Витек проснулся от грохота. Будто кто-то невидимый бросил с небес груду сухих досок. Похоже, где-то неподалеку разорвался снаряд американской 155-миллиметровой гаубицы М777, из которых в последнее время фашиствующие хлопцы-артиллеристы, обозленные неудачами на фронтах Незалежной, все чаще и злее били по мирным донбасским городам и поселкам. Особенно отступая, выбитые со своих, казавшихся им неприступными позиций.

Шахтерский городок Степной, где проживали Сенчуковы – Витек с мамой, бабушкой и младшей сестрой, – тоже не раз обстреливался. Были и разрушения, и пожары, и пострадавшие с жертвами. Кто-то, и немало их, уезжал от греха подальше, другие пока выжидали, трясясь от страха при артналетах. Но были и те, кто ни за что не хотел покидать родные места. На этой земле родились, жили, в нее и уйдем, когда время настанет, говорили они.

Из таковых было и семейство Сенчуковых, которых на земле этой шахтерской проживало уже четвертое или даже пятое поколение. Им тоже предлагали перебраться в более безопасные места. Но как в одночасье взять и бросить все, что было дорого и мило, что держало здесь крепче якорных цепей? Да и хозяйство какое-никакое: сад-огород, телок и поросенок, нагуливавшие к поздней осени бока, чтобы обеспечить на зиму мясом-салом, курочки… Без подсобного хозяйства редко какая шахтерская семья обходилась. Разве оставишь, даже и временно, всю эту живность. С ней-то как быть?

Однако главное заключалось, наверное, в том, что где-то там, за речкой, где шли тяжелые бои, воевал глава их семейства – сынок Микола для бабушки, папа Коля для остальных. Большую часть своей трудовой жизни проработал Николай Ефимович Сенчуков горноспасателем, а несколько месяцев назад ушел добровольцем отстаивать родной Донбасс, который волею политических обстоятельств оказался за пределами России. В каких местах он сейчас воевал, семья точно не знала (связь с ним практически отсутствовала – за все время один раз только и удалось поговорить по мобильнику), но верила, что он в любой момент может объявиться – либо на побывку, либо даже совсем. Вернется, а дом пуст… Сенчуковы даже мысли такой не допускали…

Новый громыхающий удар, еще более сильный, чем предыдущий, отвлек Витька от воспоминаний. Он торопливо натянул штаны с футболкой и поспешил из летней кухни, где ночевал с мая по сентябрь, на улицу.

Витек настежь распахнул дверь, впуская ночную прохладу. Был предутренний час. Ночь нехотя отступала. Рассвет едва брезжил, подготавливая солнце к восходу. В отдалении за поселком клубился над речкой туман. Время от времени сквозь его пепельно-серую завесу прорывались огненные сполохи, следом за которыми катился артиллерийский гул. Откуда-то оттуда нацики который уже день мстительно обстреливали мирные кварталы поселка. Витек зябко передернул плечами. Не столько от холодного воздуха, сколько от вида артиллерийских зарниц, вызывающих почти мистический ужас.

– Что-то нацики сегодня сильно раздухарились, – разгоняя остатки сна, пробормотал Витек и подумал, что надо бы на всякий случай увести своих женщин в «бомбоубежище» – так в семье называли глубокий холодный погреб рядом с летней кухней, где обычно хранили солонину, а то мало ли…

Витек уж, было, собрался перешагнуть невысокий порожек летней кухни, чтобы пересечь двор и оказаться внутри небольшого снаружи, но достаточно вместительного внутри дома с тремя комнатами и кухней, который когда-то построили его дед и прадед, но не успел. Земля вдруг качнулась и ушла из-под ног, невидимая волна подняла Витька́ вверх и тут же швырнула оземь. Грохот взрыва оглушил парнишку и лишил сознания.

Артналет продолжался недолго, но бед наделал изрядно: снес несколько частных строений, не обошлось без потерпевших и даже жертв. Больше всего досталось подворью Сенчуковых. Ничего целого там не осталось: и дом, и надворные постройки – все в руинах. Похоже, что и не выжил никто – ни люди, ни живность домашняя. По крайней мере, так поначалу подумали собравшиеся после артналета соседи и прибывшие на место происшествия спасатели, пока не услышали доносящийся из-под груды обломков возле разрушенного дома стон.

– Да это ж Витек Сенчуков! – признали его соседи, когда парнишку извлекли из-под обломков.

Смотреть на него было страшно. У парня не было ног. Левая нога болталась выше колена на сухожилии, правую нашли в нескольких метрах. Досталось и рукам. Левой до предплечья нет вовсе, а на правой, словно бритвой, срезано три пальца. Злополучный снаряд моментом превратил Витька́ в кровавый обрубок. В довершение его лицо, еще не познавшее бритвенной стали, было посечено осколками стекла, шлакоблоков, из которых был сложен дом, шифера с крыши.

Подоспевшая «скорая» увезла бедолагу в госпиталь.

Передвижной военно-полевой госпиталь расположился на окраине их поселка. Сюда везли раненых с передовой и жителей окрестных населенных пунктов, пострадавших от вражеских обстрелов. Здесь оказывали первую помощь, делали срочные операции, а после недолгой реабилитации, едва поставив раненых на ноги, эвакуировали их в тыловые стационарные госпитали или больницы.

В госпитале Витька́ немедленно уложили на операционный стол и сделали все возможное в имеющихся условиях, чтобы, по крайней мере, предотвратить гангрену.

Приходя в сознание после наркоза, Витек чувствовал боль и слабость во всем теле. А голова так просто разламывалась. Витек страдальчески поморщился и с трудом разлепил веки. Глаза застилала мутная пелена, однако через минуту взор начал проясняться, и Витек увидел двух человек в одинаковых зеленоватых медицинских одеяниях и марлевых масках, склонившихся над ним. Из-за масок и шапочек открытыми на лице оставались только глаза. Да и те у одного из них были закрыты очками в толстой оправе. Медики, догадался Витек, и застонал от нового приступа боли.

– Очнулся, слава богу! – обрадованно отреагировал на стон очкастый.

– От наркоза отходит, – откликнулся его коллега и сказал озабоченно: – Надо бы парнишку быстрее эвакуировать. Случай-то уж сильно тяжелый.

Витек снова впал в забытье. Перед глазами вспыхивали за речкой артиллерийские зарницы, а в ушах застрял грохочущий взрыв снаряда американской гаубицы. Потом вдруг все прекратилось и повисла мертвая тишина.

Витек открыл глаза. Внутри надувного передвижного модульного госпиталя над рядом коек с ранеными вполнакала горели лампы, слышались глухие стоны, сонные бормотания, вскрикивания, похрапывание, которые странным образом не нарушали тишину, а только ее усиливали. Из всего этого Витек понял, что на дворе ночь, и он совсем не дома, на любимой раскладушке в летней кухне, а где-то в незнакомой больнице.

Как попал он сюда, по какой причине? Витек пытался хоть что-то вспомнить из событий прошедшего (и, может, не одного) дня и не мог. Лишь когда Витек, прикрыв глаза, опять услышал звуки разрывов американских снарядов, поднявших его ранним утром с постели, память, наконец, подсказала ему, что он собирался разбудить своих женщин и «сховаться», как сказала бы бабушка, с ними в погребе-«бомбоубежище».

Тогда почему он здесь, а не в погребе? И как там они без него? В ушах парнишки возник нарастающий вой прилета очередного снаряда, и Витька́ охватила нарастающая тревога: где завершился его полет, не наделал ли беды?..

Мысленно уже поспешая к родному подворью, Витек попытался рывком подняться с госпитальной койки и не смог. Ноги не слушались. Хуже того, Витек просто не ощущал их. Ему даже сесть не удавалось. Не успевая принять вертикальное положение, туловище валилось на постель. После каждой такой попытки боль в ногах и левой руке резко усиливалась, и Витьку приходилось, утихомиривая ее, лежать некоторое время без движения.

Вспоминалась в эти минуты бабушка, страдавшая от целого букета болезней суставов, которая то и дело растирала и разминала, «приводила в чувство» ноги. И Витку подумалось, что, быть может, и ему свои конечности следует помассировать.

Он повернулся на левый бок, подтянул к животу то, что осталось от ног, потянулся к ним уцелевшей правой рукой, чтобы для начала размять икры, но, вместо упругой икроножной мышцы, рука нашарила… пустоту. Витек, словно наткнувшись на оголенный электрический провод, отдернул руку. У него перехватило дыхание.

Немного уняв сердцебиение, он повторил попытку. Результат тот же. Витек перекатился на спину и попытался нащупать икру левой ноги. Снова пугающая пустота! Попробовал левой рукой. Новый сюрприз: как и ног, не ощутил ее самое. Витек осторожно погладил правой рукой левое плечо, скользнул по предплечью, которое выше локтя было замотано марлевой повязкой, а дальше… то же, что и с ногами, – ладонь провалилась в пустоту. Витек похлопал для верности по матрасу – ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего руку!

Витек откинул одеяло в надежде убедиться, что все у него по-прежнему на месте, но представшая ему в тусклом освещении ночного госпиталя безрадостная картина эту робкую надежду похоронила. А увидел Витек на месте совсем еще недавно здоровых ног и рук перевязанные культи с просочившимися сквозь бинты кровавыми пятнами: две – то, что осталось от ног, и одна – от левой руки. На уцелевшей правой руке не хватало трех пальцев. Тоже едва ли не культя.

Витек попытался понять, как же это могло произойти, но бесполезно. Память отключилась. Смежив веки, Витек опять услышал характерный взрыв снаряда американской гаубицы, за которым все обрывалось, сменившись мертвой тишиной…

Витек снова и снова осматривал и ощупывал себя, но каждый раз убеждался, что лежащий здесь, на госпитальной койке, обрубок – это он сам и есть. До Витька́ начал доходить весь ужас его нынешнего положения. Он заплакал и долго не мог унять слезы.

Сна уже не было до самого утра. Еще и от донимавшей его боли. Но если голову отпустило, то боль в ногах и левой руке, напротив, разыгралась. Чему Витек крайне удивился: что там может болеть, если ничего уже нет? Однако именно там почему-то боль сильнее всего и ощущалась.

Наступило, наконец, утро. О его приходе известило радостное пение проснувшихся птиц за надувными стенами госпиталя.

Сморенный ночной бессонницей, Витек задремал. Как сквозь вату, слышал женский голос рядом с собой, ощущал на своем лице и шее влажную губку, затем сухое полотенце. Догадывался, что это, наверное, водные процедуры для лежачих больных.

Вскоре почувствовал, как кто-то приподнял его правую руку и, обхватив запястье, несильно придавил большим пальцем, как делала это мама Витька́, прощупывая пульс у больной бабушки. Витек открыл глаза и увидел уже знакомого очкастого доктора, совершавшего утренний обход.

– Ну, как ты себя чувствуешь? – сразу же спросил тот, отпуская руку парнишки.

– Болит, – чуть слышно сказал Витек.

– Да как тут без боли после такой тяжелой операции? Считай, с того света тебя вытащили! – сказал очкастый доктор.

– А где мои ноги? И рука левая?.. – откинул Витек одеяло.

Доктор что-то замычал в замешательстве, но, справившись с собой, хмуро сказал:

– Нет их больше у тебя, парень, ампутировали.

– Зачем? – воскликнул Витек.

– Вообще-то, по большому счету, вопрос не ко мне, а к тем бравым артиллеристам, которые повадились обстреливать ни в чем не повинных мирных жителей. Это ж осколки их снаряда оставили тебя полностью без трех конечностей, а четвертую усекли. А наши хирурги лишь «подправили» эту грубую работу, постарались, чтобы злодейка-гангрена за тебя не взялась.

– Но почему они болят?

– В смысле?

– Ну, вот их нет, а они болят.

– Ах, вон ты о чем! Это, брат, синдром фантомных болей дает о себе знать. Слышал про такой?

Витек покачал головой.

– Примитивно говоря, фантомные боли – это ощущение боли в отсутствующих конечностях. Руки или ноги уже нет, а нервы, ранее их снабжавшие, продолжают отправлять сигналы в мозг, что и вызывает ощущение боли. Этакая, брат, иллюзия, навеянная недавним прошлым. Физиотерапия, лекарства со временем тебя от этого избавят, а пока терпи. И крепись!

Закусив нижнюю губу, чтобы не расплакаться, Витек отвернулся. Доктор ободряюще потрепал его по плечу:

– Ничего, прорвемся! Все будет хорошо!

Но прозвучало это у него как-то вымученно, устало. Позади ночное дежурство, впереди новый тяжелый и, как всегда, непредсказуемый рабочий день. А воспаленные от хронического недосыпа глаза просили хорошего сна.

– Готовьте к эвакуации! – кивнув в сторону Витька́, отдал распоряжение доктор кому-то невидимому, возможно, той женщине, которая недавно протирала парнишку влажной губкой, и продолжил обход.

Занимался новый день. Госпиталь освобождался от остатков сна, наполнялся ровным негромким гулом голосов раненых. От боли здесь очень редко кричали и даже громко не стонали. Лишь зубовный скрежет мог выдать, как тяжело этим парням ее подавлять, оставлять втуне.

Утро началось для Витька́ с новой волны фантомных болей. Резко закололо в несуществующих ногах. А левая рука совершенно онемела. Хотелось высвободиться от этих «иллюзий» в крике, но пример других, терпеливых раненых заставлял сдерживаться.

Однако от повышенных децибел госпиталю в это утро уберечься было не суждено. Доктор еще не успел закончить обход, как со стороны приемно-сортировочного модуля – «сортировки» по-здешнему – послышалась громкая перепалка. До визга доходящий женский голос на чем-то настаивал, охрана на входе не соглашалась. Очкастый доктор поспешил на выяснение происходящего. А через несколько минут вернулся уже вместе с пожилой рыхлой теткой с самодельной тряпичной сумкой в руке.

– Очень хорошо, что зашли! А то ведь никаких документов ни при нем, ни на подворье не найдено. Кто он, что?.. Нам же его оформить надо. Может, вы проясните?..

– Проясню, обязательно проясню! – заверила тетка.

Витек сразу узнал визгливый голос соседки. Она жила неподалеку, на другой стороне их улицы, и частенько наведывалась к ним по разным причинам, а то и просто поболтать.

Боль-иллюзия немного отпустила, и Витек смог даже слегка приподняться навстречу приближающейся соседке.

А она, завидев его, заголосила так, что у всех, кто находился в модуле, заложило в ушах:

– Витек, чадушко ненаглядное, живой?!

– Живой, тетя Поля, живой, ранило вот только… немного, – через силу ответил Витек и натянул одеяло до подбородка. Очень уж не хотелось ему, чтобы увидела соседка, что от него на самом деле осталось. И торопливо спросил: – Наши-то – бабушка, мама, Настя – как там? А дом обстрелом не повредило?

Соседка охнула и стала медленно оседать. Она наверняка упала бы, не подхвати ее вовремя доктор и не усади на стул. Медсестра принесла нашатырь, привела в чувство.

– Ой, сынку! – приходя в себя, заплакала соседка. – Ни дома вашего нет, ни подворья. Прямо в дом снаряд угодил, там и разорвался. Всех махом и порешило: и Никитичну, и Оксану, и Настену… Да что там… – через рыдание прорвалось у соседки: – Всю живность вашу, какая была, враз, будто литовкой кто взмахнул, скосило! Думали, что и ты тоже вместе со всеми… А ты, вишь, уцелел…

Витек, слушая тетку Полю, непроизвольно выпустил из правой руки одеяло. А когда попытался вернуть на прежнее место, рука перестала слушаться и, дернувшись, как от удара током, вообще откинула одеяло в сторону, явив взору соседки изуродованное тело Витька́. В ужасе она схватилась за голову и запричитала:

– О, Боже праведный, да что ж они творят, нелюди, отродье дьявольское! Хлопчик и школу-то не успел закончить, а ему уже теперь куда ни кинь – везде клин! Витенька, сиротинушка ты горемычная! Ни кола, ни двора, ни родной души рядом у тебя не осталось. Как дальше жить-то дальше будешь?

– А отец? – вспомнил Витек. – О нем что-нибудь известно?

– Та ничого? Где-то воюет. Но вестей никаких. Чи живой, чи нет?..

– Тетя Поля, если объявится, пусть найдет меня, ладно?

– Ну, если объявится…

Соседка безнадежно махнула рукой и снова зашлась в рыданиях. Медсестра с доктором под руки повели ее из модуля. А Витек зарылся лицом в подушку и надолго замер, пропитывая ее слезами.

День клонился к вечеру, а Витек все никак не мог поверить и смириться с мыслью, что нет больше дома, в котором он родился и прожил всю жизнь, как нет уже и его обитателей. Кровавая птица войны одним махом уничтожила семейное гнездо Сенчуковых, а злополучный прилет злополучного снаряда американской гаубицы М 777 расколол жизнь самого чудом уцелевшего Витька́ на две совершенно разные части: безоблачное солнечное «до» и свинцово-тяжелое, неизлечимо больное и беспросветное «после».

Вся жизнь Витька́ до случившейся трагедии прошла в Степном – обычном шахтерском городке. На его окраине возвышался железобетонный копер с подъемным механизмом шахты, а в центре рядом с администрацией красовался памятник Ленину в окружении трехэтажных жилых корпусов, за которыми начинался, уходя в степь к островерхим терриконам, частный сектор с черными от угольной пыли зимой и летом улицами и подворьями. Городков таких и поселков было не счесть в шахтерском краю, и все они походили друг на друга, как близнецы-братья. Этот находился у самой границы, разделявшей братские когда-то республики одного огромного государства, ставшие со временем по воле и желанию дьявольских заморских кукловодов враждебными. А естественным рубежом была та самая речка за поселком, откуда ныне все чаще обстреливались жилые дома, больницы, школы, детсады, дома культуры и разные другие объекты сугубо мирной жизни, никоим образом войны не касающиеся.

Вместе тем, по обоим берегам этой речки издавна жил один народ единых славянских корней, который когда-то пришел сюда добывать лучший в мире уголь антрацит, не для красного словца названный «черным золотом». Он и сейчас, этот рабочий люд, шахтер и сталевар, продолжал считать себя единым народом и истинным хозяином этой земли, которой его хотели лишить и которую он, не щадя живота своего, отстаивал от всей этой нынешней фашистской сволоты.

Николай Ефимович Сенчуков числил себя плоть от плоти этого народа и считал святым долгом с оружием в руках его защищать. Примерно так объяснял он своим домочадцам свое решение влиться в ряды добровольцев.

Сказать, что Витек отца любил, значит, ничего не сказать: он его обожал! Отец был для него и кумиром, и ориентиром, и примером настоящего мужчины, и много кем еще. Витек с младенчества тянулся за отцом, был, по выражению бабушки, его «хвостиком». А отец, в свою очередь, относился к «хвостику» этому трепетно, хотя и достаточно строго, и с рождения старался задать ему верное, согласно собственному разумению и опыту, направление.

По настоянию Николая Ефимовича парня при рождении и Виктором нарекли. Мать малыша возражала. Ей хотелось назвать первенца Валентином, в память о безвременно почившем дедушке, ее отце. Но, как потом рассказывала она сыну, Николай Ефимович решительно воспротивился: «Что за имя, Валентин: то ли мужское, то ли женское? У мальчика имя должно быть однозначно мужским. – И заявил, как отрезал: – Назовем сына Виктором!»

На вопрос жены, почему именно так, Николай Ефимович сурово пояснил, что в переводе с языка древних римлян Виктор означает «победитель». А поскольку, продолжал рассуждать глава семейства, в каждом настоящем мужчине должна быть заложена воля к победе (для самого же Николая Ефимовича «стремление побеждать» было, помимо того, еще и сутью его профессии), то лучшего имени для мальчика и будущего мужа не сыскать.

Супруга пыталась возражать, говоря, что на свете много красивых звучных имен. Но Николай Ефимович продолжал гнуть свое. Дело не в благозвучности, сердился он, дело в сакральном смысле, который несет в себе каждое имя и по большому счету определяет весь жизненный путь человека и его судьбу. Не случайно же моряки говорят: как корабль вы назовете, так он и поплывет. «Поэтому, – как бы подводя черту, тоном, не терпящим возражений, говорил жене Николай Ефимович, – сыночка нашего мы и назовем именем, которое поможет ему преодолевать на своем пути все преграды и быть счастливым…»

Спорить дальше было бесполезно, и Витек обрел на всю оставшуюся жизнь имя настоящего мужчины с сакральным смыслом победителя.

Уходя воевать, Николай Ефимович наказывал сыну:

– В мое отсутствие ты, Витек, остаешься единственным мужиком в доме. А значит, и семейный наш воз теперь в основном на тебе.

– Папа, я лучше с тобой воевать…

– А кто тыл будет обеспечивать? За хозяйством следить. И, главное, на кого я оставлю женщин наших: бабушку, маму, Настену? Кому, как не тебе, продолжать о них заботиться, поддерживать и беречь? – осек сына Николай Ефимович.

Тот сник, опустил голову.

– Ничего, Витек, ничего… – обнял его отец. – Здесь ты сейчас нужнее. Зато, когда вернусь с победой (а она обязательно будет за нами, даже не сомневайся), мы с тобой двойной тягой столько ли еще всего переделаем!.. Да и, сказать откровенно, никто тебя, Витек, в данный момент служить не возьмет. Тебе едва шестнадцать стукнуло. Почти два года до призывного возраста. Так что крепи наш тыл и береги женщин…

Дел дома действительно было невпроворот. А уж после ухода отца на войну тем более. Мать пропадала на работе, бабушка, угнетаемая болезнью, почти не вставала, за Настеной, шустрой одиннадцатилетней девчушкой, тоже нужен был глаз да глаз. А еще было хозяйство: дом, живность, сад-огород… Вот и крутился Витек, как белка в колесе. В школу он с прошлой осени, после того как ее разрушило очередным артналетом, ходить перестал. Многие стали ездить на автобусе в соседний райцентр доучиваться. Это было утомительно, отнимало много времени, а его Витьку и так не хватало. Учебу продолжать он отказался. Отложил до лучших времен. Вернется отец, тогда с ним и решим. Мама против такого варианта тоже не возражала.

«Вот и сберег… Всех сразу не стало, одним махом!.. – с трудом сдерживая рвущийся из груди стон, вернулся Витек от воспоминаний к страшной реальности. – Не выполнил наказ отца. Сам в том и виноват. Если бы встал чуть пораньше, не провалялся нескольких лишних минут в постели, глядишь, и успел бы до прилета снаряда увести женщин из дома и в погребе спрятать. А так, получается, что проспал гибель своих домочадцев…»

Колючий комок застрял в горле Витька́, и не получалось ни сглотнуть, ни откашлять. А когда, наконец, удалось протолкнуть по пищеводу внутрь себя, Витьку́ вдруг пришла мысль, а не есть ли собственная калечность ниспосланным свыше наказанием, суровым воздаянием за случившееся по его, пусть и не прямой вине? Витек, как и остальные в их семье, даже бабушка, до пенсии библиотекарша в поселковом ДК, не был глубоко верующим человеком, но при этой мысли его пробрал озноб.

Ближе к обеду следующего дня со стороны Незалежной показался темно-зеленый с красной звездой на порту армейский МИ-8. Готовые к эвакуации раненые и медперсонал госпиталя с нетерпением ждали его посадки. Вертолет сел точно в центр посадочной площадки. Когда двигатель заглох и лопасти главного винта устало обвисли, от левого борта немного отошла и скользнула вдоль него сдвижная дверь, освобождая входной проем, из которого был спущен металлический трап. Почти одновременно в днище хвостовой части кабины раздвинулись створки грузового люка, снабженного своим автономным трапом, и высадка-посадка началась.

В первую очередь выгружали раненых с передовой. Одни выходили из нутра вертолета через проем сдвижной двери самостоятельно, другие опирались на плечи санитаров. Были и те, кого выносили из грузового люка на носилках. Измученные болью, страданиями и усталостью, бойцы с передовой слабо реагировали на окружающее. Лишь те, кто одолевал путь от вертолета до полевого госпиталя самостоятельно, с любопытством посматривали по сторонам.

А готовые к эвакуации бойцы, уже немного оклемавшиеся в надувных стенах госпиталя, приветственно махали им, ободряюще выкрикивали: «Держитесь, братишки! Доктора вас тут подлатают, а уж там!..» Где находится это самое «там» и что «там» будет, никто, правда, из них не знал, поэтому и повисало оно в незавершенной фразе загадочным вопросом.

Витек тоскливо смотрел на тех и других – одних, еще не отошедших от военного пекла, других уже чуть оправившихся, пришедших в себя и даже повеселевших – и ему было стыдно. Стыдно за себя, что он, не нюхнув пороху, находится сейчас среди этих боевых ребят, получивших свои ранения и увечья, как и полагается доблестным бойцам, на полях сражений.

Работа по выгрузке раненых под командованием командира вертолета шла споро и много времени не заняла. А после короткого перерыва началась посадка тех, кого эвакуировали в тыловой госпиталь. «Тяжелых» заносили в вертолет по трапу головой вперед через тот же грузовой люк в хвосте на носилках, которые устанавливали в специальные трехъярусные модули-секции, начиная с верхнего яруса. Раненых, требующих особого наблюдения и ухода, размещали на среднем. Туда же поместили и носилки с Витьком.

Повернув голову к борту, вдоль которого размещались секции, Сенчуков обнаружил иллюминатор, но заглянуть в него не мог: усеченное туловище было крепко зафиксировано широкими ремнями к носилкам, пресекая любую попытку сменить положение. А так хотелось хоть глазком глянуть, как поднимается винтокрылая машина!

Посадка закончилось. Командир вертолета вместе с сопровождающим раненых медиком напоследок обошел салон, проверяя, все ли в порядке.

– Дяденька! – позвал Витек.

Вертолетчик остановился у его носилок.

– Тебе чего, боец?

– Я не боец. Я пострадавший, – счел нужным уточнить Витек.

Вертолетчик посмотрел на парнишку внимательнее. Командиру было лет под сорок, если не все сорок. По летным меркам возраст практически пенсионный. Многое он за годы службы повидал, в разных передрягах бывал. И каких только раненых и покалеченных не доводилось ему эвакуировать из разных горячих точек, спасать от верной гибели! Ничем вроде бы поразить уже невозможно… Но с таким и ему сталкиваться не приходилось. Не человек, а какой-то живой человеческий обрубок!

Вертолетчик непроизвольно передернул плечами и с трудом отвел от Сенчукова взгляд.

– И где ж тебя так угораздило, пострадавший?

– Снаряд… – нехотя выдавил из себя Витек и тут же попросил: – А можно к иллюминатору повернуться?

– Зачем?

– Посмотреть, как взлетать будем.

– Не положено! – отрезал вертолетчик. А после секундной паузы хмуро пробурчал: – Эка невидаль, взлет-посадка!..

– Для вас-то, конечно… А я никогда в жизни еще не летал: ни на самолете, ни на вертолете. И, может быть, уже и не полечу никогда…

В голосе парнишки зазвучала такая горечь и тоска, что у командира запершило в горле и защипало глаза. Вертолетчик вдруг почувствовал себя в том сложном положении человека, который должен, но по каким-то причинам и обстоятельствам не может выполнить последнюю волю умирающего.

Сопровождающий стоял рядом, чуть позади, и выжидающе смотрел на командира.

– Ослабь подпруги, – полуобернулся тот к нему, кивая на ремни, – и поверни к иллюминатору. Но смотри в оба… – Вертолетчик вздохнул: – Как-никак инструкцию нарушаем. А после набора высоты зафиксируй пацана в прежнем положении. И чтоб никому об этом ни гу-гу…

– Да нешто я не понимаю? – приобиделся, но и одновременно повеселел сопровождающий. – Все, командир, будет чики-пуки – инструкция останется довольной!

Командир удалился в пилотскую кабину. Сопровождающий ослабил ремни на носилках, повернул Витька́ к иллюминатору, обложил спереди и сзади подушками, снова стянул ремни, широко расставив ноги встал у края секции лицом к борту и удовлетворенно сказал:

– Ну, вот, так тебе ловчее будет в оконце смотреть…

Вертолет, между тем, ожил, под усиливающийся рев двигателей завибрировал всем корпусом. Следом заработал и винт, издавая лопастями хлюпающие звуки, словно шлепая ими по невидимой воде. Но вот звуки работающих мотора и винтов слились воедино, вертолет унял дрожь, плавно, почти незаметно оторвался от площадки и, зависнув над землей на несколько секунд, как бы говоря ей «до свидания», стремительно взмыл почти вертикально вверх.

Витек прилип лбом к плексигласу иллюминатора. Земля за бортом с той же скоростью, с какой вертолет набирал высоту, проваливалась вниз, в какие-то бездонные, как чудилось Витьку, глубины. Знакомые улицы, дома на них, сараи, бани, чересполосица огородов, шахтный копер, обогатительная фабрика и административно-бытовой корпус шахты, дом культуры горняков быстро уменьшались в размерах, а сам родной городок, чем выше поднималась винтокрылая машина, тем больше становился похожим на топографический план или крупномасштабную географическую карту. У Витька́, никогда не подымавшегося выше третьего этажа их поселковой школы, захватило дух.

Вскоре вертолет прекратил набор высоты и перешел в горизонтальный полет, оставляя позади островерхие, как шлемы русских богатырей, терриконы шахт, за которыми начались расчерченные лесополосами сочно-зеленые квадраты и прямоугольники полей пшеницы и кукурузы, уходящие к горизонту.

– Ну все, парень, – наклонился к Витьку́ сопровождающий. – Конец фильма! После набора высоты велено привести тебя в прежнее положение.

Сопровождающий сделал это быстро, ловко, как бы играючи, и, похлопав Витька́ по груди, отправился проверить, как там остальные его подопечные.

А у Витька́, да так, что ни вздохнуть, защемило в груди. К нему только теперь со всей больно режущей остротой стало приходить осознание того, что судьба выдернула его зачем-то из родного чернозема, как не доросшую и недозрелую морковку, и понесла обдуваемого чужими ветрами неизвестно куда.

Сопровождающий, обойдя раненых и убедившись, что все, слава богу, в порядке, вернулся к носилкам Витька́ и поинтересовался:

– Ну, как ты?

– Ничего… – отозвался Витек и спросил: – А куда мы летим?

– Пока подальше от войны, в один из тыловых госпиталей. Точнее сказать не могу. Нам, санитарам, ни знать, но говорить тем более о том не положено. Но, думаю, это не конечный пункт твоего маршрута. Скорей, пересадочный. Таких, как ты, очень тяжелых, обычно ближе к столицам отправляют. Там и медицина лучше, и условия. Подлечат хорошенько, реабилитацию пройдешь. Худо-бедно к новой жизни подготовят. А пока на место не прибудем, подремли…

Витек закрыл глаза. «…К новой жизни подготовят…» – отдавались в мозгу эхом слова сопровождающего. Что это будет за жизнь? Силился и никак не мог ее себе представить.

Под ровный шум винтов Витек впал в сонное забытье и вынырнул оттуда, когда внутри кабины воцарилась на короткое время непривычная тишина. Потом, покряхтывая, постанывая, стали подавать признаки жизни раненые. Из летной кабины показались командир с бортмехаником. Засуетился сопровождающий. Раскрылись створки грузового люка, отошла и скользнула вдоль борта сдвижная дверь. На борт поднялись два госпитальных санитара, и выгрузка раненых началась. Она и здесь продолжалась не более десяти минут.

Неподалеку от вертолета Витек увидел санитарный автобус с красным крестом на боку, их поджидавший. А за ним просторное летное поле и несколько больших и малых самолетов на нем. Когда прибывших разместили в салоне, автобус плавно тронулся и покатил от аэродрома к госпиталю, до которого добирались еще чуть ли не час.

«К новой неведомой жизни повез», – невесело подумал Витек и окончательно понял, что обратной дороги ему уже не будет. Разве что найдет его отец, и они вместе придумают, как им жить дальше.

Госпиталь, куда доставил их автобус с аэродрома, для Витька́, да и других эвакуированных вместе с ним, действительно не стал конечным пунктом. Все – и бойцы, и сами медики – звали его «пересыльным». Здесь шла своего рода «сортировка»: распределение по видам и тяжести ранений, по возможностям оказывать соответствующую медпомощь других лечебных заведений. Надолго здесь обычно не задерживались. Груз 300 из районов боевых действий и сопредельных территорий прибывал и прибывал. «Сортировка» работала и днем, и ночью. А с аэродрома доносился, не утихая, гул авиационных моторов. Самолеты и вертолеты то доставляли новые партии раненых и контуженых, то уносили на своем борту «отсортированных» бойцов по их назначению. Немало оставалось и тех, кто задерживался врачами для ликвидации возникших осложнений или проведения новой операции.

Среди последних оказался и Витек. Подготовка к эвакуации, эмоции, связанные с первым в его жизни воздушным перелетом и расставанием с родными местами, обустройство на новом месте – все это так или иначе, словно некая особенная анестезия, отвлекало от плачевного положения, в котором Витек неожиданно оказался, и связанных с ним душевных и физических мук. На новом же месте, в капитальных стенах больничного здания, построенного десятки лет назад, все как бы вернулось на круги своя. Опять стали до слез и зубовного скрежета донимать боли: и фантомные, и совершенно реальные. Особенно в местах ампутации.

Но теперь Витек, несмотря на всю болезненность и неприятность ощущений, относился к ним спокойней. Он уже знал от врачей и более опытных раненых, что послеоперационные боли есть следствие хирургического вмешательства, а травмированные при этом ткани как раз и становятся типичными и неизбежными причинами возникновения болевого синдрома. Слышал и о том, что процесс заживления занимает до полугода, а в тяжелых случаях, да если еще и с осложнениями, бывает, и значительно дольше.

Для Витька́ самым страшным осложнением оставалась гангрена. И риск ее возникновения и развития был большой. Видимо, по этой причине (подстраховаться) Витька́ снова уложили на операционный стол. Что хирурги делали с его и без того истерзанным телом, он, находясь в беспамятстве, не знал. Но когда отходил от наркоза, особенно сильные боли ощущал в культях ног и левого предплечья.

Витек пошевелил уцелевшей правой рукой, потом попробовал локтевой сгиб. Рука работала! И это его как-то сразу успокоило и даже утишило боль. Перед операцией он страшно боялся, что лишат его последней конечности. Обошлось! А боли, веря людям сведущим, со временем утихнут, а потом и вовсе исчезнут. Надо только набраться терпения. И Витек решил всецело положиться на всесильное время, которое, по утверждению все тех же бывалых, и жизнь спасает, и лечит. Вот только судьба-злодейка тихого спокойного времени для этого ему не давала.

Через неделю после операции Витька́ в госпитале произошло ЧП с трагическими последствиями. Вражеские беспилотники атаковали несколько объектов в городе, в числе которых был аэродром, товарный склад и госпиталь. Атаковали нагло, средь бела дня, намереваясь использовать мощные взрывные устройства. ПВО ликвидировала БПЛА. Кроме одного, который успел сбросить боеприпас на территорию госпиталя.

Боеприпас угодил в центральную площадку перед главным корпусом и пищеблоком, где в это время прогуливались несколько «ходячих» раненых и, выбрав свободную минутку, позволяли себе чуть-чуть передохнуть на свежем воздухе свободные от срочных дел медработники.

Взорвавшийся боеприпас нанес госпиталю немалый урон. Но материальный ущерб показался мелочью, когда позже выяснился истинный масштаб трагедии. Жертвами взрыва стали несколько человек. Еще больше было покалечено. Как среди тех, кто прибыл залечивать боевые раны, так и среди тех, кто этим занимался.

Витек услышал звук взрыва, почувствовал всем своим обрубленным телом, как содрогнулись кирпичные стены старого больничного здания, роняя осколки выбитых взрывной волной стекол, и ему почудилось, что не в больничной палате он, а снова на пороге летней кухни, когда остается сделать ему всего шаг до незримой черты, которая разделит его жизнь на «до» и «после» рокового прилета снаряда. И до того явно и зримо это привиделось, до того болезненно отозвалось внутри Витька́, что, как и в тот раз, он потерял сознание.

Когда, очнувшись, Витек открыл глаза, он увидел себя на носилках, расположенных прямо на полу какого-то довольно просторного овального помещения среди нескольких рядов таких же по обе от него стороны. Под ровный непрекращающийся гул помещение время от времени легонько куда-то проваливалось, словно попадая на невидимый ухаб, но тут же выравнивалось, продолжая движение. И, похоже, не по земле, а воздуху. Но, судя по звуку моторов, это не был вертолет.

Витек повернул голову направо и спросил бородатого мужика на соседних носилках:

– Где это мы?

– В военно-транспортном ИЛ-76. Медицинский вариант.

– А куда летим?

– Говорят, куда-то в Подмосковье, в какой-то тамошний госпиталь.

– Сколько здесь народу!

– Да, емкий самолетик, много за раз может унести.

– А как я на нем оказался!

– Как, как… Как и другие тут, после атаки беспилотника стали нас, особенно тяжелых, срочно раскидывать по другим госпиталям, подальше от границы.

– Ничего не помню! – пожаловался Витек.

– Как же ты будешь помнить, если после взрыва сразу отрубился и в сознание не приходил. Контузия, наверное, – вздохнул бородач, а Витек вспомнил, что и в госпитале этот мужик был его соседом по палате.

– А долго нам еще лететь?

– Санитар говорил около трех часов. Так что можно еще вздремнуть, – зевая, отозвался бородач и повернулся на другой бок.

Витек сомкнул веки. И увидел бабушку. Но не на привычной ее кровати, а почему-то на белом пушистом облаке в голубом небе. Она печально смотрела на него и что-то говорила. Витек напряг слух, услышал: «Вот оно как повернулось, внучек ты мой ненаглядный! Я уже отмучилась, а тебе путь мучений, судьбой уготованный на всю оставшуюся жизнь, еще предстоит. И за что? Ведь и согрешить-то ни в чем не успел!»

