Много мифических образов создалось народными поверьями, однако все они, несмотря на свой антропоморфизм, более или менее сливаются с различными частями природы неодушевленной, со стихиями огня, света, воды; все они более или менее удалены от человека. Не так представляет себе народ ведуна и ведьму. И тот и другая не являются в недоступной таинственности, напротив, простолюдин их близко знает и входит с ними в частые столкновения; он даже укажет на известные лица своей деревни как на ведуна и ведьму и посоветует их остерегаться. И ведун, и ведьма живут между людьми и ничем не отличаются от обыкновенных людей, кроме небольшого хвостика. Всякое село имеет своего ведуна; на Украине верят, что нет деревни, в которой не было б ведьмы[1]. К ним прибегают в беде и просят помощи и советов. Если им и приписывают часто злые, враждебные действия, то во многих случаях ведун и ведьма для крестьянина необходимы: помощь их вполне удовлетворяет пониманию и требованиям простого человека. Рассматривая ближе народные верования, нельзя не заметить, что в данном случае враждебный характер есть также результат позднейшего влияния, как это замечается и относительно других поверий. В язычестве ведун и ведьма имели благое чистое значение, которое прекрасно раскрывается и филологическими данными, и многими остатками древнейших верований в народном быту.

Слова ведун и ведьма, вместе со словами ведовство, ветьство, ведомый, происходят от глагола ведать, точно так, как синонимические им слова знахаря и знахарки происходят от глагола знать. От одного корня с словом ведать происходит и слово вещать, что особенно видно из сложных по-ведать и по-вещать (по-вестить), имеющих тождественное значение. Если станем рассматривать значение тех слов, которые происходят у славян от корня вед, вет (вит), вящ, то увидим, что все эти слова имеют близкую связь и что объяснение их кроется в языческих преданиях народа. Слова эти создались в эпоху языческого развития и послужили первоначально для выражения религиозных представлений. В словах ведать, вещать (вечать), вече (народное собрание, суд), вещба, вещун (вещунья), ветия (вития), весть, вещий, предвещать (предсказывать), предвозвещать – заключаются понятия[2]: предвидения и прорицаний, сверхъестественного знания, свободной поучительной речи и суда. Слова вещий, вещун, означающие в современном языке умного, говорливого и проницательного, в древнем языке имели преимущественно значение религиозное, сверхъестественное. У Всеслава, рожденного от волхования и обращавшегося в различных животных, – вещая душа была в теле[3]. Летописец, рассказывая, что В. Князь Олег был прозван вещим, прибавляет: «бяху бо людие погани и невеголоси»[4]. Оба эпитета и поганый, и невеглас старинными памятниками употреблялись для означения всего языческого, не просвещенного христианством. Ясно, что слово вещий имело религиозный смысл. Этим эпитетом наделен в «Слове о полку» Боян; персты его также названы вещими[5]. Ведуна народ считает тождественным колдуну; ведовство и ветьство – значат волшебство, колдовство; колдуньи в летописи и старинных памятниках называются вещими женками, бабами кудесницами и женами чаровницами[6]. Таким образом, понятия ведун и ведьма (ведунья) имеют несколько синонимических выражений. Кудесник[7], по объяснению Памвы Берынды – чаровник, происходит от слова кудеса (чудеса – чудо, чудный и чудесный, т. е. таинственный, непостижимый). Кудеса теперь означают святочные гаданья, игры и особенный обряд, представляющий остаток древнего жертвоприношения очагу. Чаровник[8] – чара, чаровать, чарующий, очаровательный: все эти слова указывают на смысл религиозный. Чарами в народных поверьях обозначаются особые таинственные обряды, совершаемые для отогнания нечистой силы, излечения болезней, напущения на врага бедствий и т. п. Колдовством теперь называют совершение чар и произнесение заговоров (зa-говорить то же, что за-вещать), следовательно, все то, что составляло принадлежность древнего богослужения, ибо чары и заговоры представляют остатки языческих жертвоприношений, очищений, мольбы, гаданий, врачевания и предсказаний. Ко(а)лдун, колдовство[9] происходят от славянского корня колд, калд, клуд, куд и означают сожжение (жертвоприношение), очищение и того, кто совершает жертву и очищение[10]: филология здесь вполне подтверждает то народное понятие, какое составилось о колдовстве. Наконец, остается еще один важный синоним словам ведун и кудесник, это – волхв, слово, часто встречающееся во «Временнике» Нестора[11], упоминаемое до сих пор в лубочных сказках и уцелевшее в некоторых провинциальных наречиях[12]. Волхв – völho от снкр. валг – светить, блистать, как слово жрец от жреть, гореть. Отсюда видно, что слово волхв синоним слову жрец; но последнее представляет славянскую форму, а первое есть имя индоевропейское, следовательно, древнейшее. Слово волхв указывает, следовательно, на поклонение свету и на жертвоприношения[13]. Таким образом, из рассмотрения слов, синонимических ведуну и ведьме, находим, что в словах этих лежат понятия сродственные, которые в язычестве имели смысл чисто религиозный, именно понятия: таинственного, сверхъестественного знания, предвидения, предвещаний, гаданий, хитрости или ума, красной и мудрой речи, чарований, жертвоприношений, очищений, суда и правды и, наконец, врачевания, которое сливалось в язычестве с очищениями. В Вологодской губ. вещетинье значит лекарство; в одной старинной песне жена, притворясь больной, посылает своего мужа: «Ты поди дохтуров добывай – Волхви-то спрашивати»[14]. Все приведенные нами названия самым значением своим указывают на служителей божества; названия эти составились как обозначение тех или других особенно наглядных признаков языческого богослужения: кудесник и чаровник указывают на таинственность, сверхъестественную силу, творчество; колдун, волхв и жрец – на служение божествам света, жертвоприношения и очищения; наконец, ведун и знахарь обнимают собой более широкий круг понятий, потому что в корне этих названий лежит ведение, знание. В языческую эпоху народного развития ведение понималось как чудесный дар божества; весь объем понятий сосредоточивался в умении понимать таинственный язык обожествленной природы, наблюдать и истолковывать ее явления и приметы. Ведение это было высшей премудростью: оно тесно соединяло человека со священными стихиями воды, огня, света, над которыми гадали и предсказывали, которым молились и приносили жертвы, и силой которых раскрывали правду (судили) и совершали очищения. Под понятие ведения подходили все религиозные обряды: это было полное знание языческого богослужения и его значения в разных случаях жизни.

Филологические указания не только вполне подтверждаются поверьями и преданиями народными, но в них получают еще более определительности и ясности. Поверья и предания предоставляют нам в данном случае такие интересные подробности, которые живо воссоздают эпоху давнопрошедшую, старину незапамятную. «Волсви и бабы кудесницы богомерзкая и множайщая волшебствуют», – говорит одна старинная рукопись[15]. Колдуны, ведьмы, знахари и знахарки до сих пор еще занимаются в разных местах обширной Руси очищениями и врачеваниями, что одно и то же. Болезнь народом рассматривается как нечистая сила, которая после очищения водой и огнем, как стихиями священными, светлыми, спешит удалиться. Народное лечение основывается главным образом на окуривании, сбрызгивании или умывании и дуновении, причем произносятся на болезнь заклятия[16]. Колдуны и колдуньи только и могут прогонять нечистую силу; а потому их призывают для унятия кикимор, чужого домового и разных враждебных духов, поселившихся в какой-либо избе. Они обмывают притолки от лихорадок, они объезжают с различными обрядами поля, чтобы очистить их от всяких гад и насекомых[17]. Колдуны и знахари необходимы при свадебных обрядах; они защищают молодых и весь свадебный поезд от нечистой силы и чар. Нечистая сила, враждебная жизни, особенно гибельно действует на молодую чету, ибо брак есть источник для развития новой жизни. Оттого-то молодых более всего надобно беречь от нечистой силы; воротясь от венца, они переезжают через куль зажженной соломы и таким образом очищаются от всего злого, враждебного; спальню молодых объезжает конюший с обнаженным мечом во всю первую ночь. Но этого мало. При всякой свадьбе необходим колдун, который бы сберегал молодых от всякой порчи. В Пермской губернии при невесте всегда находится знахарка, а при женихе – знахарь. Знахарь едет впереди свадебного поезда, сопровождающего молодых к венцу, – с озабоченным лицом, озираясь по сторонам и нашептывая: это значит, что он борется с нечистой силой, которая строит молодой чете козни[18]. К волхвам даже приносили детей, и они давали им языческие имена и навязывали ладанки, амулеты (наузы), которые служили предохранительным средством против всякого сглаза, чар и влияния нечистой силы. В окружной Царской грамоте 1648 года сказано:

В Слове св. Кирилла о злых духах проповедник восстает против того же обычая:

Вообще, во всех трудных случаях жизни, когда приключится беда, нападет на сердце кручина, случится дома пропажа (например, украдут корову или отгуляет лошадь и т. п.), угрожает ли ненавистный враг, – во всех этих случаях крестьянин просит совета у колдуна и ведьмы и прибегает к их помощи[20]. Колдун и ведьма, по народному убеждению, тотчас отгадывают вора и открывают потерянную вещь. И колдун, и ведьма занимаются гаданиями и предсказаниями. Краледворская рукопись говорит, что Кублай сбирал чародеев и знахарей, и те ему гадали: достанется ль его войскам победа или нет? В. Кн. Олег спрашивал у волхвов, от чего он умрет? Один волхв отвечал ему: «Князь, ты умрешь от любимого коня». Рассказавши о том, как сбылось это предсказание, летописец прибавляет: «сe же дивно есть, яко от волхования сбывается чародейством». Тот же дар предвещания имели и все другие волхвы, о которых упоминает летописец: все они предсказывали будущее[21]. Заговоры, эти обломки языческих молений, главным образом произносятся знахарями и знахарками. В заговорах делается обращение к божествам света; тот, кто произносит их, умывается росой и становится на восток солнца красного[22]. Силой заговоров знахари и знахарки уничтожают кручину, прогоняют болезнь, изменяют злобу на любовь, умиряют несчастную любовь, ревность и гнев, вызывают сочувствие и проч.[23] Колдуны и ведьмы собирают таинственные чудодейные травы и коренья, приготовляют целебные мази и снадобья; в сказках они являются владетелями живой и мертвой воды, ковра-самолета, чудесных коней[24]. Все рассказанные нами предания и поверья очень ясно указывают, что некогда колдуны и ведьмы, и именно в язычестве, имели значение не только благотворное, но и богослужебное, т. е. по преданиям и поверьям – они являются служителями богов светлых, чистых.

Выше мы указали связь имен ведуна и ведьмы со словами вещать, предвещать, заговаривать. Такая связь основанием своим имеет языческие религиозные убеждения, некогда жившие в славянине. Богослужение его главным образом выражалось в мольбе и предвещаниях, которые сопровождали собой и жертвоприношения, и гадания, и очищения, и игрища[25]. Остатки этих старинных молений и предвещаний уцелели в заговорах, заклятиях, загадках и некоторых народных обрядовых песнях. Священное значение речи, обращенной к божеству или поведающей волю божества, требовало выражения торжественного, стройного; с другой стороны, все народы, на первоначальных, младенческих ступенях своего развития, любят песенный склад речи, который звучнее, приятнее говорит слуху и скорее напечатлевается в памяти. Первая молитва у всякого народа была и первым песнопением; в заговорах и заклятиях до сих пор замечается метр и народная рифма; то же должно сказать о загадках и некоторых старинных пословицах и поговорках[26]. Вот почему песни получили для народа священный характер; происхождение их приписано божественной силе. По мнению украинцев, песни не слагаются народом; но когда заиграет море, из его вод выходят морские духи и поют песни; люди приходят к берегам и учатся у них. Словаки поют:

В чешской старинной песне Славой говорит брату:

Иоакимовская летопись говорит о жреце Богомиле, что он сладкоречия ради наречен Соловей[28]. То же название соловья «Слово о полку Игореве» дает певцу Бояну[29]: «о Бояне, соловию старого времени!». Боян налагал на струны свои вещие персты: «они же сами князем славу рокотаху»[30]. Боян был вместе и певец, и музыкант: в это отдаленное время песня и музыка сливались; и та и другая взаимно дополняли себя и равно были необходимы при языческом богослужении. Боян был народный певец – музыкант, слагатель песней, подобно теперешним бандуристам, кобзарям (у малороссиян) и слепцам-музыкантам (у сербов), которые ходят по селениям и на играх, торжищах и многолюдных собраниях распевают народные думы, наигрывая в то же время на бандуре, кобзе и гуслях[31]. О таком же певце говорит «Слово о полку», воспоминая о Святославовом песнотворце старого времени, а Краледворская рукопись – рассказывая о Забое. Забой был и певец, и музыкант, и защитник богов, и жертвоприноситель; песнь Забоя говорит о богах. С песней соединялась не одна музыка, но и пляска. Хоровод (коло), и теперь напоминающий своей формой, местом и временем совершения отдаленную языческую старину, соединяет в себе и пляску, и пение в одно и то же время. Славяне издавна слыли народом, любящим песни и пляски – и недаром. Они все воспевают: и рождение, и свадьбу, и похороны; все игры их непременно сопровождаются песнями и пляской, так что составилось выражение: играть песни[32]. Связь песни с обрядами и играми прямо свидетельствует за их религиозно-богослужебное начало и значение. Песни и пляска тем более были необходимы для языческого богослужения, что это последнее требовало пиров, на которых вкушали от жертвенных яств и напитков, требовало игрищ, которыми выражалось торжество светлой силы жизни. Вот почему в старинных песнях заключилось так много языческих преданий, почему в них вся природа является одушевленной, грустит и радуется: месяц, солнце и звезды, орлы, соколы и вороны, деревья и пр. – все живет полной жизнью[33]. Песня, как и заговор, получила у славянина чудесную, чародейную силу, которой боги вызываются на помощь и покровительство. В Ипатьевской летописи рассказывается об одном гудце, песни которого имели такую же силу, как зелье. Славяне приписывали песням целебное свойство от всех болезней и душевных недугов[34]. Музыка у всех народов, в их первоначальном быту, считалась даром светлых божеств: они-то научают этому сладостному искусству. Лужицкое gusslowasch – колдовать, gusslowar – колдун и польское gusla – колдовство сродни с нашим словом гусли[35]. Певцы, скоморохи воссылали мольбы, произносили заклятия и заговоры, делали предсказания. Оттого-то Боян, внук Велесов, назван вещим, смысленным[36]. Такое значение песни, музыки и пляски объясняет, почему христианство посмотрело на них так неприязненно, назвало их бесовским делом. В песнях, музыке и пляске оно справедливо видело остатки язычества[37]. В стихе о Страшном суде поется, что грешникам, осужденным на вечную муку, будет сказано: «вы в гусли-свирели играли, скакали, плясали, все ради дьявола». На лубочной картине, изображающей скомороха, встречаем знаменательную надпись: «Бог создал – иерея, а дьявол – скомороха». Сопоставление скомороха с иереем прямо указывает на богослужебное значение первого во время язычества[38].

Все рассмотренные нами данные приводят к тому заключению, что у славян были свои служители богов – и мужчины, и женщины, и ведуны, и ведуньи. Но какое они имели значение среди славянских общин? Составляли ль особенный класс или нет? Какое занимали место в совершении религиозных обрядов? К какой эпохе, наконец, надо отнести появление этих лиц – в истории славянского язычества?

Отправление богослужения и приношение жертв первоначально принадлежало главе рода или семьи, следов., старшим, будут ли это мужчины или женщины – все равно[39]. С перенесением верховного значения родоначальника на князей отправление богослужения перешло к этим последним, разумея богослужение общинное, публичное. Родоначальники отдельных родов и даже отцы семейств удерживали по-прежнему свое священное значение, но только в кругу своего отдельного рода и семьи. Но верховным жрецом, священнослужителем для целой общины, соединившей в себе многие племена и роды, был князь, хотя он и обязан был решать все религиозные вопросы сообща со стариками.

Отсюда объясняются слова Нестора о совещании Владимира Великого со старцами и боярами относительно изменения веры, о приговоре старцев бросить жребий на отрока и девицу – для принесения богам в жертву. Вместе с постепенным развитием общинного быта у славян, вместе с утверждением княжеского управления необходимо начинает развиваться и публичный характер их богослужения, празднеств и игрищ религиозных. На игрища и празднества роды начинают сходиться «межи селы» и совершают их вместе; божества, воплотившиеся в образы человеческие, изображаются в истуканах (кумирах), которые поставляются на открытых для народного поклонения местах. В это время становится необходимым, чтобы выделились из общей массы народа люди, которым можно бы было вверить надзор за чистотой священных мест и охранение кумиров от внешних физических влияний. Сверх того, к той эпохе языческого развития, когда богослужение начинает принимать характер общественности, публичности, относится начало затемнения мифов и образование таинственного религиозного языка. Прежде и миф был общедоступен, и язык, которым выражался его смысл и его соотношения с другими мифами, – для всякого понятен. И когда божества из простых явлений природы облекаются в человеческие формы, получают субъективность и все человеческие страсти и побуждения, тогда миф затемняется и те выражения, которые понятны в приложении к простому явлению природы, делаются загадочными в отношении к его персонификации. Язык религиозный принимает характер таинственный: является заговор и загадка. Знать смысл мифов язычества, понимать язык заговоров и загадок уже не могут все, а только некоторые избранные, посвятившие себя этому священному ведению, знанию. Мало-помалу, путем чисто фактическим, начинают выделяться из народа люди, одаренные большими способностями и пользующиеся потому бо́льшим влиянием. Действуя более или менее под религиозным увлечением, они являются народными учителями и предвещателями: им понятен смысл древних мифов и религиозного языка, они в силах разгадывать и объяснять всякие приметы и гадания, они знают таинственную силу трав и очищений, они могут совершать все чародейной силой заговора. Это ведуны и ведуньи, волхвы или кудесники и кудесницы. В народе рождается убеждение, что они, как близкие к божествам и понимающие их знамения, одарены даром предвидения, знают волю богов и могут открывать правду. Ведун, следовательно, есть тот, кто более знает религиозные тайны, кто дарованиями своими (умом, речью, поэтическим даром) возвышается над всеми другими. К подобным вещим людям и начинает прибегать народ в нужде для испрошения помощи и совета. Помощь ведуна и ведуньи состояла в том, что они возносили богам молитвы и приносили жертвы, ибо им известна была могучая сила мольбы (впоследствии – заговоров, нашептываний и заклятий), жертвы (впоследствии – чар) и связанных с ними очищений. Ведуны нисколько не мешали религиозно-богослужебному значению родоначальников; те и другие не исключают взаимно себя и одинаково пользуются народным уважением, тем более, что первоначально ведуны выделяются из числа тех же стариков, начальников родов и семей и особенного класса не составляют. За такое положение говорят даже современные представления колдуна и ведьмы и все предания и поверья, имеющие соотношения с древним языческим богослужением. В народе даже существует убеждение, что тайная наука волшебства хранится в семействах, передаваясь из рода в род, от отца к сыну[40]. Первое известие о волхвах-кудесниках находим в летописи, в рассказе о княжении Олега; следовательно, появление волхвов совпадает с известием о кумирах. Впоследствии из волхвов должно было образоваться сословие жрецов, в том смысле, как мы теперь понимаем это слово. В старинном нашем языке слово жрец было известно. Кирилл Туровский говорит в одном «Слове»: «не окропиша его завистивии жьрци», Иоакимовская летопись также упоминает о жрецах[41]; но как понимать эти места? Жрец здесь – особенное название волхва, и ему принадлежало то же значение, что и волхву. Приписывать нашим славянам отдельное сословие (класс) жрецов, как это было у других народов, имевших вполне развитую мифологию, не позволяют все достоверные известия о их быте. Филологически слова жрец и волхв – тождественны; оба они указывают только на одну сторону языческого богослужения, на служение огню и сожжение жертв[42], как другие синонимические названия указывают на другие стороны богослужения. Впрочем, колдун также означает жертвоприносителя; а кудесами называются: а) коляда, праздник, в который совершалось заклание свиньи, и б) жертва домовому. С большим развитием публичного характера в языческом богослужении славян волхвы могли бы усвоить себе религиозное значение исключительно и образовать отдельное сословие (класс); но такой переворот в религии требовал медленного, долгого процесса, который далеко не успел совершиться, когда появилось на Руси христианство. Вообще, надо заметить, что конечное развитие язычества у нас представляется в тех неустановившихся формах, которые прямо говорят об его переходном состоянии из религии отдельных родов и племен в религию публичную, общинную.

Колдуны до сих пор пользуются в народе большим уважением; на пирах им принадлежит первое место; их более других стараются угостить и употчивать[43]; народ охотно прибегает к их помощи и совету. Тем не менее поверья о колдунах и колдуньях в течение многих столетий должны были во многом измениться, утратить свою прежнюю доступность и слиться с многими поверьями позднейшего образования, искусственность которых обличает их недавность. Таково, например, различие ведьм на природных и ученых[44]. Все приведенные выше названия в народе часто заменяются одно другим, но иногда и различаются; так, уверяют, что ведьма не то, что ворожея и чаровница. Причина такого различения заключается в том, что самое название ведьмы, а равно и колдуна, потеряло прежнюю ясность; с этим именем для народа соединились все остатки языческих поверий и тот враждебный характер, который придан им в христианскую эпоху; между тем бабы-ворожейки, бабы-лечейки удержали за собой только общедоступное благотворное значение ведьмы: они врачуют болезни и отгадывают скрытое. Поэтому самые загадочные предания и поверья соединены с представлениями ведьмы и колдуна (ведуна); все эти предания и поверья имеют чисто мифическое значение, и, рассматривая их, мы еще более убедимся в сделанных уже нами выводах.

Народные поверья приписывают ведьмам и колдунам: 1) полеты на Лысую гору, 2) скрадывание светил и доение коров и 3) превращения. Прежде, нежели станем рассматривать эти поверья, укажем на то, как представляет себе народ ведунов и ведьм. Ведуны представляются стариками, ведьмы – и старухами, и молодыми. Старых женщин часто в брань называют ведьмами; но в народе ходит также сказание о трех сестрах – девицах, которые поведмились (сделались ведьмами) и стали творить чудные дела. Вообще, о ведьме говорят, что она или старуха незапамятных лет, или молодая красавица[45]. Такое представление сделается совершенно понятным, если вспомним, что языческое богослужение и жертвоприношения совершались старшими в роде, стариками и старухами и что во всех религиозных обрядах девы принимали живое и непременное участие. Священно служебное значение старейших вполне объясняется родовым, патриархальным бытом славян, а священно служебное значение дев – самим характером язычества, которое выше всего поставляло творческую силу молодости, красоты и плодородия и которое обожало красную девицу зорю и самое Солнце первоначально представляло в образе юной и прекрасной женщины. Полнота девственных сил, обещающих развитие новой, юной жизни, не могла не вызвать особенного уважения и сочувствия. У западных славян были жрицы – старые женщины и девы[46]. Что у нас девы имели религиозное освящение и участвовали в богослужении, это свидетельствуется всеми игрищами и старинными обрядами: так, на Красную горку девицы встречают солнце с хлебом и песнями[47]. Песни народные приписывают девицам чародейную силу: они могут оборачиваться и составлять таинственные зелья. Особенно любопытна песня о том, как девица составляла зелье; песня эта сохранилась во многих вариантах и подробно передает этот волшебный обряд:

В Краледворской рукописи рассказывается: когда явилась княжна Любуша в белой одежде и села на отчем столе, среди собранного веча —

В подлиннике: «две вегласны деве, выучене вестьбам»[49]; вегласный[50] и вестьбы (от вещать, вещий) – слова, имевшие чисто религиозное значение. Ясно, что здесь говорится о девах-ведуньях. Суд в эпоху языческую имел значение религиозное и совершался в священных местах; суд водой и огнем, о котором говорит и приведенное сейчас место Краледворской рукописи, был суд Божий: огонь и вода – стихии священные, обоготворенные. Жребий и рота, употреблявшиеся в древнем суде, были также обряды религиозные. Служители божества, которым была ведома сила священных стихий, которые гадали и предсказывали[51], также открывали и правду, и кривду. В наших памятниках также есть следы, что в старину суд совершался в местах, освященных присутствием божества[52]. Самая княжна Любуша соединяла в руках своих власть судебную и религиозную; белая одежда ее указывает на священное значение[53]. Ведьмы, по нашим преданиям, ночью появляются в белых распущенных сорочках.

По ночам ведьма обыкновенно расчесывает по плечам косы, надевает белую рубашку, садится верхом на помело (веник, ухват, лопату, кочергу, метлу), заваривает в горшке зелье и вместе с дымом очага уносится в трубу на вольный свет. Так отправляется она портить молодцов и девиц, доить чужих коров, гулять на Лысую гору. У ведьмы всегда хранится чудодейственная вода, вскипяченная вместе с пеплом от купальского костра: когда она захочет лететь по воздуху, то обрызгивает себя этой водой и тотчас уносится, куда захочет[54]. Но главные полеты ведьм бывают два раза в году, на Лысую гору (или чертово беремище). На Лысую гору летают не одни ведьмы, но и колдуны (также на помелах, метлах, лопатах), и бабы-яги[55], и нечистая сила (черти)[56]. Если схватиться за ведьму, когда она сбирается лететь, то она вынесет вместе с собой на место их сборища. Полеты колдунов и ведьм совпадают с двумя главнейшими празднествами язычества: Колядой и Купалой. Зимний праздник Коляды приурочен теперь ко времени от Рождества до Крещения, потому что праздник Овсень есть продолжение Коляды. С 26 декабря, когда начинаются бесовские потехи и нечистые духи посещают землю, ведьмы летают на Лысую гору на шабаш и сдружаются там с нечистой силой; 1 января ведьмы заводят с нечистыми духами ночные прогулки[57], а 3-го, возвращаясь с гулянья, задаивают коров; следовательно, деятельность их главным образом обнаруживается на Коляду и в ближайшее к этому празднику время. 18 января ведьмы уже теряют память от излишнего веселья: это последний день зимнего гульбища. В ночь на 24 июня колдуны и ведьмы во множестве собираются на Лысую гору; здесь они совещаются на пагубу людей и домашних животных[58]. Такая связь полетов колдунов и ведьм с двумя главными и сходными по значению праздниками яснее всего говорит за религиозно-богослужебный смысл этих полетов. Собрание колдунов и ведьм, их шабаш, есть мифическое представление древнего языческого богослужения, которое совершалось с особенным торжеством. Праздники Коляды и Купалы совпадают с поворотами солнца. На Коляду, когда месяц встречается с ясной зарей, когда петухи рано запевают, приветствуя восходящее солнце, празднуется возврат этого божественного светила[59]; на Коляду гадают о будущем урожае и будущей жизни, поют обрядовые песни; в незапамятную старину на Коляду приносили в жертву козла и свинью[60]. В Иванов день бывает тоже встреча солнца, которое, как невеста убранная и украшенная, выезжает навстречу своему жениху-месяцу; это праздник полного развития сил природы, праздник жертвоприношений и очищений. В это время собирают таинственные травы, гадают и поют эту знаменательную песню:

На Лысой горе собираются колдуны, ведьмы и бабы-яги – лица, которым предания придали все, относившееся к языческому богослужению: ворожбу, гадание, врачевание и проч. Баба-яга, по свидетельству народных сказок, знает будущее, предвещает, подает благие советы[62]. Собрание колдунов и ведьм указывает на появление общественных празднеств, на которых роды и племена соединялись вместе и сообща совершали религиозные игрища. То же подтверждается современным празднованием Коляды и Купалы, которое совершается целой деревенской общиной. Колдуны и ведьмы летают на гору, которая лежит у Киева. Киев был главный город язычества, в нем жил великий князь, в нем стояли кумиры; понятно, почему ведьме придается эпитет: старой Киевской[63]. Горы у славян-язычников были священными местами жертвоприношений и игрищ. Кумиры Перуна и других богов стояли на холму[64]; здесь приносили жертвы «и осквернися кровьми земля Руска и холм от». В Новгороде кумиры были поставлены над Волховом. Исцеленный Христом человек говорит, в Слове Кирилла Туровского, жидам: «чили на высокыя холмы хощете мя повести, идеже вы своя дети бесом закаласте?»[65]. У других славянских племен купальские и соботские огни разводятся по горам[66]. Старинные географические названия гор прекрасно подтверждают некогда священное их значение. Ходаковский приводит пятнадцать названий «Лысая гора» в славянских землях; почти у всех славян есть свои священные красные, русые, червонные, гремучие, черные и поклонные горы. Существуют городища: лысец, лысково, лысины, лысцово, гремячая гора, ясна гора, черногоры, черногорка, змеища гора и т. п.[67] Эти названия – знаменательны: красная (ясная, русая, червонная) и черная горы говорят о поклонении божествам светлым и темным; в одной песне поется:

До сих пор на красных горках встречаются у нас весна и солнце с хороводными песнями и приношением хлебов. Горы гремучие, змеища[69] свидетельствуют об особенном поклонении молнии. Труднее объяснить значение Лысой горы. Есть выражение: Лысый бес. Лысый, собственно, значит открытый, голый: лысая гора, т. е. такая, возвышенность которой открыта, на ней нет ни жилья, ни растительности; следовательно, она представляет место, удобное для религиозных игр и обрядов. Вокруг священных гор росли заповедные леса; около Киева, по известию Нестора, «бе бор велик». Воймир, в чешской песне, сожигал жертву у горы, близ темной дубровы:

Но вершина горы необходимо должна быть открытой. В нашем народе существует поверье: где ведьма полюбит гору, там не скоро поселятся люди[71]. Это поверье понятно. Гора, на которой совершались религиозные игры и обряды, была священная; к ней чувствовали особенное благоговение, и она нисколько не назначалась к заселению. Даже в христианскую эпоху к такой горе, сделавшейся нечистой, приближались со страхом. Два раза в году на горах совершались особенно торжественные обряды жертвоприношений, очищений, мольбы, игрищ; о них запомнил народ и облек их в мифическую форму.

Колдуны и ведьмы летают на помеле, ухвате и проч., уносясь в трубу вместе с дымом. Верование в полеты колдунов и ведьм должно находиться в тесной связи с их превращениями. Обращаясь в сокола, лебедя и проч., колдуны и ведьмы свободно летают по поднебесью. Труба есть необходимая принадлежность домашнего очага; она дает возможность совершаться горению и служит проводником дыму. Труба – единственный путь для сообщения священного охранительного огня с небом; этим священным путем посещает избу славянина вся божественная сила: в трубу летает и огненный змей, в трубу заглядывают нечистые духи, желая повредить человеку[72]. Помело, кочерга, ухват, лопата, веник – все атрибуты очага и потому предметы священные в язычестве: помелом (веником) выметается из печи зола; когда приносят в жертву домовому петуха, то кровь его выпускается на голик, который получает таинственную силу[73]; веник употребляется при народном врачевании; кочергой разгребаются уголья, разбиваются головни; ей ударяют бадняк на Коляду, с мольбами на счастье и плодородие; лопатой сажают в печь хлебы. Все эти атрибуты очага получили в глазах язычника религиозное значение и были первыми орудиями при его жертвоприношениях (особенно очагу) и богослужении. Не одни колдуны и ведьмы ездят верхом на помеле, ухвате и проч.; подобное действие до сих пор соблюдается при совершении некоторых особенно важных обрядов, видимых остатков язычества. Так, при опахивании, когда изгоняется нечистая сила смерти, одна старая женщина едет впереди на помеле, в одной сорочке и с распущенными волосами. Ее окружают женщины и девицы с ухватами, кочергами, помелами, косами и серпами, которыми они машут по воздуху, вертясь в исступленной пляске и с диким криком проклиная смерть. Затем нагая женщина везет соху, которой проводится заветная черта круга; и ее тоже окружают женщины и девицы, одни несут зажженные лучины, другие – сильно ударяют в заслонки, сковороды, тазы и т. п.[74]. Все участвующие в этом обряде являются в одних белых сорочках, с распущенными ко́сами[75]. Таким образом, и все другие атрибуты кухни и даже некоторые земледельческие орудия употреблялись при языческом богослужении, которое еще не успело развиться до того, чтобы создать особенные жертвенные и богослужебные орудия[76]. Все представлялось еще в первобытной детской простоте. Только предметами, составлявшими достояние и принадлежность очага, можно было прогнать нечистую силу смерти; черта, проведенная помелом, была неприступная, заповедная; только помелом можно было очистить известное место. Каждый год, заклиная различных гад, знахарки объезжают луга и поля на помелах от запада на восток, махая кнутом по воздуху, ударяя им по земле и произнося заговоры[77]. Для истребления клопов и тараканов объезжают вокруг дома три раза, верхом на кочерге. Заклиная мышей, истребляющих скирды и стога, знахарь берет пучок колосьев и сена, кладет его в печь и зажигает раскаленной кочергой[78]. Кочерга, следовательно, имела то же чудесное значение, что и помело; и причина понятна. Кочерга, как видно из обрядов заклинания мышей и сожжения бадняка, была необходимым орудием при жертвоприношении очагу; великое и чародейное значение жертвы перешло на кочергу, как и на помело. Что ведуну и ведьме принадлежало и совершение жертв, это (кроме приведенного обряда заклинания мышей) подтверждается еще следующими положениями: на Семен день знахари и знахарки гасят на очаге старый огонь и возжигают новый, с особенными обрядами[79]; ведьме, для ее чар, необходимы нож; шкура и кровь, следовательно, необходимо все то, что принадлежит к жертвенному обряду[80]. Нож, которым совершалось заклание жертвы, получил то чародейственное значение, по которому он явился необходимым орудием при обращениях ведьм и при доении ими коров[81]. Шкура животных служит для оберегания от влияния нечистой силы; на ней гадают[82]. Кровь жертвенная имела великую целебную силу; ей мазали лоб, щеки и подбородок. Еще Кирилл Туровский упоминает об окроплении кровию козлию. Когда у детей прорезываются зубы, то для унятия боли мажут у них десна кровию черного петуха. Знахарь, чтобы приобрести силу исцелять зубную боль прикосновением руки, должен задушить черного крота двумя пальцами или вымазать свои пальцы его кровью[83]. Колдуны совершают кудеса (т. е. закалают домовому петуха); они умеют допрашивать вихрь о будущем урожае и состоянии погоды. Допрос этот совершается так: колдун втыкает одной рукой в кружащийся вихрь нож, а другой держит петуха[84]. Самое поверье о полетах ведьм вместе с дымом в трубу произошло из перенесения на них могущественной силы жертвы. Жертва сожигалась на очаге; дым от нее возлегал через трубу к небу, изначальному жилищу богов светлых; сила жертвы была так велика, что ради нее боги не могли отказать человеческой мольбе, ради нее боги благосклонно выслушивали и исполняли человеческие просьбы. Оттого впоследствии жертва вместе с заговором (мольбой) получила значение чародейное. Сила жертвоприношения была перенесена на самых жертвоприносителей и выразилась в особенном мифе о полете ведунов и ведьм. Это особенно ясно из того поверья, что ведьмы, желая лететь, окропляют себя водой, смешанной с пеплом от жертвенного купальского костра. Только сила жертвенных приношений могла придать мольбам ведьмы и ведуна могущество, только этой силой мольбы их достигали неба или, говоря мифическим языком: только этой силой ведуны и ведьмы могли летать. Под трубой, в которую уносятся колдуны и ведьмы, не должно разуметь только трубу, в ее обыкновенном смысле. Еще и теперь не на всех избах деревенских найдете трубы: есть избы курные (курить – дымом); тем более такое явление было обыкновенным в отдаленной древности, среди населения бедного и малоразвитого. Под трубой в данном случае надо понимать всякое отверстие, в которое мог бы выходить дым; для этого служит во многих избах дверь и окно волоковое. В простонародном языке трубу называют дымовник, а волоковое окно в курных избах – дымоволок (дым – волочить)[85]. В одном заговоре рассказан такой религиозный обряд:

Отсюда видно, что для бо́льшей силы мольбы, отправляясь в священные леса и к священным водам, выходили из дому иногда в «дымное окно», следовательно, тем путем, который окурен дымом и потому свободен от всякого влияния нечистой силы и злых чар.

Ведьма уносится в трубу в белой сорочке и с распущенными косами; так же в одних белых сорочках и распустив косы совершают женщины опахивание. Белая одежда и раскиданные по плечам волосы были необходимы для тех, которые участвовали в служении божествам света. Белый цвет – цвет светлых божеств, потому священный и благотворный. Распущенная коса – символ девственных, полных сил. В христианскую эпоху простоволосие (непокрытая и распущенная коса) стало рассматриваться как грех[87].

Что же делают, по народным поверьям, колдуны и ведьмы на Лысой горе? – Они собираются туда для совещаний[88] и общего веселья, пиршества. И совещанья, и пиршества были необходимыми условиями языческого богослужения и игрищ. Из преданий народных видно, что колдуны и ведьмы на Лысых горах веселятся (гуляют) до беспамятства и сдружаются с нечистой силой. Это как нельзя более соответствует характеру языческих празднеств, которые сопровождались песнями, музыкой, плясками, публичным совершением браков и очищений, требовавших полного обнажения (например, очищение купаньем в реках); сверх того, празднества эти соединялись с общественными пирами, на которых ели жертвенные яствы и пили жертвенные напитки (мед) – до излишества. Поклонение оплодотворяющей силе солнца и молнии родило нецеломудренный праздник Ярилы. Летописцы, проникнутые духом христианского учения, смотрели на эти празднества как на крайнее явление разврата и безнравственности. Нестор, описывая религиозные игры некоторых славянских племен, на которых совершалось обрядовое похищение жен, замечает, что брака у этих племен не было. Неизвестный летописатель передает это сказание Нестора в более подробных, но тем не менее верных чертах:

Остатки подобных празднеств и игр жили в народе до позднейшего времени, о чем свидетельствует Стоглав, грамота царская 1648 г., послание Памфила, игумена Елеазарова монастыря, псковским властям и патриарший указ Иоакима (1684 г.). По указаниям этих памятников на Коляду и Купалу, а в некоторых местах и на Троицын день и на Всесвятское заговенье, по городам и селам сходились

По болгарскому поверью, ведьмы ходят ночью по рекам, раздеваясь донага, и собирают от духов советы, как отвращать человеческие беды и несчастья[93]; поверье это имеет тождественное значение со свидетельствами о праздниках Коляды и Купалы. Такое «срамословие и бесстыдство» в эпоху христианства представлялось до того нечистым, греховным, что родилось поверье об участии в этих празднествах темных, злых духов и о связях их с ведьмами[94]. Мы выше говорили о священном значении песен, музыки и плясок в язычестве; теперь показали, что празднества непременно требовали и песен, и музыки, и плясок, которыми сопровождались и все другие богослужебные обряды; так, например, обряд опахивания. В глубокой древности у народа грубого музыкальные инструменты могли быть самые простые, несовершенные, и даже вместо них употреблялись сковороды и заслонки, в которые били и звонили. Мы имеем предания о песнях и плясках ведьм на Лысой горе. Здесь они пляшут вокруг чертова требища (т. е. вокруг жертвенника), с неистовым торжеством и совершая разные таинственные обряды[95]. Пляска – обыкновенное и любимое занятие ведьм. Если в летнее время поселяне заметят на лугах зеленые или желтые круги, появляющиеся вследствие естественных физических влияний, то они заключают, что хозяин этого поля, если он старик, сам поверстался в колдуны на этих кругах или старшая женщина в его семье покумилась с ведьмами, которые сбираются на эти круги плясать каждую ночь[96]. Стало быть, ведьмы и колдуны плясали в кругу или водили хоровод (коло). Круговая линия была священная, через которую не могла переступить нечистая сила[97]. Принося жертвы на острове св. Григория, русы проводили стрелами круг; жертвенные хлебы приготовлялись круглые[98]; ведьмы плясали вокруг требища. Круг – образ небесных светил и символ солнечного оборота. Покумиться с ведьмами[99] значит то же, что поверстаться с колдунами, т. е. сделаться ведьмой или колдуном, приняв на себя их таинственное звание. Такое вступление в колдуны и ведьмы совершается при религиозных круговых плясках ведунов и ведьм: указание на то, что постепенно из этих вещих лиц могло образоваться и образовалось бы сословие жреческое.

Г-н Сахаров напечатал четыре песни, приписываемые ведьмам: одну они поют при полете на Лысую гору, другую – на самой Лысой горе, две – на шабаше, из них одну – на роковом (?) шабаше. Об этих песнях существует такое поверье, что они известны только одним ведьмам и знахарям[100]. Песня, которую поют на роковом шабаше, может обогатить того, кто ее пропоет; а слово «абракадабра», наполняющее собой одну из ведовских песен, имеет силу исцелять от лихорадки (прогонять эту болезнь)[101]. Отправляясь на игрища и при самом их совершении, ведьмы пели таинственные песни, силой которых ниспосылалось на человека здоровье и богатство. Песни, подобно заговорам, представляли в язычестве моления и потому получили чудесное свойство вызывать божества к дарованию всяких благ. К сожалению, язык этих ведовских песен непонятен[102]; между прочим, в них часто слышатся звуки: «аа! уу! оо! ее! згинь! мяу!». Подобные восклицания раздаются и при совершении обряда опахивания. Что песни эти понятны и знакомы только колдунам и ведьмам, это поверье знаменательно. Знахарям главным образом известны и заговоры, и шептанья, составляющие их тайну[103]. Они хранят старинные мольбы и заклинания. Ведьмы даже имеют свой таинственный счет[104].

Травы в язычестве, вместе с кореньями и цветами, пользовались особенным уважением; им приписывалась целебная и чудодейственная сила, а потому они были необходимы при религиозных очищениях и врачеваниях; венками гадали. Травы и цветы – символ весны и лета, знак юности и полноты жизни. Такое значение трав и цветов родило религиозный обряд их собирания; обряд этот в языческую эпоху принадлежал к числу богослужебных. По народным поверьям, в травах скрывается таинственная сила, ведомая только чародеям; травы и цветы могут говорить, но понимать их умеют только знахари, которым они открывают, к чему бывают полезны, т. е. против каких болезней должно их употреблять[105]. Колдуны и ведьмы собирают травы и потом употребляют их для врачеваний, отогнания нечистой силы, открытия кладов, совершения чар, отвращения бед и даже для предвещаний. Ведьма по ночам варит в горшке таинственные снадобья и зелья, и когда они кипят – сама уносится в трубу. Для совершения чар ведьме необходимы: шалфей, рута и терлич; последняя трава обладает силой превращений. Трава прикрыш употребляется знахарями на свадьбах, для охранения молодых; плакун и папоротник смиряют нечистую силу; последняя трава служит также для добывания кладов; сон-трава, положенная под подушку, посылает вещий сон, предсказывающий будущее; все эти травы собираются и хранятся колдунами и ведьмами с большой таинственностью. Трава-одолень одолевает всякое зло и всякую чару; в одном заговоре рассказывается, что эту траву поливают девки простоволосые, бабы самокручки, т. е. ведьмы. О простоволосии мы уже сделали замечание выше; «самокручки» – слово, которое объясняется из обряда хлебного закрута, о чем скажем в своем месте. В заговорах делаются заклятия против старухи (бабы) – ведуньи и девки простоволосые[106]. Главное время собрания чародейных и таинственных трав был и есть купальский праздник, когда растительность достигает полного своего развития, когда папоротник расцветает огненным цветом, когда сила жизни, юности, здоровья вполне переходит в травы и цветы. В ивановскую ночь, в которую совершались самые торжественные языческие игрища, ведьмы собирают чудесные травы на Лысой горе; в то же время и на той же горе знахари срывают траву терлич[107]. В Петрозаводском уезде существует поверье, что в Ивановскую ночь ведьмы прилетают из Киева на один остров Иванцов, в виде сорок, и, собравши на нем чудесные травы, уносят их с собой в Киев[108]. В зимний праздник Коляды – собирания трав не бывает, потому что зима убивает эту летнюю растительность. Существует только одно поверье, будто трава нечуй-ветер, которая прогоняет бурю, собирается 1-го января в глухую полночь[109].

С ведунами и ведьмами связываются предания о доении ими коров.

