покупали в качестве живого наследства, подарков и приданого, в крупных городах не осталось ни одной османской семьи высшего сословия, среди родственников которой не оказалось бы людей рабского происхождения.

Владение рабами любого цвета кожи было одним из самых очевидных признаков принадлежности к высшему сословию. В пространстве особняков владение рабами способствовало формированию идентичности османской элиты, тогда как местные и свободные из этого процесса исключались, что в итоге усиливало влияние белых рабов.

В XIX веке Стамбул оставался главным центром, где наибольшее число рабов использовались в домашнем труде и где бывшие рабы активнее ассимилировались. После Стамбула больше всего белых рабов было в столице мамлюков Каире. В городах, где чаще всего прибегали к рабскому труду, проживало наибольшее количество освобожденных османских подданных, и освобождение рабов было столь же привычным делом, как и их порабощение.

Если человек в течение одного дня сознательно нарушал пост, он был обязан освободить одного раба. Если у него не было возможности это сделать, он должен был поститься 61 день. Такие религиозные правила и национальные традиции побуждали мусульман освобождать рабов. Если раба не устраивала жизнь в доме, ему достаточно было сказать: «Продайте меня».

В османском обществе принято было говорить, что все подданные султана являются его рабами, что являлось своего рода уловкой, облегчавшей рабам осознание их несвободы. В вопросе освобождения рабов принято было также прибегать к фразе из Корана «будь свободным». Когда эти слова произносились, это означало, что хозяин отпускает раба на волю, но некоторые пожилые рабы сожалели о том, что их произнесли. Точно так же обещание, данное хозяином в состоянии опьянения, гнева или в шутку, имело юридическую силу, и хозяин уже не мог взять его назад.

Культура рабства в Османской империи в определенном отношении влияла на положение свободных женщин в доме, тем не менее замужние женщины оставались социально и юридически выше рабынь, пока те не родят детей от хозяина и не освободятся.

К началу XX века городские местные женщины, принадлежавшие к высшему обществу, начали борьбу против наложниц, которых мужья использовали для сексуального удовлетворения; со временем наложницы из этих домов исчезли, а проституция стала более распространенной.

В больших городах, таких как Стамбул, Каир, Салоники и Измир, где дома императорских семей находились среди других в богатых кварталах, отношения между мужчинами и женщинами осложнял отказ владельцев рабынь от рожденных от них детей. Кварталы в основном были разделены не по социальным слоям, а по этническим группам и представляли собой небольшие поселения с развитым чувством общности и локальной идентичности; как и в семье, у квартала была своя «честь», которую следовало защищать.

Традиция возлагала на жителей квартала ответственность за контроль за всем, что в нем происходило, и если они интересовались поступками соседей, на то имелись веские причины. Контроль за повседневной жизнью в квартале был столь же важен, как и государственный контроль за территорией страны, при этом в управлении кварталом женщины, независимо от статуса и возрастной группы, выступали на передний план. Женщины квартала, даже если были сосредоточены на домашних делах, считали своим долгом знать, чем заняты соседи, а в некоторых случаях женщины-разносчицы брали на себя роль квартальных посредниц в общении между представителями противоположных полов.

В Османской империи, где кварталы не распределялись по социальным слоям, дома богатых людей находились посреди разнородной социальной ткани квартала, и большие особняки сосуществовали с маленькими домами, разделяя с ними и район, и символическую вселенную.

Когда рабы попадали в дом, они, если их почему-либо не изолировали, вступали в контакт с другими рабами в доме, членами семьи и соседями, становясь полноправными жителями квартала. В исламской культуре наличие регулирующего принципа, описывающего использование пространства народами, и значения, придаваемые пространству, облегчали эту ситуацию. Роль главы дома или старшей женщины применительно к пространству аналогична обязанности султана поддерживать порядок в императорском внутреннем пространстве, она заключалась в упорядоченности и спокойствии как в управлении душой, так и внутренним пространством дома.

Пословица «Голова треснет – под шапкой, а рука сломается – в рукаве» подчеркивает мысль, что все неприятные события должны оставаться скрытыми от посторонних: проявления эмоционального состояния, подобно защите семьи от соседей и квартала, регулируются правилами личной неприкосновенности, они защищают внутреннего человека от внешних угроз. Рабыни, лишенные семьи и родственников, по случаю посещали соседние дома, совместно со всеми молились, отмечали праздники и благодаря этим связям обзаводились своего рода защитой от различных форм насилия, злоупотреблений и притеснений.

За исключением черкесов, которые вместе с семьями жили на земле своих хозяев в сельской местности по обычаю крепостного права, остальные рабы при порабощении теряли свои родственные связи. Поэтому рабы, жившие в городах, солидаризировались с рабами из соседних домов, используя отношения с соседями и общинные традиции, чтобы получать возможность доносить свои голоса до судов и отстаивать свои права.

Беременность, бывшая для наложниц своего рода страхованием жизни и путем к освобождению, наблюдали и «защищали» соседские женщины. Постоянная оглядка на то, что скажут соседи и как можно будет смотреть им в глаза, создавала своеобразное общественное давление на рабовладельцев. Ценность, которую османское общество придавало семье и воспроизводству рода, а также тот факт, что дети, рожденные от рабов, не считались незаконнорожденными, снижали вероятность отказа рабовладельцев от отцовства, в отличие от обществ, где не было моногамии или рабовладения.

В Османской империи ребенок мог законно принадлежать матери только в том случае, если был рожден в результате прелюбодеяния и отвергнут своим отцом. Согласно хадису пророка Мухаммеда, «ребенок освобождает мать», и беременная рабыня не могла быть продана, отделена от своего хозяина и ребенка, а по смерти хозяина она становилась свободной, если он не освободил ее раньше.

Несмотря на то что Тунис находился далеко от Стамбула, как, впрочем, Каир и Джидда, где сохранялась имперская семейная традиция, односторонняя отмена рабства беем Туниса Ахмедом в 1846 году при поддержке улемов не смогла положить конец рабству. По мнению исследователей, продолжение существования рабства в Тунисе было связано прежде всего с тем, что оно было неотъемлемой частью образа жизни господствующих социальных групп. В этом отношении Тунис был похож на Стамбул и Каир: исчезновение белых рабов, которые долгие годы жили в домах правящих классов и высших слоев общества, было маловероятным. Удовлетворение различных нужд и оказание услуг в домах, уход за детьми и стариками осуществлялись за счет рабов до тех пор, пока не появились другие люди, выполнявшие эти задачи.

Белые рабы, служившие в многоязычных и поликультурных больших семьях различных городов и деревень Османской империи, постепенно османизировались, приспосабливаясь к своим новым ролям.

Белые рабы, находясь среди свободных османских детей, обслуживаемых ими дам и хозяев, переносили усваиваемые ими традиции и обычаи в другие дома города.

В гареме рабыням давали религиозное образование, учили читать Коран, совершать омовения, молиться и поститься. Когда наступало время молиться, молитвы совершались совместно. Султан Мехмед V Решад (1844–1918) говорил: «Я лишаю права на мой хлеб и соль тех, кто не молится и не постится».

Рабы также влияли на своих хозяев, их влияние включало совместные посиделки мужчин и женщин, ослабление требований к одежде, введение обычаев моногамии, традиционные народные танцы и блюда, которые становились модными и постепенно ослабляли традиции императорской семьи. Так, под влиянием белых рабов традиция есть руками постепенно сошла на нет, и, по воспоминаниям Лейлы Ханым, чье детство прошло в гареме, в 1860‑е годы во дворце стали есть вилками.

В романе одного из первых писателей-реалистов Набизаде Назима «Зехра» (1894) показано, что вкусы западно ориентированных элит к 1890‑м годам достигли и среднего класса. Главная героиня романа Зехра играет на пианино и сантуре (струнном инструменте вроде цимбал), а мужчины и женщины имеют обыкновение собираться на музыкальные вечера и другие социальные мероприятия, что прежде не было принято в их кругу.

В результате передачи белых рабов и свободных черкесов во дворец, начиная с правления султана Махмуда II (1808–1839), число которых заметно увеличилось в период правления Абдул-Меджида (1839–1861) и еще больше при Абдул-Азизе (1861–1876), белые рабы, практически исчезнувшие во всем мире к XIX веку, продолжали укреплять свою власть в самом сердце империи.

Быстрый рост влияния белых рабов, проданных во дворец, или свободных черкешенок, отданных для установления родственных связей с династией, привел к установлению практически безраздельной власти черкешенок внутри гарема. Разрыв рабынь и наложниц с семьями и утрата ими этнической идентичности способствовали их сближению.

Тысячи образованных городских жителей, воспитанных белыми рабынями в соответствии с их собственными традициями и правилами этикета, указывали на важный, ранее незамеченный фактор в усилении вестернизации в Османской империи.

Женщины, более либеральные, чем местные мусульманки, начиная с восприятия ими ислама, которое смягчало практики гарема, и заканчивая социальными практиками, такими как манера одеваться, которая в итоге трансформировалась в моду ношения прозрачного фередже (женской верхней одежды), – все это, вместе с корсетами, которые носили все девушки-черкешенки, чтобы выглядеть стройнее, и отказом от ношения никаба, традиционного головного убора, закрывающего лицо, с узкой прорезью для глаз, оставило значительный след в манере одеваться женщин того времени.

К концу XIX века и началу XX века господство белых рабынь оказалось под угрозой со стороны нового поколения, воспитанного самими рабынями и ориентированного на западные новшества. Эпоха имперской семейной традиции, символом которой были рабыни и наложницы, вступила в период стремительного упадка, как, впрочем, и сама османская династия. Тихие перемены, начавшиеся в гаремах и особняках, где жили белые рабы, оказали влияние на избранное общество Стамбула. За столетие до начала моды на французские наряды, которую распространяли армянские и греческие портные, белые рабыни принесли свои европейские костюмы в дома столичной элиты, а затем распространили их по всей империи.

Ставшие символом европейского стиля у османской знати, белые рабыни отныне воспринимались как пережиток прошлого и напоминание о былом блеске имперской семьи. Процесс вестернизации, начавшийся с воспитанных белыми рабынями представителей элиты, в конечном итоге обернулся против власти этих женщин. Новомодные тенденции постепенно разрушали их власть в городах.

Реформы Танзимата, распространение вестернизации в Эпоху первой Конституции (1876) и ускорение этих процессов после принятия второй Конституции (1909) способствовали распространению западного образа жизни в высших кругах Стамбула. Османская культура, еще не вполне перешедшая от восточного к западному образу жизни, находилась в состоянии неопределенности; абсолютистская монархическая культура пыталась существовать без абсолютного правителя.

Перемены распространяются быстро; мужчины, принадлежащие к османской верхушке, больше не хотят браков, устроенных старшими родственницами по старинному обычаю. Новое поколение, недовольное брачным опытом дедов и отцов, искало себе жен, которые разделяли бы их романтические и любовные устремления. Большинство мужчин, отвергавших старое и поддерживавших перемены, не хотели быть подданными наделенного абсолютной властью султана, они предпочитали быть подданными султана, власть которого ограничена конституцией.

В начале XX века сторонники модернизации направили свои атаки на традиционный семейный уклад, который считался источником множества социальных проблем. Для обновления государства и общества виделась необходимой реформа семьи. Имперская семейная структура и ее наиболее заметный элемент – рабы и наложницы —отныне считались пережитком прошлого. Некоторые писатели, исповедовавшие новую идеологию, такие как Салахаддин Асим, осуждали институт наложничества и называли многоженство «особым заведением с единственным клиентом», рассматривая это явление как моральную проблему, разлагающую общество.

Первое прямое вмешательство в семейное право Османской империи произошло в 1917 году с принятием закона о семье, который предлагал заменить традиционную османскую семью на новую ячейку общества, сформированную националистическими и новаторскими идеалами партии «Единение и прогресс».

В начале XX века новое поколение стало ориентироваться на частную жизнь, сосредоточенную в апартаментах вместо общих домов, которые были центром совместной жизни, и на моногамную семью, основанную на любви и дружбе, вместо многоженства и рабства. Первые попытки изменить традиции гарема были сделаны в состоятельных семьях, воспитанных белыми рабынями. Старые обычаи сначала исчезли именно в этих домах, семейные пары начали вместе посещать близких друзей, а женщины теперь допускались сидеть за одним столом с мужчинами. Приверженцы нового стремились избавиться от угнетающих норм традиционной османской жизни и добиться тем самым большей свободы.

Отказ молодых мужчин-реформаторов от услуг рабынь, которых старые женщины в течение сотен лет использовали для контроля за мужской сексуальностью, был своеобразным актом протеста против рабства, символизирующего восточную сексуальность. Прежний образ главы семьи, состоящей, помимо прочих, из рабов и наложниц, стало оспаривать новое поколение, стремившееся к западному образу жизни. Их протест проявился также в предпочтении, отдаваемом современным квартирам и западным развлечениям.

От старых мест развлечений и прогулок по Босфору молодежь перешла в новые зоны, такие как Пера и Бейоглу. Устав от уже отмиравших культурных традиций, она смогла найти эквивалент того эстетического удовольствия, которое символизировал Париж XIX века, в театрах и кафе Бейоглу; эти новые места Стамбула были греховными и завораживающими.

Оппозиция белому рабству привела к более быстрым изменениям в домах, хозяева которых имели склонность к западному образу жизни, тогда как в традиционных домах некоторое время еще не хотели признавать, что время рабства прошло. В 1885 году в Ускюдаре рабы составляли 65% от всех домашних слуг. Ускюдар выделялся самым высоким уровнем использования рабского труда среди остальных районов Стамбула, что, возможно, связано с тем, что в то время там преимущественно проживали консервативные османские семьи. В домах, находившихся в западно ориентированных районах, таких как Эминеню, семьи начали переходить от использования рабского труда к найму прислуги.

Несмотря на запреты, работорговля продолжала существовать под видом «усыновления» или взятия в дом «воспитанниц», что считалось благородным делом. Так продолжалось вплоть до начала Эпохи второй Конституции. В домах городской знати к последним белым рабам обычно относились лучше, чем в других местах. Чем ниже был социальный статус рабов и чем дальше они находились от центра, тем выше была вероятность плохого обращения с ними. Особенно это касалось рабов, которых хозяева продавали в сельские районы Анатолии, отрывая от семей и родственников.

Сельская Анатолия вела закрытую жизнь, изолированную от больших городов, и именно в сельских домах белые рабы чаще всего подвергались жестокому обращению. Однако те, кто проживал в черкесских деревнях, находились в более благоприятной ситуации. Семьи, основанные этими рабами, были менее уязвимы для внешнего вмешательства и могли обладать некоторой автономией по отношению к своим угнетателям.