Лицо бабушки сморщилось, глаза ее стали наливаться слезами. Витек рванулся к ней, чтобы обнять, успокоить, как вдруг из облака, на котором она лежала, хлынул дождь, а само оно стало с реактивным ревом стремительно удаляться…

Витек открыл глаза и почувствовал, что самолет, мягко, но, ненадолго проваливаясь в пустоту, снижается.

Аэродром, на который приземлился самолет, был окружен густым смешанным лесом. Через него пролегало и асфальтированное шоссе, упиравшееся в железобетонный забор, за которым прятались среди аллеек и газонов больничные корпуса. На КПП госпиталя, как бы предупреждая, что это военный объект, дежурили часовые с автоматами.

Когда автобусы с ранеными оказались на территории госпиталя, началась знакомая Витьку процедура выгрузки раненых, сортировки по видам и тяжести ранений, врачебный осмотр, санитарно-гигиеническая обработка, оформление и размещение по палатам. Более сотни раненых доставил военно-транспортный борт. Со всеми следовало разобраться…

Этот, третий на счету Сенчукова госпиталь специализировался преимущественно на реабилитации раненых с ампутированными конечностями. Так что безногими и безрукими здесь было не удивить.

Тем не менее, появление в его стенах Сенчукова не осталось без внимания. Такого калеки медработники этого госпиталя припомнить не могли. Ловя на себе то жалостливые и сочувственные, то изумленные (мол, чего только на белом свете не встречается), то разных других оттенков взгляды, Сенчуков ежился, ощущая себя заспиртованным уродом из кунсткамеры, наподобие тех, что были изображены в книге, которую не так давно обнаружил он на стеллажах поселковой библиотеки. Он читал и перечитывал ее, рассматривал иллюстрации и тоже очень удивлялся, насколько изощренной в своих проявлениях бывает природа.

В предыдущих госпиталях, где был Сенчуков, внимание раненых сосредоточивалось обычно на себе самих: сначала на ожидании операций, затем на послеоперационных болях, сопровождавших заживление и выздоровление. Здесь же, когда операционные тяготы для большинства оставались уже позади, раненые, начинавшие привыкать к своему, по их ироничному определению, «недокомплекту», вырываясь из кокона собственных страданий, с удивлением обнаруживали, что в «недокомплекте» своем они не одиноки, а у некоторых он даже больше. И это приносило некоторое облегчение.

Но Сенчукову подобного рода ощущения были пока неведомы. Он с нетерпением ждал, когда определят в палату, где его примет в объятия больничная койка, и он сможет, наконец, укрывшись с головой казенным одеялом, отгородиться от остального мира и вздохнуть спокойно.

Однако до вожделенного покоя было пока еще далеко. Уже в приемном покое возникла проблема.

– А документы, удостоверяющие личность, у тебя есть? – перелистав тощенькую медкарту, заведенную еще в полевом госпитале, спросила дежурная медсестра, регистрировавшая вновь прибывших.

– Вот же! – кивком головы показал Витек на медкарту.

– Это документ медицинский. Сюда записываются сведения о ранениях и болезнях. Ну и основная информация о самих военнослужащих. А ее в карте твоей – кот наплакал. Да и та, как я поняла, с чужих слов записана. Ну, да… – регистраторша заглянула в конец карточки. – Записано со слов гражданки Шевчук Полины Дмитриевны…

– Это соседка наша, тетя Поля, – пояснил Витек. – Сам-то я ничего не помню, без сознания был.

– Короче, Сенчуков Виктор Николаевич, нужен паспорт или военный билет, а лучше и то, и другое для подтверждения личности.

– У меня их нет, – признался Витек. – То есть они были: и паспорт, и приписное… В верхнем ящике комода в зале лежали. Но когда снаряд в дом наш попал, ничего не стало: ни мамы с бабушкой, ни сестренки. А уж документов и подавно… – Голос парня дрогнул; он стиснул зубы, подавляя стон, гримаса боли исказила его лицо.

– А ты как живой остался?! – не отрывая взора от компьютера, спросила регистраторша.

– Я в летней кухне ночевал. Она у нас отдельно от дома стоит. Потому, наверное, меня и не убило, только покалечило, – отозвался Витек и, всхлипнув вдруг, не совладав с собой, поспешил закрыть уцелевшей рукой лицо.

Санитар, доставивший Витька на инвалидной коляске в приемный покой, поглаживая по плечам, стал успокаивать. А регистраторша, оторвавшись от медкарты и компьютера, взглянула на Сенчукова более пристально и словно увидела заново, обнаруживая, что у парня нет ног и левой руки, да и на правой недостает пальцев.

– О, Господи! – пораженно воскликнула она, откинувшись на спинку стула.

– Ну, я пойду, другие раненые ждут, – сказал санитар и удалился.

И тут же появился в регистратуре дежурный врач.

– Оформила? – показал на Сенчукова.

– Так я не поняла, как с ним быть? – пришла в себя регистраторша. – Без документов, к армии отношения не имеет.

– Да знаю-знаю, – поморщился врач. – Оформляй как гражданское лицо, пострадавшее от боевых действий. Поэтому и пребывание его в военном госпитале вполне законно.

– А начальник что скажет?

– Ну что он может против закона сказать? Конечно, возникнет ряд проблем: от юридических до медицинских. С теми же документами… Но будем разбираться. А пока оформляй в хирургию. Все равно им расхлебывать. Да и начальник раньше завтрашнего дня не появится.

– И то верно, – облегченно вздохнула регистраторша и кивнула на Сенчукова: – А его в санпропускник?

Дежурный врач с сомнением посмотрел на свесившего голову заморившегося Витька:

– Особой нужды не вижу: покровы чистые, педикулеза нет. Пусть палатная протрет влажным полотенцем и ладно на сегодня.

Врач ушел. Регистраторша еще несколько минут возилась с оформлением. Потом выглянула из кабинета и кого-то (Витек не расслышал) позвала. Она не успела дойти до своего стола, как в проеме двери показалась молодая женщина в салатового цвета медицинском костюме.

– Забирай, Света! – показала регистраторша на Сенчукова. – Твой пациент. Вези в триста восьмую.

Медсестра усадила Сенчукова в коляске поудобнее, проверила ремень безопасности (тепло ее рук растекалось по телу и казалось Витьку́ лучше всякой физиотерапии) и, толкая коляску впереди себя, покатила ее из регистратуры.

По пути к лифту спросила:

– Боец, а звать тебя как?

– Я не боец, товарищ доктор, я гражданский.

– Так и я не доктор, а медсестра. Зовут-то как?

– Сенчуков Виктор Николаевич! – отчеканил Витек.

– Ишь ты, по имени-отчеству себя величаешь, – усмехнулась медсестра. – ФИО твое я уже и так знаю – из медкарты. Я спрашиваю, как тебя по жизни звали: родные, одноклассники, друзья. Не обращаться же к тебе каждый раз по ФИО. Ты ведь не начальник какой. Попроще-то как?

– Витя я. А вообще-то меня все вокруг Витьком кличут. С самого детства. Да и сейчас, в госпиталях…

– Вот это другое дело, Витя-Витек. Коротко и даже как-то нежно, – обнажила медсестра в очаровательной улыбке ровные белые зубы и представилась ответно: – А я Любимцева Светлана Андреевна, вот как тут написано, – ткнула она в бейджик на лацкане медицинского костюма. – Палатная или, по-другому, постовая медсестра. Не обижусь, если, как большинство других моих раненых, будешь звать просто Светланой. Ты теперь мой подопечный. Не возражаешь?

Витек в знак согласия мотнул головой.

– Ну, и славненько!

Светлана подкатила Витька́ к лифту, нажала кнопку вызова. Витек попытался повернуться, чтобы получше разглядеть медсестру. Она поняла это по-своему. Повернула коляску к себе, присела на корточки и стала в ней что-то поправлять. Витек, пользуясь моментом, жадно ее разглядывал.

Писаной красавицей она не была. Опытный сердцеед ничего особенного в ней не нашел бы. Тем не менее, эта молодая, веселая, несколько разбитная женщина многие взоры к себе притягивала. И миловидным голубоглазым личиком с ямочками на щеках, круглым подбородком и неширокими, чуть выступающими скулами под шапкой темно-русых, слегка вьющихся волос, и весьма выразительными формами, и тем, как мило прикусывала она нижнюю губу, но более всего, пожалуй, своим природным обаянием.

Витек к записным сердцеедам никак не относился, даже в пору «любви и страсти нежной» еще не успел окунуться, потому, наверное, легко попал под это обаяние. Но, может, просто «пора» подоспела, а с нею в нужное время и в нужном месте ему предстало «виденье» в облике медицинской сестры, облаченной в салатовый медицинский костюм.

Светлана поднялась, взгляды их встретились, и Витек понял, что пропал: стрела Амура пронзила его беззащитное сердце.

Подошел лифт. Они поднялись на этаж хирургического отделения, и еще через минуту Светлана вкатила коляску с Витьком в палату № 308.

Сенчуков с любопытством обзирал достаточно просторное и светлое помещение с четырьмя специальными больничными койками, расположенными по периметру палаты: две вдоль стены с широким окном, две другие у торцевых стен палаты. Три койки были заняты, четвертая, ближе к входу, пустовала. Возле нее Светлана и остановила коляску.

– Принимайте, братишки, пополнение! Это Витек. Знакомьтесь, а я пойду, постельное белье и пижаму ему принесу.

Все трое с интересом уставились на Сенчукова, а рыжебородый, возрастной уже мужик на стуле возле одной из коек у окна констатировал, имея в виду появление новичка:

– Вот теперь полный комплект.

– Этот надолго, – отсканировав Сенчукова взглядом, уверенно заявил сосед рыжебородого, в противоположность ему жгучий брюнет со смолисто-черной бородкой. А рыжебородый, словно желая окончательно в чем-то убедиться, сказал:

– Значит, твой позывной Витек?

– Да нет у меня никакого позывного. Витя я, Сенчуков. А Витек ко мне с детства прилепилось. Так до сих пор и кличут.

– А тебя разве не с «передка» привезли… такого покалеченного? – удивился рыжебородый.

– Нет, – признался Сенчуков. – Я, правда, просился на войну, но меня не взяли – возрастом не вышел. Семнадцатый год мне, допризывник еще, вот и…

– Тогда где же тебя так… – снова подал голос жгучий брюнет.

Вопросу Сенчуков не удивился. За время, прошедшее после случившегося, ему не раз и не два приходилось рассказывать о своей трагедии. И с каждым разом делать это становилось все тяжелее. Но, обретая опыт госпитального общения, Витек все отчетливей понимал, что здесь не праздное любопытство, а желание раненых и покалеченных понять и почувствовать, что за человек вливается в их специфическую компанию, связанную общей бедой и режимом военной лечебницы, впишется ли он в нее. А, понимая, не обижался, не отмахивался, а честно рассказывал о себе и о том злополучном утре с прилетом шального снаряда американской гаубицы, сделавшего его безнадежным калекой-обрубком и сиротой.

Слушая и глядя на Сенчукова, многим тяжелораненым и ампутированным невольно приходила мысль, что им в сравнении с этим парнишкой еще повезло. Ну, не хватает ноги или руки, ну, там, сразу того и другого, ноги и руки; на худой конец, обе ноги ампутированы, зато руки целы. А тут три конечности по самое не могу. Да и оставшаяся неполноценная. Обрубок, в общем. Не приведи, Господь!

Привычно повторил все, что с ним случилось, Витек и сейчас.

– Н-да, дела… – покачал головой рыжебородый. – Ладно, Витек, давай знакомиться. Я – Говоров Михаил Иваныч. Можно просто Иваныч. Позывной Рыжик.

Опираясь на тумбочку, он поднялся, взял прислоненный к ней костыль и с его помощью направился к Сенчукову. Только сейчас Витек заметил, что мужик лишен правой ноги до колена и левой руки по локоть. Со словами «будем знакомы» Михаил Иванович и протянул Витьку правую руку.

Представились и остальные. Брюнета звали Георгием Яресько (позывной Победоносец), а стриженного «под нуль» белобрысого парня – Евгением Чумичевым (позывной Чума). Оба с «недокомплектом»: у Георгия отсутствовала левая нога выше колена, у Евгения правая.

Вернулась Светлана со стопкой постельного и нательного белья, поверх которого лежала аккуратно сложенная светло-синяя, разлинованная вертикальными узкими белыми полосками пижама. Точно такие были и на сопалатниках Сенчукова.

Медсестра стала заправлять постель, а Михаил Иванович, развернув пижамный комплект, с сомнением разглядывал полосатые штаны.

– Что-то не так, Иваныч? – спросила Светлана.

– Так ведь они, – прикладывая их к своему животу, отозвался тот, – на мужика с целыми ногами рассчитаны. А Витьку-то, пожалуй, длинноваты будут.

Медсестра выхватила штаны, покрутила перед собой.

– Вот дура! – ругнула она себя. – И ведь ни к чему! Ладно, ребята, вы пока обитель свою покажите, помогите парню умыться, нательное надеть, а я побегу – пусть укорачивают да подшивают.

– И левый рукав надо ушить, – подсказал Иваныч, извлекая по ходу из ящичка тумбочки клеенчатый портновский метр. – Давай мерку снимем, чтоб потом не переделывать сызнова.

Сначала он промерил расстояние от середины живота до окончания культей ног, потом предплечье до культи левой руки и протянул бумажку с цифрами медсестре.

– Ой, Иваныч, что бы я без тебя делала! – радостно воскликнула Светлана и выпорхнула из палаты.

– Вот стрекоза! – добродушно усмехнулся Иваныч и повернулся к Сенчукову: – С нами познакомился, теперь – с обителью. Тебе в ней долго жить придется. – И покатил одной рукой коляску Витька по палате, подпирая себя с другого бока костылем. Получалось у него это на сторонний взгляд без особых усилий. Объехав помещение и показав, где и что находится, Иваныч вернул коляску с Витьком на место со словами:

– Милости просим в наш заповедник ампутированных.

– Заповедник?

– Так пациенты, да и сами врачи, госпиталь наш неофициально называют.

– Думаю, не только наш, – сказал Яресько. Недавно по «ящику» информация прошла, что половина наших раненых бойцов подверглась ампутации. Половина! А если учесть, что раскиданы эти ампутированные чуть ли не по всем госпиталям страны, заповедник можно считать всероссийским.

– А почему так много – половина?

– Да война, Витек, нынче такая – в основном минно-артиллерийская. У тебя это тоже не первый госпиталь, и ты, наверное, заметил, что характер ранений преимущественно осколочный. Осколки артиллерийских снарядов, но чаще всего мин. Либо на противопехотную солдат наступит, и в клочья его разнесет, а в лучшем случае руки-ноги оторвет, либо под минометным огнем то же самое с ним случится. Специалисты утверждают, что семьдесят процентов общего числа ранений – это минно-взрывные травмы.

– Еще и «птичек» не забудь! – подсказал Чумичев. – Совсем еще недавно и понятия не имели про какие-то там дроны да беспилотники. А сейчас – грозное оружие!..

К ужину Витек был умыт, причесан и переодет в ушитую до нужного размера фирменную госпитальную пижаму.

Кормила Витька́ Светлана. Отрезала кусочек котлетки, накалывала вилкой и отправляла ему в рот, потом цепляла ею картофельное пюре и снова в рот, затем заставляла куснуть хлебушка и запить, поднося к губам стакан с чаем. И так раз за разом.

Процедура Сенчукову знакомая. В предыдущих госпиталях его кормили таким же макаром, с ложечки-вилочки, только все больше какие-то безликие, не первой молодости тетки-нянечки. Поначалу Витьку претила такая кормежка, но постепенно стал привыкать, да и не мог (особенно после операций) самостоятельно принимать пищу. Поэтому покорно открывал рот, почти не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Но сегодня его потчевала прекрасная молодая женщина, поразившая его в самое сердце. От нее исходил сложный букет больничных запахов и косметики, который показался Сенчукову слаще всех ароматов на земле. Витек проглатывал очередную порцию котлетки, отправленную медсестрой ему в рот, и ему хотелось от нее самой откусить хотя бы крохотный кусочек. Поэтому впервые, наверное, за многие дни ел он с большим аппетитом, с удовольствием открывая рот навстречу очередному кусочку котлеты из теплых рук Светланы.

А ночью, оказавшись, наконец, в постели, о которой мечтал весь нынешний суетный день, Витек еще долго не мог уснуть, неслышно шепча в разных вариантах имя медсестры: Светлана, Света, Светушка, Светочка, Светик… А еще разные производные от него – Светик-Семицветик, светлячок, светоч… Сенчуков поворачивал ее имя и так, и эдак, чуть ли не на зуб пробовал. Отныне он видел ее лучом света в своем темном царстве. И, отходя ко сну, ощущая ее рядом с собой, убаюкивал: «Спи, моя Светлана…»

Но спал Витек, измотанный перелетом и обустройством на новом месте, почти без снов. Только под утро приснился отец. У него выходной, и в кои-то веки он на целый день свободен от беспокойной горноспасательной службы. Тем более что день этот – суббота, а, стало быть, и у жены выходной, вся семья в сборе, и за обедом можно хлопнуть пару стопок самогонки, закусив разносолами из собственного огорода, и помечтать о настоящем отпускном отдыхе, которого у Сенчуковых давным-давно не было.

Работа на шахте, домашнее хозяйство отнимали у Сенчуковых почти все свободное время. А прикованная к постели бабушка и вовсе связывала их по рукам и ногам. Поэтому отдых где-нибудь на пляжах турецкой Анталии, греческого Родоса или Крита и даже на недалеком от них Черном море Сенчуковым был фактически заказан. О нем можно было только мечтать.

Что Николай Ефимович и делал, слегка захмелев. Правда, мечты его не отличались разнообразием и оригинальностью. Приняв на грудь очередную порцию, Сенчуков-старший начинал обещать детям (жена давно не воспринимала его обещаний всерьез): «Вот расхлебаемся, ребята, чуток с делами-заботами и рванем куда-нибудь к морю, или в столицы наши съездим: Москву посмотрим, Питер…»

Но обещания оставались обещаниями. А отпускные дни главы семейства ограничивались, как правило, собственной усадьбой с огородом, где всегда находилось чем заняться, да выездами на рыбалку с ночевкой, куда Николай Ефимович обычно брал с собой Витька́. Но до прудов, где ловили карася, было недалеко: на своем стареньком «Жигуленке» они добирались за час. Чуть дальше райцентр, где Витьку́ довелось побывать дважды: один раз он получал там паспорт, а другой – приписное свидетельство.

И вот теперь Витек под Москвой. Говорят, от госпиталя до нее примерно столько же, как от их поселка до райцентра. Только, похоже, ему это расстояние уже не преодолеть и столицы не увидеть, – с горечью подумал Витек, просыпаясь, – как, впрочем, если бы и в самой Москве оказался. Нет, не о такой поездке в столицу ему мечталось…

На следующее утро Сенчуков проснулся, когда еще не было восьми. С помощью Яресько и Чумичева сделал туалетные дела, облачился в ушитую, подогнанную под его нынешние размеры синюю в белую полоску больничную пижаму. А когда ребята выкатили его коляску обратно в палату, Витек увидел возле своей койки незнакомую женщину в такого же, как и у Любимцевой, салатового цвета медицинском костюме. Была она старше Светланы и по сравнению с ней показалась Витьку невзрачной серой мышкой.

Увидев Сенчукова, женщина замерла то ли в испуге, то ли в удивлении. Но тут же, стряхнув оцепенение, повернулась к Говорову:

– Никак пополнение у вас, Иваныч?

– Да, Валя, вчера поступил, тяжелый, – подтвердил Михаил Иванович.

– Вижу, что не легкий.

Женщина удалилась.

– Кто это? – спросил Сенчуков.

– Сменщица Светланы. Медсестра Валя. Но ты ее лучше по имени-отчеству зови – Валентина Федоровна. Баба она серьезная, у нее не забалуешь. Они со Светкой друг друга меняют, – пояснил Говоров.

Валентина Федоровна вскоре вновь появилась в палате, катя перед собой сервисную медицинскую тележку с завтраком, состоящим из сосиски с гарниром, овсяной каши и чашки кофе. Она подкатила тележку вплотную к коляске Сенчукова.

– Да, забыла спросить: как звать-то тебя?

Он собрался сказать по привычке – Витек, но замялся и выдавил из себя:

– Виктор.

– А я Валентина Федоровна. Ладно, ты завтракай пока, а мне надо еще в триста шестую наведаться.

Она направилась к выходу и со спины вовсе не казалась безобидной мышкой. Напротив, от широкой спины и бедер ее исходила какая-то гнетущая энергия, от которой Витек сразу же почувствовал себя очень неуютно.

Витек взялся за завтрак. Двупалой клешней уцелевшей руки он попытался ухватить вилку. С первой попытки не удалось. Потом понял, что одного этого мало: надо еще удержать ее и донести до тарелки с сосиской и картофельным пюре. Рука с зажатой в усеченной ладони вилкой выписывала замысловатые кренделя и никак не желала двигаться по назначению. Наконец, словно смилостивившись, воткнулась зубьями сосиске в бок. Теперь надо было проделать обратный путь, отягощенный сосиской. Он оказался еще более трудный. Нанизанная на зажатую в ампутированной горсти Витька́ вилку сосиска гуляла по воздуху, как дирижерская палочка, поднимаясь все выше к губам Сенчукова. Но, даже оказавшись на их уровне, не спешила попасть в рот, уходя от него то вправо, то влево, то подскакивая к носу, то опускаясь к подбородку, пока вообще не сорвалась с вилки и не упала обратно в тарелку. Витек вспомнил, с каким наслаждением ел вчера из рук Светланы, и с ненавистью смотрел на сорвавшуюся с его вилки сосиску, не зная, что делать дальше: пытаться снова донести до рта или отказаться от завтрака.

– Федоровну дождись, пусть покормит, – посоветовал Чумичев. – Это в ее обязанности входит.

– Ага, дождешься ее… – возразил Яресько. – Не разбежится!

– А я и ждать не буду. Она мне не нравится, – признался Сенчуков. – Лучше голодный останусь.

– Так она не котлета, чтобы нравиться или не нравиться, – ухмыльнулся Чумичев.

– Ну, а вот Светлана!.. – неожиданно для самого себя выпалил Сенчуков и тут же прикусил язык, опуская глаза, боясь, как бы сопалатники не заметили его к ней интерес.

– Светушка – совсем другое дело! – воскликнул Яресько. – Понимаешь, Витек, это разные типы женщин. Светушка – лучистая, теплая, отзывчивая и очень такая свойская. А эта…

– Синий чулок, баба в футляре, – сформулировал за него Чумичев.

– Ага. У нее и позывной меж нас Синий Чулок, – добавил Яресько.

– И как только ее муж терпит? – сказал Чумичев.

– А куда ему деваться, подкаблучнику? – пожал плечами Яресько. Она в доме хозяйка, а не он.

– У нее и муж есть? – удивился Сенчуков.

– А то! И муж – объелся груш, и дети – все есть. И все перед ней равняйсь, смирно!

– Ладно, – урезонил обоих Иваныч, вставая со стула и поудобнее прилаживая костыль под мышкой, – будя бедной Вале косточки мыть. Все мы разные и у каждого свои тараканы. – И уже Сенчукову: – А завтрак, Витек, надо скушать. Чего добру пропадать? Да и силенки тебе и нам всем нужно поддерживать. Сделаем, давай, так. С завтраком сегодня я тебе помогу расправиться, дальше – по кругу: Жора, Женя, снова я… Здесь, Витек, как и «за ленточкой», выручка и взаимопомощь всегда в цене. Но и ты не плошай, учись жить заново. И начни с самостоятельного приема пищи. Тренируйся вилку-ложку беспалой клешней держать. Не боись, не ты один через это проходишь! – тряхнул Иваныч изуродованной рукой.

У сервисной медицинской тележки возле Сенчукова он присел на стул Витька́ и, ловко орудуя вилкой и ложкой, взялся его кормить. Яресько с Чумичевым тем временем отправились в столовую.

– А ты? – спросил Витек.

– А я – уже. Я к открытию прихожу и во первых рядах сражаюсь с пропитанием. Я и на «передке» обычно первым трапезничал. Еще с гражданки так привык. – Говоров посмотрел на наручные часы, сказал озабочено: – Что-то пацаны в столовке засиделись. Вот-вот обход начнется.

И тут же, словно только и ждали от Иваныча это услышать, на пороге палаты возникли улыбающиеся Яресько с Чумичевым.

– Явились, не запылились, два веселых гуся! – ответно расплылся в добродушной улыбке Говоров. – Обход же на носу!

Через несколько минут в палате появилась целая процессия медиков во главе с рослым, крутолобым, со щеточкой седых усов мужчиной в военной форме, поверх которой был накинут белый халат. По правую руку от него тоже в белом халате, но застегнутом на все пуговицы, шагал коренастый брюнет, стриженный под бобрик. Едва поспевая, шагали за ним еще двое мужчин ростом пониже и габаритами поменьше, в одинаковых салатовых медицинских рабочих одеяниях с короткими рукавами и клинообразным вырезом на шее. В одном Сенчуков сразу узнал вчерашнего дежурного врача. Другой, хотя и достаточно молодой, но уже лысеющий, был худощав, серьезен и строг лицом. Впечатление усиливали очки в темной массивной оправе. Замыкала процессию Валентина Федоровна, испуганно зыркая по сторонам, все ли в надлежащем порядке.

– Ну что тут у вас? – едва войдя в палату, недовольно спросил мужчина в военной форме.

– Так вот, Никандр Васильевич, смотрите! – показал вчерашний дежурный врач на Витька́. – Сенчуков Виктор Николаевич. Из последнего поступления. Экземплярчик, доложу вам, из ряда вон, можно сказать, уникальный. Парная ампутация ног, нет левой руки до плеча и трех пальцев на правой. Еще и, судя по всему, неглубокие осколочные ранения в разных частях тела, на лице и шее. Плюс ко всему контузия.

Никандр Васильевич молча созерцал Сенчукова, покачивая головой, потом, отступив на шаг от его кресла-каталки, спросил:

– И где ж его так? На авдеевском направлении, наверное. Там сейчас горячо. А, боец? Под Авдеевкой тебя?

Сенчуков помотал головой и назвал свой поселок.

– А это, Игорь Владимирович, где? – спросил Никандр Васильевич дежурного врача.

Тот пожал плечами. А Сенчуков пояснил:

– Это в Ростовской области, у границы с Украиной. Укры нас в последнее время часто обстреливали. А в тот раз попали в наш дом и вот… – кое-как сдерживая слезы, Витек очередной раз рассказал о том злополучном утре.

– Так ты даже не военнослужащий? – почему-то раздосадованно сказал Никандр Васильевич.

– Нет, – подтвердил Сенчуков. – Я – допризывник. Хотел с отцом добровольцем уйти – не пустили. Лет не хватает.

– Ну, дела! – нервно забарабанил пальцами Никандр Васильевич по тумбочке Сенчукова и, возвысив голос, спросил: – Тогда почему он здесь, Игорь Владимирович, в военном госпитале, на каком основании?!

– Так, это… Как гражданское лицо, пострадавшее от боевых действий. На основании этого и пребывание его в военном госпитале вполне законно.

– Н-да… – поскреб затылок Никандр Васильевич и, обращаясь уже к коренастому брюнету, не проронившему за все время ни слова, сказал: – Нахлебаемся еще мы с ним. А ты, Диман… Дмитрий Ильич, к-хе-кхе… в первую очередь…

И молча двинулся на выход. Поспешили за ним и остальные. А тот, который в очках, возле Сенчукова задержался.

– Ну, давай, знакомиться, Сенчуков. Я – твой лечащий врач, Сергей Александрович Реутов. Работа нам с тобой по выздоровлению предстоит большая.

– А эти, что с вами пришли, кто будут? – поинтересовался Витек.

– Эти? Это отцы-командиры! Никандр Васильевич Лучинецкий – начальник госпиталя, а который Диман – Дмитрий Ильич Радкевич, начальник хирургического отделения. Ой, ладно, еще увидимся! Побегу, пока начальство моего отсутствия не заметило, – заторопился Сергей Александрович.

– Мировой парень, хоть и молодой еще! – сказал Говоров, когда тот исчез за дверью. – И хирург от Бога, и трудяга, каких поискать. С весны до осени пахал как проклятый без выходных и проходных. Раненых было, как никогда, много – запарка. Так он, бывало, и ночевал тут. Прикорнет где-нибудь, покемарит и дальше за работу. А недавно, когда чуть полегшее стало, ему небольшой, дней на десять, отпуск дали. Вот он сегодня из него вышел. Так что, Витек, нам, можно сказать, повезло с лечащим врачом.

С обедом Сенчукову помогала Валентина Федоровна. Она подносила ложку с супом к его губам и сурово командовала: «Рот открыл!» А когда Витек покорно выполнял команду, метала ему содержимое ложки во глубину ротовой полости, как кочегар в топку совковую лопату угля, одновременно приказывая: «Рот закрыл!» От этих ее окриков пища теряла вкус и пропадал аппетит. Витьку́ же хотелось только одного – чтобы трапеза быстрей завершилась.

Еще хуже в смысле собственной беспомощности обстояли дела с отправлением естественных потребностей. В госпитале для «тяжелых», кроме «утки» использовали большеразмерные подгузники для взрослых, которыми снабжали в основном волонтеры да родственники, а также «троны» – передвижные туалеты для неходячих. Сесть на «трон», чтобы сходить по большому, было для ампутированных одновременно и проблемой, и настоящим приключением.

После обеда, когда по расписанию значился сон-час, во время которого пациенты должны были находиться, по выражению Говорова, на своих «плацкартах», Иваныч, устраиваясь удобнее на больничной койке, сказал:

– О тебе, Витек, мы кое-что из вчерашнего твоего рассказа уже знаем. Пора и нам ответно исповедаться. Возражений нет?

«Нет, Иваныч, нет…» – вразнобой откликнулись Яресько с Чумичевым, а Сенчуков молча покачал головой.

– Тогда начну с себя. На свете я уже более полувека прожил. Срочную тридцать лет назад отслужил и никак не думал, что снова в армии окажусь и даже воевать буду. Последние лет двадцать на гражданке я был дальнобойщиком. Сам-то я с Урала, из Перми. Там дом мой, семья – две дочери, сын-последыш. А исколесить по роду деятельности пришлось со своей фурой пол-России. И дальше бы колесил, да пришла пора с военного учета сниматься.

Мне бы припоздать с этим делом на пару месяцев, в очередной рейс умотать – глядишь, пронесло б. А я как умная дисциплинированная Маша поперся в военкомат. Тут меня и прижучили мобилизацией. Какая мобилизация, говорю, мне уже полтинник стукнул! А военком: «Э, нет, тебе еще день до снятия с учета!» Я-то, дурак, в девять утра в военкомат приперся. Короче, мобилизовали.

Потом вместе с такими же, как и я, невезучими пару недель позанимались на полигоне, постреляли по мишеням. А дальше распределили по частям и вперед и с песней! И вот что интересно, если «срочную» я проходил мотострелком, то после нынешней мобилизации попал вдруг в разведгруппу. Причем без спецподготовки. Но тогда многое приходилось на ходу осваивать.

Ладно, оказался я «за лентой»[1], да еще на самом «передке»[2]. Группа наша постоянно находилась в двух-трех сотнях метров от окопов укров. Мы высматривали вражеские цели и наводили нашу арту[3]. А когда нас обнаруживали, вступали в перестрелку. Правда, случалось это нечасто. Маскировке уделялось большое внимание.

Но, как говорится, и на старуху бывает проруха. Вычислили нас вэсэушники и накрыли плотным минометным огнем. Мало не показалось. Кого-то убило, кого-то ранило. Никто не уцелел. Мне тоже досталось по первое число. И ногу разворотило, и руку. У меня были такие раны, что медики не знали, как со мной быть. Полгода меня «собирали». С десяток разных операций провели. Сначала в полевом госпитале, потом в Ростове-на-Дону. Там я без ноги остался. Иначе бы гангрена меня съела. Спасибо, жена дневала и ночевала возле меня, держаться помогала. Теперь вот заживление, реабилитация. Протезы по ноге и руке подгоняют. Говорят, еще несколько месяцев может уйти. Но это ничего – самое страшное уже позади!

Кряхтя и постанывая, Говоров сел на койке и кивнул Яресько:

– Принимай эстафету!

По примеру Иваныча Георгий тоже сел на своей «плацкарте».

– Ну, что мне, Витек, про себя сказать? – наморщил лоб Яресько, собираясь с мыслями.

– А почему у тебя позывной Победоносец? – спросил Сенчуков. – В честь святого Георгия Победоносца?

– Скажешь тоже! – засмущался Яресько. – Слишком много чести для меня. Нет, тут другое. Меня так прозвали, когда я еще совсем молодым был. Я в онлайн-игры хорошо играл. Мало кому удавалось победить. Вот и стал Победоносцем. А уж там, «за лентой» я свой компьютерный ник позывным сделал.

Что еще о себе? Мне тридцать первый год. Из Череповца. Там родился пятым в нашей семье. После школы сразу в армию призвали. Тоже мотострелком служил. После армии колледж окончил, а потом работал на фанерно-мебельном комбинате наладчиком оборудования, занимался программированием производственных процессов. Там меня и мобилизация настигла. Повестка, военные сборы, полигон… Ну все, как Иваныч говорил. И тоже быстро-быстро, раз-раз. Не успели оглянуться, как уже там, «за лентой».

И воевал я тоже не по своей военно-учетной специальности, а штурмовиком. Ранен был два раза…

– Ты, Жора, расскажи про историю своего второго ранения, как тебе после него выживать пришлось, – попросил Говоров.

– Ладно, – нехотя согласился Яресько. – Это в районе Авдеевки было. После артподготовки моей группе приказали выдвигаться, чтобы занять и зачистить два украинских блиндажа. От наших позиций до них пару километров по прямой было. Недалеко вроде бы, но вокруг голая равнина, хорошо просматривается. Потому опасность все равно оставалась. Приходилось петлять, чтобы не обнаружить себя. А вел нас беспилотник. И уже почти добрались мы до тех клятых блиндажей, как начался минометный обстрел. Видно, все-таки засекли нас укры. Одна из мин неподалеку от меня приземлилась. Я сразу понял, что зацепила: боль в спине ощутил, пояснице, ягодицах, ноге – везде, в общем, куда осколки от нее попали. И кровь со всех дырок из меня течет. Сделал на автомате несколько шагов и понял, что дальше идти не смогу – ноги не слушаются. А рядом никого из своих: ни командира группы, ни радиста, ни других ребят. Решил пока в блиндаже, который только что штурмовали, перекантоваться да подождать, когда наши обратно будут возвращаться. И тут почти над собой дрон заметил. Наш или нет, черт его разберет. На всякий случай скатился в окоп, который в блиндаж вел, и пополз, практически на руках, ноги волоча.

Протиснулся в блиндаж, а там несколько трупов вэсэушников. Упал я на нары рядом с одним из них, а он вдруг застонал и зашевелился. Меня чуть кондрашка со страху не хватила. Живой оказался укроп! Только раненый, с перебитым коленом и пулей в ляжке. Кровь уже не течет, как у меня, успела запечься, раны подсушить.

Четверо суток выживали мы с ним в холодном блиндаже в компании окоченевших трупов, без еды и воды. То есть еда была – из сухих пайков, что-то типа «Доширака», но такая солено-перченая, что сразу пить страшно хотелось, а пить нечего. Правда, дня через два снежок выпал, так я с блиндажного наката сгребал снег, который нам с укропом воду заменял.

– А вы о чем-то говорили с ним, пока вместе там?..

– Нет, Витек, не до разговоров было. Тем более что укр не говорил по-русски, а я плохо понимал по-украински. Только когда он матерился, мешая украинские слова с русскими, я с трудом мог разобрать, что укр проклинает своих за то, что бросили его здесь на произвол судьбы, а потом еще и обстреляли, уходя. Разговаривать не разговаривали, даже не познакомились, но и врагами себя не ощущали. Вэсэушник тот даже помог перевязать мне раны на спине, до которых сам я достать не мог. Если бы не он, я, наверное, так в том блиндаже от потери крови и загнулся.

А вечером пятого дня его не стало. Умер тихо, незаметно. Утром протягиваю ему снежок – не реагирует. Тряхнул за плечо, а он готов…

– Неужто такой тяжелый был? – удивился Говоров.

– Я не думаю, что его раны доконали, – сказал Яресько. – Скорей, от холода или от обезвоживания умер. И вот остался я один в компании вражеских трупов. На улице темно. Где-то арта громыхает. От этих звуков ощущение появилось, будто меня взрывной волной в морг занесло – вэсэушный. И такой ужас охватил, какого я за все время боев не испытывал. Сразу черные мысли в голову полезли, что и меня, как того укра, свои бросили, и я тоже скоро Богу душу отдам, не дождавшись спасения. И так тошно сделалось, что заплакал. Тридцать лет, а реву, как мальчонка, в лесу заблудившийся.

– А куда свои делись, почему не искали, не спасали?

– А свои, Витек, решили сначала, что я убит, и пошли дальше выполнять боевую задачу. Но командованию части обо мне доложили. Однако же в разгар боевых действий и наступления, понятное дело, не о двухсотых и пропавших без вести голова в первую очередь болела. Да и продвигалась наша группа в целях безопасности, я уже говорил, не по прямой, а зигзагами. Когда меня искать начали, это обстоятельство сильно влияло.

В общем, темень, я один среди трупов без еды и воды, а до рассвета еще ой как далеко. Страшно! И одна-единственная мысль волнует: как же я в этом стихийном морге утра буду дожидаться? И дождусь ли? Нет, подумал, не смогу я здесь оставаться. Надо уходить. А куда, в какую сторону? Ничего не видно. Решил по тому же окопу, по которому в блиндаж попал, только в обратную сторону двигаться. Выбрался на свежий воздух, а ноги не держат, отказывают. Раны, голод донимают. Да еще продрог до костей. А ног от холода и вовсе не чую. Но и к мертвецам возвращаться никак не хочется.