На Рождество не должно выпускать из хлевов домашнего скота, чтобы сохранить его от знахарей и нечистой силы. 3 января голодные ведьмы, возвращаясь с гулянья, задаивают коров, для охранения которых привязывают к воротам свечу; накануне Крещения с той же целью пишут мелом кресты на скотных хлевах. В день св. Власия (11 февраля) кропят хлева, лошадей, рогатый скот и овец крещенской водой; в это время (по малороссийскому поверью) вовкулаки, обратившись в собак и черных кошек[110], сосут молоко у коров, кобыл и овец, душат лошадей и наводят на рогатый скот падеж[111]. На заре Юрьева дня (23 апреля) знахари и ведьмы выходят в поле, расстилают по росе холст; потом этим холстом накрывают коров, отчего они делаются тощими и недойными. В этот же день знахари и ведьмы, превращаясь в собак, кошек и других животных, высасывают у коров молоко; в коровьих стойлах втыкают освященную вербу и страстные свечи в том убеждении, что этим изгоняются ведьмы и нечистые духи, которые портят рогатый скот. Самые стойла окропляются святой водой и окуриваются ладаном, дабы оборотни никак не могли укрыться в хлевах и загонах. В день Агриппины купальницы собирают крапиву, шиповник и другие колючие растения в кучу (чем заменяется костер); через эту кучу скачут и переводят рогатый скот, чтобы воспретить ведьмам, лешим, русалкам и злым духам доить у коров молоко, которое после их доения высыхает. На ночь разводят огни для предохранения стад от порчи, потому что в Ивановскую ночь ведьмы и вовкулаки особенно опасны для коров. Они тогда посещают скотные загоны, высасывают у коров молоко и портят телят. Осторожные хозяева втыкают по углам хлевов ветви ласточьего зелья, на дверях вешают убитую сороку или прибивают накрест кусочки сретенской восковой свечи, при входе в хлев кладут вырванную с корнем осину, а по стойлам – папоротник и жгучую крапиву[112]. Телят на эту ночь не отделяют от коров, а лошадей запирают, чтобы ведьмы не поехали на них к Лысой горе. 30 июля ведьмы обмирают, опившись коровьим молоком, потому что доят столько, что задаивают коров до смерти[113]. Из приведенных поверий видно, что колдуны и ведьмы доят коров в продолжение целого года; но главное время доения совпадает с наиболее важными народными праздниками: с Колядой, Купалой, с праздниками встречи весны и проводов лета (в апреле и в конце июля). К 11 февралю отнесено доение по связи этого поверья с другим, по которому св. Власий считается покровителем рогатого скота; то же должно заметить и относительно Юрьева дня. Итак, время языческих празднеств было в месте и временем, в которое колдуны и ведьмы доили коров: это важно. Особенно же сильно и чародейственно бывает доение на коляду и Купалу, как на главные в году праздники.

Что означает это доение? Для объяснения этого, с первого взгляда, довольно странного и загадочного поверья надобно припомнить народные рассказы о скрадывании небесных светил. По чрезвычайно знаменательному болгарскому поверью магесницы (колдуны и ведьмы) могут снимать с неба месяц, который обращается тогда в корову; магесницы доят ее и приготовляют из молока масло для врачевания неизлечимых ран и для другого чародейного употребления[114]. По нашим преданиям: если случится лунное затмение или тучи неожиданно закроют месяц – тогда, значит, ведьма украла с неба это светило. Скрадывание месяца и звезд, составляющее обычное занятие ведьм, главным образом производится ими в праздники Коляды и Купалы. 26 декабря и 1 января ведьмы непременно похищают с неба месяц и звезды; в Ивановскую ночь также непременно ведьмы скрадывают звезды и прячут их в кувшинах, на погребах[115]. Известно, что в индийской мифологии, в которой, как источнике первоначальном, заключается так много данных для объяснения верований других народов, – в индийской мифологии божества света были олицетворены в образах коров. Подобное же олицетворение встречаем и во многих других мифологиях; в греческой, например, Юпитер в образе быка похитил Европу. Основанием такому олицетворению послужило то наивное воззрение младенческого народа, по которому все небесное он представлял себе в образах простых, непосредственно его окружавших. Для народа пастушеского скот значил богатство; он доставлял человеку и пропитание, и одежду, он доставлял земле удобрение; шерсть, руно его, сохраняет ту же теплоту, какая возбуждается лучами солнца. Оттого у всех народов бог света был вместе и бог скотий[116]. Из наших преданий также видно, что божества света были воплощены в образы, покрытые руном, шерстью. Домовой, представитель очага, олицетворен маленьким косматым старичком: он весь покрыт шерстью, теплой и мягкой[117]. У болгар месяц обращается в корову, у нас его представляли лошадью. Народная загадка: «сивый конь (мерин, жеребец) через ворота смотрит (через прясла глядит)» означает – месяц. Загадки народные составляют остаток старинного мифического языка и потому необходимо обращают на себя внимание: они часто объясняют то, о чем молчат все другие предания. Рассматривая метафорический язык загадок, мы находим, что огонь представлялся быком, а ночь – черной коровой[118]. Здесь необходимо вспомнить о Type, о котором дошли до нас очень немногие предания и несколько географических названий. Песни народные повторяют это имя вместе с другими языческими именами; в одной из них поется, как красная девица поборола мо́лодца:

Песня эта соединяет имя Тура с именами Дид-Ладо, которые постоянно повторяются в песнях, при встрече солнца. Typ – мо́лодец удалой; солнце у западных славян представляется прекрасным юношей. Слово Typ часто упоминается в названиях гор, рек, селений, лесов и пр. Особенно важны следующие названия озер, собранные Ходаковским: Воло-тур, Воловье, Воловье око, Турово (Туровское), Тур-озеро; встречаются еще названия: Туров рог, Туро-бьево (от бить), красно-Турово, Буй-вол и другие; все они находятся при городищах, заменяя собой различные названия жертвенных животных: зубра, коровы, тельца и т. п.[120] Из приведенных нами названий видно, что слово тур считается в народе синонимическим слову вол, и даже слова эти сопоставляются вместе – точно так же, как и другие синонимы, например: путь-дорога, грусть-тоска и прочие любимые народные выражения. Слово буй-вол прямо соответствует слову буй-тур, как тождественное ему. Таким образом, озеро, эта светлая масса воды, заключенная в круглой форме, на мифическом языке язычника представлялось глазом Тура (быка). Но кто этот Тур? Вода обожалась язычниками, как божество светлое; ей было приписано одинаковое значение с элементом света. Оплодотворяющий дождь, падающий с неба, по языческому представлению, ниспосылался Молнией (Перуном); роса ниспадала от Зори; ключи (студенцы) получили название громовых, гремячих; им даже приносились жертвы, с просьбами о ниспослании дождя[121]. Ясно, что в приведенных названиях озер лежит языческое воплощение; некогда, в глубокой древности, подобные мифические выражения были общедоступны и многое говорили человеческому уму, как были доступны и те выражения, которые потом составили загадки. Луна представлялась коровой; солнце также должно было иметь этот образ или, с изменением пола, олицетвориться в быка. За такое положение говорит и название: буй-тур (буй-вол), или яр-тур, встречаемое в «Слове о полку Игореве» и в Краледворской рукописи[122]. Яр, яркой, жаркой, ярь, яриться, Ярило, яровое – прямо указывают на понятия о свете, огне и теплоте; яр-тур значит, по первоначальному смыслу, огненный бык; позднейший смысл – храбрый, прекрасный, сильный, в каком смысле это прозвание и придано князю Всеволоду[123]. Подобным образом явилось и название красная девица, т. е. красивая (пре-красная). По первоначальному смыслу красный – означает: светлый, огненный, жаркий, и название «красная девица» было эпитетом Зари, сестры Солнцевой. Из всего этого видно, что названия: Тур-озеро, Турово, Воловье око надо понимать так, что в язычестве озеро почиталось глазом небесного быка – солнца. Любопытно, что слово волна означает и воду, и руно (овечью шерсть)[124]. Припоминая теперь вышеприведенные загадки об огне и ночи, мы находим, что свет дневной, солнечный на метафорическом языке язычества означался светлой, рыжей, ярой коровой (или быком), а ночь, тьма – коровой черной[125].

Что действительно русские славяне имели религиозный образ Тура, это доказывается следующими указаниями: летопись свидетельствует, что в XII веке известно было место Туровой божницы, а в Львовском номоканоне XVII в. упоминаются языческие игрища Туры[126]. В Архангельске прежде на Масленицу возили по городу быка на огромных санях, за которыми следовал большой поезд; сани эти запрягались в несколько десятков лошадей[127]. Только таким представлением светлых богов в образе быка или коровы объясняются те счастливые и благотворные приметы, которые соединяются с шерстью, мехами и вывороченным тулупом. Вывороченный тулуп, овчина и соболи охраняют молодых, которых всегда сажали на шерсти и обмахивали хвостами: тогда недействительны все против них направленные действия нечистой силы и злых чар; мать невесты встречала молодых в вывороченной шубе; недавно считали необходимым класть новорожденного ребенка на тулуп; в песне поется:

Существует примета: если желаешь, чтобы наседка вывела цыплят из всех положенных под нее яиц, то надобно класть под нее яйца из чего-нибудь мохнатого[128]. Руно, следовательно, было символом счастья, богатства и плодородия. В первую ночь молодых даже клали спать в овчарне или скотной избе[129].

Зная, что божества света язычниками представлялись в образе коров, зная богослужебное значение колдунов и ведьм и припомня болгарское поверье о луне-корове, которую доят магесницы, мы приходим к тому заключению, что ведьмы и колдуны, по первоначальному представлению, доили коров небесных, мифических. Предания о доении коров обыкновенных создались из мифа о доении коров небесных гораздо позднее, при затемнении верований. Самая отрывочность преданий о Type говорит о том, что смысл мифа был рано затерян народом. Мало того, что верование от коров мифических было перенесено к обыкновенным; к числу животных, которых доят и сосут ведьмы и ведуны, отнесены и кобылы, и овцы. Доение коров небесных, совпадавшее с главными языческими празднествами, на мифическом языке означало священную силу мольбы и жертвоприношений, которой вызываются плодотворные лучи солнца и дождь, падающие с неба, как дар божеств светлых. Это положение находит себе прямое подтверждение в том, что свет небесных светил и теплота, разливаемая солнечными лучами, по старинным поверьям, представляются небесным молоком и вообще жидкостью. Магесницы доят луну и из ее молока приготовляют чудесное масло, Млечный путь самим названием своим говорит о древнем веровании, которое подтверждается доселе сохранившимся преданием: Млечный путь, по народному объяснению, есть молоко, не всосанное одним дитятей (?) и разлитое по небу. Загадка: «една чаша масла всему свету доста» означает солнце[130]. Свет и дождь, понятия, отождествленные в языческих верованиях славянина, понимались как плодотворное и священное молоко, проливавшееся из сосцов небесных коров. Связь молнии и дождя с солнечным светом, их одинаковое плодотворное значение память народная запомнила во многих приметах; роса, по выражению старинной народной загадки, проливается Зарей. И солнечные лучи, и дождь, и молния, и роса – все эти явления дают плодородие. Звезды и месяц также влияют своим ярким светом на плодородие всего, что родится и что растет на земле[131]. Язычники были убеждены, что их богослужение действительно вызывало оплодотворяющую силу небесного света и небесной влаги. Солнце ежегодно ворочалось на лето; с новой весной опять гремел гром, блестела молния, проливался дождь и ниспадала роса. В суеверном наивном представлении язычника мольба получила силу чародейную, силу заговора. По народному поверью, если заговор произнести правильно, с соблюдением всех обрядов, то он непременно сбудется[132]. Пластически сила языческих молений и их сопровождавших жертв выразилась в том, что ведуны и ведьмы сосут и доят небесных коров, которые одождяют и согревают землю и всему дают плодородие. Доение совершалось, следовательно, теми лицами, которым принадлежало в язычестве главное отправление религиозных обрядов. Но как при затемнении мифа место небесных коров заняли коровы обыкновенные и как доением этих последних главным образом заведуют женщины, то поверье, разбираемое нами, и было прикреплено преимущественно к ведьмам. Впрочем, мы видели, что некоторые предания приписывают это занятие и колдунам. Что вовкулаки сосут молоко – объяснение этого верования кроется в превращениях колдуна и ведьмы. Божественное, по языческому представлению, молоко луны имеет чародейную силу врачевания: оно дает и плодородие, и здоровье. Вспомним, что те же чародейные и вместе благотворные свойства соединены народом с росой, ключевой водой, громовой стрелкой, первым весенним дождем и с дождем на Ильин день. По народным сказкам, колдуны имеют у себя живую, мертвую и змеиную воду. Мертвая вода срощает разрозненные части тела, живая оживотворяет труп, змеиная дает богатырскую силу[133]. Эти чудесные воды выражают дивные свойства дождя и росы. Дождь, проливающийся при громе и молнии, назван преданиями змеиным, потому что самая молния олицетворялась в мифическом образе огненного змея. Из древнейшего верования в близость ведьмы к божествам света и плодородия возникло впоследствии поверье, что женщина, с которой имеет сношение огненный змей, есть ведьма[134].

В эпоху христианскую колдун и ведьма получили характер злобный, враждебный, что не могло не отразиться на мифе доения коров, тем более, что миф этот в язычестве имел глубокий смысл. Доение получило значение гибельное: от него высыхают у коров сосцы и пропадает молоко, самые коровы делаются тощими и вскоре издыхают. Ведьмы, жадные к доению или высасыванию молока, которым упиваются до беспамятства, стали представляться вечно голодными. В эту эпоху доение луны магесницами смешалось с лунным затмением, которое в древнейшее время язычества объяснялось нападением на светило нечистой силы[135]. Самое название скрадывания светил говорит о враждебном действии. Колдуны и ведьмы призывали богов сойти с поднебесья на помощь и покровительство людям; чародейная сила мольбы первых была так велика, что боги не могли не исполнить прошения: они должны были явиться на зов. Следы этого верования сохранились в заговорах, в которых читаем: «месяц ты красный, сойди в мою клеть; солнышко ты привольное, взойди на мой двор; звезды вы ясные, сойдите в чашу брачную, уймите от вина раба такого-то»; «сойди ты, месяц, сними мою зубную скорбь, унеси боль под облака; твоя сила могуча»; «опоясываюсь я частыми звездами, облекаюсь я облаком» и др.[136] Вызов богов заповедным словом впоследствии получил значение скрадывания. Подобным образом и полеты ведьм и колдунов на Лысые горы получили враждебный характер. Вместо помела и других орудий очага ведьмы стали употреблять для своих поездок на Лысую киевскую гору лошадей, которые от того худеют. Мало того, ведьмы могут отправиться на Лысую гору даже на думе спящего человека, который потому на другой день чувствует себя измученным и полумертвым[137]. В христианскую эпоху против ведьм и колдунов были придуманы разные средства, чтобы не допускать их к коровам. Средства против ведьм и колдунов стали употреблять те же, что и против нечистой силы; в них нельзя не заметить позднейшего влияния. Ладан, святая вода или крещенская, кресты, священная верба, страстная свеча – все это прогоняет колдунов и ведьм и не дает им доить и сосать у коров молоко. С этими священными предметами употребляются еще, как предохранительные средства от ведунов и ведьм: жгучие и колючие травы (крапива, шиповник и др.), которые иногда заменяют купальский костер, а этот последний служил для очищений; убитая сорока, страшная для ведьм, потому что образ сороки – любимое их обращение; папоротник и осина, как самые надежные средства против нечистой силы. Папоротник, как известно, добывается колдунами и ведьмами; осина необходима для многих обрядов (например, для прогнания смерти). Ясно, что те орудия, какие употребляются до сих пор колдунами и колдуньями против наваждений нечистой силы, были при смешении верований употреблены против них самих. Обряд собирания росы знахарями на порчу домашнего скота получил такой враждебный смысл также в эпоху христианскую, потому что роса, дар Зари, в язычестве считалась целебной и собиралась на здоровье и плодородие животных; такое значение роса сохранила в главных чертах и до сих пор.

Любопытны и важны для нас народные сказания о том, что ведьма может доить даже отдаленных коров: стоит ей только воткнуть нож в соху или столб – и молоко потечет по острию ножа[138]. Следовательно, нож, получивший таинственное значение, как орудие жертвенное, или, лучше, самая жертва низводила на землю молоко света и дождя.

Таким образом, силой молений и жертвоприношений колдуны и ведьмы управляли дождями и бурями, ведром и непогодой, плодородием и неурожаем. В язычестве действия их были направлены на добро, на урожай; в христианстве действия эти получили злой характер. Знахарь, говорит народ, может располагать дождем и градом по желанию: бывало, во время жатвы надвинется вдруг туча, все бросятся складывать снопы и сбираться домой, а знахарю и нужды нет. Не будет дождя, скажет он, – и туча пройдет мимо. Раз сделалась страшная буря, все небо почернело; но знахарь объявил, что дождя не будет. Вдруг, откуда ни взялся, летит к знахарю черный человек на черном коне: «Пусти, – говорит он». – «Не пущу, – отвечает знахарь». – «Пусти, сделай милость!» – «Не пущу; зачем было так много набирать?» – Ездок уехал; тучи посизели и побелели: все ожидали граду. Несется к знахарю другой ездок, весь белый и на белом коне. «Пусти, – просит он». – «Не пущу». – «Пусти, ради Бога!» – «Не пущу; зачем было набирать так много?» – «Эй, пусти: не выдержу». Тогда знахарь разогнулся и сказал: «Ну ступай! Только в той долине, что за нивою». Ездок исчез, и град зашумел в долине за нивой[139]. О ведьмах рассказывают, что они крадут с неба дождь и росу, унося их в завязанном горшке или мешке, и посылают град и бурю; по суеверному мнению народа, вообще все обилие и плодородие находится во власти ведьм. В народе ходит такой рассказ: жили три брата и занимались звериной охотой и рыбной ловлей; странно, но ловля и охота братьев всегда была счастливая: закинут ли сети, а они уж полны рыбой; зайцы сами бегут на выстрелы. Дело в том, что мать у них была ведьма. Раз братья решились ее испытать; взяли тайком тенета и ружья, пошли на охоту за зайцами, а матери сказали, что идут ловить рыбу. Что же? Раскинули тенета – и вместо зайцев полезли в них окуни, караси и лещи![140]

Мы показали уже, что в эпоху христианскую доение коров ведьмами получило значение враждебное, против которого надо было принимать предохранительные меры. Мало того, оно стало рассматриваться как страшный грех. В стихах народных поется, что душа грешная, обращаясь к своему телу, говорит: пойду я

В стихе «о грешных душах» находим то же свидетельство:

Эти свидетельства стихов чрезвычайно знаменательны. Сопоставление рядом: отнятие у коров молока, а у хлеба – спорыньи еще более поясняет миф доения. В язычестве доение вызывало с неба плодотворные лучи и дождь; под влиянием христианства оно получило другой смысл: доению приписали стремление сокрыть плодотворное молоко и сгубить обилие, урожай; ведьмы стали скрадывать и светила, и дожди. Отнять у хлеба спорынью значит: отнять, уничтожить урожай и произвести голод. Такое действие, естественно, стало представляться самым ужасным грехом. На Украине до сих пор верят, что ведьма может задерживать дожди и производить неурожай. Какое пространство земли в силах она обнять своим взором, на такое может наслать голод и мор, на таком пространстве может отнять у коров молоко: сближение многозначительное[142].

С отнятием у хлеба спорыньи стих тесно связывает предание о заломе ржи. В южной России перед жатвой женщины с песнями отправляются в поле; одна из них, взявши горсть колосьев на корне, завивает их узлом и перегибает или заламывает их, причем другие поют песню на завивание венков. После этого уже рука лиходея и колдуна не может испортить хлеба[143]. Такой обряд называется: завиванием бороды Волосу (Велесу, скотьему богу). С божествами света, к которым принадлежал и Волос, соединялось представление всеобщего плодородия, разливаемого и на царство растительное, и на царство животное. Пред началом жатвы первые созревшие колосья необходимо было посвятить божествам, воспитавшим нивы; и, действительно, при пении обрядовых песен (говоря языком пластическим) оставляли Волосу на бороду – завитый куст ржи. К этому кусту никто не смеет прикоснуться: к нему чувствуется благоговейный страх[144]. И это благотворное в язычестве значение залома, охраняющего жатву от всякой злой порухи, в христианскую эпоху получило другой смысл – враждебный: языческие приношения не могли не представляться христианину делом самым греховным. С этой точки зрения смотрят на хлебный залом (закрут, завязку) и приведенные стихи; в некоторых местах даже образовалось поверье, что залом делается знахарем из желания причинить хозяину нивы зло, гибель. Злой знахарь берет горсть хлебных стеблей и, произнося заклятие, ломает их в правую, а закручивает – в левую сторону. В узле залома всегда находят немного золы, соль, могильную землю, распаренные зерна, уголь и яичную скорлупу[145]. Зола, соль, земля и уголь – предметы, необходимые при гаданиях и различных обрядах, представляющих остатки древних очищений и жертвоприношений. Обряд заламывания и закручивания хлебных колосьев, охранявший в глубокой древности плодородие полей, получил впоследствии значение совершенно превратное.

Указанное нами изменение в характере верований, связанных с ведуном и ведьмой, совершилось с первым утверждением христианства на Руси как вероисповедания господствующего. Разумеется, изменение это совершилось не всецело, не во всех местностях и не относительно всех древних верований и обрядов. По некоторым остаткам и теперь еще ощутителен характер языческой старины. Тем не менее позднейшее влияние не могло не произвести перемен. Еще от XI века донеслись до нас ясные летописные свидетельства о том, что верования народные значительно изменились в эту отдаленную эпоху. Такое явление тем более представляется естественным, что с течением времени народ потерял прежнюю распознаваемость мифов; язык религиозный сделался для него таинственным. Новые верования не отрицали вовсе возможности и бытия того, во что верил простодушный славянин издавна; они только приписали эти верования началу злому, демонскому. В народе продолжали еще жить прежние убеждения, но смысл их был истолкован в другую сторону. Взглянем на летописные сказания о волхвах.

В 1024 году, говорит летописец, восстали в Суздале волхвы

Под 1071 годом читаем подобное же известие:

Наконец, волхвы пришли на Белоозеро; за ними следовало 300 человек. В это время Ян сбирал на Белоозере княжескую дань.

За что и кого именно избивали волхвы? Летопись отвечает ясно: избивали старых и лучших (т. е. старших) женщин – за то, что они скрадывали гобино и обилье и производили голод. Гобино (обилье) означает – плодородие, урожай[150]. Мы видели, что старшим женщинам в родах и семьях принадлежало в язычестве совершение богослужебных обрядов и что им главным образом поверья приписывают доение, т. е. низведение дождей и света на землю. С изменением характера верований, под влиянием новой жизни ведьмы, старшие и знающие женщины, стали представляться похищающими с неба и светила, и дожди, и росу, а вместе с тем и плодородие (урожай). Верование в возможность и действительность подобных явлений была так велика в XI веке, что родичи без сожаления отдавали на побиение своих матерей, жен и дочерей. Жители не только не хотели выдавать волхвов, но следовали за ними в огромной толпе. Обвинение «старой чади» в произведении голода вполне соответствовало грубому и неразвитому взгляду тогдашнего человека на явления природы. Все внешние явления он объяснял как действия светлой или нечистой силы, вызванные мольбами или чарами. Были примеры, что народ обвинял в чисто физических явлениях духовные лица. Моление служителей божества, по старинным верованиям, силой своей могло управлять природой и ее влиянием; если это влияние становилось вредным – значит, моление было злоупотребляемо служителями божества или, ради грехов их, теряло свою обычную силу[151]. Еще недавно на Украине народ верил, что ведьмы и колдуны могут скрывать огромные запасы хлеба, денег и пр. Из вышеприведенного народного рассказа о трех братьях ясно, что ведьмам приписывается влияние и на обилие (плодородие) рыб и животных. Еще недавно ведьмам народ приписывал общественные беды: голод, засуху и неурожай. В старину, по преданиям, при всякой повальной болезни (например, при моровой язве) закапывали в землю бабу, заподозренную миром в злых умыслах. Г-н Даль уверяет, что на Украине существует сказание, взятое из судебных актов, как одна злая и пьяная баба, поссорясь со своей соседкой, обвинила ее в скрадывании росы. Обвиненную признали ведьмой и сожгли[152]. Даже самые знахари и ведьмы потеряли всякое понимание старинных обрядов и верований. Они действительно стали совершать заломы и доение коров с целью повредить своему заклятому недругу. Это видно из завивания ржи знахарем на пагубу людей и из слов стиха об обряде доения: ведьма закликает корову, доит ее, а потом молоко выливает в землю и забивает в то место осиновый кол: как засохнет осина, так высохли б у коровы сосцы[153]. Враждебная сила ведьмы распространилась на все, обещающее плод, рождение. Ведьм стали обвинять в том, что они портят беременных женщин, крадут у них из утробы детей; колдуны тоже отнимают у женщин плодородие, сушат их и напущают на людей болезни[154].

В приведенных нами летописных свидетельствах об избиении «старой чади» видно, что уже тогда был затерян смысл главнейших мифов. Кудесники, поведающие волю богов, обвиняют в неурожае женщин, которые будто бы скрывали хлеб, рыбу и зверей[155]. Обвинение это не было следствием только хитрых расчетов со стороны волхвов; они сами были убеждены в том, что говорили, и действовали под наитием фанатизма; даже перед смертью они не отрекались от своих слов и не признавали себя неправыми. В родах и семьях еще продолжали жить остатки старых верований; женщины продолжали совершать дома те же обряды, что и прежде; вспомним – опахивание. Нестор выражает общее современное воззрение на женщину в следующих словах, в которых мысль о грехопадении присоединилась к прежнему значению женщины:

Слова эти сказаны Нестором тотчас после рассказа о волхвах, избивавших жен.

Кроме разобранных чародейных действий, народные поверья приписывают колдунам и ведьмам еще превращения. Колдуны и ведьмы могут и сами обращаться в различных животных, птиц и даже неодушевленные предметы, могут обращать в них и других людей. Вера в обращения и оборотней – весьма древняя. Что означает этот миф? Решение этого вопроса, надо признаться, затруднительно, потому что он тесно связан со множеством других верований и преданий; мы представляем только попытку объяснить этот миф.

Вместе с тем как мифические верования стали терять свою распознаваемость, все обычные выражения в языке, запечатленные языческим характером, сделались метафорическими оборотами для выражения совершенно иных представлений. В наших народных песнях и старинных памятниках письменности находим множество выражений метафорических, употребляемых с целью наделить богатыря какими-либо свойствами того или другого животного; но исследователю необходимо помнить, что выражения эти свидетельствуют о некогда существовавшем веровании в обращения. Приведем примеры.

В «Слове о полку» рассказывается о князе Всеславе, рожденном от волхования, что он рыскал волком, и так быстро, что опережал бег самого Солнца (Хорса); князь Игорь скакал горностаем в тростнике и белым гоголем у воды, бегал волком и летал соколом под мглами (под облаками), избивая на завтрак, обед и ужин гусей и лебедей; Ярославна говорила в своей жалобной песне: полечу я зегзицей (кукушкой)[158]. Только языческой верой в обращения можно объяснить и темные места о Бояне:

В другом месте:

Глаголы: скача, летая, рища – постоянно употребляются в выражениях, указывающих на оборотней; «растекашеся мыслию по древу» – выражение, очевидно, тождественное с выражением «скача славию по мыслену древу», т. е. порхая соловьем по мысленному дереву. Мысленный употреблено здесь в значении: таинственный, священный. Сам Боян называется смысленным – вместо вещего. Подобно тому выражение «летать умом под облаками» означает: летать вследствие особенного ведения, хитрости. В старинной песне о Волхе Всеславьевиче уменье оборачиваться прямо названо премудростью. Боян – певец, кудесник, а потому с именем его предание связало верование в превращения. В Краледворской рукописи о музыканте и певце Забое говорится: «вдруг вскочил он и побежал оленем»[160]. Впрочем, в «Слове о полку» употреблено старинное выражение, но смысл ему придан позднейший; выражение это, конечно, образовалось вследствие древнейшего верования в превращения, но писатель «Слова» хотел указать на другое: песнь Бояна чародейственная; она мгновенно возносится к небу, серым волком несясь по земле и сизым орлом по поднебесью; она исполнена сладостной гармонии и может сравниться только с песней соловья. Потому и Боян назван соловьем старого времени. Точно так сказание об Игоре, бежавшем от половцев, имеет в виду указать на удивительную скорость, быстроту его бегства.

В старинных народных песнях и сказках предания о превращениях встречаются очень часто. Богатырь Волх с детства учился трем премудростям: оборачиваться ясным соколом, серым волком и гнедым туром-золотые рога; впоследствии он оборачивался и горностаем, и мурашкой. Царь Афромей перескакивал чистые поля гнедым туром, темные леса – соболем, а быстрые реки перелетывал соколом[161]. Богатырь Поток завидел на тихих заводях белую лебедушку:

Когда отправился Поток-богатырь в Киев, красная девица (Авдотья Лиховидьевна) полетела за ним белой лебедушкой. Поток на ней женился и, когда жена его умерла, помазал ее тело головой огненного змея, после чего она тотчас ожила.

Песня о Добрыне-богатыре рассказывает: молодая Марина, любовница змея Горынчища, обернула девять богатырей быками (турами), а десятого – Добрыню – гнедым туром-золотые рога. Сама Марина похвалялась:

Но сыскалася кумушка и похитрее, и помудренее Марины: «я не хвастаю, – сказала она, – а хочешь ли, оберну тебя сукою?». Марина поспешила обернуться касаточкой, полетела в чистое поле и оборотила Добрыню снова добрым мо́лодцем. По сказанию народной песни, чародейка Марина Мнишек обернулась сорокой и улетела из царских палат[162].

Приведенные нами свидетельства «Слова о полку» и старинных песен связывают превращения именно с теми лицами, которым в языческую эпоху принадлежало главное совершение религиозных игр и обрядов: с князьями и княгинями, певцами, чародеями и чародейками. Так, Всеслав был рожден от волхования; Волх Всеславьевич именем своим указывает на чародейный смысл его подвигов; когда он родился, то сотряслось все царство индийское; Авдотья Лиховидьевна и Марина – обе чародейки, одна – любовница огненного змея, другая силой этого змея оживает; Марина делает чары и произносит заговор на любовь.

Откуда родилась вера в обращения? Вопрос чрезвычайно важный. Народные предания и поверья ставят в близкое соотношение с обращениями появление мертвецов. По сербскому поверью, мертвецы выходят по ночам из могил и сосут кровь у живых людей во время их сна, отчего многие умирают[163]. Колдуны и ведьмы также встают из могил и бродят после смерти; они также сосут кровь из живых людей, оттого их смешивают с упырями, известными на Украине и у славян южных[164]. Некоторые уверяют, что коровья смерть есть оборотень, который принимает образ черной коровы и гуляет вместе со стадами, напуская на них порчу и мор. Наконец, существует поверье, что оборотень есть дитя, умершее некрещеным, или вероотступник, душа которого нигде на том свете не принимается. На севере России оборотня называют кикиморой; в других местах кикимора признается младенцем, похищенным нечистой силой[165]. Смерть для язычника не прекращала существования совершенно, она только изменяла это существование. Славяниня-зычник верил, что мертвецы продолжали жить, но иной жизнью, загробной. Умерший делался достоянием смерти (Морены); труп его обезображивался предсмертными страданиями и подлежал распадению. Вот почему мертвецы становятся преданиями в двоякие отношения к живым. Если они, с одной стороны, и по смерти сочувствуют интересам своей семьи, своего рода, то, с другой, вообще завидуют живым и их наслаждениям, стараются пугать людей и даже вредят им. Души умерших, по языческим представлениям, носились над могилами в образе блуждающих огоньков, летали вместе с птицами по деревьям[166], и вообще оставались в том же мире, в каком жил и человек живой; такое неопределенное состояние душ по смерти говорит о том, что у наших славян в язычестве понятия о загробной жизни не успели еще установиться. Впоследствии, в эпоху христианскую, родилось поверье, что только души младенцев, умерших без крещения или заспанных матерями, также души выкидышей[167] и вероотступников лишены по смерти пристанища и блуждают по миру. Представлять души вне определенных материальных форм славянин-язычник не мог, потому что форма для его грубого и малоразвитого созерцания была главнее всего; без формы он не в силах был ничего представить. Какие же образы должен был придать славянин умершим? Других образов он не мог дать, кроме тех, какие видел и знал в окружающей природе. Мертвецы, как достояние темной силы смерти, представляются в образах необыкновенных, пугающих все живое: при создании этих образов фантазия народная обращалась к природе внешней. Сверх того, мир мертвецов есть мир таинственный, мир темных, невидимых сил; все в нем должно было представляться неопределенным, неустановившимся. Оттого мертвецам стали придавать самые разнообразные формы; из одной формы они могли переходить в другую, из другой – в третью и так далее. Отсюда родилось верование в оборотней, принимающих образы различных животных, и в переселение душ. Оборотень, как жилец другого мира, подвластного Смерти, считается недобрым духом, предвестником бед. Он не иначе является как на бегу или на лету – мельком, с кошачьим криком или воем, а иногда подкатывается клубком, клочком сена и комом снега. Оборотень мечется человеку под ноги и перебегает ему дорогу; он изменяет вид свой во что вздумает, перекидываясь в кошку, собаку, сову, петуха, ежа, камень, копну и проч.; в лесу встречали его страшным зверем или чудовищем. Днем его редко удается видеть: он любит проказить в сумерки и ночью; тогда в глазах прохожего он нередко принимает несколько раз то тот образ, то другой[168]. Очевидно, что с явлением оборотней по ночам и в сумерки, т. е. во время владычества темных сил, смешалось представление, основанное на действительном наблюдении. Кто не знает, что в полумраке и в темноте все предметы для глаза принимают различные фантастические формы, которые с каждым шагом прохожего видоизменяются. На Украине народ думает, что человек может быть попеременно: муравьем (насекомым), птицей, зверем, рыбой и снова человеком[169]: видимый остаток от древней веры в переселение душ. Душа человека совершала круг, переходя все формы животного царства; но она могла также переходить и в растения: в тополь, явор и др.[170] Мертвецы свободно могут выходить из своих могил и вредить живым, нанося их хозяйству расстройство или высасывая у спящих кровь. Последнее поверье о высасывании крови мертвецами (упырями) родилось из представления, соединяемого со Смертью: вечно голодная, она ненавидит жизнь и стремится пожирать все живое; похищая людей и животных, Смерть оставляет одни холодные и безжизненные трупы; кровь их она высасывает и этим только насыщает себя. Такое представление было потом перенесено и на мертвецов. Чтобы отвратить гибельное влияние мертвецов, простолюдины вбивают им между лопаток в спину осиновый кол[171].

Главным образом выход из могил суеверие приписывает колдунам и ведьмам, которые и умирают не так, как обыкновенные люди. Когда умирает ведьма, то вся природа выражает свою печаль: земля трясется, звери воют, скот на двор нейдет, от ворон отбою нет, в избе все – не на месте. Душа ведьмы и колдуна (или знахаря) долго не хочет расстаться с телом; чтобы облегчить ее выход из тела – разбирают угол крыши и вынимают из потолка доску[172]. Такое поверье объясняется только тем великим жреческим значением, какое имели ведуны и ведьмы: их заклинаниям были покорны самые божества, они доили светлые божества и повелевали посредством чар нечистой силой[173]. В народе существует любопытный рассказ о том, что три молодые девицы-сестры поведмились, совершали чудные дела и что по смерти ду́ши их горят на небе яркими звездами[174]. Души колдунов и ведьм и по смерти должны были сохранить свое могущество.

Но если при смерти душа отделяется от тела навсегда, то при жизни она, по мнению народному, может отделяться от него на время: кроме смерти существует еще обмиранье. Обмираньем называют припадок, известный под именем летаргического сна. Народ думает, что в этом состоянии душа улетает из тела, странствует в другом мире, видит и рай, и ад, а потом снова возвращается в прежнее тело[175]. Обмиранье главным образом приписывает суеверие колдунам и ведьмам; их вещие души, отделяясь от тела, могут сообщаться с таинственным миром, ожидающим человека по смерти, со священными странами богов светлых и темных; там душа ведьмы или колдуна узнает все чудесное: и прошедшее, и будущее, и волю богов, и тайны языческой религии; там она получает дар ведения и предвещаний[176]. 30 июля, по народному поверью, ведьмы обмирают, опившись молоком; следовательно, обмиранье тесно связывается с доением коров. Только при совершении религиозных обрядов, силой той же мольбы, которая вызывает всеоплодотворяющую влагу, душа ведуна и ведьмы может исполниться дара предвидения и предвещаний. При языческих игрищах и жертвенных пирах ведун и ведьма впадали в состояние исступленное, в котором произносили предсказанья и заговоры. Это подтверждается самим характером языческих празднеств и тем поверьем, что заклинатель, произнося заговор, сам расслабевает, теряет силы[177].

Душа, отделившаяся от тела, могла и должна была принимать разнообразные формы. Об этом находим положительное свидетельство у Экзарха Болгарского:

Таким образом, душа колдуна и ведьмы могла принимать разнообразные формы. При дальнейшем развитии верований, при их затемнении, не только душа колдуна могла принимать различные образы, но колдун и ведьма могли по произволу изменять свой вид и оборачиваться в различных животных и различные предметы, не отделяя своей души от тела. Крестьяне уверяют, что нередко случалось, снимая шкуру с убитой волчицы или медведицы, находить под ней бабу в сарафане[179].

Мало того, не только колдуны и ведьмы сами могут оборачиваться; они присвоили силу оборачивать и других: явились оборотни невольные, вследствие злобы ведуна или ведьмы. Такие поверья, очевидно, позднейшего образования. Народ верит, что колдун, зная имя человека, может сделать его оборотнем, а потому имя, данное при крещении, надо скрывать, называясь другим. Часто по злобе колдуны оборачивали своих знакомых в разных животных; на Украине таких оборотней называют вовкулаками, т. е. обращенными в волка, потому что всего чаще ведьмы и колдуны обращают в это животное. Одна ведьма обратила волком своего соседа, который впоследствии, когда возвратился в прежнее состояние, рассказывал, что подружился с одним волком и ходил с ним на добычу, что, хотя и чувствовал себя человеком, но выл по-волчьи. Человек, обращенный колдуном или ведьмой в волка, приближаясь к людям, жалостливо смотрит на них; мяса, которое ему дают, не ест, а кусок хлеба пожирает с жадностью[180].

Теперь необходимо обратить внимание на две стороны данного вопроса: 1) какими средствами совершается обращение и 2) какие образы преимущественно избирают колдуны и ведьмы при своих обращениях?

Для того, чтобы оборотиться, ведьмы употребляют чародейные мази, приготовляемые из сока трав. Силой превращений главным образом обладает трава тирлич, которая достается в удел одним ведьмам и колдунам; из этой травы они выжимают сок, и когда пожелают оборотиться, то натирают этим соком у себя подмышками. Вместо мазей и сока тирлича колдуны и ведьмы, желая оборотиться, ударяются о землю или кувыркаются через голову и через двенадцать ножей[181]. Мать-сыра-земля подает силу всякому, кто о нее ударится; нож – орудие жертвенное. Отсюда видно, что превращения совершались силой тех таинственных чар, которые, по характеру своему, принадлежали к древним языческим обрядам и имели значение символическое. В народных сказках сохранилось даже свидетельство, что при обращении произносился заговор:

Главные образы, в которые обращаются и колдуны и ведьмы: тур и корова, соболь, собака, кошка, волк и волчица, медведь и медведица, вепрь и свинья, сова, змей, копна сена, клубок ниток, ком снега и камень; кроме того, колдуны обращаются еще: соколом, соловьем, петухом, орлом, ястребом, дятлом, вороном, оленем, горностаем, рысью и др., а ведьма – лебедью, ласточкой, кукушкой, сорокой и др.[183] Песни, сказки и древнейшие памятники, говоря о превращениях, прибавляют чрезвычайно знаменательные эпитеты; так, например, колдун оборачивается: в гнедого тура (или оленя) – золотые рога, в серого волка, ясного сокола (в песнях: «свет ясен сокол»), золотогривого коня; ведьма оборачивается в сороку-белобоку, в лебедь белую с золотыми перьями[184]. Все эти эпитеты указывают на тесную связь обращающихся лиц со служением божествам светлым, чистым. То же подтверждается и старинными преданиями о других животных, в образы которых обращаются колдуны и ведьмы. Так, петух – птица, посвященная солнцу и очагу; вместе с лебедем петух составлял необходимое свадебное кушанье; вещий ворон – приносит живую и мертвую воду; сова видит ночью; рысь имеет быстрое зрение, а орел может смотреть на самое солнце; ласточка – птица, предвещающая весну; кукушка – птица вещая, предсказывающая будущее; змей[185], бык и корова – образы, в которых народная фантазия олицетворяла языческие божества; в свадебных песнях о невесте говорится, что она «взошла соболем, осветила всех солнцем»[186]. С обращением в ястреба, сокола и волка соединяется понятие быстроты и силы, а с обращением в рысь, сову, орла и кукушку – понятие предвидения и предвещаний. Эта сила и быстрота принадлежала языческой чародейственной мольбе, которая быстро возносилась к божествам и вызывала их на ниспослание даров; это предвидение и эти предвещания составляли одно из главнейших знаний, принадлежащих ведунам и ведьмам. Припомним, в каких образах «Слово о полку» выражает чародейное значение Бояновых песен.

После рассмотрения преданий о превращениях ведьм и колдунов становится понятным, почему народ представляет ведьму с хвостом, а колдуна – с рогами[187]: эти признаки, усвоенные ведьме и колдуну, как признаки отличительные, заимствованы народной фантазией от главных обращений. Особенно важное обращение в образы тура и коровы оставило эти предикаты колдунам и ведьмам как служителям языческих богов.

В христианскую эпоху и колдуны, и ведьмы подверглись сильному стеснению; известно несколько примеров о сожжении «вещих женок» и кудесников. Противодействие колдунам и ведьмам тем более было необходимо, что они сами стали во враждебные отношения к новому учению, открыто хулили христианство и возбуждали народ против духовенства[188]. Под влиянием этих обстоятельств создалось в народе убеждение о враждебном и греховном значении ведунов и ведьм, о связи их с нечистой силой, а вместе с тем создались и новые обряды, направленные против их зловредного влияния. В заговорах стали испрашивать защиты от

В народных песнях и сказках славян, их загадках, поговорках и вообще в устных сказаниях сохранились разрозненные и затемненные предания о зооморфических представлениях древнего язычества. Наука, однако, может восстановить связь этих разрозненных преданий и раскрыть их затемненный внутренний смысл.

Главная и основная причина всех мифических проявлений заключается в тех аналогических сближениях, которые непосредственно сами собой должны были представиться наивному воззрению младенческих народов и сроднить для них самые разнообразные явления видимого мира. Такие аналогические сближения отразились и в языке, и в мифе; ибо и тот, и другой создавались в одно время. В доисторическую эпоху образования языка, все предметы и явления человек называл по тем впечатлениям, какие они возбуждали в его душе своими наиболее наглядными и характеристическими признаками (свойствами и действиями): всякое понятие поэтому пластически обрисовывалось словом, как верным и метким эпитетом[190]. Но различные предметы и явления природы легко могут быть сходны по некоторым своим признакам и производить на чувства одинаковое впечатление; естественно, что человек стал сближать их в своих представлениях и даже придавать им одно и тоже название или по крайней и мере названия, производные от одного корня. С другой стороны, каждый предмет и каждое явление, смотря по различному выражению своих свойств и действий, может вызвать в душе человека не одно, а многие и различные впечатления. По разнообразию таких впечатлений, одному и тому же предмету или явлению, стали придавать разные названия. Необходимо заметить при этом, что каждое синонимическое название, выражая известное качество одного предмета, в то же время могло служить и для выражения подобного качества других предметов, и, таким образом, связывать их между собой. Вот источник языка метафорического, который преимущественно составляет принадлежность народов первобытных и который с их развитием мало-помалу утрачивается. Как скоро корни слов затемнятся для народного сознания, язык метафорический, сроднивший предметы и явления часто слишком отдаленные, делается малодоступным, загадочным, хотя и удерживается надолго в народе привычкой и сочувствием к старинному выражению[191]. Народные загадки составляют осколки этого древнейшего метафорического языка: вся трудность и весь смысл загадки именно и заключается в том, что она один предмет старается изобразить через посредство другого, аналогического, с первым.