Большинство крестьянских рабов смогли сохранить наследие белых рабов до наших дней, вступая в браки с представителями своего класса, в отличие от городских рабов. Городские белые рабы, как правило, получали свободу через брак со свободными османскими подданными, что способствовало их быстрой османизации, в то время как оставшиеся в деревнях черкесские рабы вступали в брак в рамках своего сообщества, что способствовало их интеграции в черкесское общество. Кроме того, в этих деревнях жили значительные по численности сообщества этнических черкесов, порабощенных в прошлом; белые рабы смешивались с ними и полностью ассимилировались черкесской культурой.

Чтобы понять, как последний оставшийся белый раб в городе сохранил свою идентичность между особняками и кварталами, необходимо обратиться к жизни детей, выросших среди рабов в этом небольшом пространстве. Зоны проживания рабов были доступны не только самим рабам, но также детям рабовладельцев. Мальчики, выросшие на руках наложниц в особняках, сталкивались с проблемами в переходный период от детства к взрослой жизни, так как невольно рано знакомились с женской сексуальностью. Это также было связано с проблемой восприятия себя мужчинами в османском обществе, то есть проблема женщин в Османской империи так же касалась и мужских проблем.

Дети высшего сословия, достигшие полового созревания, могли вызывать сексуальное влечение, а потому могли подвергаться домогательствам взрослых мужчин. В то же время болезненным мог оказаться и переход от полового созревания к взрослой жизни. Социальное и сексуальное становление взрослого мужчины требовало, чтобы он был не объектом, а субъектом желания.

Опасный период между окончанием детства и вступлением в брак у мужчин, особенно в домах, где отец не обладал достаточным авторитетом, не всегда преодолевался с легкостью. В случаях, когда активный мужчина является скрытым сексуальным охотником, необходимо общественное вмешательство для защиты в доме женщин и даже мальчиков. Дети из числа белых рабов в доме составляли группу максимального риска – за ними наблюдали не только хозяева, но и, в некоторых случаях, другие взрослые мужчины. Для того чтобы предотвратить угрозу сексуального насилия со стороны молодых людей, угрожающих имперскому семейному порядку, были созданы специальные комнаты и пространства для холостяков. Некоторые дома, игнорируя эту угрозу, держали женщин и детей белых рабов под рукой у молодежи, достигшей полового созревания.

В период с конца XIX века до начала XX века непрерывные войны нанесли заметный урон общественному устройству Османской империи. Отсутствие мужей, не вернувшихся с фронта, тяжким грузом легло на плечи женщин. В таких городах, как Стамбул, широко распространилась проституция, и число мусульманских «капиталов» превысило число немусульманских «капиталов».

Оккупация Стамбула войсками Антанты (13 ноября 1918 – 4 октября 1923) еще больше ухудшила ситуацию; общие дома для иностранных солдат, новые развлекательные заведения и изменения в жизни османских женщин значительно повлияли на их идентичность. На дансинги стали ходить в том числе мусульманские женщины, но самым большим достижением женщин до образования Республики было то, что они обрели возможность самостоятельно выходить на улицу. В оккупированном Стамбуле мужья стали особенно ревнивыми, так же, как и жены, особенно из обеспеченных семейств; к тому же русские красавицы, оказавшиеся здесь после произошедшей в России революции, привлекали особое внимание мужчин.

Спрос на белых рабов начал снижаться уже в последней четверти XIX века. Хотя на это было множество причин, основной проблемой было изменение социальной структуры османского высшего общества. Появление новых фигур в социальной жизни, которые могли удовлетворять сексуальные потребности мужчин, сделало ненужным найм рабынь; богатые мужчины стали удовлетворять свои сексуальные потребности с помощью русских любовниц и местных работниц в сфере сексуальных услуг.

Концепция личной жизни также начала меняться: если раньше местные свободные мусульманские служанки не обслуживали иностранных мужчин, со временем представления о том, что можно и что нельзя, изменились. Даже с экономической точки зрения служанки, приходившие в дом, стали более привлекательными, поэтому рабство стало заменяться ежедневным наймом служанок.

В начале XX века число рабов, сумевших добиться свободы после побега, постоянно росло, что делало рабовладение менее привлекательным с любой точки зрения. В этой ситуации рабовладельцы стали предпочитать местных свободных поденных работников, чтобы не рисковать потерей своих рабов.

Однако изменения в системе домашнего рабства шли не так уж легко: высшее сословие, которое на протяжении столетий существовало именно благодаря домашнему рабству, понимало, что не сможет без него обойтись.

В течение примерно пятидесяти лет, начиная с Русско-турецкой войны 1877–1878 годов и до Греческой войны 1919 года, постоянные войны и притеснения привели к тому, что в Анатолии наступили нищета и голод. Чтобы они не оказались на улице, девушек из бедных турецких семей бесплатно передавали представителям высшего сословия в расчете на то, что те в итоге получат образование и выгодно выйдут замуж. Как видим, такие «опекунские» отношения сохранялись и после юридической отмены рабства. В этот период белые рабы, которые прежде предназначались на продажу, после принятия второй Конституции (1909) поступали во дворец султана без оплаты: лишь бы туда попасть.

С переходного периода и до 1940‑х годов верхи продолжали усыновлять детей из бедных местных семей, брать их в свои дома в качестве воспитанников и обучать, а также использовать в качестве прислуги. Усыновленные и воспитанники, как прежде рабы, жили там же, где и хозяева, и, хотя были не из этой семьи, со временем становились ее частью. Богатые дома, хоть и стали уже не такими многолюдными, как прежде, все еще нуждались в прислуге.

Хотя некоторые местные свободные женщины начали работать в других домах в качестве служанок, большую проблему составляло отсутствие культуры служения. Мехмед Нуреддин-бей, один из близнецов, родившихся в 1901 году у султана Абдул-Хамида II и его двенадцатой жены Бехидже, свидетельствовал, что служанки его времени были необученны, нестарательны и недостаточно квалифицированны. Часто можно было слышать: «Наши служанки ничего не умеют. Ни накрывать на стол, ни убирать постель, ни вытирать пыль». И хотя в Стамбуле уже открылись специальные бюро по подбору слуг и служанок, справиться с этой проблемой они какое-то время не могли.

Трудности поиска белых рабов, их высокая стоимость и утрата потребности именно в таких услугах ненадолго облегчили положение домохозяек, опасавшихся потерять своих мужей. Однако ситуация резко изменилась, когда принятые в дом кормилицы и нанятые местные служанки начали проявлять интерес к хозяевам дома:

Белые рабыни, которые веками были ночным кошмаром местных женщин и которые разрушали их семейное счастье, отныне уступили место служанкам. Теперь конфликт стал гораздо сложнее – служанки говорили на том же языке и представляли ту же культуру, что и семья, и, в отличие от белых рабынь, получали поддержку от своей семьи и родственников, что давало им больше возможностей в противостоянии хозяйке дома. Между тем жаловались на служанок не только домохозяйки, но и просвещенные османские женщины, которые обсуждали эту проблему в своих журналах и давали такие советы своим читательницам:

Положение османской женщины начало меняться по мере происходившей модернизации, женщины стали претендовать на получение нового статуса в общественной жизни, и в этом ключевую роль играла пресса. Еще до образования Республики стали выходить около сорока женских журналов, в «Газете для дам» основное внимание уделялось проблемам женщин, семье, обществу, образованию, здравоохранению и моде. При этом османские интеллектуалки почти не затрагивали вопросы рабства и работорговли.

Редакция «Газеты для дам» состояла из дочерей или супруг представителей интеллигенции и бюрократии того времени. Фатма Алие и Эмине Семи – дочери историка Джевдета-паши; поэтесса Лейла Саз была дочерью врача Исмаила-паши, а Хамиде была дочерью Абдулхака Хамида. Фатме Алие предложили купить 13-летнюю черкесскую рабыню из племени Абзах, что она и сделала. Вскоре работорговец заявил, что после продажи девочки он узнал, будто рабыня была свободнорожденной и была насильно порабощена, и пообещал вернуть уплаченные за нее 80 лир в том случае, если будут предъявлены тому доказательства. Другие османские женщины-интеллектуалки также покупали рабынь, так как многие из них делили с рабынями пространство дома и образ жизни.

Женщины из высших слоев на этом строили собственный бизнес, покупая маленьких девочек, похожих на черкешенок; они растили этих девочек по правилам придворного этикета, а затем продавали в крупные гаремы.

Османские активистки женского движения были дамами высшего общества, дочерьми пашей, отобранными и воспитанными в специальных особняках.

Фатма Кылыч Денман свидетельствует о нарциссизме этих дам. Они считали себя избранными, отделяя себя от менее образованных сверстниц. Чтобы иметь возможность заниматься интересными им делами, многие женщины-писательницы считали естественным переложить свои домашние заботы на плечи поваров, портных и служанок. Они утверждали, что выполнение трудной повседневной работы – не их удел, но естественное право «вежливых дам».

Одной из османских женщин-интеллектуалок того времени была Ульвие Мевлан Цивелек, жившая в окружении рабов и наложниц. Цивелек родилась в 1893 году в Генене, была черкешенкой и в 6 лет попала во дворец. Ей дали имя Ульвие, и по традиции дворца она была выдана замуж за брата Абдул-Хамида II Хулуси-бея. Воспользовавшись средствами мужа, она основала Общество защиты прав женщин Османской империи и в 1913 году начала выпускать журнал «Мир женщин», который немало способствовал женской эмансипации.

Османские женщины-мусульманки из высшего общества прежде называли прислуживавших в доме женщин «наложницами», «воспитанницами», «кормилицами» и «нянями». После отмены рабства, в результате экономических и социальных изменений, произошедших в обществе, эти женщины стали «служанками», «кухарками», «уборщицами» и «прачками».

Новый модный образ жизни стремительно менял социальную жизнь, семейные и супружеские отношения именно в домах высшего общества.

Но настало время, и рабыни начали уступать свои места служанкам из местных женщин, которые приходили днем и уходили по вечерам, а рабынь заменили французские горничные, немецкие гувернантки и местные проститутки.

Обучение мусульманских детей иностранцами стало массовым явлением. Последний полновластный правитель Османской империи Абдул-Хамид в специальном указе, опубликованном в 1901 году, выразил свое недовольство по этому поводу. В указе говорилось о том, что дети стали пренебрегать своей традиционной культурой и даже религией потому, что в исламские дома нанимают европейских женщин, которым опрометчиво доверяют воспитание мусульманских детей.

Изменившийся стиль жизни заставил последних городских белых рабынь оставлять богатые дома. Некоторые из них вернулись в родные деревни, другие остались в тех же домах, где и доживали свои дни. Некоторые, удачно выйдя замуж, меняли имена, стараясь огородиться от своей рабской истории, а молодые рабы продолжали жить в богатых домах под видом приемных детей и воспитанников, но постепенно также исчезли с исторической сцены.

Наличие армянских военных подразделений в составе русской армии с XVIII века привело к формированию в памяти черкесов крайне негативного образа армян. Черкесы и чеченцы сражались с армянами во время Кавказской войны, то есть до того, как были переселены на османские земли.

После 1864 года черкесы и другие кавказские переселенцы начали заселяться в регионы с высокой концентрацией армянского населения, а после войны 1877–1878 годов в эти регионы переселялись выходцы из Румелии (то есть с Балкан).

Многих черкесов размещали на окраинных землях Османской империи, чтобы поддерживать регионы, где лояльность к османам считалась слабой, и изменить местную демографическую структуру.

В 1906 году многие мусульманские переселенцы, бежавшие с Кавказа на территорию Османской империи, были направлены в Муш, поскольку в то время этот регион был важным центром национально-освободительного движения и власти стремились вытеснить оттуда армян. Во время Первой мировой войны, столкнувшись с восстаниями и возмущениями отдельных меньшинств, Османская империя, руководствуясь принципом коллективной ответственности, из‑за событий в Анатолии приняла решение о депортации армян в Сирию. В ходе этого болезненного процесса имели место многочисленные нападения на депортируемых армян, а некоторые армянские женщины и дети были проданы курдам и арабам.

Во время работы над устной историей я столкнулся с рассказами о том, что черкесские и чеченские банды в некоторых регионах действительно участвовали в этих нападениях и грабежах. При этом некоторые рассказчики подчеркивали, что на самом деле у черкесов не было конфликтов с армянами, что между этими народами не было вражды, и что, стравливая их, Стамбул намеренно направлял туда эти отряды, чтобы они действовали вместо жандармов.

После 1912 года государство стремилось усилить мусульманский национализм на остававшихся в Османской империи территориях. Тешкилят-и Махсуса в этот трудный период использовалась для сбора разведданных, ведения войны, пропаганды, политических убийств, проведения тайных операций и удержания немусульманских народов под властью султана. После ряда войн, когда по крайней мере четверть мусульманского населения Анатолии уже состояла из переселенцев или их потомков, изгнанных из завоеванных христианскими государствами регионов Румелии, припонтийских и кавказских областей, к этнической напряженности добавились накопленные гнев и ярость. Считается, что переселенцы, пережившие потерю родины и семей, прибывали в районы переселения, особенно в те, где проживали христианские меньшинства, заранее настроенные на конфликт.

Другой мой собеседник упоминал, что после 1915 года (то есть геноцида армян) в сельских районах Йозгата, Токата и Сиваса армянских сирот «спасали от голода и гибели» черкесские, чеченские и турецкие банды, которые «покупали их у солдат, похищали их у солдат, находили их на дорогах» или которым они были «оставлены под опеку» самими семьями.

Каким бы образом это ни происходило, о спасении этих сирот от неминуемой смерти многие рассказчики говорили с известной гордостью. Рассказы о том, что армянские дети и женщины, если бы их оставили на произвол судьбы, погибли бы или были убиты, мне довелось слышать не один раз. Мои собеседники утверждали, что черкесские деревни того времени были как крепости, защищенные и безопасные, что даже жандармы не видели необходимости входить в них, так как доверяли черкесам. Эти деревни считались безопасными местами, где армянские вдовы и сироты могли выжить.

Так как в таких деревнях никто не говорил на турецком или армянском, армяне быстро учили язык и жили, усваивая черкесские обычаи и традиции. Некоторые из тех, кого банды приводили в деревни, распределяли по домам рабов, а армяне, воспитывавшиеся как черкесы, через некоторое время тоже становились рабами. Некоторых из этих армян, которых стали называть «черкесскими рабами», продавали в богатые дома в близлежащие города и поселки. Те армяне, которые не были проданы, женились на рабынях в других деревнях, смешивались с ними и, избегая конфликтов, жили с новой идентичностью.