Упал на дно окопа и пополз. На одних руках, считай, ноги за собой волоча. Всю ночь полз. Есть, пить хочу невыносимо. Уже и снег в глотку не лезет. Пожалел, что пачку «Доширака» не прихватил. Хоть и пересоленная, но какая-то все же пища. По утрянке глянул назад – думал, что далеко ушел, а блиндажик-то – вон он виднеется где-то в двух-трех сотнях метров от меня. И окоп еще не закончился. Собрав силы, высунулся я из него и понял, почему так мало продвинулся: окоп змеей извивается, оттого значительно длинней. А в том месте, где я местность обзирал, он и вовсе куда-то круто сворачивал. Ползти дальше я не решился. Черт его знает, куда эта траншея хитрая приведет – может, на позиции вэсэушников. Решил пока тут, на повороте отдохнуть. Сполз обратно на дно окопа и отрубился.

Здесь меня и обнаружили полуживого, уже замерзающего, без сознания два бойца из другого полка. Как я понял, разведчики. Они оставили мне поесть, воды, вызвали по рации группу эвакуации. Но та сначала из-за обстрелов подойти к моему окопу никак не могла – четыре раза подступались, а потом эвакуировать опять же из-за обстрелов не получалось. Видно, дрон следил. Да еще плохо подмерзшее болото по пути пришлось пересекать. Только глубокой ночью доставили меня ребята в полевой госпиталь. Пусть израненного, с обмороженными ступнями, но живого. По гроб благодарен буду я им. А дальше по известной схеме: из полевого в сортировочный госпиталь, а оттуда – сюда, в Подмосковье, в этот реабилитационный госпиталь раны зализывать.

– Долго тебе эти раны придется зализывать, – сказал Говоров.

– Долго, Иваныч, – согласился Яресько. – Как и тебе. Без ноги остаться – мало хорошего. Но все равно это уже куда более веселая песня. Главное, что мы живы!

Слушая Победоносца, Витек вспомнил замечательную книжку о советском летчике Маресьеве «Повесть о настоящем человеке», которую учительница литературы рекомендовала прочитать после восьмого класса на летних каникулах. Его привлекло тогда название книги и то, что она о военном летчике. А, раскрыв книгу, не мог от нее оторваться. А теперь вот Яресько. Тоже ведь «настоящий человек», хоть и не летчик!

– А мне, Витек, про себя и сказать нечего, – вступил в разговор Чумичев. – Биография у меня неинтересная. Мы с Жоркой одногодки. И коллеги. В том смысле, что оба с деревоперерабатывающим производством были связаны. Только он в Череповце, а я в Сибири, на Братском целлюлозно-бумажном комбинате. И профессии у нас схожие. Жора – наладчик оборудования, я – слесарь-электрик электрооборудования. Но самое забавное, что мы с Жоркой срочную в одной роте проходили, хоть и с разных концов страны призвались. А теперь вот в одной палате лежим. Случается же такое!

Когда мобилизовали, я даже обрадовался. Думал, что будет, как с Грузией: повоюем недельку, принудим укропов к миру и по домам. Да и просто хотелось обстановку сменить. Дома тучи сгущались, с женой нелады, скандалы. Надеялся, побудем какое-то время с ней в разлуке, а вернусь – отношения наладятся. Но все пошло как-то не так. И война затянулась, и тучи мои не рассеялись. Сколько писем отправил, ни на одно не ответила…

А в госпитале как оказался? Да, почти, как и тебя, Витек, обрезала меня шальная осколочная мина. И вот что удивительно: четыре месяца пробыл «за лентой» – ни царапины! А как вывели с «передка» и доставили на переформирование, сразу, хоп, минометный обстрел, осколочная мина прилетела, а я отбежать на безопасное расстояние не успел. И, нате вам, пожалуйте, осколочное ранение. Мало того, на другой день повезли в госпиталь извлекать осколки из ноги. И только начали движение в зону эвакуации, снайперу на мушку попался. Он мне, гад, на другой ноге голеностоп разворотил. В госпитале осколки вытащили, нога уцелела, а голеностоп спасти не смогли. Вот, Витек, тебе и «пуля-дура». Валяюсь теперь в госпитале уже в два раза больше времени, чем воевал…

И начались знакомые Сенчукову по прежним госпиталям будни, регламентированные строгим распорядком дня, расписанным по пунктам и вывешенным в рамочке во всех палатах на самом видном месте. Большая часть больничного времени отводилась (особенно у недавно прибывших) визитам к врачам, а также различным лечениям и процедурам: от физиотерапии и массажа до лечебной физкультуры и других видов медицинской реабилитации.

Проще, да и легче всего, поскольку он их никогда не боялся, было с уколами. Тем более поначалу, когда медсестра Любимцева делала Витьку их прямо на его койке. Она оголяла его ягодицы, слегка поглаживая, определяла место, наиболее подходящее для укола и, как бы играючи, всаживала иглу шприца. Витек даже почувствовать ничего не успевал. А Чумичев, наблюдая за «иглоукалыванием» Любимцевой, однажды с восхищением заметил:

– Как это у тебя, Света, все ловко получается: хоть сидя можешь шприц всадить, хоть стоя…

– Да, Жека, хоть в прыжке! – засмеялась медсестра.

Но самой болезненной, жестокой и ненавистной из всех процедур, по единодушному мнению пациентов хирургического отделения, была перевязка. Настоящей пыткой она казалась. Особенно ампутированным. Даже тертые бойцы, на полях сражений отважно смотревшие смерти в глаза, заходили в перевязочную со страхом. И Сенчуков с первого же посещения место это возненавидел и на все сто был согласен с теми, кто называл его «камерой пыток». А так как после нескольких операций культи, особенно ног, сильно мокрили, бинты протекали, а, подсыхая, прилипали, будто намазывали их каким-то особо сильным клеем, из-за чего на перевязках бинты отрывались чуть ли не с кожей. И поначалу медсестры перевязывали Сенчукова только в присутствии лечащего врача прямо в палате. Сопалатники при этом срочно покидали ее, дабы лишний раз не травмировать собственную психику.

Первую перевязку на следующий день после прибытия в госпиталь делала ему Валентина Федоровна. Когда она отдирала присохшие бинты, у Витька́ темнело в глаза. Он громко стонал от боли, а слезы, помимо воли, сами катились по щекам.

– Терпи, казак, атаманом будешь! – ободряла Валентина Федоровна, а Витек возражал сквозь слезы:

– Никем я уже не стану.

– Может, и так, – соглашалась медсестра, – но все равно терпи. Бог терпел и нам велел!

Но даже когда перевязывала легкая на руку Светлана, было ненамного легче.

– Ну, почему так больно-то?! – удивлялся и негодовал Сенчуков.

– А потому, Витек, что госпиталю хронически не хватает самых необходимых и, как правило, «копеечных» препаратов и расходных материалов. Элементарной перекиси водорода нет в достатке или, скажем, хлоргексидина, который используют при смачивании ран и снятии повязок. Ихтиоловой мази и даже бинтов в нужном количестве нет. Поэтому нам, медсестрам, старые бинты отдирать от кожи приходится часто «на сухую», а это, мой хороший, как ты успел на себе убедиться, не просто болезненно, а мучительно. Ты еще терпишь, а некоторые раненые не выдерживают и сознание теряют.

– А под наркозом перевязки нельзя делать?

– Можно, Витек. Но его тоже не хватает. Если мы наркоз пустим на перевязки, то тогда, боюсь, операции придется без наркоза делать. Так что из двух зол выбираем меньшее: экономим на перевязках.

– Несчастные раненые! На войне пострадали, в госпитале снова страдать приходится. Почему так?

– А вот так нас снабжают, Витек. Чем ближе к передовой, тем лучше снабжение. Прифронтовые госпитали мало в чем нуждаются. А мы далеко от войны, мы – тыловые, нас снабжают по нормам мирного времени и не учитывают, что поток пациентов из-за войны и у нас очень быстро растет. Все лимиты трещат по швам. Потому и не хватает даже самого необходимого. При нормальном снабжении разве стали бы мы отдирать бинты от ран «с мясом». Думаешь, мы не понимаем, что это боль адская? Понимаем, но вынуждены экономить. И просить родственников, которые навещают наших раненых, о помощи (негласно, конечно): приобретать в аптеках те же бинты (а их уйма уходит) и передавать нам. Даже списки того, что позарез нужно, им составляем. Ну, и волонтеры, конечно, помогают. Без них вообще зашились бы.

Ой, да что там о расходниках говорить, сейчас у нас медиков и тех не хватает. Часть наших специалистов сейчас на фронте. А замену найти не так-то просто.

Светлана говорила о грустном, а Витек завороженно слушал и с упоением впитывал ее голос, наслаждался движением губ, ямочками на щеках, выбивающимися из-под медицинской шапочки прядями темно-русых волос.

– Ну, вот, перевязала, – удовлетворенно сказала Светлана и перехватила его взгляд: – Ты чего на меня так смотришь?

– Как? – растерялся Витек.

– Как-то особенно. Словно любуешься. – Светлана придвинула стул вплотную к коляске.

Витек совсем стушевался.

– Я, наверное, тебе нравлюсь, – игриво предположила Светлана. – Ну, скажи, нравлюсь?

– Очень! – воскликнул Витек. – Ты лучше всех!

Не ожидавшая такого эмоционального взрыва, медсестра отпрянула. Игривая улыбка сошла с лица. А Сенчуков, устыдившись своего порыва, опустил голову. Светлана легонько взъерошила его волосы и сказала:

– Ты тоже хороший мальчик, симпатичный, хоть и… Ладно, – поднялась Светлана, – с твоей перевязкой на сегодня разобрались. А за комплимент спасибо!

Витек хотел сказать, что это не комплимент, что он действительно так считает и в этом уверен, но не решился.

Любимцева выглянула из перевязочной, кого-то позвала. Появился на ее зов Чумичев.

– Женя, отвези, пожалуйста, Витька́ в палату, пока я очередника перевязываю!

– Слушаюсь и повинуюсь! – пристукнул костылем о пол Чумичев и, круто развернув коляску Сенчукова, чуть ли не бегом поспешил из кабинета.

– Пассажира на ходу не вырони, лихач! – смеясь, крикнула вслед медсестра.

Был, впрочем, у треклятой перевязочной лично для Сенчукова и один большой плюс: здесь он без особых помех мог разговаривать со Светланой. Раненые без приглашения медсестры в кабинет не совались, из медперсонала сюда лишний раз тоже не заглядывали. А поскольку на перевязки Сенчукова уходило больше времени, чем на других раненых, то и разговоры длились дольше. При этом, наблюдая, как четко и сноровисто делает Светлана свою работу, как ровно и красиво, слой за слоем, ложатся на культи бинты, Витек наглядно убеждался, что одно другому ей не помеха, а сам их диалог как бы даже и помогал ей делать свое дело. Так что, страшась, как и другие раненые, болезненного процесса перевязок, Сенчуков, тем не менее, с нетерпением ждал каждой новой в смену Светланы. И когда оказывался в перевязочной, был счастлив.

О чем только ни говорили они в той «камере пыток»! Но чаще всего, конечно, о самих себе, своей жизни. Говорила все больше Светлана. Она вообще была девушкой словоохотливой и раскованной. А тут, словно долго копила в себе и теперь спешила выговориться. Благо, собеседником Сенчуков оказался чутким и благодарным. Он с упоением внимал Светлане, и ей было легко с ним откровенничать.

На одной из первых перевязок Светлана попросила Сенчукова:

– Витек, хоть немного расскажи о себе. А то ведь я, кроме того, что в карточке записано, ничего о тебе не знаю.

– А что рассказывать-то?

– Ну, была же у тебя какая-то жизнь до того, как трагедия произошла?

– Была, конечно, только ничего особо интересного в ней не происходило. Обычная жизнь, как, наверное, в любом шахтерском городке. Родители всю дорогу на шахте. Отец горноспасателем, пока воевать не ушел, работал, мама – экономистом. Бабушка, когда моложе была и здоровее, тоже к шахте отношение имела. Да почти весь поселок наш с шахтой связан. За исключением разве что детсадовцев да школьников. А после школы большинство все равно шли на шахту работать. Некоторые, даже не доучившись. У нас там целыми семьями уголь добывают. Как это называется?.. А – трудовые династии! Вот…

– Я так понимаю, и тебя ждала та же участь – династию продолжать.

– Наверное. Только не очень-то мне в шахту хотелось.

– А куда?

– Да я и сам не знаю. Куда-нибудь в большой город. Хотя бы в Ростов-на Дону. Из крупных городов он к нам ближе всех.

– Огни большого города… – засмеялась медсестра. – Фильм такой был с Чарли Чаплином.

– Ага, в нашем ДК однажды показывали. Я смотрел. И тоже мечтал среди этих огней оказаться. А то у нас в городке, прикинь, тоска зеленая, скука смертная. Как в деревне, все друг друга знают, а многие – родня. Пойти некуда, кроме ДК. Жизнь большую только по телеку и видел. И то отец говорил, что там придуманная жизнь, не настоящая.

– Ах, Витек, как это мне знакомо! – вздохнула Светлана. – Моя жизнь тоже была не краше. Сама я костромская. Родилась и выросла в селе Лебедишино. Сейчас его нет, а раньше там совхоз был. На нем вся жизнь нашего села держалась. Но в начале двухтысячных он стал разваливаться и в конце концов исчез. За ним вскоре и Лебедишино загнулось. Закрыли медпункт, потом клуб, школу… Но я к этому времени успела девять классов окончить. Деревня наша уже совсем захирела, ловить там было нечего, и я поехала в Кострому, в медицинский колледж поступать.

– Почему в медицинский?

– Подружка сблатовала. Она на год раньше меня со школой рассталась и в колледже училась. Ей нравилось, и меня переманила. Правда, еще одна важная для меня причина имелась: колледж хорошей общагой располагал. А у меня с домом моим как раз большой напряг был. Как можно быстрей свалить хотелось, и насовсем, чтобы ни мать, ни отчима больше не видеть.

– А что так?

– Да… – Светлана, нахмурившись, замолкла, нервно прикусила нижнюю губу, что-то прокручивая в голове. Потом отчаянно махнула рукой, словно сбрасывая с себя тяжкий груз: – Откровенность за откровенность. Никому до сих пор не говорила. Тебе, Витек, повезло, в хорошей семье вырос, не то что я. Отца не помню – умер, когда я еще совсем маленькой была. Мать еще два раза замуж выходила. И оба неудачно. Первый мой отчим на крупной краже попался, в строгую колонию загремел. Второй – алкаш жуткий, да еще и дебошир, когда напьется. Сколько раз я от него убегала, пряталась! А однажды… Однажды пьяный отчим взял меня среди ночи сонную.

– Как взял?

– Как, как… Насильно. Когда проснулась и поняла, что со мной делают, было уже поздно. Да и вырваться не могла. Здоровый бугай. А потом еще и пригрозил убить, если кому скажу. В ту ночь он меня девственности лишил. И больно, и стыдно, но и страшно. Это сейчас я бы ему глаза повыдрала, а то и кастрировала, а тогда мне, девчонке, всего пятнадцать было.

– А мать?

– Она, уже пьяная в дребезину, спала, ничего не слышала. Да и слышала б, помощи от нее все равно не дождалась бы – они ж на пару квасили. Мать его ужас как потерять боялась, поэтому и пила вместе с ним, и все его выходки прощала, и от нападок соседей – он уже всех достал – защищала.

– Так заявила бы на него.

– Легко сказать… Во-первых, боялась, что действительно может убить. Потом стыдно было, да и не надеялась, что поверят. И поверили б, не факт, что разбираться бы стали. Сказали б, сама дала. И доказывай, что не верблюд. Изнасилования тогда и преступлениями-то не считали. В общем, заявлять я никуда не стала, но из дома ушла. В Кострому поехала, подальше от этих уродов. В школе я неплохо училась, поэтому поступила легко. И четыре года учебы пролетели незаметно. Славное время было! – ностальгически улыбнулась Светлана.

– А отчим твой, выходит, сухим из воды вышел! – вознегодовал Сенчуков.

– Я бы не сказала. Воздалось и ему. Допился он до цирроза печени и от него быстренько загнулся. А следом за ним через год и матушка моя…

– Тоже от цирроза?

– Сердце. Внезапная остановка.

– Так ты, выходит, как и я, тоже сирота?

– Круглая, Витек, сирота!..

Через день, когда Любимцева снова появилась в госпитале в свою смену, они продолжили начатый разговор.

– А в Подмосковье ты как оказалась? – спросил Сенчуков.

– Мужу благодаря. Я после окончания колледжа сразу же замуж вышла, и началась моя кочевая жизнь офицерской жены. Лет пять по дальним гарнизонам с мужем моталась, пока его в Подмосковье не перевели. Устроилась я сюда в госпиталь. Надеялась, что нормальная спокойная жизнь начнется. Ага, началась! Муженек мой, как с цепи сорвался. Он и раньше-то в гарнизонах попивал, а тут… Ну, ладно бы только пил. По пьянке он жалостливей становился, пьяными слезами умывался. И руку на меня никогда не поднимал. Другой грешок выполз. Налево стал похаживать. Он, может, и в гарнизонах этим занимался, но там все на виду и особо не разбежишься. А здесь и глаз есть на кого положить, и от посторонних взоров легче скрыться. Но все равно накрыла я его с одной… Из нашего, между прочим, госпиталя. Терпеть этого не стала – выгнала. В ногах валялся, просил простить, шанс дать. Не скрою, сомневалась, уступить была готова. Все-таки, какая-никакая, а любовь-то была. Но решила держаться до конца и на попятную не пошла, не простила. Потом его перевели куда-то в другое место, а комната от Министерства обороны осталась, слава богу, за мной. Там я сейчас и живу. А еще фамилия – в наследство и на память.

– Красивая фамилия – Любимцева! – с чувством сказал Витек.

– Потому и не стала менять, – улыбнулась Светлана.

– А дети у вас были?

– Ох, какой же ты дотошный, Витек!

– Не, ну, а что за семья без детей? Для того и семья создается. Мне это с пеленок внушали.

– Правильно внушали. Правда, не получалось у нас с этим. Да и жизнь кочевая к тому не располагала. Короче, не было у нас детей.

Светлана замолчала, и ампутированное предплечье перевязывала, уже не произнося ни слова. Закончив, сказала, погладив забинтованную культю:

– Ну, вот, перевязали и поболтали. Пригласи там следующего.

Во время очередной перевязки Светлана вдруг спросила:

– Витек, а девушка у тебя есть или была?

– Какая девушка? – не понял он.

– Ну, с кем-нибудь из девочек ты дружил – с одноклассницей или соседкой? Свидания назначал, целовался, а может, и того больше?..

Витек наморщил лоб, вспоминая. Была в седьмом Галка Полуянова. За одной партой сидели. Списывал у нее. Сначала ничего, нравилась, потом разонравилась. Слишком языкастая и задиристая была. Постоянно доставала его своим злословием, обидными шуточками, а то и просто издевками. Витек даже попросил классную руководительницу пересадить его. В восьмом ее уже не было – переехала с родителями в другой город.

А в девятом появилась в их классе белокурая Лена, дочь нового директора шахты. Она сразу же затмила всех школьных красавиц, а у доморощенных донжуанов получила прозвище Прекрасная Елена. Ухажеров у нее было пруд пруди. И это, а главное сознание своего особого положения среди местной молодежи как дочери главного начальника городка, делало ее заносчивой и неприступной. Витьку казалось, что одним своим видом Лена давала понять, что в этом захолустье ей нет ровни. Витек, было дело, тоже к ней «неровно дышал», хотя и понимал, что не его она поля ягода. Но набрался смелости и предложил свою дружбу, за что немедленно был поднят на смех.

– Ну, не хочешь со мной дело иметь, не надо. Только зачем насмехаться? – с плохо скрываемой обидой говорил Светлане Сенчуков, вспоминая тот злополучный разговор с Леной.

– Да ничего удивительно, – пожимала плечами в ответ медсестра. – Как раз из таких вот дочек высокопоставленных папенек злые стервы и вырастают. – И спрашивала: – Ну и чем все закончилось?

– Да фактически ничем. Я больше к ней не подходил. Старался даже не смотреть в ее сторону. А после девятого класса в школу уже не ходил…

– Из-за нее?

– Да ну, скажешь тоже! По семейным обстоятельствам. Отец как раз на войну ушел, семья на мне осталась, а в доме мужик я один. Дел невпроворот. Некогда любовью заниматься.

– Ух ты, какой деловой! – улыбнулась Светлана. – Только запомни: когда любовь приходит, она не спрашивает, есть ли у тебя время. Она проглатывает целиком и без остатка, как бы ни был занят. А с подружками, я так понимаю, тебе не повезло, и ты остался нецелованным.

Витек насупился.

– Ладно-ладно, не обижайся, – потрепала его по плечу Светлана. – Все еще у тебя будет.

– Это у меня-то, у обрубка? – горько усмехнулся Витек.

– А что, одна рука при тебе, есть чем обнять, – заискрились в глазах медсестры чертики. – Нет ног, не страшно, зато самый важный любовный инструмент, надеюсь, уцелел на радость женщинам. А отсутствие ног в этом деле не имеет никакого значения. Было бы что между. Так что, Витек, не комплексуй!

Слова Светланы действовали лучше всякого успокоительного, и в палату Сенчуков возвращался с помощью кого-нибудь из очередников, не спешащих оказаться в «пыточной», как после сеанса действенной релаксации, расслабленным и умиротворенным.

Не давал покоя Сенчукову вопрос, который он хотел, но стеснялся задать в их со Светланой беседах. Наконец, отважился:

– А после развода мужчины у тебя были?

– Ах, Витек! – засмеялась медсестра, играя ямочками на щеках. – Почему ж нет? Я ж не монахиня какая. Мне мужчины не противопоказаны. Наоборот, для здоровья женского они иногда очень даже полезны. Были, конечно, – легко призналась Светлана, – только долго возле меня не задерживались. Либо они уходили, либо я их бросала. Бывало, что после первой же «примерки».

– Да я не про это, – поморщился Витек, – я про замуж.

– Нет, Витек, замуж больше не выходила.

– Такая красивая, хорошая и одна!..

– Во-первых, я хорошая, когда сплю зубами к стенке. А во-вторых, чтобы одинокой не быть, надо найти, с кем жизнь связать. А у меня на роль мужа никто не находился.

– Да мало ли у нас, в госпитале, хотя бы, замечательных мужиков!

– Ампутированных? – хмыкнула медсестра.

– А они что, не люди?

– Люди, конечно, – поспешила поправиться Любимцева. – Но большинство их либо уже заняты, либо… В общем, не мое это.

– Тогда за кого-нибудь из врачей выходи, – не отставал Сенчуков. – Сергей Александрович, вон, холостой.

– Смешной ты, Витек. Это ж тебе не магазин: выбрал, кто нравится, – заверните, пожалуйста! В жизни обе стороны выбирают. И не всегда этот выбор обоюдный. Как в песне: «Мы выбираем, нас выбирают. Как это часто не совпадает…» А за Сережу я бы пошла. Только он не зовет. К другой, наверное, сердце лежит. Да и не ровня я ему…

Однако, слава богу, были в госпитале процедуры, к которым хотелось возвращаться снова и снова и которые доставляли только удовольствие и наслаждение.

Раз в неделю «тяжелым» неходячим пациентам полагался «банный день». Обычно в календарные выходные, когда не было врачебных обходов.

Приходила в палату медсестра с перекинутым через плечо махровым полотенцем, сменой свежего нательного белья, перемещала Витька́ с койки на каталку и со словами «погнали в баньку» везла в специальный душ для «тяжелых» ампутированных.

Встречала их пожилая санитарка с обязанностями банщицы Александра Афанасьевна, к которой по имени-отчеству никто не обращался, зовя либо Афанасьевна, либо баба Шура. Огрузневшая, с широким плоским лицом и грубоватым голосом, она вместе с тем была расторопна, сноровиста, ловко орудовала мочалкой, каким-то особым чутьем угадывая, где можно потереть пожестче, а где, щадя рубцы заживающих ран, пройтись мочалкой легонько, чтобы не причинить боль.

Медсестра помогала ей раздеть раненого догола, оставляя нетронутыми лишь перевязанные культи, которые нельзя было мочить, и перенести его из коляски на тяжелый высокий стул с высокой спинкой со страховочным ремнем, как в автомобиле.

Медсестра уходила на определенное время по своим делам, а сам процесс мытья полностью переходил в руки банщицы. Взяв в руку лейку душа на гибком шланге, она включала воду и, придерживая Витька́ свободной рукой, чтоб не сползал со стула, осторожно поливала его и намыленной мочалкой водила по его телу, приговаривая:

– Давай под шейкой помоем… Спинку потрем… А теперь пашки и промежности, чтоб не прели…

Витька́ купали, как беспомощного, еще не научившегося делать что-то самостоятельно, малыша. Да он, по сути, в нынешнем своем состоянии таким и был. Ведь даже раздеться и одеться сам толком не мог. Поход в туалет без посторонней помощи тоже был большой проблемой. Да и мыла его не какая-то молодуха, которой Сенчуков, безусловно, застеснялся бы и чувствовал себя крайне неловко, а баба Шура – женщина в немалых уже годах.

Витек млел под ее журчащий голосок, и мнилось ему, что это собственная бабушка купает его, совсем малюсенького, в глубокой оцинкованной ванне, стоящей посреди их кухни на двух крепко сколоченных отцом табуретах. Отчего испытывал он настоящее блаженство.

После окончания мытья, как только того и ждала за дверью, появлялась медсестра и вместе с банщицей одевала подопечного. Потом занималась культями, освобождая их от старой перевязки, накладывая новые бинты. И наконец, везла обратно в палату.

Витек быстро привык к бабе Шуре. У них сложились хорошие, почти семейные отношения. Иногда Витьку даже казалось, что он ее внук. Хотя родной внук бабы Шуры в составе десантного подразделения находился сейчас где-то под Харьковом и иногда звонил бабушке из зоны боевых действий.

Однажды Витек спросил бабу Шуру, а что, если внук ее в их госпитале окажется – раненый и даже, быть может, без руки или ноги.

– Да не приведи Господь! – испуганно всплеснула она руками. – У меня ж сердце порвется!

Из разговоров с бабой Шурой Сенчуков знал, что родители внука – ее дочь с мужем – лет пять назад погибли в автокатастрофе, и с тех пор его воспитывала бабушка, которая в нем души не чаяла. От своего бестактного, как ему показалось, вопроса Сенчукову стало неловко; он пожалел, что спросил, и приготовился извиняться, но лицо бабы Шуры неожиданно озарилось просветленной улыбкой, и она сказала с затаенным вздохом:

– А и хорошо, если у нас окажется, в родные руки попадет. А родное быстрее заживляет, гораздо быстрее!

В госпитале все дни, в принципе, похожи, как близнецы. Перевязки, процедуры, общение с врачами и другие больничные дела отнимали немало времени. Но и оставалось его в достатке. Им тоже надо было как-то распорядиться. У каждого пациента были свои способы свободного времяпровождения. Кто-то продолжал сражаться, но уже на шахматной доске, в азартных доминошных схватках или таких народных играх, где нужен только листочек бумаги да карандаш, как «морской бой», «крестики-нолики», «угадай слово». Азартные игры были запрещены, но и в карты втихаря играли. Человека с книжкой в руках в госпитале тоже можно было увидеть нередко. А еще хорошо убивали время смартфоны и телевизор. И все-таки самым популярным времяпровождением у пациентов госпиталя оставалось живое общение с жаркими разговорами.

Разговоры эти можно было услышать в палатах, больничных коридорах, холлах, на уличных прогулках, в курилках, других местах общего пользования. На темы самые разные, но связанные прежде всего с войной. Ничего удивительного, у кого что болит… А в госпитале войной болели все, и раненые, и персонал. До нее, если мерить километрами, было отсюда далеко, но дух ее, обдавая жаром, витал рядом, присутствовал во всех больничных помещениях. И этот, подмосковный, и остальные госпитали, как это было всегда, оставались и сейчас, по сути, окровавленной изнанкой войны.

Разговорами о войне обычно начинался в госпитале каждый новый день, ими же, как правило, и заканчивался. И хотя чуть ли не аксиомой считается, что вернувшиеся с войны солдаты не любят распространяться о фронтовых буднях, здесь, в госпитале, это не находило подтверждения. Наоборот, вспоминали, как жили «за лентой», очень даже охотно. Возможно, потому, что делали это в своей бойцовской среде и делились впечатлениями не с посторонними, далекими от специфической военной атмосферы людьми, а с такими же, только из других частей, пацанами и братанами, которые понимали с полуслова.

Сенчуков очень любил эти разговоры, жадно внимал им, впитывал. В них, интуитивно понимал он, прорисовывалась истинная картина войны, ее горькая кровавая правда. Даже тогда, когда раненые при знакомстве с Витьком просто сообщали в общих чертах о себе и о том, как оказались в госпитале.

В начале своего пребывания в госпитале, когда появлялось свободное от врачей и процедур время, Сенчуков просил медсестру или кого-нибудь из сопалатников выкатить коляску с ним в коридор и оставить у окна напротив палаты, чтобы, как он сам говорил, «воздухом подышать и на других посмотреть».

Широкий коридор походил на оживленную улицу. Кто-то торопливо проходил (или проезжал на инвалидной коляске) мимо, а кто и задерживался около Витька́ и заводил разговор. Общались с ним охотно. Было в этом шестнадцатилетнем парнишке, даже в нынешнем его печальном виде, что-то очень располагающее, доверительное, вызывающее на откровенность. Наверное, поэтому, не таясь, как на духу, ведали о себе и его собеседники.

Боец Роман рассказывал, как попал под минометный обстрел. Мина взорвалась метрах в пятнадцати. Получил рваные раны ног, плюс перебило левую стопу. На правой руке потерял кисть, а в голове застряло четыре осколка. Половину вытащили, но два пока остались, ждет новых операций…

Под обстрел попала и штурмовая группа морпехов, которой командовал прапорщик с позывным Тайфун. В ходе боя он закрыл собой молодого солдата, оказавшегося почему-то без бронежилета, но сам при этом был ранен в ногу гранатометным выстрелом. Ногу ампутировали. «Теперь вот приходится не ходить, а костылять», – грустно улыбался он.

Познакомился Витек в больничном коридоре еще с одним морпехом – матросом-добровольцем отдельной бригады морской пехоты, пулеметчиком разведгруппы Семеном Луковым (позывной Лука). В ходе разведывательного рейда в тылу противника подразделение морской пехоты, в котором он служил, попало в окружение. Группа пошла на прорыв, а Лука пулеметным огнем прикрывал ее отход. Но в ходе боя был «снят» снайпером. Снайперская пуля раздробила ступню и часть голени.

– Но мне, Витек, повезло, – рассказывал Семен. – Меня быстро эвакуировали в полевой госпиталь. Там сразу же сделали первую операцию и, не теряя времени, отправили в краснодарский госпиталь. Там еще две операции сделали. А уж потом на реабилитацию – сюда. Ноги до колена, правда, лишился, зато живой…

– …Когда граната рядом разорвалась, было ощущение, будто по плечу чем-то горячим провели. Я глаза скосил и вижу, что на плече какие-то кровавые обрывки, и белый дымок такой поднимается. И самое интересное, что боли в принципе нет, да и крови почти не видно… – рассказывал Витьку историю своего ранения боец, назвавшийся Фомичом (и непонятно было, это то ли его отчество, то ли позывной).

…Доброволец с позывным Кола вспоминал, как до войны работал на родном Сахалине крановщиком портального крана в порту Корсаков. О портовых кранах, благодаря изогнутой стреле похожих на лебедей, он рассказывал Сенчукову с нежностью:

– А какие краны у нас, Витек, в порту! Отличные краны, красивые, мощные. Я их «лебеди мои» звал и, как с живыми, разговаривал. Ты бы только знал, как у них на морском ветру троса с гаком поют – заслушаешься!

– Ну, и слушал бы дальше, – приостановился еще один раненый на костылях. – Чего тебя на войнушку-то понесло? Да еще добровольцем. Тем более когда за полтинник перевалило.

– Так Родина позвала, – удивленно посмотрел на него Кола. – И перед дедом, опять же, неудобно….

– Каким еще дедом? – удивился на костылях.

– Да моим дедом. Он всю Великую Отечественную прошел разведчиком. В орденах и медалях вернулся. Мне тоже как-то надо ему соответствовать…

– …Когда я на «передок» отправлялся, думал, там сплошь типа идейные да патриоты воюют, – признавался Витьку мобилизованный с позывным Молот. – И таких действительно хватает. Но потом убедился, что народ «за лентой» очень разный. Кого только не встретишь – всех мастей и волостей! Даже воюют некоторые целыми семьями! Был в нашей части бизнесмен из Москвы с позывным Батя. Возрастной уже мужик. В Афгане успел послужить. А в последние годы занимался строительным бизнесом, работал на реставрации Кремля, реконструировал здание Конституционного суда в Питере и другие серьезные объекты. Но когда СВО началась, вместе с тремя сыновьями записался в добровольцы. Сыновья стали штурмовиками. А он занимался в медицинском взводе эвакуацией раненых с поля боя и оказанием первой медицинской помощи. Тяжелая, я тебе скажу, Витек, работа, и опасная! Однажды нарисовался у нас в батальоне один журналист – тоже московский, и стал пытать Батю о молодых бойцах, воюющих на передке, что, мол, за ребята, как они себя проявляют и все такое в том же духе. Батя ему на это ответил: «Это тебе не ребята, это уже мужики, которые жизнь готовы отдать за Родину…»

«Целыми семьями! А меня отец собой не захотел взять, – слушая Молота, с обидой подумал Витек, забывая про свой возраст. – Я бы тоже мог раненых с поля боя вытаскивать».

…Останавливались перекинуться с Витьком словом и молодые, его не намного старше, раненые. Как вот эти два парня, тормознув около него. Один тяжело опирался на трость, другой подпирал себя костылем. Оба одного роста, светловолосые, чем-то похожие друг на друга. Витек сначала подумал братья или какая другая родня. Но оказалось, что были ребята из одной палаты, койки их стояли рядом, а сходны только своим двадцатилетним возрастом. Того, что с костылем, звали Юрой, был он с Алтая, где начинал трудовую деятельность на заводе, но предприятие, по его признанию, быстро осточертело, и он подписал контракт с военным ведомством. Воевал на харьковском направлении минометчиком. Здесь же и тяжелое ранение с контузией получил, когда его минометный расчет, не успев сменить позицию, был обнаружен дроном-разведчиком и накрыт артиллерийским огнем.

Его сопалатник Вадим из Первоуральска. Едва успел отслужить срочную, как мобилизовали на СВО. Если на «действительной» он был мотострелком, то при повторной мобилизации попал в ВДВ. Воевал под Херсоном.

– Понимаешь, братка, самое страшное – когда мина в окоп попадает, – просвещал Сенчукова Юра. – Одна мина может сразу несколько человек двухсотыми сделать. Я был свидетелем одного такого попадания. Четверо наповал. А рядом тяжело контуженный пацан из той же роты ползает. С ума сошел…

– Да, если мина или граната залетит в окоп, это такая жесть! – подтвердил Вадим. – На своей шкуре испытал. Я тогда в полку под Херсоном воевал. Находился с двумя нашими пацанами в окопе боевого охранения. И вдруг – прозевали мы его – дрон сбрасывает к нам в окоп гранату. Всех троих контузило. Пацанам меньше досталось – они уже снова в строю, а меня сильно тряхнуло, никак в норму прийти не могу. И ноги плохо слушаются – Юрок, спасибо, шкандыбать помогает, и с левой контуженой рукой проблемы. О башке уж и не говорю: гудит, как пустой котел, уснуть не могу, а когда закемарю, хрень всякая начинает мерещиться. И уши словно ватой заткнуты.

– Вот-вот, как и у меня, один в один! – отреагировал Юрий.

– И у меня! – эхом откликнулся Сенчуков. – У меня ведь тоже еще и контузия.

Получилось это у него с оттенком некоторой радости, что и ему не понаслышке известны и понятны страдания этих боевых ребят. Но Витек тут же устыдился своей нечаянной радости и молил Бога, чтобы она осталась незамеченной…

И уж совершенно поразил Сенчукова студент из Питера Станислав Державец. Проходя мимо, он задержался возле Витька́, какое-то время разглядывал его, потом, кивнув ему, спросил:

– Привет от гаубицы М 777?

Спросил так, словно нисколько не сомневался в правильном ответе.

– Как догадался? – удивился Сенчуков.

– А вот… – хитро улыбнулся совсем молодой на вид парнишка и, протянув Витьку́ руку, представился: – Стас. Станислав Державец. Позывной Философ, если интересно.

Сенчуков назвал себя.

– Я в госпитале совсем недавно, но о тебе уже наслышан. Так что будем знакомы.

– Будем, – сказал Витек и спросил: – А почему такой позывной?

– Да я, Витек, еще не так давно студентом философского факультета в Петербургском университете был. А «за лентой» по ассоциации сам собой и позывной родился.

– А почему тебя в армию призвали? Я слышал, что студентам отсрочка положена.

– Так меня же никто не призывал. Я – доброволец.

Сенчуков с сомнением посмотрел на щуплого очкастого Стаса. Стопроцентный «ботаник» на вид. На настоящего добровольца – как правило, уже заматеревшего крепкого мужика – явно не тянет. Добровольцев Витек успел повидать немало. Державец перехватил его взгляд и вздохнул:

– Я знаю, что на вояку не похож. В добровольцы меня тоже не сразу взяли. Сначала, когда просился, говорили: «Какая война? Через неделю все закончится, сиди дома!» Я и правда боялся, что закончится. А потом подоспела частичная мобилизация, и я решил, что для меня появился шанс попасть на СВО добровольцем. Я купил в кредит дрон и отправился на Донбасс. Был сначала оператором БПЛА, потом в штурмовики перешел.