Метафорические выражения древнейшего языка, столько чувствительного к самым тонким оттенкам физических явлений, послужили богатым источником для представления стихий в живых мифических образах. Стоило только забыться и затеряться первоначальной связи понятий, чтоб метафорическое уподобление получило все значение действительного факта. Здесь кроется объяснение, почему, при разыскании о мифических образах язычества, наиболее важный материал предлагают народные загадки, и особенно те из них, которые по своей глубокой древности менее доступны непосредственному пониманию. У греков задает загадки сфинкс; в скандинавской Эдде Один и иот Вафтруднир состязаются в мудрости, загадывая друг другу загадки мифологического содержания; у славян загадыванье связывается с праздником Коляды и приписывается бабе-яге, русалкам и вилам[192]. У нас запрещались загадки наравне с другими остатками язычества: игрищами, обрядовыми песнями и проч[193].

У многих народов находим мы мифическое представление стихийных явлений в образе птицы и коня, которое возникло из одного общего им впечатления быстроты. Стремительное движение света, внезапное появление и исчезновение туч и облаков, порывистое дуновение ветра, мгновенно мелькающий блеск молний и мгновенно ниспадающий удар грома, неудержимое течение воды, скорый полет птицы, едва приметная быстрота пущенной стрелы и рысистый бег коня — все эти столько разнообразные явления производили одно впечатление, которое и отразились в мифе самым наглядным образом.

В Санскрите яçис употребляется в значении блеска, а слово âçyгa (áсу — быстрый и га — идущий) значит: и ветер, и стрелу. От того же корня происходит наше слово ясный, которое первоначально означало не только блеск, но и быстроту света. В лужицком наречии есно значит: быстро, а есноц — быстрота. Народные русские песни до сих пор сокола, который играет очень важную роль в мифологии восточных народов, величают свет-ясен-сокол, то есть, сокол быстрый, как свет. В этом песенном выражении уже замечается близость быстроты света с быстротой полета птицы. Как слово «ясный» соединяет в себе понятия скорости и света, так и слово ярый (яркий, жаркий) означает не только жар, возбуждаемый лучами солнца, но вместе и стремительность этих лучей. Подобно тому и сербское слово бистар (быстрый) значит светлый, ясный[194].

Старинное славянское название ветра – стри (Стрибог — бог ветров) филологически тесно связывается со словами: стрела (малорос. стрила, от глагола стрети), стремление, стрибать (скоро прыгать) и стремглав. Отсюда становится понятной та эпическая форма, встречаемая в Слове о полку Игореве, которая приписывает ветрам стрелы: «се ветры, Стрибожи внуци, веют с моря стрелами». Буря и сильные ветры в природе сопровождаются громом и молнией; удар молнии, а равно и жгучий луч солнца аналогически сходны с быстро поражающей стрелой. Оттого и молния и солнечный луч в незапамятную старину понимались под видом стрелы. Солнце, санскр. sūris, sūnas филологи производят от sur – бросать копье, метать лучи, а в имени Сварога находят сродство с словом svaru – стрела (у кельт. chwarel). У славян стрела в древнем языке значила: и луч и sagitta (стрела в собственном смысле, что видно из glos Mat. verb.; у немцев strâl – луч и strâla — стрела[195]. Греческий Аполлон, божество солнца, назывался стрелометателем и носил за плечами лук и стрелы[196]. Горячие лучи солнца славянину должны были казаться стрелами Дажьбога, и Ярославна не даром молит солнце: «зачем, господине простерло свои горячие лучи на воинов моего друга?». Юпитер и Донар (бог грома у германцев) имели при себе стрелы; Перун, по преданию, сохранившемуся у белоруссов, разъезжает но небу с колчаном стрел и огненным луком. Пущенная им стрела поражает тех, в кого бывает направлена, и производит пожары. Белорусские поселяне верят, что на месте пожара, произведенного ударом молнии, можно найти чудесную стрелку[197]. В русском простом народе до сих пор живо поверье о громовой стреле. Этому поверью, громовые стрелы входят далеко в глубь земли, а через три года или семь лет возвращаются на ее поверхность в виде черного или темно-серого продолговатого камешка, который называется громовой стрелкой или чертовым пальцем и почитается за верное предохранительное средство против пожаров и ударов молнии. То же поверье находим и у германцев, которые приписывают Донару бросание из-за облаков камней, называемых громовыми и дьявольскими (Donnersteine, Teufelsfinger, Donnerhämmer, Stoahlsteine)[198]. Наконец, по связи ветра и молнии с дождем. Слово о Полку наделяет стрелами и этот последний: «быть грому великому, идти дождю стрелами»[199].

По свидетельству всех индоевропейских народов, птица была некогда священным образом ветра, молнии и света; стихиям этим были приписаны свойства птицы, и наоборот: с птицами соединялись мифологические представления, заимствованные от стихий; мало того, народная фантазия даже создала баснословных птиц, представителей ветра, молнии и света. У индийцев находим следующий знаменательный рассказ: король Узинара приносит жертву. Голубка, преследуемая ястребом, спасаясь от своего неприятеля прилетела к королю и села ему на колени. Ястреб стал требовать голубки, но король не соглашался выдать ее и предлагал взамен быка, борова, оленя и проч.

Узипара отрезал кусок от своего тела, но голубка была тяжелее. Он снова отрезал, но вес голубки увеличился еще более. Король стал, наконец, сам на весы. Тогда ястреб сказал:

Итак Индра, бог грома, принимал образ ястреба. Греки почитали орла посланником Зевса, а римляне называли его носителем молнии Юпитера. Финская поэма Калевала изображает двух мифических орлов: один орел так велик, что зев его подобен шести водопадам; одним крылом разделяет он волны, а другим небесные тучи. Другой орел Калевалы сам пышет пламенем, а перья его блистают огнем[201]. Согласно с этими представлениями, сблизившими орла с тучами и молнией, свидетельствует и один из наших заговоров:

Как орел был посланник Зевса, так, по свидетельству Эдды, вестниками Одина были два вещие ворона. Утром посылал их Один собирать известия о совершившемся в мире; они облетали весь мир и к полудню возвращались назад, садились на плечи отца богов и поведали ему наухо все собранные вести. Иногда отец богов сам являлся в образе ворона[203]. По русским поверьям, ворон – птица вещая. Народные памятники ставят его в близкие отношения с дубом, который у всех индоевропейских народов был посвящен божеству грома и молнии. Так в заговорах упоминается о вещем вороне, который свил себе гнездо на семи дубах, а в одной старинной песне поется:

В гнезде вещего ворона хранится золото, серебро и дoрогие каменья; он достает живую и мертвую воду[205]. Древняя чешская песня жалуется на притеснения чужеземцев родной вере:

По естественной связи туч и грома с бурей и ветром, в образе орла представлялись не только гром и молния, но также буря и ветер, на что ясно указывают предания немецкие, скандинавские и других народов. Норманны верили, что на небе сидят великаны в образе орлов и размахом своих крыльев производят ветры; их полету сопутствует буря и град. В средние века было общее поверье о тайной связи между орлом и ветром. Но, кроме орла, и все другие хищные птицы, известные своей быстротой и напоминающие своей жадностью разрушительное стремление бури, именно коршун, ястреб, копчик, принимались у разных народов для символического обозначения ветров и вихрей. Отсюда возникло общее верование, что хищные птицы криком своим вызывают бурю[207].

У индийцев была баснословная птица Гаруда, олицетворявшая собою ветер[208]. В известном стихе о Голубиной книге, встречаем подобную мифическую птицу – Стратим:

Итак, когда Стратим-птица парит по поднебесью, тогда от удара ее могучих крыльев рождаются ветры и поднимается на море буря, которая топит корабли с товарами: представление совершенно сходное с скандинавскими орлами-великанами. По белорусскому поверью, гарцуки (от гарцовать, играть, бегать в запуски), духи, подвластные Перуну, летают в виде разных хищных птиц и, разыгравшись в воздухе, крыльями своими производят ветры, вихри, бури и другие разрушительные явления природы: чем быстрей и сильней взмах их крыльев, тем суровее дуют ветры и разрушительнее действует буря[210]. До сих пор в разных языках, в том числе и в нашем, сохранилось эпическое выражение: «прилететь на крыльях ветра». В «Слове о Полку Игореве» выражение это встречается в такой форме:

Подобные выражения нисколько не принадлежат к произвольным риторическим украшениям; в них сказывается давнишнее верование, основанное на том живом впечатлении, какое производила природа на чувство человека.

Как Стратим-птица представляет мифический образ ветра, так Жар-птица представляет мифический образ блестящих и горячих лучей солнца. Эпитет жар указывает на связь этой птицы с светом и теплотой[212], а самый образ птицы символически выражает быстроту света. Жар-птица, по свидетельству народной сказки[213], питается золотыми яблоками и живет в золотой клетке; у немцев птица эта даже называется золотой – dеr goldene Vogel, что основывается на прямой филологической и мифической связи золота с солнечным светом[214]. Перья Жар-птицы блистают золотом, а глаза светят как кристалл. Прилетая по ночам в сад, она освещает его собою так, как будто б зажжено было множество огней; одно перо из ее хвоста испускает из себя такой яркий свет, что, внесенное в темную комнату, оно могло заменить самое богатое освещение. Одному перу такому, говорит сказка, цена ни мало, ни много – побольше всего царства, а самой птице и цены нет[215]. Все эти сказочные подробности очевидно придают Жар-птице свойства солнечного блеска, прогоняющего ночной мрак. Что действительно солнце представлялось народной фантазией в образе птицы, это засвидетельствовано народной загадкой, которая изображает солнце — вертящейся птицей: «стоит дуб-стародуб[216], на том дубе птица-вертиница: никто ии (ее) не достане, ни царь, ни царица»[217]. Эпитеты и свойства, соединяемые с Жар-птицей, были придаваемы и некоторым из обыкновенных птиц. У сербов сохранилось предание о златокрылой утице; у нас есть сказка об утке, которая несет золотые яйца; ту же сказку находим и у немцев[218].

Но особенно замечательны поверья о петухе, равно принадлежащие древним и новым, восточным и западным народам. Как предвестник солнечного восхода, петух был птицею дневного светила и служил символическим образом огня (о чем предлагаются прямые свидетельства нашими и немецкими загадками)[219]. Соединяя с петухом явление утреннего солнечного света, птицу эту представляли красной и блестящей. В наших сказках известен тот же петушок-золотой гребешок, который играет такую важную роль в мифологии скандинавской. Волюспа (вещания предсказательницы) рассказывает о светло-красном петухе с золотым гребнем (goldkammiger), который криком своим будит героев и призывает их на битву. Под землей, в царстве Гелы, поет другой петух – черный. Арабы и персы также противополагают петуха черного петуху белому. В системе языческих представлений особенно любопытно то, что один образ часто служит для обозначения как силы светлой, так и противоположной ей – силы темной; только цвет, придаваемый образу, из блестящего, красного, золотого — изменяется в черный, мрачный. Такое представление различных сил в одном образе основанием своим имело непосредственное воззрение человека на природу, которая с одинаковой скоростью распространяет и свет, и темноту. Сверх того, одно и то же явление природы, при разных условиях, могло быть и благотворно и зловредно для человека. Солнечный жар, воспитывающий жатвы, нередко производит засуху и наполняет воздух вредными испарениями; ветер, который гонит дождевые облака, может принести с собой и вьюгу и заразу; мрачные тучи, обещая дождь, в то же время скрывают за собой благотворные лучи солнца и блеск ночных светил. Здесь таится объяснение, почему один образ воплощал в себе противоположные идеи света и тьмы, добра и зла. Но понимая под одинаковой формой столько различные проявления сил природы, народная фантазия выражала их противоположность в противоположности цвета.

Сейчас было замечено, что ветер может приносить на своих крыльях вредные испарения, которые зарождают повальные болезни. Оттого с понятием ветра язык соединяет и понятие мора, на что прямое указание находим в слове поветрие. Отсюда возникло убеждение в возможность напущать болезни nо ветру, возможность, которой суеверие наделяет колдунов и ведьм. Самая болезнь, напущенная по ветру, называется стрелье, что напоминает эпическое выражение «Слова о Полку Игореве» о ветрах, веющих с моря стрелами[220]. Согласно с древним представлением ветра птицей, образ этот был придан и мору, как видно из народной загадки, означающей смерть:

С того же таинственного острова, откуда приносились ветром семена жизни и плодотворный дождь, прилетала и грозная птица смерти.

Мифическая связь птицы со стихиями долго удерживалась даже в тех мифологиях, которые представляют полное развитие антропоморфизма. Различные птицы, их перья и крылья, постоянно являлись атрибутами богов, принявших человеческие формы в мифологиях египетской, индийской, греческой. Богам часто придавался смешанный вид человека и птицы: быстрота появления и исчезания богов обыкновенно уподоблялась полету[222]. Гермес, божественный вестник, имел крылатую обувь (πέδιλα), с помощью которой легко и скоро носился над сушей и водой; представляли также Гермеса и с крыльями на голове. У германцев находим любопытное сказание о пернатой сорочке (Federhemd). Такой сорочкой владела богиня Фрейя; по просьбе Тора, она давала ее Локи. Этот последний накинул чудесную сорочку на себя и с ее помощью полетел через море в жилища йотов[223]. Немецкие и русские сказки сохранили одинаковые предания о голубиных и лебединых рубашках; надевая их, девы превращаются в голубок и лебедей, а снимая – опять становятся девами[224].

Такое значение птиц в области мифологии – придало им характер вещих (то есть предвещающих будущее) и произвело обряд гадания по их полету и крику.

Одно впечатление быстроты сблизило стихии и с птицей, и с конем; поэтому все небесные явления, которые представлялись птицами, в то же время олицетворялись и в образе чудесных коней. Прямые свидетельства тому сохранились в наших народных загадках и сказках; свидетельства эти тем более важны, что вполне подтверждаются преданиями индоевропейских и других народов. Загадка: «лысый кинь у порота загляда» или «сивый конь (мерен, жеребец) через ворота (прясла) смотрит» – означает месяц[225]. Слово глядит, смотрит употреблено здесь в смысле глагола светит, так как зрение и свет в незапамятную старину были отождествлены и филологически и мифически. Сербская загадка говорит о месяце: «сивко море перескочил, а копыта не смочил», то есть месяц свободно движется над безднами моря; свет его, отражаясь в воде, нисколько не теряет своего блеска: «лисом иде (месяц) не трисне, водою иде – не плюсне (не хлюпне), очеретом иде – не шелесне», как метко и пластично выражается народная загадка[226]. Герой Калевалы, вечный певец Вейнемейнен выковал себе коня, легкого, как соломинка, и ездил на нем по степям и по морю, так что копыта воды не касались[227]. Эпитет лысого придается месяцу и тогда, когда представляют его быком. Лысиной у лошадей называется белое продолговатое пятно на голове. Сербы называют месяц старым лысым дедушкой[228]. Древнейший летописец оставил такое свидетельство о веровании в встречу: «аще кто усрящет свинью или конь лыс, то взращаеться. Се бо по дьяволю наученью кобь сию держать»[229]. О звездах народная память запомнила следующие загадки: «приехали гости, распустили кони по всему свиту»; «у билому поли (то есть но небу) попутаны кони: узлики злати, нельзя развязати»[230]: итак, неподвижные звезды символически обозначаются конями, спутанными по ногам так крепко, что невозможно развязать золотые узлы. В сказках наших встречается конь златогривый; у немцев он называется золотым конем; на нем седло и вся сбруя золотая. По сказочному выражению конь этот бежит также скоро, как ветер. Эпитеты золотой и золотогривый указывают на близкое отношение этого мифического коня со светом. Припомним, что Жар-птица тождественна с золотой птицей. В Калевале говорится о чудесном коне с огненной гривой[231]. Нет сомнения, что конь золотогривый указывает на древнейшее представление солнца конем. В народной сказке о богатыре Еруслане Лазаревиче вольный царь Огненный Щит – Пламенное Копье (солнце) представляется сидящим на коне. У сербов есть продание о белых и ретивых конях солнца, которых поит звезда Денница. Фантазия хорутан представляет солнце вечно юным воином, который разъезжает по небу на одноколке, запряженной двумя большими белыми конями и украшенной белым парусом; колебание паруса производит ветер и дождь[232]. Точно так русские крестьяне уверяют, что солнце 12 декабря, при повороте своем на лето, наряжается по праздничному, в сарафан и кокошник, садится в телегу и едет в теплые страны[233]; а на Иванов день (в июне) солнце выезжает из своего чертога на трех конях, серебряном, золотом и бриллиантовом, навстречу к своему супругу – месяцу[234]. Таким образом поверье до сих пор связывает поезды солнца с двумя главнейшими праздниками язычества. Таким образом при дальнейшем развитии язычества, когда божества получили человеческие формы, мифические кони из непосредственных представителей светил обратились в атрибуты, постоянно сопровождающие стихийных богов; вместе с этим явились у богов и колесницы: они стали выезжать и верхом и в блестящих колесницах, запряженных небесными конями.

Подобные олицетворения известны и другим народам. Индийцы верили, что солнце ездит по воздушным пространствам в колеснице, запряженной семью быстрыми конями; в греческой мифологии тоже рассказывается о боге Аполлоне. Утренняя заря у многих народов представлялась богиней, которая выводит на небо блестящих лошадей солнца; а заря вечерняя — богиней, которая уводит их на покой. С этим совершенно согласно эстонское сказание о том, что утренняя заря каждый день возжигает светильник солнца, а вечерняя хранит его впродолжение ночи. Зори, по славянским преданиям, были божественные девы, которые прислуживали солнцу[235]. Скандинавские боги (ассы) имели у себя чудесных коней, на которых переезжали с неба на землю через воздушный мост – радугу. У Одина был превосходный конь (Слепнир) о восьми ногах; такое удвоенное число ног указывает на необыкновенную быстроту его бега; самое происхождение этого коня чудесно: он рожден богом Локи, превратившимся в кобылицу. Один ездил на своем коне по воздуху и по воде. Лошади других богов были наделены также чудесными силами, на что указывают их имена: золотогривый (gullfaxi), золотохвостый (gulltoppr), блестящий (gler), золотой (gullir) и др. Эдда упоминает о коне, который мог невредимо проноситься сквозь клокочущее пламя. Бог Вуатан (тождественный Одину) имел колесницу (Sonnenwagen)[236]. Но особенно любопытным представляется нам то свидетельство Эдды о мифических конях, какое находим в «Песне о Вафтруднире». Один, приняв вид странника, приходит в жилище йота[237] Вафтруднира и состязается с ним в мудрости. Они задают друг другу трудные загадки мифологического содержания; здесь предание о небесных конях передается в той же форме загадок, в какой оно сохранилось и в нашем народе. Вафтруднир спрашивает Одина:

В других мифологиях находим сказание о том, что солнечная колесница летом запрягалась белыми лошадьми, а зимой – вороными[239]. Итак и день и ночь, и летнее и зимнее движение солнца равно изображались в образе коня; но с конем летнего солнца, народная фантазия соединила белый цвет, а с конем зимнего солнца – черный. Жеребец представлявший собой день или, правильнее, светило дня, имел светлую гриву, блеск которой прогонял ночной мрак и проливал на землю свет; жеребец этот напоминает золотогривого коня наших сказок. Напротив того, ночь являлась конем с темной гривой, покрытой инеем; утомленный поездкой, он ронял со своих удил пену, которая падала на землю росой. Тоже разсказывает Эдда о сером коне валькирии, который стряхивал со своей гривы росу в глубокие долины. В таком поэтическом образе народная фантазия объясняла себе появление ночной росы. По свидетельству русской загадки роса, роняется зорей[240], которая, как мы видели выше, утром выводила на небо лошадей солнца, а на ночь уводила их назад. Впоследствии, при развитии антропоморфизма, кони Скинфакси и Гримфакси сделались атрибутами: Один отдал эти две лошади и две колесницы светлому богу дня и черной богине ночи, с тем, чтоб они попеременно разъезжали над землей[241]. Конец мира во многих мифологиях объясняется тем, что божество, управляющее огненной колеслицей, нечаянно зажжет небо и произведет всемирный пожар[242].

Кроме светил, в образе коня представлялись гром, молния и ветер. Народная загадка: стукотит, гуркотит, як сто коней бежит — значит гром. К такому олицетворению, кроме быстроты громового удара, подало повод и одинаковое впечатление, производимое грохотом грома и топотом многих бегущих коней. Что ветер также представляется конем, об этом свидетельствует следующая народная загадка:

В русских сказках упоминается о волшебных конях – ветре и молнии, которые так быстры, что могут все обогнать[244]. По белорусскому поверью, духи, подвластные Перуну, стрелой носятся на лоииадях по полям и лесам, а в образе хищных птиц производят ветры и бурю[245]: в этом любопытном поверье три различные представления молнии и ветра в виде стрелы, птицы и коня память народная соединила вместе. Быстрота ветра и молнии, завывающий шум бури и оглушающие раскаты грома, их одновременное действие в природе – все это производило в душе одно впечатление, которое должно было и в мифе отразиться одинаково. Действительно, и у славян, и в мифологиях других народов конь был символом ветра точно так же[246], как и молнии.

Остановим внимание на чудесном коне наших сказок: Сивке-бурке-вещей-каурке. В старинной песне о нем поется:

«Бурко зрявкает по туриному» — выражение это указывает на зооморфический образ быка, который придавался светилам, дожденосным облакам и грому. «Бурко шип пускает по змеиному», выражение это указывает на связь чудесного коня с огненным змеем, в образе которого олицетворялись молния и воздушные метеоры[248]. О сивке-бурке все народные сказки говорят в одинаковых эпических выражениях, которые повторяются слово в слово, как формулы неизменные. Такое постоянство оборотов и выражений есть ясное свидетельство древности предания; ибо самая характеристическая особенность древнейшего языка заключается в постоянном употреблении одних и тех же оборотов и выражений, раз навсегда верно и метко передающих понятие.

Когда садится на Сивку-бурку могучий богатырь и бьет ее по крутым бедрам,

Пасется Сивка-бурка в вечно цветущих степях[249]. Вся эта обстановка носит на себе яркий отпечаток языческого верования: дивному коню народных русских сказок приданы все свойства грома и молнии: необычайная быстрота, полет под облаками, чудесная сила перескакивать воды, горы и пропасти, жгучее пламя и всепотрясающий топот, от которого дрожит самая земля: конь бежит – земля дрожит. Подобное эпическое выражение о потрясении земли в песнях славян соединяется с громом: громъ грми, се земля тресе[250]. Конь Сивка-бурка называется вещим: он владеет человеческим словом, особенной проницательностью и умом; своему богатырю он подает разумные советы и тем выручает его из беды. Конь Сивка-бурка наделен необыкновенной силой: он побивает копытами своими целые войска: «где повернет – там улица»; «не столько богатырь рубит, сколько конем топчет»[251]. По словам сказки, богатырь обязан был кормить этого баснословного коня белоярой пшеницей, поить медовой сытой, а по утрам валять в росе, отчего увеличивалась его сила[252]. Влезая в одно ухо Сивки-бурки и вылезая в другое (?), герои сказок являлись молодцами красоты и силы неописанной; припомним, что дар красоты и силы приписывается в народе дождевой воде, пролившейся при громе и молнии. Самое название: «Сивка-бурка-вещая-каурка» нельзя оставить без внимания. Сербская загадка называет сивкой месяц. Эпитет сиво-бурый означает шерсть темно-рыжего с проседью; каурая шерсть та же, что и бурая, только с черным ремнем по спине[253]. Рыжий цвет постоянно придается олицетворениям стихии света; темный цвет с проседью — цвет тучи. Вероятно, в связи с зооморфическим представлением стихий конями находятся народные приметы о лошадиных мастях. Лошадь, у которой грива и хвост рассыпаются мелкими кудрями, а шерсть лоснистая и чистая, считается любимицей домового; в свадебный поезд, когда особенно неприязненно действует нечистая сила и когда особенно стараются оберегать себя от ее зловредного влияния, выбирают лошадей светлых мастей, а вороных и сходных с вороной мастью оставляют. Белая масть лошади у германцев считается самой благородной и счастливой[254].

О связи Перуна, бога молнии и грома, с конем свидетельствует предание, сохранившееся у белорусов, по рассказу которых Перун разъезжает по небу в огненной колеснице и бросает огненным луком молниеносные стрелы. То же говорят литовцы о своем Перкуне[255]. Перкун в этом предании уж является божеством, принявшим человеческий облик. Индийский бог грома, «преокрасноблещущий» Индра также представлялся с громовыми стрелами и на колеснице, запряженной гнедыми лошадьми. В мифологиях греческой, скандинавской и немецкой гром объясняется поездом по небесному своду колесницы Зевса, Тора или Донара (Donnerwagen). Шведы еще теперь, когда услышат гром, говорят: «добрый отец (тор) едет!»[256]. В народе нашем ходит следующий любопытный рассказ о власти колдунов над тучами: раз поднялась страшная буря; небо почернело. Народ ожидал дождя, но знахарь объявил, что дождя не будет. Вдруг откуда ни взялся летит к нему какой-то черный человек на черном коне. «Пусти», просит он знахаря. – «Не пущу», отвечает тот. Ездок исчез; тучи посизели и предвещали град. Несется к знахарю другой ездок, весь белый и на белом коне. «Пусти», просить он знахаря… и когда тот согласился, град зашумел над долиной[257]. Черный наездник на черном коне олицетворяет здесь мрачные дождевые тучи, а белый наездник на белом коне – сизые тучи, несущие град. Таким образом все атмосферные явления имели одно мифическое представление коня.

То же олицетворение в образе коня у разных народов соединялось и с водой, по причине неудержимой ее стремительности. Глубокие места в реках у нас называются быстринами. Мифология знает морских коней, которых фантазия народная сблизила с божествами вод[258]. Народные русские загадки свидетельствуют, что подобное представление воды конем, было нечуждо и славянскому племени. «Що бижить без повода?» спрашивает загадка – и отвечает: вода. Другая загадка: «между гор (то ссть берегов) бежит конь вороной» – означает реку[259].

В ту эпоху, когда коренной смысл верований затерялся для народного сознания, и когда появились кумиры, богам стали посвящать коней обыкновенных, которые как бы заступают место коней мифических. По известиям Гельмольда н Саксона-грамматика, в Арконе находился четыреголовый идол Световида (солнца): четыре головы его означали четыре времени года[260]. Недалеко от идола висели седло и мундштук, а подле капища стоял белый конь, посвященный этому божеству. Народ верил, что Световид по ночам садился на него, выезжал на врагов славянского племени и побивал их. Так вместо небесных коней, божество света стало употреблять для своих поездок обыкновенных лошадей. В нынешнем году сделалось известным ученому свету важное открытие Световидова истукана на Збруче. Истукан представлен с четырьмя лицами; все, что было посвящено Световиду Арконскому, на новооткрытом истукане изображено в рисунке; здесь встречаем, между прочим, изображение коня с подбрюшником[261]. Другие славянские кумиры также имели при себе священных коней, присмотр за которыми принадлежал жрецам; такие священные кони были в Штетине (вороной) и в Ретре. Это были кони вещие, то есть, которые могли предвещать будущее, и потому чрез посредство их совершался религиозный обряд гаданья. В Ретре для этого водили священного коня чрез вбитые в землю острия двух копий, перекинутых одно на другое. В Арконе втыкали в землю пред храмом три ряда копий, связанных попарно накрест, все три ряда в равном один от другого расстоянии. Совершив моление, жрецы с благоговением вели Световидова коня за узду из ворот храма к копьям, и когда конь переступал через них прежде правой, а потом левой ногой, это предвещало успех, и наоборот. Штетинцы клали наземь девять копий на локоть одно от другого; жрец, оседлавши коня, вел его за узду через копья три раза взад и вперед: если конь проходил, неспотыкаясь и неприкасаясь к копьям, это служило предвестием успеха и обратно. Следы такого гаданья, смысл которого объясняется только древним представлением обожествленных стихий конями, уцелели у славян до сих пор. Русские девицы, гадая о суженом, выводят лошадей из конюшни через оглоблю или через жердь: когда лошадь зацепится за оглоблю или жердь, это означает, что муж будет сердитый, злой, и девицу ожидает несчастное житье; а пройдет лошадь, незацепившись, муж будет хороший и житье счастливое[262]. Из этих гаданий родилась примета, что споткнувшийся конь предвещает беду. В одной песне мать, провожая сына, просит его возвратиться домой скорее. Сын отвечает:

Но потом, утешая родных, отъезжающий говорит:

И у других народов были кони, присвоенные богам; они паслись в священных лесах, под непосредственным надзором жрецов. Гаданье лошадьми принадлежало славянам также наравне с другими народами. У германцев особенно было известно гаданье по ржанию лошадей, которое вместе с гаданьем по мычанью коров, употреблялось и славянами[264].

Другой животненный образ, который придавался стихийным божествам, был образ быка и коровы. Для племен пастушеских — а такими были все племена в отдаленную эпоху своего доисторическаго существования – скот означал богатство; он доставлял человеку пропитание и одежду; он доставлял земле удобрение и тем возбуждал ее плодородие; шерсть его сохраняет ту же теплоту, какая возбуждается лучами солнца, и домовой, представитель очага, согревающего избу, недаром является покрытым шерстью. Небесные светила и явления, заключая в себе источник теплоты, плодородия, а следовательно и народного благосостояния, в мифологиях различных народов были олицетворяемы быками, коровами, козлами и баранами. О подобных олицетворениях у славян сохранились свои предания; но особенно важно в этом случае свидетельство народных загадок, в которых все небесные явления метафорически называются быками и коровами. Так загадка: «лысый вил кризь (сквозь) забор дывится (смотрит, светит), означает месяц; загадка: «ихав чумак, тай став, бо волив потеряв», означает месяц, закрытый тучами; загадка: ревнув (крикнув) вил на сто гир, на тысячу городив», означает гром. Народная фантазия, сблизившая грохот грома с топотом коней, здесь сближает его с ревом вола. Как небесный свет молнии представлялся быком, так и земной свет огня и даже очаг; загадка: «бык железный, хвост кудельный», означает огонь и дым; загадка: «лежит бык, осмаленный бик (бок)», означает заслонку. Это мифическое представление было перенесено и на явления дневного света, и ночной темноты, зависящие от суточного обращения земли. «Лысый вил усих (всех) людей звив» говорит народная загадка о дне; «черная корова усих людей поколола» говорит загадка о ночи. Обе эти загадки произносятся еще так: «черная корова усих людей поборола, била (белая) корова усих людей позводила», то есть ночь усыпляет человека, а день пробуждает[265]. В связи с этой последней загадкой существует в нашем народе следующая знаменательная примета, которой до сих пор от души верят поселяне: когда вечером возвращаются с полей стада, то замечают, какая корова идет впереди всех и по цвету ее заключают о погоде будущего дня; белая, рыжая корова обещает день ясный, черная – пасмурный (небо будет закрыто тучами), а пестрая – несовершенно ясный и несовершенно пасмурный. Любопытно, что дневной свет или, правильнее, самое солнце, рождающее день, представлялось белым быком или белой и рыжей коровой. Такое обозначение цвета (масти) совершенно согласно с представлением дня и лета, золотогривым и белым конем, а ночи – инеегривым, и зимы – вороным конем. Один и тот же образ является символом и света и тьмы, только в последнем случае ему придавался черный цвет ночи. У египтян Озирис, бог солнца, представлялся светлым быком, а Изида, богиня ночного светила (луны) или самой ночи – черной коровой. В памяти нашего народа сохранились некоторые отрывочные предания о яром туре (светлом быке), мифическом образе солнца[266]. На Коляду, когда празднуют поворот солнца на лето, и когда наступает торжественный поезд этого светила на колеснице в теплыя страны, по вечерам поются в честь Тура песни, или пекут из теста коровок и овец, и подают их с другими припасами колядовщикам[267]. У некоторых славянских племен весенний праздник до сих пор называется Turica, в львовском номоканоне упоминаются языческие игрища Туры; летопись называет Турову божницу[268]. В народных русских сказках встречаем гнедого тура золотые poгa. Волошская сказка говорит о чудесной корове, которая рогами своими подвинула садившееся солнце снова на полдень[269]. Здесь ясно обозначилась связь образа коровы с солнцем.

Сказочных чудесных быков и коров, знают и финны, и скандинавы, и немцы, и народы восточные. Калевала рассказывает, что на свадьбу божественного кузнеца Ильмаринена, достали огромного быка: ласточке нужен был целый день, чтобы пролететь пространство между его рогами, и легкой белке пришлось бы целый месяц взбираться по его хвосту. Когда убили этого быка, то мясом его наполнили сто ушатов, кровью семь лодок, а жиром шесть бочек[270]. Эдда называет баснословную корову Авдумлу; вымя ея проливало четыре млечные реки, которые питали великана Имира. Она лизала иней, покрывающий скалы, отчего произошло поколение богов и родился самый Один. На Востоке находим сказание о громадном быке, правый рог которого касался неба, а левый – земли[271]. Соответственно со славянским представлением грома волом, громовержец Зевс, похищая Европу, принимает вид быка, а молниеносные и дождевые облака, по свидетельству Вед, были представляемы коровами Индры, который доил их своими лучами и проливал молоко на землю, плодотворным дождем[272].

Как в образе коней олицетворялись все стихийные явления природы, так олицетворялись они и в образе быков и коров. Кроме светил, грома и облаков, под тем же знаком быка народные загадки разумеют воду и мороз. Так загадка: «конец села за бито вола, до каждой хижки (избы) тягнутся кишки» – означает реку[273], а загадка: бык ревет, хвост к небу дерет» значит колодезь (очеп). О морозе народная загадка говорит: «сивый вол выпил воды полный дол»[274].

Олицетворение стихий быками и коровами связало с языческими божествами идею пастушества. Загадка о месяце, затемненном тучами, говорит: «ихав чумак, тай став; бо волив потеряв»; другая загадка о месяце и звездах, исчезающих при солнечном свете, выражается так: «ихав волох, розсипав горох; стало свитать, ничого збирать»[275]. Остановимся на словах: чумак и волох. В свою мифологию славянин внес быт пастушеский, во всей его первобытной простоте и со всей его наивной обстановкой. Когда с развитием антропоморфизма божества стали облекаться в человеческие формы, то прежние представления не только не утрачивались, а, напротив, давали большую определительность и характеристичность представлениям позднейшим, с которыми сливались: что прежде составляло цельный образ, неразрывно связанный с существом божества, то впоследствии обратилось в один из его необходимых атрибутов. В сейчас приведенных загадках месяц представляется чумаком, который едет на волах, и волохом (то есть пастухом), который пасет небесные стада. То же представление находим в старинной сербской песне: «дjевоjкa и сунце», в которой красная девица спорит о красоте с солнцем. Красота моя, говорит девица, превосходит месяц со звездами, что гуляет по ясному небу, словно пастырь с белыми овцами[276]. Идея пастырства древнейшими памятниками соединена с Волосом (в «Слове о полку» – Велес).

Так в религиозных языческих представлениях славян отразился быт пастушеский; с другой стороны, зависимость плодородия земли и урожая жатв от явлений атмосферных, издревле обычное обрабатывание пахотных полей волами и удобрение, доставляемое этими последними пашням, все это сблизило с божествами, олицетворенными в образе быков и коров, идею земледелия[277]. Стельная корова у некоторых народов принималась за символ плодородия земли, а рукоятка плуга была атрибутом богов солнца Вишну и Озириса. Древние глубоко верили, что обрабатыванию полей научили человека боги, которые сами пахали на быках[278]. Геродот говорит о скифском поверье, что плуг и воловье иго упали с неба; орудия эти были золотые.

В мифологии египтян, индийцев, греков и других народов в представлениях богов замечается смешение человеческих форм с формами быка и коровы[279]. Подобные следы звериных типов в антропоморфических божествах находим даже в самую цветущую пору греческой пластики. Но если, с одной стороны видим изменение зооморфических образов в человеческие, зато, с другой стороны, нельзя не видеть, что от мифических животных обожание переносилось на обыкновенных. Язычник забывал о небе и его явлениях и свое религиозное чувство обращал на окружавших его животных. Выше мы указали на характер, приданный обыкновенным лошадям; тот же характер был придаваем и обыкновенным быкам и коровам. Поклонение простым быкам и коровам особенно было распространено на Востоке; Яков Гримм указывает на следы его у германцев[280]. У славян также сохранились, хотя и немногие, следы обожания этих животных.

В заключение укажем на любопытный обычай германцев, оставлять на жнитве клок несжатаго хлеба для лошади Водана, что совершенно согласно с малороссийским обычаем оставлять горсть нетронутых колосьев Волосу на бороду[281].

В кругу других языческих верований, одно из главных мест принадлежит Огненному Змею. Значение этого мифического змея чрезвычайно знаменательно: оно тесно связывается с самыми основными религиозными представлениями древних славян, как наглядно свидетельствуют о том народные предания, не лишенные поэтическаго интереса.

Огненному змею народная фантазия дала силу богатыря, вечную молодость и увлекательную красоту юноши, заставила его тревожить сердца девушек, зажигая в них горячую любовь. В этой обстановке замечается уже долгая работа ума и воображения, работа, на которую было употреблено значительное время. Вглядываясь в различные предания об Огненном Змее, нельзя не видеть в них соединения в одно целое языческих верований, создавшихся в разные эпохи, и нужна осторожность, чтоб отделить черты первоначальные от позднейших, потому что все они заключились в одном пластическом образе. Миф не знает хронологии, хотя она и не чужда ему совершенно: этим мы хотим сказать, что миф создается во времени постепенно; но память о развитии его, доносимая к нам в устных преданиях и символических обрядах, сливает все частности, весь процесс, совершавшийся некогда в жизни, и разом в одном представлении передает результаты нескольких эпох.

Из самого названия – Змей Огненный уже видна связь этого мифа с верованиями славян в свет и огонь. На то же указывают и народные поверья, утверждающие, что огненный змей рассыпается по поднебесью искрами, что из пасти у него огонь пышет и дым вылетает. В старинных песнях, изданных под именем Кирши Данилова, рассказывается о змее-Горыныче (Горынчате, змеище-Горынчище): богатырь Добрыня купался в реке; откуда не взялся «лютый зверь» Горынчище, хочет он Добрыню огнем спалить и хоботом ушибить. Но Добрыня осилил и убил его. То же самое случилось с другим богатырем: Алеша Попович пошел на реку. Завидел его Тугарин-змей, заревел зычным голосом – и дрогнула вся дуброва; поднялся он на крыльях, полетел по поднебесью и закричал Алеше: хочешь я тебя огнем спалю, конем стопчу, копьем убью. Богатырь убил Тугарина[282]. Украинская легенда о Кирилле-кожемяке разсказывает о змее, которого мог победить только тот человек, у которого дым из очага поднимается под небеса столбом. Таким человеком был Кирилл-кожемяка; когда он выступил против змея, последний разгорелся огнем; изо рта, ушей и глаз его запрыгали искры, закурился дым и полилось синее пламя, словно из горнила[283]. Предания других народов ту же силу испускать пламя и дым приписывает дракону; по свидетельству немецкой сказки, семиголовый дракон дышал огнем из семи пастей и зажигал вокруг себя траву[284]. Сказания эти мы прямо относим к огненному змею; такое положение утверждают самые данные. Змеи эти летают по поднебесью; им дана сила богатырская; от них пышет пламенем. Название змея Горыныча[285] филологи производят от слова гора; отечественная форма этого названия означает сына горы. Горы, как места возвышенные (горе — вверх, к небу; народная загадка, означающая дым, говорит: «без рук, без ног на гору (то есть к небу) дерется)[286], служили местами жертвоприношений и языческого богослужения; многие из них были посвящены божеству грома и молнии и назывались гремячими, змеиными (змеища гора), перуновыми; в Скандинавии и Германии многие горы и скалы носят названия громовых (Donnersberg, Thonersberg)[287]. Связь Огненного Змея с горами и скалами подтверждается множеством поверий, сохранившихся в устных памятниках. Огненный Змей, по свидетельству народных сказок, жил в каменных пещерах; сюда скрывал он похищенных дев. Богатырь Добрыня был в белокаменных пещерах змея[288]. Но особенно важно для нас предание белорусское, которое прямо указывает на близкие отношения змея Горыныча к молнии. Перуну, рассказывает это предание, подчинены гарцуки2 – горные духи: они живут в горах и своим полетом производят ветры и непогоду[289].

Связь Огненного Змея со стихией света подтверждается еще преданиями о благородных металлах. Блеск золота, серебра и драгоценных каменьев для язычника представлялся тождественным блеску светил; оттого всем божествам света были приданы эпитеты и атрибуты, заимствованные от благородных металлов. Огненному Змею народные поверья приписывают хранение золота, серебра и кладов; так Добрыня в пещерах змея нашел злато-серебро[290]. Над кладами всегда горит свеча. Заметит ли кто такую свечу, увидит ли огненного змея, в обоих случаях должен произнести: «рассыпься!». После того клад рассыпается деньгами, а змей – искрами. Над чьим домом разсыпается змей, туда он носит богатство[291]. Падающие звезды в некоторых местах считаются огненным змеем, а в других – дьяволом, который рассыпается искрами и обращается в клад[292]. В народных загадках деньги метафорически называются жаром. Подобные предания находим также у народов германскаго племени. По свидетельству их памятников, драконы (огненные змеи) лежат на золоте, испуская из себя яркой свет; потому золото на эпическом языке называется wurmbett (змеиное ложе). Драконы стерегут сокрытые в уединенных степях сокровища, которые горят как жар[293]. Змеи носят на головах блестящие короны или золотые венцы[294]. Это последнее поверье напоминает следующий рассказ, который ходит в нашем народе: если на Воздвиженье положить в лесу белый платок, то сюда сползутся змеи с золотыми рожками и станут сбрасывать свои рожки на платок: кто их возьмет, тот будет счастлив. Немецкая сказка говорит о драконе, который, ударяя бичом, производил золото[295].

Итак элемент света и тепла, обоготворенный славянином в различных образах, имел еще одно представление: Огненного Змея.

Что же выражает миф этого змея? Какое особенное проявление элемента света и теплоты с ним связано? Что послужило для него первообразом в природе видимой? В пластическом образе огненно-летучего змея народная фантазия, имеющая своим непременным законом, при создании мифических образов, сходство и аналогию с действительными явлениями, олицетворила воздушные метеоры, падающие звезды и главным образом – молнию. Все эти естественные явления, быстро мелькающие в вышине светлой, огненной полосой, для простодушного младенческого народа имеют весьма близкую аналогию с летающим и рассыпающимся в искрах огненным змеем. Еще теперь простолюдин падающие звезды и метеоры почитает за огненных змеев[296]. Издревле уподобление небесных явлений змею было обычным в нашем языке, как видно из старинных памятников. Под 1027 годом летописец говорит, что на Руси было видимо «знамение на небеси змиевое»; а в отписках 1662–1663 г. о метеорах, явившихся в Белорусском уезде, читаем:

Сравнивая метеор с звездой, молнией и змеем, приведенные нами места тем самым указывают на древнейшую близость этих представлений. О тождестве Огненного Змея с молнией довольно ясно говорит тождество в характере верований, соединенных с тем и другой; эти верования, как увидим, не оставляют никакого сомнения, что между Огненным Змеем, молнией и Перуном таится самое тесное и живое соотношение. Сербская загадка олицетворяет в образе змеи огонь: «змея лежит, где змея лежит, там трава не растет» говорят сербы об огне[298].