Нет точных данных о том, сколько армянских вдов и сирот были приняты в такие деревни в 1915 году, сколько были проданы в качестве белых рабынь и рабов, а сколько остались в деревнях, смешавшись с черкесами и продолжив свою жизнь с новой идентичностью. Те из спасенных армян, что были проданы как «черкесские рабы» туркам, курдам и арабам, порой оказывались более удачливыми; если они продолжали выдавать себя за черкесов, это обеспечивало им более безопасное и комфортное существование.

Как уже говорилось, в нападениях на армян во время депортации участвовали черкесские и чеченские банды, направленные в регион правительством. Соответственно, благодаря практике рабовладения тысячи армянских детей и женщин смогли выжить. Меня часто уверяли мои собеседники, что «если бы наши люди их не взяли, они бы все равно погибли». Армянские дети, а также – в меньшей степени – греческие сироты, чьи семьи были депортированы или убиты, спаслись, поскольку были похищены черкесами.

Рассказ о «мусульманизированных армянах» в некоторых интервью заканчивался словами: «Со временем они тоже стали черкесами». Некоторые рассказчики говорили: «Не вороши прошлое, они уже черкесы! Их привезли в деревню, когда они были детьми, и они стали такими же черкесами, как мы». В некоторых рассказах утверждалось, что армянских и, в меньшей степени, греческих вдов и сирот обычно оставляли в деревне, а иногда их отбирали у готовивших с ними расправу солдат или даже похищали у них. Истории о том, как вдовы и сироты были привезены в деревни, иногда дополнялись рассказом о том, что некоторые из них стали рабами, но немало людей утверждали: «Мой дед взял сироту в свой дом и воспитал вместе со своими сыновьями».

К осени 1915 года в Самсуне из прежнего армянского населения оставалось всего одиннадцать исламизированных семей, семьи двух врачей и около ста детей в возрасте от трех до шести лет, которые сначала жили в греческих семьях, а затем были переданы властями в турецкие семьи. Отношения между армянами и черкесами в 1915 году обычно описывались в книгах в контексте конфликтов, грабежей и резни. Подобные рассказы относились к различным регионам Османской империи.

Существует немало свидетельств о том, что черкесские банды нападали на военную жандармерию, сопровождавшую караваны, и что солдаты пытались защитить караваны от нападений. Можно ли в таком случае считать спасением похищение женщин и детей черкесскими бандами? Что было лучше для армян – продолжить путь или быть похищенными?

Как и в случае болгаро-черкесских конфликтов, произошедших до Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, многие османские чиновники предпочитали представлять события 1915 года как этнический и религиозный конфликт между черкесами и армянами. При этом известно, что солдаты из военной жандармерии, пользуясь случаем, сами похищали из караванов армянских девушек и юношей, чтобы продать их: это был один из основных источников дохода жандармов.

Некоторые мои собеседники-черкесы утверждали: «Наши деды очистили эти горы от армянских бандитов». Видимо, поэтому вдовы и сироты, оставшиеся после такой «чистки», жили в местных мусульманских деревнях, курдских и алевитских деревнях или в рабских домах черкесов. Следует заметить, однако, что процесс «очищения» непосредственно связан с идеологией партии «Единение и прогресс», младотурецкой организации, организовавшей Младотурецкую революцию 1908 года и фактически правившей Османской империей с 1913 по 1918 год. Эта идеология носит название «иттихадизм», она была основана на турецком национализме и имела целью модернизацию страны.

Мехмед Талаат-паша (1874–1921), великий визирь Османской империи (1917–1918), один из лидеров младотурецкого триумвирата (вместе с Энвером-пашой и Джемалем-пашой), фактически правившего Турцией накануне и во время Первой мировой войны, а также его соправитель Энвер-паша (1881–1922), военный министр и начальник генштаба Османской империи, поддерживали политику «очищения». После отпадения от империи Греции, Сербии, Румынии, Черногории и Албании Талаат-паша говорил: «Если мы хотим продолжать жить с тем, что у нас осталось, мы должны избавиться от чуждых народов». Такая установка и привела к армянской резне, изгнанию греков и насильной тюркизации населения. Неудивительно, что многие черкесские деревни были основаны на месте армянских и греческих деревень.

Директор Центра исследований и практики по вопросам миграции и городских исследований при Бахчешехирском университете Улаш Суната в своем исследовании отмечал:

Мои собеседники часто говорили: «Мои деды не были жандармами, но обеспечивали здесь порядок даже лучше, чем жандармы». Они имели в виду именно такой порядок: «очищение» гор, изгнание нетурецкого населения, вдов и сирот, превращенных в рабов и распределенных среди деревенских жителей. Политика тюркизма, начавшаяся в период главенства партии «Единение и прогресс» (1913–1918), возродилась в период однопартийного режима после 1923 года. Через серию социальных и культурных реформ многонациональная структура империи была отвергнута; так создавался новый национальный образ, основанный на турецкой идентичности.

В романе Кемаля Тахира «Крупное богатство», опубликованном в 1970 году, упоминается резня армян, произошедшая в Чоруме в 1915 году. Примечательны высказывания одного из бойцов Энвера-паши Якуба Джемиля: «Наше правительство выпустит указ о депортации этих людей. Правительство может всего лишь издать указ о депортации, но не может издать указ о нанесении удара. Все остальное остается в руках таких храбрых турок, как вы, и верующих мусульман…»

Как известно, Якуб Джемиль был одним из самых безжалостных бойцов правящей партии младотурков и черкесским иттихадистом, который возглавил отряд из двух тысяч заключенных, освобожденных из тюрьмы в Синопе. Официального приказа убивать они не получили, однако была развязана бойня, а выживших потом распределили по мусульманским деревням Анатолии. Один из моих рассказчиков говорил, что его дед принимал Якуба Джемиля в своем доме и что после того, как армянский квартал в центре Чорума был «очищен», Якуб Джемиль подарил ему двух девочек-армянок в возрасте пяти-шести лет. Одна из девочек заболела и умерла, а другая выросла вместе с его детьми и вышла замуж в Чоруме.

Еще два собеседника упомянули Черкеса Ахмеда, одного из известных деятелей 1915 года, который бежал из Сиваса и ушел в горы, будучи белым рабом. Также известно, что среди черкесов-иттихадистов, которые на тот момент выполняли самые секретные задачи, было значительное количество бывших белых рабов. Неизвестно, как Черкес Ахмед попал из Сиваса в Урфу, но он выполнил свою задачу во время геноцида армян, убив двух армянских депутатов, и в конце концов был повешен по приказу Джемаль-паши в сентябре 1915 года.

Еще один мой собеседник рассказывал, как летом 1915 года крестьянин, возвращаясь из Мерзифона, нашел армянских девочек и мальчиков, спрятавшихся под мостом на дороге в Хаджикей. Мужчина забрал их в свою деревню и заботился о них в течение многих лет, а затем продал двух девочек в турецкие деревни под видом «черкесских рабынь». Мальчиков же сделал разбойниками, как и он сам, и не разлучался с ними. Около тысячи армянских девушек и женщин в этих местах спаслись, приняв ислам и согласившись поступить в гаремы.

Известно, что не только черкесские бандиты и крестьяне, но и некоторые видные черкесские офицеры и чиновники защищали армян, укрывали их в своих домах и рисковали своими жизнями, чтобы их спасти.

Один из моих собеседников, заявивший, что принадлежит к классу беев, начал свои воспоминания с деда, служившего в хамидийских полках: «Он спас армянских девочек из сожженной деревни, привел их к себе и вырастил как своих детей. Конечно, они стали черкешенками, и теперь они наши родственники».

В Трабзоне армянские семьи, если хотели, могли отдавать своих девочек до 15 лет и мальчиков до 10 лет в дома, называемые «турецкими сиротскими приютами». Это входило в программу «тюркизации» детей, принятую центральным комитетом партии «Единение и прогресс» в Стамбуле. Около трех тысяч армянских детей-сирот в Трабзоне были размещены в сиротских приютах или распределены среди мусульманских семей.

Некоторые армянские семьи оставляли детей на попечение соседей, а детей и женщин иногда выкупали у солдат. В некоторых интервью мои собеседники с гордостью говорили о похищенных у солдат детях и женщинах. При этом собеседники отмечали, что не всех похищенных детей и женщин продавали под видом черкесских рабов. Один из собеседников, утверждавший, что принадлежит к классу беев, выразился следующим образом:

Вопрос о том, правда ли, что некоторые черкесские жандармы и бандиты продавали армянских вдов и сирот в 1915 году, поднимался в интервью нечасто, но, когда всплывала эта тема, разговор сводился к одному: «Если бы они не похитили тех армян у солдат и не продали после, армянские рабы тоже бы погибли!»

Еще один собеседник рассказал, что в тот же период в Бафре и Самсуне черкесские бандиты, участвовавшие в борьбе с греками, забрали в свои деревни сирот, оставшихся после столкновений, и вырастили их, а позже продали как черкесских рабов в соседние деревни.

В период с 1890‑х до 1920‑х годов многие армянские женщины, порабощенные или вышедшие замуж, рожали детей от мужчин, которые были одновременно их палачами и спасителями.

Причины, по которым их принимали в турецкие, курдские, арабские или черкесские семьи, не всегда были альтруистическими, однако несомненно, что таким образом было спасено множество жизней.

После отмены крепостного права в России в 1861 году рабы в Кабарде, считавшие, что отныне они стали свободными, питали чувство благодарности к русским властям, которые, как они считали, даровали им свободу. Некоторые из них даже воевали на стороне русских против беев. То, что рабы объединились с русскими и напали на беев, а также и на свободных крестьян, оставило глубокие раны в памяти черкесов.

Истории о том, как рабы сотрудничали с русскими, наносили удар в спину беям и тем самым предавали свой народ, мне рассказывали разные собеседники в разных регионах. Среди рабов немало было тех, кто, стремясь к свободе, бежал из своих деревень и селился в поселках, основанных русскими. Некоторые беи, теряя людские ресурсы и сталкиваясь с невозможностью выживания, были вынуждены переселяться в Османскую империю вместе с оставшимися у них рабами.

В восточной Черкесии насчитывалось 600 фамилий, принадлежавших к кабардинцам, из которых 72 относились к классу беев, остальные были свободными крестьянами. Отмена крепостного права в России в 1861 году привела к тому, что некоторые беи, опасаясь, что рабы станут свободными и привычный социальный порядок будет разрушен, вывели с Кавказа своих рабов и покинули свои земли.

Черкесы делили своих рабов на две группы: унаутов и пшитлей, их правовой статус различался. В Османской империи две эти группы сблизились, между их представителями заключались браки, во многих регионах они слились в один класс рабов. Правда, некоторые мои собеседники утверждали, что слово унаут стало использоваться как оскорбление, а рабов в деревне обычно называли пшитли. Другие отмечали, что рабов, относившихся к группе унаутов, приобретали из числа военнопленных, они были красивее других и ценились на рынке. Однако позднее, когда таких рабов не осталось, слово унаут стало бранным, им в сердцах называли кого-то, желая оскорбить. По некоторым данным, кое-где в деревнях существуют семьи, предки которых происходили из тех, кого называли унаутами.

Один мой собеседник отмечал, что в реальности рабство в черкесском обществе было не столь распространено, как об этом принято думать, и что торговлей рабами занимались только банды, принадлежавшие некоторым беям. Он утверждал, основываясь на рассказах старших, что работорговля происходила не в деревнях, а в уединенных местах, принадлежавших беям. Такая точка зрения оказалась распространена среди моих собеседников из самых разных регионов, не знавших о существовании друг друга: «Не все беи занимались этим, большинство свободных людей считали рабство совершенно неприемлемым!»

Свободные крестьяне жили в постоянном страхе, что их родственники могут быть похищены и порабощены этими бандами во время ночных налетов.

Лазские, греческие и турецкие работорговцы на своих небольших судах причаливали к берегам Грузии; эти люди перевозили белых рабов с Кавказа на османские земли для продажи. Османские подданные, скрывавшиеся от закона и проживавшие в рыбацких деревнях и укромных селах на побережье Черного моря в Черкесии и Абхазии, со временем выучили местный язык и организовали работорговлю между Османской империей и Кавказом.

Мой собеседник, чья семья освободилась, выплатив бею выкуп в 1920 году, рассказал, что бей, купивший раба, привез его в свою деревню и женил на одной из своих старых рабынь, после чего начал торговать рождавшимися от них детьми. Этот собеседник, не скрывая прошлого своей семьи, привел в пример своего деда, который, заплатив выкуп, освободился. По его словам, белые рабы могли освободиться, заплатив своим беям «головной выкуп». При этом, освободившись, семьи рабов предпочитали покидать деревню, где родились.

Этхем-черкес (1880 или 1886 – 1949/1950) был младшим из пяти сыновей Али-бея. Представители его рода в 1860‑е годы бежали с Кавказа в Османскую империю. Этхем-черкес участвовал в Балканских войнах, а в годы Первой мировой войны служил в Тешкилят-и Махсуса, участвовал в секретных операциях в Иране, Афганистане и Ираке. После поражения Османской империи в Первой мировой войне Этхем-черкес основал боевую группу, которая поддерживала борьбу Мустафы Кемаля Ататюрка против Антанты за национальную независимость Турции и в итоге составляла значительную силу: батальон в 700 штыков. Позднее Этхем-черкес увлекся социалистическими идеями, вступил в конфликт с кемалистами и отказался подчиняться правительству в Анкаре. Обвиненный в измене, Этхем-черкес был вынужден бежать из страны и последние годы жизни провел в Аммане. В 1937 году парламент Турции амнистировал Этхема-черкеса, но тот отказался вернуться на родину, не признав свою вину.

Об Этхеме-черкесе, который, сам происходя из беев, восстал против султана и последовательно выступал против рабства, ходили легенды.

Легенда об Этхеме, который в Дюздже вешал на деревьях поддерживавших султана черкесских и абхазских беев, воодушевляла рабов. Уверенность в том, что с падением султаната исчезнут все элементы старого порядка, включая рабство, побуждала их следовать за ним.

Метод набора солдат у Этхема-черкеса был более эффективным: Ататюрк создавал регулярную армию, а Этхем-черкес применял тактику партизанской войны. Борьба Этхема помимо внешнего врага затрагивала и внутренние классовые интересы. Входя в любую деревню, Этхем-черкес спрашивал: «Кто здесь агас (старший) и чья это земля?» Агасов он вешал и говорил: «Дети, разделите эти земли, теперь они ваши, и присоединяйтесь ко мне в качестве солдат». Так он набирал себе войско.