– Почему ты так на войну-то рвался?

– Видишь ли, Витек… Мне всего двадцать два года, но определенный этап в формировании своей личности я уже прошел, и настала пора восхождения на новый виток развития, а это процесс непростой и даже болезненный. Фридрих Ницше считал, что от человека к сверхчеловеку можно пройти только через путь боли, страдания, стресса. То есть эволюция возможна лишь в неблагоприятных условиях. И я понял, что, если я хочу вырасти как личность, я тоже должен пройти через испытания, в результате которых либо становлюсь сильнее, либо умираю. В древности у славян был обряд, когда мальчик, чтобы стать мужчиной, должен был пройти обряд инициации.

– А что это такое?

– По-нашему говоря, посвящение. Юноше, чтобы стать мужчиной, следовало выдержать испытания, подвергающие его опасности. В том числе и испытание войной. Если юноша покрывал себя воинской славой, он мог считаться мужчиной и становиться в один ряд со взрослыми.

«Жаль, отец не знал об этом обряде, а то бы, наверное, взял бы с собой на войну», – слушая Стаса, подумал Сенчуков, и снова ворохнулась в нем обида.

– Так ты воевать пошел, чтобы развиваться дальше? – спросил Витек.

– Ну, не только, – смутился Державец. – Я ведь еще и за Родину нашу воюю. В первую очередь. А саморазвитие – это уже в процессе.

– Два в одном флаконе! – вырвалось у Витька́. Но Стас не обиделся, засмеялся. А может, просто не показал вида.

– Ты знаешь, Витек, за несколько месяцев «за лентой» я понял, что на войне все взаимосвязано, а она сама – это гигантский плавильный котел, из которого люди выходят другими. И вот что интересно. Когда отправлялся на Донбасс, думал, что буду там «белой вороной», да еще со своей «птичкой». А когда приехал, оказалось, что подобных мне там тоже хватает. Командование дивизии, куда я прибыл в качестве штурмовика, даже экспериментальный отряд образовало для привлечения современных молодых парней – анимешников[4], фанатов высоких технологий и вообще тех, кого принято ругать, что они – потерянное поколение, чересчур увлеченное компьютерными играми, у которого и жизнь виртуальная и которое не приносит обществу никакой пользы. Нас даже «веселыми айтишниками» в дивизии прозвали. Конечно, со стороны командования это был смелый шаг, ведь многие до прихода сюда и автомата в руках не держали. Но пацаны не подвели: работают по факту успешно. Многие награждены…

– Ой, – встрепенулся вдруг Державец, глянув на наручные часы, – мне пора! Извини, Витек, на процедуру опаздываю. Еще увидимся, пока!

И Стас, сильно прихрамывая, заспешил к лифту. Сенчуков проводил его взглядом и тут же услышал прямо над ухом голос неслышно подошедшей Светланы:

– Общаешься? – кивнула она в сторону уходящего Державца.

– Интересный парень! – сказал Витек.

– И геройский! – добавила медсестра. – Награжден орденом Мужества. А сверху и не подумаешь.

Дня через три их пути с Державцом снова пересеклись. На том же самом месте: у окна напротив палаты № 308. Они поздоровались, как давние добрые знакомые. Стас посетовал на то, что больничные процедуры и реабилитация занимают много времени, но, с другой стороны, много его и остается – нечем заполнить. Сенчуков поинтересовался, что у него за ранение. Руки-ноги вроде целы, но хромает сильно.

– Да обычное дело, – сказал Стас. – Дали нашему отряду задание двухкилометровый участок на передке удерживать, пока основные силы не подтянутся. А уже ночь наступила, дождь зарядил – обложной, осенний. Стоим в окопах по колено в жидкой грязи. Холодно, зуб на зуб не попадает. А хохлы палят по нам из чего только можно. Но все равно мы ночь продержались, не пропустили их. А к утру по приказу командования отошли практически без потерь. Всего несколько трехсотых было. И я в их числе.

– И куда тебя ранило?

– Одна пуля в икроножную мышцу угодила, другая, пардон, в ляжку. Но это фигня. Главное, ногу сохранили. Очень я боялся, что ампутируют.

– Стас, а правда, что ты орденом Мужества награжден?

– Есть немного, – скромно потупился Державец.

– За что дали?

– Да там все проще и удачнее вышло. Наша штурмовая группа взяла вэсэушный опорник, а я, так получилось, ворвался туда первым и пару гранат бросил. Хохлы не ожидали. А уж пацаны наши дело довершили. Ну, и неподалеку их БМП «Бредли» стояла. Пока парни опорник зачищали, мы с «Малыхом» броневик тот захватили. Машина эта штатовская нам потом хорошо пригодилась.

– Геройский ты парень! – с плохо скрываемой завистью сказал Сенчуков.

– Не, Витек, я так не считаю. Вот честное тебе слово! Наоборот. Мне кажется, что и орден, которым меня наградили, заслуга не моя, а всей нашей команды «веселых анимешников».

– Ладно, не прибедняйся.

– Нет, правда! Я думал об этом. Сам по себе, без команды я мало что значу. Как отдельно взятая боевая единица я бесполезен: плохо стреляю, плохо бегаю, не очень ориентируюсь на местности… И становлюсь я эффективным только среди боевых товарищей как часть единой команды. Значит, и орден, которым награжден, такой же мой, как и их.

Слушая истории своих собеседников, Сенчуков испытывал неловкость, чувствовал себя не в своей тарелке. С одной стороны, все они, как и он, были такие же раненые, с ампутированными конечностями, кто больше, кто меньше, контуженые. С другой, между собой, ненароком войной задетым, случайно залетевшим в их дом снарядом покалеченным, и этими ребятами, настоящими бойцами, проливавшими кровь и совершавшими подвиги на полях сражений, он ощущал непреодолимую пропасть. В том-то и дело, что каждый из них пострадал при выполнении важной боевой работы. И даже те, кто стал безруким и безногим в девятнадцать-двадцать лет, были, по разумению Сенчукова, инвалидами настоящими, боевыми, героическими. Не то, что он, которого угораздило оказаться в ненужное время в ненужном месте и пострадавшего по дикой, шальной и нелепой случайности.

До слез становилось обидно Витьку, что, как и этих, зализывающих раны в госпитале, бойцов, искалечило его не в бою, после которого можно было бы честно гордиться своим ранением. И ведь всего каких-то двух-трех лет не хватило ему, чтобы «за лентой» вместе с другими бойцами штурмовать укрепрайоны и захватывать опорные пункты врага. И не отпускала мысль, что лучше бы и честнее было погибнуть ему тогда вместе с бабушкой, мамой и Настеной от этого злосчастного снаряда. И к остро-болезненному ощущению физической неполноценности прибавлялось едко-горькое чувство психологической ущербности, что еще больше усугубляло страдания Сенчукова.

Однажды Витек пожаловался Светлане, как ему плохо от того, что он не был на войне, не делил тяготы окопной жизни с этими ребятами, не рисковал, как они. И неожиданно для себя услышал, что и ее нередко обуревают те же мысли. «Думаю об этом и пытаюсь представить себя на их месте, Витек», – призналась она.

Дневная суета отвлекала Сенчукова от воспоминаний о пережитых ужасах, черных мыслей в связи со случившимся; она спасала от глубокой тоски и уныния. Но с приходом ночи, словно дождавшись своего часа, все это накатывало на Витька́ тяжелой океанской волной, не давая расслабиться и спокойно уснуть. Только ближе к утру впадал он, наконец, в сонное забытье, которое, однако, не давало ему полноценного отдохновения. Вспоминая рассказы о военных буднях, услышанные от раненых бойцов, с которыми он общался днем, Витек живо представлял себя на их месте. И тогда являлись ему в тяжелых снах картины, склеенные из обрывков их историй, среди участников которых видел он и себя.

И снились Витьку разграфленные лесополосами ровные поля Незалежной – белые зимой, черные по весне до первых зеленых всходов травы или злаков, золотисто-желтые от зрелых колосьев на исходе лета и в начале осени, испещренные зигзагообразными трещинами окопов, волдырями блиндажей и опорных пунктов.

В лесополосах то здесь, то там вспыхивали яркие вспышки, за которыми катился грохот. Это работала замаскированная среди деревьев артиллерия.

Ползали по полю металлические чудовища, увенчанные приплюснутыми вращающимися головами-башнями с длинными хоботами, изрыгающие огонь. СПГ[5] встречал их гранатами, которые с душераздирающим визгом, будто перфоратор резал камень, неслись им навстречу.

А из небольших углублений выглядывали стволы минометов, устремленные чуть ли не вертикально в небо; они выплевывали смертоносные мины, которые со свистящим звуком летели к намеченным целям и сваливались воюющим на головы.

По полю короткими перебежками передвигались группы вооруженных людей в военной форме. Они стреляли на ходу, забрасывали окопы и блиндажи гранатами, врывались в них, выводили с поднятыми руками пленных.

В составе одной из таких штурмовых групп Витек обязательно видел себя. Себя еще целого, невредимого, стройного рослого парня в экипировке «Ратник» – бронешлеме, защитных противоосколочных очках, бронежилете, комбинезоне цвета болотной ряски, черных берцах, с автоматом наперевес, штурмующего с пацанами очередной опорник врага. Здесь, в группе, Витек свой в доску, без всяких оговорок «братишка» в боевом братстве. Он и боевую работу делает классно. Метко стреляет, метает гранаты. Не хуже, наверное, бывалых вояк, которым каждый день внимал в госпитале. Его уже заметили командиры…

Но что это за стремительно приближающийся свист? Конечно, она, мина! А пулеметчик в группе без бронника. Не надевает. Говорит, что с пулеметом да боекомплектом и без него тяжело. А противник в первую очередь пулеметчиков-то и выцеливает. Осознав опасность, пулеметчик бросается на землю, а Витек падает сверху на него и спасает своим бронежилетом от неминуемой гибели.

В следующем кадре сна видится Сенчукову неширокая поляна (наверное, в лесополосе), шеренга бойцов вместе с ним и какой-то военный чин (то ли подполковник, то ли даже полковник), вручающий награды. Доходит очередь и до Витька́. Чин прикрепляет орден ему на грудь, поздравляет. Витек, бодро, как положено, ответствует: «Служу России!»

Или вот еще вариант со спасением сослуживца. Только более тяжелый. Закрывая собой боевого товарища (возможно, даже командира) и совершая, по сути, подвиг, Витек страдает и сам: превращается в тот самый «обрубок», каким является здесь, в госпитале. И пусть не будет ему никакой награды, зато не придется чувствовать себя белой вороной среди фронтовых братишек…

Витек удовлетворенно улыбается во сне. И вдруг врывается в уши звук, который он не спутает никогда ни с каким другим – прилета снаряда 155-миллиметровой американской гаубицы. От него закладывает уши, раскалывается голова, охватывает панический ужас. Витек вспоминает, что в доме остались мама с бабушкой и Настена. Он порывается вскочить, броситься к ним… И просыпается в холодном поту.

Однажды, возвращая Витька́ на его койко-место, Иваныч сказал:

– Не надоело ли тебе, парень, в коридоре у окна глаза мозолить? Торчишь, будто бюст самому себе? Не пора ли поменять дислокацию? К народу поближе.

– А это где? – спросил Сенчуков.

– Да в разных местах у нас братва тусуется. В холлах, у телевизора, например. Неплохо бы почтить их своим присутствием, послушать, какие там байки травят или как на жизнь свою и вокруг смотрят. Думаю, тебе это интересно и полезно будет.

– Верно, Иваныч, нечего на одном месте киснуть, – поддержали Говорова Яресько с Чумичевым.

Сразу же после ужина все четверо отправились, говоря словами Яресько, «на телепосиделки» в ближайший к палате № 308 холл.

На каждом этаже госпиталя располагалось по два холла: один в правом крыле, другой в левом. Довольно просторные и в то же время уютные помещения, обставленные мягкой мебелью, полукольцом окружавшей телевизор с большим экраном, они были едва ли не главными местами повседневного притяжения обитателей госпиталя. «Народная тропа» сюда «не зарастала». Кресла и диваны здесь редко пустовали, а вечерами, когда процедуры и всякие другие больничные дела заканчивались, а по «ящику» начинались новостные программы и разного рода аналитическо-политические и прочие шоу, и вовсе яблоку негде было упасть.

Говоров с сопалатниками успели в самый раз. Холл пока был полупустой, и они сумели занять удобные места. Но через несколько минут холл начал быстро заполняться. То и дело слышалось: «Привет, братан!» До хруста жали друг другу руки, похлопывали по плечам, обнимались. Сенчуков с интересом рассматривал прибывающую публику, и у него возникало ощущение, что все здесь друг друга знают и чуть ли не родственники. Некоторые с любопытством посматривали и на него и шепотом интересовались у соседей, что это за пацан. Те, кто успел познакомиться с Витьком раньше, объясняли. И оказалось, что большинство здесь присутствующих о нем хорошо осведомлены и его присутствие не вызывает, как он боялся, удивления или нездорового любопытства, что случалось в первые дни его пребывания в госпитале. Поняв это, Сенчуков расслабился и уже спокойно дожидался начала новостей.

Новостные программы в вечернее время шли по большинству телеканалов. Но раненые хирургического отделения смотрели в первую очередь федеральные. Смотрели с жадным вниманием, боясь пропустить вести с передовой.

Сенчукова это внимание сначала сильно озадачивало. Они ж сами воевали и на «передке» тяжелые ранения получили, кто руки или ноги лишился, а некоторые и того хуже? Поэтому лучше всяких телевизоров могут рассказать, каково там! Но потом удивляться перестал, когда понял, что они не просто слепо впитывают телеинформацию, а увиденное на экране пропускают через себя, на телевизионную картинку как бы «накладывают» собственный военный опыт и находят в результате подчас немало нестыковок, несуразностей или просто сомнительной информации.

Особенно раздражало бойцов то, как подает ТВ военные события,

– Везде бабахаем и побеждаем! – восклицал один из раненых после очередной телевизионной реляции.

– Ага, – саркастически ухмылялся другой, – а война всё никак не закончится.

– Врать меньше надо! – возмущался безногий раненый неподалеку от Сенчукова. – Вон и наш новый министр обороны говорит: ошибаться можно – врать нельзя!

– Я, мужики, вообще, не понимаю, – подхватывал сосед Витька́. – Бьемся отчаянно, уничтожаем врага и его технику пачками, нас убеждают, что противник уже сдулся, что осталось «еще немного, еще чуть-чуть», тогда почему это «чуть-чуть» все время ускользает от нас, и никак мы окончательно не можем победить? И вспоминается мне старая уличная забава. Привязывают к кошельку бечевку и кладут на землю. Какой-нибудь чел замечает находку, подходит, чтобы поднять, кошелек отодвигается. Чел за ним. И так несколько раз, пока у какого-нибудь куста или забора челу все-таки удается подобрать «добычу». И сразу же из-за куста или забора выходят пару молодчиков и начинают кулаками «объяснять», что чел крадет чужие деньги, и что настоящие хозяева кошелька они, эти молодцы.

– Вот ты и ответил на свой вопрос, – сказал Говоров. – У наших противников настоящие хозяева тоже за заборами и кустами прячутся, в ловушку нас заманивая. А победить мы бы давно победили, если бы еще и внутренние враги не мешали изо всех сил. Я тебе больше скажу, все эти олигархи-миллиардеры, которые фактически страной управляют, только и ждут удобного момента, чтобы дать нам, кто там бьется, жизни не жалея, сигнал к отступлению и не позволить довести дело до победного конца. Они пособники тех хозяев, которые в кустах и за заборами прячутся. А пособники, потому что свои деньги спасают, по иностранным банкам попрятанные. Бабло, братишка, бабло…

– Всюду деньги, деньги, деньги, всюду деньги без конца…

– Ага, и люди бьются за металл…

– Кто-то жизни за чужой металл кладет, а кто-то его из кровушки убиенных, как из золотоносной реки, намывает. Этим вот «старателям» совсем невыгодно войну заканчивать. Не все золото ими еще «добыто», – вздохнул Говоров.

– Но не олигархи же нас на войну посылают, а власти наши. Говорят, Родину защищать. Какую Родину, от кого? Ну, я понимаю, в Великую Отечественную от фашистов отбивались – они на нашу территорию вторглись. А сейчас? Не хохлы ж, Иваныч, на нас напали, а наоборот.

– Они просто не успели, – возразил Говоров. – Мы опередили – превентивный удар нанесли. Не сделай мы этого вовремя, тогда в феврале, когда СВО началась, хохлы с НАТО весь бы Донбасс уничтожили. А там наша земля и наши русские люди. Так что за нашу землю и земляков воюем…

И снова вспомнил Витек отца, ушедшего отстаивать Донбасс, говорившего, что по обе стороны их пограничной речки живет один славянский народ, которому грозит сейчас смертельная опасность, и он, Николай Федорович Сенчуков, вместе с другими добровольцами идет защищать собратьев от фашиствующей нечисти. А, вспомнив, безоговорочно согласился с Говоровым.

Прошедшие фронтовое пекло бойцы комментировали телесюжеты постоянно: то негодуя по поводу откровенной лжи или одиозной пропаганды, то вспоминая интересные эпизоды собственной боевой жизни.

– Во, полюбуйтесь, штурмов показывают. Как только что помылись и в военторге прибарахлились, – слышался возмущенный голос. – Разве настоящий штурмовик так выглядит? Настоящий штурмовик – это боевой бомж. А эти, да и вообще те, кого сплошь и рядом по «ящику» показывают, слишком чистые и красивые для штурмов.

…В одном из сюжетов показали работу дронов-камикадзе: ведомые оператором к цели, они пикировали по его команде на объект – танк, бронемашину, орудие или блиндаж – и взрывали его.

– Вот дает! – восхитился один из бойцов после этого сюжета. – Никуда от такой грозной птички не спрячешься – везде достанет!

– Как знать… – возразил ему другой. – БПЛА, конечно, очень опасны. Но и их, скажу я вам, тоже можно побеждать. Даже голыми руками.

– Ну, уж!.. – засомневался первый.

– А вот послушай! Направили нашу группу из десяти человек и пулеметом (я пулеметчик) на штурм опорника. Добирались мы к нему на броне «мотолыги»[6]. Однако на сей раз хохлы были готовы к нашему появлению. Они встретили нас шквальным огнем и атакой беспилотников. Если бы хоть один нас достал, мало бы не показалось. Одну «птичку» удалось сбить пулеметной очередью, вторая хитро пряталась в рельефе, не давая прицелиться. А дрон уже совсем близко, вот-вот врежется. И тогда я решился на отчаянный шаг – сбил его левой рукой.

– Как это сбил?

– Да попросту отмахнулся, как от мухи назойливой. Он отлетел в сторону правой фары и там взорвался. Правда, когда я отмахивался, беспилотник успел своими винтами посечь мне кисть и пальцы. Нетравмированным остался лишь большой палец. А при взрыве осколки попали в щиколотку и ступню левой ноги. Но хирурги обещали ногу сохранить. Так-то вот…

– Ну, это еще куда ни шло. Даже на правду похоже. А по «ящику» намедни показывали, как пацан дрон вообще без применения рук ухайдокал!

– Как это?

– А так. Птичка на солдатика спикировала, чтобы ему кранты, а он ее репой своей боднул. Она отлетела, взорвалась, а богатырь наш как ни в чем не бывало ушел в лес.

– Сказка для слабоумных! – категорически отверг саму возможность такой ситуации один из присутствующих в холле.

– А я, пацаны, дрону жизнью обязан. Когда меня ранило, я к своим без всякой эвакуации сам на локтях четверо суток полз. Нюхал полынь и полз.

– Не знал, что для кайфа еще и полынь нюхают! – удивился кто-то.

– Не для кайфа, а чтобы сознание не потерять.

– А ты точно знал, куда надо ползти? И не боялся на мину или растяжку напороться?

– Так у меня поводырь замечательный был! Дело в том, что я по пути радейкой[7] разжился. Видимо, кто-то из укров при отступлении бросил или потерял. Я вызвал по ней своих. За мной прислали дрон. Оператор вел его передо мной в нужном направлении и показывал путь в обход мин и растяжек. Сил оставалось все меньше, и я, чтобы не останавливаться и не сдаться в плен, нюхал степную полынь и вслед за именем жены и своих четверых детей все повторял и повторял как молитву: «Я буду твоим щитом, ты будешь моим щитом…»

И снова волна зависти по причине того, что его не было в такие моменты с каждым из этих бойцов или на их месте, захлестывала Витька́, лишала душевного равновесия.

Незаметно для себя Сенчуков тоже пристрастился к просмотру теленовостей. Как и другим обитателям госпиталя, собиравшимся вечерами у телевизора, хотелось Витьку́ знать, что происходит там, «за лентой», на «передке», как меняется фронтовая обстановка. Но приходил он сюда еще и с тайным желанием увидеть однажды в сюжете с места горячих военных событий своего отца. Витьку́ казалось, что рано или поздно это может произойти. Верил, как в возможное чудо. Главное – не пропустить!

И вот очередные новости на федеральном канале, в числе которых репортаж с места боевых действий. Корреспондент беседует с бойцом из штурмовой группы, только что захватившей опорный пункт. Штурмовик стоит в анфас. Потом поворачивается, смотрит прямо на Витька́, и у него заходится сердце – неужели?! В прорези балаклавы, открывающей глаза и часть лица, видятся ему знакомые вроде бы черты, но большой уверенности в том нет: и балаклава две трети лица скрывает, и точка съемки от бойца далековата, чтобы хорошо его разглядеть. Зато по крепкой, коренастой, чуть сутуловатой фигуре, характерной для шахтеров, с отцом этот воин сравним вполне. Журналист продолжает что-то спрашивать, боец – отвечать. Голоса их приглушены звуками выстрелов, взрывов, слова неразборчивы. Но Витек, не дожидаясь подтверждения, что показывают действительно его отца, в эмоциональном порыве, не совладав с собой, кричит в сторону телевизора:

– Папа, папа, я здесь, здесь я!..

Присутствующие в холле разом обращают на него удивленные взоры. Витек тушуется, бормочет извинения. Оператор тем временем показывает штурмовика крупным планом. Слышимость улучшается, корреспондент называет героя своего репортажа по имени-отчеству, и он не Николай Ефимович, и не Сенчуков, а Водянов Алексей Петрович из сибирского городка Тайшет (это и титры по низу телеэкрана подтверждают). И лицо в балаклаве при ближайшем рассмотрении хоть отдаленно схоже, но совсем не отцово.

Чуда не случилось.

Витьку становится так неловко за свою несдержанность, что он просит Женю Чумичева, который сегодня доставил его сюда, отвезти в палату.

Но, пожалуй, интереснее всего было в курилке, устроенной в подвальном этаже госпиталя. Вокруг железной бочки на бетонном полу, выполнявшей роль огромной пепельницы, расположилось полукругом несколько скамеек, которые каждые час-полтора, как куры шесток, обсиживали курильщики.

Здесь собирались самые отчаянные говоруны и полемисты и разгорались ожесточенные дебаты. По накалу и ожесточенности словесные баталии тут не уступали контрбатарейной борьбе там, на украинских черноземах. Да и помимо того в этом скрытом от посторонних глаз помещении, смахивающем на бункер, можно было услышать от бойцов СВО немало занимательного. Правда, большинство их историй Жора Яресько, с которым Витек чаще всего посещал курилку, с усмешкой называл «байками из склепа». Витек же их слушал с большим интересом и удовольствием.

– …Пообещал командир взвода снабдить нас свежим мясом, – рассказывал собравшимся курильщикам однорукий мужик из контрактников. – И привез прямо на позиции… живого козла. Привязал к дереву и умчался. А в это время хохлы начали по нам лупить из минометов и «Градов». В придачу еще и вражеский танк работал. Короче, взрывается все вокруг, грохочет. Перепуганный козел из-за дерева морду высовывает и жалобно блеет. Мол, какого хрена меня сюда привезли? Лучше бы убили сразу!

– И чем закончилось?

– Погиб наш козлик смертью храбрых! Убило осколком мины. Жалко, конечно, было скотинку. Зато нам его геройская гибель значительно задачу упростила – самим не пришлось козлика убивать, грех на душу брать. Освежевали мы его, как сумели, тушу разделали. Неделю, не меньше всем отделением, добром поминая, козлика ели. И супы варили и жаркое готовили. Хотели его за козлиную доблесть к награде представить, да вспомнили, что даже, как зовут, из-за обстрела не успели узнать. А когда спросили об этом комвзвода, он, узнав, зачем, чуть не помер тут же, в окопе, от смеха…

Посмеялись от души и курильщики. А один сказал:

– И чего только на войне не случается! Иной раз диву даешься.

И посыпались рассказы один удивительнее другого…

Боец получил нетяжелое ранение. Хотел остаться на фронте, но его отправили в отпуск по ранению. И, едва уехал, как, артиллерия противника накрыла блиндаж с его группой. Почти все, кто там находился, погибли. Ему повезло? Но почему? Слепая рулетка судьбы или провидение Божие?..

Мобилизованный мужик носил в нагрудном кармане письмо малолетнего сына. И вот однажды в бою пуля пробила его бронник и почти на все сто процентов вероятности должна была его убить. Но, коснувшись письма ребенка, развернулась и вошла в бронник с оборотной стороны. Что это? Мистика? Или также вмешательство Всевышнего?..

– Зашли мы в село. Оборудовал я себе позицию в полуразрушенном брошенном доме, где одна комната еще под крышей, а другая, за стенкой, уже под открытым небом. В комнате под крышей я на столе пулемет установил, ленты разложил. Приготовился, в общем. И тут начался минометный обстрел. Одна из мин в комнату без крыши попадает. Через несколько минут – второй прилет, и опять в ту же комнату. Когда обстрел закончился, захожу туда. Все в пыль разнесло! Когда появился у пацанов в доме по соседству, они глазам своим не поверили, что я живой и невредимый. Думали, что уже двухсотый. А говорят, что снаряды в одну и ту же воронку дважды не попадают…

– А вот тоже был случай. Пацан в полевом госпитале рассказывал. Начался минометный обстрел, рядом с ним разорвалась мина. Левую руку ему почти оторвало, висела безжизненно. Боль была долгой, нестерпимой и с каждой минутой усиливалась, заставляя просто орать на автомате. Свое обезболивающее он незадолго до этого отдал другому пацану и себе теперь ничем помочь не мог. Время шло, никто его не эвакуировал. А терпеть было уже совершенно невозможно. В отчаянии парень решил себя взорвать. Уцелевшей рукой он достал гранату, прижал к щеке. Но когда продел большой палец в кольцо, чтобы выдернуть чеку, прилетел осколок. Он попал точно в этот палец и вышиб его из сустава. А пацан так и остался лежать, боясь пошевелиться, с прижатой к щеке гранатой, пока помощь не подоспела…

– Я раньше ни в какую мистику и все такое прочее абсолютно не верил! Пока не произошла со мной на «передке» эта вот история, – продолжил устный сериал военных чудес очередной сказитель с сигаретой в зубах. – Сам я сирота. Мама пятнадцать лет назад померла, когда я еще маленький был. Воспитывала меня тетка. А мама за эти годы ни разу даже не приснилась. И вот ночь. После недавнего боя установилась тишина. Воспользовавшись ею, мы решили немного вздремнуть. Нас пятеро. Уснули прямо в окопе. И вдруг приходит во сне ко мне мама и говорит: «Сынок, просыпайся, вставай, ты хочешь писать, сходи пописай!» И настойчиво так меня тормошит. А мне и писать-то особо не хочется. Спокойно мог до утра потерпеть. Однако послушался, встал, выбрался из окопа и полусонный отошел в сторонку шагов на тридцать. Едва успел отлить – прилет. Упал, вырубился на время, а когда очнулся, поднялся, увидел развороченный окоп. Подойдя, с ужасом увидел, что все пацаны – двухсотые. Наверное, и проснуться не успели. Меня тоже осколками почикало, но жив остался.

– Спасла тебя мама таким вот мистическим образом, – сделал вывод кто-то из курильщиков.

– Наверное, – согласился поведавший эту историю, и пообещал: – Когда в родных краях окажусь, обязательно на кладбище схожу, маму навещу, поклонюсь и огромное спасибо скажу.

– А со мной, братва, на «передке» вот какое чудо случилось! – стал рассказывать свою мистическую историю очередной курильщик. – Во время штурма прямо под ногой взорвалась мина, и меня отбросило в воронку метрах в двух от меня. Лежу я в этой воронке с оторванной ногой, боль дикую превозмогая. А враг приближается. Все отчетливей слышу украинскую речь. Сдаваться я не желал, поэтому достал гранату, выдернул чеку, приготовился. В последний раз посмотрел на небо и увидел вдруг над собой громадного, метра в четыре ростом, ангела. Я смотрю на него, он – на меня. А через мгновение он закрывает крыльями воронку и все… Когда через некоторое время высунулся из нее, увидел, что уже наши подходят. Эвакуировали, отправили в госпиталь. Небесные, стало быть, силы меня спасли.

– Когда от боли сознание теряешь, и не такое может почудиться! – возразил один из курильщиков.

– У меня на «передке» видение покруче было, – взялся рассказывать еще один боец. – Работала наша разведгруппа в тылу укров. Но, видимо, их дрон нас выследил, сообщил о нашем местонахождении, и накрыли нас артударом. Когда я очнулся, увидел пацанов из своей группы. Тела их лежали на земле, а контуры, отделяясь, пытали встать. Я понял, что это душа отделяется от мертвых тел. И один из мертвецов спрашивает: «Ты с нами?» Я ответил, что мне надо выходить. «Тогда тебе туда», – показал направление убитый пацан. «Как же идти, ничего не видно?» – спросил я и услышал: «Иди по светлячкам». Я и правда увидел светящуюся дорожку, которая и привела меня в расположение моей части. Позже выяснилось, что шел я по минному полю, и в части долго не могли поверить, что я смог пройти его, не подорвавшись…

– Да-а-а… Чудес и мистики «за лентой» хватает, – откликнулся сидевший рядом с Витьком Чумичев и вспомнил эпизод из своей фронтовой жизни: – Меняли мы позицию. Добиралась до располаги[8] наша группа на броне. Я в какой-то момент чуть отлепился от нее, повернулся к товарищу, чтобы о чем-то спросить у него, как вдруг из лесополосы выстрел. И пуля прилетает ровно в то место, где только что была моя голова. А я без каски. Жарко. Снял, чтобы охладиться. И вот прикиньте: я же мог сидеть, как сидел, и тогда пуля была бы точно моей!.. Правильно кем-то сказано: нас всех подстерегает случай…

А однажды зашел в курилке спор, кто на современной войне наиболее важен и ценен. В первую очередь, называли артиллеристов, летчиков, танкистов. Штурмовики, десантники и морпехи настаивали, что без их участия ни одна боевая задача не может быть решена до конца. Разведчики саркастически ухмылялись: а кто цели обнаруживает и арту координатами снабжает, а пехоте путь к ним указывает? На что «птичники» (операторы БПЛА) резонно возражали, что главные разведчики в нынешней войне – это управляемые ими «птички», которые и разведку ведут, и беспощадно врага истребляют, его технику и укрепления.

– «Птички» вообще очень опасны, неважно, в чьих руках они находятся, – утверждал невысокий крепыш с позывным Накат. Нашим позициям от них тоже достается будь здоров! Из-за дрона укропов несколько пацанов нашей штурмовой группы враз двухсотыми стали, а я калекой. Надыбал он, падла, нас сверху и взялся гоняться: куда мы, туда и он. Потом боеприпас в нас пустил. Я на ходу запнулся, упал, пока поднимался, чуть приотстал от ребят. А в это время боеприпас их и настиг. Мне до своих несколько шагов оставалось, когда взорвалось. Пацанов троих наповал, в клочья, а я живой остался, только раненный в нескольких местах, особенно ногам досталось. Правую-то потом удалось спасти, а голеностоп у левой оттяпали. Так что «птичек» и «птичников» недооценивать нельзя.

– Но и переоценивать, я думаю, тоже, – возразил сидящий напротив Витька́ парень. – Мне однажды посчастливилось от дрона-камикадзе убежать.

– А разве можно от него убежать?

– Можно. Надо только быстро бегать, петлять по-заячьи и немного везенья. Я бегал быстро и успел заскочить в укрытие. А рядом на ветках чье-то одеяло сушилось. Ихний оператор дрона, видно, подумал, что оно и есть вход в блиндаж и направил на него своего камикадзе. Сколько после попадания перьев и пуха было!..

Дружным смехом встретили спорщики эту историю. А после небольшой паузы голос подал Сергеич с позывным Карбюратор. Возрастной, уже за пятьдесят, мобилизованный мужик. На гражданке был водителем грузовика. Им остался и на фронте. Был тяжело ранен, остался без руки и получил ожоги, когда, подвозя танкистам солярку, попал под обстрел. Когда они с Витьком познакомились, Сергеич, оглядев его, сказал: «У меня такое ощущение, сынок, что ты в том злополучном рейсе сидел в кабине рядом, справа от меня. Правая сторона больше пострадала».

– Я, братишки, вот что думаю, – сказал он. – На войне нет чего-то особо важного и не особо. «За лентой» все важно и связано одной цепью. Вот я водила. Подвожу снаряды для арты, боеприпасы для минометов, а при смене позиций тягаю и сами эти пушки с минометами; ну и, конечно, снабжаю бронетехнику топливом. Все это делает нашу скромную шоферскую службу и крайне необходимой, но и смертельно опасной. Для обеих воюющих сторон военные водители – в числе главных целей. А уж если везут они топливо, ГСМ или боеприпасы, то и вовсе цель номер один. Уничтожат такой груз – обескровят передовую линию: стрелять, двигаться ничто не сможет. Все ведь на топливе. Без него и арта, и бронетехника, и авиация – мертвый металл. Вон и штурмовики признаются, что без топлива они через полчаса погибнут. Поэтому, героические наши разведчики, штурмовики, артиллеристы и прочая элита, уважайте скромный труд военных водителей, доставляющих вам на «передок» под огнем противника все самое необходимое! – закончил Сергеич под одобрительный смешок и тут же услышал укоряющий голос парня, сидевшего рядом с Витьком:

– А че про такелажников не вспомнишь? Они с водилами теснее всего связаны. Груз сам в кузов не запрыгнет. Те же снаряды для арты. Их надо загрузить, выгрузить, к орудиям поднести. Ящик снарядов от девяноста килограммов и больше весит. Нехило, да? Тяжеленная, скажу, работенка, черная. А надо еще и от погрузки до выгрузки на месте назначения постараться незаметно все сделать, с наименьшими потерями. Громадного риска ребята, часто самые настоящие смертники. Вот Зубр соврать не даст – он как раз из такелажников. Скажи, Веня, как ты инвалидом стал.

– Да чего там!.. – махнул рукой Веня-Зубр, коренастый парень с ампутированной чуть ниже колена левой ногой. – Ну, в общем, возили мы с пацанами артам и минометчикам боеприпасы. Как-то раз перегружали их в каменное двухэтажное здание, приспособленное под склад, и на него вдруг спикировал беспилотник-камикадзе. Снаряды взорвались, а из стены вывалилась массивная бетонная плита и придавила мне ноги. Сам выбраться не мог. Стал звать на помощь, но поблизости никого не оказалось. Не помню, сколько времени я так пролежал, пока на меня не наткнулись штурмовики. Но тяжеленную плиту без крана поднять было невозможно, поэтому они решили сделать под ней подкоп. Несколько часов попеременно копали, пока не освободили мне ноги. В полевом госпитале сказали, что одну ногу надо ампутировать, иначе начнется гангрена, из-за того, что нога несколько дней пролежала на мерзлой земле и фактически уже отмерла. Сказано – сделано. Теперь вот, – показал Зубр на пристроенный между колен костыль, – ни шагу без лучшего друга! Зато ребята-штурмовики как бы крестниками моими стали: отправляя в госпиталь, подарили на память свой шеврон.

– Если уж на то пошло, то, по справедливости, надо бы и за военных медиков слово замолвить, – подал голос боец с позывным Уралец. – Тоже героические ребята. Большинство нас им жизнью своей обязано. Если бы не они, думаю, всем тут сидящим не пришлось бы сейчас спокойно покуривать да лясы точить.

– Это точно! – поддержал его раненый с позывным Крючок. – Иной раз такие чудеса творят! Вспоминаю, когда в полевом госпитале ждал эвакуацию в Ростов, привезли тяжелого. Врачи осмотрели и ужаснулись: в груди застрял неразорвавшийся боеприпас. Представляете! Ситуация критическая. Одно неосторожное движение – и можно всему этому надувному модулю вместе с операционной на воздух взлететь! Но хирург рисковый попался, решился на операцию. Делал ее с помощниками в бронниках. И провели они ее с таким мастерством и хладнокровием, что просто супер! Бойца спасли. Саперам оставалось увезти боеприпас подальше от госпиталя и ликвидировать.

– Но это уникальный случай, исключительный, – возразил сидевший напротив Витька́ мужик такого же примерно, что и Яресько с Чумичевым, возраста. – А повседневная работа военных медиков куда менее эффектная, но всегда тяжелая, грязная, кровавая. И такая же опасная. Причем необязательно связана с хирургией. Военная медицина она разная и как бы многоступенчатая. Сначала трехсотому прямо на поле боя надо оказать первую помощь, потом, чаще всего под обстрелом, эвакуировать – не дать раненому умереть до ближайшего полевого медпункта. Все это есть непосредственная задача так называемого «санитара переднего края», который входит обычно в состав либо эвакуационной команды, либо штурмовой группы.

– Как это? Медик и он же штурмовик? – удивился кто-то из курильщиков.

– Скорее, сначала штурмовик, а уж потом медик, потому что в группе санитар переднего края на таком же положении, как и остальные штурмы. И в такой же обстановке: окопы, грязь, частые обстрелы, боестолкновения и много кровищи. Ну, и, как правило, у санитара военная специальность есть. Я, например, был еще и пулеметчиком.