В первой статье мы показали, что молния была представляема в образе птицы и коня; теперь обращаем внимание на новое представление молнии – в виде змея. Эти различные животненные персонификации, принадлежа одному и тому же явлению, естественно, должны были сблизиться между собой. Народная фантазия смешала формы птицы, коня и змея, и составила из них баснословных животных. Старинная песня говорит, что мифический конь, в образе которого олицетворена была молния, шип пускал по-змеиному[299]. Быстроту молнии миф выразил тем, что придал Огненному Змею крылья птицы и наделил его чудесным крылатым конем, который может носиться по воздуху. Вещий конь сивка-бурка, отделяясь от сырой земли, поднимался выше леса стоячего ниже облака ходячего; следовательно он мог летать. Огненного Змея народ называет летучим; на лубочных картинках изображают его с крыльями. Сербская песня упоминает о змее шестикрылом. В старинной песне об Алеше Поповиче рассказывается, как Тугарин:

«Хоть ли, Алеша, я тебя конем стопчу?» говорит Тугарин своему противнику. В лубочной сказке конь Тугарина рисуется с крыльями. В народе сохранилось сказание о Тугарине змеевиче (сын змея): «под ним конь, как бы лютой зверь, из хайлища, пламень пышет, из ушей дым столбом». Мы видели, что подобные выражения постоянно употребляются при описании свойств мифического коня-молнии. По выражению другой народной сказки, к услугам змея являются: конь-ветер и конь-молния[300]. Те же представления находим и у других народов; припомним хоть Пегаса, крылатаго коня греческой мифологии. Германцы представляют дракона – змеем с крыльями, летающим по воздуху[301].

Кроме того, мы знаем, что молния представлялась еще стрелой: орел, птица, посвященная грому, мечет убийственные стрелы. Представление это должно было соединиться и действительно соединилось с Огненным Змеем. О коне змея-лютого народная сказка говорит, что он летит стрелою, пышет пламенем; в лубочных картинах огненный змей изображается со стрелами в пасти и на хвосте; так Еруслан-богатырь убивает змея о трех головах, в каждой по стреле вместо жала; хвост змея заострен стрелой[302]. Существует поверье, что змея медяница, бросаясь в Иванов день на человека, пробивает его, словно стрелой[303]. Быстрота молнии и пущенной из лука стрелы сроднила и ту и другую с представлением полета птицы. У змея, как представителя молнии, были крылья; стреле придается эпитет пернатой (от перо, пернатая, то есть птица); у Гомера стрела называется крылатой. Народная загадка, ознаючающая стрелу, говорит:

В языческом мире молния и гром обожались, как благое, светлое божество. Начало весны, время первого грома и дождя издревле чтилось во имя бога молнии. Еще до сих пор в некоторых местах Святую неделю или Фомину называют гремяцкою; у болгар и в Белоруссии на Пасху убивают ягненка и кости его зарывают в землю с тем, чтоб предохранить хлеба от града[305]. Но главным образом божественный характер молнии и грома раскрывается из того, что она обожалась в особенном кумире – Перуна, Перун (польск. Пиорун, богемск. Пераун, литовск. Перкун) – бог грома и погоды. У белоруссов есть поговорка: «пусть тебя убьет Перун (гром)». В старинных памятниках именем Перуна переводили греческого Зевса[306]. Перуна представляют богом-карателем. Молния (по сербски – муня, по малоросс. блискавиця от блистать; зарница — отдаленная молния, сравни со словами: зоря, зреть, зрак) имеет сходство со словами молот, млат от млеть (сомлеть — покраснеть). Скандинавский Тор представлялся с крепким молотом – тiölnir; этот чудесный молот, брошенный Тором, своим падением производил гром и молнию и потом сам собою возвращался в руки бога. Вспомним, что громовые стрелки у немцев называются молотками (donnerhämmer). Литовцы также почитали громоносный молоток[307]. Немецкая сказка заставляет молнию преследовать демона синими бичами, а огненному змею (дракону) дает бич, от удара котораго рождается золото[308]. Сравним слова: гроза и угроза.

Божеству грома у всех народов индоевропейского племени был посвящен дуб, как самое долговечное дерево. У нас сохранились предания о дубе, который растет на таинственном острове Буяне, и дубе, который существовал до сотворения земли, «еже есть прьвопосажень»[309]. Народная загадка говорит о дубе-стародубе, на котором сидит солнце в образе птицы. Константин Багрянородный[310] записал в своем сочинении, что руссы на острове Св. Григория приносили жертвы большому дубу, окружив его стрелами. Густииский летописец свидетельствует, что Перуну «яко богу жертву приношаху и огонь неугасающий з дубоваго древия непрестанно паляху»[311]. Во многих странах были известны дубы Юпитера и Донара, находившиеся вблизи гор, посвященных этим божествам. Один род дуба сербы называют grm, grmnik; название это состоит в несомненной и близкой связи с словом гром. Сербские песни упоминают о перуновом дубе[312]. По свидетельству народных сказок то же дерево соединялось и с змеем: Зилант (змей) сидит на двенадцати дубах[313].

Огненный Змей и Перун – мифы тождественные; и тот и другой олицетворяли молнию, но в разных образах, соответствующих разным эпохам языческого развития. Когда язычество стало принимать пластические формы, то сила небесного огня, молнии, первоначально выразилась в образах птицы, быка, коня и огненного змея, и уже под конец языческого развития облеклась в антропоморфический образ Перуна. Преимущественно молния олицетворялась в животной форме Огненного Змея, потому что такое олицетворение не требовало особенных усилий фантазии; оно основывалось на доступной младенческому народу аналогии. Здесь еще не видим подведения всех частных проявлений молнии под одно индивидуальное представление: огненных змеев много, следовательно, и в этом отношении фантазии представлялась не слишком трудная работа. Напротив, в Перуне миф облекся в человеческую форму и явился особенным самодейстующим лицом. При создании этого образа народная фантазия должна была все отдельные проявления молнии сводить к одному общему началу и потом прикрепить их к единому божеству, как выражение его деятельности: молния и гром становятся атрибутами Перуна. Представляя божество в антропоморфическом виде, человек должен был перенести на него свои особенности, но, разумеется, в громадных размерах, соответственно громадности небесного явления. О Тугарине-змеевиче народная сказка говорит: это – богатырь в вышину трех сажен, промеж глаз калена стрела. Необходимо, впрочем, заметить, что человеческая персонификация грома и молнии, несмотря на кумир, поставленный в Киеве Перуну, еще не была твердо установлена. Язычество восточных славян достигло только той переходной эпохи, когда божества начинали облекаться в человеческие формы. Но изменение одной формы мифа в другую совершается медленно, так что в развитии языческих представлений народа встречаем эпохи, когда один и тот жe миф в одно и то же время олицетворяется в нескольких формах различного характера, или (что бывает чаще) принимает образ, составившийся из смешения этих разнохарактерных форм. Такое смешение замечаем мы и по отношению к творческой силе молнии: огненный змей летит по поднебесью пламенной полосой, рассыпаясь искрами; но, прилетая в избу возлюбленной, он тотчас обращается в «молодого молодца несказанной красоты». Предания изображают Змея богатырем; он сидит на крылатом коне и испускает горячее пламя. В одной сказке змей представляется совсем человеком, только с змеиной головой[314]: с виду змей богатырь, а голова змеиная.

Как человеческая форма смешивается с змеем, так смешивается она и с конем. В народных сказках встречаем богатырей-полканов: полкан с головы по пояс человек, а туловище лошадиное; в один скачок он делает семь верст. На лубочных картинах полкана рисуют со стрелами и другим оружием[316]. Итак, из животненных олицетворений миф начинал переходитъ в форму антропоморфическую, причем составились баснословные, чудовищные смешения человека со змеем и конем. На этом остановилось развитие мифа, который еще не успел вполне усвоить себе исключительно человеческий образ. Вот одна из главных причин, почему народ, забывший о Перуне[317], очень хорошо помнит и вещего коня Сивку-бурку и Огненного Змея.

Сила света и теплоты, как непременное условие всякой жизни, есть дар божеств светлых, благотворных; они дают возможность развития и плодородия; без их живительного влияния все живое погибло бы от нечистой силы мрака и холода. Но не одинаково участие, принимаемое светлыми божествами в интересах вечной жизни природы. Главными божествами в этом отношении являются: солнце и молния. Огонь, разводимый на очагах и в кострах, согревает и освещает недалекое пространство; действие его ограничивается пределами избы или поляны. Но полное творчество, вдыхающее жизнь во всю природу, и главная победоносная борьба с нечистой силой принадлежит солнцу (Дажьбогу) и молнии (Перуну). Лучи солнечные и молния в первоначальных языческих представлениях отождествлялись: оба явления одинаково понимались под видом небесных стрел. Мгновенный блеск молнии народная фантазия относила к общему источнику небесного света. Уже впоследствии молния явилась отдельным, самостоятельным божеством; но и при таком обособлении Перун сохранил все характеристические черты Дажьбога, и даже заступил отчасти место последнего в системе языческих верований. Пред кумиром Перуна совершались все торжественные клятвы. По народным преданиям, молнии приписывается та же оплодотворяющая сила и та же борьба с темными, нечистыми духами, как и солнечным лучам. Солнце зарождает и воспитывает жатвы, сады и рощи, вызывает к новой жизни насекомых и животных после зимнего сна, и т. п. Такое дело совершает оно чрез отделение от себя лучей, которые в ясное время кротко и тихо возбуждают животворные силы природы[318], а при рассвете, подобно блистающим стрелам прогоняют мрак ночей; в начале весны жгучие лучи солнца подобно стрелам, разбивают лед и прогоняют холод. Так точно гром и молния разбивают мрачные тучи, которые как бы преграждают путь с неба плодотворной влаге дождя.

В природе гром и молния сопровождаются ветрами и дождем. Ветры очищают воздух от вредных испарений; дождь напояет землю влагой и дает ей силу производительную. После грозы растительность приметно увеличивается. Оттого с божеством грома и молнии так тесно соединилась идея плодородия во всех ее проявлениях. С именем Перуна близко имя Parjanyas, которое носит Индра, как Юпитер рluvius. Зевсу также придавали эпитет дождящего. Индра назывался еще: подателем пищи, победителем демонов тьмы (туч); подобно тому Тор в древних немецких памятниках представляется сражающимся с враждебными великанами[319]. Тор божество карающее. Во время грозы народ говорит: небо воюет! Когда Доннар гневается – он, по немецкому преданию, потрясает своей красной бородой и тем самым производит в облаках гром[320]. Язычники молили его о дожде; вместе с Вуотаном (небом) он благословлял жатвы[321]. Финны своего бога молнии (Укко) называют соседом громовых туч и молят его, чтоб повелел ветрам гнать со всех сторон дождевые или снеговые тучи[322]. Эта тесная связь грома и молнии с тучами, несмотря на основное противоположение стихий света и мрака, подтверждается и некоторыми из наших преданий. Естественное явление, соединяющее в одно яркий блеск молнии с мраком туч, осиливало фантазию человека, стремившуюся разграничить силы светлые от темных. Индийское поверье молнию называет дитятею облака (тучи). Наша песня поет:

В другой песне сказано: «то ни хмары (тучи) по небу громом выгремляют»[323]. В нашем народе существует примета, что земля отмерзает и природа пробуждается от зимнего сна только тогда, как раздается первый весенний гром. В эту минуту все спешат умыться водой, которая, после первого грома, подобно первому весеннему дождю, молодит и красит лицо, дает здоровье и счастье; девушки бегут к реке и, умывшись с золота или серебра, утираются красным полотенцем. Кто умоется, услышав первый весенний гром, тот в продолжение целого года будет безопасен от поражения молнией[324]. У других народов блеск молнии признается за счастливое предвещанье[325]. По поверью нашего народа, деревья распускаются только после первого грома; с этим поверьем согласно другое, что весенний ветер, дующий из ясени, разбивает почку деревьев[326]. На близкую связь Перуна с дождем указывает доселе уцелевшая поговорка: «после дождичка в четверг». Четверг (dies Jovis) у германцев называется Donnerstag, у dендов и kюнебургских славян peren dаn (перунов день): следовательно в этот день, посвященный богу грома и молнии, по поверью, должен был проливаться дождь чаще других дней[327].

Та же оплодотворяющая сила приписывается и звездам, и Огненному Змею. Существует примета, что яркой свет звезд предвещает плодородие; звездное небо 24-го декабря обещает летом обилие грибов; на Рождество и Богоявление звезды ярким сиянием предвещают урожайный год; вообще сияние звезд пророчит плодородие ягнят и гречихи. В половине февраля овчары окликают звезды: «ты освести, звезда, негасимым огнем белоярых овец, чтоб уродилось овец…» Есть поговорка: «ярки звезды породят белые ярки (ягнята)»[328]. Выше было замечено, что падающие звезды в народе почитаются за огненных змеев[329]; но, кроме этого намека на оплодотворяющее значение Огненного Змея до нас дошла целая группа преданий, не оставляющих никакого сомнения относительно смысла этого мифа.

С огненным змеем, как представителем грома и молнии, предания соединяют понятия ветра, бури и дождя. Мифический конь Сивка-бурка пускал шип по-зменному так сильно, что люди падали и окорачь ползали; а чох Тугарина-змеевича уподоблялся бурному дыханию. Огненный Змей, по свидетельству сказок, поднимает необычайный свист и шум: «заревел Тугарин, и дрогнула вся дуброва»[330]; к услугам Огненного Змея является конь-ветер. Горные духи, подчиненные Перуну, производят вихри и бури. Драконы испускают из своего зева вместе с пламенем ветры[331]. Дождь и молния, проявляющиеся одновременно, сливались для язычника в одном представлении и породили особенный миф о золотом дожде (Goldregen) и живой воде (das Waseer des Lebens), которая заживляет раны, дает необыкновенные силы и возвращает мертвых к жизни. Дождь, проливающийся при громе, также дает силы, здоровье, красоту и плодородие, а Огненный Змей ниспосылает жизнь зародышам; далее увидим, что с ним соединяются понятия исцеления от болезней и восстания от смерти. Весьма знаменательно, что в наших сказках живая вода называется иногда змииной[332]: название это прямо указывает на связь дождя с Огненным Змеем. Слово о Полку употребляет эпическое выражение: «идти дождю стрелами», следовательно уподобляет падение дождя тому же полету стрелы, с которым постоянно сравнивалось падение молнии. Но особенно важны для нас в настоящем случае те предания, которые сближают Огненного Змея с молоком и которые равно встречаются у славян и германцев. У последних находим, рассказы о том, как змеи и ужи пьют из тарелок молоко, приготовленное для детей; существует любопытное предание о том, что каждое утро и каждый вечер, когда отправлялась одна молодая коровница доить коров, приползала к ней большая змея, с короной на голове, и коровница всякий раз давала ей пить молоко. Летты прямо называют змей молочными матерями (milchmütter)[333]. Наши простолюдины ртуть называют живым серебром и змеиным молоком[334]. С Огненным Змеем, говорит предание, надо обходиться осторожно, не сердить его; в противном случае, он сожжет дом; когда прилетает Огненный Змей, надобно ставить ему молоко. Это поверье имеет близкое соотношение с другим поверьем, по которому пожар, происшедший от удара молнии, можно затушить только молоком. Обыкновенным змеям, которые обоготворялись в разных местах, действительно приносили в жертву молоко. У нас есть примета: если молоко стоит непокрытое, то его пьет нечистая сила[335]. В народе ходят рассказы о том, как в людях поселялись змеи, и были вызываемы назад парным молоком. Когда мы припомним, что божества света представлялись коровами, ниспосылающими на землю плодородие, что чудесная корова скандинавской мифологии (Авдумбла) проливала из своих сосцев четыре млечные реки[336] и что Индра (божество грома) доил молниями небесных коров (облака) и проливал на землю их молоко в виде дождя, то для нас объяснится связь Огненного Змея с молоком[337]. Под символическим представлением молока здесь надобно понимать дождь. Отсюда становится понятным, и то, почему предания поставляют Огненного Змея в близкие отношения с водой. У славян многие нагорные студенцы и родники называются громовыми колодцами, гремячими ключами; об этих студенцах и родниках существует поверье, что они потекли от удара молнии. От них, по одному старинному известию, славяне испрашивали дождя[338]. Ходаковский приводит географические названия вод: змиевка (ручей), змеица (река) и др.[339]. Богатыри старинных русских песен встречали Змея-Горыныча на Сафат-реке и Изрой-реке; в лубочных сказках Огненный Змей изображается плавающим по морю, в сказке о Тугарине-Змее сказано:

У народов германского племени ручьи близ гор, посвященных Тору и Донару, назывались громовыми; у них было верование, что священные колодцы охраняются змеями[341].

Из всех сказаний об огненном Змее видно особенное пристрастие его к женщинам. В пещерах Горынчища Добрыня нашел в гнезде малых детушек Змея и свою тетушку. В стихе о Федоре Тироне читаем:

там сосут ее груди двенадцать змеенышей[342]. Огненный Змей, говорят простолюдины, летит по поднебесью пламенной полосой: «змей летит, яко гора валит»; над знакомой ему избой он рассыпается искрами и через трубу является перед избранной красавицей. В избе Змей оборачивается молодцом несказанной красоты. Недаром он летает по поднебесью и высматривает красных девушек; если Змей полюбит девушку, то «зазноба eе неисцелима вовек: зазнобу эту не заговорить, не отпоить нельзя».

Поверье о похищении Огненным Змеем девиц сохранилось на Руси повсеместно. Из некоторых народных сказок узнаем, что Змей требовал старой дани красной девицы. В Бериславле сохранилось такое предание: в пещере крутой горы, лежащей в тамошних окрестностях, жил крылатой Змей; он похитил красавицу и заключил ее в пещере; всех, кто отваживался приближаться к горе, он пожирал, пока не убил его богатырь на белом коне. Предание это совершенно сходно с содержанием стиха об Елизавете прекрасной[343]. Существует сказка о Змее-Горыныче, который живет в Уральских горах; он похищает девицу и запирает ее в Девьей Горе; в украинском сказании о Кирилле-кожемяке упоминается о Змее, которой прельстился красотой одной княжны[344]. Сербская песня: «люба змая огненога» поет о том, как змей прилетел с моря на Дунай и принес под крылом девойку[345]. Подобные предания встречаем и у германцев. Народная немецкая сказка говорит о драконе, которому каждый год жители должны были платить в дань по девице. Дракон жил в высокой горе, и туда отводили обреченную на жертву[346]. О падающих звездах говорят, что это огненные змеи, прилетающие к одиноким бабам[347].

Тайна рождения для язычника была неразгаданным делом богов светлых, богов жизни, какими представлялись ему солнце и молния. Они отделяли от себя животворный свет. Как вся жизнь природы приписана лучам, отделяющимся от солнца, и молнии, бросаемой с неба, так и зарождение младенца совершалось при непосредственном воздействии молнии, таинственно ниспосылаемой с неба Дажьбогом. Потому-то язычнику душа представлялась в виде огня и звезды[348]. Огненный Змей оборачивается юношей необыкновенной, увлекательной красоты. Молодость и красота – атрибуты жизни, в полноте ее сил. Солнце у западных славян представляется юношей и сильным, и красивым. Соответственно значению мифа, наши предания окружают Огненного Змея детенышами, которые сосут груди женщины. Г. Сахаров записал песню, которую, по народному поверью, поют солнцевы девы (зори) при браке Огненного Змея с девицей; в ней читаем:

Светлые божества хранили плодотворную силу в своем жилище – в стране вечного лета, которая лежит на восходе солнца. Здесь таились семена жизни, которые с весной приносились на землю ветром, а на зиму уносились обратно[350]. Сила человеческого оплодотворения таилась в той же стране и отсюда ниспосылалась на женщину. Из заговоров узнаем, что на таинственном острове-Буяне лежит инорокая змея Гарафена, а по одному варианту – змея Македоница, всем змеям старшая и большая. Гарафена, может быть, искаженная форма слова Горыныч (в женском роде). Змея Гарафена, по свидетельству заговора, лежит на черном руне, которое раскинуто на златом камне[351]. Замечательно, что с Огненным Змеем, равно как и с Островом-Буяном, предания связывают юго-восток: царство Индийское и Море Хвалынское. В песне Солнцевых Дев поется, что змей летит на брак с девицей из-за моря Хвалынского[352]. По народным сказкам вход в солнечное царство стережет двенадцатиголовый змей, испускающий жгучее пламя[353]. Чувство любви, соединяющее два различных пола, для язычника являлось делом богов света. Любовь в народной песне прямо названа горючей: «горюча любовь на свете». В другой песне поется:

Любовь не пожар, говорит народная пословица, а загорится – не затушишь. В заклятиях на любовь красной девицы произносится такое обращение к божеству: «зажги ты красную девицу в 77 составах, в 77 жилах» и т. д.[354] Любовь приносилась с БуянаОстрова силой того же ветра, который навевал весной на землю семена царства растительного, приносил насекомых и птиц, и который, сопровождая гром и дождь, дает природе производительность. По одному заговору, на Буяне лежит доска, на доске любовная тоска; она бьется и убивается, с доски в воду, из воды в полымя. Сопоставление воды и пламени очень знаменательно: оно указывает не только на языческое обожание этих стихий, но также на их плодотворное сочетание в громе (молнии) и дожде. Заговоры на любовь девицы делают такое обращение к ветрам, которые в язычестве почитались божествами:

Оттого любовь называется наносной.

Определив значение Огненного Змея в системе языческих верований славян, можно понять смысл и некоторых обрядов, совершаемых при свадьбах. Так становится понятным: во-первых, почему при свадебных процессиях носят петуха (иногда и курицу), почему петух и курица составляют непременное свадебное кушанье, и во-вторых, почему косу невесты разделяют стрелой, почему в сеннике, где кладут молодых спать, над брачной постелью и по углам утверждаются стрелы, наконец, почему, когда проснется молодая на другой день брака, то покров с нее поднимают стрелой[356]. Петух, посвященный домашнему очагу и солнцу, был символом семейного счастия и плодородия[357]. Силой последнего щедро наделила его сама природа, так что это качество петуха обратилось в поговорку. Потому птица эта играет весьма знаменательную роль в народном рассказе о том, как родится огненный змей. Если петух старше трех лет (говорит поверье), то его не годится держать в доме: а то снесет яйцо[358], из которого вылупится огненный змей[359]. Припомним здесь те поверья, которые сближают куриное яйцо с молнией и огнем; так при первом весеннем громе нередко умываются с куриного яйца; о таком яйце говорят, что, брошенное в пламя пожара, оно вмиг его погашает[360].

Стрела есть символ молнии, огненного змея[361], следовательно, символ плодородия, счастия и здоровья молодых. Вместе со звериной шкурой стрела оберегает молодых от всяких чар, которые так обыкновенны при всякой свадьбе[362], ибо брак – рассадник новой жизни – более всего ненавистен нечистой силе, смерти. В виде тумана носится нечистая сила на погибель и порчу молодых, при всякой свадьбе; а потому молодых должен охранять колдун; он окуривает и сбрызгивает всю избу и прогоняет со двора всех черных собак, в которых прячутся нечистые духи. Всякий свадебный поезд ограждается обрядовым отпуском; во время пути заботятся, чтоб не было встречи и чтоб никто не переехал молодым дорогу. Спальню молодых объезжает конюший с обнаженным мечом[363].

Соединяя с Огненным Змеем идею оплодотворения, народная фантазия последовательно приписала ему и дары здоровья, крепости сил и молодости; ибо все это составляет непременное условие полноты жизни, проводником которой является Огненный Змей. Пробуждение природы и дарование красоты и здоровья, поставленные народным поверьем в самое близкое соотношение с первым весенним громом и дождем, обаятельная красота и богатырская сила Змея достаточно подтверждают наше положение. В одном заговоре призывается змея-медяница против болезней и хворостей; в другом читаем:

Последние слова указывают на то, что прежде, вместо змеиных изображений, какие вышивались на амулетах в позднейшее время, носили в них засушеные змеиные головки. Еще теперь, в предостережение от лихорадок, носят на шее змеиную и ужовую кожу, или ожерелье из змеиных головок[364]; а в привесках, между прочим, зашивают и лоскуток змеиной кожи[365]. На ладонках в старину изображали на одной стороне змеиные головы в связке – числом десять или двенадцать; иногда они прикреплялись к круглой головке, которая изображалась в середине и которую принимают за изображение солнца[366]: таким образом дар здоровья представляется исходящим из солнца змеевидными лучами во все стороны. Любопытно сравнить с этими ладонками те амулеты, которые дошли до нас в очень немногих экземплярах и были несправедливо называемы медалями. Таких круглых или овальных амулетов известно шесть: черниговский (золотой), тульский (металлической композиции), куликовской (медный), два рязанские (один – медный) и принадлежащий Казанскому университету. На одной стороне этих амулетов изображена голова с выходящими из нее 7, 10, 12 или 14-ю змеями; на куликовском амулете змеи представлены в связке. На одном из рязанских амулетов центральная голова изображена в диадиме. Все амулеты сделаны с ушками, в которые, по всему вероятию, вдевался снурок или лента с тем, чтоб носить их на шее. Амулеты носились для отвращения всяких чар и сохранения здоровья, что подтверждается не только символом змеи, но еще более самими надписями. Надписи эти: некоторые – славянские, а более – греческие. На черниговском амулете читаем: «Господи помози рабу своему Василию; аминь»; на тульском: «Сыне Божий, спаси и сохрани носящего (амулет); аминь»[367]. Кроме указанной надписи, на черниговском амулете, а также на амулете Казанского университета находим следующее заклинание: «очерненная чернотой (нечистая сила?), как змея ты будешь извиваться в прахе, как лев реветь и как агнец трепетать в ужасе». Все исследователи признают глубокую древность названных нами амулетов, что подтверждается формой букв и сокращениями в их надписях. Рязанский амулет самой грубостью отделки говорит за свою старину[368]. В связи со змеиными амулетами находятся предания о громовых стрелках; камешки эти и у немцев, и у нас почитаются за спасительное лекарство в колотьях и за вернейшее средство против удара молнии и против пожаров. Больных в простом народе нередко обливают водой, в которую полагается громовая стрелка, отчего вода получает целебную силу дождя. Так называемая прострел-трава, которую пронзила небесная молния, употребляется до сих пор для залечивания ран[369]. Помазание кровью дракона, по немецкому преданию, укрепляет против всякого повреждения[370]. Мы уже видели, что Огненный Змей был почитаем проводником жизни; оттого почти у всех народов змея была символом возрождения. Гермес своим и змеиным жезлом пробуждал мертвых. В старинной русской песне читаем: богатырь Поток живой был закладен в могилу вместе со своей умершей женой.

То же предание находим в немецкой сказке о трех змеиных листах: один королевич был закладеи в могильный склеп вместе с умершей своей женой. Видит он – ползет к нему змея; он рассек ее на три части. Тогда выползла другая змея с тремя зелеными листьями в пасти, приложила их к убитой змее – та срослась и ожила. Королевич поднял листы, приложил один к устам, а два к очам своей подруги – и она тотчас ожила: кровь побежала в ее жилах и лицо покрылось живым румянцем. Змеям поверья приписывают знание целебных трав[372].

Во время всех простонародных праздников, совершавшихся в честь вечно развивающейся природы, были отправляемы особенные обряды, близкие к обрядам свадебным и прямо указывающие на поклонение силе оплодотворения. На Коляду и Троицу гадают о любви и будущих браках. По свидетельству Стоглава, на Коляду и Купалу мужи, жены и девицы сходились на ночные игры и пели песни»[373]; но когда ночь проходила, то все отправлялись к реке и умывались водой. Древнейший летописец свидетельствует, что умычки жен, совершавшиеся на религиозных обрядовых играх, производились у воды, что подтверждается и позднейшим обычаем водить невесту к воде[374]. Поныне еще в некоторых местах на Рождество поются парные песни; мужчина и женщина составляют пару; несколько таких пар гуляют по полю или на улице, распевая песни, которые заключаются поцелуями[375]. На Купалу, когда солнце, как невеста, встречает своего жениха – месяц, пляшет с ним и рассыпает на всю природу свои оплодотворяющие лучи, совершались между язычниками браки; в это время купались и прыгали чрез горящие костры. Подобно тому, купанье в банях и переезд через зажженный костер, составляют непременное условие брачных обрядов, совершаемых молодыми. И вода и огонь равно служили для очищения, прогоняющаго нечистую силу смерти, болезней и бесплодия: и вода и огонь равно ниспосылали на чету плодородие, как представители небесной влаги – дождя и небесного огня – молнии. Некоторые игры, сопровождающие простонародные праздники, например хоровод: «а мы просо сеяли, сеяли», и горелки[376], прямо свидетельствуют, что с дальнейшим развитием умычка получила значение брачного обряда[377]. В исходе лета погребали Ярилу: в этом обряде пластически выразилась идея о замирании оплодотворяющей силы во время зимы, когда не раздается гром и не блестит молния, когда вся природа цепенеет от стужи.

Несмотря на то, что многие предания очень живо различают змей ползучих (простых) от летучих (созданных народною фантазией)[378], миф огненного змея повел к обожанию змей обыкновенных. Языческие славяне змей и ужей почитали божествами и запрещали вредить им; по свидетельству Крамера, в Литве и Польше змей признавали пенатами и приносили им в дар молоко, сыр, яйца и кур; убивать их считалось грехом. Крестьяне наши до сих пор считают добрым предзнаменованием то, когда поселился в избе уж. Шкура ужа и змеи считается целебной[379]. У других народов находим более ясные следы обожания обыкновенных змей; древние пруссы, например, обожали огромную змею, за которой смотрели жрецы; она покоилась на колосьях и питалась молоком[380]. Такое перенесение религиозного значения на обыкновенных змей придало им ту таинственную силу, какую связывают с ними при составлении волшебных составов.

Мы указали только одну эпоху в историческом развитии мифа об огненном змее – эпоху языческую; но была и другая. С принятием христианства, изменившего все народные верования, языческие обряды и понятия еще продолжали жить втай, в непросвещенной толпе. Но, вследствие особенного положения языческих верований, характер их начинает изменяться. Оплодотворяющее значение огненного змея и нецеломудренные праздники, связанные с этим мифом, все, в чем воображению язычника наглядно сказывалось торжество жизни, для христианина явилось делом нечистым, греховным, бесовским. Миф огненного змея и праздничные «бесстудные» обряды, так долго остававшиеся в простом народе, должны были выдерживать сильный напор новых убеждений и наконец упасть под их влиянием. При таком воздействии – благое, по языческому пониманию, значение огненного змея изменилось во враждебное, злое. Вот почему и блудящие огни (которые признавались огненным змеем) в некоторых местах объясняются вертящейся нечистой силой[381].

Оплодотворение человека, выражаемое у язычников любовью огненного змея к девице, как представление в христианском мире нечистое, было отвлечено от первоначального коренного основания. Огненный змей смешался в народных представлениях с образом библейского змея, проклятого Богом; его назвали змеем пекельным, от слова пекло (ад). Змей пекельный до сих пор рисуется на лубочных картинах страшного суда; все протяжение змеинова туловища и хвоста исписано названиями всевозможных грехов[382]. Змей этот получил характер враждебный для семейного счастья, явился похитителем дев и жен, и в заговорах стали произносить заклятия на защиту «от летучего змея огненного»[383]. Теперь становится вполне попятным, почему в стихе о любодейнице она представлена едущей,

На лубочной картине представлено, что любодейница едет на огненном змее (или драконе), уста которого дымятся и извергают пламя; на глазах ее висят жабы, в ушах продеты стрелы, а груди сосут небольшие змеи[384].

Нечистая сила мрака, темноты олицетворялась в зооморфическом образе волка. Народная загадка: «прийшла темнота пид наши ворота, пытается лепеты, чи дома понура»; означает: волка, собаку и свинью. Слово темнота служит здесь символическим обозначением волка, как наоборот самый волк служил символом темноты, что видно из следующей загадки: «цап (козел), цап по полю басуе, з цапенятами[385] гарцюе; поты буде гарцювати, поки вовк не стани спати», то есть месяц и звезды до тех пор будут светить, пока будет продолжаться ночь, или, по метафорическому выражению, пока станет бодрствовать волк[386]. Свидетельство народных загадок тем более важно, что мы имеем прямое указание одной Кормчей книги, которое утвердительно говорит за их мифологический смысл. Это в высшей степени важное место Кормчей найдено Миклосичем; оно читается так:

Итак тучи, закрывающие луну и солнце, и сила, которая управляет тучами, гонит их, назывались волкодлаками. Слово волкодлак (вркодлак) есть сложное из двух слов: волк и длака (шерсть, клок волос) и означает: покрытого волчьей шкурой или оборотившегося волком[389]. Г. Сахаров записал любопытный заговор оборотня; действующим лицом заговора является здесь волк:

Заговор представляет вовкулака, или по объяснению Кормчей книги – облакогонителя, на зубах которого помещается весь рогатый скот, то есть светила, которые понимались в образе небесных коров. Волк (санскр. vrka) соединяет с собой представление о грабеже и резне. На языке скандинавском vargr значит не только волк, но и разбойник, хищник, вор; в нашем языке существует выражение: волк зарезал столько-то коров или овец. Народные памятники придают волку постоянный эпитет – лютого, от санскритского корня лу – рвать, терзать, грабить; у литовцев lûtas — хищный зверь; в наших песнях лютым зверем называют волка; на готском языке vilvаn — грабить и Wulfs — волк[391]. Враждебное значение, соединяемое с волком в отношении к обыкновенным лошадям, быкам и коровам, представлялось язычнику аналогическим с той враждебной противоположностью, в какую поставлены стихии тьмы и света. Мрачные тучи и затмения, как бы поедают небесные светила, уничтожая действие их света. Оба явления народная фантазия сблизила и породнила между собой.

Борьба света и тьмы на мифическом языке обозначалась враждебностью небесных волков к небесным стадам. Народная загадка закрытие небесных светил тучами называет потерей волов: «ихав чумак, тай став – бо волив потеряв»[392]; по свидетельству вышеприведенного заговора и Кормчей книги, тучи, в образе волков, поедают своими зубами небесных коров (солнце, луну и звезды). В одной малороссийской сказке говорится: «дунул черт на небо – и яркие звезды потухли, а месяц закрыл шапкою»[393]. Выражение дунул указывает на ветер, который приносят тучи, закрывающие собой светила. Малороссийская сказка то приписывает дьяволу, что другие памятники – волку: такая замена многозначительна; она прямо указывает на волка, как на представителя нечистой, темной силы. У эстонцев сохранилось поверье о сотворении волка дьяволом[394]. По преданиям западных славян Царь-солнце борется с нечистой силой, которая нападает на нее в виде волка. О перуновом цвете папоротника, который расцветает пламенем, у хорутан существует такое поверье: папоротник расцветает в то время, когда солнце побеждает черного волка, а потому нечистые духи стараются воспрепятствовать его расцвету; но старание их бывает напрасно[395]. Простолюдины также верят, что нечистая сила захватывает цвет папоротника в свое владение. Папоротник, по народному поверью, расцветает в таинственную купальскую ночь, следовательно, во время самого полного развития сил природы и самого сильного влияния солнечных лучей на растительность. Это время в году есть время победы плодотворной силы жизни над нечистой силой смерти. Другая трава, известная под именем купало, называется в народе именами: лютик (лютяк), борец, преград и волкобой, потому что сила ее прогоняет нечистых духов, а эти последние принимают на себя образ волка. Итак, июнь месяц, называемый макушкой лета и кресником (от крес — огонь), был временем торжества светлой силы над темной. Наоборот, зима и особенно декабрь месяц были временем торжества нечистой силы холода, мороза и вьюг над светлой силой солнечной теплоты. Оттого все продолжение зимы, от ноября до февраля включительно, называлось волчьим временем. Февраль у славян назывался лютый (эпитет, придаваемый волку), а в языке басков волчий месяц; этим последним именем (волчий месяц, влченец) у славян и латышей назывался декабрь; на старинном немецком языке ноябрь назывался Wolfmünet[396]. Когда небо заволокут тучи, то простой народ обращается к солнцу с таким заклинанием:

Этим заклятием думают освободить светило из власти темных туч. Ниже приведем мы летописные свидетельства, что при солнечных затмениях в старину раздавался непритворный плач населения, которое боялось за судьбу солнца, захваченного темной силой.

Затмения солнца и луны у всех языческих народов объяснялись враждебным нападением стихии тьмы на эти светила. Древние и новые народы равно боялись затмений, считали их предвестиями общественных бедствий[397] и приписывали действительной гибели светил. Затмение солнечное, по понятию древних, происходило оттого, что холод брал перевес над теплом, и погашал светило дня. Гомер о затмении солнца выражается, как о погибели этого светила[398]. То же встречаем и у славян. Иначе и не мог объяснить себе подобных явлений простодушный язычник. Он видел умаление обожаемой им стихии света и наступление губительного мрака; он видел, что во время полного солнечного затмения, когда показываются на небе самые звезды – как будто ночью, все животные приходят в страшную тревогу, птицы, до того спокойно парившие в поднебесье – будучи поражены внезапным отсутствием света, падают на землю; домашний скот обнаруживает видимое беспокойство, а при окончании затмения встречает лучи солнца радостным ревом. И человек, живший одной жизнью с природой, был поражаем солнечным затмением одинаково с прочими животными. В солнечном затмении он видел влияние злых сил, ненавидящих все живое, и стремящихся уничтожить самый верховный источник жизни – солнце. Оттого все старинные свидетельства говорят о затмениях солнца и луны, как о погибели этих светил. Приведем летописные известия:

В таких летописных выражениях: солнце изгибло, в солнце была щербина, солнце съедаемо было – высказывается древнее языческое воззрение, которое естественные явления затмений принимало за борьбу двух обожествленных стихий: света и мрака. Слова летописи: «снедаему сущу» совершенно тождественны с выражением «из(ъ)едоша», которое встречается в вышеприведенном свидетельстве Кормчей книги. Невегласи (то есть недовольно просвещенные христианством) верили, что злые духи, под которыми понимался мрак туч и затмений, пожирали светило; от их острых зубов показывалась в луне и солнце изъеденная щербина. Припомним, что ежемесячное умаление луны называется ущербом ее. Побеждаемое солнце умалялось, принимало форму молодого месяца и бросало кровавый свет. В Индии, Китае, в Северной Америке, у греков, римлян и других народов, во время затмений, старались поднимать сильный шум и стук, чтобы чрез это прогнать страшного зверя, готового пожрать светило. Лунное затмение многие народы считали тем временем, когда на луну нападает волк с разинутой пастью. В Бургундии есть поговорка: dieu gard la lune des loups[400].

Понятно, что в уменьшении света, как источника всякого плодородия и счастья, язычники должны были видеть зло или предвестие зла. «Сицевая бо знамения, говорит летописец, не на добро бываюте, но точию к гладу или к мору или к кровопролитию и к пленению». Долго после крещения «Славяне сходяшеся, смотряху, дивляхуся и слезно моляшеся к Богу и Пречистой Богородици, да обратит Господь Бог знамение на добро». Всякое печальное событие, случавшееся вскоре после затмения, они связывали с этим последним. Так, солнечное затмение 1091 года считали предзнаменованием кончины великого князя Всеволода. Под 1201 годом читаем: «тое же зимы явися знамение в луне – и на утрии преставися княгини Ярославляя», и т. д.[401] Главная основа «Слова о Полку» заключается в том, что природа и главным образом солнце – шлют Игорю печальные предвещания, которые потом и сбываются:

И до сих пор в простом народе затмения почитаются несчастливыми предзнаменованиями[403]: а в старину невегласи даже боялись, чтобы светило не было окончательно съедено нечистой силой и не погибло навсегда; с таким совершенным уничтожением солнца соединяли верование в кончину мира: «мняше, яко скончание мира прииде», и потому горько плакали, смотря на постепенное умаление света, и непритворно радовались при его умножении. Укажем на летописные свидетельства под 1124 годом:

Под 1230 годом:

С мыслью о погибели солнца и других светил язычники соединяли мысль о кончине мира: погаснет небесный свет – и вечный мрак и холод обнимет всю природу; жизнь оцепенеет и все живое истребится. Слово гасит в некоторых губерниях до сих пор употребляется в смысле – уничтожить, истребить[405]. В договоре Игоря с греками был утвержден вечный мир, «дондеже сияет солнце и весь мир стоит»[406]; слова эти поставляют сияние солнца в тесном соотношении с существованием вселенной.

Верование это засвидетельствовано летописью и относительно звезд. Под 1203 годом читаем:

Свидетельства наших старинных памятников вполне согласны с языческими преданиями скандинавской Эдды; в ее сказаниях о кончине вселенной, исполненных мрачного, поэтического колорита, еще нагляднее и полнее выражена борьба светлых богов с волками – представителями темной стихии:

За луной и солнцем постоянно гонятся два волка породы Фенриса и стараются захватить эти светила в свою власть[408]. Жители Исландии, когда увидят вокруг солнца несколько кругов, уверяют, что два жадных волка настигают светило дня, которое ограждается от их нападения блестящими кругами. Фенрис есть имя волка, рожденного от лукавого Локи. У этого последнего было трое детей: Волк, Змея и Гела (смерть). Боги воспитали волка; но когда была предвозвещена гибель, ожидавшая богов от Фенриса, то они решились приковать его на цепь. Фенрис несколько раз разрывал возлагаемые на него цепи, пока боги не приготовили чародейную цепь, крепость которой могла противостать страшной силе волка. Фенрис был прикован к скале. Перед кончиной вселенной настанет зима и нестерпимый холод, подуют суровые ветры и солнце потеряет силу своего благотворного влияния на природу; зима будет продолжаться целые три года сряду. Это время называется эддой – волчьим (wolfzeit). Выше было замечено, что зимние месяцы у славян слыли также под именем волчьих. Тогда наступит владычество брани и убийств, все злые власти расторгнут свои узы и ополчатся на творение светлых богов. Ко всеобщей пагубе один волк проглотит солнце, а другой схватит месяц и нанесет ему страшный вред; звезды сорвутся с неба, земля потрясется, связи ее расторгнутся – и Фенрис будет свободен. Он разинет свою огромную пасть так широко, что верхняя челюсть коснется неба, а нижняя земли; он разинул бы пасть еще далее, если б доставало пространства. Воздух и море загорится, небо рухнет; Фенрис проглотит Одина[409]. Во французской народной песне кончина мира обозначена тем явлением, что в это время зубы волка захватят месяц[410]. В Волуспе (предвещания ведьмы) так говорится о кончине вселенной:

Волк разрывает свои цепи; Суртур вторгается с юга с губительными мечами. Небо разверзается, солнце чернеет; земля погружается в море; с неба падают светлые звезды; дым клубится над пламенем, разрушающим вселенную. В песне о «пирушке Эгира» Локи грозит Тору: «не станешь так храбриться, когда нападет на тебя волк, который проглотит отца побед (то есть Одина)!». А в разговоре Одина с йотом первый спрашивает: что будет с Одином при конце мира? Волк проглотит отца миров, отвечает йот[411].

С умалением светил славяне, как и другие языческие народы, соединяли веру в предвестие несчастий и бедствий; наоборот, с возрастанием светил они связывали понятие счастья, добра, изобилия и урожая. Яркий свет звезд обещает, по народной примете, плодородие; время возрастания луны считается наиболее удачным для начала предприятий, а время ее ущерба — менее благоприятным. Свиней стараются резать в полнолуние, потому что, по поверью, тогда туши бывают полнее; а во время ущерба луны туши умаляются. Под 1143 годом летописи находим такое свидетельство:

До сих пор поселяне убеждены, что красные круги вокруг солнца обещают плодородие[412].

Как другим мифическим животным (коням и огненному змею) были придаваемы народной фантазией крылья, так были придаваемы они и мифическим волкам; ибо темнота ночи распространяется так же быстро, как и стихия света, а мрачные тучи приносятся бурными ветрами с необычайной скоростью. У русского народа есть сказка о Любиме-царевиче и сером крылатом волке[413]. Едет Любим-царевич на добром коне и видит – с западной стороны летит на него крылатый волк. Сильно ударил волк своим крылом царевича, но не вышиб его из седла; царевич тотчас оправился и отсек своим мечом-кладенцом волку правое крыло[414].

Религиозно-языческие представления, связанные с зооморфическим образом волка, послужили источником, из которого возникли у славян некоторые народные приметы и обряды. На зимний праздник Коляды в Галиции и Польше колядовщики в старину водили чучело быка или волка; они останавливались перед избами, пели песни и заводили игры. Обычай водить волка в Польше был известен еще в XVI столетии[415]. Вой волков у славян почитался вещим. По выражению «Слова о полку», Игорь ведет воинов к Дону, а «влъци грозу всрожат по яругам», то есть волки накликают грозу по оврагам. Начальный летописец записал следующий рассказ:

Встреча с волком у немцев считалась предвестием победы[416]. Итак приметы, соединяемые с волком, пророчат битву и победу, что совершенно согласно с тем мифическим значением этого зверя, по которому он является победителем небесных стад. Во время свадебных поездов колдуны, на пагубу молодых, бросают на дорогу высушенное волчье сердце; чара эта, по народному поверью, заставляет лошадей становится на дыбы и нести в сторону[417].