Этхем-бей происходил из племени шапсугов, где иерархия бейства и рабства не была ярко выраженной. В мире, где вырос Этхем, бейство было средневековым чудищем, которое следовало уничтожить, как это сделали его предки в Бзиюкской битве в 1796 году.

Этхем-бей, один из самых уважаемых членов Тешкилят-и Махсуса, начал партизанскую борьбу при поддержке своего брата Решида-бея и Абазы Рафа Орбая. Его отряды, состоявшие преимущественно из черкесской молодежи, достигли значительных успехов. В ходе подавления восстаний против правительства Анкары, в том числе среди сторонников султана, Этхем-бей запретил своим солдатам говорить на черкесском языке; он был столь далек от черкесского самосознания, что на какое-то время превратился в иттихадиста.

Другой видный черкес того времени – Кушчубаши Эшреф, его имя первым приходит на ум, когда речь заходит о Тешкилят-и Махсуса. Несмотря на то что Кушчубаши Эшреф был известным разведчиком и его семья имела связи с дворцом, он не смог собрать достаточно войск для «Кува-и Миллие» (добровольческих вооруженных отрядов, созданных после поражения Турции в Первой мировой войне. — Прим. ред.), в отличие от Этхема-черкеса, не смог убедить черкесов в Сакарье и Дюздже, и это объяснялось тем, что его семья занимала низкое положение в черкесской кастовой системе.

Черкес Канбулат из Адапазары собрал вооруженный отряд, чтобы вытеснить его из региона, и, поняв, что он не сможет добиться поддержки у беев, Эшреф покинул район со своими людьми. Когда Этхем-черкес услышал, что Эшрефа унизили из‑за его рабского происхождения, он пришел в ярость и 27 мая 1920 года вошел в Дюздже со своим отрядом, где повесил 50 черкесских и абхазских беев в центре города.

Несмотря на подозрения черкесов относительно происхождения Кушчубаши Эшрефа, его родственники из деревни Хаджиосман в районе Маньяс утверждали, что он не был рабом. Хотя воспитание во дворце многими воспринималось как признак принадлежности к касте рабов, на самом деле там жили и работали много свободных черкесов.

Рабство продолжало оказывать свое влияние даже в период Войны за независимость (1919–1923). Рабы, работавшие на семью, выступавшую против добровольцев из «Кува-и Миллие», также сражались против них. Старший брат Этхема-бея Решид-бей так объяснял, как они набирают в свой отряд людей из деревень:

По рассказам моих собеседников, многие мужчины-рабы, покинувшие свои деревни и присоединившиеся к отрядам Этхема-бея, Решида-бея и Кушчубаши Эшрефа, после войны не вернулись, поскольку устроили свою новую, свободную жизнь в других местах.

На протяжении веков правительство не могло ни обложить налогами, ни заставить вести оседлый образ жизни кочевых афшаров – тюркскую народность, одно из 24 самых древних огузских племен, зафиксированных средневековыми историками. Когда афшары отправили султану жалобу на черкесов, поселенных на их пастбищах, османское правительство приняло решение о переселении 40 черкесских деревень в Азизию.

Не только афшары, но и многие другие народы, чьи пастбища и леса отныне приходилось делить с черкесами, были недовольны появлением более тысячи черкесских деревень, основанных в сельских местностях Османской империи в период с 1860 по 1878 год. Отношения между мусульманами и христианами, алавитами и суннитами, турками и армянами, курдами и арабами, которые находились в хрупком равновесии, резко обострились с переселением в Османскую империю сотен тысяч черкесов и выходцев из других народов Кавказа, чужих для этих мест. Очевидно, что, кроме османских властей предержащих, прибытие этих переселенцев в империю никого не устраивало. Зато государство, оказавшееся в тяжелом положении, было готово доверить чужакам-переселенцам самые ответственные задачи: противодействие восстающим против османского владычества народам.

Одним из факторов, способствовавших росту доверия к черкесским офицерам и солдатам, был растущий интерес армии к приданным ей боевикам. Османская армия начала копировать партизанские организации, зародившиеся на Балканах, откуда вышли все поздние османские военачальники. В партизанской войне можно было опираться только на добровольцев, которые проявляли преданность и готовность храбро сражаться. Черкесские беженцы, радикализованные в результате изгнания из своей родины, оказались идеальными кандидатами на эту роль.

Руководители агонизирующего Османского султаната предвидели, что на руинах великой империи, в провинции Анатолия, можно будет построить новое государство. В XIX веке первыми переселенцами, оказавшимися на ее территории, стали черкесы, но они были не последними; не успела Анатолия привыкнуть к черкесам, как начались нескончаемые волны миграции абхазов, грузин, чеченцев, боснийцев, албанцев, помаков, выходцев из Янины, Крита, Салоник и Болгарии.

До того как иттихадисты-младотурки пришли к власти, Стамбул проводил более инклюзивную политику, которую можно назвать мусульманским национализмом, или умметизмом. Однако, поняв, что за пределами Анатолии ничего не останется, Стамбул начал отходить от этой политики и оказывать давление на нетурецких мусульман. Младотурки проводили политику тюркизации как на Балканах, так и в Анатолии, пытаясь навязать арабам, албанцам и другим нетурецким мусульманам турецкий язык. Войны, оккупация, нищета и голод затрудняли осознание народом этих перемен. Пейами Сафа так описал этот переход: «Ислам ушел из Стамбула вместе с флотом Антанты, убежал вместе с Мехмедом VI Вахидеддином, а политика османизма была повешена вместе с Али Кемалем-беем в Измите».

Али Кемаль, один из самых видных оппозиционеров партии «Единение и прогресс», младотурецкой группы, осуществившей революцию, был сыном белой рабыни по имени Ханифе Ферида, которая была продана в 13 лет и отдана замуж в Стамбуле. Интересно, что сын Али Кемаля, Осман Кемаль, родившийся в 1909 году, стал прадедом экс-премьер-министра Великобритании Бориса Джонсона, которого, когда он был у власти, резко критиковали за его антимиграционную позицию.

В период, когда на освобожденных от сторонников Али Кемаля и других оппозиционеров землях строилась новая Турция, по меньшей мере 25% населения составляли мигранты, прибывшие в Анатолию за предыдущие десять лет. Новая Турция унаследовала опыт управления миграционной политикой с использованием этнической инженерии от партии «Единение и прогресс». Наличие значительного числа черкесских солдат и чиновников среди членов партии не вызывало удивления. Черкесы были одной из самых многочисленных немусульманских групп мигрантов в Анатолии, к тому же они активно присутствовали в армии, полиции и жандармерии, что делало их в значительной степени османизированными. При этом многие черкесы прибыли на османские земли, имея боевой опыт, а их воинское прошлое было устрашающим. Еще до того как их начали считать «похожими на турок иностранцами», черкесы сражались в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, в Балканских войнах и, наконец, на всех фронтах Первой мировой.

Когда Османская империя пала и была основана Турецкая Республика, черкесы были одними из первых, кого ожидала быстрая ассимиляция, поскольку они сражались плечом к плечу с турками. Расчеты государства основывались на том, что этот народ, которому доверялись конфиденциальные задачи, никогда не восстанет против государственной власти.

Если обратиться к расистско-туркистскому течению, оказавшему значительное влияние на идеологию национализма в Турции в 1930–1940‑х годах, можно увидеть явные примеры такого подхода. В произведениях Нихаля Атсыза, одного из самых влиятельных турецких писателей, немусульманские группы описываются как «туркоподобные иностранцы». То есть они рассматриваются как группы, которые могут ассимилироваться, быть похожими на турок, но не являются настоящими турками, а потому подлежат наблюдению и некоторой корректировке.

До инцидента с Этхемом-черкесом сотрудничество государства с черкесами, свободными или рабами, не подвергалось серьезным встряскам. Этот случай отложился в памяти как самое большое потрясение и был использован Анкарой в течение следующих восьмидесяти лет.

Однако Анкара не собиралась отказываться от черкесов; просто правительство стало более избирательным, «в процессе чего черкесы рабского происхождения получили больше возможностей». В преданности государству рабы не знали себе равных, это было общеизвестно.

Выше уже говорилось, что бедняков, а также сирот и бездомных, целенаправленно отбирали для некоторых специфических профессий, особенно это касалось разведки. В Тешкилят-и Махсуса на руководящих должностях было немало черкесов рабского происхождения.

Как мы уже не раз говорили, черкесы были сильны в армии и безопасности, их сферой была и разведка. Однако случилось так, что Этхем-черкес впал в немилость. У него были сложные отношения с Анкарой, а позднее он вступил в личный конфликт с Исметом-пашой, командующим Западным фронтом, и отношения с Анкарой еще более осложнились. Правительство потребовало от Этхема подчинить ему все его иррегулярные войска, но он поднял восстание. 14 января 1921 года против Этхема-черкеса были направлены правительственные войска, и 21 января произошло сражение, в результате которого отряды Этхема были разбиты, а сам Этхем, два его брата и небольшая группа сторонников бежали через линию фронта в Грецию.

После «измены Этхема» государство стало гораздо более избирательным. Лидер офицерского заговора Талят Айдемир тоже был черкесом. В начале своей политической карьеры [будущий второй президент Турции] Исмет Инёню сражался с Этхемом-черкесом, а в конце – с другим черкесом, Талятом Айдемиром. Когда Айдемир в 1962 году попытался совершить переворот, в армии черкесы рабского происхождения поддержали Инёню, и попытка переворота провалилась.

Как видим, даже в 1962 году вопрос рабства не утратил своей актуальности. Полковник Айдемир повторил свою попытку в 1963 году и в итоге был казнен.

Все это показывает, что отуречивание не было полным и окончательным, и в этом отношении политика властей не была успешной. Еще в 1928 году на конгрессе, посвященном нетурецким мусульманам, делегат из Афьона Иззет Улви сетовал на то, что черкесы, боснийцы и албанцы продолжают жить общинной жизнью: «Их нужно расселять, не позволять носить национальную одежду, не позволять говорить на родных языках и внушать им, что их родной язык – это оскорбление», – предлагал он.

Закон о фамилии, принятый 21 июня 1934 года, запустил процесс, вызвавший споры среди белых рабов. Этот закон, принятый в рамках политики тюркизации, запрещал черкесам использовать исконные, то есть нетурецкие фамилии. В исключительных случаях служащим разрешалось использовать черкесские фамилии, изменив одну или несколько букв, чтобы сделать их более турецкими. Так, во время выбора турецких фамилий вновь всплыли вопросы о рабстве и отношении к рабам. Большинство беев не позволили своим рабам использовать их фамилии. Один мой собеседник из рода беев рассказывал:

Бей принял выпавшую из мешка турецкую фамилию, и его родственники взяли эту же фамилию. Однако, когда дело дошло до рабов, бей заявил, что они не принадлежат к его роду, и настоял на том, чтобы они взяли другую фамилию.

Другой бей, угостив прибывших чиновников, сумел выбрать для своего рода фамилию, которая сильно напоминала черкесскую. Однако, когда дело дошло до его рабов, он не захотел, чтобы они брали ту же фамилию. В результате рабы выбрали фамилию, которая означала «свободный», но после того, как господин упрекнул их словами: «Какая вам свобода, если вы еще не выкупили свои головы!» – семья рабов бежала в Адану.

Неприятные инциденты, связанные с выбором фамилии, ускорили процесс отделения рабов от господ и переселения их из деревень.

К 1940‑м годам в большинстве деревень рабов для продажи не осталось, и те, кто привык к работорговле, сокрушаясь об утрате традиций, начали задумываться о будущем собственных дочерей. Например, одним из глубоко укоренившихся обычаев Кавказа был васе, что приблизительно означает «выкуп за невесту». В прежней социальной жизни Кавказа васе также использовался как средство помощи молодоженам. Бедствия, болезни и нищета, а также неспособность адаптироваться к новому месту поселения привели к значительным изменениям в социальной жизни черкесов и даже к искажению обычая васе, который реально стал выкупом, причем значительным. В 1950‑е годы стоимость васе стала препятствием для заключения брака среди молодежи, что привело к социальному кризису. Некоторые черкесские просветители, недовольные ситуацией, выразили в очень резкой форме протест в статьях, которые публиковались в различных газетах и журналах.

Когда у некоторых семей закончились рабы, дочерей стали выдавать замуж таким образом, что васе превратился в источник дохода. Начиная с 1940‑х годов и вплоть до конца 1970‑х значительное число свободнорожденных девушек выдавали замуж ради выкупа.

Много лет спустя один бей поехал навестить свою дочь в Антеп. Приехав, он спросил, где же зять, и дочь ответила: «Не беспокойся, скоро придет…» Прошло время, наконец явился пожилой человек, вместо одной ноги у него была деревяшка. Дочь сказала: «Отец, вот твой зять!»

Когда на Кавказе большевики пришли в деревни, семьи, происходившие из рабского сословия, объединились с большевиками и начали выступать против беев, проливая много крови. Об этом рассказывала в 1970‑е годы дочь бея, вынужденная бежать в Османскую империю в 1920‑е годы. Она говорила, что до прихода большевиков браки между представителями разных классов практически не заключались, но она сама была вынуждена выйти замуж за человека из низшего сословия. После установления советского режима семьи из бейского сословия подверглись жестоким репрессиям, и эта женщина в течение пяти лет вынуждена была ходить босиком на работу в колхоз. Она умерла в турецкой Узуньяйле в конце 1970‑х годов.

В 1954 году в Турецкой Республике была проведена земельная реформа. В некоторых деревнях было много рабов, и когда государство распределило среди них землю, те начали обогащаться. Земля у них была и раньше, но не в таких количествах. Государство выделило по 200 дёнюмов (20 гектаров) земли каждому мужчине старше 15 лет.

В новых деревнях, куда их расселили, фактически была воспроизведена социальная система Кавказа, и к рабам продолжали относиться согласно старым представлениям на протяжении многих лет.

В 1950‑х годах в Узуньяйле после окончания зимы дома в деревне обновлялись, и дома, принадлежавшие беям, известным как пши и уорки, могли быть выкрашены в белый цвет. Так что любой пришлый человек мог по цвету дома определить подходящее для своего класса жилище, постучать в дверь такого дома и быть там гостем. Считалось, что представители определенного класса должны были находиться только в домах представителей своего класса, общаться и дружить только с людьми своего уровня, а дружба между разными классами не приветствовалась.