– Ладно, доставил санитар переднего края трехсотого куда надо. А дальше?

– А дальше док или фельдшер с ним разбираются – анамнез, осмотр, предварительный диагноз, устранение ошибок санитара переднего края при оказании первой помощи, стабилизация раненого и все такое – и принимают решение о его лечении в условиях полевого госпиталя или медпункта с последующей эвакуацией в стационарный госпиталь.

И сразу же вспомнился Сенчукову доктор военно-полевого госпиталя на окраине их городка, с которым он разговаривал, очнувшись после операции, и который объяснял ему, что такое «фантомные боли». После ночного дежурства и на пороге нового, тяжелого и непредсказуемого рабочего дня выглядел он тогда замученным, страшно усталым, а воспаленные от хронического недосыпа глаза просили хорошего сна, которого в ожидании прибытия с передовой новой партии раненых ему гарантировать никто не мог.

– А что же ты, других спасая, сам-то не уберегся? – не унимался все тот же курильщик, удивлявшийся по поводу «медика-штурмовика» в одном флаконе.

– Так некогда было беречься. То штурмам помогал опорники брать, то трехсотых вытаскивал. До себя ли было! Вообще я вам скажу, что в сильных боях санитаров переднего края выбивают с частотой штурмов. Такая вот статистика. Мне еще повезло – двухсотым не стал.

С минуту помолчали, попыхивая сигаретами.

– Если уж совсем по справедливости, – вернулся к разговору Уралец, – то я думаю благодарить надо не только тех медиков, кто «за лентой» нас спасал. А разве докторам, медсестрам и всем тем, кто поднимает нас на ноги здесь, в госпитале, мы не обязаны?

– Это да, это точно!.. – вразнобой согласились курильщики.

– А почто, братишки, мы кормильцев-то наших забыли: поваров и кухню полевую? – напомнил Говоров. – Война войной, а обед по расписанию. Лично у меня к ним большой решпект и уважение. Возможно, мне одному так повезло, но, где бы я ни воевал, везде меня кормили и вкусно, и почти всегда вовремя. А ведь доставить обед на позиции – тоже риск немалый…

– Так, братва, все это от вас послушав, я так и не понял, о чем лай-то? Ведь все ясно, как божий день. Как в старом детском стишке: мамы разные нужны, мамы всякие важны. Кем бы боец на войне ни был, главное, чтоб на победу работал и ее приближал, – словно подводя черту под дискуссией, резюмировал Сергеич-Карбюратор…

Витек полюбил эти спонтанные «ток-шоу» побывавших «за лентой». Он с жадным интересом слушал их истории и воспоминания о том, что там происходило. И, опять же, с завистью. Его там, с этими мужиками, не было!..

Не обходилось без разговоров и в самой палате № 308. Правда, велись они тут без горячечной полемической запальчивости, спокойно, рассудительно. А потому и называть их правильнее было бы «размышлениями». Говорили о многом, а в целом о жизни вокруг. Но прежде всего, конечно, о войне, которая наложила на каждого здесь свой отпечаток. Опирались же в «размышлениях» своих, даже когда речь заходила о проявлениях и категориях высокого порядка, обычно на собственный опыт.

– Мы, Витек, все – и кто воюет там, «за лентой», и кто залечивает раны здесь, в госпиталях, – люди войны, – рассуждал Иваныч, – ею меченные, и покалеченные, и выброшенные за борт нормальной полноценной жизни.

– И я? – с сомнением сказал Сенчуков.

– А почему нет? Ты больше многих от нее пострадал.

«Все, да не все одинаково, – не соглашался с Говоровым про себя Витек. – Вы-то все войной на самой войне покалечены, а я около. Что больше всего и обидно». Да и к «людям войны» Сенчуков отнести себя никак не мог. Они, воюющие или уже отвоевавшие – да, а он не их поля ягода! Хотя и отрицать, что война совсем уж его обошла, тоже не мог. А потому чувствовал себя каким-то промежуточным: и не военным по факту, и не сугубо гражданским по ощущению. Случайным пассажиром в этом «санитарном поезде».

В другой раз заспорили как-то о героизме.

– Героизм не в том состоит, чтобы с шашкой наголо очертя бросаться на танк, – лежа после обеда на койке, рассуждал Говоров. – Сразу же двухсотым окажешься. А вот если ты прежде обдумаешь, как по ситуации поступить, да советами бывалых бойцов воспользовавшись, найдешь возможность с минимальным риском этот танк подбить, совсем другое дело! Храбрость, а с нею героизм должны быть умными и расчетливыми. Тогда и шансы боевое задание выполнить, и жизнь себе, а, может быть, и товарищам своим сохранить резко возрастают.

Помню, привезли нам новеньких. Вечером сидим, я автомат чищу, а двое ребят – и не сказать, что очень уж молодых, за тридцать обоим – рассуждают, как они премиальные получат, если танк подобьют. Размышляют, кто куда поползет, кто откуда будет стрелять, гранаты бросать и все такое. Я краем уха слушаю. А потом заранее стали деньги делить. Как шкуру неубитого медведя. Я не выдержал, встрял: «Вы о чем, ребята, говорите? Посмотрите вокруг. Мы сейчас не в городе воюем, у нас тут все просматривается очень и очень хорошо. Могу сразу сказать, что, если вы танк увидели, значит, танк увидел вас. А если танк увидел вас, вам хана! И поэтому самое лучшее, что вы можете сделать в этой ситуации при виде танка, доложить о нем командованию и никаких действий без приказа не предпринимать. Лучше отойти, откатиться, чтобы на месте не оставаться, иначе точно будет прилет. А если так начнете рысачить, все ваши идеи-планы закончатся плохо. С этой вашей дурью вы и себя погубите, и других. Так что давайте, ребята, лучше без этих ваших фантазий.

Выслушали они меня, промолчали, вроде как согласились. А как до боя дошло, взялись за свою отсебятину. Ну, и, как и следовало ожидать, бой тот стал для них первым и последним. И печальным подтверждением того, что героизм должен быть осмысленным, расчетливым и рациональным, а не безрассудным и безбашенным.

На «передке» новичкам, особенно молодым, многое приходится объяснять. В том числе и то, что на самом деле война совсем не такая, какую ее в кино да по ТВ показывают. Она гораздо страшнее и грязнее. А новички даже и не понимают сначала, куда их привезли. Думают, телевизора насмотревшись, что атаки штурмовиков обязательно поддерживают «Грады» и «Солнцепеки», не говоря уж об артиллерии. Но на деле такого взаимодействия не так много, как хотелось бы.

– А мне думается, что подвиги не совершаются по расчету, – не соглашался с Говоровым Яресько. – Может сложиться ситуация, когда боевое задание надо выполнить кровь из носу, а обстоятельства никак не позволяют. Тогда остается одно – идти ва-банк, рисковать. Кто не рискует, тот не пьет шампанское!

– Но и рисковать надо с умом, – стоял на своем Иваныч…

– А если некогда умишком раскидывать, если счет на мгновения идет? – не сдавался и Яресько.

– Тогда, конечно, по ситуации, – нехотя соглашался Говоров.

Сенчуков в этих спонтанных дискуссиях участия не принимал, только слушал, но иногда, очень редко, задавал вопросы по каким-нибудь мелочам.

– А вот тем, кто умеет владеть разными видами оружия, на войне легче живется? – спрашивал, например, Витек и получал полемические, по сути, ответы, которые ясности не вносили:

– Конечно, легче, потому что повышает шансы выжить! – подтверждал Чумичев.

– Чистота на позициях еще больше эти шансы повышает, – с хитрой улыбкой возражал Говоров.

– С какого это перепугу? – удивлялся Чумичев.

– Ну, а как же? – отзывался Иваныч. – Если враг заметит на позициях горы мусора, он быстро вычислит, что там люди. А раз так, ждите, ребята, прилета! Отсюда, пацаны, мораль: чистота и аккуратность всегда были и остаются в цене. А на войне еще и выжить помогают. Засранцы погибают в числе первых.

– А жизнь-то, Витек, налаживается! – ржал над ухом Чумичев, катя перед собой коляску с Сенчуковым и вспоминая минуту назад услышанный в курилке анекдот.

Анекдот о бомже, который от безысходности решил свести счеты с жизнью. Нашел обрывок веревки и пошел в привокзальный туалет вешаться. Сделал удавку, стал смотреть, где бы ее закрепить, как вдруг увидел в углу полбутылки «Портвейна». Решил допить перед смертью. Когда вино прикончил, заметил в другом углу тлеющий окурок. Подобрал, блаженно затянулся и подумал: «А чего это я вешаться собрался? Жизнь-то налаживается!»

Анекдот был с «бородой». Отцу, Витек помнил, очень нравился. Как тот сам объяснял, «за нержавеющий оптимизм».

Оказавшись в палате на своей «плацкарте» и снова услышав анекдот про бомжа-оптимиста, который Чумичев пересказывал теперь Жоре Яресько с Говоровым, Сенчуков подумал, имея в виду уже самого себя, что, может, и правда налаживается. В смысле входит в нормальную больничную колею.

Уже несколько месяцев Витек в госпитале. Мало-помалу осваивается, приживается, врастает в больничное бытие, обретает навыки новой для него жизни. И многое из того, что раньше без посторонней помощи осуществить не мог (умыться, раздеться перед сном и одеться утром, оправиться в туалете и т. п.), нынче делал самостоятельно, хотя и нелегко это давалось.

Достаточно свободно Витек научился владеть уцелевшей рукой. Рука была правая, рабочая. Ею он мог теперь, почти как прежде, управляться столовыми приборами. Унизительное кормление с ложечки осталось позади. Все чаще Витек трапезничал в столовой, с ребятами. Разноголосый ее гул, доносящиеся из кухни запахи ласкали слух и обоняние, действовали умиротворяюще.

Если бы не раны, не лечение, то пребывание в подмосковном госпитале можно было назвать вполне комфортным. Везде чистота, порядок. В холлах телевизоры, мягкие кресла, ковровые дорожки. В палатах достаточно уютно. Вся эта почти домашняя обстановка была нацелена на быстрейшее выздоровление и реабилитацию.

Да и в целом атмосфера в госпитале была теплая, доброжелательная. И отношение медперсонала к раненым бойцам прекрасное, хотя и достаточно строгое. Все-таки не простая больница, а военный госпиталь. Так что жаловаться было особо не на что.

Не забывали и волонтеры. Без их деятельной помощи жизнь госпиталя уже представить было невозможно. Они помогали медперсоналу ухаживать за ранеными, обеспечивать госпиталь многим из того, что было необходимо его обитателям в больничной жизни.

А Витьку́, узнав о том, что из-за своей трагедии он остался без мобильника, волонтеры одного из фондов поддержки СВО подарили кнопочный телефон, который заменил ему прежний, похороненный под руинами разбитого снарядом дома. Вручая эту несколько устаревшую модель, они извинялись, что не смартфон, но дозволен правилами госпиталя был только кнопочный.

Сенчуков с большой благодарностью принял и этот. Теперь у него восстанавливалась связь с внешним миром. Правда, весьма иллюзорная. Семья погибла, отец не откликался, с одноклассниками после ухода из школы он практически не общался, закадычных друзей не имел. Какие редкие номера и были «забиты» в «контактах», исчезли навсегда с погибшим телефоном. Сам Витек звонил по ним очень редко, поэтому специально не запоминал. И вот теперь, получается, что звонить ему просто некому. Кроме отца. Его номер Сенчуков набирал по нескольку раз за день, но отклика не получал. И все тревожнее, больнее пульсировал в голове вопрос: а жив ли он?..

Раны тоже, конечно, по-прежнему давали о себе знать, иной раз очень даже сильно, особенно на перевязках, тем не менее физическая немощь, пусть и не так быстро, как хотелось бы, но отступала. И в этом плане жизнь Сенчукова худо-бедно действительно налаживалась.

Куда хуже было с иной болью – душевной, которая преследовала его, терзая и лишая покоя, неотступно. И не отпускало Витька́ чувство вины за погибших родных, хотя и был он тут совершенно ни при чем. Но вот сверлила его мозг упрямая мысль, что, проснись он чуть раньше и переведи своих женщин в более безопасное место – глубокий погреб рядом с летней кухней, и трагедии можно было избежать.

Не все просто и гладко было и в отношениях с другими ранеными, хотя контакт был вроде бы налажен. Нет, бойцы в большинстве своем Сенчукова не чурались, не отторгали. И все-таки не чувствовал Витек между ними и собой органической связи. Оставался некий зазор, не дававший ему стать своим до конца. И ощущение, что он с боку припека, у Витька́ не проходило и давало о себе знать, как засевшая под кожей заноза.

Находились и те, кто злонамеренно раздувал это болезненное ощущение. Особенно доставал Сенчукова неопределенного возраста мордастый контрактник из соседней палаты, который каждый раз при встрече с издевкой напоминал и подчеркивал, что Витек в военном госпитале чужой среди своих и незаконно занимает чье-то место.

На войну мордатый отправился, чтобы, как сам объяснил, «заробить грошей на новую тачку», но вместо этого остался в первом же бою без ноги. Теперь проклинал злую обманщицу-войну, лишившую его вместе с конечностью вожделенной автомечты, военных рекрутеров, суливших золотые горы, да и вообще исходил желчью на весь белый свет. Витек показался ему прекрасным объектом для вымещения на нем злобы от своих неудач. И при каждой встрече (когда случайной, а иногда и нет) он принимался насмешничать. Витек терпел. Но насмешки с каждым разом становились злее, ядовитей.

Первым просек зреющий конфликт Говоров и сказал Сенчукову:

– Ты, Витек, если что, дай знать – мы этому козлу рога-то мигом отшибем!

– Спасибо, Иваныч! – с благодарностью откликнулся Сенчуков, но «давать знать» не спешил, хотя нарыв отношений с мордатым контрактником продолжал зреть.

Останавливали два весьма важных обстоятельства.

Во-первых, с детства Витьку родители, и в первую очередь отец, внушали, что жаловаться, а уж тем более ябедничать настоящему мужчине недостойно, ибо это есть выражение слабости. Настоящий мужчина должен сам, а не чужими руками решать свои проблемы. Законы улиц, на которых вырос Витек, с этим, пусть и со своими оговорками, были тоже солидарны. Поэтому и он сам даже мысли не допускал просить кого-то наказать своего обидчика.

Была и другая важная, но потаенная причина, заставлявшая и дальше терпеливо сносить ядовитые уничижительные насмешки и оскорбления мордатого: где-то в глубине души Сенчуков соглашался с ним, что занимает в госпитале не свое место, возможно, лишая этого места человека, имеющего на него гораздо большие права.

Но все-таки, казалось Витьку, жизнь, несмотря ни на что, налаживалась. И, пожалуй, сильнее всего укрепляли его в этой уверенности отношения со Светланой. По-прежнему теплые, дружеские. А иногда даже более того…

В процессе перевязки ловкие умелые руки Любимцевой безраздельно властвовали телом Сенчукова, вызывая не только боль, но и сладостную нервную дрожь, от которой, боялся Витек, он может взорваться. Чувствуя это, Светлана приостанавливала перевязку, легонько целовала его в щеки, лоб, гладила по голове и, прижимая к своей груди, шепотом приговаривала: «Успокойся, миленький, тихо, мой хороший…»

Витек затихал, дрожь уходила, и ему казалось, что поразивший его нервный разряд перетекал в Светлану как в некий громоотвод.

Но со временем Витек, осмелев, стал позволять себе «вольности». Когда медсестра освобождала его культи от старых бинтов, он, будто бы в болевом приступе непроизвольно, хватался своей клешней то за бедро ее, а то и за грудь. Светлана не возмущалась и не ругалась, а только с улыбкой грозила Витьку, как шаловливому мальчишечке, пальчиком.

Перевязка заканчивалась, и Витек испытанные от близости Светланы ощущения бережно уносил с собой, чтобы потом, уже в палате, вновь и вновь наслаждаться ими, отрешившись от всего окружающего.

«Как хорошо, что она наша палатная медсестра!» – радовался Витек.

А радовался потому, что во исполнение своих обязанностей Светлана волей-неволей значительное время проводила с ним, самым тяжелым пациентом хирургического отделения. Ее, приводящую в движение коляску Сенчукова, видели то на одном этаже госпиталя, то на другом, возле тех или иных врачебных и процедурных кабинетов, которые требовалось посетить Витьку́. Старую, дышащую на ладан и тяжелую на ходу коляску Любимцева ухитрялась катить удивительно легко и грациозно, а поскольку и походку она имела, что называется, «летящую», то издалека казалось, будто медсестра эту колымагу не толкает впереди себя, а воспаряет над ней.

– Ты, Светушка, прямо живой двигатель Витькиной коляски! – однажды, когда после процедур Любимцева вернула Витька́ на свое койко-место, с улыбкой сказал Говоров.

– Ага, – поддержал Чумичев, – живой и экологически чистый.

– Не, мужики, я не согласен! – возразил Яресько. – Двигатель – это как-то слишком приземленно и грубо. А по мне Светик – трепетная лань. Или даже небесный ангелочек, который одним своим присутствием вливает нам целительный бальзам.

– Ой, братишки, – зарделась Светлана, – скажете тоже! Нашли ангелочка…

Но было заметно, что Светлане очень приятно и лестно слышать в свой адрес похвалы этих прошедших огни и воды героических мужчин, а сейчас ее подопечных.

Витька́ тоже радовало, что так хорошо и тепло говорят о женщине, к которой он неровно дышит, сопалатники. И в то же время было стыдно за себя, что Светлана – «живой мотор» и «ангел» – катает его по госпиталю, как младенца. Но что тут поделаешь?

Была еще одна болезненная проблема, которая сильно доставала и держала Сенчукова на «коротком поводке», – периодически вспыхивающие «фантомные боли». С их приходом Витька́ накрывала волна депрессии, сопровождавшаяся не дающей ему покоя тревогой. И каждый раз возникал в ушах сначала вой прилета, а следом характерный звук взрыва снаряда американской гаубицы «Три топора» (М777) – грохот, будто кто-то невидимый сыпанул с небес огромный штабель сухих досок.

И не помогали от этих изматывающих болей ни лекарства, ни физиотерапия, ни другие процедуры. Сенчуков надеялся перетерпеть, но безуспешно, и пожаловался Сергею Александровичу. Реутов отнесся к жалобе очень серьезно и спросил:

– Так. А психологу, я что-то не помню, мы показывались?

– Собирались, но она, кажется, болела… – вспомнил Витек.

– Точно, – хлопнул себя по лбу Реутов. – Обязательно надо показаться!

И повез Сенчукова в нужный кабинет.

– Элеонора Викентьевна, – попросил он психолога, – посмотрите, пожалуйста, моего пациента Сенчукова. Мы раньше собирались зайти, обследоваться, но вы как раз болели. А парня фантомные боли донимают. Чем только не пытались лечить! Может быть, какие-то психологические или психотерапевтические методы подскажете?

– Хорошо, оставляйте вашего пациента, пообщаемся. Через полчасика заберете.

Сергей Александрович покинул кабинет, а психолог начала изучать медкарту Сенчукова.

Эффектная, видная, уверенная в себе брюнетка возрастом слегка за сорок Витьку́ почему-то сразу не показалась. Проступало в ее облике что-то холодное, нездешнее. Словно явилась она из какого-то чужого мира. Ледяной и бездушной казалась ее яркая красота.

Она кого-то напоминала Витьку́. Нет, не из тех, знакомых по прежней жизни женщин. Тем более не маму, которая так и осталась для него самой красивой, самой теплой на земле женщиной. И тут Витек догадался, кого, да Снежную Королеву из знаменитой сказки Андерсена! Когда-то родители подарили ему эту красочную книгу на день рождения, и сначала он, а позже Настена, зачитали ее до дыр. На одной из иллюстраций была изображена надменная красавица в ледяных чертогах, очень похожая на сидящую напротив женщину.

Оторвавшись, наконец, от медкарты, она «отсканировала» Витька́ холодным взглядом и ровным, не выражающим никаких эмоций голосом сказала:

– Значит, Виктор Сенчуков, фантомные боли? И давно?

– После первой же операции – в июле. То утихнут на время, то опять.

– Что предпринимали?

Витек взялся перечислять процедуры, лекарства, которые принимал, путался в названиях…

– Ладно, – остановила его Элеонора Викентьевна. – С этим ясно. Но надо учитывать, что одними только медикаментозными и физиотерапевтическими мерами положение не исправить. Справиться с физическими последствиями ампутации всегда проще, чем с психическими и психологическими изменениями. Даже человеку с сильным характером бывает трудно осознать после ампутации, что прежняя жизнь для него уже невозможна. А с осознанием приходит депрессия и даже суицидные мысли… Бывало у тебя такое? – пронзив Витька́ острым ледяным взглядом, вдруг спросила докторша, резко перейдя на «ты».

Витек кивнул.

– Так вот. Преодолеть самому, без посторонней помощи послеоперационное депрессивное состояние бывает очень трудно, часто просто невозможно. Здесь очень важна психологическая поддержка и помощь близких. Родственники тебя навещают?

Витек помотал головой.

Элеонора Викентьевна снова заглянула в карточку, прочитала дату поступления в госпиталь Виктора Сенчукова.

– И никто из родных за несколько месяцев не попытался хотя бы взглянуть…

– Никто.

– Наверное, живут далеко?

– Далеко, – все так же односложно подтвердил Витек.

– Жаль, что обходят своим вниманием в столь трудное для тебя время. С их помощью ты быстрее бы мог преодолеть депрессию, улучшить свое психологическое состояние и адаптироваться к изменившимся условиям. – А как-то связаться с ними не пробовал, объяснить…

– А как? – вздохнул Витек. – Маму с бабушкой и сестренку убило при обстреле нашего городка, меня тем же снарядом покалечило, отец на войне, но знать о себе не дает – может, тоже в живых нет. Есть какие-то дальние родственники на Украине, но я их совсем не знаю, поэтому ни адресов, ни телефонов…

– Извини, не знала… – в ледяных глазах Элеоноры Викентьевны появились печальные проталины.

Расспросы она продолжила, но переключилась на жизнь Витька до случившейся с ним трагедии. Спрашивала, о семье, родителях, школе, друзьях, первой любви, кем мечтал стать…

Витек нехотя, сухо и без подробностей отвечал. Это был совсем не тот живой доверительный разговор, который завязывался между ним и Любимцевой в перевязочной. В кабинете же психолога Витек, как послушный пациент, привычно отвечал на профессиональные вопросы. Не мог, правда, понять, зачем Элеоноре Викентьевне выпытывать у него о первой любви, мечтах, о том, кем бы хотел стать. Какая теперь разница! Да и пришел-то он к ней совсем по другому поводу.

Закончив с расспросами и составив, видимо, для себя психологический портрет Сенчукова, Элеонора Викентьевна вернулась к фантомным болям.

– А когда они у тебя чаще всего начинаются?

– Когда о нашей семье вспоминаю, об отце. Сразу будто током бьет. Или голой ступней на острый гвоздь наступил.

– А ты постарайся избегать этих воспоминаний.

– Пробовал, не получается. Они сами ко мне приходят: то все разом, то по очереди.

– Кто, воспоминания?

– Мама с бабушкой, Настеной и отец. Они из памяти в мои сны приходят, разговаривают со мной, жалуются.

– На что жалуются?

– Как им плохо без меня.

– И после их жалоб наступает боль?

– Да.

– Где она ощущается сильнее всего?

– Сильнее всего болит там, где уже нет ног и левой руки.

– Все верно: стрессы, отрицательные эмоции чаще всего фантомную боль и провоцируют. Поэтому крайне важно не идти на поводу сложившихся обстоятельств и не предаваться унынию, которое чревато депрессией, а стремиться их преодолевать.

– А как преодолевать-то?

– Ну, хотя бы на примере людей, которые, судьбе наперекор, сумели вернуться в строй и заняться главным делом своей жизни. Ты когда-нибудь слышал о летчике Маресьеве. Может, даже читал?

– Конечно. «Повесть о настоящем человеке».

Элеонора Викентьевна бросила на юношу удивленный взгляд. Не ожидала, скорей всего, что современную молодежь в лице этого ее представителя могут интересовать «герои иных эпох», о которых создавали книги еще семь десятилетий назад.

– Ведь смог же Маресьев благодаря своей железной воле, желанию, упорству и силе духа без ног продолжить летать и сбивать вражеские самолеты! Вот с кого надо тебе пример брать. Верно? – Сенчуков неопределенно пожал плечами. – Тем более что и ситуации ваши похожи.

– Может, и похожи. Только не очень, – не согласился Витек. – Маресьеву ампутировали обе ноги ниже колен, а мне – выше колен. Для него протезы легче было сделать. На мои культи – протезисты объясняли мне – намного сложнее из-за искусственного коленного сустава. Потом, вот вы говорите, Маресьев продолжил летать и без ног. Вот именно что продолжил. Он до ранения уже был летчиком. Оставшись без ног, Маресьев стремился обратно на фронт, чтобы дальше летать и бить фашистов. А мне и продолжать нечего, и возвращаться не к чему. Для Маресьева авиация была делом всей жизни, а я еще даже профессию не успел выбрать. Я вообще ничего не успел, зато что было у меня самого близкого и дорогого – бабушку с мамой, сестренку, дом и конечности свои – потерял разом. Вот и получается, что почти ничего не осталось позади и ничего не светит мне впереди. Так что ради чего и зачем в таком случае вообще жить да еще чего-то там преодолевать?

– Ну, знаешь ли, Сенчуков, – не то следуя давно заученной роли психолога, не то вполне искренне возмутилась Элеонора Викентьевна. – Даже ради самой жизни стоит жить, несмотря ни на что. Разве этого мало?

– Конечно, мало! Такая жизнь, как у меня сейчас, – это жизнь овоща, изуродованного лопатой. Ни смысла, ни цели, ни возможности жить нормально.

– Так вот над этим тебе и надо серьезно задуматься. Мотивация дальнейшего существования для ампутированных раненых действительно непростая проблема. И очень важная. Мотивированному человеку легче адаптироваться к новым для него реалиям. Сама же мотивация должна быть осознанной, прочной, стать своего рода и программой и движущей силой на пути к новой жизни, которую, кстати, тоже надо достаточно четко представлять. Взять, например, тебя, Сенчуков. Каким ты в дальнейшей жизни видишь себя?

– Да таким же, как сейчас: бесполезным, никому не нужным обрубком, который нормальным здоровым людям только жить мешает и проблемы создает, – уныло ответил Витек.

– Ну-ну, Сенчуков, поменьше пессимизма, – недовольно поморщилась психолог.

– Тогда, ради бога, подскажите, пожалуйста, Элеонора Викентьевна, очень прошу, как мне дальше такому жить?

– Как, как… Давай думать вместе. Такие проблемы с кондачка не решаются… Заговорились мы с тобой, – спохватилась Элеонора Викентьева. Куда Сергей Александрович запропастился?

Витек понял, что аудиенция закончилась. Он беспомощно посмотрел на Элеонору Викентьевну. Она встала и, ни слова не говоря, покатила Витька к двери. На выходе коляску перехватил у нее запыхавшийся Реутов.

Доставив Сенчукова в палату, он сразу же вернулся в кабинет психолога и прямо с порога спросил:

– Ну и что вы, Элеонора Викентьевна, по поводу Сенчукова скажете?

– Прогрессирующее посттравматическое стрессовое расстройство. Его еще «снарядным шоком» называют. Это психическое состояние, возникающее после травмирующего события на войне или в других экстремальных ситуациях, вызывающих сильный страх, тревогу и чувство беспомощности.

– А какие симптомы?

– Навязчивые воспоминания о событии, нарушение сна и ночные кошмары, чувство отчуждения от окружающих.

– И насколько все это серьезно?

– Настолько, Сергей Александрович, что может привести к деформации личности, из которой, вполне вероятно, не будет обратного пути. Дело усугубляется еще и тем обстоятельством, что Сенчуков – человек не военный, и увечья получил не в бою, хотя и в результате боевых действий. Дело случая, и случая для него самого совершенно неожиданного, вопиющего, дикого. Мало того, что калекой остался, так еще и разом дом, родных потерял… – Элеонора Викентьевна сделала паузу, переводя дух и смахивая скатывающиеся по холеным щекам слезинки. Было видно, что она сильно взволнована. Но, быстро взяв себя в руки, продолжила: – Так вот, получившие увечье непосредственно в бою участники военных действий, переживая впоследствии посттравматический синдром, очень часто пытаются вернуть душевное равновесие благодаря возвращению в привычную, в том числе и военную атмосферу. И кому-то, представьте себе, это действительно помогает.

– А вот я от раненых слышал, что люди возвращаются на войну, потому что на гражданке для них не находится больше места. Вот они и стремятся туда, где, как им кажется, чего-то стоят, где все просто и понятно, где цель постоянна и достижима.

– Ну, правильно. И я, в сущности, о том же. Для многих воевавших суровая, смертельно опасная военная атмосфера без полутонов и расплывчатости, но конкретная и контрастная становится оптимальным психологическим климатом для их существования. Но с Сенчуковым ситуация совсем другая в принципе! Ему некуда возвращаться, не на кого опереться. В войне не участвовал, боевых товарищей не обрел. С другой стороны, ни дома, ни родных и близких не осталось. Плюс к тому переходный возраст, психологическая ломка, которую резко усугубляет его трагедия. Тот злополучный прилет не только конечностей парня лишил, но и нормального формирования и развития его личности. Подкосил на самом старте, когда Сенчуков еще ничего не успел: ни профессию выбрать, ни с жизненными перспективами определиться, ни даже влюбиться. Поговорив сейчас с ним, я поняла, что он прекрасно осознает свое положение, очень им тяготится и ощущает себя в безвыходном тупике, что при его нынешнем физическом и моральном состоянии фактически так и есть. Во всяком случае нормального будущего у парня не просматривается.

– Пожалуй, – согласился Реутов. – А помочь мы ему в госпитале, я так понимаю, пока мало чем можем. Даже в физическом плане. Ведь сложность восстановления, лечения и реабилитации Сенчукова состоит еще и в том, что все соответствующие программы рассчитаны именно на раненых военнослужащих, а не на гражданских лиц, даже если они и получили увечья в результате боевых действий. Положение, как вы совершенно верно заметили, усугубляется юным возрастом Витька́. Тогда встает вопрос, Элеонора Викентьевна, как ему помочь выйти из тупика и возможно ли это вообще?

– Честно сказать, Сергей Александрович, я не знаю. Задача очень и очень трудная. Гораздо легче, на мой взгляд, все ампутированные конечности Сенчукову современными протезами заменить и научить пользоваться. Только будет ли он сам на это мотивирован, не имея надежного тыла, опоры и привлекательных стимулов? И, опять же, Сергей Александрович, не забывайте про возраст, в силу которого еще не успела вместе с телом и организмом сформироваться личность Сенчукова со всем комплексом морально-волевых качеств и психологической устойчивостью.

– Значит, тупик без выходов?

– Да теоретически выход из любой ситуации найти можно. Но это теоретически.

– Ну, хотя бы теоретически. Вот что вы как мудрый опытный специалист можете подсказать мне, молодому лечащему врачу Сенчукова?

– В моей практике подобные пациенты до сих пор не встречались. Поэтому апеллировать к собственному опыту я не могу. А выход вижу в том, например, что, возможно, найдутся добрые люди, которые смогут заменить Сенчукову родных и сделать его полноценным членом своей семьи, то есть вернут ему самую важную в жизни опору, – сказала Элеонора Викентьевна.

– Вопрос только в том, где найти таких людей? Забрать из приюта для бездомных собак или кошек, причем необязательно больных, и то все меньше желающих находится. А здесь такой случай!

– То-то и оно, Сергей Александрович. Тут нужны не просто сердобольные, а люди поистине с жертвенной душой, которые могли бы постоянно заряжать и настраивать на преодоление. Более того, и сами, своей личностью, жизнью и судьбой быть примером и мотивирующим фактором. Этакой уже духовной подпоркой, которая помогала бы парню заново обретать себя в новых обстоятельствах.

– Да, но существуют ли нынче в природе такие люди, Элеонора Викентьевна?

– Вопрос, Сергей Александрович, и очень большой! Но есть нюанс.

– Какой?

– Иной раз в критических ситуациях хороший психотерапевтический эффект дает любовное чувство. Оно может стать и мотиватором, и болеутоляющим средством. Своей особой психической энергетикой любовное чувство иной раз просто творит чудеса! – улыбнулась Элеонора Викентьевна и глянула на молодого врача так, что тот смутился. – Поэтому, мне кажется, вашему Сенчукову неплохо было бы влюбиться.

– Влюбиться в госпитале? В кого? – удивился Реутов.

– Ну, скажем, в какую-нибудь медсестру.

– Да большинство из них чуть ли не в два раза старше его. И, сами видите, в каком он находится физическом состоянии.

– В мужчине женщину не только тело привлекает.

– Но это в мужчине. А Витек им и стать-то еще не успел.

– Как знать… Иногда такое переходное, пограничное состояние – на пороге, на грани, в шаге от… – взрослую женщину в юноше, а мужчину в девочке очень даже и привлекает. Вспомните набоковскую Лолиту или знаменитое пушкинское «любви все возрасты покорны…». Впрочем, – спохватилась Элеонора Викентьевна, – давайте не будем дальше развивать эту смутную тему. От греха подальше.

Реутов встал, собираясь откланяться, но, вспомнив про изначальную цель визита, спросил:

– Элеонора Викентьевна, а с фантомными болями что посоветуете?

– Здесь комплексное лечение требуется, поэтому надо команду специалистов собирать в составе невролога, анестезиолога, реабилитолога, психиатра, психотерапевта, как это в тяжелых случаях обычно делается.

– Понял, Элеонора Викентьевна, озадачу начальство. А вас благодарю за помощь!..

Разговор с психологом разбередил Сенчукова и расстроил. Палата была пуста. Сопалатники, видимо, принимали назначенные процедуры. И хорошо, что никого нет. Хотелось побыть в одиночестве. Витек попросил Сергея Александровича пока не перекладывать его на «плацкарту», а подкатить коляску вплотную к окну. Реутов просьбу выполнил и поспешил по своим делам. Витек стал смотреть в окно.

За стеклом промозглый унылый день поздней осени. Радовавший глаз больничный скверик под окнами – летом сочно-зеленый, а в первой половине осени багряно-золотистый – под натиском осеннего листобоя и подгоняемых ветрами затяжных дождей облысел и почернел. На голой осиновой ветке, стучавшей в окно, зябко трепещет на ветру одинокий осиновый листок. Пожухлый, мокрый и жалкий, он плачет дождевыми каплями в ожидании, когда очередной порыв ветра сорвет и унесет его в пугающую неизвестность.

Витек с тоской глядел на листок и ловил себя на мысли, что это он сам, изо всех сил судорожно цепляющийся за ветку своего родового дерева, еще в начале лета цветущую, наливающуюся соками для грядущего плодоношения, а сейчас безжизненную. Пусто и голо позади, столь же безрадостно впереди. Не успел пожить и уже, наверное, не успеет…

Календарная зима пришла на территорию госпиталя точно по расписанию. Весь ноябрь земля была черной, без единой снежинки, а в последних его числах зарядил снегопад, который не прекращался несколько дней, пока не укрыл белоснежным, искрящимся на солнце покрывалом все вокруг. Исчезла унылость поздней бесснежной осени. Свежий снежок радовал, бодрил и манил в свои пушистые объятия.

Витек вспоминал, как попарившись с отцом в своей баньке, стоявшей отдельно от других строений их усадьбы, они прыгали распаренные в такой же свежевыпавший снег и с наслаждением катались по нему. А, возвращаясь к реальности, чуть ли не до крови кусал губы в горьком сознании того, что никогда этого больше у него не повторится.

А госпиталь продолжал жить обычной своей жизнью. Шла очередная рабочая неделя. Рядовая, ничем не примечательная. Все как обычно, согласно утвержденному распорядку, вывешенному в каждой палате на видном месте: врачебные обходы, осмотры, процедуры, перевязки…

Но в четверг с самого утра в госпитале неожиданно начался настоящий аврал. Медсестры, санитарки, нянечки и прочий обслуживающий персонал убирали, мыли, чистили в операционных и кабинетах, палатах и коридорах, пищеблоке и подсобках. Это медицинское учреждение, всегда отличавшееся чистотой и порядком, сейчас и вовсе засверкало как драгоценный камень в руках искусного ювелира.

Витек, пока Любимцева везла его на очередную процедуру, озирался по сторонам и удивлялся:

– Какую-то крутую комиссию со страшной проверкой ждут?

– Не, Витек, бери выше и с другого боку! – весело откликнулась Светлана. – Большой генерал со свитой завтра должен нагрянуть.

– Ну, так с проверкой же?

– Какая проверка? Не генеральское это дело!

– А чего он тогда здесь забыл?

– Будет героям, которые тут у нас на излечении находятся, награды вручать. Завтра ведь День Героев Отечества. Ты разве не в курсе?

– Нет, – сознался Сенчуков, который впервые слышал о существовании такого праздника.

– Ну вот знай теперь, что 9 декабря Россия отмечает День Героев Отечества. Кстати, кое-кого из вашей палаты тоже должны наградить.

– Кого? – вскинулся Витек.

– И все-то тебе наперед надо знать! – с легкой укоризной сказала Светлана.

– Эх, – вздохнул Витек, – хоть бы глазком глянуть, как это все будет!

– Там и без тебя зевак наберется – пушкой не пробьешь.

– Понимаю, я опять лишний.

– Ладно-ладно, – потрепала его по плечу Светлана, – придумаем что-нибудь…

Высокие гости, появились в госпитале на следующий день в начале одиннадцатого: командующий военным округом в звании генерал-полковника с несколькими офицерами в сопровождении начальника госпиталя и некоторыми его приближенными. Начальник госпиталя провел с гостями экскурсию, показал, в каких условиях лечатся, восстанавливаются и живут раненые воины. Потом все прошли в правый холл хирургического отделения (самый просторный в госпитале), где должна была пройти церемония награждения.