Мы указали на те зооморфические образы, которые придавались божествам света и тьмы у славян. Разнообразие этих образов послужило источником верования в превращения богов. Одно и то же божество могло являться и в простой форме того естественного явления природы, какое оно собой олицетворило, и в нескольких образах животненных и, наконец, при развитии антропоморфизма, в образах человеческих.

Таково было развитие зооморфизма; вместе с падением языческих верований и с затемнением коренных основ старинного языческого предания зооморфические божества низошли на степень чудесных животных, состоящих в услугах богатырей, и сделались достоянием народных сказок.

Затмения светил приписывались языческими народами не только нападению нечистой силы, но и влиянию злого чародейства. Такое убеждение равно принадлежало индийцам, грекам, римлянам и многим другим народам, которые во время затмений нарочно били в металлические сосуды и заставляли лаять собак, чтоб слова волшебников и волшебниц, заглушенные таким звоном и лаем, не могли долетать до небесной тверди и вредить светилам[418]. Древние часто объясняли затмения светил похищением их с неба волшебницами, которые низводили солнце и луну на землю и гасили их божественное пламя. В таком похищении особенно были подозреваемы фессалийские колдуньи. В «Облаках» Аристофана, Стрепсияд, объясняя Сократу придуманное им средство не платить долгов, советует ему обзавестись фессалийской колдуньей: она спрячет луну в коробку, и тогда можно продолжить месячный срок, насколько угодно[419]. У славян было то же верование. Болгары во время лунного затмения выстрелами из ружей стараются прогнать ведьм (магесниц), которые захватывают в свою власть это светило. У нас есть поверье, что ведьмы скрадывают с неба месяц и звезды и прячут их в кувшинах на погребах. В старину, если бывали затмения или тучи неожиданно заволакивали светила, то на ведьм падало обвинение в похищении их[420]. Между простолюдинами сохранилась следующая любопытная поговорка:

Здесь ведьма представляется съедающей солнце; следовательно, она заступает место нечистой силы. В финской поэме Калевале чародейка Лоухи заключает солнце и луну в недра скалы, отчего наступает всеобщая тьма[422].

Чтоб объяснить, почему затмения нередко приписывались влиянию колдовства, необходимо припомнить то значение ведунов и ведьм, вследствие которого они властительным словом заговора и чародейной силой жертвоприношений могли управлять деятельностью самих богов, вызывать их к известному проявлению своего могущества. Так ведуны и ведьмы могли испросить у богов ясную и тихую погоду и обильные дожди, на плодородие собственных жатв, или губительный град, суровые ветры и жгучие, знойные лучи на вражеские поля и рощи. Отсюда родилось общее всем народам поверье, что ведуны и ведьмы сами могут наводить тучи, насылать бурю и град, проливать дождь, производить засуху и т. п. Подобно языческим божествам, проливающим дождь и росу из чаш и сосудов, ведьмы имеют кружки, из которых могут ниспосылать град и бурю[423]. Что первоначально принадлежало богам и было испрашиваемо от них мольбой и приношением жертв, то впоследствии перенесено на ведунов и ведьм, которые ведали и слова мольбы (заговоров) и обряды жертвенных приношений.

Управляя тучами, дождями и другими атмосферными явлениями, ведьмы должны были стать в самые близкие отношения к их персонофикациям. Предания различных народов сближают ведьм с мифическими волками и огненными змеями. С помощью чародейства ведьмы распоряжаются силами природы; они надвигают на небо тучи и уносят их обратно. Отсюда возникло поверье, что ведьмы могут летать вместе с тучами, в которых сверкают синие молнии и вместе с ними с быстротой ветра переноситься с места на место. Представление колдовства неразлучно с полетами по воздуху[424]. Если припомним теперь зооморфические представления туч и молний – крылатыми волками и змеями, то для нас совершенно объясняется то старонемецкое поверье, что по вечерам и ночью ведьмы ездят по воздуху на оседланных волках, взнуздывая и погоняя их змеями. Эдда говорит о великанке, которая ездила на волке, взнузданном змеей. На близкую связь великанов с тучами и бурями мы указали в первой статье. У германцев самые богини, олицетворившие собой атмосферные явления, представлялись разъезжавшими по воздуху на волках и свиньях[425].

Но более обычное орудие ведовских полетов, по славянским сказкам, была метла. Верхом на метле летали ведьмы по поднебесью: это поверье есть не более, как образное метафорическое представление ветра, который несет ведьму на своих крыльях. Основание такого представления таится в языке, который одинаковые впечатления выражал одними и теми же корнями. Зимняя вьюга и ветер, подобно метле, уничтожают всякий след; оттого названия метла и метель происходят от одного глагола мести[426], а народная песня поет:

У нас до сих пор уцелели эпические выражения: метет вьюга, заметает ветер. Народные сказки говорят, что Баба-яга, во время своего полета, след помелом заметает. Весьма любопытно сказание Калевалы, что чародейка Лоухи вместо крыльев подвязывала к рукам своим метлы, а вместо хвоста – лопату, и улетала чрез шумящее море[427]. Крылья, как мы видели выше, были мифическим представлением ветра; в финском предании они являются в виде метел. По немецким преданиям, вихри признаются вертящимися ведьмами, а бури и ветры приписываются полетам великанов[428]. Все эти данные наглядно убеждают в мифическом значении поездок ведьмы на волках, которые заступают место метлы. Разъезжая на волках, взнузданных змеями, или, проще, летая вместе с тучами, в которых блистают молнии, ведьмы несутся по воздуху силой ветров или бури, которые всегда сопровождают тучи и гром. В этих преданиях тучи и молния являются столь же тесно соединенными, как и в самой природе. Выше было указано, что молния, гром и ветры понимались язычниками и в образе быстроногих коней. Эдда говорит о воздушных поездах ведьм на быстрых конях; по русскому поверью, во время Купалы ведьмы нередко уезжают на Лысую гору на лошадях[429].

Такие близкие отношения ведьм к тучам и молнии и к их зооморфическим образам, породили понятие, общее всем индоевропейским народам, о тесной связи ведьм с огненными змеями и нечистой, дьявольской силой, за которую признавались мрачные тучи. У немцев существует поверье, что черти состоят в преступной любви с ведьмами, которых они схватывают и уносят в свои жилища; в нашем народе ходят рассказы о том, что ведьмы сдружаются с нечистыми духами и вместе с ними заводят ночные гульбища. Ночь — обычное время влияния нечистой силы и полетов ведьм. Кроме того, у нас существует поверье, что всякая женщина, с которой, как с любовницей, живет огненный змей, есть ведьма, и что ведьмы сами летают к своим любовникам (нечистой силе), обращаясь в огненных змеев[430]. В одной старинной песне рассказывается о том, как богатырь Добрыня учил чародейку Марину, любовницу змея Горынчища:

Естественная связь молнии с мрачной тучей наложила па персонофикацию первой – на Огненного Змея – оттенок демонический. По свидетельству немецких преданий, колдуны могут укрощать дракона; вкушение сердца или крови дракона дает способность понимать язык животных, способность, доступную только колдунам и ведьмам. Немецкая народная сказка о белой змее говорит, что вкушение этой змеи наделяет чудесным даром знать все сокровенное, разуметь язык животных и быть мудрым. Когда Сигурд коснулся устами драконовой крови, то сейчас же стал понимать животных. Итак огненный змей дает ведунам и ведьмам силу предвещаний и мудрости.

Указанные нами представления тесными мифическими узами соединили ведьму, во-первых, с нечистой силой мрака (с тучами), а во-вторых, с Огненным Змеем. Близость, в которую ведьма была поставлена с нечистой силой мрака, придала ее характеру много злобного, враждебного. По этой отрицательной стороне своего характера ведьма может скрадывать с неба светила, то есть закрывать их тучами или наводить на них затмение[432], посылать из туч град и вихри, скрывать дожденосные облака и таким образом производить засуху и губить будущий урожай. Вот почему ведьм обыкновенно обвиняли в похищении дождя и изобилия и в наслании на землю голода и мора, всегда сопровождавшего голод, что совершенно согласно со старинным убеждением, будто затмения бывают «к гладу и мору».

Близость, в которую ведьма была поставлена с Огненным Змеем, послужила источником, из которого родился миф о доении ею небесных коров. По весьма знаменательному индийскому преданию, о котором свидетельствует Ригведа, бог грома Индра доит небесных коров, то есть облака, молниями, и молоко их ниспосылает на землю плодотворным дождем[433]. Молния, по представлению язычников, разбивала дожденосные тучи и чрез то проливала их священную влагу, задерживаемую нечистой силой. Мы видели близкую связь Огненного Змея с молоком или, проще, с дождем: видели близкую связь ведьмы с тучами, этими небесными коровами, и с молнией или Огненным Змеем; видели, наконец, что дожди издревле приписывались влиянию ведьм. Все это не оставляет никакого сомнения в мифическом смысле предания о доении ведьмами коров. Но ни одни облака представлялись коровами, тот же образ принадлежал и светилам. Oт них исходит плодотворная сила, воспитывающая леса и жатвы; этих коров также могли доить ведьмы – и тогда они проливали на землю из сосцев своих священное молоко света. Болгарское предание приписывает ведьмам доение луны, которая обращается в корову: из этого молока они приготовляют чародейное масло; когда ведьмы отнимают у луны все молоко, весь свет (задаивают ее), тогда бывает лунное затмение[434]. Галицкая пословица говорит: «солнце светит, дощик крапит, чаровница масло робит»[435]: здесь свет солица и дождь рассматриваются как небесное молоко.

Впоследствии, когда были забыты коренные основы языческих верований, мифические животные утратили свой высший авторитет, и поверья, которые соединялись с ними, перешли на животных обыкновенных. Ведьмам стали приписывать доение обыкновенных коров и поездку на обыкновенных лошадях; ведьм стали окружать обыкновенными волками и змеями. У немцев есть поверье, что старые женщины, уединенно живущие в лесах, скрывают в своих избушках волков, преследуемых охотниками; этих женщин называют матерями волков (wolfmütter)[436]. По поверью русского народа, змеи и волчье сердце составляют необходимую принадлежность чародейных составов, приготовляемых ведьмами и колдунами.

Против веры в мифических волков и огненных змей и особенно против тех чувственных представлений, какие язычество соединяло с этими образами, христианство должно было выступить с особенной твердостью. Язычество не думало скоро уступить новым религиозным истинам, которые отвергали все чувственное. Такая борьба довольно наглядно изображается в народном стихе об Егории-храбром. Святой Георгий, названный в стихе утвердителем на Руси христианской веры, пробираясь по горам и дремучим лесам, сражался с волками и огненными змеями, старинными насельниками земли русской, и побеждал их вместе с нечистой верой языческой:

Святой Георгий между простолюдинами почитается покровителем стад[437].

Любопытен вариант этого места, приведенный г. Сахаровым. Наехавши на стадо змеиное,

После того он утвердил веру крещеную и принял землю светло-русскую под свой великой покров[439]. Огненные змеи в старинных народных сказках являются представителями нечистой языческой веры. Змей Горынчище назван в народной песне еретиком; о змее Тугарине и Тугарине змеевнче сказано, что они держались еретичеством.

До последнего времени существовал несколько странный взгляд на народные сказки. Конечно, их тщательно собирали, с уважением относились к их поэтическим образам (хотя последних и не всегда понимали), пользовались некоторыми сообщаемыми ими подробностями, как свидетельством о древнейших верованиях, ценили живой и меткий их язык, искренность и простоту эстетического чувства; но в то же время в основе сказочных повествований и в их чудесной обстановке видели праздную игру ума и произвол фантазии, увлекающейся за пределы вероятности и действительности. Сказка – складка, песня – быль, говорила старая пословица, стараясь провести резкую границу между эпосом сказочным и эпосом историческим. Извращая действительный смысл этой пословицы, принимали сказку за чистую ложь, за поэтический обман, имеющей единой целью занять свободной досуг небывалыми и невозможными вымыслами. Несостоятельность такого воззрения уже давно бросалась в глаза. Трудно было объяснить, каким образом народ, вымышляя фантастические лица, ставя их в известные положения и наделяя их разными волшебными диковинками, мог постоянно и до такой степени оставаться верен самому себе, и на всем протяжении населенной им страны повторять одни и те же представления. Еще удивительнее, что целые массы родственных народов сохранили тождественные сказания, – сходство которых, не смотря на устную передачу их в течение многих веков от поколения к поколению, не смотря па позднейшие примеси и на разнообразие местных и исторических условий, обнаруживается не только в главных основах предания, но и во всех подробностях и в самих приемах. Что творится произволом ничем не сдержанной фантазии, то не в состоянии произвести такого полного согласия и не могло бы уцелеть в такой свежести; творчество не остановилось бы на скучном, тождественном повторении одних и тех же чудес, а стало бы выдумывать новые. Доказательством служат все искусственные подделки под народные рассказы, подделки, в которых чудесное близко граничит с нелепицей и бессмыслием. И к чему народ стал бы беречь, как драгоценное наследие старины, – то, в чем сам бы видел только вздорную забаву? Нет, сказка не пустая складка; в ней, как и вообще во всех созданиях целого народа, не могло быть и в самом деле нет ни нарочно-сочиненной лжи, ни намеренного уклонения от действительного мира. Точно также старинная песня не всегда быль; она большей частью только переносит сказочные предания на историческую почву, связывает их с известными событиями народной жизни и прославившимися личностями, и чрез то вставляет стародавнее содержание в новую рамку и придает ему значение действительно-прожитой былины. Сказка же чужда всего исторического; у нее другая задача, другие цели. Предметом ее повествований был ни человек, ни его общественные тревоги и подвиги, а разнообразные явления всей обоготворенной природы. Чудесное сказки есть чудесное могучих сил природы, и потому в собственном смысле оно нисколько не выходить за пределы естественности, и если поражает нас своею невероятностью, то единственно потому, что мы утратили непосредственную связь с древними преданиями и их живое понимание.

Происхождение тех баснословных представлений и образов, из которых создались народные сказки, тесно связано с происхождением самого языка и начальных воззрений человека на природу. Первобытные языки, как убедительно доказано новейшими филологическими разысканиями, были исполнены метафор, и это условливалось самою сущностью человеческого слова. В эпоху своего создания, слово являлось не техническим обозначением известного понятия, а живописующим, наглядным эпитетом, выражающим ту или другую особенность видимого предмета и явления; оно не в состоянии было уловить всего объема, передаваемого им понятия, а указывало на одну из более резких, более кидающихся в глаза его сторон. Отсюда, во-первых, возникла потребность в сопоставлении многих слов, выражающих различные качества одного и того же предмета, чтобы таким образом яснее описать его с различных сторон; во-вторых, родилось неудержимое стремление сближать видимые предметы и явления по некоторым сходным их признакам, давать им одинаковые названия, и одно понятие объяснять через посредство другого. Если это и лишало первобытные языки строгой определенности, зато щедро наделяло их поэтическим колоритом. Всякий предмет рисовался в его наиболее характерных свойствах или в самом действии – не как отвлеченная мысль, а как живой образ. Так как весь интерес младенческих народов сосредоточивался на матери-природе, от которой зависело все их благосостояние, то понятно, что она по преимуществу сделалась предметом обожания и наблюдений. Обоготворяя природу, признавая в ней живое существо, человек все свои первые воззрения на ее силы и явления, или прямее – все свои верования необходимо выразил в поэтических описаниях, где большая часть представлений были чистые метафоры; иначе он и не мог выразиться. Словом, миф и поэзия были одно и тоже. Метафорический язык, общедоступный вначале, с течением времени, при забвении коренного значения слов и при возникшем стремлении усвоить за каждым словом одно определенное понятие, – становится загадочным. До сих пор поэты называют молодой месяц золотым серпом, полную луну – ночной лампадой, солнце – всемирным оком, озирающим с высоты пространную землю; но все эти выражения нам понятны, и произнося их, мы нисколько не думаем, что они были известны в самую раннюю эпоху жизни человечества и породили множество мифических сказаний, которые непременно покажутся нам странным вымыслом, если мы не обратим внимания на источник их происхождения. А сколько таких метафор, которые давным-давно отжили свой век, хотя порожденные ими басни доселе живут в памяти различных народов. Если разоблачить все метафорические образы, встречающиеся в народном эпосе, то все фантастическое, все загадочное в нем объяснится само собой; и надобно заметить, что в последнее время, при тех громадных успехах, какие сделала наука языкознания, ученые уже начинают выступать на эту настоящую дорогу.

С такой точки зрения обратим мы внимание на некоторые русские сказки, в связи с верованиями и сказками, принадлежащими всей семье арийских народов, и прежде всего остановимся на преданье об окамененном царстве.

Предание это составляет общее достояние всех индоевропейских народов[440]. При рождении одной знатного рода девочки, рассказывает хорутанская приповедка, были позваны на пир вилы, подобно тому, как в других сказках приглашаются на родильный пир роженицы и норны. Вилы явились в золотых одеждах с серебряными поясами; каждая из них одарила новорожденную дорогим даром, а одна «злочеста» дала ей шкатулку, в которой было написано, что дитя будет прекрасно, но рано погибнет. Когда девочка выросла, она превзошла красотою самих вил; злая вила еще больше ее возненавидела, и вот когда наступило время выдавать красавицу замуж – она пришла в замок и ударила ее волшебным прутом: в тот самый миг девица окаменела и вместе с нею окаменело все, что ее окружало. После многих, многих лет случайно заехал в эту мертвую сторону молодой царь, увидел красавицу, залюбовался ею и поцеловал в уста. Его поцелуй пробудил ее к жизни, а с нею ожило и все превращенное в камень. Царь женится на красавице, а злую вилу поражает стрелой. Итак вилы играют иногда ту же роль, что и девы судьбы, прядущие нить человеческой жизни; потому не без основания некоторые исследователи сближают это слово с глаголом вить. С хорутанской сказкой сходна немецкая «Dornröschen»[441]; здесь также являются вестницы судьбы, которые предсказывают будущее новорожденной королевны, и предание не случайно ставит ожидающее ее несчастие в связи с веретеном и прядевом. Давно когда-то были король и королева; королева родила девочку, такую прекрасную, что обрадованный отец вздумал задать больший пир. Он пригласил не только родственников, друзей и знакомых, но и вещих жен (die weisen Frauen), чтобы они были благосклонны к ребенку. В том королевстве их было тринадцать; но как король имел только двенадцать золотых тарелок, с которых вещие жены должны были кушать, то одну решились совсем не звать. Праздник быль великолепный; к концу пиршества вещие жены стали дарить новорожденную чудесными дарами: одна наделила ее добродетелью, другая красотою, третья богатством и т. д. Только успела выговорить свое пожелание одиннадцатая, как неожиданно явилась в залу тринадцатая вещая жена. Оскорбленная тем, что ее не позвали на пир, она жаждала отомстить за обиду, и никого не приветствуя, воскликнула строгим голосом: «в пятнадцать лет пусть королевна уколется веретеном и упадет мертвая!» Затем повернулась и оставила залу. Все были в ужасе; тогда выступила двенадцатая вещая жена, которая еще не высказала своего пожелания, и хоть она не в силах была уничтожить злое заклятие, но могла смягчить его. «Да не будет смерти, изрекла она, но да будет это глубокий столетний сон, в который впадет прекрасная королевна!» Король, желая соблюсти свое дитя от предсказанного несчастия, издал указ, чтобы в целом его государстве были немедленно сожжены все веретена. Дары вещих жен в точности исполнились: королевна была прекрасна, скромна, приветлива и разумна, так что всякой, кто ее хоть раз видел, не мог не полюбить милой девушки. Случилось, что в тот день, когда совершилось ей ровно пятнадцать лет, короля и королевы не было дома. Королевна оставалась одна в замке; она ходила по дворцу, осматривала палаты и комнаты, и наконец по узкой круглой лестнице взошла на старую башню; отворила дверь – там в маленькой комнатке сидела старуха с веретеном в руках и прилежно пряла кудель. «Добрый день, бабушка! сказала девица, что ты делаешь?» Пряду, отвечала старуха. «А это что за вещь, что так весело кружится?» спросила королевна, указывая на веретено; но едва она дотронулась до него, как уколола себе палец. В то самое мгновение исполнилось злое заклятие: королевна упала на постель и погрузилась в глубокий, непробудимый сон. Сон этот распространился на весь замок: король и королева, которые только что воротились домой и вошли в залу, заснули вместе со всею свитою и двором; спали и лошади на конюшне, и собаки на дворе, и голуби на крыше, и мухи по стенам; даже огонь, разведенный на очаге, остановился неподвижно и как бы заснул; жареное перестало скворчать, и повар, вздумавший было ударить поваренка, так и замер на этом желании, погрузившись в дремоту; самый ветер притих и ни один листик не шевелился более на деревьях. Кругом замка вырос густой терновник и с каждым годом подымался все выше и выше, так что наконец никто не мог видеть ни самого замка, ни флага на его кровле. Но по свету шла молва о чудной спящей красавице Dornröschen (так ее называли), и время от времени являлись королевичи, пытавшиеся пробраться сквозь терновую преграду. Попытки их были тщетны; терновник, словно у него были руки, крепко обхватывал всякого смельчака, и несчастные юноши, повиснув на его иглах, умирали жестокой смертью. Много годов протекло, как услыхал один королевич рассказ о спящей королевне и захотел во что бы ни стало посмотреть на нее. Когда юноша подошел к терновому забору, на место колючих кустов явились красивые цветы; дорога была открыта. Он поспешил к замку; охотничьи собаки и кони лежали на дворе и спали; голуби сидели на крыше, завернув головы под крылья; в кухне повар все еще стоял с поднятой рукой, как бы намереваясь заушить поваренка, и служанка все еще сидела над черной курицей, которую собиралась ощипать. Королевич шел дальше; везде царствовала безмолвная тишина, так что можно было слышать свое собственное дыхание. Наконец он взошел на башню и отворил дверь в маленькую комнатку, в которой спала королевна; она была так прекрасна, что королевич не мог отвести от нее глаз, наклонился к девице и поцеловал ее. Едва поцелуй коснулся красавицы, как она открыла очи и пробужденная радостно взглянула вокруг себя. Рука об руку сошли они с башни; проснулся и король с королевою, проснулись и придворные, и с изумлением смотрели друг на друга; на дворе ржали лошади, собаки ласкались и прыгали; голуби вынули из-под крыльев свои головы и полетели в поле; мухи ползали по станам, на очаге пылал огонь и варилось кушанье, жаркое начало скворчать; повар дал поваренку такую затрещину, что тот заорал, и служанка принялась щипать курицу. Королевич женился на прекрасной королевне, и свадьбу отпраздновали весело и роскошно. Таким образом превращению в камень, о чем говорят хорутанское и другие предания, здесь соответствует долголетний, непрерывный сон. В немецкой сказке королевна засыпает, уколовшись веретеном; в одной из русских сказок она засыпает от волшебной шпильки, воткнутой в ее волосы, и только тогда пробуждается от мертвящего сна, когда эта шпилька выпадает из девичьей косы; в других произведениях народного эпоса королевич всякий раз засыпает беспробудным сном, как скоро воткнут в его одежду иголку или булавку[442]. По свидетельству старой Эдды, бог Один погрузил в сон вещую воительницу Брунгильду, уколов ее тернием; Зигурд, нашедши спящую деву в замке, снимает с ее головы шлем и рассекает своим чудесным мечом твердую броню, которая так плотно облегала ее тело, как будто бы совсем приросла. Когда броня была снята – дева тотчас же пробудилась ото сна.

Особенно любопытна итальянская редакция сказки о спящей царевне[443]: у одного знатного вельможи родилась дочь Талия; отец созвал мудрецов, чтобы они предсказали судьбу новорожденной. Мудрецы объявили, что ей угрожает большая опасность от костриги; почему отец отдал строгое приказание, чтобы в его замке не было ни льну, ни конопли. Талия выросла. Однажды она увидала старую пряху за работою; любопытная девушка взялась за кудель, начала тянуть нитку и нечаянно занозила свой палец костригой под самый ноготь; в туже минуту она обмерла и упала наземь. Ее положили в пустом, уединенном замке и наглухо заперли двери. Случилось охотиться в той стороне королю; сокол его залетел в окно замка; король полез за ним и нашел спящую девицу; долго будил ее и не мог разбудить. Обвороженный ее красотою, он не устоял, и сорвал цветок любви. Талия понесла плод и родила двух близнецов – мальчика и девочку; феи приняли детей и положили к грудям матери. Раз как-то, не находя груди, один из близнецов начал сосать у матери палец и высосал из него занозу: с этим вместе окончилось глубокое усыпление Талии, и она встала для счастливой жизни и любви.

Во всех указанных видоизменениях сказка о спящем окамененном царстве выражает одну идею: зимний сон природы и ее весеннее пробуждение, когда богиня Земля вступает в брак с юным светоносным женихом-Солнцем и начинает свои роды. Зимний сон или зимняя смерть природы (миф роднит эти понятия и называет Сон и Смерть братьями) уподобляется окаменению, потому что скованная морозом земля твердеет, как камень. В одной из валашских сказок злую свекровь постигает такая кара: обрадованная раннею весною, она погнала своих овец на горы; но вскоре вернулись морозы, и все ее стадо и она сама превратились в камни[444], т. е. замерзли. Временное усыпление природы, по указанию народных памятников, происходит от губительного укола Зимы. По русскому выражению, Зима на Николу (6 декабря) с гвоздем ходит, и накладывая на реки и озера свои ледяные мосты, скрепляет их гвоздями: Варвара (4 декабря) мостит, Савва (5 дек.) гвозди острит, Никола прибивает.

Итак, действие и ощущение, производимые зимними холодами, уподобляются уколу острого, крепко прибитого гвоздя. Воплощая естественные явления в живые образы, греческий миф эту гибель плодородных сил природы выразил в сказании о красавце Адонисе, который был сражен зубом или клыком вепря (зооморфическое олицетворение зимы). Когда Адонис умер, Афродита умолила Зевса дозволить, чтобы он, оставаясь полгода в подземном царстве теней, другую половину года проводил в обители светлых богов. С тех пор Адонис попеременно переходит из объятий Венеры в объятья подземной богини Прозерпины. Это – представление кругового оборота, замечаемого в жизни природы, поэтическая картина ее цветения и увядания. То же значение, какое в греческом мифе придано кабаньему клыку, в вышеприведенных сказаниях приписывается острию булавки (шпильки) и колючему терну, а в тех вариантах, где в гибели героя или героини желали ярче выразить непреложное предопределение судьбы, – веретену или костриге. Смерть и воскресение природы – история, издревле интересовавшая человека и потому постоянно повторяющаяся в его эпических произведениях. Она передается и в повести об обожаемом всеми Бальдуре скандинавской Эдды: все, что существует на земле, поклялось его матери не наносить вреда этому светлому герою; но при отобрании всеобщей клятвы позабыли о ничтожном растении, которое родится не на земле, а на деревьях, и стрелою, сделанною из омелы, убит Бальдур, в печальную пору зимнего солнцестояния. Зимний сон природы – сон долгий и непременно продолжающейся до известного срока; отсюда понятно, почему сильно могучие богатыри русских сказок, вслед за необычайными подвигами, повергаются в непробудный, так называемый, богатырский сон, которой длится несколько суток, недель и месяцев. Любопытно свидетельство одной сказки[445], что как скоро доброй молодец впал в такой сон, то на всех деревьях стали увядать верхушки. Царевна, погруженная в долголетнее усыпление, пробуждается не прежде, как в то урочное время, когда чудодейственный меч разрубит ее тесную броню и когда из пальца красавицы будет высосана уколовшая ее заноза, т. е. когда прекратится мертвящее влияние Зимы и твердые оковы, наложенные ею на землю и дожденосные тучи, будут раздроблены и прососаны жгучими лучами весеннего солнца. Польский глагол smoktać (чмокать или цмокать – издавать звук губами) одинаково употребляется и в смысле сосать, и в значении целовать; smok (cmok) – дракон, змей, высасывающий молоко из небесных коров (туч), и вместе с тем – водяной насос. Если понятия «сосать» и «целовать» отождествлялись в языке, то нет ничего удивительного, что и в народном эпосе спящая царевна пробуждается к жизни не только высасыванием из ее тела губительной занозы, но и поцелуем юного светлого жениха. Поэтический язык доселе удерживает метафору, по выражению которой весеннее солнце горячо лобзает землю и она, словно невеста перед венцом, убирается в яркую зелень и цветы.

В древнейшую эпоху создания языка солнце называлось золотом, а блестящие лучи его уподоблялись золотыми нитям и волосам. Потому в эпических преданиях арийских племен это обоготворенное светило обыкновенно слывет «златокудрым». Младенческой фантазии первобытных народов Солнце, восходящее поутру из волн океана и погружающееся туда вечером, представлялось прядущим из себя золотые нити (сравни: пряжа и пряжитъ – поджаривать); из этих-то нитей и приготовлялась та чудная розовая ткань, застилающая небо, которую называем зарею. Одна из сербских сказок[446] говорить о деве, светлой, как самое солнце, которая сидела над озером, вдевала в иглу солнечные лучи и вышивала ими по основе, сделанной из юнацких волос; а в другой[447] упоминается про бердо с нитями из солнечных лучей и про уток – звезды да месяц («су жице жраке сунчане а потка звиjезде и мjесец»). На пути в свою родину Вяйнямейнен (как повествует Калевала) услыхал вверху над своей головою стук колеса самопрялки; взглянул, – а на облаках, озаренных солнцем, сияла великолепная радуга; на той радуге, словно на скамейке, сидела красавица; одежда ее блистала яркими цветами, а руки работали над пряжей: быстро кружилось золотое веретено, и, то – подымаясь, то опускаясь, обматывалось тонкой серебряной ниткой. Это была дочь Лоуки – та самая, что обещалась вставать вместе с солнцем, но всякое утро его предупреждала: Солнце еще только выглядывает глазком из-за лесу, а она уже встала и оделась в свои дорогие уборы. В таком поэтическом образе рисовало воображение утреннюю зорю, являющуюся пред самым восходом солнца. В наших заговорах на унятие крови находим следующие любопытные обращения к богине Зари:

Так суеверное смешение древних языческих представлений с христианскими очень обыкновенно в народных поверьях, и многочисленными примерами можно подтвердить, что старинное обожание богини Зари в двоеверную эпоху средних веков было перенесено на Пречистую Деву. Одинаковое впечатление, производимое цветом зари и крови, сблизило эти понятия в языке; сравни рудый – рыжий, рыже золото[448], руда – кровь, рудить (рдеть, рдяной); эпитет красный равно прилагается к солнцу и заре, к золоту и крови. Богиня Заря тянет рудожелтую нитку и своей золотою иглою вышивает по небу розовую, кровавую пелену; испрашивая у ней помощи от разных недугов и вражьих замыслов, заговоры выражаются так:

Этой фате придаются эпитеты «вечной, чистой и нетленной»[449]. Потухающая Заря заканчивает свою работу, обрывает рудожелтую нитку, и вместе с тем исчезает с неба ее кровавая пелена; почему народное верованье и присвоило ей силу останавливать кровь и зашивать раны: «нитка оборвись, кровь запекись!» По свидетельству немецких преданий Фригга, супруга Одина, работала на золотой прялке; созвездие Ориона называется в народе Friggerock (позднее: Mariärock) – Friggs Rocken. В славянских сказках сохранились воспоминания о чудесной самопрялке, прядущей чистое золото[450].

Так как с одной стороны течение человеческой жизни уподоблялось тянущейся нитке (нить жизни), а с другой признавалось, что участь людей зависит от воли верховного божества; то понятно, почему под Судьбой первоначально разумели – солнце. В любопытной чешской сказке[451] юный герой отправляется за разрешением трудных вопросов к Солнцу, тогда как, по сербской редакции того же самого предания, он идет к Усуду (Судьбе). Солнце названо в этой сказке златовласыми Дедом-Всеведом, а в матери ему дана пряха-судица (парка). Наравне с нитью, и волос играет немаловажную роль в народных поверьях о судьбе. У светлой девы, вышивавшей солнечными лучами, о которой говорить сербская приповедка, был в голове червленый как кровь волос; когда взяли и разделили этот волос надвое, то нашли, что в нем было записано много знатных деяний, совершавшихся от начала света. С женитьбою издревле соединялась мысль о предопределении. О богатыре Святогоре сохранилось такое сказание[452]: Повстречав Микулу Селяниновича, Святогор спросил его: «ты скажи-поведай, как мне узнать судьбину Божию?» – А вот поезжай к таким-то горам; у тех гор стоит кузница, и ты войди туда и спроси кузнеца про свою судьбину. Ехал богатырь три дня, доехал до кузницы и видит – кует кузнец два тонких волоса. «Что ты делаешь?» спрашивает Святогор. – Кую судьбину, кому на ком жениться. «А мне на ком жениться?» – Твоя невеста в поморском царстве, в престольном городе, тридцать лет лежит во гноище. Призадумался богатырь, поехал в поморское царство и нашел девицу во гноище; тело у ней точно кора еловая. Поднял свой острый меч, ударил ее в грудь и уехал. Очнулась девица – а еловая кора с нее спала и сделалась она красавицей невиданной и неслыханной. Далеко пронеслась молва про ее красу; посватался за девицу Святогор-богатырь, женился, и вот как легли они опочивать – увидал он на ее груди рубец, расспросил и на деле спознал, что от своей судьбы никуда не уйдешь. Поселяне до сих пор обращаются в свадебных песнях к святым ковачам Козьме и Демьяну с просьбой сковать свадьбу крепкую, долговечную[453].

Златокудрые герои и героини очень часто встречаются в народных сказках. Соответственно колебаниям в древнейших представлениях Солнца то юношей, то девой, и в сказках оно является – то как златовласый царевич, то как царевна – золотая коса, непокрытая краса или Ненаглядная Красота. Царевна Ненаглядная Красота[454] живет в золотом царстве – там, где восходит ясное солнышко; она совершенно тождественна с Василисой – царевной[455], которая обитает там, где солнце из моря подымается, и плавая по морю в серебряной лодочке – гребет золотым веслом. Про эту царевну рассказывается у всех индоевропейских народов: немецкие сказки[456] знают королевну с золотыми косами, живущую далеко за морем; венгерская сказка[457] говорит о морской деве, которая выходит из глубины морских вод, каждое утро купается в молоке и тело ее получает от того такую нежность, как будто бы она снова народилась на белый свет. Из одного источника с этим сказанием создался греческий миф о рождении Афродиты из морской пены, и индийский[458] миф о рождении красавицы Лакшми, супруги Вишну, в волнах млечного моря. У славян и литовцев Солнце представлялось богиней; дворец ее был на востоке; она ездила по небесному своду в золотой колеснице, и утружденная дневным путешествием, запыленная земным прахом, купалась вечером в море и поутру снова являлась ясною и светлою[459]. У малороссов до сих пор существует поговорка: «Сонце ся в море купае». По греческому преданию, Гелиос, после дневного странствования, спускался к западу на усталых конях, жаждущих успокоения в волнах того всесветлого океана, что обтекает кругом всю землю. Точно также древненемецкое предание свидетельствует, что ранним утром Один выводит солнце на небо, а ночью вместе с ним погружается, в море и на корабле плывет в подземное царство. Чрезвычайно интересна южнорусская сказка о морской пани Анастасии Прекрасной[460]: добрый молодец отправляется в ту далекую сторону, где ночует Солнце, приезжает в его терем, построенный над синим морем, и спрашивает царя Солнце: зачем он переменяется три раза в день? Солнце отвечало: «есть в море Прекрасная Анастасия; когда восхожу я утром, она брызнет на меня водою – я застыжусь и покраснею; потом, поднявшись на высоту, я посмотрю на весь божий свет – и мне станет весело; а вечером, когда захожу, Анастасия снова брызнет на меня волною – и я опять покраснею.» Олицетворяя солнце и юношей и девою, фантазия создала это поэтическое сказание о влюбленной чете, при чем прекрасный образ девы-Солнца слился с представлением утренней и вечерней зари.

Известный миф, будто Солнце, нарождаясь ежедневно, восходит поутру прелестным младенцем, мужает в полдень и к вечеру погружается в океан дряхлым стариком, – также не забыт в русских сказках, и дедушка – золотая головушка, серебряная бородушка играет в них не последнюю роль[461]. Чешская сказка повествует о добром молодце, которого король послал за тремя золотыми волосами Деда-Всеведа; он пришел в золотой замок и нашел там вещую старуху-судицу, которая сказала ему: «Děd-Vševed je muj syn – jasné Slunсe: rano je pacholatkem, v poledue mužem a večer starym dědem». Вечером прилетело в светлицу западным окном Солнце – Starý dědeček se zlatou hlavou, и заснуло на коленях своей матери; а рано поутру, вместо старика, пробудилось krasné zlotovlasé ditě – boži Slunéčko, и вылетело восточным окном на белый свет[462].

Прекрасная царевна-Солнце в одной из русских сказок является под именем Марьи-Моревны (дочь моря). Содержание сказки таково: прилетают Сокол, Орел и Ворон, сватаются за трех царевен и уносят их в свои далекие царства. Эти птицы олицетворяют в своих образах естественные явления природы, неразлучные с летними грозами; самый прилет их сопровождается темными тучами, вихрем и молнией. Народный эпос заставляет своих героев возвращаться из подземного царства на крыльях баснословной птицы, которая столь огромна, что затемняет собою солнечный свет, и летит быстрее стрелы, пущенной с тугого лука. Бурное дыхание ветров, нагоняющих на небо тучи, издревле уподоблялось птичьему полету, и миф иначе не представляет вихри и ветры – как существами крылатыми. Отсюда понятно, почему под крыльями сказочной птицы хранятся пузырьки с живою водой (дождем[463]), почему стоить ей только дунуть и плюнуть на отрезанные икры молодца – и они тотчас же прирастают к его ногам. В сказке о Марье-Моревне Орел (Носитель Зевсовых громов) воздымает бурю и с помощью своих товарищей оживляет убитого царевича: Ворон приносит целящей, а Сокол живой воды. В других сказках, вместо этих чудесных птиц, прямо выведены силы природы под собственными своими названиями, так в сказке – о Федоре Тугарине – сватаются за красавиц и уносят их с собой Ветер, Град и Гром. Тех же мифических героев, только с заменой Града – Дождем, встречаем и в сказке про Ивана Белого[464]; женившись на трех сестрах царевнах, они учат брата их – царевича великой премудрости: Гром научает его грохотать в поднебесье, Дождь – лить потоки и топить города и села, а Ветер – дуть, царства раздувать да хаты перевертать. Во́рона Во́роновича народный эпос ставить наряду с Солнцем и Месяцем; так, по свидетельству одного предания, все они трое женятся на родных сестрах[465]. Красные девицы, которых сватают и уносят названные герои, суть небесные светила. Закрытие блестящих звезд, луны и солнца темными облаками на языке метафорическом называлось похищением ненаглядных красавиц драконами, великанами, добрыми мо́лодцами, Орлом, Соколом и Во́роном, и вступлением с ними в насильственный или добровольный брачный союз. В некоторых вариантах уносимые вихрем девицы прямо называются Луной и Звездой.

Выдав своих сестер за Орла, Сокола и Во́рона, царевич идет посмотреть на их житье-бытье, и на пути женится на Марье-Моревне; но брак их не продолжителен: Марью-Моревну уносит Змей, или по другим сказкам – Кощей Бессмертный, оба равно опасные похитители сказочных красавиц. В польский сказке[466] król podziemny Kościéj niesmiertelny заступает место Морского Царя. Змей и Морской Царь (в его первоначальном значении) – дожденосная туча, помрачающая солнечный свет. Сказка представляет Змея скованным: в крепко запертой комнате дворца он висит на железных крюках и цепях, что означает тучу, окованную зимним холодом (смотри ниже), и только тогда срывается с них, когда вдоволь напьется воды, т. е. весной. Вода, наделяющая его такой громадной силой, что ему нипочем разорвать железные цепи, есть дождь; в одной сказке она названа живой водой[467]. Согласно с этим представлением Змея в зимних оковах, ему дается название Кощея. Имя Кощей родственно с словом кость (переход звуков cт в щ очень обыкновенен, напр. расти – роща, пустой – пуща, густой – гуща и проч.); глагол окостенеть употребляется в смысле – застыть, оцепенеть, сделаться твердым, как кость, от сильной стужи. Туча, охваченная холодом, как бы застывает и не посылает более на землю плодотворного дождя. До сих пор именем Кощея называют старых скряг, дрожащих над затаенным сокровищем. В сближении с этими данными надо, кажется, искать объяснения и той постоянной эпической прибавки, которою характеризуется вещая старуха, заправляющая вихрями и вьюгами: Баба-яга, костяная нога. Сорвавшись с цепей, Змей овладевает красавицей Марьей-Моревной т. е. закрывает ее светлый лик своим мрачным покровом. В хорутанской редакции[468] царевич женится на воинственной царице вил; она советует своему милому не входить в запретную комнату, но царевич ослушался – и увидел там старика, из уст которого выходило пламя. Это быль огненный царь (то же что Змей); он попросил напиться и когда царевич подал ему воды – из старика тотчас же слетели сдерживавшие его обручи, и освобожденный, он унес царицу вил на огненную гору: там она сидела в потоке и ждала избавителя. В сербской сказке[469] царевичу было запрещено входить в двенадцатый погреб; но он отворяет туда двери, видит огромную бочку, обитую тремя железными обручами (о значении этой бочки = тучи скажем ниже), и слышит из нее голос: «ради Бога, брате! дай мне чашку воды, я умираю от жажды.» Царевич плеснул в бочку чашку воды – и вслед за тем лопнул один обруч; за второй чашкой – лопнул другой обруч, а за третьей – и последний распался. Из бочки вылетел Змей и увлек красную девицу в змеиный град. Итак Змей уносит похищенную красавицу в гору или заключает в своем городе. И гора, и змеиный город суть метафорические названия темной тучи.

На основании сходства впечатлений, производимых отдаленными горами и облегающими горизонт облаками, сходства столь близкого, что непривычный взор путника нередко принимает видимые горы за облака, – оба понятия были отождествлены и в языке и верованиях. В санскрите слова, означающие гору, в то же время означают и облако (parvata, giri, adri, gotra); гимны Ригведы, говоря о тучах, называют их метафорически горами. Отсюда возник миф о горах-тучах, которые, сталкиваясь между собой, производят страшный гром и смертельные удары. У индийцев эти горы назывались летучими; а в наших преданиях им придан эпитет толкучих. В сказке об Иване-Царевиче и его коварной сестре[470] находится такой эпизод: Отправляется Иван-царевич в тридесятое царство за живой водой: там есть две горы высокие, стоят вместе – вплотную одна к другой прилегли; только раз в сутки они расходятся и минуты через две-три опять сходятся, а промеж тех гор хранится вода живая и мертвая (целящая). Приезжает царевич к толкучим горам, стоит-дожидается, когда они расходиться станут. Вот зашумела буря, ударил гром и раздвинулись горы; царевич стрелой пролетел промеж гор, почерпнул два пузырька воды и назад повернул; сам-то он успел выскочить, а у коня задние ноги помяло, на мелкие части раздробило. Предание это занесено и в стих про Егория Храброго, и в песню про Дюка Степановича[471]:

Одиссея в XII-й песне также упоминает о бродячих, толкучих горах, промеж которых ни одна птица не смеет промчаться, даже из тех быстролетных голубей, которые приносят Зевсу амброзию, один завсегда погибает, разбившись в опасных утесах, и Зевс каждый раз принужден заменять убитого голубя новым. Завлечет ли сюда морская буря корабль – от него останутся одни доски да трупы несчастных пловцов. В своем странствовании за золотым руном, Аргонавты должны были проходить между этими страшными горами. О толкучих горах рассказывают, что они не иначе останавливаются, как убивши кого-нибудь[472], т. е. после громового удара. Понятно, что именно в этих горах должна была заключаться живая вода, т. е. весенний дождь, оживляющий природу после ей зимнего сна. В словацкой сказке мать посылает сына к двум великанским горам, из которых правая отворяется в полдень и бьет ключом живой воды, а левая – в полночь и точит мертвую воду. Связь Змея (дракона) и бога-громовника с горами обшеизвестна. Мифы всех арийских племен согласно утверждают, что божество грома, дождя и молнии признавалось сыном тучи, выходящим из мрачных горных пещер. Индийский Шива родился в пещере горы Меру; точно также греческий Вакх родился в пещере острова Наксоса – в то время, как мать его Семела, погибла от громов Зевса, явившегося во всей своей грозной славе, т. е. туча, разбитая молниями, исчезает, а из недр ее исходит Вакх (вино = дождь). Сам Зевс, скрытно от отца своего, воспитывался в пещере острова Крита. Наши сказочные Змеи носят название Горынычей т. е. буквально принимаются за детей горы. В пещерах горы Вавель, говорит польское предание, жил страшный Змей; князь Крок убил его, и в связи с его именем Исполиновы горы (Riesengebirg) древле назывались Крконоши. Славянские предания творение гор приписывают черту, с которым постоянно борется Илья-громовник; черт здесь заменяет Змея. Царство драконов лежит в мрачных горах-тучах, и потому в сказках оно нередко именуется подземным.