Свободные крестьяне могли красить свои дома в серые и земляные тона, рабы вообще не имели права красить дома. На протяжении многих лет дома оставались окрашенными по этому принципу. В 2003 году в одной деревне одна из бывших рабских семей попыталась покрасить свой строящийся дом в белый цвет, но их предупредили, что этого делать нельзя, а когда они продолжили покраску, мужчину избили, и семья была вынуждена покинуть деревню, оставив строительство незавершенным.

При переселении черкесов государство намеренно разъединяло крупные роды, основываясь на политических и социальных факторах, что подтверждается рассказом разных интервьюируемых, не знакомых друг с другом.

Другой собеседник, пытаясь объяснить, что беям очень дороги их рабы, утверждал, что они предоставляют рабам одежду и не применяют насилие, сравнивая рабов с ценными породистыми лошадьми.

Рабское происхождение дает о себе знать, даже если человек становится пашой, и иногда скрыть этот факт невозможно. Действия в отношении рабов, которые беи пытались оправдывать, ссылаясь на традиции, сыграли важную роль в том, что представители семей рабов покидали свои деревни и общины, растворяясь среди турок или арабов, как, например, было в Египте. Правда, там преобладали не белые рабы, а африканцы: в 1838 году из тридцати тысяч египетских рабов три четверти были африканцами.

Один из моих собеседников рассказал, как однажды паша, происходивший из семьи рабов, через много лет посетил свою деревню. Его посадили на непочетное место у входа в хачеш (гостиный дом). На протесты одних беев другие беи отвечали: «Ему там и место, даже если он паша!» Однако некоторые утверждали, что дело было не так, что паша сам не захотел садиться на почетное место, так как там сидела пожилая женщина, которую он уважал, поэтому то, что его посадили у входа, не означало неуважения. В обеих версиях паша чувствовал себя неловко из‑за своего рабского происхождения и очень скоро, не желая постоянно сталкиваться с этой проблемой, покинул деревню вместе с остававшимися там родственниками.

Другая история о паше связана с его избранием в депутаты. Эту историю все рассказывали одинаково. Местные лидеры региона и их сторонники написали письмо премьер-министру Турции Аднану Мендересу, в котором сообщили, что кандидат, которого он предложил, происходит из семьи рабов-черкесов, а потому не имеет права представлять черкесов и не обладает необходимым электоральным потенциалом. По всей видимости, Аднан Мендерес не принял письмо всерьез, и этот высокопоставленный военный, несмотря на возражения местных лидеров, был избран депутатом парламента.

Японский историк Эйдзи Миядзава исследует влияние старой классовой системы у современных черкесов. По мнению Миядзавы, потомки аристократических кланов по старой памяти не позволяют потомкам низших слоев занять свое место в черкесской истории. Не только феодалы, но и общественные лидеры, а также черкесские духовные лица противоречиво относились к вопросам, связанным с рабством. Вопреки исламской практике, предусматривающей обязательное освобождение рабов, они опасались нарушить социальный порядок и потому не предпринимали необходимых шагов в этом направлении.

А если кто-то нарушал правила, соответствующие адатам, реалиям правовой жизни, не отраженным в шариате, люди про того человека говорили: «Он что, раб?!» В турецком обществе такие представления были широко распространены.

Мой собеседник сообщил, что в 1940‑х годах из‑за этого его семья покинула деревню и поселилась в городе.

Другой собеседник рассказывал, что его семья происходила из рабского рода и что они сначала бежали в Анкару, а затем в Стамбул. Он утверждал, что сельская рабовладельческая система была разрушена революцией и тем, что повсюду стали открываться школы.

К 1940‑м годам классическое рабство было наконец на самом деле упразднено, однако можно утверждать, что в некоторых регионах, особенно в тех, где проживали белые рабы, неприязненное отношение к людям из рабского класса сохранялось, несмотря на все социальные изменения.

В этом разделе книги я рассматриваю судьбы рабов, оставшихся как в городах, так и в сельской местности Анатолии после официального запрета торговли белыми рабами в 1911 году. Их опыт выживания и борьба за свободу сохранились лишь в устной истории.

История Османской империи долгое время формировалась в интересах «западных, белых, благородных, буржуазных» мужчин. Все оставшиеся за бортом – женщины, рабы, крестьяне, чернокожие, рабочие – были выдворены из нее и лишь изредка становились ее субъектами.

Героями этой книги являются самые бесправные и беззащитные – рабы, несшие бремя молчания и не имевшие права подавать голос. Белые рабы, постепенно исчезая с исторической сцены вместе с упадком империи, оставили после себя значительное наследие. Для того чтобы ознакомиться с этим наследием, изучения архивов недостаточно. Я считаю необходимым сосредоточиться на воспоминаниях рабов, прислушаться к их едва слышным голосам, изучить следы, оставленные ими в домах, куда они были проданы, и увидеть появление нового поколения, воспитанного рабами и рабынями.

Читая рассказы о белых рабах, мы должны мысленно погрузиться в обстоятельства и события жизни мужчин, женщин и детей, о которых говорим, чтобы представить себе их жизнь как свою. Эти люди не являются частью современного мира, коренные жители Османской империи разошлись с ними не только во времени и пространстве, но и по этнической идентичности, культуре, языку, а потому наши открытия окажутся особенно ценными. На этом пути, следуя за их порой едва заметными следами, мы рискуем заблудиться во тьме времен, зато итогом наших усилий станут восстановленные обстоятельства жизни рабов и даже их облик, до времени скрытые от нас стеной умолчания.

Возвращение этой стертой из общественной памяти составляющей истории позволит лучше понять, как протекала семейная жизнь в поздней Османской империи и в первые годы Турецкой Республики.

Стремясь проникнуть в умы рабовладельцев и рабов в османском обществе XIX и XX веков, я буду позволять себе небольшую литературную вольность. Хотя историки, как правило, не считают оправданной в исторических работах игру воображения, это не означает, что воображение не представляет никакой ценности. Тем более когда речь идет о человеческом опыте, требующем способности к эмпатии, преодоления временных, пространственных и социальных ограничений.

Ниже я привожу фрагменты из интервью, которые проводил с 1996 по 2020‑е годы в разных регионах Турции. Понятно, что в случае с рабством того, что не вспомнилось, было гораздо больше, чем того, что вспомнилось. К тому же часто ответ «не помню» был вежливой формой отказа говорить об этом.

Опасения, что воспоминания могут расстроить, вызвать у респондента стыд, сожаление, желание не брать на себя ответственность за произошедшее, влияли на проведение интервью. В такие моменты «выборочное беспамятство» проявлялось порой как некое убежище, в котором респонденты прятали свои воспоминания. К тому же всегда имеет значение, кем был респондент в рассказываемом эпизоде: свидетелем, очевидцем, пострадавшим или представителем той стороны, которая ответственна за происходившее. В нашем исследовании социальное положение и этническая принадлежность рассказчика были важнее, чем место, откуда он родом.

Респонденты, идентифицировавшие себя как националисты, консерваторы, социалисты или как «белые турки», порвавшие связь с обществом, из которого вышли, легче говорили о рабстве, поскольку для них рабство стало лишь болезненным воспоминанием о чужом опыте.

Большая часть тех, кто согласился на интервью, были женщины старше пятидесяти. Многие мужчины того же возраста отказывались говорить, были даже такие, кто выражал недовольство, заявляя, что я касаюсь «опасной темы».

Некоторые респонденты считали, что эта интимная часть биографии осталась в прошлом и не стоит оживлять болезненные воспоминания. Однако, как отмечала Мария Стуркен, «прошлое не ожидает, чтобы его исследовали как нечто фиксированное; оно постоянно вновь воспроизводится в соответствии с сегодняшним днем и его целями», – и эта мысль воодушевляла меня продолжать мои исследования.

Рабство предстает перед нами не таким, каким оно было в прошлом, а таким, каким вспоминается сегодня. То, что мы ищем, – попытка вспомнить и понять забытое, некий прошлый опыт, отобранный из всего пережитого.

После 2005 года большинство интервью в Стамбуле и Анкаре проводились с детьми из семей, переехавших в город в 1960–1970‑е годы и получивших опыт совместного проживания с людьми разных национальностей. Сожительство с различными сообществами побудило их определить сходство и различия между собой и «другими». В таких семьях, имеющих деревенские корни, но ставших частью городской среды, обсуждение рабства было актуально. Те, кто высказывался о рабстве, делились на три группы: одни его защищали, утверждая, что это была одна из древних традиций, другие критиковали, говоря, что рабство вообще неприемлемо, а третьи пытались найти компромисс, говоря, что рабство в условиях того времени было способом решения некоторых социальных вопросов.

С 2006 по 2012 год я провел ряд встреч с представителями черкесской диаспоры за пределами Турции и имел возможность посетить Сирию, Иорданию и Израиль. По итогам шести лет наблюдений ситуация оказалась следующей: в отличие от Турции, в странах Ближнего Востока среди черкесов класс рабов и практика рабства давно исчезли. Это давно завершившаяся историческая реальность, которую помнили в основном только пожилые люди, но которая больше не имела социального значения. В отличие от Турции, при решении о вступлении в брак истории о рабском прошлом семей не рассматривались, не использовались уничижительные слова. Один из моих собеседников описал ситуацию следующим образом: «После ухода османов здесь осталось очень мало черкесов. Вместо того чтобы создавать проблему на пустом месте, мы взяли в жены рабынь, выдали наших дочерей за рабов, а потому и выжили как черкесы…»

Как утверждает автор книги «Голос прошлого» Пол Томпсон, в которой он рассматривает место устной истории в ряду других отраслей исторической науки, «устные свидетельства вырывают исследуемое из позиции „объекта“ и превращают его в „субъект“, обеспечивая таким образом не только более богатую, но и более точную, более болезненную, но более реальную историю».

Вопрос о прошлом вернулся в повестку дня только спустя 85 лет после запрета рабства в 1911 году – после того, как была проведена обширная работа по устной истории. Большинство произведений о рабстве были интерпретацией документов, ставших доступными благодаря раскрытию архивов.

В период с 1910 по 1940 год в черкесских деревнях изменения проходили крайне медленно; там продолжали жить замкнуто и сохраняли свои старинные обычаи. В это время рабы либо покидали деревню, будучи проданными, либо убегали и терялись, а оставшиеся присоединялись к другим домам, и все они, независимо от происхождения, становились черкесами.

Никто в деревнях и городах не вел учет семей, происходивших из рабов, но эта информация передавалась из поколения в поколение и сохранилась до наших дней. Память об этом прошлом обновлялась, когда речь заходила о браке; рабское прошлое семей всплывало в разговорах и пересудах, и кто-то принимал решение о том, чтобы не породняться с семьей рабов. Так не состоялось немало браков.

Согласно закону, вступившему в силу 25 мая 1911 года, торговля белыми рабами, независимо от их этнической принадлежности, была окончательно запрещена. Однако торговля рабами у черкесов и османов шла как обычно, тем более что в стране не было полного запрета рабства.

После 1911 года в некоторых районах Стамбула, где преимущественно жили черкесы, а также в Азизие (ныне Пынарбашы/Кайсери) рабы стали требовать освобождения; в результате произошли кровопролитные события и целый ряд судебных процессов. В 1922 году, когда султанат был упразднен, рабыни из гарема дворца Вахдеттин были вывезены из дворца и возвращены семьям, а те, у кого не было семей, размещены в домах бывших придворных и уволенных сотрудников дворца. Так рабыни и рабы, которые прежде были у всех на виду, скрылись от людских глаз в ряде районов Стамбула, таких как Бешикташ, Фатих и Ускюдар.

Но и в 1922 году, когда считалось, что рабство окончательно упразднено, оно еще сохранялось; в гаремах продолжали находиться рабыни, принадлежавшие династии. В городских особняках, сельских районах Анатолии и черкесских деревнях рабство и черкесское рабство продолжали существовать в качестве важной социальной структуры.

Пополнение рабов и наложниц продолжалось тайно; спрос на них продолжался до 1940‑х годов, хотя, правда, ежегодно снижался. Сегодня в Турции, особенно в Стамбуле и портовых городах, около одного миллиона человек являются детьми и внуками белых рабов.

Рассказы о рабстве часто расходятся. Нередко можно слышать: «Мой дедушка рассказывал так, бабушка говорила так, а я слышал это от тети».

Большинство документов в архивах было заполнено первичными данными о жизни рабов, которые принадлежали дедам или бабушкам. Самые старшие респонденты, родившиеся в 1900–1910‑х годах, сообщали, что дед родился на Кавказе, и делились его воспоминаниями о жизни до переселения. Деды, рожденные на Кавказе, их дети, рожденные в Анатолии, и внуки, рожденные в первой четверти XX века, стали свидетелями периода, когда рабство было еще живо и в некоторых местах продолжалась купля-продажа рабов.

Важно, что ни один респондент не смог указать на то, что слышал о продаже рабов после 1940 года. Похоже, последние рабы в сельской местности в Анатолии были проданы или бежали, а рабыни выданы замуж в то же самое время. Те, кто остался в сельской местности, продолжали жить в своих деревнях с новыми фамилиями, обрабатывая землю, богатея и даже претендуя на пост мухтара, деревенского старосты, но время от времени им непременно напоминали о рабском прошлом. Когда их проверяли на принадлежность к черкесам, оценивали их качества: вспыльчивость, молчаливость, аморальность, добродетели, красоту и уродство, – рабское прошлое этих людей обсуждалось вполголоса, но, когда речь заходила о браке, тема прошлого начинала звучать громче и явственнее. Всколыхнуть память о рабстве могла любая ситуация или предмет – даже тарелка супа: «Если бы мы попросили суп, домочадцы бы рассердились на нас! Суп был едой рабов, и его нам не давали, потому что суп расширяет желудок и портит фигуру».

Поколение, родившееся до 1864 года на Кавказе, к 1960‑м годам сошло с земной сцены. Уход этого поколения совпал с периодом начала миграции из деревни в город. Передача знаний между поколениями продолжалась теперь через свидетельства вторых и третьих поколений, родившихся в Анатолии.

О рабстве все хотели забыть, независимо от того, к какому классу принадлежали семьи, так как никто не хотел соприкасаться с этим вопросом. Я старался проводить интервью с представителями трех различных групп, так как черкесское общество в основном состояло из них: династии князей (пши) и знать (уорки), которых мы будем рассматривать под общим названием «беи», свободные крестьянские династии (тфокотли) и, наконец, собственно рабы (пшитли и унауты).