Холл уже полон. Белоснежные халаты медперсонала мешались со светло-синими в полоску бязевыми больничными пижамами раненых. Отдельно в сторонке приглашенные на церемонию родственники. Вдоль стены напротив кресел и диванов, на месте на время убранного телевизора в две шеренги выстроились бойцы, представленные к наградам. В первой те, кто на инвалидных колясках, от колен до подножек каталок укутанные в такого же рисунка, что и пижамы, пледами, а позади них ходячие – на костылях или протезах.

На правом фланге этой команды начальник хирургического отделения полковник медицинской службы Радкевич. Завидев входящую в холл процессию, он выпячивает грудь и, как на плацу, зычно рявкает:

– Равнение на-пра-во! Смирно!

И, печатая шаг, спешит навстречу. Где-то на середине холла сойдясь с командующим и его свитой на расстояние пары шагов, Радкевич останавливается как вкопанный, вскидывает руку к фуражке, отдавая честь, и, не убавляя громкости, рапортует:

– Товарищ генерал-полковник! Военнослужащие, проходящие лечение и реабилитацию в госпитале, для вручения государственных наград выстроены! Полковник медицинской службы Радкевич!

– Здравствуйте, товарищи! – приветствует командующий.

– Здравия желаем, товарищ генерал-полковник, – не очень дружно отзываются соискатели.

– Вольно, ребята, вольно! – спохватывается командующий. И уже к Радкевичу: – Посадите ребят. В ногах правды нет. Тем более что и ног кое у кого недостает.

Соискателей наград рассадили по-новому: уже одной шеренгой у той же стены. На правом фланге оказались «ходячие», на левом – колясочники. И церемония началась.

Сначала, как и положено согласно протоколу такого рода военных мероприятий, командующий произнес небольшую речь, где очень коротко обрисовал положение дел в зоне боевых действий, отметив при этом, как замечательно сражаются наши славные воины, очищая некогда братскую республику от скверны неонацизма, проявляя чудеса храбрости, стойкости и воинского умения…

Под аккомпанемент генеральского голоса Любимцева, толкая перед собой коляску с Витьком, чуть ли не бегом спешила к холлу.

– Уже началось, опоздали! – слыша приближающийся голос командующего, чуть не плакал от досады Витек.

Все из-за Светланы. Пока собиралась да марафет наводила, мероприятие началось, а они опоздали. И который уже раз за последнее время проклял он свою беспомощность, жесткую зависимость от посторонней помощи.

– Да ничего страшного, Витек, – успокаивала Светлана. – Пока генерал речугу толкнет, мы как раз на месте будем.

Но когда они достигли холла и генеральский голос звучал уже совсем рядом, их ждало разочарование: проход, ведущий в холл, был забит до отказа, и протиснуться туда, вперед, с коляской было совершенно невозможно.

– Вот черт! – вырвалось у Витька́.

На них зашикали. Медсестра решительно развернула коляску:

– Попробуем с другой стороны холла, – объяснила она уже на ходу.

Они объехали его по параллельному, а точнее резервному коридору, по которому возили на каталках раненых в операционную.

Этот фланг холла был немноголюден. Здесь заканчивалась шеренга награждаемых. А завершал ее на своей коляске… Жора Яресько. Это так обрадовало Сенчукова, что он попросил Светлану придвинуть вплотную к его коляске свою. Медсестра выполнила просьбу, но на ухо Витьку шепнула:

– Сиди тихо, как мышка, и не высовывайся. Жора высокий, тебя из-за него видно не будет. Глядишь, не заметят.

И отступила чуть от коляски в полусумрак резервного коридора.

Генерал продолжал речь:

– …Товарищи бойцы, вы как настоящие мужчины, воины и продолжатели славных боевых традиций наших дедов и отцов не подкачали и ныне, отдав свой воинский долг сполна, за что вам низкий поклон и безграничное уважение. И огромная благодарность вашим родителям и родственникам, воспитавшим вас как настоящих патриотов, готовых защищать родину, не щадя собственной жизни…

Витьку́ нравился генерал – уже седой, но крепкий и статный еще, несмотря на возраст, лобастый мужик с грубоватыми чертами (чем-то напоминал он отца), ложились на душу и его слова (отец тоже внушал ему эту мысль, только строчкой из песни своей молодости – «раньше думай о родине, а потом о себе»). Невольно, однако, приходило Витьку́ на ум, что, если бы вдруг и он оказался сейчас среди этих героических ребят, уже некому было бы порадоваться за него и погордиться. Разве что отец… Но где он и что с ним?..

А командующий продолжал:

– …Награды, которые вам сейчас будут вручены, – это еще и знак признания вашей отваги и самоотверженности при выполнении боевых задач. И хороший, я думаю, стимул к дальнейшей боевой работе по достижению нашей победы. А пока желаю всем находящимся здесь раненым бойцам скорейшего выздоровления и восстановления.

Потом выступали представители политических партий, глава администрации района, где находился госпиталь, начальник госпиталя, какие-то еще люди. Но их Витек уже не слушал.

Когда выступления закончились, командующий приступил к главному, зачем сюда пожаловал. Он двинулся вдоль шеренги бойцов, представленных к наградам. В шаге от него следовал полковник, держа в руках поднос, на котором красовались раскрытые коробочки с орденами и медалями, а сбоку от них лежал список награждаемых.

Возле каждого из них генерал останавливался. Боец называл себя, звание, часть, в которой воевал. Адъютант сверял со списком. Командующий спрашивал, где боец был ранен, за что представлен к награде. Получив ответ, генерал зачитывал Указ Президента о награждении, брал с подноса уже подготовленную полковником открытую коробочку с нужной наградой и со словами «за ваше мужество, верность Отечеству и героизм» собственноручно прикреплял к груди либо медаль «За отвагу» или Суворова, либо орден Мужества. А полковник в дополнение к этому протягивал объемистый пакет с подарком. Награжденный боец, толком еще не оправившийся после ранения, старательно отчеканивал: «Служу Отечеству!». Командующий жал руку, желал, теперь уже персонально, здоровья и всего самого замечательного и двигался дальше. Действовал генерал по-военному четко, рационально, без лишних слов и движений, а потому дело спорилось, и процесс шел без задержек.

Сенчуков с большим интересом наблюдал за награждением. Первым из рук командующего получил награду – орден Мужества – стоявший на правом фланге Говоров. Но и замыкал шеренгу соискателей тоже представитель палаты № 308. Это показалось Витьку́ символичным, и он искренне порадовался за Иваныча с Жорой. И вдруг до его слуха донеслось еще одно знакомое ФИО.

– Державец Станислав Павлович!..

Витек вытянул, насколько мог, шею, чтобы лучше разглядеть. Худой, очкастый, совершенно невоенного вида! А на груди уже красуется один «Мужик». Ну, точно это он – Стас! Надо же!

Командующий прикрепил на груди Державца второй орден Мужества, поздравил и пошел вдоль строя дальше.

Еще немного, и строй подошел к концу. Вот уже и на груди Жоры Яресько орден засиял.

Командующий шагнул к Витьку, который теперь, так получалось, самостийно замыкал шеренгу, и выжидающе смотрел на него, дожидаясь положенных по ритуалу награждения слов. Витек в страшном волнении заерзал в коляске, не зная, как быть.

– Имя, звание, часть, где получил ранение? – решил прийти на помощь генерал.

Голос командующего вывел Сенчукова из оцепенения.

– Витек! – выпалил он, вызвав у присутствующих взрыв смеха, но тут же поспешил исправиться: – Сенчуков Виктор Николаевич. – И снова замолк, соображая, как дальше отвечать генералу. Потом решил, будь что будет, и честно признался: – Я еще допризывник, в армии не служил, и звания у меня нет…

Генерал недоуменно повернулся к адъютанту. Тот глянул на поднос, полностью освободившийся от коробочек с наградами, пошелестел списком и в не меньшем удивлении сообщил:

– Все представленные к награждению награды получили. А этот, – кивнул полковник на Сенчукова, – в списке не значится, Федор Павлович!

– Тогда почему он в строю с остальными награжденными?

– Решил, наверное, к героям примазаться, медальку на халяву словить! – послышался ехидный голос из толпы зевак.

Сенчуков сразу узнал его – мордатый контрактник!

А с правого фланга к командующему спешили страшно перепуганные и рассерженные из-за неожиданно возникшего инцидента начальник госпиталя и заведующий хирургическим отделением.

– Да не слушайте вы этих насмешников! – возмутилась Любимцева, выходя из тени. – Сенчуков просто хотел посмотреть, как героев награждают, а в их шеренгу попал случайно. Из-за меня. Здесь свободнее, я коляску сюда и поставила, – объяснила Светлана.

– А вы?..

– Я палатная медсестра, товарищ генерал, Светлана Любимцева. Сенчуков – один из моих подопечных, я помогаю ему в самом необходимом. Сам-то он, видите, с одной рукой, и та покалечена, да без ног что может?..

Генерал внимательно всмотрелся в Сенчукова и изменился в лице. Много чего повидал он на своем веку боевого офицера, побывавшего в разных «горячих точках», но такого видеть и ему не доводилось.

Подоспевшие начальники – госпиталя и хирургического отделения – с места в карьер набросились на Сенчукова с Любимцевой:

– Вы что, сдурели? А ну, вон отсюда! – гневно зашипел Лучинецкий. Реутов, подливая масла в огонь, рвался вытолкать Светлану с Витьком из холла взашей.

– Отставить! Успокойтесь, товарищи офицеры, – урезонил их командующий, а полковник-адъютант бесцеремонно оттеснил в сторону.

Витек сидел, понурившись. Он чувствовал за собой вину и страдал от того, что из-за его прихоти теперь может влететь по первое число и начальнику госпиталя, и начальнику хирургии, а в первую очередь Светлане, которая фактически стала его соучастницей. Но еще больше угнетало, что могут и правда подумать, будто он действительно хотел примазаться к славе этих героических ребят, которые награды свои в кровавых боях завоевывали.

– Вы, ребята, пока не уходите, – попросил командующий Сенчукова с Любимцевой. – Мы тут сейчас закруглимся, а потом договорим.

Освободился командующий не так скоро, как Витек ожидал. Желающих пообщаться с ним оказалось много. Наконец, генерал вернулся к ним со Светланой, а полковник-адъютант перекрыл собой доступ к командующему другим желающим.

Командующий сел напротив Витька на свободный стул,

– Ну, давай знакомиться. Что ты Сенчуков Виктор Николаевич, я уже знаю. А меня зовут Федор Павлович. – Генерал протянул руку, и Витек стеснительно вложил в его широкую ладонь свою клешню. Федор Павлович слегка сжал ее и отпустил. – Остальное узнаешь из визитки. – Командующий сунул в нагрудной карман пижамы Сенчукова красиво оформленный пластиковый прямоугольник.

– И как же тебя угораздило? – нахмурился командующий, нащупав под больничным пледом культи ног, которые не доставали даже до края сиденья инвалидного кресла.

– Так гаубица американская помогла, три семерки…

И Витек который раз за последние полгода рассказал, как прилет вражеского снаряда сделал из него калеку и сироту, необратимо изменив дальнейшую жизнь.

Командующий мрачно слушал, не перебивая. Адъютант несколько раз порывался что-то ему сказать, но генерал не обращал внимания. Большинство присутствующих на мероприятии переместились в этот край холла и внимали рассказу Сенчукова в полном молчании.

– Н-да… – покачал генерал головой, когда Витек закончил. Адъютант что-то прошептал командующему на ухо. – Тот кивнул и снова повернулся к Сенчукову:

– А родители кто у тебя?

– Мама экономист на шахте… Была… – тяжело вздохнул Витек. – Папа тоже на шахте работал, горноспасателем, пока добровольцем на войну не ушел. И я с ним хотел. Но возрастом не вышел, полтора года мне еще до призывного возраста оставалось.

– Сколько же тебе, малыш, лет?

Витек слегка обиделся на малыша, но вида не подал, подумав, что в нынешнем своем усеченном виде он, наверное, и вправду смотрится малышом. Да и произнес генерал это как-то очень тепло.

– Через три недели уже семнадцать будет, – сказал Витек.

– Уже? – улыбнулся генерал и как-то совершенно по-отечески потрепал его по щеке. – Эх, Витя, к сожалению, ты не участник боевых действий, а только пострадавший от них, а это уже другой статус, и по закону награде ты, увы, не подлежишь. Хотя, будь моя воля, я бы тебя наградил. Пожалуй, ты даже ордена Мужества достоин.

– Вы вправду так считаете? – удивилась стоявшая неподалеку от генерала молодая женщина, нацеливая на него смартфон.

– Кто такая? – шепотом спросил он адъютанта.

– Журналистка.

– А разве не мужество после всех потерь и потрясений, выпавших на долю этого без вины виноватого шестнадцатилетнего юноши, не опускать руки и продолжать бороться за жизнь всем смертям назло? Разве не пример для нынешней молодежи?

«Ну, уж, нашел мужество», – не согласился про себя Витек с генералом.

– Федор Павлович, нас ждут!.. – напомнил командующему полковник-адъютант.

– Да, пора, – взглянув на часы, согласился командующий. – Ладно, Витя, надо идти. А ты держись, сынок!

Генерал встал, потрогал зачем-то колесо коляски и удивился:

– Как ты на ней ездишь-то с одной, да еще и усеченной рукой. Этим допотопным тарантасом и двумя-то трудно управляться, а?

– Очень трудно! – подтвердил Витек. – Но меня, спасибо им всем, возят. Или санитары, или ребята из моей палаты, или вот чаще всех Светлана, – показал он на медсестру.

– Федор Павлович! – взмолился адъютант.

– Да, да, сейчас…

Командующий склонился к Витьку и тихо сказал на ухо:

– Проблемы возникнут или худо станет – звони! Назови себя: можешь полным ФИО, а можешь просто Витьком. Я приемную предупрежу, будут в курсе. А через три недели у тебя день рождения? – уже на ходу переспросил Федор Павлович.

Витек утвердительно кивнул. А командующий, на пару мгновений притянув его голову к своей груди, встал и зашагал за адъютантом. На выходе из холла оглянулся на Сенчукова и приложил руку к лакированному козырьку фуражки, отдавая честь.

Витек со Светланой собрались, было, отправиться обратно в палату, но не тут-то было: налетели телевизионщики, журналисты таблоидов, засыпали вопросами. Впервые оказавшись в центре внимания СМИ и прессы, Сенчуков страшно растерялся – еще больше, чем пятнадцать минут назад, увидев перед собой живого генерал-полковника, да еще и командующего военным округом, и находился теперь в каком-то полуобморочном состоянии. Видя это, Любимцева решительно прекратила стихийную пресс-конференцию, сославшись на то, что раненому Сенчукову пора срочно на важную процедуру, которую пропускать никак нельзя.

Когда вернулись в палату, увидели там только Чумичева.

– А где Иваныч с Жорой? – спросила Светлана.

– Так это… с генералами коньяк пьют.

– Ах, да, – вспомнила медсестра, – у героев наших еще и званый обед в компании больших военных звезд по плану. Ладно, сегодня их день. А мы, Витек, давай будем рассупониваться.

И Светлана, поставив на его тумбочку большой подарочный пакет от командующего, который напоследок вручил Сенчукову полковник-адъютант, стала привычно освобождать Витька́ от страховочных ремней и помогать перебраться из коляски в койку. Когда Витек занял на своей «плацкарте» удобное положение, полусидя, появились Говоров с Яресько.

– А че так быстро? – удивился Чумичев. – Я думал, вы до ночи гудеть будете.

– Ага, как же! – недовольно буркнул Яресько. – Пару раз капнули по чуть-чуть и… ребятам надо на процедуры, – передразнил начальника госпиталя Яресько.

– А вы до поросячьего визга хотели! – хохотнул Чумичев. – Так по правилам спиртное в расположении госпиталя вообще запрещено. А вам в виде исключения еще и налили по пять капель.

– Так ведь событие… – грустно вздохнул Яресько.

– В честь него вам в виде исключения дали по пять капель. Правда, Света?

Любимцева коротко кивнула, расправила на Витьке́ покрывало и, пряча глаза, торопливо направилась к выходу.

– Светушка, погоди, мы тебе сейчас конфеточек!.. – пытался остановить ее Говоров.

– Я вернусь, Иваныч, вернусь! – пообещала медсестра, скрываясь за дверью.

Говоров удивленно пожал плечами, взял свой подарочный пакет и высыпал его содержимое на стол в центре палаты. То же самое следом сделал Яреско.

– А я? – кивнул на свой Сенчуков.

– Так и ты тоже! – как о само собой разумеющемся сказал Говоров и присовокупил содержимое пакета Витька́.

В подарочных наборах награжденным помимо сладостей, фруктов обнаружились очень полезные вещи: парфюмерные наборы для мужчин, электробритвы и часы «Командирские».

– Вещи оставим себе, а сладкое поделим. И Светушке отложим, – сказал Говоров.

– Только мне ничего не надо, – поспешил отказаться Сенчуков.

– Как это не надо? – возмутился Иваныч. – Негоже генеральскими подарками брезговать. Сам командующий военного округа тебя отметил! Это ценить нужно. Да и вещи-то глянь какие! Нет, брат, так не пойдет. – Говоров решительно сгреб бритву, парфюм и коробочку с часами и перенес их на тумбочку Витька́. – А со сладким как хочешь.

Вскоре вернулась запыхавшаяся Любимцева с сумкой в руках.

– Командующий с адъютантом уже отбыли, а остальные – офицеры, чиновники да политики, которых вы сегодня слышали, во главе с руководством госпиталя продолжают званый обед во славу вас, братишки, героев, – сообщила она, попутно доставая из сумки разовые стаканчики, тарелочки, вилки, и, наконец, извлекла оттуда с торжественным видом графин.

Сенчукову подумалось, что там вода, и он удивился, зачем принесла, когда есть в наличии и минералка, и лимонад, и соки. Остальные понимающе переглянулись, а Говоров с чувством расцеловал медсестру в щеки, приговаривая:

– Ну, Светушка, ну, молодец, ну, умничка, умеешь же ты мужскую душу понять!

– Давай, Иваныч, командуй! – расцвела медсестра и метнулась к двери. Осторожно приоткрыв, выглянула. – Все нормально, – сказала она, и первая подняла стаканчик: – Ну, братишки, за вас, героев, и «Мужиков» на вашей груди!

Разливая по второй, Говоров с сомнением посмотрел на Витька́:

– А ему?

– Не-не, Иваныч, я не пью, – поспешил отказаться Сенчуков.

– А кто здесь пьет? – удивился Говоров. – Мы только обмываем ордена, чтобы лучше сияли и дольше носились. Правда, Света? – И снова перевел взгляд на растерянного Витька́.

– Ладно, Иваныч, плесни ему чуть-чуть. Сегодня можно.

Говоров плеснул. Сенчуков смотрел на свой стаканчик, не решаясь поднести к губам.

– Ну, Витек, если бы ты так на поле боя менжевался, точно уже двухсотым был! – сказал Яресько.

Слова Жоры подтолкнули Витька, и он, наконец, влил в себя переливавшееся на донышке содержимое стаканчика. И тут же закашлялся, почувствовав, как ожгло гортань.

– Ниче-ниче! – ободрил Чумичев. – Через минуту-другую кайф наступит.

И вправду, прокашлявшись, Витек почувствовал, как по телу начали разливаться тепло и приятная нега. Ему стало хорошо и уютно с этими замечательными людьми вокруг него.

– Прикиньте, как командующий Витька́ нашего приласкал, будто сына родного! – обратил внимание Говоров. – Витек, он тебе, часом, не родственник?

– Да ты что, Иваныч? У нас в роду военных отродясь не было. Все с шахтой связаны. Я так живого генерала вообще впервые увидел.

– А Лучинецкий наш – не в счет? – засмеялся Яресько.

– Никандр Васильевич, конечно, тоже… – смутился Сенчуков.

– Но только калибр совсем другой, – как бы уточнил Жора мысль Витька́.

– А че, – поддержал Витька Чумичев, я за полгода на передовой тоже ни одного генерала не видел. Даже медали «За отвагу» нам с ребятами прямо на полянке у окопов вручал комбат-подполковник. А тут живой генерал, да еще какой, целый генерал-полковник, командующий округом! Ты, Витек, единственную свою руку пока не мой.

– Почему?

– Командующий же тебе ее жал. Так вот, чтобы не смыть священный генеральский дух, переданный через рукопожатие, руку и не мой.

– Да че там «дух»! – возразил Говоров. – Генерал теперь для Витька́ вроде золотой рыбки – любое желание исполнит.

– Можно подумать! – усмехнулся Яресько. Да он к Москве еще не успеет подъехать, как и Витька́ забудет, и госпиталь наш, и зачем сюда вообще ехал.

– Нет, Федор Палыч не такой, – заступился за генерала Витек.

– Да все они, высокопоставленные шишки, одним миром мазаны, – настаивал Жора. – Наобещать могут что угодно, а как до дела дойдет…

– Вот давай и проверим, – предложил Говоров. – Слышь, Витек, а попросил бы ты свою «золотую рыбку» – командующего – отца твоего найти.

– Да ну, неудобно. И отвлекать такого человека…

– И то верно, – поддержал Витька Чумичев. – В его подчинении целый округ. Сотни тысяч человек. Дел и без того невпроворот.

– Да он же не сам будет этим заниматься, – сказал Говоров. – Даст кому надо команду и пошло-поехало.

– Вопрос только в том, станет ли он эту команду давать? – пробурчал Жора. А Любимцева с мечтательной поволокой во взоре сказала:

– Очень импозантный симпатичный мужчина. Все при нем. И без погон видно, что настоящий генерал! Правда, в годах уже, – вздохнула Светлана, – но влюбиться все равно еще можно только так!..

Витек слышал это уже сквозь сон. Хмель все сильнее завладевал им. Голова тяжелела и готова была вот-вот упасть на грудь, глаза слипались. Витек засыпал, а по лицу его блуждала теплая расслабленная улыбка, словно говорившая о том, что юный хозяин ее со своей несчастной, жестоко изувеченной кровожадной войной недозрелой жизнью, несмотря ни на что, любит и сидящих здесь, ставших близкими ему людей, и вообще весь белый свет – любит сердечно и нежно братской любовью.

На следующий день, ожидая в коридоре, когда закончит перевязку Женя Чумичев, чтобы вернуться с ним в палату, Сенчуков заметил Державца. В пижаме, без орденов.

Когда поприветствовали друг друга, Витек спросил:

– Чего ж ты о вчерашней награде промолчал?

– Так я ж не знал наверняка, ждет ли она меня. Слышал, что представлен. Но от представления до вручения, Витек, большая дистанция. Награда может и не дойти. Поэтому лучше не радоваться и не гордиться заранее. Да, честно говоря, я до последнего и не верил. Ну да бог с ней, с наградой! Меня, Витек, час назад наш с тобой лечащий врач Сергей Александрович обрадовал, сказал, что дней через десять выпишут. Значит, еще до Нового года успею покинуть госпиталь.

– И куда потом? Снова в Питер?

– Нет, сначала во Владимир съезжу родителей навестить. Я ведь даже не предупредил их, когда на Донбасс отправлялся. Сказал, что нахожусь в академическом отпуске, подрабатываю курьером. Повидаюсь, отдохну немного и снова «за ленту», к своим пацанам в отряд.

– Не навоевался, что ли?

– Как тебе сказать… И война еще не закончилась. И пацанов не могу оставить, вернуться им обещал, слово дал, не могу их подвести. Сейчас ведь все мои настоящие друзья-товарищи там, в отряде. Я уже и следующий контракт заключил.

– Как я тебе завидую, Стас, если бы ты знал!

– Эх, Витек, да будь моя воля и необходимые полномочия, я бы обязательно тебя в отряд взял. А уж занятие мы бы тебе нашли. Оператору БПЛА помогал бы или чего-нибудь еще делал. Но ведь тебя ни одна медкомиссия «за ленту» не пропустит. В этом главное препятствие.

– Да я понимаю, Стас, – удрученно махнул уцелевшей рукой Витек. – Оттого еще больше завидую.

Ровно через десять дней Державца выписали. После обеда, уже в военной форме, с армейской сумкой в руках Стас зашел в триста восьмую.

– Вот, братишки, отчаливаю. Пришел попрощаться.

– Значит, возвращаешься на круги своя? Что ж, передай привет от нас своим пацанам. А так как нам-то, калекам ампутированным, дорога «за ленту» заказана, бейте вражину и от нашего имени тоже, – сказал Говоров и крепко пожал Державцу руку. Обменялись со Стасом рукопожатиями и Яресько с Чумичевым.

Возле полусидящего на койке Сенчукова Державец поставил сумку, склонился к нему, обнимая.

– Держись, братское сердце, не падай духом! – прошептал Стас Витьку́ на ухо, чуть не касаясь его губами. – Надеюсь, все преодолеешь и выйдешь на новый уровень. Ведь ты же Виктор – победитель!

Державец подхватил сумку, прощально махнул всем рукой и исчез за дверью. В палате повисла грустная тишина.

– Счастливый! – нарушил молчание Яресько. – Снова туда, где море… огня, и ты чувствуешь себя человеком.

– Завидуй, Жора, молча, – откликнулся Чумичев. – Иваныч же сказал, что нам, ампутированным, дорога туда заказана. Так что остается только завидовать. Но не подавая вида…

Декабрь в Подмосковье выдался снежный, морозный. Прикрепленные к госпиталю солдаты срочной службы едва успевали расчищать на его территории дорожки.

В шахтерском городке, где родился и вырос Сенчуков, снег выпадал нечасто и быстро таял. Если задерживался больше, чем на неделю, то становился грязным до черноты. А здесь такое снежное благолепие!

Витек, попросив кого-нибудь из «братишек» или медсестру подкатить коляску вплотную к свободному от коек окну в палате, подолгу любовался снежным роскошеством.

Меньше недели оставалось до боя курантов. Но и в этот малый промежуток времени ждали Сенчукова, не считая самой новогодней ночи, два события: обещанный администрацией госпиталя концерт и собственный день рождения Витька́.

В последнюю предновогоднюю неделю госпиталь стал местом настоящего паломничества. Кого тут только не перебывало! Официальные лица и чиновники всех мастей и калибров, военные и гражданские, представители разных политических партий и общественных движений, волонтеры и родственники раненых бойцов…

Кроме родственников, остальные создавали столько шума своим присутствием, что с их появлением госпиталь начинал походить на растревоженный пчелиный улей. Политические речи, лозунги и заявления, рассказы о своих замечательных деяниях и акциях, громкая реклама и самореклама мешались с новогодними поздравлениями и пожеланиями в адрес раненых и медиков и звучали с утра до вечера. При этом все благодарившие не забывали подчеркнуть, какую важную роль во всем том, что происходило и происходит как в стенах госпиталя, так и за его пределами, играют их партии, движения и лично они сами.

– Во, бля, трепо́логи! – бурчал Говоров. – Самый лучший праздник себе в угоду готовы испортить.

– А что ты хотел, Иваныч? – урезонивал его Яресько. – Праздники для всех этих партийных и власть имущих деятелей, «народных избранников» и прочих «радетелей» – прекрасные агитационные и рекламные площадки, где можно себя преподнести в лучшем виде.

– Радетели-благодетели… – продолжал ворчать Говоров. – А без всяких там акций, без политической трескотни, просто, по-человечески, без шума и пыли – никак?

Впрочем, приходили «радетели-благодетели» в госпиталь не с пустыми руками. Речи, благодарности и поздравления заканчивались вручением подарков. Правда, полетом фантазии подарочные наборы не отличались. Были, скорее, типовыми, стандартными, как под копирку. В каждом конфеты, шоколадки, газированные напитки и фрукты: китайские мандарины, марокканские апельсины и неизвестного происхождения «деревянные» безвкусные яблоки. И чем ближе к Новому году, тем больше становилось в больничных палатах этих конфетно-фруктовых наборов.

– С такой «сладкой жизнью» недолго и диабет раньше времени заработать, – жаловался теперь уже Яресько.

– Про диабет не знаю, может, уже заработал, а вот в заднице от сладкого точно слипается, – признался Чумичев и попросил Говорова: – Иваныч, забери себе мой набор.

– И мой! – подключился Яресько.

– И мой! – тут же откликнулся Сенчуков.

– Да вы что, сдурели, своего девать некуда.

– Детям отдашь, – сказал Яресько. – У тебя их вроде трое?

– Две дочери и сын.

– Вот!

– Так они взрослые. У меня уже три внука.

– Тогда внукам.

Звонок мобильника прервал их разговор.

– Ну, вот, накликали! – подхватив костыль, заспешил к выходу Говоров.

– Н-да, закидали сладким и фруктами, хоть торговлю открывай, – сказал Яресько, когда Говоров скрылся за дверью.

– А кто покупать будет, Жора? – усмехнулся Чумичев. – В палатах тумбочки от этого добра ломятся…

Витек прикрыл глаза, и память, как фантастическая машина времени, услужливо перенесла его лет на десять назад. Еще молоды родители. Еще здорова бабушка. Не появилась еще на свет Настена, да и сам Витек пока дошкольник. В углу залы (так в их краях в частных домах называют самую большую комнату) стоит наряженная елка. Настоящая лесная красавица с зелеными иголками и головокружительным хвойным ароматом. В их степной округе такие не росли. Расстарался отец: где-то достал, откуда-то привез. А в придачу несколько килограммов мандаринов с апельсинами.

Ранний вечер, но за окном уже темно. Впереди новогодняя ночь, и все к ней готовятся. Бабушка хлопочет на кухне. Отец возится с гирляндой крохотных лампочек на елке. Мама переодевает Витька во все свежее и праздничное. «Скоро Дед Мороз со Снегурочкой придут, – говорит она и спрашивает: – Ты стишок-то не забыл?» Витек мотает головой. Он с нетерпением, но и волнением ждет их прихода.

И довольно скоро они появляются: высокий, с белыми бородой и усами Дед Мороз в заломленной лихо на затылок красной шапке, такого же цвета «шубе», подвязанной «кушаком», и едва достающая ему до плеча Снегурочка в голубой с блестками «шубке». Соседские ребятишки утверждали потом, что очень похожие на них приходили и на детсадовские утренники. Витек в детсад не ходил. Пока родители были на работе, за ним приглядывала бабушка. Поэтому проверить детсадовскую «версию» не мог и оставался в убеждении, что Дед Мороз со Снегурочкой приходили исключительно к нему одному.

С помощью отца Витек взбирался на табуретку и с чувством декламировал:

Дед Мороз со Снегурочкой, смеясь, аплодировали. Потом Дед Мороз извлекал из мешка подарок – большой красивый, похожий на настоящий, игрушечный самосвал, в откидном кузове которого лежал кулек со сладостями и мандаринками, – и протягивал Сенчукову-младшему. Витек, спрыгивая с табуретки, радостно выхватывал его из рук Деда Мороза – он давно мечтал о такой машинке – и на ходу, скороговоркой поблагодарив, мчался в другую комнату радоваться подарку.

Сенчуков улыбнулся пришедшему воспоминанию, но подумал вдруг, что сейчас был бы, наверное, для него гораздо более уместен другой вопрос, из другого новогоднего стишка:

Давно уже Витек перестал верить в новогодние чудеса, но в самой глубине души надеялся – а вдруг!.. Распахнется вдруг настежь дверь палаты и возникнет на ее пороге как новогоднее чудо и сказка, как самый дорогой подарок Витьку́ Сенчуков-старший – высокий, широкоплечий, в камуфляже, пропахший промозглой окопной сыростью и пороховой гарью.

– Наконец-то я тебя нашел! – гаркнет так, что жалобно звякнут в рамах стекла. Как степной орел могучие крылья, распахнет он свои объятья, и переполненный счастьем Витек бросится отцу на шею…

Ага, брошусь, спохватывался Витек, с коляски на пол, и то, если страховочный ремень позволит! Романтическая красота воображаемого свидания сразу же тускнела, блекла, из волшебной расписной кареты на глазах превращалась в гниющую тыкву реальности.

Окончательно вернуло Сенчукова к реальности возвращение Говорова. Порог палаты он переступил, неся на плечах два немалых пакета. Сбросив их на стол рядом с конфетно-фруктовой горой, Иваныч прокричал:

– А угоститься, пацаны, не желаете ли свежими конфетками и фруктами от детей моих и внуков?

Громовой хохот в ответ потряс палату.

– Вы чего, братишки! – удивилась появившаяся в дверях Любимцева. – Гогочете на весь коридор.

– Угощайся, Света! – простер руку Говоров к сладкой горе на столе.

– Ой, что вы, братишки! – испугалась медсестра. – Я за день этого всего до тошноты наелась. Смотреть уже не могу.

– Вот, вот, и мы про то же самое! – давясь от смеха, сказал Жора Яресько.

До Светланы, наконец, дошло, в чем причина их гомерического хохота, и к трем баритонам плюс лирико-драматическому тенору Витька́ добавилось ее звонкое яркое сопрано.

Руководство госпиталя в стороне от встречи Нового года тоже не осталось. Премии, хоть и небольшие, от Министерства обороны персоналу – само собой. Но был и свой «рояль в кустах» в виде идеи провести в недавно отремонтированном актовом зале благотворительный концерт с участием ряда известных (и не очень) столичных артистов. Идею охотно поддержали местные власти, депутаты и сами артисты. Общими усилиями в кратчайшие сроки концерт был подготовлен. Начаться он должен был 28 декабря сразу после обеда.

Витек ради такого случая даже обедом пренебрег и с нетерпением ждал Светлану. Ждать она себя не заставила, и вскоре катила Витька́ по широкому коридору в сторону актового зала. Туда же, стуча костылями, скрипя и повизгивая колесами инвалидных колясок, устремился поток раненых и сопровождающих медицинских лиц. Такого столпотворения здесь не наблюдалось давно. Улетучилась и привычная больничная атмосфера с тяжелым лекарственным духом. Ее вытеснил легкий, ласкающий обоняние яблочно-цитрусовый аромат, как бы предвещающий здоровую чистую ауру грядущей жизни обитателей госпиталя.

Когда Светлана с Витьком добрались до актового зала, он уже был почти полон. Светлана с трудом нашла свободное место у прохода, чтобы пристроить рядом коляску Витька́.

Сенчуков завертел головой, разглядывая зал. Он не видел его до ремонта, но нынешний, обновленный, притягивающий взор современным интерьером, оригинальным расписным потолком, красивыми светильниками, струящими мягкий теплый свет, ему определенно нравился. Особенно кресла, оббитые темно-зеленым, изумрудного отлива велюром. Дотянувшись до спинки кресла, в котором сидела Светлана, Витек провел уцелевшей рукой по обивке. Ткань ласкала кожу. Надавив на спинку, он почувствовал, какая она мягкая, но в то же время упругая. И ему страшно захотелось оказаться в этом уютном кресле.

Светлана, почувствовав за своей спиной его руку, с удивлением посмотрела на Витька́.

И вот началось! На сцену вышел начальник госпиталя генерал-майор Никандр Васильевич Лучинецкий, поздравил всех с наступающим праздником, сказал теплые слова в адрес тех, кто осуществлял ремонт, а также находящихся на излечении бойцов и коллег-медиков, работников госпиталя. Дальше пошли выступления разных незнакомых Витьку́ дяденек и тетенек, в том числе и военных. Одни радовались, что госпиталь получил такой замечательный зал, другие выражали благодарность строителям, третьи отмечали заслуги находившихся на излечении бойцов, которые с честью выполнили свой ратный долг в борьбе с врагом…

Витек слушал их вполуха и с нетерпением ждал концерта. Выступлений настоящих, не самодеятельных артистов видеть ему не доводилось. До их городка они не добирались.

Наконец, все необходимые слова сказаны, благодарности выражены. Телекамеры на сцену нацелены. Концерт начался.

И кого только тут не было! Артисты московских театров, эстрадные певцы, рокеры, исполнители народных песен, юмористы, фокусники… Прямо-таки фейерверк искусства разных жанров!

Сенчуков, подавшись вперед, смотрел, слушал, впитывал в себя все это с такой жадностью, самозабвением и удовольствием, что Любимцева, время от время поглядывавшая на него, с улыбкой качала головой.

На сцену тем временем вышла худенькая темноволосая женщина в темно-синем платье до пят с гитарой в руках и под перебор струн сама объявила свой номер:

– Песня, которую я сейчас спою, называется «Калека», и посвящается она художнику-иконописцу Григорию Журавлеву, жившему в начале XX века в Самарской губернии. Это подлинная история, которую я попыталась воплотить в своей песне-притче. Главный же смысл ее в том, что человек даже в самом, казалось бы, безнадежном состоянии с божьей помощью может найти достойный выход.

Зазвучала песня, и Витек замер, вслушиваясь:

Песня, словно про него самого, Витька́, думалось Сенчукову, он сейчас ведь тоже «человека кусок».

– пела артистка. Прекрасно пела! У Светланы, Сенчуков покосился на медсестру, слезы по щекам катились. Но что-то претило Витьку в этой песне, вызывало несогласие и даже внутренний протест, ему самому пока неясные.

Прозвучали последние аккорды. Зал взорвался бурными аплодисментами, криками «браво». Любимцева не отставала от остальных. Витек был хмур и сосредоточенно смотрел перед собой, словно решая в уме какую-то заковыристую задачку.

Из задумчивости его вывел следующий исполнитель. Он вышел на сцену в черной куртке с повязкой цвета российского флага на рукаве и таких же черных лосинах, туго обтягивающих ляжки. В этом одеянии он походил на эсэсовского офицера из старых советских фильмов про Великую Отечественную войну, какие любила смотреть бабушка Витька по телевизору. Осталось для полного сходства сменить триколор на повязке на свастику, вскинуть руку и крикнуть «Зиг хайль»! Представив это, Витек невольно поежился.