В облаках, покрывающих небесный горизонт, фантазия находила сходство не только с горами, но и с городскими башнями и стенами; почему в гимнах Ригведы облака и тучи называются городами и крепостями, стены которых разрушает могучий Индра. Отсюда сказочные предания о змеиных городах или царствах, которым придаются эпитеты медного, серебряного и золотого. Означенные эпитеты объясняются теми яркими, блестящими красками, которыми солнце с таким великолепием рассвечивает облака, особенно при своем восходе и закате. В связи с этим стоят верования, приписывающие драконам добывание металлов и хранение несметных сокровищ. Змеиные города вертятся во все стороны[473]. В хорутанской сказке[474] читаем: «i dojde do jednoga grada kufrnoga (медного), koj se je zmirom na sraki ni nogi vrtel»; то же выражение употреблено и при описании городов золотого и серебряного, что прямо отождествляет их с вертящейся избушкой Бабы-яги.

Но возвратимся к Марье-Моревне. Царевич идет ее искать; ему удается увезти ее из заключения, но Змей быстро нагоняет их на своем славном коне, отнимает беглянку и снова запирает в свой город. Тогда царевич решается добыть себе коня, который был бы сильнее и быстрее змеиного, и за трудную службу у Бабы-Яги ему удается достигнуть своей цели. Он опять увозит Марью-Моревну; Змей бросается в погоню, но богатырский конь царевича убивает его ударом своего копыта. Царевич есть сам Перун, разбивающий тучи и чрез то выводящий Солнце из-за темных змеиных гор; конь его соответствует греческому Пегасу: как тот ударом копыта творил новые живые источники, так этот убивает копытом Змея т. е. уничтожает тучу, заставляя ее пролиться обильным дождем. В Литве сохраняется предание, как один царь, в гневе своем на солнце, приказал заточить его в башню, нарочно для того выстроенную. Приказ быль исполнен, и солнце перестало светить; тогда двенадцать планет, лишенные его света, заказали огромный молот (страшное орудие Тора), пробили отверстие в башне и освободили солнце.

Добывание живой воды составляет один из любимейших мотивов народного эпоса. Старая ведьма Зима, представляемая в сказках злою мачехой, скрадывает с неба дожди и губит плодородие; сами Змеи и великаны, согласно усвоенному им демоническому характеру, представляются задерживающими дождевые ливни – до тех пор, пока не будут побеждены всесокрушительным оружием Перуна. «Егда дождь идет (читаем в старинном апокрифе[475]), тогда дьявол станет пред дождем – да не грядет на землю; того ради Ангел Господень гонит его. Гром есть оружие ангельское». Сказка о живой и мертвой воде[476] известна у всех индоевропейских народов. Состарившийся и ослепнувший царь, о котором она повествует, есть поэтическое изображение зимней природы, когда все на земле увядает, дряхлеет, и солнце теряет свой животворный блеск; свет и зрение и в языке, и в мифе постоянно отождествляются. Олицетворяя времена года в живых образах, народная фантазия Весну представляла прекрасным юношей, а Зиму беловолосым старцем. Чтобы возвратить царю его молодость, зрение и красоту, сын-царевич должен добыть живой воды и «моложавых» золотых яблок т. е. вызвать весну с ее благодатными дождями и яркими золотистыми лучами солнца. Живая вода и моложавые яблоки выражают одну и ту же идею; они одинаково обновляют дряхлого старика, делают его цветущим юношей, больному дают крепость и здоровье, мертвому – жизнь, безобразие превращают в красоту, бессилие в богатырскую мощь. И вода и яблоки хранятся в стране далекой, в чудесном саду и оберегаются драконами и великанами. По одному варианту русской сказки вокруг этого сада лежит громадный змей, сомкнувшись кольцом: хвост и голова сошлись вместе. Драконы и великаны = олицетворения дожденосных туч, и бог-громовержец иначе не представляется, как в постоянных битвах с ними: Тор сражается с йотами, Зевс с титанами, Индра с разными демоническими существами, похитителями и сокрывателями дождевой влаги. Греческая мифология знает знаменитый сад Гесперид, в котором растут золотые яблоки, сберегаемые стоглавым драконом; по приказанию царя Эвристея, Геркулес должен был принести оттуда редких плодов. Русская былина о Михайле-Потоке Ивановиче рассказывает, что живая вода этому богатырю была принесена лютой змеей из-под земли[477]; а словацкая сказка[478] – что живая и мертвая воды изливаются из гор. По сказанию Эдды, Один выпил квасир (нектар), сокрытый в горе, прибравшись туда в просверленную дыру в образе змея (Wurm). Отголосок этого любопытного предания слышится в норвежской сказке[479] о двух великанах: Bergbohrer (сверлитель гор) и Meersauger (высасыватель морей): первый просверливает насквозь гору, а последний вытягивает в это отверстие пространное море, т. е. переводя на простой язык: молния буравит тучу и она проливает обильные потоки дождя.

Остановимся на сказках, рисующих страшные битвы богатырей с змеями. Особенно интересно предание об Иване-коровьем сыне[480]. В одно и то же время понесли плод царица, кухарка и корова, и родили трех сыновей: Ивана-царевича, Ивана-кухаркина сына и Бурю-богатыря, Ивана-коровьина сына. Быстро выросли три молодца и стали могучие витязи, но всех сильнее, всех отважнее последний. Вообще следует заметить, что сказанные богатыри, изумляющие нас громадными силами и чрезвычайными размерами, воплощают в своих человеческих образах грозные явления природы; от того они и растут не по дням, не по часам, а по минутам, также скоро, как скоро надвигаются на небо громовые тучи и вздымаются вихри. Именно таков Иван-коровьин (иногда кобылин) сын. Корова и конь служили обыкновенными метафорическими выражениями облака и тучи; гимны Ригведы постоянно называют тучи небесными коровами, воздающими из своих сосцов благодатный дождь па землю. Представления эти, как уже доказано, не чужды были и славянам[481].

Быстрота полета бурной грозовой тучи заставила фантазию сблизить ее с быстроногим конем, а проливаемые ею потоки с дойной коровой; самый дождь на метафорическом языке назывался молоком. Поэтому Буря-богатырь, коровьин сын нашей сказки, есть собственно сын тучи, т. е. молния или божество грома – славянский Перун; понятно, что удары его должны быть неотразимы. Перун (Тор) вел постоянную борьбу с великанами-тучами и разбивал их свой боевой палицей и меткими стрелами; точно тоже свидетельствует сказка об Иване-коровьем сыне, заставляя его побивать многоглавых, сыплющих искры Змеев. Чудовищные Змеи, владетели «сильной» воды (дождя), и в пылу битвы бросаются испить этого нектара, чтобы укрепить себя для новой схватки. Победивши змеев, Иван-коровьин сын борется с их матерью, еще более страшной Змеихой, которая разевает свою пасть от земли до неба и «jakby chmura jaka zastonita stońce»[482]. Иногда эта Змеиха преследует богатыря в виде огромной прожорливой свиньи: на мифическом языке свинья означает то же, что и волк, именно темную тучу, застилающую собою небесный свод и как бы пожирающую солнце. Богатырь спасается от нее бегством на кузницу, и там нечистая свинья, будучи схвачена за язык горячими клещами, погибает под кузнечными молотами – подобно тому как гибнут великаны под ударами Торова молота; или, но другому сказанию, запряженная в соху, она выпивает целое море и лопается, т. е. изливается дождем при оглушительных раскатах грома. Представление бога-громовержца кузнецом принадлежит глубочайшей древности; в мрачных пещерах гор (в тучах) устраивал он свою мастерскую и выковывал там чудесное оружие (молнию), которым после поражал своих врагов; как естественный результат поражения змеев или прямее – разгрома темных туч, является скрывавшийся за ними благотворный свет солнца. Такое появление сияющего солнца народный эпос представляет освобождением из-под власти чудовищных Змеев похищенной ими красавицы. В Сборнике Гальтриха находим любопытную сказку «Die Königstochter in der Flammenburg» (№ 21):

У одного бедняка было столько детей, сколько дыр в решете; когда Господь даровал ему еще сына, он пошел искать кума, встретил на дороге старца и пригласил его в крестные отцы. Тот охотно согласился и подарил крестнику теленка с золотой звездой во лбу. Теленок вырос и сделался красивым быком; мальчик погнал его пасти, и когда поднялись они на гору, бык сказал своему маленькому хозяину: «оставайся здесь и спи, а я тем временем поищу для себя корму». И только что мальчик заснул – бык ринулся с быстротой молнии, прибежал в обширные небесные луга и сталь поедать золотые цветы – звезды (Sternblumen, астры). Перед самым закатом солнца, он поспешил назад, разбудил мальчика, и вместе воротились домой, на другой день бык снова уходил в небесные луга, на третий – тоже, и так продолжалось до тех пор, пока не исполнилось мальчику двадцать лет. Тогда бык сказал ему: «садись ко мне промеж рогов, я понесу тебя к королю: попроси у него меч в семь локтей и обещай освободить королевну». Король дал ему меч, но мало рассчитывал на успех. Королевна была унесена двенадцатиглавым драконом и заключена в огненном городе (Flammenburg), к которому никто не осмеливался приблизиться; на пути к этому городу стояли высокие, непроходимый горы и шумело бурливое море. Юноша сел между рогов быка, и в одно мгновение очутился у высоких гор. «Нам придется назад поворачивать, сказал он; чрез горы не переедешь. – Погоди на минуту! отвечал бык, – ссадил мо́лодца наземь, разбежался и сдвинул своими могучими рогами целой ряд гор в сторону; отправились они дальше и вскоре прибыли к морю, бык наклонил голову, потянул в себя воду и выпил целое море. Вот наконец и огненный город виднеется; на далекое расстояние пышет оттуда таким жаром, что добрый мо́лодец не в силах быль вытереть. «Стой! закричал он быку, ни шагу далее – иначе мы совсем сгорим.» Но бык подбежал к городу и вылил из себя многоводное, незадолго перед тем поглощенное море; пламя угасло и поднялся густой пар, от которого все небо покрылось облаками. Из-за тумана явился двенадцатиглавый дракон; добрый мо́лодец схватил обеими руками тяжелый меч и одним махом снес ему все двенадцать голов; дракон упал на землю и ударился об нее с такой силой, что она задрожала. «Служба моя окончена!» сказал бык и направил свой быстрый бег в небесные луга; с тех пор он не являлся больше. Смысл сказки таков: дева-Солнце затемнена тучей (драконом); чтобы освободить ее, надо осилить три преграды: горы (тучи), море (вместилище дождя) и огненный город (жилище молниеносного змея). Сказочный герой исполняет трудный подвиг освобождения при помощи быка, который сам есть не что иное, как туча, а богатырский меч в руках мо́лодца есть Перунова палица. В борьбе быка с драконом фантазия изобразила живую поэтическую картину летней грозы: туча несется на тучу, гремит гром, блистает молния, шумит дождь, и на проясневшем небе (дракон гибнет, бык исчезает) появляется солнце. В сказке об Иване По́нялове, любопытной по свежести и яркости передаваемого ею древнего мифа, повествуется, что в том государстве, где народился названный герой, не было дня, а царствовала вечная ночь, и виною этого был проклятый змей. Вызвался богатырь истребить змея, взял боевую палицу в пятнадцать пудов и после упорной борьбы поразил его смертельно; поднял змеиную голову, разломал ее – и в ту же минуту по всей земле стал белый свет, т. е. из-за разбитой тучи явилось красное солнце.

Чтобы нагляднее показать, что именно таково значение разбираемых нами преданий, мы приведем превосходную словацкую сказку «Slncovi kuoń», напечатанную в Сборнике Эрбена[483]. Сказка эта развивает ту же самую тему, что и наши русские об Иване По́нялове и Иване-коровьем сыне, и весьма близка с ними своими подробностями. – Была некогда страна, печальная как могила, темная как ночь, потому что в ней, никогда не светило Божье солнце. Люди давно бы оттуда разбежались, покинув ее совам и летучим мышам, если бы по счастью ни владел король конем с солнцем во лбу, которое рассыпало светлые лучи во все стороны. Король приказал водить этого солнцева коня по своему государству от одного края до другого, и там, где вели коня, от него разливался такой свет, как будто бы стоял прекрасный день: а там, откуда он удалялся, все погружалось в густой мрак. Вдруг солнцев конь исчез; тьма ужаснее самой ночи облегла печальную страну; ужас и отчаянье напали на жителей. Король собрал войско и отправился искать своего коня с солнцем во лбу. Выступя за границу своего королевства, он попал в непроходимые дремучие леса. Там в бедной хижине обрел он вещего мужа (veštec), который заступает в словацкой сказке место русского богатыря Ивана По́нялова. Вещий муж отсылает короля с войском назад и хочет сам найти ему и возвратить похищенного коня. На другой же день отправился он с слугою на розыски, и вот прибыли они в некое государство, в котором царствовало трое братьев-королей, женатых на трех родных сестрах, дочерях злой Стриги (колдуньи). Короли эти играют здесь ту же роль, какую в наших сказках змеи. Остановясь у дворца, ведун сказал своему слуге: «подожди меня тут; я пойду в палаты разведать, дома ли король? ведь они-то похитили солнцева коня, и младший всегда на нем разъезжает». В одно мгновение обратился он зеленой птичкой, долетел к светлице старшей королевы, начал порхать вокруг и стучаться клювом так неотступно, что она впустила его в комнату. Королева обрадовалась, как дитя, потому, что птичка была красива и нежно ласкалась к ней. «Ах жаль, что моего мужа нет дома! пташка наверно б ему понравилась. Он поехал смотреть третью часть государства и вернется только к вечеру». Так говорила королева, играя с маленькой птичкой. Вдруг вошла в комнату старая Стрига, увидала птичку и воскликнула: «задуши ее проклятую или она тебя окровавит!» – Окровавит? о погляди, как она мила и невинна! возразила дочь». «Обманчивая наружность! давай я ее задушу!» сказала колдунья и кинулась за птичкой. Но птичка обратилась в человека, который тотчас же убежал в двери. Точно также, оборачиваясь птичкою, посетил Ведун и двух других королевен, и узнал о времени, в которое должны были воротиться их мужья. Потом вместе с слугою засел он под мостом и сталь поджидать королей. В первый день он убил старшего брата, на другой день – среднего, а на третий увидел, что подъезжает к мосту, сидя на солнцевом коне, меньшой брат: это быль самый могучий и сильный их трех королей. Оружием не мог одолеть его Ведун; мечи их поломались в бою. «Обернемся лучше мы колесами предложил он королю, и покатимся с горы: чье колесо будет разбито, тот и побежден!» Обратились оба колесами и покатились с горы. Колесо Ведуна налетело на своего противника и раздробило его; но тот перекинувшись мо́лодцем, заявил, что Ведун размозжил ему только пальцы, а не победил. С своей стороны он предложил оборотиться в белое и красное пламя: чье пламя осилит другое, тот и победит. Король оборотился белым пламенем, а Ведун – красным. Долго они палили друг друга, и ни который не мог одолеть соперника. На ту пору шел мимо старик-нищий с длинной белою бородою. «Старик! воскликнуло белое пламя, принеси воды и залей красное пламя; я тебе подарю грош.» А красное пламя перебило: «старик! я тебе дам червонец, только залей белое пламя». Нищий конечно, принял сторону последнего. Ведун победил и овладел солнцевым конем. После разных приключений, он доставил его в печальную страну мрака, и тогда в ней все ожило, и поля зазеленели в весеннем убранстве. Колесо и пламя издревле служили символами солнца, которое в фантазии младенческих народов казалось катящимся по небосклону огненным колесом; повороты этого светила на зиму и лето доселе чествуются возжжением нарочно приготовленного колеса. Словацкая сказка имеет в виду не кратковременное помрачение солнца весенними лучами, а потерю им плодотворной силы в долгий период холодной половины года. Удаляясь на зиму, оно утрачивает за густыми туманами свой яркий блеск, становится бледным, что и продолжается до той поры, пока (с приближением весны) не осилит красный цвет, или пока зимнее солнце не будет побеждено летним[484]. Что солнце представлялось конем, это засвидетельствовано многочисленными преданиями. Восьминогий, крылатый конь служил символом его быстрого движения, и царь-Солнце, по древнейшему, общераспространенному воззрению, выезжало на небесный свод в золотой колеснице, запряженной огненными лошадьми. Немецкая сказка[485] говорит о белом солнцевом коне (weisses Sonnenross): как у Одинова Слейпнира, у него восемь ног; он бегает с быстротой ветра, прыгая с одной горы на другую; в чело его вставляется камень (Karfunkel), блестящий как самое солнце, – и если это сделать ночью, то облегающая землю тьма обратится в светлый день. В одной из русских сказок[486] упоминается о кобылице, которая каждый день облетает вокруг света; кони золотогривые, золотохвостые, с ясным месяцем во лбу, часто встречаются в народных преданиях. По своей солнечной природе, они питаются огнем, жаром, и пьют утреннюю росу (т. е. иссушают ее).

Дева-Солнце, обессиленная ведьмой-Зимой и помраченная туманами или злым змеем-тучей, утрачивает на известное время и свой блеск и свою красоту, и в этом смысле подчиняется влиянию колдовства. Заколдованная или очарованная царевна является героиней многих сказок, представляющих разные вариации одной и той же темы[487]. Царевна-красавица, царством которой овладевает нечистая сила, теряет свой ясный, белоснежный цвет и делается черной, а белые кони, на которых выезжает ее колесница, превращаются в вороных. Но по мере того, как приближается срок ее избавления, чернота все более и более умаляется: и царевна, и кони становятся белыми – сначала до пояса, потом до колен, а наконец и совсем освобождаются от влияния нечистой силы.

Кроме того, заколдование выражается еще переменой человеческого образа на животный, что тесно связывается с древнейшими представлениями сил природы в виде различных птиц и зверей. Представления эти были единственным источником, из которого возникло повсюду распространенное верование в оборотней. В сборнике Гальтриха[488] сообщена следующая любопытная сказка под заглавием: «Das Borstenkind»: однажды сидела королева под тенистой липой и чистила яблоки, а возле резвился трехлетний малютка – ее сын, и так как мать не хотела дать ему яблока, то он схватил обрезанную кожицу и съел. Увидя то, королева рассердилась и с сердцем сказала: «о, чтоб ты поросенком был!» И в то же мгновение мальчик обратился в поросенка, захрюкал и убежал в свиное стадо. На краю леса проживала одна бедная, немолодая чета – муж с женой; детей у них не было, и они сильно о том грустили. Вечером, когда стадо ворочалось домой, оба они сидели на дворе, и жена промолвила мужу: «ах, если бы Господь даровал нам ребенка – хоть такого щетинистого, как свинка!» Не успела она окончить, как прибежал поросенок, начал к ним ласкаться и не хотел отойти прочь. Старуха увидела, что Господь исполнил ее желание, взяла того поросенка в свою избу и стала заботиться о нем, как о собственном дитяти: приготовляла для него мягкую постель и давала ему есть белый хлеб и молоко. Ранним утром, когда раздавался рожок пастуха, поросенок убегал из дому и следовал за стадом, а вечером возвращался назад. Но что удивительнее: он мог говорить, как настоящий человек. Долго рос поросенок, и наконец в шестнадцать лет сделался большою свиньей. Случилось – как-то старики разговаривали между собою, что король изъявил всенародно обещание выдать свою дочь за того, кто исполнить три задачи, но что до сих пор не нашлось такого счастливца. Borstenkind услыхал эти речи и сказать: «отец! веди меня к королю и посватай за меня его прекрасную дочь.» После долгих отговорок, старик вынужден был согласиться и отправился сватом; король приказал жениху выполнить следующие задачи: построить два дворца – серебряный и золотой и поставить между ними алмазный мост. Желания короля были исполнены, и Borstenkind женился на прекрасной королевне. Ночью он являлся к жене златовласым юношей изумительной красоты, а днем превращался в щетинистого борова. По совету матери, королевна воспользовалась сном своего мужа и сожгла на огне его свиную шкурку (Borstenkleid), в надежде, что таким образом он избавится от заклятия. Но поутру королевич сказал ей: «ты не хотела выждать, и затруднила мое избавление; я теперь должен удалиться на край света, и ни одна смертная душа не явится туда, чтобы меня освободить!» Королевич исчез, а любящая жена пускается его отыскивать: сначала она идет к Ветру, потом на крылатом коне едет к Месяцу, затем к Солнцу, к утренней и вечерней Звездам, и наконец преодолевает все трудности, находит своего милого, соединяется с ним и рождает чудного ребенка с лицом блестящим, как месяц, с золотыми кудрями, как солнце, и ясными очами, подобными утренней и вечерней звездам. В образе свиньи древний миф олицетворял мертвящее влияние холодных зимних туманов и облаков, как бы пожирающих солнечную теплоту и свет, и потому Солнце, победоносное в течение одной половины года, в другую половину представлялось побежденным злобою свиноголового Тифона. Малорусская загадка: «сиви кабани усе поле залягли» означает – туман. По свидетельству средневековых памятников, дьяволы представлялись разъезжающими на свиньях. Удаляясь на зиму, добрый молодец-Солнце как бы надевает на себя туманный покров, под которым до поры – до времени и таится его красота и золотые кудри (яркие лучи); говоря метафорическим языком, он облекается в свиную шкуру и делается оборотнем. По народным поверьям, занесенным во многие сказки, превращение совершается набрасыванием на себя шкуры или кожи того животного, образ которого хотят воспринять; снятие же этой шкурки влечет за собою восстановление первоначального образа. В устах поселян доселе живут рассказы о том, как иногда, застрелив волка, под шкурою его находили человека, за несколько лет перед тем превращенного в вовкулака. Самое слово оборачиваться, в простонародном произношении – обворачиваться (обернуться, обвернуться) указывает на переряживание, покрытие себя каким-либо одеянием. Отсюда о солнце, затемненном облаками, родилось представление, будто оно рядится в шкуры тех животных (преимущественно волка и коровы), в виде которых миф олицетворял тучи; сравни: облако, облечься, облачение. Этот облачный или туманный покров, закрывающий от глаз небесные светила и видимые на земле предметы, метафорически назывался: а) шапкой или плащом-невидимкой (Nebelkappe; Эдда облако называет verhüllender Helm) и б) волшебной сорочкой[489], надевая которую – сказочный герой получал возможность и силу владеть чудесным мечом-кладенцом (молнией). Чтобы освободить оборотня, надо совлечь с него звериную шкуру, и для того обезглавить его богатырским мечом, т. е. разбить тучу перуновой палицей, – или похитить снятую им на время кожурину и сжечь ее на огне. В сербской песне Будинская королева сжигает сорочку, превращавшую ее сына в чудовище, на живом огне. Живой огонь добывался чрез трение дерева; это дерево и при совершении языческих празднеств служило символом небесного огня. Таким образом сожжение звериной шкуры метафорически выражало – действие жарких солнечных лучей, уничтожающих туманы.

«Borstenkleid» соответствует свиному чехлу нашей сказки[490]. Красная девица носит свиной чехол или кожух, и потому не может быть узнана своим суженым. Но как скоро одежда эта сброшена – девица показывается в великолепных уборах, блистающих словно частые звезды, светел месяц, красное солнышко и ясная заря (или: в серебряном, золотом и бриллиантовом платьях и в золотых башмаках); жених пленяется ее красой и вступает с ней в торжественный брак. В переводе на общепонятный язык, смысл сказания таков: дева-Солнце в зимний период времени облекается в свиную шкуру, т. е. лишается своей блестящей красоты (сравни: краса, красный, краска, красное солнце) и плодотворящей силы. Жених (вся природа) чуждается непривлекательной невесты и гонит ее от себя. В это безотрадное время преследуемая злой мачехой (Зимой), она является в печальном виде Замарашки пли Чернушки (Aschenputtel), и осуждена на пребывание в подземном царстве (в стране мрака и теней – за туманными и облачными покровами). Но как только наступающая весна разорвет и снимет с девы-Солнца свиной чехол и облечет ее в светлые одежды, она тотчас же предстает в полном блеске и сиянии, как будто облитая золотом и осыпанная бриллиантами. Красота ее делается ненаглядной, а жених узнает ее по золотому башмачку, прилипшему к дегтю. Весеннее солнце топит льды и снега, или выражаясь метафорически: оставляет след своей ноги (золотой башмачок) в растопленном дегте. Слово деготь есть причастие от литовского глагола degu – горю (degas, degus, degsnis – пожар, degesis – август, месяц жаров, degattas, deguttis или daguttas – деготь) и родственно с санскритским корнем dar – жечь и старонемецким dag – день, откуда и наш Даж-бог – солнце[491].

Тот же смысл и в сказке о сильно могучем богатыре «Незнайке»[492]. Златовласый добрый мо́лодец, гонимый злою мачехой (которая хочет предать его смерти), должен удалиться из-под родной кровли и скрыть до поры до времени свои золотые кудри, молодость и красоту под бычачьим пузырем и шкурой, т. е. зимой солнце заволакивается снежными облаками и туманами, утрачивает свои горячие лучи и делается на определенный срок плешивым, неузнаваемыми оборотнем, но когда настает время и богатырь побеждает арапского короля (позднейшая подставка древнего демонического существа; черный цвет – символ всего враждебного, мешающего солнечным лучам согревать землю), тогда спадают с него бычачья шкура и пузырь, золотые кудри снова рассыпаются по могучим плечам юноши, и он вступает в благословенный союз с прекрасной невестой – Землей. Победа над губительным, всеоцепеняющим влиянием зимы совершается при помощи весенних гроз и дождей; выражаясь мифическим языком, солнце только тогда начинает красоваться своими золотыми локонами, когда выкупается в источники живой воды и умастит свою голову змеиною мазью (т. е. умоется в проливном дожде). По скандинавскому преданию, злой Локи обрезал прекрасные косы Зифы, и чтобы избежать мщения бога-громовержца – заказал подземным карликам выковать ей новые косы из чистого золота. Эти карлики, как увидим ниже, суть громовой стрелы; разбивая тучи, они выводят из-за них златокудрую богиню, и так сказать куют ей новые волосы. В палатах змея сказочный герой находит кипящую воду или чудную мазь: стоит только помочить той водой голову, или натереть ее тою мазью – как в то же мгновение волоса станут золотыми или серебряными.

Здесь считаем мы нужным остановить внимание читателей на двух интересных сказках, сообщенных в Сборнике Гальтриха[493]. Одна из них озаглавлена: «Der Wunderbaum». Случилось некогда – мальчик-пастух погнал овец в поле и увидел дерево, которое было так красиво и громадно, что он долгое время стоял и смотрел на него совершенно изумленный. Захотелось ему взобраться на то чудное дерево, и это не трудно было, потому что ветви его подымались вверх, точно ступени на лестнице. Мальчик снял свои башмаки и полез на дерево; целые девять дней лез он и достиг до широкого поля: там стояли многие палаты из чистой меди, а позади палат был большой лес из медных деревьев, и на самом высоком дереве сидел медный петух, а под деревом журчал источник, текущий медью. Насмотревшись вдоволь, мальчик сломил себе веточку с одного дерева, и так как ноги его были утомлены, то вздумал освежить их в воде. Он опустил ноги в источник, и когда вынул назад – они оказались покрытыми блестящею медью. Мальчик поспешил воротиться к исполинскому дереву, которое все еще высоко подымалось к самым облакам и вершину которого нельзя было разглядеть. «Там наверху должно быть еще лучше!» подумал он и полез выше. Девять дней взбирался пастух, не зная отдыха, и вот перед ним широкое поле: на том поле стоят палаты из чистого серебра, а позади их лес из серебряных деревьев; на самом высоком дереве сидел серебряный петух, а внизу у корня журчал источник, текущий серебром. Мальчик сломил себе веточку и вздумал умыть свои руки в источнике, окунул их в воду – и они тотчас стали серебряные. Снова воротился он к исполинскому дереву, вершина которого терялась высоко в поднебесье. «Там вверху должно быть еще лучше!» думал пастух и полез выше. Через девять дней он очутился на самой верхушке, и перед ним открылось широкое поле: на том поле стояли палаты из чистого золота, а позади них лес из золотых деревьев; на самом высоком дереве сидел золотой петух, а внизу у корня журчал источник, текущий золотом. Мальчик сломил себе ветку, снял шляпу и нагнулся заглянуть в источник; волосы его упали в льющееся золото и сами сделались золотыми. Спустившись с исполинского дерева, пастух нанимается к королю и выговаривает позволение никогда не снимать шляпы, сапогов и перчаток, под предлогом, что у него злая короста. Тут совершает он трудный и опасный подвить, в награду за который получает руку прекрасной королевны. Другая сказка упоминает о трех лесах: в одном все деревья были медные, а посреди стоял медный замок, принадлежавший медному дракону (Kupferdrache). Пастух гонит в тот лес своих коз, убивает мечом-самосеком дракона и уносит из замка медную узду. Вечером он пригнал стадо домой, и его козы дали молока несравненно больше, чем когда-либо прежде. На другой день пастух гонит свое стадо в другой лес, в котором все деревья были из чистого, блестящего серебра; убивает серебряного дракона (Silberdrache) и берет серебряную узду. Вечером козы дали молока втрое больше, чем накануне. На третий день пастух отправляется со стадом в золотой лес, убивает золотого дракона (Golddrache) и захватывает с собой золотую узду; в этот раз козы принесли молока вдевятеро больше, чем в предыдущей вечер. Затем он пошел к темной скале, из которой бьет живой ключ; помочив в том ключе голову, и волоса его заблистали, как чистое золото. Три взятые узды имели то чудное свойство, что если потрясти ими, в ту же минуту появятся бесчисленные войска в медных, серебряных и золотых вооружениях; с помощью этих войск добрый мо́лодец поражает сильного неприятеля и женится на прекрасной царевне. Немецкие предания[494] рассказывают о чудесном источнике Goldbrunnen: когда пришел к нему королевич и помочил свою голову, то волоса его стали золотыми и заблистали, как солнце («und glänzte wie eine Sonne»).

Исполинское дерево немецкой сказки и металлические леса, с текущими среди них источниками, напоминают нам три змеиных царства: медное, серебряное и золотое. Значение их одно и тоже. Дождевые тучи, застилающие небесный свод длинными и многоветвистыми полосами, в глубочайшей древности были уподоблены дереву-великану, обнимающему собою весь мир, – дереву, ветви которого обращены вниз, к земле, а корни простираются до третьего неба. О таком всемирном дереве сохраняются самые живые предания во всех языческих религиях арийских народов, и после превосходных исследований Куна[495] несомненно, что это баснословное дерево есть миф тучи, а живая вода (нектар) при его корнях и медь, капающие с его листьев, метафорические названия дождя и росы. Зендская мифология знает священное дерево жизни, от которого произошли на земле все целебные растения; из-под него струится ключ Ардвизур, источающий живую, целящую воду; самый сок этого дерева дает здоровье и бессмертие. Его называют Jat-bés – бесскорбное и Нагѵiç ptokhama – наделенное всеми семенами, которые оно разносит вместе с дождем по всей вселенной. Кун находит подобные же указания в гимнах Ригведы. Но особенно знаменательна мировая ясень Эдды – Иггдразилль: ветви ее тянутся через всю вселенную, распростираясь и на небо, и на землю; под каждым из трех корней Иггдразилля вытекает по источнику: один источник называется Urdharbrunnen (по имени норны Urdh), возле которого собираются боги определять непреложные судьбы всего сущего на свете. Всякое утро норны черпают из этого родника воду и окропляют ею ветви мировой ясени, отчего и происходит роса, падающая до́лу; на поэтическом языке Эдды роса – honigfall (падающий мед). Другой источник – Mimir’sbrunnen, в водах которого таятся разум и мудрость; за глоток этого напитка Один отдал в заклад свой единственный глаз: мифическое изображение солнца (всевидящее око = солнце), закрытого дожденосной тучей. Птицы, восседающие на ветвях всемирного дерева, – птицы священные, разносители молнии[496]. Не менее любопытно сказание Калевалы о гигантском дубе: мудрый Вейнемейнен посадил желудь; дуб принялся и начал расти не по дням, а по часам; он вытянулся так высоко и раскинул свои ветви на такие необъятные пространства, что ни облакам не стало проходу, ни лучам солнца и луны доступу к земле. Вейнемейнен начал обдумывать, как бы срубить это дерево, но ни где не находилось такого силача, чтобы мог взяться за это трудное дело. Тогда Вейнемейнен взмолился своей матери, чтобы она послала к нему на помощь силы могучей воды – и вот вышел из моря крошечный человечек, с ног до головы закованный в тяжелую медь, с маленьким топориком в руках; он срубил дерево (т. е. молния разбила тучу и открыла путь дождю), солнце осветило землю, и все на ней ожило, расцвело и пришло в движение. Сличи с норвежской сказкой во 2-й ч., № 19: прямо пред окнами королевского замка вырос дуб, который был так громаден, что не пропускал в комнаты ни единого солнечного луча; сколько ни старались срубить его, все было напрасно: с каждым ударом, наносимым дубу, он становился все толще и могучее; наконец был найден чудесный топор-саморуб, который и повалил это гигантское дерево. Любопытно, что это предание о дубе сказка соединяет с другим, о твердой скале, в которой надо было вырыть колодезь, чтобы напоить все царство, жаждущее от засухи; такая трудная задача исполняется киркой-саморойкой. У славян сохранились предания о двух дубах, стоявших посреди моря до создания мира. Слово дуб первоначально заключало в себе общее понятие дерева, что до сих пор слышится в производном дубина (дубинка); впоследствии название это исключительно усвоено самому крепкому дереву, которое и было посвящено богу грома (Тору, Перуну). У сербов дуб прямо называется грмов. Преломляя солнечные и лунные лучи и окрашиваясь чрез то блестящими красками, тучи-деревья породили сказания о металлических змеиных лесах и веру в золотые «молодильные» яблоки.

Отсюда понятно, почему в немецкой сказке козы чем более пасутся в лесах медном, серебряном и золотом, темь более дают молоко. Молоко, как известно, было одним из метафорических названий дождя, а козы и овцы – зооморфическими представлениями туч и облаков, подобно корове и другим животным. Белые облачка, являющиеся в жаркие дни на небе, до сих пор называются у немцев Schäfchen, а у нас – барашки. Напомним, что Тор представлялся разъезжающим по небу на козлах, и что у греков козел играл значительную роль на празднествах Вакху.

Вечные, нескончаемые битвы Перуна с тучами представлялись в разнообразных поэтических образах, запечатленных глубочайшею древностью. Сказки знакомят нас с богатырями-великанами: Дубыня вырывает с корнем столетие дубы и другие деревья; он равняет леса: которые деревья малы – те вверх вытягивает, которые велики – те в землю всаживает; – ему вполне соответствует богатырь Дугиня, сгибающий вековые деревья в дуги. У немцев богатырь этот известен под именами Baumdreher и Holzkrummmacher. Подобно тому, как Дубыня испытывает свои силы над деревьями, так Горыня показывает свою мощь над горами; он ворочает самые высокие горы, бросает их куда вздумается, катает ногою словно ком грязи, отшибает кулаком громадные скалы, и от его могучих ударов дрожит земля; у немцев он называется Steinzerreiber и Felsenklipperer. Мы уже указали, что тучи в древнейших эпических сказаниях уподоблялись горам и деревьям. Сказочные великаны, вырывающие дубы и сокрушающие горы, собственно разбивают тучи; в них олицетворено явление грозы, с ее потрясающим громом и молниеносными стрелами; почему в литовской сказке[497] Дубыня заменен кузнецом, который владеет громадным молотом, напоминающим подобное же орудие Тора: сто́ит ему ударить этим молотом, как тотчас падает самое крепкое дерево. В саге о Вельзунгах говорится о священном дереве, в которое Один врубил свой чудесный меч. По сказанию белорусов, Перун разъезжает по небу, и если увидит, что на земле творится беззаконие, то разбивает скалы или малые небеса и низводит на беззаконников молнию. Эдда так выражается о божестве грома: Тор идет – скалы дрожат![498] Титаны, сражавшееся против Зевса, воздвигали горы на горы, желая достать до высокого неба; но Зевс бросил на них молнии и они пали под обломками скал. Страшно, говорит Гезиодова теогония, гудела земля и беспредельное море, потрясенное небо стонало и Олимп колебался в своих основаниях от воинских кликов и горного метания стрел! Верования всех арийских народов одинаково богаты повестями о борьбе громовержца с великанами гор, которые стараются задержать плодотворную влагу дождя и не допустить ее на жаждущие поля и нивы. На мифическом значении гор и скал основаны народные рассказы о том, будто великаны могут с такою силою сжимать в своих руках камни, что из них вода выступает. И у славян, и у немцев известно предание о превращении великанов в горы и скалы[499]; по другому преданию города великанов отличались необычайной суровостью: они постоянно враждовали друг с другом и вели беспрестанные, жестокие войны, и за эту вражду все до единого погибли в потопе[500], т. е. в переводе на простой язык – громоносные тучи тотчас же исчезают с неба, как скоро изливаются на землю в обильных потоках дождя. Дубыня и Горыня называются иногда Вернидуб, Вернигора или Вертодуб, Вертигор. В повестях и преданиях народов славянского племени, изданных Боричевским[501], есть рассказ о жене охотника, которая родила в лесу двух близнецов и тут же померла; одного мальчика вскормила львица, а другого волчиха, и выросли из них силачи Вырвидуб и Валигора, победители страшного Змея. Валигора бросил на Змея целую гору и прищемил ему хвост, а Вырвидуб размозжил ему голову коренастым дубом. То же значение разбивателя туч надо приписать и богатырю Медведко. Все это различные названия Перуна, определяющие те или другие его свойства и признаки. Медведко переставляет с места на место высокие горы и сразу выпивает целое озеро; как близнецы Вырвидуб и Валигора вскормлены львицею и волчихою, так и он рождается от Медведя. Медведь, исстари известный своею любовью к меду, на ряду со многими другими животными попал в путаницу мифических представлений, и как мед был метафорическим названием дождя, так медведь сделался символом божества, разбивающего тучи и высасывающего из них дождь. Яков Гримм в своей Мифологии[502] замечает: «Вiörn (bär) war ein beiname des Thórr und nach der welschen Sage wurde König Artur, als bär und gott dargestellt». У древних германцев медведь почитался за царя животных; у нас в XVI и XVII столетиях, вместе с другими суеверными обрядами, духовенство запрещало так же водить медведя. В одной из русских сказок[503] выведен царь-медведь – железная шерсть; царевич с царевной, спасаясь от него бегством, думают улететь на крыльях сокола и во́рона, но попытка оказывается неудачной: медведь опаляет птицам крылья, и они опускаются на землю.

Все названные богатыри-великаны борются с длиннобородым карликом. Мужичок-с-ноготок, борода-с-локоток, или: сам-с-перст, борода на семь верст, у других славян называется: Pedonjčlovek-laketbrada (у хорутан), Педячовек-лакотбрада (у болгар); у литовцев известны «парстуки»: парстук – человек не более ступни, но с бородою в сажень; у немцев – Daumesdick, Daumerling, т. е. карлик величиной с большой палец. Это мифическое существо принадлежит к древнейшим и всеобщим верованиям арийских народов. У индийцев оно почиталось одаренным высшей мудростью. В Тысяче и одной ночи человечек в полтора фута вышины, с бородой в тридцать футов, является с железной палкой, удар которой неотразим и смертелен. Мужичок-с-ноготок – то же, что мальчик-с-пальчик, т. е. олицетворенная молния, а его длинная борода – туча. Белорусское предание говорит, что Перуну подвластны гарцуки – горные духи, которые живут в скалах (тучах) и подобны маленьким детям; когда они, играя, устремляются в запуски, то от их быстрого бега подымается вихрь и начинает крутить песок, а когда несутся по воздуху, то полет их производит ветры и непогоду[504]. Эдда рассказывает, что Тор, поджигая своим молотом погребальный костер Бальдура, спихнул в огонь карлика, который вертелся у него под ногами[505]. В хорутанской сказке[506] Palček состязается с чертом – vrag: слово, справедливо сближаемое Гриммом с старонемецким warg – волк, готск. vargs, исл. vargr, санскр. vrka; волк, как мы знаем – зооморфический образ тучи; от того-то, по свидетельству народной сказки, мальчик-с-пальчик, попадая в утробу волка, так неугомонен и так много причиняет ему бед. Мгновенно-блещущая и быстроисчезающая молния, относительно горных туч, обнимающих все беспредельное небо, казалась малюткой в недрах великана и была уподоблена пальцу на его руке. Потому «громовые стрелки» (сосульки, образующиеся в песках от удара молнии и сварки песка, и белемниты) у немцев называются Donnerkeil, Donneräxte, Donnerhämmer и Teufelsfinger[507]; последнее название (чертовы пальцы) известно и между нашим простонародьем. В одной русской сказке[508] Змей наделен огненным пальцем, силой которого он приживляет отрубленные свои головы к туловищу; в других сказках Иванко-Медведко (или батрак Балда) убивает щелчком быка и медведя. По любопытному сказанию Эдды громовержец Тор провел однажды целую ночь в мизинце перчатки гиганта, и потом выйдя из этой темной спальни, ударил его в голову своим страшным молотом; но великан даже не тронулся: «кажись, древесный лист упал мне на волосы!» сказал он. Подобно тому в русской былине Илья Муромец (смешиваемый в народных преданиях с Ильей-Пророком, на которого перенесены все атрибуты Перуна) очутился в кармане великана Святогора (гора = туча); Святогор был так громаден, что головой своей упирался в облака. Представление это не чуждо и финской поэме Калевале: могучий Вейнемейнен был проглочен великаном Випуненом, и неожиданно очутившись в его желудке, словно в мрачной и просторной тюрьме, он развел там огонь, из рукавов своей одежды сделал меха и начал ковать своей булавою: стучит, гремит, пламя раздувает; дым валит столбом вверх, искры так и сыплются во все стороны. Не стало великану покоя ни днем, ни ночью, и чтобы заставить хитрого кузнеца выйти вон, он должен был передать ему всю свою мудрость.

Мальчик-с-пальчик является иногда под именем слуги-невидимки (в сказке «Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что»[509]): название, приданное ему потому, что он постоянно прячется за облачными покровами. Он исполняет всевозможные желания своего господина (сказочного героя, которому обязан служить) и напоминает собою слуг волшебной палицы.