Из этих групп мне было легче всего общаться с представителями свободных крестьянских династий – простых свидетелей этого явления. Беи, в свою очередь, обычно начинали разговор с утверждения: «Да, у наших предков были рабы, но они заботились о них и хорошо с ними обращались». «Хорошо обращаться» в некотором смысле означало «меньше мучить», поскольку позитивное свидетельство о рабстве мне так и не довелось услышать от тех, с кем я говорил.

Самыми трудными были интервью с представителями династий рабов. Некоторые респонденты резко отказывались продолжать интервью, иные закрывали тему, говоря: «Вам дали неверную информацию, наши предки не были рабами!» Были и такие, кто полагал, что рабы не имели фамилий, в то время как у их предков она была: «У нашей семьи есть фамилия, разве наши предки могли быть рабами?» Между тем некоторые фамилии были получены их предками после переселения из России, а некоторые семьи с рабским прошлым могли использовать прозвища предков в качестве фамилий, чтобы избавиться от этого прошлого.

После 2000 года, когда в анатолийских деревнях стали появляться собственные веб-сайты, вопрос о рабстве вновь оказался на повестке дня, так как на них стали публиковать фамилии деревенских семейств. Молодые люди, готовившие деревенский сайт, обсудили вопрос о фамилиях с мухтадыром (старостой) и влиятельными жителями деревни; в итоге было решено в качестве фамилий использовать прозвища. Благодаря настойчивости молодых людей проблема была решена, такие фамилии были включены в список фамилий жителей деревни, не причинив обиды семьям. А те, кто много лет назад уехал из деревни и проживал в городе, оказавшись в семьях в качестве рабов, приняли фамилии этих семей, тем самым избавившись от рабского прошлого.

Были и те, кто говорил в интервью: «Да, мои предки были рабами у таких-то и таких-то», – но таких было немного. Большинство из них покинули свои деревни, многие родились и выросли в городе, считали себя турками, получили хорошее образование и были вполне обеспеченны, что позволило им свободнее выражать себя.

В отличие от мужчин, женщины говорили о рабстве значительно охотнее. Некоторые пожилые женщины, принадлежавшие к разряду свободных, признавались, что в молодости их взгляды на рабство были иными. С другой стороны, немало было тех, кто говорил: «Таков обычай, что поделать! Мы брали пример с наших старших теток», – словно перекладывая вину на предыдущее поколение. Некоторые женщины признавались, что только теперь, оглядываясь назад, осознают, как много страдали рабы, и сожалели об этом.

В рассказах некоторых пожилых рабовладельцев звучали утверждения вроде: «У нас тоже были рабы, но мы хорошо о них заботились, не оставляли голодными, не угнетали». В других рассказах подчеркивалось, что рабыни отличались особой красотой.

Можно предположить, что превращенные в рабов выходцы из разных народов стремились прожить оставшуюся жизнь, играя отведенную им роль черкесов и рассчитывая тем самым обеспечить свое благополучие.

Как мы уже говорили, представители знати в Стамбуле и Каире, на протяжении четырех-пяти поколений нанимавшие белых рабов, часто не хотели приобретать тех, которые не являлись этническими черкесами, и даже тщательно проверяли их принадлежность к черкесам. Важно иметь в виду, что некоторые владельцы этих домохозяйств сами когда-то были завезены в империю в качестве рабов. При этом часто случалось так, что бывшие рабы, став свободными, старались приобретать рабов той же этнической принадлежности. Белые рабы, привыкнув к новым домам, в которых их продавали, быстро отдалялись от своего прошлого как в языковом, так и в культурном плане. Со временем они обретали новую идентичность: османскую, турецкую, арабскую или курдскую.

Согласно свидетельству одного участника событий, во время подавления восстания черкесов в вилайете Добруджа (историческая область на севере Балканского полуострова, на территории современных Румынии и Болгарии) он спас маленькую болгарскую девочку, привезенную в их деревню, которая жила в доме с другими рабами. Со временем, забыв болгарскую идентичность, девочка выросла и была впоследствии продана в Стамбуле во дворец Джемиле-султан как черкешенка.

Даже в условиях войны черкесы не считали женщин и детей противника причастными к происходящему и никогда их не убивали. В худшем случае их захватывали в плен и передавали в дома в качестве рабов, но жизнь сохраняли. Утверждается, что черкесы якобы имели обыкновение похищать рожденных свободными мусульманских детей, а в Болгарии их обвиняли в похищении болгарских, греческих и крымскотатарских девочек, несмотря на то что в 1858 году в Османской империи был принят закон, согласно которому за похищение детей присуждался год тюремного заключения.

Один респондент сообщил мне, что его бабушка добровольно приехала из Болгарии вместе с черкесами и, скорее всего, была болгаркой, хотя он сам точно этого не знал. Он рассказал, что черкесский бей относился к бабушке как к дочери и что бабушка не была продана, а вышла замуж, когда ей было 15–16 лет. Респондент также рассказал, что, хотя бабушка умерла еще в 1948 году, когда сам он в 1965 году собрался жениться на абхазке из Бурсы, внезапно снова возникли разговоры о его рабском происхождении, что его неприятно удивило. Рабство было несмываемым клеймом, которое в течение долгих лет мешало многим семьям строить благополучную жизнь.

Известный исследователь истории черных рабов Мустафа Олпак сказал об этом так: «Мой дед был рабом. Первое поколение живет, второе отрицает, третье исследует». Однако потомки белых рабов не были готовы к такой форме осознания. Вместо того чтобы исследовать прошлое своих семей, многие старались его забыть и больше никогда о нем не вспоминать. Стремление к забвению и игнорированию привело к тому, что мы имеем очень мало информации о рабах и рабынях, евнухах и наложницах Османской империи. За исключением немногих свидетельств европейских путешественников, эти идентичности остаются практически непроговоренными и незаписанными.

Некоторые мои собеседники утверждали, что османская власть была равнодушна к бедствиям переселившихся с Кавказа черкесов.

В начале 1940‑х годов жандармский офицер, часто посещавший деревню, купил рабыню за цену одного коня. По словам моего собеседника, он дал девушке новое имя, оформил ей удостоверение личности и взял в жены, после чего они переехали в Измир. Рассказчик сообщил, что жена никогда не говорила о своем рабском прошлом, не знала турецкого языка, но со временем его выучила и забыла черкесский, а ее жизнь ни в чем не была похожа ни на жизнь ее предков черкесов, ни на жизнь белых рабынь.

В начале 1940‑х годов в одной деревне в последний раз продавали рабов. Рассказчик, который провел среди рабов свое детство, отметил, что, общаясь с ними, выучил немало старинных песен и стихов, услышал множество интересных историй. «Рабы были особенными людьми, которые сохраняли и передавали по наследству древнюю культуру», – сказал мне он. По его словам, после продажи рабов и их отъезда из деревни черкесы утратили носителей культуры, и в некоторых деревнях уже не находилось тех, кто мог исполнять на пшине (аккордеоне) традиционные черкесские мелодии.

Один из респондентов уверял, что благодаря рабыне-черкешенке узнал множество песен, мелодий и танцев: «Если бы не она, я не обладал бы этим культурным наследием сегодня». Этот человек, ныне один из ведущих черкесских лидеров общественного мнения в Турции, также отметил, что современные быстрые танцы на самом деле являются разновидностью традиционных танцев, которые исполняли рабы:

Собеседники рассказывали мне, что черкесы из Косово, которые прибыли в Стамбул в 1950‑е годы, когда началась новая волна миграции из Югославии, не смешивались с другими черкесами. Богатые черкесы предпочитали держаться в стороне от городской общины из опасения, что рабское прошлое может стать причиной предвзятого к ним отношения. Браки же они заключали в основном с представителями других народов:

Другой интервьюируемый отмечал, что в 1960‑е годы, с увеличением миграции в крупные города, рабство исчезло. Рассказчик утверждал, что сначала из деревни уехали семьи бывших рабов, затем последовали другие рабы, и со временем там почти не осталось никого, кто мог работать. Он считал, что процесс индустриализации и урбанизации привел к исчезновению последнего из остававшихся в деревне белых рабов.

Женщина по имени Неджибе, которую в деревне называли рабыней, чтобы скрыть рабское прошлое, посещала свою деревню только в тех случаях, когда умирал близкий родственник. У нее были светлые волосы и голубые глаза, поскольку, кажется, она была из русских, хотя в районе все звали ее Черкес Тейзе и относились к ней с уважением, как к дворянке. Она умерла в 1972 году. Люди, которые у себя в деревнях считались людьми второго сорта, в новых домах именовались «Султанша», «Черкес-мама», «Белая красавица», «Черкес-бабушка» и жили в почете и уважении.

Во многих домах бывшие рабы и рабыни испытывали большие неудобства в быту, поскольку близкие, чаще всего женщины, имели обыкновение попрекать их рабским прошлым.

Стремление белых рабов любой ценой покинуть родное село было проявлением страстного желания порвать с рабским прошлым и стать по-настоящему свободными. Эти рабы после продажи старались избегать возвращения в родные села, а потому для жизни в новых семьях обзаводились новыми идентичностями. В городах ситуация была более сложной. Турецкие писатели, такие как Халиде Эдиб, показывают в своих произведениях, что черкесские рабыни так и не смогли стать настоящими турчанками и даже мусульманками. В романе «Синекли Баккал» черкесская рабыня изображена писателем так:

Черкесские феодалы, которые привезли с собой 150 тысяч белых рабов, до 1940 года в основном распродали своих рабов, начав с тех, кто не был этническими черкесами, и это способствовало их отуречиванию. Потомки белых рабов, которых можно встретить в таких городах, как Малатья, Трабзон, Диярбакыр, Газиантеп, Невшехир и Каир, распространились по обширной территории, и теперь их дети и внуки вспоминают, что им доводилось слышать в семье: «Мою маму продали нашим!», «Я не помню, чтобы она говорила по-черкесски!», «Родственники к нам никогда не приезжали!», «Она ничего не рассказывала о себе, говорила только, что она черкешенка!»

Свидетель рассказывал, как его сестра, благодаря родственнице во дворце, устроилась на службу в гарем. Свободная черкесская женщина, которая считала служение во дворце важным карьерным шагом, вместе с братом оказалась вовлеченной в торговлю рабами. Сначала они приобретали рабов для гарема, но со временем расширили круг клиентов и начали поставлять белых рабов в дома высшего сословия:

Благодаря влиянию, которым обладали женщины в гареме, их родственники-мужчины часто становились служащими во дворце. Фразы, начинающиеся с «Отдана во дворец…», заканчивались указанием на то, что девушка была дочерью бея или свободного крестьянина, тогда как фраза «Продана во дворец…» обозначала, что эта девушка была рабыней.

Связи, устанавливаемые через женщин в гареме, часто приводили к тому, что их родственники занимали высокие должности во дворце и в государственных учреждениях. Так, отец Джавиде Ханым, главной служанки гарема, черкес Хаджи Махмуд-эфенди, стал начальником протокольного отдела.

Использование родственных связей через рабынь и свободных девушек для установления отношений с двором было широко распространено в то время и не вызывало осуждения. При этом тем, кто через рабство пытался установить связь с династией, приходилось идти на разрыв своих прежних социальных связей. По свидетельству респондента, девушки, переданные или проданные в дома стамбульской знати, в конечном итоге настолько ассимилировались, что забывали родной язык.

Следует отметить, что не все дети, отправляемые ко двору, были рабами, и не все отправлялись для того, чтобы служить рабами или рабынями. Многие являлись ко двору к своим родственникам, чтобы получить соответствующую подготовку и работу через связи, которыми обладали их родственники.

В одном рассказе говорится, что первая жена последнего османского султана Мехмета VI Вахидеддина, а также последняя первая леди империи Эмине Назикеда Кадын-эфенди (1866–1941) была из знатной семьи абхазов. Маленькую принцессу и ее сестер доставили во дворец к сестре султана Джемиле во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Там Эмине получила свое второе имя – Назикеда, там же познакомилась со своим будущим мужем – на то время еще не султаном, а шехзаде (сыном правителя, его наследником. – Прим. ред.) – Мехмедом Вахидеддином. Эмине Назикеда выросла красивой высокой девушкой с карими глазами и роскошными каштановыми волосами. Во дворце султанши она получила достойное воспитание, хорошо играла на фортепиано и была великолепной наездницей. Шехзаде влюбился в нее с первого взгляда и попросил свою сестру Джемиле отдать ему эту девушку. Однако Джемиле поставила условие, что отдаст брату красавицу, только если он женится на ней.

Собеседник также рассказал, что в 1911 году запрет на работорговлю некоторыми черкесскими беями был встречен с большим неудовольствием. Зато в отдельных регионах указ вызвал огромную радость у рабов, и они обратились к кадию (мусульманскому судье), чтобы получить свободу законным путем. Однако, когда стало ясно, что указ запрещает только торговлю рабами, но не отменяет самого рабства, радость этих людей быстро угасла.

При этом беи критиковали закон, не только опасаясь финансовых потерь, но протестуя против нарушения обычаев и предрекая рост социальных конфликтов. В Сивасе после обнародования указа 1911 года один бей, у которого было всего три раба, якобы воскликнул после пятничной молитвы: «Этот указ султана здесь не пройдет! Рабовладение – наш обычай, мы кормили этих рабов годами, и никто не сможет запретить нам держать рабов!» И другие беи его поддержали.

Зато большинство рабов боялись даже подать голос. Правда, бывали случаи, когда отдельные рабы пытались бежать от хозяев или вступали с ними в конфликт, однако массовых восстаний рабов не происходило.

В Азизие после оглашения указа рабы собрались в одном доме и провели два напряженных дня, обсуждая, как им действовать:

Но если так обстояли дела в сельской местности, то даже после 1911 года в Стамбуле некоторым белым рабам в домах хозяев жилось лучше, чем на свободе, и они не хотели терять такую жизнь ради свободного статуса. Они не хотели даже думать о том, чтобы, освободившись, вернуться в родные деревни, ибо там их ждала унылая и унизительная жизнь бывших рабов.

Известная турецкая писательница Мина Урган в своей книге «Воспоминания динозавра» так рассказывает о судьбе своей красивой няни:

В рассказах о белом рабстве сексуальная эксплуатация была распространенным явлением. Белые рабы и рабыни в первую очередь оказывались наиболее уязвимыми в этом отношении, потому что были иностранцами, не знали языка, находились далеко от своей страны и не имели защиты со стороны родственников. В проведенных мной интервью не раз отмечалось, что в наибольшей степени подвергались сексуальной эксплуатации женщины и дети.