Сначала артист спел песню о том, что он русский и пойдет назло врагам до конца. Кому назло, почему, зачем и куда пойдет, Витек, правда, не понял, как и ее смысла вообще. И, похоже, не он один, судя по жидким хлопкам по ее окончании. Следом певец исполнил еще один хит, как и предыдущий, собственного сочинения. Туману в нем было меньше, и смысл проступал четче. Хит посвящался памяти героев России и был здесь, в госпитале, уместный. Исполнитель хорошо понимал это и очень старался расположить публику. Впрочем, старания его не подкреплялись особой фантазией и оригинальностью. Куплет пелся им тихо и спокойно, а в припеве голос певца взрывался и переходил в более высокий регистр. На пределе возможностей своих голосовых связок артист бил по ушам зрителям:

Но, видимо, чувствуя, что одного лишь голоса ему для завоевания зрительских сердец недостаточно, певец помогал себе бурными телодвижениями: метался по сцене и подскакивал, вычерчивал ногами замысловатые узоры, раскидывал в стороны руки, то ли парящую птицу изображая, то ли крест, жонглировал микрофонной стойкой.

Все это наводило Витька́ на мысль, а не сбежал ли парень из дурдома?

А певец, прокричав троекратно «мы встанем!», прекратил, наконец, свой извилистый бег по сцене и замер, снова раскинув руки-крылья, в ожидании. Чего он ждал? Когда все встанут, а потом искупают в овациях? Витек этого не понял. Наконец, сложив руки и вытянув их по швам, артист переломил поясницу в поклоне. И только тогда раздались вежливые непродолжительные хлопки.

Когда Светлана доставила Сенчукова в палату, остальные были уже на своих местах.

– Ну, как вам концерт, братишки? – поинтересовалась медсестра.

– Ничего, с пивом потянет, – отозвался Женя Чумичев. А Жора Яресько уточнил:

– В целом, можно сказать, хороший концерт. Только этот, который орал, что он русский, всю малину испортил.

– Да почему?

– А чего так орать, будто прищемили ему дверью кое-что? Мы, конечно, покалеченные, но не совсем уж глухие.

– Теперь точно оглохнешь! – засмеялся Чумичев.

– Не исключено, – допустил Яресько.

– Ну, так что ты хотел, если слов ему не хватает, да и тех, что есть, наполовину не разобрать, а донести до публики, что он – русский, позарез хочется? Вот и приходится глотку драть и скакать по сцене козой бодливой, – сказал Чумичев.

– Да дело даже не в этом, – вступил в разговор Иваныч. – Я, пацаны, вообще не понял, что этот живчик в косичках на башке песней своей хотел сказать. Ну, русский, и что? Орать по этому поводу, как безумному, на визг срываясь? А если бы татарином был или, там, чувашем, тогда что? У нас же одна страна, единая нация. Зачем выпячивать свою национальность?

– А чтобы патриотизм свой подчеркнуть. Нынче, Иваныч, он в тренде, многие на нем спекулируют. Особенно в связи с войной. И артист из тех же ура-патриотов, которым сам патриотизм, в сущности, по барабану, но необходим для поднятия собственной популярности, а значит, на ее волне, и своих доходов, – пояснил продвинутый Яресько.

– Вот, блядский род, все на продажу! – возмутился Иваныч. – Самое святое готовы продать-перепродать.

– А что ты, Иваныч, хочешь, если во главе угла у нас сейчас золотой телец? – пожал плечами Жора и пропел: «Всюду деньги, деньги, деньги, всюду деньги без конца…»

– Пусть этот артист не по госпиталям, а там, на «передке» свой патриотизм показывает, – сказал Говоров.

– Ага, – засмеялся Жора, – пусть на минном поле ногами дрыгает и орет на всю Незалежную, что он русский.

– Не, не надо. Опасно очень. На звук его реактивного воя будет прилетать от хохлов со всех сторон. Пацаны могут ни за что пострадать.

– Так, Иваныч, не успеет дойти до этого: ненадолго артисту его «козьей пляски на лугу» хватит. Дрыгнет-подпрыгнет пару раз, крыльями взмахнет и трах-бах, тарарах – либо очередной двухсотый, либо еще один Витек… Ох, извини Витек, в мыслях не было тебя обидеть! – спохватился Яресько.

Витек лишь слабо улыбнулся в ответ, а Иваныч сказал:

– Нет, пусть он лучше по госпиталям гастролирует да мирным городам, от войны далеким. Всем безопасней будет.

– Ну, что вы к артисту этому привязались. На концерте и другие ж были. Женщина с гитарой очень душевно про калеку пела. Я плакала. Песня, ну, прямо как про Витька́ нашего, – сказала Светлана и поправила подушку под спиной Сенчукова, которого за время разговора успела переместить из коляски на койку и, подняв выше ее спинку, сделать так, чтобы Витек находился в более удобном положении.

– Нет, не про меня песня, – насупился Сенчуков. – Есть большая разница. Того, про кого в песне поется, таким сразу создал Бог. А я родился совершенно здоровым и жил здоровым больше шестнадцати лет. А потом Богу почему-то захотелось сделать меня калекой. За что он так меня возненавидел? И после этого разве можно Бога продолжать любить, да еще всей душой? А в песне калека все прощает и продолжает Бога любить, рисует его… – Витек замолк, прикрыв глаза, но тут же встряхнулся и, чуть ли не закричав, воскликнул: – Обманная песня, неправильная, несправедливая!

Гримаса боли перекосила его лицо.

– Что ты, Витенька, успокойся, – стала гладить его руку и бедро Светлана, приговаривая: – Это же песня, а не всамделе. Придумали, сочинили, Бога впутали. Успокойся, мой хороший, не принимай так близко к сердцу…

Голос Светланы, ее поглаживания действовали успокаивающе. Медсестра опустила спинку койки пониже, повернула Сенчукова на бок и, почти касаясь губами уха, что-то ласково прошептала, окончательно успокаивая. Витек затих, засыпая.

На следующий после концерта день незадолго до обеда в палату № 308 пожаловала целая делегация с начальником хирургического отделения Радкевичем во главе. За ним следовал незнакомый офицер с двумя солдатами. Офицер нес, закинув на плечо, заполненный до отказа «тактический» армейский рюкзак цвета хаки, а солдаты большую картонную коробку, в какие обычно упаковывают бытовую технику типа стиральных и посудомоечных машин или электроплит. Замыкали процессию Реутов с Любимцевой.

Радкевич остановился возле «плацкарты» Витька́ и сказал, обращаясь к незнакомому офицеру:

– А вот и он, Виктор Сенчуков, наш знаменитый пациент.

Офицер снял с плеча рюкзак, опустил на пол. Солдаты, следуя его примеру, то же самое сделали со своей ношей. Офицер, протянув Витьку́ руку для рукопожатия, представился:

– Подполковник Шубников Виктор Сергеевич.

Хватанув пару раз ладонью своей пустоту, он не нашел, что пожимать. В замешательстве перевел взгляд направо – правая рука вроде бы на месте. Правда, и с ней что-то не так. Сенчуков тем временем поймал своей клешней его ладонь и потряс ее.

Радкевич усмешливо наблюдал за происходящим.

– Товарищ Сенчуков, я от командующего военным округом. Сам он не смог навестить. Находится в служебной командировке. Поэтому поручил мне поздравить вас с наступающим днем рождения и Новым годом и передать подарки.

– Спасибо! – с чувством поблагодарил Витек. – Я так рад, что Федор Павлович меня еще помнит!

– Ну, тогда и вам, Виктор, и всем вам, ребята, скорейшего выздоровления. Пусть Новый год будет для всех нас, а для вас особенно счастливым! – поздравил Шубников. – Держитесь! – сказал он напоследок, отдал честь и покинул вместе с солдатами палату.

Радкевич вышел его проводить. А Реутов с Любимцевой задержались.

Когда гости с начальником отделения ушли, остальные со жгучим интересом воззрились на Сенчукова.

– Витек, – с укоризной сказал Говоров, – общество интересуется, что там внутри, – кивнул он на коробку с сумкой, – что преподнес тебе твой персональный Дед Мороз? – Между прочим, Жора, – повернулся Иваныч к Яресько, – ты проиграл, командующий Витька не забыл.

– Ой, мужики, – заволновался Витек, – конечно, конечно же, давайте распакуем; мне самому жуть как интересно! Светочка, перекантуй меня, пожалуйста!

Медсестра перевела его койку в положение полусидя, зафиксировала в нем Сенчукова, чтобы он мог без помех наблюдать за процессом, который, пока она этим занималась, уже начался.

Коробку вскрыли, содержимое распаковали и ахнули – там была… современнейшая инвалидная коляска. Пока еще компактно сложенная, с опущенной на передние колеса спинкой кресла. В таком виде коляска не превышала размеров дорожного чемодана.

– Для начала давайте разложим колясочку до ее нормальных размеров, – сказал Говоров. – И проверим заодно, как эта функция действует. На всякий случай, господа медики, какие-нибудь инструменты в отделении имеются?

Реутов пожал плечами, а Любимцева вспомнила, что в перевязочной валяются пассатижи и отвертка, забытые когда-то электриком или еще каким ремонтером. Светлана рванулась, было, к двери, но Говоров притормозил:

– Погоди, может, не понадобятся.

И действительно не понадобились. Раскладывалась коляска благодаря простому удобному механизму, легко и просто, без всяких инструментов. А позже оказалось, что необходимый набор инструментов в комплекте тоже имеется.

Пока Говоров, обходя коляску со всех сторон, разглядывал ее, Жора Яресько читал в инструкции:

– Легкая, складная инвалидная кресло-коляска с электроприводом. Предназначена для самостоятельного передвижения инвалидов с повреждением нижних конечностей по любым покрытиям. Можно использовать для езды дома, на гладких дорогах вокруг дома, садовых дорожках.

– Вот, Витек, – прокомментировал Чумичев, – можешь кататься теперь свободно по всему госпиталю, а, начиная с весны, и по его территории.

– Позвольте, братишки, позвольте! А как я его буду катать? – подала голос Любимцева. – Старую коляску я впереди себя толкала, а эту?

– Да никак, Светочка, – засмеялся Яресько. – У нее электропривод: с двигателем типа «мотор – колесо». На каждом заднем колесе у коляски по электромотору, которые работают от аккумуляторов.

– А позади больших колес маленькие зачем?

– Они, Света, не дают коляске опрокинуться назад при подъеме.

– С зарядкой аккумуляторов как?

– Очень просто, Иваныч. – Заряжается с помощью зарядного устройства, как любой мобильник, через обычную комнатную розетку на двести двадцать вольт.

– И надолго одной зарядки хватает?

– На двадцать с лишним километров пробега со скоростью восемь километров в час.

– А если заряд закончится, а рядом никаких розеток нет? – снова вклинилась Любимцева.

– На этот случай, Света, за спинкой кресла специально предусмотрели две до боли знакомые тебе изогнутые ручки, с помощью которых ты возишь сейчас раненых в нужных направлениях, – показал Говоров.

– А как это средство передвижения тормозит? – поинтересовался Чумичев.

Жора пролистнул в инструкции пару страниц и сказал:

– Тормоз электромагнитный. Но предусмотрен и ручной – стояночный.

– Ты смотри-ка, – удивился Женя, – прямо как в автомобиле!

– Тут много чего, как в авто, – не отрывая глаз от инструкции, согласился с другом Жора.

– Так, ребята, – подал голос молчавший до сих пор Реутов, – а почему получатель этого инвалидного шедевра лишь наблюдает со стороны? Предлагаю пересадить его с койки в кресло коляски. Кстати, я обратил внимание, что кресло оснащено ортопедической подушкой, которая помогает избегать пролежней.

– Твоя правда, Александрыч, – согласился Говоров, – хозяин авто должен сидеть на своем хозяйском месте и осваивать его практически. – Светик, давай-ка, пособи!

Они взялись усаживать Сенчукова в кресло коляски на ортопедическую подушку. Сначала приподняли Витька над подлокотником, чтобы не задел, потом осторожно опустили. Понаблюдав за их неуклюжими манипуляциями, Жора насмешливо заметил:

– Иваныч, то, что вы сейчас со Светланой изобразили, перемещая Витька, называется «тащить вола на баню».

– Не понял? Что не так-то?

– А то, что, привыкший к костылю, коляску не поймет, – назидательно произнес Жора и, подойдя вплотную, что-то нажал на подлокотнике, примкнутом к «плацкарте» Сенчукова. Подлокотник бесшумно отошел вверх. – Используя такую простую функцию, как откидные подлокотники, хозяин этого кабриолета, после некоторых тренировок может вполне самостоятельно перемещаться с больничной койки в инвалидное кресло.

– Здорово! – выдохнул Витек.

Говоров только обескураженно поскреб в затылке. А Яресько, еще раз заглянув в инструкцию, сказал:

– Теперь надо зафиксировать Витька́ в коляске ремнями безопасности. Так… Где они?

– Не эти? – извлек Реутов из упаковки набор ремней разной конфигурации и цветов.

– Они самые, – подтвердил Яресько, щупая ремни. – Прочные, удобные, комфортные, с мягкой обивкой. Даже фиксирующий жилет для поддержания корпуса инвалида в вертикальном положении и не дающий ему скользить есть. А спинка и сиденье кресла с обратной стороны должны быть оснащены еще и натяжными ремнями с застежками, регулирующими жесткость спинки и сиденья. – Жора заглянул за спинку кресла: – Вот они!

Когда Яресько с Говоровым отрегулировали натяжными ремнями оптимальное положение корпуса Сенчукова и угол наклона спинки кресла, Реутов из недр все той же картонной упаковки извлек черный пластиковый пакет:

– Вот еще какой-то набор.

– Это комплект накладок на подлокотники, – заглянув в него, сказал Жора и сам взялся что-то искать в глубине картонной упаковки. – Ага, вот он!

– Что ты там еще нашел?

– Одну из самых важных, Витек, частей любого самодвижущегося транспорта – руль. Только на электроколясках рулевое управление находится в специальном пульте. Его можно установить на любой подлокотник, под любую руку. У тебя уцелевшая рука – правая, на правом подлокотнике пульт и разместим.

– А как им управлять?

– Этим, Витек, займемся чуть позже. Но ничего сложного, судя по всему, тут нет: вперед-назад, вправо-влево – все на пульте обозначено. И скорость с помощью пульта можно регулировать – пять передач предусмотрено.

– И сколько это чудо техники может увезти?

– Его грузоподъемность, Иваныч, до 120 килограммов. Даже на тебя, не мелкого мужчину, с лихвой хватит.

– А вот для Витька́, пожалуй, многовато будет. Витек, сколько в тебе кило будет?

– Понятия не имею, Иваныч. В госпиталях меня не взвешивали.

– Ладно. Предположим, килограммов на пятьдесят потянешь. Остается аж семьдесят в запасе. Света, а сколько ты весишь?

– Около семидесяти, – предчувствуя какой-то подвох, – неуверенно отозвалась медсестра. – А что?

– Так вдвоем с Витьком вы как раз максимальную грузоподъемность и составите, – засмеялся Говоров. – Мы, Светушка, тебя Витьку на коленки посадим, и будет он с ветерком вас обоих по госпиталю катать. То ты его, бедная, сколько, надрывалась, возила! Теперь пусть он…

– Ну, в общих чертах где-то так, – резюмировал Яресько, откладывая в сторону инструкцию. – Там еще кое-что по мелочи: сумка универсальная, подсветка, съемный столик, зеркальце заднего вида, запасные камеры для приводных колес, насос их накачивать…

– В такой коляске не просто кататься – жить можно! – свой итог подвел и Говоров.

– Так, Иваныч, и в инструкции тоже подчеркивается, что «коляска для инвалида – это больше, чем просто средство передвижения; по большому счету, это главный способ связи с внешним миром.

– Ну что, Витек, будешь на «плацкарту» возвращаться? – спросил Гворов.

– Не, Иваныч, я тут немного побуду.

– Пусть обживает! – поддержал Яресько.

– Хорошо бы еще и в шмурдяк[10] заглянуть, что там. Витек, как ты на это смотришь? – спросил Чумичев.

– Конечно, конечно! – согласился Сенчуков.

Женя выгреб из рюкзака на стол содержимое, а Иваныч повертел вещмешок перед собой:

– Рюкзак армейский тактический цвета хаки. Очень удобная и необходимая для бойца вещь: практичная, удобная, немаркая и достаточно вместительная. И что, Света, в нем Дед Мороз в лице командующего Витьку́ принес?

– Ой, Иваныч, чего тут только нет! – воскликнула Любимцева. – Сплошные деликатесы и все правилами внутреннего распорядка запрещенное.

Говоров поворошил горку деликатесных консервов, колбасных и мясных нарезок, баночек с черной и красной икрой и с удивлением обнаружил внутри нее три бутылки: одну с шампанским и две с коньяком.

– Алкоголь срочно с глаз долой! – всполошился он, схватил шампанское и бутылку коньяка и спрятал за свою тумбочку.

Едва успел он это сделать, как вернулся Радкевич в сопровождении мужика в темно-синей спецовке.

– Вот, ребята, привел вам мастера по ремонту и обслуживанию ортопедического оборудования. Семен – кто еще не знаком. Поможет разобраться с техникой.

– Да мы уже почти… – сказал Яресько.

– Значит, окончательно до ума довести и Сенчукова проинструктировать.

Семен осмотрел коляску и сказал:

– Девятый год уже здесь работаю, но ничего подобного еще не встречал. В спецлитературе читал, видел, но к нам такие не поступали. Ладно, разберемся…

Радкевич тем временем узрел гастрономический натюрморт на столе, увенчанный бутылкой коньяка, которую не успел убрать с глаз долой Говоров, и нахмурился:

– Что бы это значило? Почему в палате запрещенные правилами продукты? Любимцева? Реутов?

– Так это же подарок Сенчукову от командующего. В дополнение к коляске. Вы ж сами за этим столом за них расписывались.

– Но я же не заглядывал…

– Да кто бы вам позволил, Дмитрий Ильич, «заглядывать» в вещи командующего округа? Вы с Сергеем Александровичем расписались, где надо, и достаточно.

– Так коньяк тоже?..

– И коньяк, и деликатесы – выпить и закусить!

– Прочтите, Дмитрий Ильич, – подала Любимцева Радкевичу какую-то бумагу.

Пробежав ее глазами, он расплылся в улыбке:

– Тогда нет вопросов!

– Витек, а это тебе, – протянула Светлана большую, сложенную вдвое, красивую, искрящуюся праздничными блестками открытку.

– Так, Сенчуков с Семеном остаются решать свои колясочные проблемы, а остальных я прошу ко мне в кабинет пошептаться…

«Шептались» они довольно долго. Семен успел все в коляске настроить, отладить и даже преподать Сенчукову азы ее вождения. Управлять ею оказалось гораздо проще, чем ожидалось.

– Ладно, на сегодня все, – стал прощаться Семен. – Ты, Витек, остаток дня и завтра покатайся, разные режимы испробуй, а ближе к вечеру ко мне загляни, обсудим, что и как.

И только когда он ушел, Витек вспомнил об открытке, которая все это время лежала у него на коленях непрочитанной.

Он раскрыл открытку и прочитал:

Витек несколько раз перечитал поздравление, все больше проникаясь его жизнеутверждающим смыслом. Потом бережно положил открытку в тумбочку.

Еще не однажды впоследствии Сенчуков будет с благодарностью перечитывать открытку, заряжаясь исходящей от нее энергией преодоления.

Но и некоторые сомнения слова командующего рождали. И вставал перед Витьком главный для него вопрос: а где же его неокрепшему еще духу сил для своей борьбы и победы набраться? К каким волшебным источникам припасть? И не находил он ответа.

Когда сопалатники Сенчукова вместе с Любимцевой вернулись после спонтанной «летучки» у начальника хирургического отделения, они застали Витька спящим прямо в кресле коляски, «прикованным» к нему страховочными ремнями. На лице его застыла счастливая улыбка.

Иваныч со Светланой освободили его от ременных пут, перенесли на койку и уложили в любимой позе на правом боку. Витек за все это время даже не шелохнулся.

– Умаялся… – нежно сказала Светлана.

– Это скорее стресс, – не согласился Яресько. – Стрессы же тоже разные бывают: и со знаком минус, и со знаком плюс. У Витька сегодня – с плюсом.

– Еще бы – такое счастье подвалило! – откликнулся Говоров и, уже обращаясь к Любимцевой: – Глянь, как сладко спит! Даже слюнку, словно ребенок, пустил. А скоро ужин. Может, Светушка, не будем его будить?

– Конечно! – согласилась медсестра. – С голоду без ужина не пропадет, зато к завтрашнему выспится хорошенько и будет свеж, как огурчик с грядки. Ну, пока, братишки! Завтра рано не ждите. Пойду исполнять, как у Радкевича договорились…

Ото сна очнулся Сенчуков глубокой ночью. Словно из непроглядного бездонного омута всплыл на поверхность. Первым делом протянул руку к тумбочке. Уткнувшись в нее передком, коляска была на месте. Витек удовлетворенно вздохнул и, закрыв глаза, снова попытался уснуть. Дрема легким облаком заволокла сознание, но не потянула в темную сонную бездну. Витек еще какое-то время оставался на грани яви и сна, пока окончательно не попал в объятия Морфея.

И там, за гранью яви, увидел он вытянутую вдоль лесополосы неширокую проплешину, по одному краю которой выстроилась шеренга бойцов в камуфляже. Вдоль шеренги шагает командующий со знакомым уже полковником-адъютантом и награждает отличившихся. Вот он останавливается возле одного из них. Невидимый оператор показывает его крупным планом. Витек узнает в нем отца. Командующий со словами «за мужество и героизм, проявленный при выполнении боевой задачи…» прикрепляет к груди Сенчукова-старшего орден. Потом, задумавшись на несколько секунд, что-то говорит адъютанту и тот протягивает генералу новую награду.

– А это, – говорит командующий, – за вашего замечательного сына Виктора, которому завтра исполняется семнадцать лет! – И прикрепляет к груди отца еще один орден Мужества.

– Служу России! Служу России, – отвечает Сенчуков-старший, один раз за себя, другой – за сына.

– Папа!.. Федор Павлович!.. – растроганно шепчет во сне Витек, переводя взгляд с отца на командующего.

Картинка стремительно удаляется, затухает под вой реактивных минометов. Витек долго не может прийти в себя, с обидой непонятно на кого, думает, что вот уже и сам командующий сумел встретиться с отцом, а он, Витек, никак не может найти его следов (и генерал ни гу-гу!), забывая, что это всего лишь сон.

Тридцатого Сенчуков проснулся, когда окна были еще зашторены ночной теменью, и с удивлением обнаружил, что остальные, кроме него, уже на ногах. Говоров с Яресько вообще отсутствовали, а Чумичев сидел за общим столом и словно ждал его пробуждения. Увидев, что Витек проснулся, Женя поспешил к нему.

– Как спалось? – спросил на ходу.

– Прекрасно!

Витек действительно чувствовал себя замечательно: хорошо выспавшимся, бодрым. Коляска так и стояла возле его койки, уткнувшись передком в тумбочку, что делало ее похожей на преданную собаку, сторожившую хозяйский покой. Витек протянул руку и погладил коляску, как живую собаку. На миг Витьку показалось, что она благодарно вильнула несуществующим хвостом и только что не гавкнула.

– А где народ? – спросил Сенчуков.

– Да кто где, разбежались по своим делам, – уклончиво ответил Чумичев. – А мы с тобой, пока суть да дело, пойдем, искупнемся, в порядок себя приведем. Света нам тут бельишко свежее приготовила, полотенце банное. Тебе сегодня надо сиять чистотой. День, помнишь, какой?

– Тридцатое декабря.

– И?

– Да день рождения же! – хлопнул себя по лбу Витек.

– Именно! Так что погнали марафет наводить, пока народ госпитальный в преддверии Нового года в душ не ломанулся.

Душ был свободен. Помылись без помех. Чумичев обработал Сенчукова как заправский банщик, за что Витек был ему очень благодарен.

Когда они вернулись в палату, Говоров с Яресько были уже там и занимались странным, как показалось Витьку, делом: Говоров выгружал из холодильника вчерашние деликатесы и напитки и складывал обратно в рюкзак, который держал раскрытым перед собой Яресько.

– А с этим как? – достал напоследок литровую бутылку коньяка Иваныч.

– Радкевич же говорил вчера, что это его любимый продукт.

Застегнув снова почти битком набитый рюкзак, – Жора закинул его за плечо и пошел к двери.

– Куда вы?

– Витек, потерпи, в обед все увидишь и узнаешь, сказал последовавший за Жорой Говоров.

В обед, так в обед – Витек не стал дальше допытываться, что за тайну от него скрывают. У него было занятие важнее: испытание и освоение новой коляски. Под бдительным наблюдением Чумичева и удивленными взглядами снующей по госпитальному коридору больничной публики Сенчуков то разгонял коляску, то тормозил, то ехал прямо, то закладывал лихие виражи, катил то передом, то задом… При этом водителем Витек оказался весьма ловким, увертливым: ни разу ни в кого не врезался, не сшиб. Появившийся в коридоре мастер по ортопедическому оборудованию Семен, понаблюдав некоторое время за ним, тормознул Витька́, подытоживая:

– Азы освоил, молодец! Реакция прекрасная! Остальное даст практика и опыт. Старую колымагу можешь сдать хоть сейчас.

– Так сейчас мы тебе ее и пригоним, – сказал Женя Чумичев.

До обеда оставалось немного. Но с его приближением время словно бы замедлило свой ход. А так хотелось Витьку́ поскорее узнать, куда понесли «тактический» рюкзак цвета хаки с продуктами – продуктовое приложение к коляске от командующего Жора с Иванычем, что за сюрприз приготовили? И Светлану что-то с самого утра не видно…

Сенчуков посмотрел на круглые настенные часы над изголовьем Говорова. Уже пятнадцать минут, как по расписанию обеденное время, а он здесь, в палате, в полном одиночестве ждет неизвестно чего.

Наконец, появился Чумичев, быстро проверил, все ли в порядке с коляской, как чувствует себя в ней ее хозяин, не жмет ли где ему, не давит, не нарушает ли комфорт. А, убедившись, что все нормально, коротко бросил:

– Заводи! – Но тут же предупредил: – Только не газуй! А то мне, костыльному, за тобой, мобильным, не угнаться.

Витек согласно кивнул и взялся за пульт. Столовая находилась этажом ниже, куда они спустились на лифте. Но до него и после, выкатившись на простор столовского этажа, Сенчукову стоило больших трудов сдерживать прыть, чтобы следовать пожеланию Чумичева.

Вот и распахнутая настежь дверь столовой. Входят-выходят раненые – кто на колясках с ручным приводом, кто на костылях, и очень редко кто на своих двоих. Витек хотел было направить свою колесницу в знакомые двери, но Женя, даже не глянув в их сторону, прошел дальше. Витек удивленно покатил за ним. Метров через пятнадцать Чумичев остановился еще перед одной дверью, гораздо более уже и ниже, почти незаметной из больничного коридора. Женя постучал, и она тут же открылась. Прямо перед собой Витек увидел улыбающуюся Светлану. Медсестра отступила от двери, жестом приглашая войти.

Витек самым малым ходом въехал в помещение и замер. Значительно меньшее по габаритам, оно было отделено от основного перегородкой, на правой стороне которой виднелась еще одна небольшая дверь. Помещение украшали развешенные по стенам разноцветные гирлянды, шары, бумажные снежинки и разная другая мишура. В углу стояла наряженная елка. Из светильников под потолком струился мягкий люминесцентный свет. На большом ватманском листе, прикрепленном к перегородке, красовался портрет радостно улыбающегося именинника, к которому прильнули с боков Дед Мороз и Снегурочка, внешностью очень похожие на Любимцеву и Говорова. А по нижнему полю ватмана хоровод разноцветных букв вытанцовывал поздравление: «С Новым Днем рождения, Витек!» Все было очень красиво, празднично и трогательно.

А середину этого помещения занимал длинный, от одного его края до другого, сервированный стол, на котором красовались, в том числе, и деликатесы, присланные командующим. За столом Витек увидел знакомые все лица: Радкевича с Реутовым, Светлану, Говорова с Яресько и даже… психолога Элеонору Викентьевну.

При появлении Витька́ присутствующие немного вразнобой, но дружно грянули: «С днем рожденья, Витек!.. С днем рожденья, Витек!.. С днем рожденья тебя, Витя наш Сенчуков!»

Не ожидавший такого приема Витек засмущался, а Радкевич скомандовал:

– Сенчуков, давай-ка сюда! Твое место сейчас здесь, – похлопал он по спинке свободного стула рядом с собой.

Витек с сожалением посмотрел на сидящую против начальника отделения Светлану (он бы предпочел устроиться рядом с ней) и послушно покатил к указанному месту. Пока Витек огибал на коляске стол, Радкевч, отодвинув стул, образовал около себя крохотный коридорчик, достаточный для того, чтобы коляске протиснуться вплотную к столу.

Едва Сенчуков успел совершить этот маневр, как потайная дверь снова открылась, и на пороге возник собственной персоной начальник госпиталя. Присутствующие разом поднялись с мест и застыли, обратив взоры к Лучинецкому.

– Здравствуйте, товарищи! – поприветствовал генерал. – Садитесь, вольно!

– Никандр Васильевич, сюда, пожалуйста, поближе к имениннику, – пригласил на свою сторону стола Радкевич. А когда тот оказался рядом, показал на пустующий стул между собой и Элеонорой Викентьевной.

– Что-то далековато от именинника, – недовольно пробурчал генерал и тоном, нетерпящим возражений, предложил: – Давай-ка сделаем рокировочку – поменяем вас с Сенчуковым местами!

В результате Витек оказался бок о бок с начальником госпиталя.

– Товарищи, – поднялся Радкевич, – мы собрались здесь по замечательному поводу: у одного из пациентов хирургического отделения нашего госпиталя, без преувеличения, уникального пациента, Виктора Сенчукова, вы все его, разумеется, хорошо знаете, сегодня день рождения, ему исполняется…

– А это что такое? – перебил Радкевича генерал, обративший, наконец, внимание на стол с запрещенными деликатесами и литровой бутылкой дорогого коньяка в центре стола.

– Это холодные закуски, – сказал начальник хирургического отделения. – Чуть попозже горячее подадут. А на десерт торт.

– Какие, к черту, закуски? Все эти разносолы и деликатесы запрещены правилами внутреннего распорядка госпиталя! Старший по палате, палатная медсестра, лечащий врач и, наконец, начальник отделения разве этого не знают?

– Позвольте пояснить, товарищ генерал-майор? – попросил Говоров.

– Ну!

– Дело в том, что ни Сергей Александрович, ни Светлана Андреевна, ни обитатели палаты триста восемь не имеют к этому никакого отношения. Нарушение правил внутреннего распорядка госпиталя допустил командующий военным округом.

– Что?! – несказанно удивился Лучинецкий. – Это как прикажете понимать?

– Как подарок, – невозмутимо сказал Иваныч. – Командующий, сами знаете, проникся к Сенчукову чуть ли не как к родному человеку, и вот на день рождения преподнес ему замечательный подарок – современную коляску на электрическом ходу. Вы только взгляните на нее.

– Да вижу, вижу и, наверное, еще не раз увижу. Но причем здесь все эти закуски? – обвел генерал стол рукой.

– А это как бы приложение к основному подарку – коляске: армейский тактический рюкзак цвета хаки с продуктовым набором.

– Коньяк тоже из этого «набора»?

– Разумеется! И обратите внимание, товарищ генерал-майор, какой коньяк! Напиток для избранных!

– Каких «избранных»? – не понял Лучинецкий. – Сенчукова, что ли?

– Я не пью, товарищ генерал, – сразу открестился Витек.

– Нас тоже к избранным отнести трудно, – сказал Говоров. – Остаетесь, товарищ генерал-майор, только вы с полковником Радкевичем.

– Но как охрана-то пропустила?

– Все, как полагается, Никандр Васильевич… – Говоров достал из заднего кармана рюкзака какие-то бумаги на фирменном бланке и стал читать одну из них: «…Не имея возможности сделать это самому по причине служебной командировки, я поручил передать подарки по назначению подполковнику Шубникову». Ну, а означенный офицер вчера все передал в целостности и сохранности при соблюдении всех формальностей. Соответствующий приемо-сдаточный акт за подписями Шубникова и Радкевича имеется. Вот, пожалуйста… – Говоров протянул акт через стол начальнику госпиталя.

– По бумагам – да, порядок, – пробежав его глазами, – согласился тот. Но неужели никто не посмотрел, что на самом деле внутри этого шмурдяка?

– Ага, – расплылся в улыбке Радкевич, – хотел бы я посмотреть на того сумасшедшего смельчака из нашей охраны, который рискнул бы заглянуть в опечатанный в канцелярии командующего рюкзак?

Лучинецкий ответно хмыкнул, но тут же спросил:

– Но почему я узнаю последним?

– Вчера вас в госпитале не было, а сегодня еще не успели поставить в известность, – пояснил Радкевич.

– Но как же все-таки с этим? – не унимался Лцчинецким, обводя рукой стол.

– Так вот!.. – продолжил чтение Говоров: «Пользуясь случаем, поздравляю начальника госпиталя Никандра Васильевича Лучинецкого, начальника хирургического отделения Дмитрия Ильича Радкевича и в их лице весь профессиональный коллектив госпиталя с наступающим Новым годом!..» Дальше всякие благие пожелания и… «Прошу принять небольшие предпраздничные презенты, которые вы с Сенчуковым найдете в рюкзаке. Помяните тех, кто отдал свои жизни на полях сражений, а также поднимите бокалы за бойцов выживших, которые восстанавливают силы и здоровье в военных госпиталях».

Лучинецкий чуть не вырвал бумагу из рук Говорова, молча перечитал и облегченно, словно камень с души свалился, сказал:

– Ну, тогда это меняет дело! Говоров, наливай!

Иваныч не заставил себя ждать. И Лучинецкий, как бы исполняя поручение командующего, первый тост предложил за наших «героических бойцов – мертвых и живых». Выпили, не чокаясь, молча.

– Теперь за именинника! – призвал генерал.

Начальника дружно поддержали. Рюмки с коньяком потянулись к Сенчукову с фужером в руке, искрящимся пузырьками газированного напитка.

Дальше тосты посыпались один за другим: от Радкевича, Реутова, Элеоноры Викентьевны, Любимцевой, от палаты № 308, который озвучил Говоров, снова от Лучинецкого.

Витек, слушая под хрустальный рюмочный перезвон добрые слова в свой адрес, сиял. Он всех здесь любил как родных и близких. И чуть не расплакался от счастья и нежности, ощутив на своих щеках сочные чувственные губы Светланы и холодноватые, мятного привкуса, но тоже приятные Элеоноры Викентьевны.

Были, конечно, и подарки: красивый и мягкий, ласкающий кожу шарфик с вязаной шапочкой – от Любимцевой; портативный многофункциональный радиоприемник с музыкальным плеером, диктофоном и наушниками в комплекте – коллективный подарок от палаты № 308 и лечащего врача Реутова. Не оставили Витька без подарков Радкевич и Элеонора Викентьевна. После пары рюмок коньяка психолог оттаяла настолько, что стала походить на нежный мартовский подснежник, к которому все чаще обращал взоры свои генерал Лучинецкий.

Впрочем, о виновнике торжества он тоже не забывал. И преподнес ему самый, пожалуй, неожиданный подарок. Вручал его генерал последним, явно кого-то перед этим поджидая. Как оказалось, собственную секретаршу, что минуту спустя возникла бесшумно в банкетном зале с пластиковым пакетом. Она торопливо передала через Любимцеву пакет шефу. Тот заглянул в него, удовлетворенно кивнул, и секретарша так же неслышно удалилась. Кашлянув в кулак, Никандр Васильевич заговорил о Сенчукове:

– Виктор Сенчуков в жизни нашего госпиталя явление, конечно, неординарное. И в медицинском плане как уникальный пациент, и в человеческом, так сказать. А визит командующего к нам три недели назад эту уникальность как бы высветил и подчеркнул. Вот и подарки… Одна коляска чего стоит! – Лучинецкий сделал короткую паузу, приторможенный какой-то вдруг пришедшей ему в голову мыслью, пробормотал, как бы в напоминание самому себе, «надо бы попросить Павла Федоровича, чтобы посодействовал нам госпиталь подобными же колясками обеспечить», и продолжил: – После того исторического визита ты, Сенчуков, на всю страну прозвучал. По телевизору тебя кажут, в интернете мелькаешь, печатные издания без тебя тоже не обходятся. От журналистов мне из-за тебя отбоя нет, донимают как комары на болоте…

Насчет журналистов Витек с генералом был вполне согласен. От знакомства с ними, их назойливости, бесцеремонности, а то и откровенной беспардонности у него тоже остались не лучшие воспоминания. Их вопросы часто сбивали его с толку. Одна бойкая журналисточка, чуть ли не в нос тыча ему диктофоном, все допытывалась, за выполнение какого боевого задания он был награжден орденом и получил тяжелые ранения. Но когда Витек стал объяснить, что в боевых действиях не участвовал и никакие награды ему никто не вручал, а он просто случайно оказался тогда в конце шеренги награжденных, журналистка ему просто не поверила, заявив, что такой высокопоставленный генерал кого попало героем называть не станет. Как не поверила и тому, что в ранах Сенчукова виноват прилет шального снаряда с вражеской стороны.

– Нет, правда, я ничего такого не сделал, чтобы меня награждать, – отбивался Витек от жаждущих крови и жареного «акул» СМИ, таблоидов и представителей непонятного и загадочного племени «блогеров». – Я даже «за лентой» не был! А почему командующий на меня внимание обратил, так это вы лучше его самого о том спросите.

Говоров и Яресько, присутствовавшие при одной из таких журналистских атак, а, скорее, домогательств, кое-как отбили Витька́.