В древнейших преданиях молния обыкновенно уподоблялась воинскому орудию, а бог громовник представлялся сражающимся и побеждающим несчетные рати демонов. Оружие это – палица (палка, дубинка); сравни с созвучными словами: за-палить в кого мечом (ударить), подобно тому как глаголы ожечь, жигануть также употребляются для обозначения удара и укола; паля – удар по руке линейкой. Прибавим, что живой огонь, исстари пользовавшийся особенным религиозным уважением, как символ небесного огня, добывался трением из дерева и что подобным же образом Индра буравил дерево-тучу и вызывал из нее молнию. Отсюда объясняется, почему сказочные герои, в лице которых фантазия олицетворяла бога-громовержца, метателя огненных стрел, рождаются из обрубка дерева (полена). Софийская летопись сохранила следующий любопытный рассказ о Перуновой палице:

Место диковинной палицы заступают иногда в народных сказках: а) топор-саморуб и дубинка-самобой: оба эти орудия – и топор, и дубинка, по приказу своего обладателя, сами собой бросаются на враждебные полки, побивают несметные силы, и возвращаются назад в его руки, подобно Topoвy молоту; б) меч-самосик или кладенец, добываемый богатырем из-под высокой горы (тучи), где лежит он скрытно от людских взоров, как некий драгоценный клад; в) клюка и помело (от мести, метель – вихрь; ведьмы летают на помеле т. е. в бурном вихре): где махнет помело, там в неприятельской рати улица; что ни захватит клюка, то и в плен волочет. При дальнейшей работе фантазии эти простые, первоначальные представления расширяются, и под влиянием той или другой обстановки обыденной жизни человека выражаются в формах более искусственных и сложных. Чудесная дубинка уже не прямо сама собой поражает врагов, а получает волшебное свойство вызывать против них такую же или еще большую силу своих ратников. Стоит только махнуть или ударить ею, как тотчас – словно из земли – вырастает несчетное воинство. Точно также и стук молота выставляет несметные полки солдат. В одной русской сказке[512] выведены мифические кузнецы, которые напоминают собою циклопов, занимавшихся ковкой громовых стрел для Зевса. Кузнецы эти калят железо и бьют его молотами: что ни удар – то и солдат готовь – с ружьем, с саблей, хоть сейчас в битву! Здесь кроется объяснение того, до сих пор бывшего загадочным, греческого предания, что Ясон вспахал поле медными быками, сделанными Вулканом, извергавшими из ноздрей и ртов пламя, и посеял драконовы зубы, из которых выросли железные люди – в шлемах, с копьями и мечами; с яростью устремились они на битву, и поражая друг друга, все до единого погибли. Если напомним, что громоносные тучи, по древнейшим представлениям арийцев, уподоблялись быкам, а молнии – острым зубам дракона; то смысл означенного предания будет совершенно ясен. По нашим сказкам змеиный зуб (в заговорах он называется золотыми), вонзаясь в голову человека или зверя, причиняет ему смерть; а если попадет в дерево, то оно немедленно засыхает. Другой греческий миф представляет воинственную Минерву рождающейся из головы Зевса (т. е. из громовой тучи) во всем бранном вооружении. Топор-саморуб строит города и корабли: тяп да ляп – и готов корабль! ударь лезом по земле – станет дворец или город; ударь обухом – и нет ничего! И город (крепость), и корабль означают здесь тучу, облако (см. ниже о летучем корабле). Венгерские сказки[513] говорят о молоте, который сам собою разбивает стены и башни за́мков, и об золотой ветке, которая имела то дивное свойство: если ударить ею по скале (туче), то скала вмиг раскрывается и изливает воду. Эта золотая ветка то же самое, что Springwurzel, Wünschelruthe и наша разрыв-трава, соприкосновение которой уничтожает все запоры.

Слуга-невидимка не только доставляет своему господину топор-саморуб и строит для него дворец, но еще носит его по воздуху с быстротой ветра, точно на ковре-самолете, кормит его вкусными яствами и поит славными винами, подобно скатерти-самобранке. И ковер-самолет, и скатерть-самобранка (у немцев: Tischchen deck dich) – метафорические названия тучи; первое указывает на ее быстрый полет, а последнее на приносимый ею дождь (нектар) – непременное условие урожая.

Теперь о длинной бороде Карлика. Темные тучи, покрывающие небо, на древнем метафорическом языке уподоблялись кудрявым, всклокоченным волосам, а самый небесный свод черепу головы. Индийский миф утверждает, что небо создано из черепа Брамы, а по скандинавскому преданию оно произошло из черепа великана Имера. Безоблачное, ясное небо до сих пор удерживает у сибирских шаманов знаменательный эпитет лысого. При жертвоприношениях они обращаются к небу с такой мольбой: «Отец лысое Небо! Младший сын плешивого Неба! сделайте, чтоб N (имрек) был богат скотом, счастлив в промыслах и имел бы большую семью»[514]. Вспомним обиходные выражения: «плешь просвечивает, лысина светит» и народную загадку о месяце: «лысый жеребец через прясла глядит» т. е. месяц, не затемненный облаками, светит на двор. Как обломок древних мифических верований, в нашем народе уцелели названия: лысый бес и лысая гора, на которую, как известно, слетаются ведьмы творить свои чары. У южных славян человек с сросшимися бровями называется волчьим глазом (волк = туча[515]); в нашем языке нахмуренные очи сближаются с небесными светилами, помраченными наплывом туч: сравни хмуриться, хмура и хмара – туча. Зевсу стоит только кивнуть своими черным бровями, как весь Олимп (т. е. небо, – то же значение соединялось и с нашей лысой горой[516]) потрясается; когда Доннар гневается, он, по немецким сказаниям, потрясает своей красной бородой и через то производит в облаках гром[517]. Тот ж мифический смысл, какой придан бороде и бровям, распространен и на усы; рядом с длиннобородым карликом, народная фантазия создала особых богатырей Усыню и Вия (вии – ресницы), и наделила первого такими огромными усами, что он легко может запрудить ими реку; по его длинному усу переправляются витязи на другой берег, как по мосту. Богатырь этот нередко сливается с длиннобородым мужичком в одно лицо: сам-с-перст, усы на семь верст, или Усыня – сам-с-ноготок, борода с локоток, усы по земле тащатся, крылья на версту лежат; – крылья постоянно соединяются со всеми представлениями туч, для обозначения их быстрого полета. Вию предание дает такие страшные брови и ресницы, что они опускаются до самой земли; приподнять их можно только соединенными усилиями нескольких силачей и то с помощью железных вил; но как скоро брови и ресницы подняты, Вий сжигает своим взглядом (т. е. молнией) все, на что ни посмотрит[518].

В Калевале есть рассказ, что на свадьбу божественного ковача Ильмаринена достали столь огромного быка, что ласточке нужно было употребить на пролет между его рогами целый день. Никто не брался заколоть это чудное животное, в образе которого Финская поэма, согласно с общими индоевропейскими преданиями, олицетворила дожденосное облако; но явился из моря крошечный человек, ростом с большой палец, с бородой по колено, волосами по пятки, с каменной шапкой на голове, и зарезал быка золотыми ножом, наполнив мясом его сто ушатов, жиром шесть бочек и кровью семь лодок. По немецким и славянским преданиям, карлики поражают драконов, – знают – где хранится живая вода, – обитают в горах (тучах), – обладают богатыми сокровищами, и являются то искусными кузнецами, то рудокопами, добывающими серебро и золото; таким образом народные поверья роднят их с кузнецами-великанами, приготовлявшими Зевсу молнии, и с драконом, покоившемся на золотом ложе и охранявшем драгоценные клады.

Больно достается богатырям (Дубыне с товарищами) от могучего карлика; но потом побежденный – он сам бежит и уходит под камень (т. е. скрывается в туче), и чтобы добраться до него, надо спуститься в мрачные подземелья. В некоторых вариантах сказки, вместо этого бородатого карлика, выводится Баба-яга: приподымая огромный камень, она приезжает из подземного царства на ступе и бьет богатырей своим неотразимым толкачом. Баба-Яга, в качестве мудрой и могучей ведьмы, свободно распоряжается естественными силами природы и сливается с ними; ее быстрые полеты, обладание конями вихрями и заметание следа помелом указывают на бурю и метели, толкач и ступа – на тот мифический жернов, на котором разъезжал Перун. Заметим, что в отдаленную эпоху жизни первобытных племен зерна толклись, а не мололись; ручной жернов заменил ступу и толкач, и свою очередь должен быль уступить мельнице. Одинаковое впечатление, производимое грохотом грома, стуком кузнечных молотов, мельничных жерновов и молотильных цепов сблизило между собою эти разные понятия и породило целой ряд баснословных сказаний; сравни слова: мо́лот (miölnir), молния, моло́ть и молотить[519]. Толкач или клюка Бабы-Яги точно также побивают недругов как и Перунова палица. Между нашими поселянами существует предание о чертовой мельнице; малороссийские народные рассказы представляют чертей в виде мирошников[520]; наконец в некоторых сказках чудесные жерновки (или мельница) играют такую же роль, как скатерть-самобранка[521].

Сделанные нами выводы о значении мифических лиц, действующих в борьбе с длиннобородым карликом или Бабой-Ягой, подтверждаются литовской сказкой, которая развивает подобное же содержание, но вместо Дубыни, Горыни и Бабы-яги выводит Перуна, дьявола (обыкновенная замена дракона или змея), Лауму. Когда-то вздумал странствовать по свету молодой плотник; на дороге присоединились к нему Перун и дьявол, и пошли все вместе. Перун и дьявол добывали припасы, а мужик варил и жарил; жили они, словно кочующие дикари, пока не вздумалось плотнику построить избу. При помощи своих товарищей, которые притащили все нужные материалы, он построил красивую избушку; потом сделал соху, запряг в нее Перуна и дьявола и вспахал поле; смастерил борону и на тех же товарищах взборонил пашню и посеял репу. И повадился к ним ходить по ночам вор и таскать репу. Надо было карауль держать. На первую ночь досталось стеречь дьяволу. Вот приезжает на тележке вор и начал таскать репу; дьявол бросился было ловить, но вор так избил его, что еле живого оставил, а сам ускакал. Воротившись домой, дьявол скрыл от товарищей свою неудачу. На другую ночь пошел караулить Перун – и с ним то же случилось; умолчал и он о своем сраме. На третью ночь отправился караул держать плотник и захватил с собой скрипку; сел под дерево и стал наигрывать. Вот слышит он – едет кто-то по полю, кнутом похлопывает, а сам приговаривает: «пич-пач! живей железная тележка, проволочный кнут!» Мужик продолжал пилить на скрипке, думая тем напугать вора; но вору понравилась музыка. Он остановился, начал прислушиваться: это была дикая, злая Лаума, которая жила в том самом лесу, где поселились Перун, дьявол и плотник. Она была так сильна, что никто не мог с ней сладить. Пленясь музыкой, Лаума подошла к мужику и просила, чтобы он дал ей поиграть на скрипке. Мужик подал скрипку, но сколько она ни прилагала усилий, музыка ей не давалась. Тогда стала она просить плотника, чтобы научил ее играть на скрипке. Мужик заметил, что для этого нужны пальцы такие же тонкие, как у него, и потому надо ее пальцы немного сжать. Лаума согласилась. Мужик сделал трещину в толстом пне, забил туда клин, и велел Лауме всунуть в эту трещину свои пальцы; как скоро она это сделала, он вытащил клин и защемил ей пальцы; потом взял проволочной кнут и больно отстегал ее. Вырвавшись наконец из западни, Лаума бросилась бежать, покинув и свою тележку, и свой кнут. Наутро плотник вдоволь насмеялся над своими товарищами, что они не сумели устеречь репы и позволили прибить себя старой бабе. Тогда-то не шутя стали побаиваться его и Перун и дьявол, думая, что он великий силач. Наконец вздумали они разойтись и порешили оставить избу за тем, кто ничего не испугается. Двое должны были оставаться в избушке, а третий пугал. Первая очередь пугать досталась черту. Он поднял такой вихрь и шум, что Перун от страха убежал в окно; но плотник спокойно сидел и читал молитвы. Вторая очередь была за Перуном; он так сильно разразился громом и молнией, что дьявол в ужасе бросился из окна. Он уже давно не доверял Перуну и боялся, чтобы тот не поразил его громовой стрелой, дьяволу хорошо было известно, что Перун побивает всех чертей, сколько ни рыщет их по белу свету[522]. Плотник безбоязненно продолжал читать свой молитвенник. Когда очередь пугать дошла до него, – он сел на тележку, покинутую Лаумой, взял в руки ее кнут, поехал к избушке и запел, подражая Ламе: «пич-пач! живее железная тележка, проволочный кнут!» Перун и дьявол так струсили, что совсем убежали, оставив плотника хозяином избы[523]. Лаума соответствует нашей Бабе-яге; она такая же старая и злая баба, проживающая в лесу; ее страшный кнут и сама собой едущая тележка – тоже, что толкач и ступа Бабы-яги. Близкая связь Лаумы с явлением грозы очевидна из названия громовой стрелки – сосцом Лаумы (Láumes papas).

Богатыри-великаны, представители весенних гроз, являются и в сказке о Летучем корабле[524]. Содержание исполнено многих любопытных указаний, раскрывающих перед нами старинные поэтические воззрения на природу. Герой сказки отправляется добывать несказанную красавицу; странствование в ее далекое царство он совершает на летучем корабле, а чтобы получить невесту – должен, следуя обычному приему, совершать разные трудный задачи, в исполнении которых ему помогают могучие товарищи. Летучий корабль подобно птице, может носиться по воздушным пространствам с изумительной скоростью; по свидетельству одной сказки, он находится во власти мифического старика, наделенного чудовищными бровями и ресницам. Чтобы вызвать появление этого корабля, герой ударяет в дуб, дерево, посвященное Перуну, и это напоминает нам об одном из Семи Симеонов: взял Симеон топор, срубил громадный дуб, – тяп да ляп – и сделал корабль, который мог плавать и по воде, и под водою. Вообще сказка о Семи Симеонах, по содержанию своему, родственна со сказкой о Летучем корабле: это только разные вариации одного и того же эпического предания. Другие народы также знают о летучем корабле. В норвежских сказках упоминается о кораблике, который так мал, что его можно в карман спрятать, но который тотчас же вырастает в большое судно, как скоро поставить на него ногу, и свободно несется через горы и долы по воздуху; упоминается еще о лодке с такой рукояткой, что если приподнять ее слегка – подует попутный ветер, а приподыми выше – и зашумит буря[525]. Летучий корабль – тоже самое, что и ковер-самолет, т. е. метафора облака или тучи, носимой по поднебесью буйными ветрами. Не случайно наш поэтический язык удержал за легкими, всегда подвижными облаками постоянный эпитет ходячих. Их стремительный полет, в период образования языка, породил много метафорических названий, основанных на весьма близких и понятных тогдашнему человеку уподоблениях. Быстронесущееся облако представлялось и ковром-самолетом, и птицею, и окрыленным конем, и летающим кораблем. Представление облака и тучи – кораблем возникло одновременно с представлением неба – морем, и тем легче было возникнуть этой метафоре, что, на основании живого впечатления, производимого подвижностью облака и парусного судна, оба эти понятия одинаково уподоблялись птице. До сих пор народные песни сравнивают лодки с чайками, а корабли с лебедями; корабль Соловья Будимировича назывался соколом; то же название присвоено былиной и кораблю новгородского гостя Садка.

Один из списков размариваемой теперь сказки заменяет летучий корабль крылатым конем: замена, нисколько не противоречащая смыслу предания; это только другой образ, а заключенное в нем понятие остается то же самое. Крылатый конь – символ порывистого ветра, бури и громоносной тучи; с другими же дополнительными эпитетами – огненный, золотой – символ солнца. В старинном византийском романе, встречающемся в наших рукописях под названием «Девгениева жития», упоминаются три волшебных коня, рекомые: Ветреница, Гром и Молния[526]. Богатырские кони наших былин и сказок с такой легкостью и быстротой скачут с горы на гору, через моря, озера и реки, отличаются такой величиной, силой и предвиденьем, что нимало не скрывают своего мифического происхождения и сродства с обожествленными явлениями природы. Русские и сербские сказки нередко говорят о крылатых конях; таков был бурый конь Дюка Степановича. По выражению болгарской пословицы, ветер носится на белой кобыле; а в хорутанской приповедке[527] мо́лодец, отыскивая свою невесту и не дознавшись о ней ни у Солнца, ни у Месяца, приходит на луг, где паслась бурая кобыла – «to je bila bura ili veter» (сравни слова: бурый и бурный), и прячется под мост; когда прибежала кобыла пить воду, мо́лодец выскочил, сел на нее верхом, и она быстрее птицы примчала его в великанские города. В венгерской сказке[528] мо́лодец, ищущий свою невесту, обращается к Ветру, и тот дает ему коня-вихря (Windpferd), бегущего со скоростью мысли; в норвежских же и немецких сказках Ветер сам переносит юношу в ту далекую страну, куда скрылась его красавица. Очутившись в царстве Вил, герой хорутанской приповедки три ночи должен был прятаться от враждебных покушений: первую ночь он проводит в хвосте бурой кобылицы, другую – в ее гриве, а третью – в ее подкове. Соответственно тому, в наших сказках мальчик-с-пальчик (молния) прячется в лошадином ухе; а добрый молодец, победитель Змеев (т. е. Перун, громитель туч) влезает в голову сивки-бурки: в одно ухо войдет, в другое выйдет – и сделается необоримым силачом и красавцем. В переводе на общепонятный язык, смысл этих метафорических выражений таков: молния скрывается в голове гигантского коня-тучи, и выходя оттуда, является глазам смертного во всем торжестве своей блестящей красоты и всесокрушающей силы. В этом уподоблении бурной дождевой тучи коню кроется объяснение многих эпических подробностей, по свидетельству которых: а) чудовищные Змеи разъезжают на конях; б) сказочные герои находят богатырских жеребцов и кобылиц внутри гор (в тучах), а в) самые богатырские кони пьют медовую сыту (мед = дождь[529]), носят при себе в пузырьках живую и целящую воду[530] и ударом своих копыт выбивают подземные ключи[531]. Недалеко от Мурома – там, где бьет родник, явившийся по преданию из-под копыт богатырского коня Ильи Муромца, поставлена часовня во имя Ильи Пророка, на которого народное суеверие перенесло древние атрибуты Перуна. Происхождение святых колодцев, пользующихся особенным религиозным уважением на всем пространстве земель, заселенных славянами и немцами, приписывается громовым ударам. Все это невольно приводит на память крылатого коня Пегаса, который носил Зевсовы горы и молнии, и ударяя своими легкими ногами, творил новые источники живой воды. Народные сказки нередко говорят о морских кобылицах, выходящих из глубины вод; купаясь в молоке этих баснословных кобылиц, добрый мо́лодец становится юным, могучим и красивым, а враг его, делая то же самое погибает смертью. Как вместилища дождевых потоков, тучи не редко уподоблялись морю; отсюда легко объясняется, почему мифическим кобылицам придан эпитет «морских или водяных»; молоко их есть живая вода – дождь. С весенними дождями оканчивается владычество Зимы, и возрожденная природа является в своем роскошном убранстве, что и выражено басней о купании в кобыльем молоке.

Вместе с героем сказки отправляются на летучем корабле разные спутники, принадлежащее к породе великанов: а) Объедало, который разом пожирает двенадцать быков, хлеб кидает в рот полными возами, и все кричит: мало! б) Опивало, которому целое озеро – на один глоток становится; опорожнить сорок огромных бочек вина – для него ничтожное дело! в) Скороход – на одной ноге идет, а другая к уху подвязана; если он захочет воспользоваться обеими ногами, то за один шаг весь свет перешагнет. г) Стрелок, который на тысячу верст так метко попадает в цель, что ему ни почем попасть в глаз мухи. д) Чуткой – слух его такой тонкий, что он слышит, как трава растет; прилегая ухом к земле, он узнает, что на том свете делается. е) Мороз-Трескун или Студенец – он входнт в чугунную, докрасна накаленную баню, в одном углу дунул, в другом плюнул, – глядь – уж везде иней да сосульки висят! ж) Наконец с старик с вязанкой дров, которые стоит только разбросать, как вмиг явится бесчисленное войско. Царь, отец красавицы, требует от доброго мо́лодца, чтобы он заявил свою богатырскую мощь. И вот по приказу царскому выставлены для него горы печеных хлебов, двенадцать жареных быков и сорок бочек вина: надо все съесть и выпить. В этом деле помогают ему Объедало да Опивало. Потом приказывает царь мо́лодцу, чтобы он в короткое время, пока будет обед продолжаться, добыл и принес живой воды. Вместо молодца, бежит за водою Скороход, но на обратном пути засыпает крепким сном. Чуткой услыхал его храп и сказал Стрелку; Стрелок разбудил соню своим выстрелом, и живая вода была доставлена вовремя. Мороз-Трескун спасает мо́лодца от раскаленной чугунной бани; а старик с вязанкой дров выставляет столько войска, что царь покоряется и уступает жениху свою прекрасную дочь. Вариант, сообщенный г. Худяковым[532] отличается некоторыми особенностями; в нем выведены еще два богатыря: Дубыня и другой, с такой силой дующий из своих ноздрей, что за тысячу верст вертит крылья мельницы, гонит корабли, опрокидывает и уносит на воздух царские войска. Является в некое царство добрый мо́лодец Ивашко, и слышит – всему народу объявлено, что царевна выйдет замуж за того, кто ее перегонит и прежде ее принесет из колодца воды; а кто возьмется за такой подвиг, да не перегонит – с того голова долой. Сама же царевна куда шибко бегала! Ивашко выставил за себя скорохода; – понесся скороход быстрее стрелы, добежал до колодца, почерпнул в кружку – и назад; на половине дороги поставил кружку наземь и утомленный лег спать, – а царевна еще далеко до колодца не добежала; увидала спящего соперника, взяла его полную кружку, а свою пустую оставила на месте, и повернула домой. Пробужденный стрелой, Скороход успел сбегать к колодцу и воротился с водой раньше царевны. Не захотелось царю выдавать дочери за Ивашку, – вздумал откупаться деньгами. Ивашко потребовал столько золота, сколько один человек поднять может, и велел собирать со всего царства холсты и шить огромный мешок. Сшили мешок, наполнили золотом; думают – никто не подымет; а Дубыня взял его и спокойно понес. Жалко стало царю золота, послал за богатырями в погоню большое воинство. Ивашко с товарищами уже плыли в ладьях по морю; видя то, и царское войско посажалось на корабли и пустилось за ними. Тогда тот из богатырей, что был мастер дуть, поднял сильные ветры: из одной ноздри направил он вихрь против царских кораблей, а из другой подул на свои собственные паруса; корабли назад отбросило, а ладьи живо к другому берегу прибило. Точно такая же сказка есть у сербов. «Дjевоjка бржа од коња»[533]. Красота этой девицы описана так:

Чудная дева объявила по всему свету: кто, сидя на коне перегонит ее, за того она пойдет замуж: но такой подвиг был весьма труден, потому что на бегу она выпускала «некака мала крила испод пазуха» и с помощью своих крыльев неслась быстрее всякого коня. Не менее любопытна итальянская редакция сказки[535]: Масционе отправляется закупать товары, на пути встречает разных богатырей и берет их с собой. – Я, говорит о себе один из богатырей, называюсь Молния из Стрелограда и могу бегать также быстро, как ветер. – Меня, говорит другой, называют Заячье ухо из города Любопытных: если я прилягу ухом к земле, то узнаю все, что делается на белом свете. – Мое имя, замечает третий, Хорошо стреляй из местечка Прямо-в-цель. – А меня, прибавляет четвертый, зовут Дуй-богатырь (Blasius) из Ветрограда; своим ртом я могу производить всякие ветры: захочу – и повеет тихий зефир, вздумаю – и зашумит свирепой бурей! – и в подтверждение своих слов, он начал дуть так сильно, что поднялась буря и низвергла целые ряды вековых дубов. – Мое имя, говорит наконец пятый, Крепкая Спина, родом из Твердой Скалы; я могу поднять на плечи громадную гору, и она покажется мне не тяжелее пера. Спутники прибыли в некое государство, где царствовал король, а у него была дочь, которая бегала с быстротой и легкостью ветра: когда она неслась по нивам – под ее стопами даже не гнулись колосья! Король обещал выдать свою дочь за того, кто превзойдет ее в беге. Богатырь-Молния опередил ее; но король назначил перебежку, а королевна подарила своему сопернику перстень, с волшебным камнем: тот, кто надевал этот перстень на палец, ни за что не мог тронуться с места. Заячье Ухо прислушался и узнал про коварный умысел; стрелок пустил с тугого лука стрелу и сбил с кольца волшебный камень; королевна была побеждена, король предложил за дочь выкуп, и Крепкая Спина забрал у него все серебро и золото.

Все эти сказочные богатыри суть олицетворения могучих сил природы. Опивало есть особенное имя Бога-громовника, рушителя и разверзателя дождевых туч; поглотив в себя целое море, он низвергает потом из своей пасти воду, и шумными потоками затопляет все окрестные поля и луга. В одной норвежской сказке[536] ему придано название Меегsauger (высасыватель моря), ибо в три добрых глотка он осушает пространное и глубокое море. Это тот же сказочный Змей (Smok – сосун), который до какой реки ни припадет – ту и выпьет словно лужицу, и который начинает напоследок тянуть самое море и до того опивается, что с треском лопается[537]: прекрасное поэтическое изображено переполнившейся дождем тучи, которая изливается на землю при оглушительных ударах грома и затем пропадает с неба. Сказки приписывают Опивале неумеренное поглощение вина, и это имеет свое мифическое значение, потому что в числе других метафорических уподоблений дождя одно из наиболее употребительных было уподобление его опьяняющим напиткам; сравни выражения пить и пьянство, вода и водка, живая вода и l’eau de vie (смотри подробные и остроумные разыскания по этому предмету в сочинении Куна – о происхождении огня и божественного напитка). В нашем простонародье существует следующий рассказ о кривой царевне: Никто не мог возвратить ей утраченное зрение. Вызвался помочь ей пьяница. Для этого поехал он в змеиное царство, где жили одни змеи да гады; а кругом города лежала большая змея, обившись кольцом. Пьяница воспользовался сном исполинской змеи, сделал веревочную лестницу с железными крюками на конце, накинул ее на городскую стену и забрался в город. Посреди города был камень (туча), а под камнем и целебная мазь (дождь): если помазать ею глаза, то слепота тотчас пройдет. Взял он эту мазь, спрятал подмышку, сел на корабль – и в море. Пробудилась большая змея, погналась за вором; плывет по морю, а под ней вода словно в котле кипит; махнула хвостом – и разбила корабль в дребезги. Но пьяница выплыл на берег и вылечил кривую царевну, т. е. попросту: Перун, громитель туч, выпил или похитил из них дождь, и всевидящее око-солнце, потемненное перед теми облаками (так сказать – ослепленное ими), является со всем своим блеском на проясневшем небосклоне[538]. Лицо Объедалы создано народной фантазией в соответствие Опивале; как тот много пьет, так этот много пожирает. Идея, выражаемая ими, та же самая: он пожирает быков, в образе которых (как мы знаем) доисторическая старина олицетворяла тучи. Мороз-Трескун уже самым названием указывает на свое значение; его дуновение производит холод, а иней и сосульки названы его слюнями. В варианте, напечатанном у г. Худякова[539], богатырь этот является с подвязанными волосами, и только распуская свои волосы, производит сильную стужу: волоса – метафора темных туч. Очевидно, что народные сказки разумеют под Морозом не отвлеченное, умственное понятие, а живой образ, олицетворивший в человеческих формах осеннюю или зимнюю тучу, веющую холодом и убирающую все в иней и сосульки. Богатырь, дующий ртом и ноздрями и напоминающий своим бурным дуновением свист Соловья-разбойника и средневековые изображения ветров, есть олицетворение вихря. Крепкая Спина, богатырь итальянской сказки, соответствует нашему Горыне. Все остальные богатыри олицетворяют молнию; объяснение различных названий, приданных им, надо искать в старейших метафорических сближениях блестящей мелькающей молнии с другими предметами. Скороход выражает ее неуловимую быстроту; в итальянской редакции он прямо назван молнией. Стрелок и старик с вязанкой дров указывают на связь молнии со стрелами, палицей и вообще оружием; сокрушительная сила грозы послужила основанием, опираясь на которое – фантазия наделила божество грома луком, меткими стрелами и несокрушимой палицей. Пуская стрелы и бросая палицу, Перун истребляет своих демонических врагов. Это метание палицы (палки, дубинки) выражено в сказках разбрасыванием вязанки дров, вслед за которым появляются несчетные войска, поражающие неприятеля.

Сверх разнообразных зооморфических представлений, силам природы издревле придавались и человеческие образы; облака и тучи олицетворялись прекрасными полногрудыми девами и женами; соответственно представлению туч деревьями (лесами), морем – вместилищем дождя и коровами; девы и жены эти назывались лесными и морскими (водяными) нимфами, поливающими из своих сосудов плодотворные источники), и ведьмами, доящими небесных коров. В грозе и буре видели свадебное торжество бога-громовника, вступающего в брачный союз с прекрасной нимфой, или стремительное преследование им красавицы, убегающей из его объятий. Крутящиеся вихри до сих пор называются дьявольской пляской: черт женится на ведьме и нечистая сила, празднуя их брак, вертится в пляске и подымает пыль столбом. В нашем простонародье ходит много рассказов о том, как ведьмы сдружаются с чертями и вместе с ними заводят ночные нецеломудренные гульбища; у немцев сохранились превосходные поэтические предания о дикой охоте Одина (Wodans wilde Jagd), преследующего нимфу (Wolkenfrau, Windsbraut). Обращаясь к приведенным сказкам, мы видим, что добрый мо́лодец, с помощью своих могучих товарищей, или прямее – сам Перун обгоняет легкокрылую красавицу-невесту и добывает живую воду и множество золота (т. е. проливает дождь и выводить из-за туч яркое весеннее солнце). Иногда вместо девы-тучи сказки выводят невестой деву-солнце; в этом отношении особенно любопытны редакции немецкая и чешская.

Содержание немецкой сказки[540] таково: царевич отправляется сватать прекрасную королевну, мать которой была волшебница. На дороге ему попадаются великаны: а) Толстяк (der Dicke) – но смотря на то, что его брюхо равнялось горе, он мог расширяться по произволу и сделаться еще толще, хоть в три тысячи раз; б) Длинный (der Lange), который мог вытягиваться вверх по своему желанию, и когда хотел – превосходил ростом самые высокие горы; в) Чуткой на ухо (der Horcher) и г) двое с необычайно острым зрением (die Scharfäugigen): один из них обладал такой длинной шеей, что мог глядеть через горы, и такими зоркими очами, что мог видеть весь свет; а другой вынужден быль носить на глазах повязку, потому что взгляды его были так остры, что от них распадалось все в дребезги. Первая задача, которую возложила на жениха королева-волшебница, была: достать брошенное в море кольцо. Толстяк припал к морю устами и потянул в себя воду; волны покатились в его брюхо, словно в пропасть, и в короткое время он вытянул все море; на открытом дне товарищ с зоркими очами усмотрел кольцо, а Длинный достал и принес то кольцо царевичу. Вторая задача состояла в повелении съесть триста жирных, откормленных быков с костями, кожей и рогами, так чтобы не оставался несъеденным ни единый волос и осушить до капли триста бочек вина. Царевич испросил позволение разделить этот обед с одним из своих товарищей и пригласил Толстяка, который все пожрал и выпил. Задавая царевичу третью задачу, волшебница сказала: «сегодня вечером я приведу в твою комнату мою дочь; ты должен держать ее в своих объятиях; поберегись, чтобы не заснуть! Ровно в двенадцать часов явлюсь я, и если ее не будет в твоих руках – ты погиб!» Вечером царевич взял королевну в свои объятия; вокруг их обвился Длинный, а Толстяк заставил собою дверь так плотно, что ни одна живая душа не могла пролезть в комнату. Время шло, а красавица не промолвила ни слова. В одиннадцать часов королева наслала на царевича и его помощников крепкий сон, и в это мгновение невеста была похищена. Когда уже было без четверти двенадцать, очарование потеряло силу, царевич проснулся и воскликнул: «увы, теперь я погиб!» – Тише! возразил Чуткой, дайте-ка я прислушаюсь. Он прислушался и сказал: «королевна сидит в скале, на триста часов расстояния отсюда и клянет свою судьбу. Но Длинный может поправить дело: пара шагов – и он будет там». – Да, отвечал Длинный, только пусть со мной отправится товарищ с завязанными глазами, чтобы разрушить скалу. Быстро очутились они перед заколдованной скалой, и когда Острозоркий снял повязку с своих очей и взглянул, то скала в тот же миг разлеталась на тысячи кусков. Длинный взял королевну на руки и принес к жениху. Задачи были выполнены, царевич поехал венчаться со своей красавицей; но королева двинула за ними войско и приказала силой отнять свою дочь. Тогда Толстяк выплюнул часть морской воды, выпитой им прежде, и тотчас стало большое озеро и потопило погоню. Королева отправила новое войско, но и это погибло от сокрушительных очей Острозоркого. Подобная же сказка у чехов известна под заглавием: «Dlonhý, Široký a Bystrozraký»[541]. Царевич едет добывать красавицу-невесту, заключенную злым чародеем в железном замке. Ему помогают: а) Длинный, который может вытянуться так высоко, что головой своей достанет облака; при таком росте ему ничего не значат пространства; сделает шаг или два – и очутится неведомо где! б) Широкий (Толстяк), брюхо которого может быстро расти во все стороны и сравняться с любой горой, и в) Быстрозоркий, от взоров которого воспламеняется огнем все, что только может гореть, а крепчайшие скалы трескаются и рассыпаются в песок, подобно тому, как распадаются столбы от взоров йотунов в одной из песен древней Эдды[542]. Царевич и его помощники являются к старику-чародею, с седой бородой по колена; на нем длинная черная одежда и вместо пояса три железных обруча. «Если ты, сказал чародей царевичу, сумеешь уберечь красавицу три ночи – она будет твоя; в противном же случае ты сам и твои товарищи будете превращены в камень – точно также, как превращены все те, которые являлись прежде тебя». «Наступила ночь, и царевич сел возле бледной и печальной красавицы, она не смеялась и не говорила ни слова, – точно была из мрамора. Царевич решился не спать целую ночь; для большей безопасности, Длинный вытянулся подобно ремню и обвился вокруг всей комнаты по стенам; Широкий заложил собою двери, а Быстрозоркий стал за столбом на стражу. Но это нисколько не помогло: все они заснули крепким сном, а пробившись – не нашли красавицы». «За сто миль отсюда есть лес, среди леса старый дуб, на дубе желудь, и этот желудь – она!» сказал богатырь с зоркими очами. Благодаря своим товарищам, царевич возвращает ее назад вовремя. На вторую ночь красная де́вица очутилась за двести миль: там была гора, на горе скала, в скале драгоценный камень, и этот камень – сама невеста; а на третью ночь – за триста миль: на дне черного моря лежала раковина, в раковине кольцо, и это кольцо – красная де́вица! Царевич находит ее и в скале, и на дне моря, и каждое утро, как только увидит чародей красавицу в комнате жениха, с его тела спадает по одному железному обручу, и вместе с тем оживляются понемногу и окамененные им герои с их конями и слугами. Когда лопнул последний обруч – чародей превратился в ворона и улетел в разбитое окно; красавица зарумянилась как роза, и стала благодарить царевича за свое избавление; в замке и в окрестностях все пришло в движение: окамененные ожили, деревья зазеленели, поля запестрели цветами, воздух огласился песнями жаворонков, и в реке появились стаи маленьких рыбок. Всюду жизнь, всюду радость!

Смысл предания, развиваемого в этих двух сказках, весьма знаменателен. Богатыри, действующие в них, – те же самые, с какими мы познакомились выше. Толстяк или Широкий соответствует нашему Опивале; он и Длинный в живых поэтических образах выражают то естественное явление, что надвигающаяся на небо туча быстро расширяется во все стороны и обнимает собою весь горизонт. Брюхо Толстяка, вмещающее в себе целое море, напоминает нам некоторые места гимнов Ригведы, где Индра представляется жадно поглощающим божественный нектар (сома = дождь), в свою неизмеримую утробу. Быстрозоркий тоже, что Вий, т. е. Перун, мечущий из своих глаз молнии и разбивающий ими скалы-тучи. Как Опивало и Толстяк имеют своих двойников в Объедале и Длинном, так на ряду с богатырем всевидящим народная фантазия создала еще другого всеслышащего (Чуткого); а немецкая сказка представление о богатыре с зорким зрением раздробила на два отдельных лица: одному приписала способность все видеть, а другому – пожигать очами. Красавица-Солнце попадает во власть старого чародея (Зимы) и повергается в то же очарованное состояние, как и царевна спящего или окамененного царства: она бледна и молчалива, на устах ее не видать улыбки, на щеках румянца. Вместе с тем и вся природа: деревья, поля и воды лишены жизни и движения. До сих пор небо, заволоченное тучами и туманами, называется хмурым («смотреть хмуро, смотреть сентябрем» т. е. невесело, сердито), и, согласно с этим, пасмурная зимняя природа представляется в народных сказках Несмеяной-царевной; напротив, когда на потемненном горизонте проглянет наконец солнышко, то слышатся выражения: «небо начинает улыбаться или разгуливаться». При восходе своем солнце окрашивает небо розовыми красками, и отражаясь в каплях утренней росы – как бы претворяет их в блестящие бриллианты и жемчуг, что на языке метафорическом перешло в сказание о красавице Зоре, которая, когда улыбается, то сыплются розы, а когда плачет, то вместо слез падают самоцветные камни[543]. Очарованная дева-Солнце сидит в железном за́мке, т. е. закрыта холодными зимними облаками и туманами; чародей, который держит ее в этом заключении играет ту же роль, какую в других сказках исполняют лютый Змей и Кощей Бессмертный, а три железных обруча на его теле есть символ зимней стужи, замыкающей дождевые хляби в облаках и тучах. Мы до сих пор выражаемся о зиме, что она сковывает реки и оцепеняет природу т. е. налагает на нее железные цепи; сравни Eis – лед (eisen – колоть лед) и Eisen – железо. С Михайлова дня (8 ноября) зима кует морозы[544]. Освобождение красавицы делается возможным только тогда, когда наступает весна и появляется добрый мо́лодец Перун со своими всесильными спутниками[545], и когда под влиянием весенней теплоты лопаются железные обручи, наложенные на дождевые хранилища. В одной немецкой сказке читаем:

Змей пробуждается от годового зимнего сна; на бочке (т. е. туче), в которой он заключен, лопаются сжимавшие ее обручи, и лопаясь производят громовые удары. Дождевое облако издревле уподоблялось плавающему по небу кораблю, ящику и бочке (сравни: корабль и короб). Так как на зиму бог-громовник засыпает в туче или умирает в ней, оцепененный холодом; то в этом смысле корабль-облако и бочка-туча уподобились гробу. Народная загадка: «гроб плывет, мертвец ревет, ладан пышет, свечи горят» означает тучу, гром и молнию. Малороссийское нава, санск. nâvas, греч. vaûs, латин. navis означает вместе и корабль (судно) и гроб; навье – в летописях – мертвец. Души усопших, по древнейшему представлению, плыли в страну блаженных по воздушному океану на летучих кораблях т. е. облаках; отсюда возникли предания о перевозе душ на ладье или корабле мифическим кормчим (у греков Хароном) и обычай давать гробам форму лодок. Враждебный Тифон, приготовивши богато-изукрашенный ящик, объявил на пиру, что подарит его тому, кому он придется по мерке. Все стали примериваться, – и как только Озирис улегся в ящик, Тифон захлопнул крышкой и бросил его в Нил. То же сказание встречаем в былине про великана Святогора[547]: Святогор с Ильей Муромцем наехали на великий гроб и прочитали на нем надпись: кому суждено покоиться в этом гробу, тот в нем и уляжется. Стал Святогор примериваться, – лег в гроб и закрылся крышкой; хотел потом поднять ее – и не может. Илья Муромец берет его меч-кладенец, бьет поперек крышки, но за каждым ударом на гробе является железная полоса, и великан Святогор (гора = туча) умирает т. е. оковывается холодом и засыпает зимним сном. Та же судьба постигает великана и в кашубском предании[548]. Пробуждение к жизни вещих мертвецов (колдунов и ведьм, которым народное суеверие приписывает воздушные полеты, скрадывание дождя, и доение небесных коров) обыкновенно сопровождается в наших сказках распадением железных обручей, набитых на их гробы. В уподоблении дождевой туче – плавающей бочке находит объяснение и следующий часто повторяемый в народном эпосе рассказ: царица, посаженная в окованную железными обручами бочку и пущенная в море (небо), рождает в заключении сына-богатыря (бога-громовника), который растет ни по дням, ни по часам, а по минутам, потягивается и разрывает бочку на части. Отсюда же возникло верование в волшебный бочонок, из которого (только постучи в него) является несметное войско, и другое верование в бочонок неисчерпаемый, из которого – сколько ни лей – он все полон. В сказке Марье Моревне Змей, умертвивши царевича, кладет ее в засмоленную бочку, скрепляет железными обручами и бросает в море; но являются три птицы, олицетворение весенней грозы и спасают царевича: орел воздымает бурю и волны выкидывают бочку на берег, сокол уносит ее в поднебесье, бросает с высоты и разбивает на части, а ворон оживляет мо́лодца живой водой (сравни у Валявца стр. 2 и 24, и в сербск. приповедках, стр. 24). По свидетельству валахской[549] и других сказок обручи и цепи тотчас лопаются на змее, как скоро он напьется воды или вина, т. е. как скоро утроба его наполнится дождевой влагой. Согласно с этими данными, в чешской сказке чародей, когда спали с него железные обручи, оборачивается вороном и улетает в разбитое окно, т. е. в переводе метафорических выражений на простой язык: снежные тучи превращаются весной в дождевые потоки (ворон – птица, приносящая живую воду или всеоживляющий дождь), и вслед затем земля одевается зеленью и цветами, в лесах и полях начинают петь птицы, в водах плещутся рыбы, красавица-Солнце улыбается, на лице ее появляется румянец, а в очах веселье.

Солнце, удаляющееся на зиму, не всегда представляется в сказках царевной заколдованной или насильно похищаемой злым демоном. Целый разряд сказок говорит об измене красавицы-жены своему мужу-богатырю; она отдается другому враждебному королю, уходит с ним в далекое государство и уносит с собой разные диковинки, символы летней природы; чтобы возвратить все это, покинутый муж должен бороться с величайшими затруднениями, но в свое время он все-таки одолевает их и получает обратно и жену и диковинные вещи[550]. В основе этого предания скрывается мысль о временном союзе красавицы-Солнца с летней природой, о переходе ее во власть враждебной зимы, когда она как бы изменяет своему законному супругу и предается коварному обольстителю, и о восстановлении с новой весной прежнего благодатного брака.

Мы коснулись только некоторых сторон сказочного эпоса, и разумеется далеко не исчерпали его богатого содержания. Поэзия и миология найдет в нем прекрасные и обильные материалы. Вещие звери, птицы, деревья и травы, разнообразные превращения, волшебные диковинки, змеи, великаны и карлики – все это имеет свое значение, свой смысл. Добрый мо́лодец с солнцем во лбу напоминает Одина, а герой, у которого по всему телу часты звезды, – многоочитого Аргуса; сказка о Снегурке родственна с германскими представлениями о короле Снеге (König Schnee) и его дочерях; сказка о богатырях – безногом и слепом передаст тот же сюжет, который в таких поэтических красках и в такой суровой драматической обстановке развит в поэме о Нибелунгах и проч. Не останавливаясь на этих любопытных сказаниях, объяснение которых потребовало бы целой книги, мы думаем, что и приведенных исследований уже достаточно, чтобы видеть всю важность и интерес народного сказочного эпоса.

Блестящая яркими, великолепными красками, радуга должна была особенно сильно поражать поэтически настроенную фантазию первобытных народов. На ряду с другими небесными явлениями и за ней был признан священный, божественный характер, – и как в природе радуга сопровождает летние грозы и проливные дожди, напаяющие воздух влагой, то понятно, что и в народных сказаниях она поставляется в тесную связь с богом-громовником. По различию впечатлений, производимых ею на глаза, поэтическая фантазия древнего человека сближала радугу с разнообразными предметами; но сближения свои постоянно основывали на действительном сходстве форм и признаков.