Социолог и демограф Ферхунде Озбай говорит об этом так:

В ходе наших исследований мы получили данные, подтверждающие мнение Ферхунде Озбай о том, что белые рабыни чаще всего подвергались сексуальным домогательствам, и при этом им приписывалась необычайная искушенность в искусстве любви, о которой ходили легенды.

Согласно некоторым воспоминанием, есть основания предполагать, что рабыни и дети-рабы чаще подвергались сексуальной эксплуатации в наиболее отдаленных местах, вдали от контроля со стороны общины.

Один интервьюируемый рассказал, как в первые годы Турецкой Республики человек продал свою рабыню, девочку, отцу своего друга из Аданы.

Фразу «Для рабыни не нужен никах!» интервьюируемые произносили еще не раз. Похоже, что и после создания Турецкой Республики женщин продолжали покупать и продавать в качестве наложниц, как это делали раньше, а в жены не брали. В то же время религиозное правило, согласно которому рабыня, родившая от хозяина ребенка, становилась свободной, больше не соблюдалось. Можно сказать, что в первые годы Турецкой Республики некоторые владельцы рабов в Анатолии пытались сохранить те формы рабства, которые были им выгодны, забывая о каких бы то ни было правилах и законах, то есть пытались сохранить рабство в его наиболее суровой форме.

Свободные женщины были отделены от мужчин ради сохранения и защиты их чести и чести семьи. Рабынь же, которые не имели ни семей, ни чести, воспринимали как «чужих», и с ними можно было поступать как угодно. Их могли продать на время любому мужчине, который готов был за это платить. Конечно, не все рабовладельцы использовали рабынь в качестве «спутниц в постели», но такая практика была распространена.

Контроль над сексуальностью свободной женщины был связан с отношением к ее чести и чести семьи или рода. В случае поругания чести свободной женщины на ее семью и на всех ее родственников ложилась печать позора. Поэтому женщины жили, соблюдая строгие ограничения, начиная от обязанности запирать дом, жить на женской половине, соблюдая разделение на женскую и мужскую половины дома (гаремлик-селамлык), и заканчивая ношением покрывал при выходе в общественные места. Эти ограничения в первую очередь касались свободных женщин, тогда как рабыням не уделяли столько внимания; они могли входить в мужские помещения для выполнения своих обязанностей, не соблюдая строгих правил. Однако эта относительная свобода делала их более подверженными домогательствам.

Белые рабы, которых в этот период продавали и покупали частным образом и которые оказывались тем самым вне закона, стали более уязвимы для различных видов сексуального насилия по сравнению с предшествовавшим периодом.

По рассказу одного из интервьюированных мной мужчин, одна девушка из семьи рабов была то ли продана, то ли отдана богатому жителю Анкары через односельчанина, который работал в городе чиновником. Это было в 1933 году. Чиновник убедил отца девушки, сказав: «В деревне твоя дочь будет несчастной, вы рабы, никто из деревни ее в жены не возьмет, и в Анкаре ей будет лучше». Отец согласился, и девушку увезли. По словам рассказчика, человек, которому передали девушку, был на 20 лет ее старше. Он не заключил с ней официального брака, а когда заболел, его сыновья, боясь, что рабыня может потребовать свою долю наследства, продали девушку в публичный дом в районе Субайевлер в Анкаре. Рассказчик отметил, что чиновник, который выступал посредником в этом браке, узнав о случившемся, чувствовал угрызения совести и больше никогда не приезжал в деревню, а девушка осталась там, куда ее продали. Привлечение людей к проституции из таких теневых сфер не было чем-то новым; некоторые бывшие рабыни также были вынуждены заниматься проституцией.

Использование рабынь для проституции сутенерами и обычными покупателями было распространенным явлением в портовых городах по всему Средиземноморью. Османские ферманы упоминают как лицензированных, так и нелицензированных торговцев, занимавшихся незаконной торговлей женщинами.

В отношениях «хозяин – раб», существовавших в османской системе рабства, находила отражение практика некоторых владельцев рабов в сельской местности. Например, хотя некоторые рабыни имели детей от своих хозяев, однако рождение ребенка не делало рабыню свободной, а ее дети, рожденные от хозяина, также оставались рабами.

Семьи рабов считались «запятнанными и оскверненными», браки с потомками рабов не одобрялись. Семьи старались отговорить своих детей от брака с выходцами из семей рабов; иногда они даже поощряли сыновей и дочерей вступать в брак с представителями других народов и общин, только бы не породниться с семьей рабов.

Другая участница интервью рассказала: «Моя семья, боясь, что я могу бежать с кем-то из рабского рода, выдала меня замуж за жителя другой деревни, с семьей которого мои родственники были совершенно незнакомы».

Феодализм, рабство, клановость и племенные отношения мешали черкесам стать нацией… Им следовало все это оставить в прошлом, но они так и не смогли этого сделать.

То, что хозяин имел право распоряжаться женщинами-рабынями, рассматривая их как свою собственность, которую можно продать при необходимости, подразумевало также возможность их сексуального использования. И хотя причиной «бесчестия» рабов были их хозяева, общественное восприятие строилось на стигматизации и отчуждении самих рабов. В ходе интервью некоторые мои собеседники утверждали, что сексуальной эксплуатации подвергались не только женщины, но и дети из семей рабов.

Один из моих собеседников, заявивший, что происходит из семьи рабов, так описал случай, произошедший в их деревне:

Мать хозяина разозлилась на своего сына за то, что тот продал мальчика, и выразила недовольство, тем самым намекая на аморальность произошедшего. Осознав свою ошибку, хозяин отправил людей, чтобы вернуть мальчика, но его уже не нашли.

Учитель, происходивший из свободных крестьян, поведал, что в 1930‑е годы один торговец зерном обманом уговорил отца из семьи рабов в соседней деревне: «Твой сын, как и ты, будет несчастным в этой деревне. У нас уже Республика, а вы все служите беям! Отдай мне мальчика, я отправлю его в военное училище в Стамбуле», – и отец, поверив ему, тайно передал сына этому человеку. В интервью говорится, что торговец зерном на какое-то время оставил мальчика у себя, даже не думая отправлять его в военное училище, а затем отвез в Анкару и продал в баню. Годы спустя жители деревни узнали об этом, но, поскольку повзрослевший мальчик был уже «не в состоянии покинуть баню», они его так и оставили.

Эти воспоминания показывают, что детям-рабам приходилось выбирать между жизнью в деревне по милости беев или жизнью вне ее, где они сталкивались с теми же опасностями насилия и эксплуатации. В любом случае, их положение было еще более уязвимым по сравнению с женщинами-рабынями.

Один из собеседников поведал, как в начале 1900‑х годов мальчика-сироту, чтобы тот не бедствовал в деревне, родной дядя продал работорговцу. Работорговец увез мальчика, которому было тогда 5–6 лет, в Стамбул и продал его в гарем одного египетского паши.

Этот мальчик-раб жил в гареме до 1928 года, пока паша не вернулся в Каир. После того как гарем был ликвидирован, мальчик нашел приют у других рабов в Стамбуле, работал на разных работах и в конечном итоге в 1940 году вернулся в родную деревню. Он был настоящим человеком из дворца, хорошо одевался, учил детей из богатых семей, и все называли его Сарайлы Ходжа («учитель из дворца»). Случилось так, что у него развилась тяжелая пневмония, Сарайлы Ходжу положили в больницу, и там обнаружилось, что он был евнухом. Испытывая глубокий стыд, Ходжа сразу после выписки из больницы покинул родные места.

До 1911 года существовали учреждения, куда рабы могли подать жалобу на свои несчастья, но со временем эта практика сошла на нет, а рабы превратились в «неуловимых призраков», которых покупали и продавали то в одном, то в другом месте.

В обществах, переживших войны и связанные с ними бедность и нищету, продажа детей была широко распространена, в том числе даже продажа свободных детей, оставшихся без присмотра: «Дети были наиболее предпочтительной группой, поскольку они, в силу возраста, были гораздо послушнее по сравнению со взрослыми. Таким образом, их легче было обучать, а точнее сказать, подчинять».

Черкесские переселенцы, среди которых, помимо полноценных семей, были разрозненные семьи, потерянные родственники, вдовы и сироты, прибыли на османскую территорию в состоянии крайней бедности и голода, многие из них были больны, и многим пришлось выбирать между рабством и смертью.

Одна женщина, муж которой был убит русскими, вернулась в дом своего отца с четырьмя детьми, и семья оказалась на грани выживания. Родственник женщины сказал ей: «Мы не сможем позаботиться о четырех детях, оставь одного, остальных я отвезу на побережье». Женщина сначала воспротивилась, но в конце концов была вынуждена оставить только самого младшего, остальных детей продали работорговцу в Анапе. Женщина вскоре умерла от тоски по детям, а оставшийся ребенок был сослан вместе с дядями в Синоп. Этот человек так и жил в Синопе и до самой смерти пытался отыскать братьев и сестру.

Выражение «отвезти на побережье» означало продажу в рабство и невозможность вернуться на Кавказ; эта фраза встречалась в рассказах моих собеседников неоднократно. Один из них рассказал, что, когда дед сердился на его шалости, он говорил по-черкесски: «Будешь плохо себя вести – я отвезу тебя на побережье!» Для этого человека, родившегося и выросшего в Центральной Анатолии, то есть далеко от моря, слово «побережье» стало пугающим воспоминанием, поскольку мальчик понимал, что для него оно обозначает нечто очень плохое.

В то же время десятки тысяч черкесских детей, осиротевших после массового переселения, были переданы в русские и казачьи семьи в качестве пленников. Там они русифицировались и были обращены в христианство.

Пожилые черкесы не хотели вспоминать и рассказывать о поражении, которое им довелось пережить. В беседах со мной часто звучали такие слова: «После окончания войны русские нас изгнали». Проигрыш и потеря родины задевали их гордость, а потому нежелание вспоминать стало своего рода противоядием от этой великой боли.

Некоторые из собеседников, соглашавшихся говорить о рабстве, упоминали о проданных детях и женщинах и при этом всегда добавляли, что человек, продавший их, «умер от горя». Эти слова могли быть правдой, а могли быть продиктованы верой в то, что человек, продавший своих детей, не может не умереть от горя, и спустя время это представлялось им свершившимся фактом. Мы никогда не узнаем, как все было на самом деле…

Молодая женщина осталась одна с тремя детьми и сумела добраться сначала до Трабзона, а затем до Самсуна вместе с другими черкесскими переселенцами. Это было большим достижением, поскольку не все, кто остался без поддержки, были так же удачливы, как она. Некоторые семьи теряли своих детей еще на побережье Черкесии, а русские и казаки находили их в лесу и на дорогах, иногда просто забирали у бедствовавших семей, крестили и принимали в свои семьи, давая им русские имена.

Так же было и в Османской империи: оставшихся без попечения взрослых сирот-черкесов правительство распределяло по домам в Стамбуле; сколько именно детей были так распределены, мы никогда не узнаем. Между тем воспитывали сирот, независимо от того, были они свободными или рабами, белые рабы, проживавшие в этих домах.

Рабам, которые уже были частью домохозяйства, приходилось помогать новоприбывшим адаптироваться, поскольку они говорили на местном языке, знали обычаи и традиции; это облегчало интеграцию детей и женщин в непривычную для них жизнь.

Мои собеседники высказывали мнение, что отказ Османского государства разрешить черкесам селиться в Стамбуле (лишь сирот и вдов можно было распределять по стамбульским домам) был актом ассимиляции и что ассимиляция была для них неизбежным исходом.

Мне доводилось слышать рассказы о том, что торговля детьми нелегально продолжилась даже в 1940‑х годах. В 1942 году турецкая семья из Анкары, которая не могла иметь детей, решила купить через посредника трехлетнего ребенка у бедной семьи из рода рабов. Другая семья решила взять ребенка, чтобы он был наперсником их детям, и старшие члены семьи советовали: «В дом не берут детей какой попало нации! Если уж берете, найдите черкеса!»

В устных рассказах часто встречались намеки на то, что проданные дети могли быть потомками русского дезертира, нашедшего убежище на Кавказе до 1864 года, или болгарина, захваченного во время восстания 1876 года, или армянина, спасенного в 1915 году.

Принято считать, что вовлечение белых в работорговлю произошло потому, что они были «красивее» других, а под красотой подразумевались светлая кожа, светлые или русые волосы, светлые глаза, вздернутый нос и высокий рост – и, конечно, они должны были быть здоровыми и энергичными. Турки, арабы и курды особенно ценили таких рабов. Однако полагаться исключительно на физические характеристики при изучении рабства не стоит: это может привести к ошибочным выводам.

Некоторые рассказчики вспоминали, что у них на родине, завидев красивого белокожего человека, говорили: «Белый как раб, красивый как раб». «Белый» было чуть ли не главным словом, которым пользовались для описания этих рабов; оно, помимо цвета кожи, намекало на европейское или славянское происхождение.

Один из собеседников рассказал мне, что в 1910‑х годах его дедушка уходил из деревни и через несколько месяцев возвращался с одной-двумя рабынями. Дед всегда отдавал предпочтение «белым рабыням» и, вернувшись с ними, одних выдавал замуж за других рабов, достигших брачного возраста, а других при необходимости перепродавал.

Хотя было известно, что кавказцы тоже обладали белой кожей, можно предположить, что выражение «белый как раб», используемое в народе, чаще всего относилось к русским, казакам и украинским пленным:

Для пожилых женщин определение «белый» было почти навязчивой идеей, они ласково говорили о ребенке: «Пушистый как хлопок», «Белый как снег», «Очень красивый, очень чистый, белый как снег». Эти выражения использовались среди черкесов как в Турции, так и в Сирии.

Связь между белизной и красотой была не только навязчивой идеей пожилых черкесских женщин.

Важно понимать и то, как сами черкесы определяли красоту и привлекательность. Например, Джабаги Бадж писал:

Высокий рост, подчеркнутый деревянными сандалиями на высокой подошве, высокий головной убор, корсет, стягивающий и без того стройное тело, и особая диета, исключающая полноту, создавали сказочную красоту.

Люди, с которыми я беседовал, также упоминали, что иностранцы могли воспринимать черкешенок как более высоких, чем они были на самом деле, из‑за таких элементов одежды, как высокие головные уборы и туфли на каблуке, которые не были видны под длинной юбкой. Женщины поддерживали стройность и прямую осанку с помощью корсетов и поясов, что чрезвычайно впечатляло иностранцев, описывавших их стройные фигуры и тонкую талию.

Французская энциклопедия «Toutes les femmes: Etudes» (1902) описывала черкесов так: «Ни одна другая кавказская раса не может сравниться красотой с черкесами. Их мужчины не менее красивы, чем женщины. Утверждают, что у них светлая кожа, длинная шея, белое лицо, густые волосы, чаще всего черные, но иногда рыжевато-каштановые или светлые…»

Одержимость красотой была связана не только с рабами; для первых руководителей республиканской Турции красота стала «национальной» задачей. Конкурсы красоты были представлены общественности как показатель цивилизованности и элемент модернизации, а участие в них всячески поощрялось.

Когда газеты начали публиковать фотографии, стало очевидно, что немусульмане проявляют к конкурсам больший интерес. Когда в 1932 году Кериман Халис Эбжноу, абхазка по происхождению, была избрана мисс мира, ее успех был приписан «благородной красоте турецкой расы, добродетели и высоким способностям турецкой женщины». Когда же во время поездки в Египет выяснилось, что Кериман Халис происходит из знатного абхазского рода, миф об истинной национальной красавице развеялся, и ее срочно отозвали в Анкару.

Сын, видимо, увидел в социальных сетях объявление и стал настаивать на том, чтобы пойти в танцевальный коллектив, изучать кавказские танцы. Но я сказал ему: «Нет, нам это нельзя. Уже я, твой отец, отказался от черкесской идентичности и не собираюсь к этому возвращаться, тебе-то зачем?» Но он меня не послушал. У его матери, видимо, есть албанская кровь, он в нее – упрямый. Пошел и записался в клуб! Парень симпатичный, высокий, как и я, его отец… Однажды вечером жена принесла бланк, который ей дали в клубе танцев для регистрации. Я посмотрел и увидел там графу, в которой следует указать, из какой мы деревни, и другую графу, где спрашивают наши родовые фамилии…

Я так расстроился, разозлился, что не могу передать! На дворе 2009 год – а они спрашивают такие вещи! Дай Бог мне никогда такого больше не видеть! Его мать не знает о нашем рабском прошлом, и что мне теперь делать? Только я и Аллах знаем, как я переживал в ту ночь… Мой сын сходил на три занятия, завел друзей, витает в облаках… Он хочет продолжать, а я не знаю, на что решиться. Однажды утром он спросит: «Папа, какая у нас родовая фамилия?» Что я ему скажу? А если он позвонит с таким вопросом дедушке, тот умрет от позора! Я много лет совсем не пил, но в тот день пошел в дешевую забегаловку и напился… По дороге домой, пока меня никто не видел, я плакал. Только под утро пришел домой, а на столе лежит этот бланк. Что же, я взял ручку и заполнил.

Наша родовая фамилия Вунеут!

…Да, сынок, все верно, но я не могу говорить плохо о своем муже и его семье! Они умерли, и тот период тоже закончился, да упокоит их Аллах…

К сожалению, я не смогу вас принять, прошу прощения! Я в Измире, и дело не только в том, что я далеко от вас, но еще я стара, мне нужно держаться подальше от всего, что причиняет боль. Мои сыновья, племянники, никто не знает моего прошлого, моего детства, моей семьи…

А я давно все забыла…

Я родился в Марселе. Даже если бы я не родился там, меня бы приняли за француза, потому что чистокровный француз не мог бы быть больше похож на француза, чем я. Моя семья покинула деревню и в 1966 году перебралась во Францию; ни Анкара, ни Стамбул не подошли, и в итоге нашим домом стал Марсель. Дома мы говорили на черкесском, в школе я учил французский, а когда в 1998 году приехал в Стамбул по делам, улучшил свой турецкий. В нашей фирме работал один черкес, и как-то к случаю я упомянул, что я тоже черкес. Спустя две недели он пригласил меня на свадьбу в своей семье. Я был так взволнован, что пошел и купил новый блейзер с огромным серебряным гербом, напоминающим герб марсельского княжества, на левой стороне груди. Просто блеск…

По дороге я позвонил маме и сказал: «Мадам, сегодня вечером я иду на свадьбу, может быть, какая-нибудь девушка покорит сердце твоего сына», – на что она холодно ответила: «Иншаллах», – потому что ей все это не очень понравилось. Я пришел вовремя. Черкес из нашей фирмы познакомил меня в тот вечер со своими друзьями, и я со всеми подружился. Когда вечер подошел к концу, вокруг почти никого не осталось, и мы пили чай, к нам подошел тамада лет шестидесяти пяти. Вначале он внимательно меня разглядывал, и я уже собирался встать и уйти, как тамада начал задавать мне вопросы: «Парень, как тебя зовут? Откуда ты? Чья ты родня?» Я с улыбкой назвал свое имя, сказал, откуда родом и что сам я из Марселя, в надежде поскорее закрыть тему. Но он продолжил: «Я знаю те места, чья ты родня?» Тогда я назвал фамилию, которую слышал от отца.

Когда тамада услышал наше семейное имя, он резко встал и сказал, нахмурив свои густые брови: «Как такое может быть?! Эта семья живет совсем в другом месте!» Я впервые оказался в том обществе, и меня вывели из себя, когда объявили лжецом. Я встал, но никак не мог застегнуть пиджак, чувствуя, как мое лицо краснеет, как на лбу выступает пот. Наконец, застегнув пуговицы и сделав шаг вперед, я громко сказал ему: «Послушайте, дядя, мы были рабами этой семьи!»

Вынужденный вспомнить о рабском прошлом моей семьи, я уже сделал шаг, чтобы выйти, но тамада, неожиданно для меня, быстро схватил меня за руку и, поклонившись, стал каяться: «Да накажет меня Аллах! Прости, я не знал!»

Не помню, как я вырвал у него свою руку и выбежал на улицу, но, когда пришел в себя, понял: единственное, что у меня осталось от того вечера, – это герб с серебряной вышивкой на блейзере.

Моя бабушка прожила долгую жизнь и умерла в 1984 году в возрасте девяноста двух лет. Она родилась в Бешикташе и рассказывала, что в детстве ее отправили во дворец наместника Египта. Через десять лет, когда наместник Египта умер, вместе с другими обитателями дворца она переехала в особняк в Бейкозе, а в 1925 году вышла замуж за моего деда и поселилась в Ускюдаре. Она была очень похожа на Вивьен Ли в фильме «Унесенные ветром». Ее кожа была белоснежной, нос тонкий, словно нарисованный карандашом, и все обращали внимание на ее необычную внешность…

Приподнятые брови и горделивая осанка делали ее настоящей дворянкой-черкешенкой. Каждую субботу она встречалась с другими женщинами из старого дворянства, и у них на столе обязательно была «курица по-черкесски».

Да, она называла себя черкешенкой! Но ее черкешество заключалось в невероятной красоте, горделивой осанке и неизменной любви к этому блюду – курице по-черкесски. Позже я узнал от черкесских друзей, что у черкесов нет такого блюда.

Кем бы по национальности ни была моя бабушка, да покоится она с миром…

В 1940‑х годах моя мама была рабыней. Когда мама обслуживала гостей в доме и совершила какую-то оплошность, старшая хозяйка дома наказала ее, заперев в конюшне. Когда было уже пора кормить меня, своего сына, грудью, ей все еще запрещали выйти из конюшни!

Мама умоляла, мучаясь от боли, молоко начало течь, и одежда им пропиталась, но старшая хозяйка настаивала: «Нет, она должна понести наказание!» Моя мама плакала в конюшне, прося принести ей ребенка, а я плакал от голода в нашей комнате. Не знаю, сколько это продолжалось, но в конце концов старшая хозяйка смягчилась и позволила моей маме кормить меня грудью, не выходя из конюшни.

Мама умудрилась кормить меня через узкую щель приоткрытых ворот конюшни, в то время как моя сестра Ханифе держала меня так, чтобы я мог пить материнское молоко, а старшая хозяйка наблюдала за нами… Да настигнет ее кара Божья! Да будут прокляты все, кто жил в этом доме и даже в этой деревне!

Я вырос в двухметрового мужчину, и, хотя смотрю сейчас на Босфор с высоты моего дома в Бейкозе, я как будто так и остался у ворот той конюшни!

Эта книга написана для того, чтобы осветить малоизвестную историю последних белых рабов, живших на нашей планете, на территории от Восточной Европы и Кавказа до Османской империи, а затем Турецкой Республики, с помощью их собственных свидетельств и воспоминаний их близких. Герои этой книги, белые рабы, несмотря на все формы унижения и отчуждения, сумели выжить и заслужили наше восхищение своими достоинством и стойкостью.

Эта книга отправляет читателей в более чем двухсотлетнее путешествие, чтобы услышать забытые и едва слышные голоса белых рабов, увидеть их жизнь, полную страданий. Наше путешествие начиналось с неизвестной истории народов, которые различными способами приобретали белых рабов на обширных территориях, простирающихся от русских до крымских степей, от высоких гор Кавказа до Средиземноморья и Ближнего Востока. В книге рассматриваются рабовладельческие практики, описывается черкесская и османская рабовладельческая система как структура, частью которой были белые рабы.

Черкесы, привезенные ими рабы и обычаи рабовладения, прошедшие различные этапы на османских землях, рассматриваются в контексте исторического прошлого, на основе архивных документов, а также свидетельств и воспоминаний. Желание торговцев получить более высокую прибыль, продавая людей, привезенных с Кавказа, в качестве «черкесских рабов», привело к тому, что впоследствии термин «черкесские рабы» стал использоваться чаще, чем «белые рабы».

Торговля белыми рабами в Османской империи с XIX века велась за счет пленных, похищенных или проданных людей, приобретенных у различных народов. Этих людей предлагали на рынке черкесские, абазинские и грузинские феодалы, а также их османские партнеры: турки, греки, лазы и курды. С начала XIX века увеличившееся количество белых рабов, продаваемых под видом черкесов и занятых во дворцах и в поместьях, привело к образованию так называемой «власти рабов», ставшей модой в крупных городах. Белые рабыни, вошедшие в эти дома в качестве наложниц или служанок, со временем становились женщинами гарема и хозяйками поместий, что способствовало процветанию рабовладельческой торговли.

В некотором смысле рабство поддерживало, прославляло и увековечивало само себя, распространяясь на другие дома в качестве модного обычая. Рабыня, заключившая брак с мужчиной своего социального статуса и передавшая его своим детям и внукам, укрепляла свою власть в доме, делая его обитателей похожими на европейцев не только внешне, но и по обычаям.

Несмотря на официальный запрет торговли белыми рабами (1911), отмена рабства так и не была осуществлена, что позволило этому явлению сохраниться практически до наших дней. Усилия и работа Черкесского общества солидарности и сотрудничества (Çerkes İttihad ve Teavün Cemiyeti), посвященные отмене рабства, не одобрялись некоторыми рабынями и наложницами, жившими в гаремах и особняках. Мы приоткрыли завесу, скрывающую от посторонних глаз жизнь рабов и наложниц в гаремах и особняках, и позволили себе переосмыслить ее, представляя себя на их месте. Разница в восприятии белого рабства в гаремах, особняках и сельской местности, а также в различных городах, поселках и деревнях заставила нас отправиться в путешествие по следам драматичных судеб самых разных людей.

Неслучайно османская модернизация была осуществлена поколением, выросшим в высших слоях общества городов, таких как Стамбул и Каир. Она непосредственно связана с историческим наследием белых рабов, которые веками переносили традиции своих народов, ассимилируясь в османском обществе и в то же время влияя на культуру, обычаи и уклад жизни Османской империи.

Османские дети, женщины, прислуживавшие рабам, и даже их хозяева постепенно становились похожими на белых рабов, перенимая их привычки, манеру одеваться, даже религиозные обряды. Через них в османское общество проникали элементы другой культуры, такие как новые формы одежды, свобода в общении между мужчинами и женщинами, танцы и застольные традиции, которые все больше вытесняли традиционные османские обычаи и нормы.

После того как Османская империя распалась и полностью прекратила свое существование, последний османский султан Мехмед VI был свергнут и покинул столицу на британском военном корабле, а гарем султана был распущен, влияние белых рабов, их социальная власть и культурное наследие постепенно сошли на нет. Последние представители класса белых рабов либо вернулись в родные деревни, либо остались в прежних домах, старея на глазах у хозяев, либо ассимилировались в новых семьях, осуществляя новые социальные функции, далекие от тех, что им приходилось выполнять в их рабском прошлом.

И хотя многие из них в конце концов обрели свободу, большое число белых рабов так и ушли из жизни рабами. Тем не менее их голоса наконец услышаны, а их истории и опыт вписаны в современную историю человечества.

Cherkasov A. A. The Circassian Slave Narratives (A Documentary Collection) / Черкасов А. А. Черкесские невольничьи повествования (Сборник документов) // Былые годы / Bylye Gody. Российский исторический журнал. 2020. Т. 57. № 3–1. P. 1415–2207.

Erdem H. Slavery in the Ottoman Empire and Its Demise, 1800–1909. London: Macmillan Press; New York: St. Martin’s Press, 1996.

Fisher A. W. Chattel slavery in the Ottoman Empire // Slavery & Abolition. 1980. Vol. 1. № 1. P. 25–45.

Karamürsel C. The Uncertainties of Freedom: The Second Constitutional Era and the End of Slavery in the Late Ottoman Empire // Journal of Women’s History. 2016. Vol. 28. № 3. P. 138–161.

Lewis B. Race and Slavery in the Middle East: An Historical Enquiry. New York: Oxford University Press, 1990.

Murray Lt. The Circassian Slave; or, The Sultan’s Favorite: A Story of Constantinople and the Caucasus: in 3 vols. London: W. Strange, 1856.

Peirce L. P. A Spectrum of Unfreedom: Captives and Slaves in the Ottoman Empire // Freedom: A History from Ancient Rome to the Present / Ed. by V. Traub et al. New York: Oxford University Press, 2021. P. 75–98.

Roxolana in European Literature, History and Culture / Ed. by G. I. Yermolenko. Farnham: Ashgate Publishing, 2010.

Toledano E. R. The Ottoman Slave Trade and Its Suppression, 1840–1890. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1982.

Women and Slavery in the Late Ottoman Empire: The Design of Difference / Ed. by M. C. Zilfi. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Янычары – военно-профессиональное сословие в османской армии, составлявшее основу профессионального войска. Бекташи – суфийский орден, основанный в XIII веке Хаджи-Бекташем, состоявший в основном из перешедших в ислам православных и униатов.

Куруш (турецкий пиастр) – серебряная монета весом около 20 г.