а) Радуга = лук, дуга, арка. По мифическому представлению древних индийцев, радуга есть боевой лук Индры, с которого этот бог-громовержец пускает свои молниеносные стрелы, поражая демонов тьмы (= тучи); отсюда обыкновенный эпитет Индры gôpatićāpa т. е. господин или владыка, держащий лук (gôpatih – пастух, господин, правитель, слово сложное из gô – корова и patih – господин; Индре присвоено это название не только в переносном значении владыки, но и в первоначальном смысле пастуха, потому что он хранит небесных коров = дождевые тучи, и доит их своими молниями; ćāра – лук). Когда радуги не видно, думали, что Индра держит свой лук не натянутым; показывается радуга – значит – бог натягивает свой лук, вступая в битву с враждебными силами[551]. Воззрение это составляет общее достояние почти всех народов индоевропейской семьи. Литовцы, между прочими именами, придаваемыми радуге, называют ее kilpinnis dangaus, т. е. небесный лук[552]. В наших древнейших памятниках она обозначается словом дѫга; так называется радуга в Святославовом изборнике 1073 года[553] и в переводе Библии: «дугу мою полагаю во облаце»[554]. В Архангельской губернии доселе зовут ее: божия дуга[555], поляки – dega, сербы, болгары и чехи – дуга, кроаты – luk nebeski[556]. Слово дуга указывает на согнутую линию; у нас оно употребляется для обозначения части круга и упряжного снаряда, у сербов – согнутой для бочки доски; дужка – полукруглая рукоятка, перевесло (у ведра, корзины, посудины) и ключица, соединяющая грудную кость с плечевой[557]. Отсюда справедливо будет заключить, что слово дуга в древнейший период языка было синонимическим луку (излучина – кривизна, лукоморье – изгиб морского берега, лукавый – криводушный), и в отношении радуги имело тождественное с ним значение, подобно тому как латин. arcus означает: и лук, с которого пускают стрелы, и выведенную дугой перемычку (свод), и радугу. У французов радуга называется arc-en-ciel или arc-dieu, а у немцев – regen-bogen (последняя часть слова употребляется в смысле дуги, излучины, свода и лука), т. е. дождевая дуга или дождевой лук. Потт сообщает еще название: schwibbogen т. е. висячая в воздухе арка, дуга или лук. Наши предания дают Перуну с молниеносными стрелами и огненный лук; доселе уцелевшая в народе поговорка: «ах, ты, радуга-дуга! ты убей мужика»[558] ясно намекает на древнейшее представление радуги – Перуновым луком, с которого пускались смертоносные стрелы. Болгарская загадка так изображает радугу:

Финны также признают радугу луком бога громов, молний и дождей – taiwancaari (arcus coelestis); Укко мечет с этого огромного, блестящего (огненного) лука свои медные или пламенные стрелы. Призывая на голову врагов погибель, финны молят бога Укко, чтобы он взял свой лук, наложил на него стрелу и поразил бы на смерть названного супротивника[561]. Та же карательная сила выражается и в литовском названии радуги воздушной розгой – ůrorykszte (wetterruthe) и в поверье эстов, которые видят в ней пожинающий серп громовника[562].

Не может быть сомнения, что слово ра-дуга есть сложное, и первая половина его есть только характеристический эпитет, соединяемый с этой небесной дугой; в областном говоре (Тверск. губ.) слово это произносится рай-дуга[563]. Протоиерей Павский сближал русское название радуга с английским rainbon и немецким regenbogen, хотя и не подкрепил своего мнения достаточными лингвистическими соображениями[564]. Первая часть слова – ра, по нашему мнению, стоит в родстве с санскр. коренным звуком r (настоящ. arâmi – ire, procedere), заключающим в себе понятие быстрого движения, равно прилагаемое и к свету, и к текучей воде, к бегу коня и полету птицы; отсюда ara – быстрый, ar – вестник, arvan – конь и эпитет солнца, чешск. op – конь, литовск. arelis – орел, наше реять – летать и ринуть – стремительно бросить; санскр. ri и зендск. rudh – течь, санскр. rud – плакать, рыдать, немецк. rinnen[565]. Отсюда понятно, что Ра, древнейшее имя Волги, означает собственно: текучую воду, реку (rivus); сравни: сибирск. ра́-горок – холм, курган на роднике, арханг. ра́да – мокрое место в лесу[566]. Таким образом радуга первым своим слогом соответствует немецкому regen, и означает водоносную, дождевую дугу. Согласно с лингвистическими данными греческий миф представляет Ирису (Ιρἰς) – быстролетной, крылатой вестницей Зевса. В литовском предании о потопе радуга является вестницей, посланной божеством (Прамжинас) утешить престарелую чету людей, которая спаслась от наводнения, и научить ее, как создать себе потомство[567]; в греческом сказании о Девкалионовом потопе роль эта дается вестнику богов Гермесу. Древнее представление «радуги» небесным луком, затемнившееся с течением времени в этом общепринятом ее названии, народ подновляет прибавкой к нему слова дуга: «ах, ты, радуга-дуга!» Такое подновление очень обыкновенно в эпическом языке; так напр. говорят; белый свет, белая лебедь, хотя «свет» и «лебедь» и без того знаменуют белый цвет.

Близкая связь радуги с дождем выразилась в следующем мифическом сказании, какое существовало еще у римлян[568] и какое можно услышать от поселян повсюду на Руси: радуга берет или пьет из земных озер, рек и колодцев воду и потом, в виде дождя, посылает ее обратно на землю[569]. Малороссы говорят: «весе́лка воду бере» т. е. показалась радуга[570], или: «весе́лка-красна пани з’ криници воду бере»[571]. Название веселка (веселка, веселуха, висялуха)[572] означает: висящая (на воздухе). В Харьковской губ. рассказывают, что радуга есть труба, одним концом касающаяся неба, а другим – опущенная в какой-нибудь колодец, из которого Царица Небесная тянет воду.

Иные утверждают, что есть три ангела: один подымает обоими концами радуги, которая представляется пустым внутри насосом, воду из рек; другой ангел образует из этой воды облака, а третий, разрывая их, творит дождь[573]. В рукописи XV столетия, известной под названием «Матица Златая», читаем:

В апокрифической беседе Епифания с Св. Андреем (по Соловецкой рукописи) сказано:

Подобное воззрение на радугу разделяется почти всеми славянскими племенами: у словаков есть поговорка: «pije ако duha»; о польском поверье скажем ниже[577]. Болгары думают, что «дѫга» спускается в реку, сосет из нее воду для дождей, и на том месте, где сосет, оставляет серебреную чашу[578]. Кашубы верят, что радуга (tąga) пьет воду из моря, озера или болота, и передает ее облакам; от того, по их мнению, она предвещает дождь[579]. И в наших деревнях и селах до сих пор слышатся такие причитания, обращенные к радуге:

У западных славян существует поверье, что вещица (ведьма) может украсть и спрятать радугу, и чрез то произвести засуху.

б) Радуга = коромысло. На том же основании, на каком радуга уподоблялась дуге или луку, уподобляли ее и коромыслу. На метафорическом языке загадок коромысло изображается под видом дуги и изогнутого моста (то и другое представление усваивалось и радуге); «два моря на дуге висят» (два ведра с водой на коромысле), или: «промеж двух морей гнутой мостик лежит»[581]. Валахи дают радуге название curcuben (от латин. curvus – кривой, изогнутый), которое Потт сближает с русским коробить (короб, корыто). В некоторых местах России верят, что радуга есть блестящее коромысло, которым Царица Небесная (древняя богиня весны и плодородия = громовница; воспоминание о ней в позднейшую эпоху двоеверный народ слил с именем Богородицы, именуемой сербами Огненной Марией) почерпает из всемерного студенца (океан моря) воду, и потом орошает ею поля и нивы[582]. Это чудное коромысло хранится на небе, и по ночам видится в блестящем созвездии «Большой Медведицы», как об этом можно заключать из описательного названия, придаваемого означенному созвездию в Волынской губернии: Дивка воду несе[583]; в Оренбургской губ. оно зовется коромысл[584]. Может быть, в связи с этими данными, надо искать объяснения и народной приметы: «не шагай через коромысло – судороги потянут».

в) Радуга = змей. В начале одной польской песни, которая поется при появлении радуги, говорится:

Польск. tęcza (сравни у Линде сорабск. tucžel, tüzzа, tüzа) = радуга тождественно с церковно-славянск. тѫча, и дает повод думать, что то же самое представление пьющего, вытягивающего воду насоса, какое соединялось с радугой, присваивалось и туче. Свидетельства, сохранившиеся в старинных толковых словарях, подтверждают это до несомненности. Так в «Толковании неудобь-познаваемым речам» (XIII в.) под словом смерч читаем такое объяснение: «піавица, облак дждевен, иже вода от моря взимает, яко в гѫбѫ, и паки проливаеть на земля». То же толкование вошло и в словари Берынды и Зизания: «сморщ – оболок, который, с неба спустившися, воду с моря смокчет». По замечанию г. Лавровского, свидетельства эти доказывают, что подобное «представление о радуге не есть первоначальное, а перенесено (на нее) от древнейшего взгляда на облако, как на смерч, пьющий воду из вместилища ее на земле, чем, конечно, определяется образование облаков из испарений, подымающихся на высоту с земной поверхности»[586]. Мы же думаем, что первоначальный источник предания кроется в представлении молнии – змеем, высасывающим дождевую воду из небесных морей, озер, рек и колодцев (метафоры дождевых туч); представление это, при забвении коренного смысла древнего метафорического языка, понято было буквально, как поглощение чудесным змеем земных вод, и совпало с идеей крутящегося смерча. Далее, так как с одной стороны сама дожденосная туча, по древнеарийскому воззрению, уподоблялась змею, а с другой стороны и радуга своей формой наводила на то же сближение ее с изгибающейся небесной змеей, то отсюда возникло представление о ней, как о гигантском змее, пьющем моря, реки и озера, дугообразный хвост которого блещет великолепными красками. Этот поэтический образ встречаем у албанцев, литовцев и славян. Первые принимают радугу за змею, которая, спускаясь на землю, пьет воду, и по яркости ее цветов судят о будущем урожае винограда, маслин и пшеницы[587]. У литовцев радуга – smakas, в Белоруссии смок = змей, буквально: сосун, что вполне соответствует вышеуказанному народному сравнению радуги с насосом. Белорусы говорят: «смок пье воду из рек и озер, бо кабы joн не пиў воды, то вода бы нас затопила»[588]. Линде в своем словаре приводит винд. название радуги – piаике. Такое представление радуги змеей находится в связи с другим уподоблением ее – поясу (сравни: уж и ужище, гуж – веревка, опояска).

г) Радуга = кольцо, головная повязка, пояс. Полукруглая форма радуги заставляет видеть в ней кольцо, обнимающее землю. В Баварии называют ее himmelring, sonnenring[589]; некоторые уверяют даже, что ни в каком случае не следует обозначать ее настоящим именем, а чествовать прозванием «небесного кольца», чтобы не подпасть власти дьявола[590]. У цыган, по свидетельству Потта, она именуется – божье кольцо (dewlèskěri gùsterin).

Роскошные, блестящие краски, которыми сияет радуга, заставили уподобить ее драгоценному убору, в который наряжается божество неба. Так караибы называют ее головной повязкой из разноцветных перьев (federkopfputz) или бриллиантовой диадемой, в Лотарингии – courroie de S. Lienard и couronne de S. Bernard, в Литве – dangaus josta (небесный пояс) или Laumês josta (пояс Лаумы)[591]. Лаумы – облачные девы, властительницы гроз, бурь и дождевых ливней; по различному влиянию этих небесных явлений, то благотворных, то разрушительных, Лаумы представляются частью светлыми нимфами несказанной красоты, частью безобразными и демонически злобными старухами. О Лауме, владеющей радужным поясом, литовское народное предание говорит, что она отличается обольстительной, чарующей красотой и обитает в облаках. Однажды, сидя на небесах – на своем алмазном троне, увидала она на земле прекрасного юношу, полюбила его, развернула свой блестящий пояс – радугу, и сошла по нем к избраннику своего сердца. Плодом этого свидания был ребенок, рожденный Лаумой; три раза в день сходила она с неба кормить его грудью, пока не узнал про это Перкун (Окопирнас). Недовольный любовью небесной девы к смертному, Перкун схватил ребенка за ноги и забросил его в отдаленные высоты неба, где и остался он в созвездии Sictinas; у самой же Лаумы гневный бог отрезал груди, изрубил их на мелкие части и рассеял по земле. Поэтому белемниты, известные у нас и немцев под именем громовых стрелок, в Литве называются сосцами Лаумы (Laumês papas). В этом предании узнаем мы общий индоевропейский миф о том, как в период весенних гроз бог-громовник преследует в любовном экстазе полногрудых облачных нимф, быстро убегающих от его губительных объятий, разит их своими молниеносными стрелами, и проливая на землю молоко-дождь, разносит на части летучие облака-груди[592]. Желая пояснить себе эту вражду Перкуна к Лауме, народ, давно позабывший первоначальный смысл сказания, добавил его сравнительно позднейшей чертой о любви небесной нимфы к смертному. Еще доселе Литвин, увидев радугу, говорит, что Лаума распустила свой кушак и кокетливо прельщает богов и смертных. Издалека блестит она своим поясом и как бы манит к себе; но как скоро захочет кто-нибудь к ней приблизиться, Лаума тотчас же скрывает, прячет свой пояс[593]. Древние галлы почитали радугу поясом бога Гу, победителя великанов (туч), владыки вод (дождей) и покровителя земледелия, который разъезжал по небу на колеснице из солнечных лучей. Болгары рассказывают о радуге, как о поясе Пресв. Девы или мифической святой Недельки. «Не тѫчено, не вапцвано, не шарено, не предено, а пошарено от Богородичини-ят поѥc» выражается болгарская загадка о радуге[594]. Представление радуги поясом не чуждо и некоторым другим народам. Потт указывает, что у турков и даже в Африке радуге даются названия, означающие: «шарф божий», «небесный пояс»[595].

д) Радуга = мост. Выше мы указали, что с радугой соединялась поэтическая метафора «небесной арки»; тоже воззрение сказалось и в древнегерманском уподоблении радуги – чудесному мосту, перекинутому легким сводом с неба на землю. Эдда называет радугу Asbrû (Asenbrücke): это лучший из всех мостов в свете, он крепко создан из трех цветов, и светлые боги (асы) переезжают по нем на своих конях подобно тому, как и литовской Лауме радужный пояс ее служит мостом для нисхождения с небесных высот на землю. Один конец этого моста достигает Himinbiörg’a (=himmelsberg, т. е. небесного свода), жилища бога Геймдалля (Heimdallr), который приставлен оберегать мост от демонических великанов туч и туманов (hrimthursen и bergriesen), чтоб они не вторглись чрез него в светлое царство богов. Но при кончине мира, когда поедут чрез него злобные сыновья Муспелля (Muspell = welifeuer), мост разрушится[596]. Болгарское предание утверждает, что до всемерного потопа не было радуги; когда же земля осушилась и Ной принес Богу жертву, то Господь обещал ему, что потопа не будет до Второго Христова пришествия, и во свидетельство дал радугу и изрек: «пока сияет на небесах радуга – до тех пор не бойтесь, а когда не станет радуги – это будет знамением, что близится день страшного суда»[597]. В старинных рукописных сборниках апокрифического содержания говорится: «дугу же сотвори Бог по потопе» (Полууставн. сборник 1531 г.)[598]; «по потопе знамение положи Бог на небеси – дугу, еже второму потопу не быти»[599].

Предания эти, очевидно, образовались под непосредственным влиянием Ветхозаветного сказания (Бытия, гл. IX), что Господь, устанавливая союз свой с Ноем и его семенем, дал радугу «во знамение завета»; но с этим библейским сказанием суеверный народ слил свои старинные представления. Суровое время зимы языческий миф почитал эпохой владычества враждебных и нечистых сил, весенние разливы и грозы, сопровождаемые дождевыми ливнями, изображал в грандиозной картине мирового потопа, а являющуюся весной вслед за дождями радугу признавал знамением возрождения природы, грядущего лета, осушающего поля и нивы, и благодатного союза неба с землей = царства богов с юдолью смертных. С приходом зимы пропадает = рушится небесная дуга и жизнь замирает, или, говоря мифическим языком, настает кончина мира.

Представление радуги – мостом не чуждо и славянам, как можно заключать из указаний сказочного эпоса. Красавица-царевна, принадлежащая к разряду облачных нимф, влюбляется в прелестника Змея Горыныча (демонический тип громовника). Но сойтись им трудно: их разделяет широкая огненная река, соответствующая известному адскому потоку. Царевна ухитряется: она добывает волшебное полотенце, бросила его – и в ту же минуту полотенце раскинулось и повисло через реку высоким красивым мостом[600]. Или, по другому рассказу: скачет Иван-Царевич от Бабы-яги, доезжает до огненной реки, – махнул три раза платком в правую сторону – и откуда ни взялся, повис через реку дивный мост; переехал на другой берег, – махнул платком в левую сторону только два раза, – и остался мост тоненький-тоненький! Бросилась Баба-яга по мосту, и как добралась до средины – мост обломился и она утонула в воде[601]. То же волшебное действие придается сказками и полотенцу: махнешь одним концом – явится мост, а махнешь другим – мост пропадает. Этот сказочный мост-полотенце совершенно тождествен с мостом-поясом Лаумы.

е) Радуга = престол. Словенцы называют радугу hoshij stol (stolez) – божий престол, подобно тому, как кельты почитали ее седалищем богини Церидвены[602]; а в Калевале упоминается красавица, дочь Лоухи, которая восседает на радуге, как на скамейке[603].

В истории древнейшего языка кроется источник многих мифических представлений. Человек первобытный всякий предмет и всякое явление называл по тому впечатлению, какое они производили на чувства своими свойствами и действиями. Но как многие предметы и явления могут производить одинаковые впечатления, то естественно, что они были сближаемы народной фантазией и обозначались названиями, родственными по корням. Это филологическое сродство понятий отразилось и в развитии мифа.

Представим несколько примеров тому, как зарождаются в народе верования в мифическую связь обожествленной стихии света с другими понятиями, которые нам кажутся такими отдаленными от понятия света и такими различными между собой.

а) Свет и зрение. Солнечный свет дает возможность видеть и различать предметы окружающего нас мира, их формы и краски, а темнота уничтожает эту возможность. Подобно тому зрение позволяет человеку осматривать и распознавать внешнюю природу, а слепота погружает его в вечный мрак. Без глаз так же нельзя видеть, как и без света. Оттого стихия света и глаза, как орудия зрения, в первоначальном языке обозначались тождественными названиями: 1) зреть, взор, зоркой и зор (церковно-славян.) – свет, зоря, зарница (малорос.: блискавиця) – отдаленная молния, зорница — утренняя звезда, предвестница зори, глагол зорить — прочищать, прояснять, например, зорить масло, т. е. дать ему отстояться, очиститься. Слово зрак, означающее у нас око, глаз, у сербов значит: солнечный луч; 2) видеть и видело (сербск.) – свет[604]; 3) глагол дивиться (малоросс.) – смотреть и санскритский его корень див — светить, сиять, блистать, диван (подающий свет), dies и день[605]. На эту древнейшую связь понятий света и зрения в слове «дивиться» указывает народная загадка о месяце: «лысый вил кризь забор дывится»[606], т. е. месяц, в виде быка, смотрит или проще – месяц светит сквозь забор.

Из такого сродства понятий света и зрения, во-первых, создалось мифическое представление светил небесных – очами и, во-вторых, родилось верование в чудесное происхождение и таинственную силу глаз.

Представление светил глазами равно принадлежит народам Старого и Нового света. Во многих языках восточного архипелага название солнца означает око дня. Скандинавские поэты солнце, луну и звезды называют очами неба и, наоборот, глаз человека – солнцем. Эпическое уподобление светил небесных глазам есть общее всем народам. Верховный бог скандинавов Один (у германцев: Вуотан) называется одноглазым: в человеческом образе этого божества олицетворено дневное небо, с высоты которого солнце, словно громадное всемирное око, озирает землю. То же представление греки соединяли с солнцем, Ηελιος[607]; напротив, ночное небо, усеянное бесчисленными звездами, они представляли в образе тысячеглазого Аргоса[608]. У индейцев Северной Америки существует любопытное поверье о солнце, которое представляется здесь в человеческом образе: когда солнце закрывает свои глаза, тогда наступает ночь, подобно тому, как человек, зажмуривший глаза, лишается света и возможности видеть. Ясно, что первоначальное представление богов света небесными очами не было забыто даже в эпоху антропоморфизма. Отсюда возникло то обычное изображение божества в виде всеозирающего ока, испускающего из себя солнечные лучи, которое удержалось до позднейшего времени; на лубошных картинах до сих пор рисуется среди облаков и туч всеозирающеее «око», от которого во все стороны исходят яркие лучи.

Стих о Голубиной книге свидетельствует, что зори утренние рождаются от очей господних. Утренняя зоря предшествует восходящему солнцу; она только отблеск от сияния его божественного ока. Потому сербы восход солнца называют прозором Божиим; в народной сербской песне поется, что Бог заповедал трем ангелам сойти на землю —

Слово прозор имеет один корень со словами: зоря, зрак и прозреть и означает: окно. В нашем языке окно (окошко, оконце) как отверстие, пропускающее свет в избу, филологически тождественно со словом око; окно есть глаз избы[610]. С восходом солнца небо, до той минуты погруженное в ночной мрак, как будто прозревает; на небе вспыхивает красная зоря, отблеск божественного глаза – солнца, и вслед за тем восходит самое светило. Появляясь на краю горизонта, оно как будто выглядывает оттуда в небесное окно, открытое ему богиней Зорей. Германцы представляют бога Вуотана озирающим землю чрез окно из своего небесного чертога. По преданиям других народов, боги озирают землю и наблюдают за поступками смертных из своих высоких жилищ[611]. То же представление принадлежит и русским славянам. В первый день Святой недели, встречая весну, крестьяне наши выходят в поле смотреть с пригорков на игру лучей восходящего солнца. Как скоро светило покажется на краю неба, они начинают петь:

Ту же песню обращают к солнцу и тогда, когда облака и тучи заволокут небо и день станет пасмурный. Приготовляя опару для поминальных блинов, поселянки обращаются к месяцу с такой просьбой:

Как свет уподоблялся зрению, так, наоборот, зрение нередко получало значение света. Из языческих поверий о создании человека видно, что сближение этих понятий послужило основой весьма знаменательного предания о происхождении человеческих глаз. По свидетельству азбуковников, очи человеческие создались от солнца; то же верование было у индийцев. У некоторых народов уцелели предания о том, что глаз человеческий не только видит, но и светит[613]. Народная загадка говорит о глазах: «два вузлика все поле освитят». Любопытен вариант этой загадки: «двомя узликами все поле засею». Здесь очи представляются засевающими своим светом все поле; засею поставлено вместо освещу, как видно из вышеприведенной загадки[614].

Владея той же силой, какая принадлежала обожествленным светилам, глаза человека должны были получить чудесное, таинственное значение. Как солнечные лучи не только благотворно влияют на природу, согревая ее и воспитывая жатвы, но могут производить и засуху, вредную для урожаев, и заразительные испарения; так и с глазом народная фантазия соединила силу творить – и доброе, и злое. Отсюда родилась вера в сглаживанье, общая всем индоевропейским народам. Цвет глаз – светлый или темный, по всему вероятию, должен был играть в этом случае не последнюю роль. Дурной, нечистый глаз распространяет свое вредное влияние на все, чего коснется его взгляд; такое действие глаза не зависит даже от воли его хозяина. Впоследствии уже присоединилось нравственное начало, которое придало дурным глазам эпитет завистливых. Завистливые глаза всегда дурные. Язычник глубоко верил в могущество человеческого слова и мысли: всякое злое желание имело для него силу заклятия и потому тотчас же должно было исполниться. Оттого посмотреть на что-нибудь с завистью, не от чистого сердца – значило наслать на предмет зависти несчастье и беду. От глаз получили чудесное значение и брови. Человеку с густыми сросшимися бровями приписывают необычайное могущество: он – колдун и может высылать из своих бровей на врага какое-то демоническое существо[615]. В Подолии сохранилась легенда об одном страшном истребителе, который взглядом своим убивал людей и обращал в пепел города и деревни. К счастью, убийственный взгляд его закрывали густые брови и близко прильнувшие к зрачкам веки. Только в таком случае, когда хотели уничтожить неприятельское войско или зажечь неприятельский город, поднимали ему веки вилами[616]. Эта легенда напоминает нам малороссийское поверье о мифическом существе вии, у которого веки опускаются до самой земли; чтобы вий мог видеть, надобно поднимать его веки – и тогда ничто не может скрыться от его взгляда. Народный рассказ о вии известен всякому; он передан Гоголем в прекрасной поэтической форме.

Если с дурным глазом народ соединял понятие зловредного, то отсутствие зрения (слепота) было для него верным признаком связи с нечистой силой мрака. В заговорах просят защиты у богов от слепого знахаря; нечуй-траву, по народному поверью, могут находить только слепые от рождения в глухую полночь под Васильев вечер, когда нечистая сила, гуляя по озерам и рекам, разбрасывает эту траву по полям[617].

б) Свет и огонь. Аналогия небесного света со светом обыкновенного огня повела к некоторым мифическим сближениям, которые главным образом и придали стихии земного огня характер священный. Солнце, луна и звезды противодействуют темноте и проливают свет во вселенной, точно так же, как горящая лампада или свеча в избе. Понятия: свет, свеча, светило, светильник, светильня и свитец (ночник) – филологически тождественны. Вот основание, почему и солнце, и луна, и звезды в язычестве рассматривались как небесные светильники, наполненные горючим веществом и возжигаемые для освещения целого мира. Греки, даже в позднейшую эпоху процветания наук, почитали солнце и луну телами, наполненными огненной материей, которая истекает из них чрез круглые отверстия; когда отверстия эти закрываются – тогда наступает затмение; к вечеру солнце погашается и наступает ночь; поутру оно зажигается снова, и рождается день[618]. Между нашими поселянами существует поверье (в основе которого нельзя не заметить глубокой древности), что каждое светило имеет своего ангела: один ангел носит по небу солнце, другие – луну и звезды. Вечером всякой ангел зажигает свою звезду, как лампаду, а к утру тушит ее[619]. Согласно с этим поверьем, эстонцы рассказывают, что прадед богов, сотворивши мир, поручил своей дочери (Вечерней Зоре) принимать по вечерам солнце и хранить его огонь в продолжение ночи, а сыну (Утренней Зоре) при наступлении утра снова возжигать светильник солнца и пускать его в дневной путь[620]. Народная сербская загадка, означающая солнце, говорит: «една чаша масла свему свиету доста», или: «една груда воска циелом свиету доста»[621]; в раскольничьих книгах находим выражение, что «лицо божие – свеща горит пред образом», а по свидетельству стиха о Голубиной книге:

Подобные уподобления прямо указывают на древнейшее представление солнца мировым светильником. Любопытно, что глагол гасить в некоторых губерниях употребляется в значении истребить, уничтожить[623], ибо со светом язычник соединял понятие всякой жизни, а с темнотой – ее погибель. Такая тесная филологическая связь небесного света с огнем выразилась в мифе о взаимном родстве этих стихий: у индейцев небо (сварга – Сварог) имело двух детей: солнце (Дажьбога) и огонь (Сварожича). В сербских песнях солнце называется чадо бога, а в Малороссии огонь называется богачь (т. е. сын бога – та же отечественная форма, какая уцелела и в имени Сварожича)[624]. Из того же источника родилось мифическое сказание о похищении огня с неба.

Мы видели, что светила представлялись очами. Сроднивши понятие небесного света с огнем, народная фантазия связала и с этим последним то же представление глаза. Загадка: «днем спит, ночью глядит» — означает огонь от свечи. Болотные огни белорусами представляются одноглазыми малютками: глазки их сверкают, как огонек[625]. Наоборот, подольская легенда говорит о глазах, которые зажигают города и деревни и производят пожары.

в) Свет и металлы. Одинаковое впечатление блеска солнечных лучей и блеска металлов сроднило представление света с золотом и серебром. Злато, в зендском зара, филологи сближают со словами: зоря, зреть и зрак (солнечный луч)[626]. Эпитеты, придаваемые благородным металлам, состоят в близкой связи с поклонением свету; так, в сербской народной поэзии поется: сухое злато, белое серебро; у нас красно — золото, чисто — серебро. Припомним эпические выражения: красная девица зоря, красное солнышко, нечистая сила, белый свет, бел-горюч камень-Алатырь, Бел-бог. Сухое злато: здесь золоту приписывается иссушающая сила огня, что подтверждается и тем многознаменательным заклятием, какое записано у Нестора: «да будем золоти, яко золото», т. е. да будем желты, как золото, или – да иссушит нас небесное пламя[627].

Такое сходство сияния светил с блеском металлов, запечатленное в языке, послужило источником многих языческих верований. Все светлые божества свои человек наделил атрибутами металлическими, преимущественно из золота, потому что божества эти жили на небесах и олицетворяли собой светила и молнию. В Ведах солнце называется златоруким. По русским преданиям, согласно с преданиями других индоевропейских народов, солнце представлялось гнедым туром – золотые рога, золотогривым конем, жар-птицей с золотыми перьями (у немцев: золотой птицей). На праздник Купалу, по русскому простонародному поверью, солнце выезжает на небо на трех конях: серебряном, золотом и бриллиантовом[628]. Народная загадка о солнце говорит: «за лесами, за горами золота дежа кисне»[629]. Красная девица зоря, по свидетельству заговоров, сидит на золотом стуле, с серебряным блюдечком в руках. К месяцу русские заговоры обращают следующие слова: «месяц, месяц, серебряные рожки, золотые твои ножки»[630]. Калевала, финская народная поэма, говорит о том, как божественный Ильмаринен сковал солнце и луну из золота и серебра; по ее выражению: «золото и серебро стары, как солнце и луна»[631]. Огненный змей (персонификация молнии) поставлен и русскими, и немецкими народными поверьями в тесное соотношение с металлами; ему приписывают хранение золота и серебра. Богатырь Добрыня в пещере змея нашел злато-серебро. Обрядовая русская песня «Уж я золото хороню» называет злато-серебро змеиной крылицей[632]; следовательно, наоборот, крылья огненного змея могли представляться золотыми и серебряными. По немецким поверьям, огненный змей (дракон) лежит на золоте, почему золото на эпическом языке называется постелью змея (wurmbett, wurmbettsfeuer). Дракон стережет сокровища; он, по свидетельству народной сказки, владеет чудесным бичом: стоит только ударить этим бичом по земле – и тотчас запрыгают вокруг золотые куски[633]. Между нашими поселянами ходят рассказы о змее с золотыми рожками, что напоминает нам немецкого царь-змея с золотой короной. Народные сказки, изображая таинственную страну вечной весны, говорят о садах с золотыми яблоками и водах, текущих серебром[634]. Подобные представления принадлежат и другим народам, которые также украшают жилища своих богов золотом и серебром.

Как золото и серебро были принимаемы для означения света, так, с другой стороны, металлам этим были придаваемы свойства света и даже огня, по связи последнего с первым. Отсюда мифическое значение металлов и денег и народные поверья о кладах. Народная загадка спрашивает: «що горыть без пламени?» и отвечает: гроши (деньги). Другая загадка: «чернец-молодец по колина в золоти стоит» означает – горшок в жару; следовательно, понятие золота здесь тождественно с понятием жара[635]. У белорусов существует выражение: «деньги горячи». Простой народ верит, что клады, заключающие в себе золото, серебро, деньги и разные драгоценности, испускают от себя огненный свет. На том месте, где зарыт клад, на самой поверхности всегда горит огонек или свеча; если по свече ударить и произнести при этом заклинание: «аминь, аминь, рассыпься», то она оборачивается кубышкой или котлом с деньгами. Поэтому, заметив блуждающий огонек, стараются искать вблизи клада, который (если его найдут) выходит, по народному поверью, с треском[636]. О кладах в нашем народе ходит много любопытных рассказов, подробности которых исполнены мифического значения. Клады скрывают под землей неисчерпаемое богатство золота и серебра в деньгах и вещах: целые котлы бывают наполнены этими драгоценностями. По краям котлов горят свечи. В одном рассказе о кладокопателе встретили мы следующее интересное место:

Цвет желтый указывает на золото, потому что металл этот самое название свое получил от желтого блеска. Связь зрения со светом и огнем, а света и огня – с золотом объясняет причину, почему желтая собачка явилась с одним глазком во лбу. Припомним, что болотные огни, почитаемые предвестниками кладов, у белорусов представляются одноглазыми малютками. Клады полагаются колдунами или людьми, отрекшимися Бога (душегубцами, разбойниками и т. п.), часто со страшными заклятиями, для того, чтобы скрыть эти драгоценности от всяких поисков. Клады сберегаются огненным змеем и нечистой силой, которая пугает кладоискателей страшными явлениями (в образе собак, птиц, чудовищ и пр.) и прогоняет их со свистом и гамом. Потому редко удается отыскать клад; даже и найдя клад, немногие могут им воспользоваться: большая часть таких людей чахнет и умирает безвременно. Крестьяне верят, что без огненного цвета папоротника (Перуново цветье), которым прогоняется всякая нечистая сила, клада добыть нельзя[637].

Итак, благородные металлы занимают одно из видных мест в системе языческих верований. Близкая связь с божествами света придала им чудесный характер и таинственную силу: они горят, как огонь или лучи солнца, и главным образом хранятся в жилище богов. Составляя драгоценное сокровище, доставляющее человеку много жизненных удобств, благородные металлы были почитаемы божественным даром. Но вечно враждующая с человеком нечистая сила и злые колдуны стали похищать золото и серебро (как похищали они свет и плодородие) и скрывать эти металлы от пользования людей. Для того употребляли они страшную силу заклятий и заговоров. Чтобы добыть клад – необходима сила папоротникова цветка, который, по народному поверью, расцветает тогда, когда светлая сила побеждает темную; необходимо также очертиться круговой чертой, символическим знаком солнца. Отсюда родилось мнение о связи кладов и денег с Дьяволом; в народе еще теперь можно слышать легенды о том, как отчаянные грешники продают демону свои души, и тот наделяет их несметным богатством, золотом и деньгами.

г) Свет и оружие. Стремительность, с которой распространяется свет солнца и упадает с неба молния, и быстрота, с которой летит пущенная из лука стрела; убийственный удар молнии, который нередко производит пожары; знойные лучи солнца, рождающие засуху и истребляющие жатвы, и насмерть поражающее острие стрелы или копья; грохот грома, сопровождающий молнию; свист летящей стрелы и звон оружия в битве – все эти аналогические явления сблизили представление солнечных лучей и молнии со стрелой, копьем и другим оружием. Солнце, санскр. sûris, sûnas, филологи производят от глагола sur – бросать копье, метать лучи; имя славянского божества Сварога имеет близкое сродство с санскритским словом svaru — стрела (кельт, chwarel). У славян стрела означает и стрелу в собственном смысле (sagitta), и луч, как видно из glos. Mat. verb[638]. Лучи солнца язычникам представлялись стрелами этого божества, его оружием. Аполлону, Юпитеру и Донару мифология приписывает метание стрел. Недаром в «Слове о полку Игореве» Ярославна заклинает солнце не простирать своих горячих лучей на воинов ее друга. Белорусы до сих пор сохранили предание о Перуне, что он разъезжает по небу с колчаном стрел и огненным луком; стрелы его поражают людей и животных и производят пожары. Поселяне убеждены, что на месте пожара, произведенного молнией, можно найти чудесную стрелку. Поверья о громовой стрелке у нас и у германцев тождественны до самых мельчайших подробностей. Поверья эти рассказывают, что стрелы, ниспадающие из громовых туч, входят далеко в глубь земли, а потом года через три или семь снова выходят на поверхность в виде камышков, которые называются громовыми камнями, чертовыми пальцами, громовыми стрелками и молотками[639]. Огненный змей на лубошных картинах изображается с несколькими стрелами в пасти, вместо жала; конец змеиного хвоста заостряется стрелой.

То же значение соединяется преданиями и с копьем. Огненному змею старинные песни дают копье. В народной сказке об Еруслане находим любопытный рассказ о поездке этого богатыря за тихие воды, за теплые моря к вольному Царю-Огненному Щиту и Пламенному Копью. Царь этот, по свидетельству сказки, ни в огне не горит, ни в воде не тонет[640]; он испускает из себя пламя и пожигает своих врагов; он дает зрение. На картине, которой украшена лубошная сказка об Еруслане, царь этот изображен воином на коне, в руках у него круглый щит, испускающий вокруг себя огонь, и копье, на острие которого горит пламя; на голове вольного царя лежит корона. Все эти сказочные подробности указывают на представление солнца[641]. И щит, и копье являются здесь атрибутами бога солнца, которому приданы уже человеческие формы; но первоначально под образом щита понималось самое светило, а под образом копья его луч. В летописи под 911 годом встречаем известие о «звезде, явившейся копийным образом», т. е. о комете, хвост которой уподобляется копью[642]. Подобные уподобления, следовательно, были обычным эпическим выражением, когда говорили о небесных явлениях.

Круглый диск солнца и такая же форма щита сроднили в народных представлениях эти совершенно различные понятия: солнце казалось таким же щитом, только огненным. Круглая форма солнца повела к тому священному значению, какое поверья всех индоевропейских народов соединили с круговой призорочной линией[643], и к тому сближению дневного светила с колесом, о котором сохранились довольно ясные предания. У древних поэтов солнце часто изображается щитом; германское божество неба – Вуотан – имел один глаз (солнце), который называется и щитом, и колесом. До сих пор еще, встречая весеннее солнце (во время Масленицы), русские поселяне возят сани; посредине саней утверждают столб, а на столбе колесо, на которое сажают мужика; в Виленском же повете привязывают к колесу чучело, которое вертится на нем. В Воронежской губернии на Троицын день крестьяне Солдатского села, меняясь венками, поют эту песню:

В некоторых местах Малороссии существует обычай, который состоит в том, что на праздник Купалы откатывают от зажженного костра – колесо, выражая таким символическим знаком поворот солнца на зиму (солоноворот). Колесо, на старинном языке коло, означает круг, на что указывает и предлог около (по малоросс. коло). Хоровод, религиозное значение которого в эпоху язычества не подлежит сомнению, у сербов называется коло. Круговой своей формой и круговым обращением хоровод напоминал светило дня. Колесо, обращающееся вокруг оси, также напоминало круговое движение солнца; в одной народной загадке солнце названо птицей-вертеницей[645]. Эти русские предания, указывающие на представление солнца в виде колеса, тем более имеют для нас важности, что подтверждаются преданиями других народов[646].

Связь стихии света с оружием и металлами, из которых оружие приготовляется, послужила источником народной веры в чудесное непобедимое оружие, которое в наших памятниках носит название богатырского. Заговоры наделяют таким оружием Зорю и Огненного Змея. Обращаясь к красной девице Зоре с мольбой о защите, просят ее такими заповедными словами:

и проч.

Меч-кладенец, с помощью которого можно поражать несметные войска, играет весьма видную роль в наших народных сказках. По свидетельству заговоров, Зоря держит в руках булатные ножички и иглу, которыми очищает и зашивает раны. К ней обращаются с просьбой забить неприятельские ружья наглухо и спасти от ран и смерти. Богатырская сбруя, по словам одного заговора, сберегается Огненным Змеем:

Добыть это чудесное оружие, принадлежащее богам света, весьма трудно: нужны необыкновенные усилия и чародейская помощь, чтобы достать его; но зато, обладая таким оружием, богатырь делается непобедимым[647]. Предания других народов также помнят о мифическом оружии богов. Эдда упоминает о чудесном мече богов, который сам собой поражает груди великанов; Калевала говорит о мече, сделанном из золота, серебра и стали; на конце его светил месяц, а на рукоятке – солнце. В мифологиях различных народов боги представляются вооруженными воинами, принимающими участие в битвах. Такими Илиада изображает богов греческих, а Эдда – богов скандинавских. Один даже называется отцом победы (siegvater)[648]. У славян встречаем то же представление. Идол Световида имел при себе огромный меч; идол Руевита был вооружен семью мечами, привязанными сбоку, в ножнах, а восьмой меч держал в правой руке наголо. Яровит и Световид имели свои знамена, с которыми войска славян выступали на битву. О Световиде народ говорил, что по ночам он ездил на коне поражать неприятелей славянского племени. Другие славянские боги изображались в шлемах и латах[649]. Собственно, о русских кумирах дошли до нас такие скудные известия, что об оружии их ничего нельзя сказать положительного; зато летописец говорит о клятвах оружием пред кумирами:

Вооруженные, подобно богатырям, божества света сражаются с нечистой силой мрака и холода; огненными стрелами разбивают они тучи, прогоняют ночь и зиму. В нашем народе сохранилось много преданий о том, как божество грома преследует нечистую силу, которая старается укрыться от убийственных стрел[652].

Молния представлялась не только стрелой, но и молотком. Скандинавский бог грома Тор держит в руках молот, miölnir, и бросает его в своих врагов. Брошенный молот поражает смертью тех, в кого был пущен, и потом сам собой возвращается в руки Тора. Выше указано было, что громовые стрелки до сих пор в Германии называются молотками (donnerhämmer). Литовцы почитали святой молот, с помощью которого один исполин освободил из заключения солнце. Яков Гримм справедливо сближает нашу молнию со словом miölnir; молния (муня) от млеть (со-млеть — покраснеть)[653]; в связи с этим глаголом находятся и слова: мо́лот, моло́ть и молотить. Одинаковое впечатление, производимое грохотом грома и стуком кузнечных молотов, мельничных жерновов и молотильных цепов, сблизило между собой эти столь различные представления и придало им мифическую связь. Отсюда родилось следующее знаменательное поверье, сохранившееся у белорусов: горные духи[654], подчиненные Перуну и вызывающие своим полетом ветры и бурю, возят на себе громовый жернов, на котором восседает сам Перун с огненным луком в руках[655]. В немецкой сказке «der Dreschflegel vom Himmel» рассказывается об ангелах, которые на небе молотят овес цепами[656].

Мы видели тесную связь металлов и воинского оружия с богами света: оружие приготовляется из металлов, металлы состояли в непосредственном заведовании богов, этих последних народная фантазия окружала стрелами, копьями, мечами, щитами и другим оружием. Обрабатывание металлов и приготовление оружия требовали уменья ковать. Вот те основания, из которых возникло языческое представление богов кузнецами; у греков был таким богом Вулкан, у финнов – Ильмаринен: этот бессмертный ковач выковал молотком небесный свод, причем огонь раздували ему ветры; кроме того, из серебра и золота он выковал луну и солнце. Брат его, вечный певец Вейнемейнен, выковал для себя коня, легкого, как соломинка, на котором можно ездить и по суше, и по морю. Эдда рассказывает, что боги (ассы), построив высокое жилище, поставили горнила и стали ковать из руды клещи и другие орудия[657]. У древних народов находим предание о небесном происхождении кузнечного искусства, о чем Ипатьевская летопись говорит так:

д) Свет и жолчь. Солнечное сияние и блеск золота производят то же впечатление желтого цвета, как и жолчь, что и послужило основой их филологической и мифической связи. Слова: желтый, жолчь, в Остромировом Евангелии злъчь, зълъчь, чешское zluty, золотой, злато — тождественны между собой[659]. Отсюда объясняется следующее любопытное сказание, встречаемое в народной сказке об Еруслане: во время отсутствия этого богатыря пришел в его родную землю враг, разорил города, взял в плен отца Ерусланова и двенадцать других богатырей; он выколол им глаза и посадил их в темницу. Когда Еруслан узнал о таком несчастии, он поехал к вольному Царю-Огненному Щиту и Пламенному Копью, т. е. к солнцу, рассек его чудодейственным мечом и добыл из него жолчи. С этой жолчью Еруслан возвратился домой, помазал ей слепые глаза своего отца и двенадцати богатырей – и они тотчас же прозрели[660]. Припомним, что понятия света и зрения отождествлялись в древнейшем языке и мифе, и что глаза, по языческому верованию, человек получил от солнца. После этого ясно будет, что под жолчью, добытой из солнца, надо понимать его свет, без которого нельзя ничего видеть, ибо тогда наступает мрак.

Так понятия совершенно различные, по сходству некоторых своих действий и качеств, сближаются, переплетаются между собой и ведут ко многим запутанным представлениям в области мифологии.