– Так приходит слава! – уже в палате насмешливо прокомментировал Яресько ситуацию, а Говоров тут же посоветовал Витьку́:

– Не ведись на эту «славу». Фальшивая она. Кто-то, не исключено, даже и уродство свое будет напоказ выставлять, лишь бы выделиться. Но ты, Витек, не ведись – бесовская это «слава»!

– Ой, Иваныч, да я еще пока никакой славы не заслужил. И близко.

– Но на всякий случай знай, что слава тоже разная бывает. Кто-то в честном бою ее добывает, а кто-то готов и храм божий спалить, лишь бы прославиться.

– …С другой стороны, опять же – реклама! – продолжал вещать Лучинецкий с рюмкой в руке. – Благодаря тебе, Сенчуков, и госпиталь наш прозвучал. А это, в свою очередь, привлекло к нему повышенное внимание не только постороннего обывателя, но и Министерства обороны. То, что мы годами не могли для госпиталя выпросить, теперь есть реальная возможность получить. Я, конечно, тоже подсуетился, грех было такую ситуацию не использовать. Поэтому после личных бесед успел кое о чем с командующим договориться, – не без гордости подчеркнул начальник. – Ну, а тебе, Сенчуков, отдельное спасибо. Ты теперь для госпиталя «наше все»: и визитная карточка, и талисман, и золотой ключик.

«Ага, ваше все!..» – с неприязнью подумал Витек, вспоминая, как набросились тогда на них со Светланой Лучинецкий с Радкевичем. Чуть ли не взашей гнали, готовы были из коляски выкинуть. И, наверное, выкинули б, не заступись командующий.

– …Так что с большой радостью и благодарностью предлагаю еще раз выпить за Витю Сенчукова, чтоб все у него в дальнейшем было хорошо и все беды впредь обходили стороной. – А когда рюмки опустели, генерал достал из принесенного секретаршей пакета стопку глянцевых журналов и газет. – Ты уж извини, Витек, но о твоем дне рождения я узнал позже других и с подарком не успел. Но и сейчас не с пустыми руками. Я тут попросил девочек нашей канцелярии разыскать журнальчики с твоими изображениями. Вот, полюбуйся! – сказал Лучинецкий, передавая журналы Сенчукову.

Мельком глянув, Витек ответно благодарил генерала, терпеливо ожидая, когда тот освободит, наконец, от медвежьего рукопожатия его единственную уцелевшую конечность.

Более внимательно свои подарки и прежде всего фотопортреты Сенчуков рассмотрел, уже добравшись ближе к вечеру до своей «плацкарты». В одних журналах он в старенькой коляске, позади которой маячило лицо Светланы, смотрел прямо с обложки, в других его портрет прятался в гуще глянцевых страниц.

По большей части фотографии сопровождались короткими биографическими справками с указанием даты, места рождения и постоянного проживания. Иногда сами они служили иллюстрацией к очерковой зарисовке или интервью с ним. В одних случаях честно указывалось, что пострадал герой снимка от прилета вражеского снаряда с его территории. В других досужие журналисты либо из собственного пальца, либо из воздуха окружающего высасывали красивые легенды о героическом юноше, который не то командира от мины спас, собой заслонив, не то во время штурма первым ворвался в опорный пункт врага, где был сражен разорвавшейся рядом гранатой.

Читая эти небылицы, Витек кипел от негодования. Честный по натуре и сам не умевший лгать, он и чужое вранье не жаловал, тем более если оно касалось непосредственно его самого.

И уж совсем дурно Витьку́ становилось при виде собственных фотоизображений. С журнального глянца на него взирали безобразные чудища и жуткие монстры из фильмов ужасов. Так, по крайней мере, ему казалось.

Впрочем, не ему одному. Иваныч, глянув мимоходом на разбросанные по койке Сенчукова журналы, даже отшатнулся, возмущенно воскликнув:

– Ну, журналюги, ну, папарацци поганые! Все что угодно готовы испохабить за ради жареной сенсации, нормального человека в урода превратить!

Иваныч в сердцах даже плюнул себе под ноги, хотя обычно за чистотой в палате следил строго и подобных выходок не позволял никому.

А Витек немедленно спрятал подальше от посторонних глаз журналы со своими изображениями.

Была, однако, фотография, снятая в финале той памятной встречи с командующим, которая Сенчукову очень понравилась и которую он выделил среди других. Собственно, было их две. Одна общая, групповая, где Витька́ и разглядеть трудно, а на другой, сделанной по желанию командующего, генерал-полковник стоит рядом с коляской Витька́ и, тепло улыбаясь, ерошит ему волосы. Обнаружил ее Витек в военном ведомственном журнале то ли «Воин России», то ли «Защитник Отечества» в «подарочном наборе» Лучинецкого.

Позже Сенчуков узнает, что фотография разошлась по интернету, имела массу просмотров, обросла «лайками» и даже, говорят, публиковалась в ряде зарубежных изданий. А пока, разглядывая ее, разительно непохожую на остальные его журналистские фотопортреты, Витек искренне радовался, что она такая есть. И хотелось ему, чтобы каким-то образом попалась она на глаза отца, чтобы он тоже смог порадоваться за сына. И сомневался, что это возможно. Если только не вмешается счастливый случай!..

Понравились Сенчукову и другие подарки.

Связанные Светланой специально для него (так во всяком случае юному Витьку-Ромео, влюбленному во взрослую красавицу Светлану-Беатриче, тщеславно мнилось) шарфик и шапочка – само собой! В них Витек чувствовал живительное тепло дамы своего сердца; от них исходил ее тонкий сладковатый аромат парфюма, мешавшийся с неистребимыми больничными запахами.

Коллективный подарок сопалатников и примкнувшего к ним Реутова Витьку тоже пришелся очень по душе. И самые последние новости со всего света на любой волне можно было услышать, и музыку разных народов, и шансон, который так любил слушать отец и вослед ему полюбил Витек. Да много чего было заключено в этой небольшой пластиковой коричневой коробочке с тумблером посередине и клавишами-переключателями по низу.

Сопалатникам подаренный ими Витьку приемник тоже нравился, и они то и дело просили Сенчукова дать его им послушать. Витек не отказывал. Обостренным собственническим инстинктом, а тем более жадностью он никогда не отличался, с друзьями-товарищами всегда всем готов был поделиться, поэтому приемник вскоре превратился как бы в общественное достояние палаты № 308: кочуя по кругу с тумбочки на тумбочку, он возвращался ненадолго владельцу, а вскоре отправлялся на следующий круг. Витек радовался, когда приходила его очередь. Так, наверное, радуется каждый член большой семьи, когда настает его черед завладеть на время всеми любимой в семье вещью.

А именно такой, обретаемой взамен потерянной, семейной обителью становилась за время пребывания в госпитале для Сенчукова палата № 308. С каждым днем все эти тертые войной мужики, прошедшие сквозь ее жестокий огонь, становились Витьку ближе и дороже. Взаимно относились к нему и сопалатники, с братской любовью опекавшие и оберегавшие «младшенького».

Да, по сути, это и была семья – больничная, госпитальная, где в глазах Витька́ Говоров был ее главой, как отец Витька́, а Яресько с Чумичевым – старшими братьями. Ну, а Светлана стала ему и мамой, и сестрой, и нянькой, и много кем еще. Только что не женой. В мечтах своих возносился он и к этому заветному желанию, хотя в глубине души понимал, что оно, скорее всего, недостижимо.

Весь предновогодний день население госпиталя пребывало в состоянии бестолковой суеты. У большинства медперсонала, как у школьников и большинства трудящихся страны, начались зимние «каникулы». Остались на своих боевых постах только разного рода дежурные: врачи, медсестры, нянечки, «кормильцы» из пищеблока, технический персонал, охрана, ответственные за пожарную безопасность…

Среди дежурного медперсонала оказались и Реутов с Любимцевой.

– А ты, Сергей Александрович, что не дома, – удивился Говоров, – длинные ж выходные начались?

– Дежурю.

– Не повезло тебе. Новогоднюю ночь придется на работе проводить, – посочувствовал Говоров.

– А чем дома лучше? – возразил Реутов. – Одному шампанским давиться и воздух от скуки пинать?

– Как одному? – удивился Говоров. – У тебя ж вроде кто-то был, и даже как бы виды имелись…

– Имелись, Иваныч, да только недолго музыка играла, и, слава богу, вовремя мы поняли, что каждый пытается взять не свое.

– Вон оно как! Ну, тогда, конечно…

Когда через некоторое время появилась в палате Любимцева, Говоров и спрашивать ни о чем не стал – эта и без всяких дежурств дневать и ночевать на работе может. Тем более что тоже одинокая.

А Сенчуков на присутствие обоих в выходной предпраздничный день просто не обратил внимания. Он был занят окончательной наладкой и испытаниями своего нового самодвижущегося средства, а также настройкой радиоприемника, в чем ему охотно помогали Яресько с Чумичевым. Говоров по большей части пропадал на делах общественных, связанных с подготовкой новогоднего вечера.

Железный до сих пор распорядок дня госпиталя заметно пошатнулся, а где-то и вовсе затрещал по швам, ровный больничный ритм сбился и теперь больше напоминал хаотичное броуновское движение. Витек пару раз выезжал на простор широкого и длинного коридора с попытками прокатиться по нему с ветерком, но в итоге от затеи отказался, боясь, что либо он в этом столпотворении на кого-нибудь наедет, либо его опрокинут вместе с коляской. Решил, что с приемником будет гораздо спокойнее. Так и провозился с ним до вечера, гуляя по радиоволнам, слушая новости и музыку.

А вечером – праздничный ужин с разными вкусностями и сладостями, наготовленными госпитальными поварами. Кое-кто ухитрялся прямо на нем незаметно выпить. Но это особо рисковые и безбашенные. Более осторожные и хитромудрые несли свою долю праздничного «пирога» в тихое укромное местечко, чтобы там в более спокойной обстановке и компании таких же мудрецов под замечательную закуску и душевные разговоры воздать хвалу Бахусу и лечебному заведению, которое всеми доступными способами старается вернуть их к нормальной жизни.

После праздничного ужина большая часть больничного люда поспешила в актовый зал. Заглянул туда и Витек.

Зал было не узнать. Вплотную к сцене стояла высокая разлапистая ель, увешанная многоцветно переливающимися в электрическом освещении зала игрушками, мишурой, гирляндами крохотных лампочек. Большая часть зала была освобождена от рядов кресел, убранных к стенам и на сцену. Освободившееся пространство оккупировали танцующие парочки, среди которых перед глазами Витька́ мелькнули и Светлана с Реутовым. Мелькнули и сразу же затерялись среди вальсирующих. За вальсом почти без пауз последовал «медляк», потом нечто быстрое, энергичное, заставившее зал дружно всколыхнуться и радостно отдаться во власть нового ритма. И Витька́ тоже. Он чувствовал, как непроизвольно, но властно, ритм этот приводит в движение его плечи, правую руку и все остальное, что еще смогло уцелеть в нем.

А народ прибывал. Казалось, что уже весь госпиталь тут. И, может быть, так и есть! А впереди целая новогодняя ночь с Дедом Морозом и Снегурочкой, с праздничной программой и, слышал Витек, концертом самодеятельности. Нет, это и здоровому человеку трудно вынести, а больному подавно. С другой стороны, конечно, страшно интересно посмотреть-послушать. Ведь ему в праздниках такого размаха, когда столько народу вокруг и так красиво, участвовать не приходилось. Да в их городишке ничего подобного и не проводилось. Школьные вечера? Никакого интереса для Витька́ они не представляли. Тем более что танцевать он не умел, а больше там делать было нечего. Судя по отзывам родителей, новогодние мероприятия для взрослых в местном ДК восторга тоже не вызывали.

К елке вышли тем временем Дед Мороз со Снегурочкой, новогоднее представление началось, и Витек решил пока остаться в актовом зале – посмотреть.

Смотреть, однако, ему пришлось недолго. Сначала появился шум и звон в ушах, потом пошла во всем теле ломота, которая опускалась все ниже, туда, где были когда-то ноги. И это только начало, подумал Сенчуков, пытаясь развернуть коляску и выбраться из толпы. Дело даже с его маневренной коляской оказалось непростым. Витек взмок, пока, наконец, не оказался в коридоре, и чуть ли не выл от нестерпимой боли те несколько минут, пока добирался до своей палаты.

Палата, как Сенчуков и ожидал, была пуста. Витек перебрался из коляски на «плацкарту», достал из тумбочки приемник и, примостив его на груди, включил. Из динамика вырвался шум и треск помех, но Витек с помощью ручки настройки быстро избавился от них. Эфир успокоился, и приемник замурлыкал, как котенок, которого только что погладили между ушей. Переводя взгляд с коляски на приемник и обратно, Витек вспомнил, что в прошлой жизни были в их доме и пес Уголек, и кошка Мурка, которые погибли вместе с домом. И подумал, что теперь они как бы возвратились к нему в новом обличье. И вместо тех, прежних, станут (очень надеялся) верными ему друзьями.

Рука Витька нащупала ближний к нему подлокотник коляски, погладила двупалой культей и вернулась к приемнику. Неторопливо поворачивая ручку настройки, Витек отправился гулять по радиоволнам. На всех диапазонах звучала веселая легкая музыка, жизнерадостные лирические песни, время от времени прерываемые свежими новостями, объединенными одной сквозной темой: Новый год шагает по планете. Радиоэфир энергично струил праздничный предновогодний зефир, заряжая его чистой обнадеживающей свежестью своих слушателей.

Все было, как и должно быть накануне самого светлого в году, сверкающего снежной белизной праздника. Но что-то, еще совсем недавно присутствующее внутри Витька́, сильно мешавшее ему, исчезло, вдруг покинуло его. Витек удивленно потер лоб, скользнул взглядом по культям и, наконец, догадался: ушли фантомные боли, терзавшие его до того момента, пока не перебрался он к себе на «плацкарту». Ушли в момент, словно только и ждали этого. «Чудеса! – подумал Витек – Похоже, что и им не каждое место по нраву».

Сенчуков продолжил путешествовать по эфиру. Новостей с мест боевых действий почти не было слышно. Затишье, наверное, праздничное перемирие, предположил он. Пушки не стреляют, мины не рвутся, а бойцы обеих воюющих сторон сидят в своих блиндажах и окопах и пьют горячий чай или кофе. Каждая сторона за свою победу.

Но одно сообщение, касающееся фронтовой жизни, все же задело внимание Витька́. Одна из радиостанций сообщала, что волонтеры одного из приволжских городов (какого именно, Витек не разобрал) успели доставить на передовую новогодний гуманитарный груз и раздают его бойцам дислоцированных здесь подразделений прямо на позициях.

Под эту новость Сенчуков, окончательно сморенный суетой сегодняшнего дня, и заснул, не выпуская приемника из рук.

И видел себя Витек во сне в кабине джипа «Патриот», ведущим за собой несколько крытых «Газелей». Небольшая колонна битком набита разными необходимыми на «передке» полезными вещами, включая приборы ночного видения и дроны, продуктами и новогодними подарками. Витек в синем атласном одеянии юного Нового года сидит справа, на пассажирском сиденье. На водительском, слева, Иваныч. По бортам машины белым на черном надписи: «К вам едет Новый год!»

Колонна мчится уже по территории Незалежной. Напряженно всматриваясь в запорошенную снежком дорогу, Иваныч молит об одном – только бы не напороться на мину! По пути кое-где выскакивают из вражеских окопов люди в камуфляже и начинают обстреливать колонну, но быстро прекращают, приметив надписи на бортах «Патриота», понимающе улыбаются, приветственно машут, выкрикивают поздравления, желают счастливого пути.

Но вот и передовая, линия боевого соприкосновения. Из блиндажей и укрытий выходят люди в военной форме – кто с триколором, а кто с желто-голубыми нашивками на рукавах. Они вооружены, но никто друг в друга не стреляет. Среди них Витек видит отца и бросается к нему. И этим своим порывом, словно сигнал подает. Бойцы противоборствующих сторон обнимаются, братаются, поздравляют с Новым годом и миром во всем мире. А потом Витек с отцом, Иванычем и волонтерами раздают гуманитарную помощь и подарки без оглядки на «опознавательные знаки»– нашивки и шевроны. Война же закончилась, враги перестали быть врагами и вновь стали братьями…

Витек спал, радуясь окончанию войны, и не видел, как в полночь за общим столом собрались его сопалатники вместе с Любимцевой и Реутовым, которые весь вечер были единосущны и нераздельны в актовом зале и здесь, за столом, тесно сомкнувшись плечами, стояли рядышком, как Иваныч, любовно поглаживая бутылку шампанского – подарок командующего, – вопрошал свое медицинское семейство, кивая на Сенчукова:

– Может, разбудим, да пусть глотнет с нами под бой курантов?

– Очень уж сладко спит. Будить жалко. Да и времени уже нет, – сказал Жора Яресько.

– Ну, тогда открывай! – протянул ему Говоров шампанское.

Жора уложился четко в срок. Последний удар кремлевских курантов совпал с перезвоном бокалов шампанского в палате № 308, негромкими новогодними здравницами и таким же приглушенным, но дружным «ура!».

При его звуках Витек зашевелился, приоткрыл глаза, вряд ли кого видя и узнавая сквозь продолжающийся сон, удовлетворенно улыбнулся, словно только что сделал какое-то важное и нужное дело… Компания за столом замерла в ожидании. А Витек, смежив веки, стал поворачиваться. Светлана тут же очутилась возле него. С ее помощью он легко перевернулся на другой блок и с той же довольной улыбкой продолжил свой новогодний сон. Убедившись, что ее подопечный спит, Любимцева что-то просунула под его подушку.

Витек встрепенулся, не открывая глаз, оторвал от подушки голову и отчетливо произнес:

– Женя, а жизнь-то и правда налаживается!

И снова уронил голову в подушку.

Все за столом удивленно воззрились на Чумичева. А он, догадавшись, о чем речь, расхохотался…

Отойдя ото сна, как и предписывал больничный распорядок, в семь утра Витек обнаружил, что в палате он проснулся первый, чему весьма удивился, поскольку раньше всех вставал обычно Иваныч. Но сегодня от его «плацкарты» доносилось характерное с легким присвистом похрапывание, а сам он, подложив под щеку ладони, оставался недвижим. Остальные тоже, проведя, наверное, бурную праздничную ночь, спали сном праведников.

«Пусть!» – тепло улыбнулся Витек и стал самостоятельно осуществлять подъем. Процедура была для него пока еще непростой, но он уже научился обходиться без посторонней помощи, как и перемещаться с койки на коляску и обратно.

Да, за месяцы пребывания в подмосковном госпитале Сенчукову пришлось многое постигать заново – в прежней жизни совершенно обычное и привычное, часто на инстинктивном уровне, а в нынешнем положении требующее выработки особых навыков.

Тот же прием пищи или водные процедуры по утрам и перед сном, осуществлять которые поначалу без посторонней помощи не было Витьку никакой возможности.

Много хлопот доставляла тяжелораненым на первых порах и туалетная проблема. Как грустно шутили в курилке по этому поводу они сами (особенно подвергшиеся парной ампутации нижних или верхних конечностей): «Главное нашему брату-ампутанту, когда приспичит, вовремя снять штаны, а потом чистыми и сухими вернуть их на место».

Усугублял проблему такой немаловажный этический момент, как половая принадлежность младшего медицинского персонала госпиталя, состоявшего из молодых и среднего возраста женщин, в то время как подавляющее большинство пациентов хирургического отделения были мужчины до тридцати и чуть за тридцать лет, значительная часть которых действительно не могла самостоятельно справиться с естественными физиологическими потребностями. Все эти «утки», памперсы, умывания, кормления с ложечки, как младенца, и даже сопровождение в туалет, где нянечки и медсестры без всяких шуток в буквальном смысле следили, чтобы у их беспомощных подопечных белье и штаны после туалета оставались сухими и чистыми, было частью их повседневной работы. Возможно, и не очень приглядной, но необходимой.

Со временем к этому раненые привыкали, да и сами начинали мало-помалу себя обихаживать, но сначала ощущение физической беспомощности отзывалось по всему их существу, даже там, где и существа-то уже не было, а также в сердце и сознании с такой режущей остротой, что, казалось, даже мучительные фантомные боли легче было перенести.

Сенчуков помнил, какие душевные мучения еще там, в первых госпиталях, доставляла ему больничная бытовуха. Но одна за другой шли операции. Операции тяжелые. Витек находился на грани жизни и смерти, то теряя сознание, то приходя в него, и было не до душевного и этического дискомфорта. Ощутимо оно давало о себе знать здесь, в Подмосковье. И если бы не Светлана и не сопалатники, всячески помогавшие ему, беспомощному, эту бытовуху преодолеть, Витьку пришлось бы гораздо хуже, чем он это перенес. А сейчас, да еще с такой чудо-коляской, – не жизнь, а малина!..

Умывшись, приведя себя в порядок, Сенчуков вернулся к койке заправить постель. Привычку эту привил с детства Витьку отец, уважавший порядок во всем. Осталось взбить подушку, как вдруг Витек обнаружил под ней пакет с разноцветными узорами, похожий на тот, в котором Светлана вручала два дня назад ему подарок на день рождения.

Витек перевернул пакет. На койку выскользнули пластмассовая коробочка с миниатюрными дорожными шахматами, плитка шоколада «Гвардейский» и искрящаяся блестками новогодняя открытка.

Растроганный Сенчуков поднес открытку к носу и почувствовал знакомый симбиоз тонкого аромата Светланиного парфюма и больничных запахов, исходивших от нее. Поцеловав открытку, Витек спрятал ее в тумбочку и направил коляску в коридор.

Встретила его здесь непривычная для этого времени суток пустота и тишина. Сенчуков проехал по коридору из конца в конец – ни души! Заглянул в одну из палат: такую же, как и их 308-я, четырехместную. Спят ее обитатели молодецким сном – только храп стоит! Решил посмотреть, что делается в актовом зале? Как и больничные коридоры, он тоже был пуст, если не считать уборщицу тетю Зину. Она сметала веником в совок ленты серпантина, мишуры, елочного дождя, разноцветного конфетти и сердито бурчала:

– А намусорили, а насвинячили!..

– Здравствуйте, теть Зина! – поприветствовал ее Сенчуков.

– И тебе не хворать, милок! – кряхтя, разогнулась уборщица и спросила, признав Витька: – А ты чего тут блукаешь ни свет ни заря? Вся ваша братва вон отсыпается. Целую ночь отрывались – умаялись.

– Я, теть Зин, еще до курантов спать лег – выспался.

– И правильно, – одобрила уборщица. – От этих козьих плясок на лугу, которые тут под Новый год изображали, проку никакого, а вот вред может быть.

– Да какой вред-то? – засомневался Витек.

– А вдруг у кого-то из раненых от этих скачек швы начнут расходиться или что еще после операции случится! Вам покой предписывают доктора, а вы скачете, как оглашенные. Так и до беды недалеко.

Витек спорить не стал. Тетя Зина работает в госпитале давно, всякое видала. Может, и правда… Он лишь поинтересовался:

– И когда все тут закончилось?

– Часикам к шести утра. Последних гуляк я уже чуть не шваброй по палатам разгоняла. А ты, значит, всю новогоднюю тусовку благополучно проспал? И молодец! Иди еще подремли. Сегодня никаких плановых приемов и процедур явно не будет. Но завтра-послезавтра все по новой завертится…

Тетя Зина как в воду глядела. Через пару дней госпиталь функционировал в обычном режиме, и привычная жизнь его, где в едином потоке сливались и переплетались тьма, свет, боль, радость, тоска, надежда и безнадега, продолжила свой бесконечный бег.

Начавшийся год Сенчуков встретил с некоторым оптимизмом. Немало этому способствовали устроенные ему именины с добрыми пожеланиями и подарками. В первую очередь коляской от командующего и радиоприемником. Если приемник очень скоро стал предметом общего пользования палаты № 308, то коляской Витек владел безраздельно и берег ее пуще глаза.

Во-первых, потому, конечно, что другой такой коляски в госпитале не было. Имелись в большинстве своем старые и весьма примитивные каталки ручного привода. Двигаться подолгу в них было маятно, и использовали их пациенты в основном для посещения врачей и процедурных кабинетов.

На одной из таких каталок с момента появления в госпитале передвигался и Сенчуков. Безногому и однорукому Витьку подходила она плохо. Без посторонней помощи он передвигаться на ней не мог. Даже в коридор выбраться, не говоря уж о походах во врачебные или процедурные кабинеты, столовую, холлы с телевизором, курилку или другие места общего пользования. Обычно везли туда санитары, нянечки или медсестры. Нередко и выздоравливающие раненые. Пытался Витек управляться и сам, но получалось плохо. Одной-единственной, да к тому же усеченной рукой сложно было и в движение коляску приводить, и управлять ею. Она не слушалась, рыскала по сторонам, а то и вовсе норовила развернуться вокруг своей оси.

Подарок командующего стал для Сенчукова настоящим спасением и решением целого букета инвалидных проблем. В том числе и психологических. Во всяком случае уже сам вид этого чуда инвалидной техники и осознание того, что именно он, Витя Сенчуков, является отныне полновластным его хозяином, поднимали парня в собственных глазах, придавали уверенности. И все сильнее с каждым днем Витек воспринимал коляску как бы собственным продолжением (или себя ее продолжением), единым с ним организмом. Отчего ему даже казалось, что еще немного, и он вновь начнет обретать ноги.

Отмечая удивительную слитность Сенчукова с коляской, Яресько шутил:

– Ты, Витек, в кресле своей «золотой колесницы» кентавром смотришься.

– Не, Жора, – не соглашался Чумичев, – он в ней больше на киборга похож.

А Светлана, массируя Сенчукову плечи, с улыбкой до ушей заявила:

– С этого момента я буду звать тебя Кентаврик! Классно!

Витек не обижался. Ему даже льстили сравнения с этими мифологическо-фантастическими существами. Он и сам начинал чувствовать себя им сродни.

Витек быстро освоил новую коляску и с блаженной улыбкой раскатывал по госпиталю, испытывая наслаждение от возможности самостоятельного передвижения и непередаваемой свободы и независимости, какую они ему давали.

Посмотреть на чудо-коляску приходили в палату № 308 ампутированные со всего хирургического отделения. На какое-то время она стала центром их заинтересованного внимания, госпитальной достопримечательностью.

Но кое для кого и предметом черной зависти.

Снова дал знать о себе мордатый контрактник, достававший Витька́ своими издевками, которые становились все более злыми и гнусными. И в конце концов дело дошло до открытого конфликта.

Случилось это вскоре после появления у Сенчукова генеральской коляски. Вечером после ужина Витек отправился на «золотой колеснице» в холл своего этажа посмотреть телевизор. Холл был полон. Скоро должна была начаться большая новостная программа. Все диваны и кресла уже заняты. Но Витька́ это не беспокоило. Он и так сидел в прекрасном комфортном кресле. Оставалось найти место, куда приткнуть коляску. Заметив свободный пятачок, Сенчуков протиснулся туда. И обомлел. В кресле, к которому он «причалил», вальяжно развалился мордатый контрактник.

Завидев Витька́, он оскалился ничего хорошего не предвещавшей желчной улыбкой.

– А-а, генеральский прихвостень пожаловал. Катафалк-то твой цел еще?

Витек промолчал, а контрактник продолжил глумливо:

– Хорошие вещи до настоящих участников боевых действий не доходят, а достаются разному непонятному сброду, – зло стукнул он кулаком по подлокотнику сенчуковской коляски. – Даже таким вот обрубкам, никакого отношения к войне не имеющим. – Контрактник всем телом развернулся к Витьку и ехидно бросил ему в лицо: – Ты, Витек, гораздо лучше смотрелся бы где-нибудь в подземном переходе у вокзала или на барахолке среди попрошаек. Хорошо бы подавали! А ежели еще и бабеху, такую же инвалидку себе под стать нашел бы, то и вовсе – тушите свет – как сыр в масле катался бы!..

Насмешник говорил нарочито громко, чтобы слышал весь холл, рассчитывая, что выпад этот присутствующие поддержат дружным смехом.

Смеха не последовало. Повисла напряженная тишина. Лицо Витька стало белым, как больничная наволочка. Внезапно он выхватил из бокового кармана кресла недавно распечатанную бутылку сока и, как гранату, швырнул ее в контрактника. Бутылка попала охальнику прямо в лоб, и сок из нее стал растекаться по лицу, шее, плечам.

Опешивший от неожиданности обидчик Витька́ несколько секунд молча наблюдал, как стекают по нему струйки сока, потом, опомнившись, схватился за костыль и завопил:

– Да я, гаденыш, щас последнюю твою конечность отшибу!

Он замахнулся костылем, но больше ничего сделать не успел. Костыль отобрали, злого насмешника скрутили, утихомирили и посоветовали представить себя самого среди бомжей и попрошаек. Мордатый поспешно и позорно ретировался.

С тех пор Сенчукова он больше не донимал и старался вообще ему на глаза не попадаться. А если случалось им пересечься, отворачивался или делал вид, что знать не знает этого пацана. А потом и вовсе бесследно исчез. По слухам, его засекли пьяным и отчислили из госпиталя за нарушение режима.

Большая ценность «золотой колесницы» для Сенчукова заключалась, ко всему прочему, еще и в том, что с ее помощью заметно расширялись горизонты его вроде бы предельно ограниченного больничного пространства. Легкая на ходу и подвластная в управлении однорукому инвалиду, маневренная, не требующая физических усилий, «колесница» давала возможность проникать в самые потаенные уголки огромного семиэтажного здания госпиталя, открывая всякий раз Витьку что-то ранее незнаемое.

Каждое утро Сенчуков выкатывался на «колеснице» из палаты в длинный коридор своего этажа и начинал «объезд территории». Витек изъездил госпиталь вдоль и поперек, благодаря лифтам побывал на всех его этажах. Увидел он своими глазами свободные от хирургической работы сверкающие нержавейкой и хромированным металлом операционные, которые от многочисленных в них приборов различного назначения походили на кабины космических кораблей, реанимационные залы, ординаторские, процедурные кабинеты, где властвовали медсестры, кабинеты врачей…

Госпиталь при ближайшем рассмотрении оказался целым миром со своей особой жизнью, атмосферой, особенностями специфического медицинского бытия.

Путешествуя на своей «колеснице» по этажам, Сенчуков находил немало интересного, а иной раз и просто неожиданного для такого рода заведения.

Совершая очередной «объезд», Сенчуков с удивлением обнаружил даже крохотную часовенку. Она располагалась отдельно от основного больничного корпуса, но была связана с ним недлинной крытой галереей, по которой можно было свободно проехать на коляске. Часовенка маленькая, но уютная. Она не имела алтаря, но по всем четырем ее внутренним стенам были развешаны иконы с ликами святых угодников. Одну из них поправлял стоявший спиной к Сенчукову человек.

– Здравствуйте! – нерешительно поприветствовал его Витек.

Человек обернулся, и Сенчуков увидел мужчину лет пятидесяти – среднего роста, с окладистой седеющей бородой, в черной рясе и с большим крестом на груди, судя по всему, священнослужителя.

– День добрый, сын мой! – располагающе улыбнулся священник. – Проходи! Что привело тебя в это святилище?

– Я случайно… – растерялся Витек.

– Случайно к Богу не приходят, – строго и наставительно сказал священник, но тут же смягчил тон. – Однако он принимает в свои объятия любого, кто готов возлюбить всех и мир, который Бог создал для всех. Что тебя гложет, сын мой, какие проблемы одолевают?

Витек замялся, не зная, как облечь в нужные слова свою главную сейчас проблему. Наконец, признался, что не знает, как ему такому жить дальше. Священник, окинув его взглядом, сказал:

– Не ты один, сын мой. Большинство тех, кто здесь лечится, об этом думают.

– И к чему приходят?

– Как говорится, сколько людей, столько и мнений, – уклонился от прямого ответа священник.

– А вы, батюшка, что об этом думаете?

– Ты крещен, сын мой? – задал встречный вопрос священник.

Витек покачал головой.

– Тогда, полагаю, тебе надо сначала обрести себя в вере к Богу и, следуя первой и главной библейской заповеди, «возлюбить Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим и всею крепостью твоей»[11]. Хотя и про вторую заповедь, тесно с нею связанную, «возлюби ближнего, как самого себя», забывать не надобно. А уж, возлюбив, двигаться с чудодейственной помощью Всевышнего дальше по пути исцеления и укрепления тела и духа твоего.

– Но как возлюбить. Что для этого надо?

– У каждого сие таинство свое свершается, душой подсказанное. Притом, однако, обязательно душой чистой, незамутненной, грехами не оскверненной.

– А когда и как я пойму, что таинство это свершилось?

– Сие мне неведомо, – пожал плечами священник. – Придет срок, Господь сам подаст тебе знак.

– Какой?

– Не знаю. Но ты это обязательно почувствуешь и поймешь.

– А если он знака не подаст? – не унимался Сенчуков.

– Значит, ты еще не готов возлюбить Господа, и надо еще усерднее продолжить очищение от грехов своих и прегрешений. – Священник открыл застекленную дверцу невысокого книжного шкафа в углу часовни, взял с полки небольшого формата томик с крестом на переплете и протянул Сенчукову: – А пока вот возьми. Здесь азы и основы нашей православной веры. Ознакомишься – приходи. Продолжим знакомство.

Поблагодарив, Сенчуков развернул коляску и собрался, было, в обратный путь, но услышал за спиной:

– Подожди! Мы ж ведь так и не познакомились. Как тебя звать?

– Витя, Виктор Сенчуков.

– Наслышан… А меня отец Михаил. Заходи! Продолжим знакомство…

Но следующая их встреча состоялась нескоро. Да и не тянуло Витька́ в эту Божию обитель. Книжку, которую вручил ему батюшка, читал. Местами с интересом. Но в душу глубоко как-то не проникало. Будто сама душа и не пускала. Многое было непонятно. И в первую очередь про любовь. К «возлюби ближнего как самого себя» вопросов не было. Светлану Сенчуков любил даже больше, чем самого себя. Она действительно была для него богом, его личным богом. Но никак Витек не мог себе представить, как можно «возлюбить» безоглядно, безотчетно, безоговорочно, беззаветно, всеми, в общем, «фибрами» своими некое непонятное абстрактное существо, которое и увидеть-то чуть ли не под страхом смерти невозможно и недопустимо? Да еще, как того требует Евангелие, отдавать в этой любви всего себя.

И вспоминалась Сенчукову песня о калеке-художнике, услышанная на предновогоднем концерте, которого Бог создал без рук и ног, а тот все равно преданно и жертвенно любил Создателя, прощая ему жестокое свое уродство и непоправимую ущербность.

Выходит, отец Михаил призывал «возлюбить» именно такого Бога – жестокого, немилосердного и плюс к тому предельно эгоистичного?

Когда Сенчуков поделился с Яресько своими сомнениями по поводу любви к Богу во имя желания некого наивысшего блага, Жора сказал:

– Чую, отцом Михаилом пахнет. Успел и тебе религиозной лапши навешать? Ты, Витек, не сильно-то его слушай.

– И про грехи тоже?

– Да какие грехи в твои юные годы? Ты и нагрешить-то не успел. А то, что поп говорит, дели на шестнадцать. Он тебе еще и не такого нагородит! Меня, например, уверял, что надо раствориться в любви к Богу без остатка как в некой космической субстанции, где любовь из простого земного чувства превращается в особое состояние, сродни гипнотическому трансу, и образ жизни.

– Короче, – подал голос со своей койки Чумичев, – там, в горних высях, земная «конопля» любви превращается в «опиум для народа», который земные попы распространяют в массах, чтобы легче их одурманивать было и управлять.

– А еще некоторые утверждают, что в окопах атеистов не бывает? – деланно удивился Говоров. – Так вот же они, злостные окопные атеисты! – вскинул он руку в сторону Чумичева.

– Можно подумать, Иваныч, что ты глубоко верующий.

– Глубоко вряд ли. Все-таки с рождения значительную часть прожил в атеистической стране, где все было с точностью до наоборот. Но и тогда, и сейчас чувства верующих я не задевал.

– Так и мы не задеваем, – сказал Жора. – Мы ж не о вере и верующих речь ведем, а о чиновниках при ней.

– Ну, тогда ладно, – «смилостивился» Говоров и, уже посерьезнев, повернулся к Сенчукову: – А ты, Витек, к Жоре с Женькой все-таки прислушайся и с попом нашим Михаилом особо не якшайся. Скользкий он…

Это Витек и сам понял. Поэтому совет принял без вопросов. Благо, и без часовни в госпитале было на что обратить внимание.

Однажды в путешествиях своих по госпиталю на «золотой колеснице» Сенчуков обнаружил библиотеку. Располагалась она в самом конце коридора второго этажа, занимала две комнаты.

Одна, побольше, с высокими, почти до потолка стеллажами, заставленными книгами, была книгохранилищем. В меньшей комнате размещался у стены справочно-библиографический каталог с карточками в продолговатых выдвижных деревянных ящичках и рабочий стол библиотекаря с компьютером. У окна два стола и несколько стульев для посетителей. Еще на одном столе подшивки газет. На широком подоконнике горшки с цветами. Окна на четверть задернуты горизонтальными жалюзи от бьющего в глаза дневного солнца. Тихо, комфортно, по-домашнему уютно. Оказавшись внутри, Витек даже глаза зажмурил от удовольствия.

Из смежной комнаты ему навстречу вышла невысокая, чуть полноватая, средних лет, темноволосая, но уже тронутая сединой, хотя все еще миловидная женщина.

Библиотекарша, догадался Сенчуков и робко поздоровался.

– Добрый день! – откликнулась библиотекарша и сделала приглашающий жест рукой: – Прошу вас, молодой человек!

Библиотекарша заняла место за своим рабочим столом. Сенчуков остановил коляску рядом, не зная, что сказать.

– Хотите записаться?

– Да я мимо… Смотрю на двери – «Библиотека». Интересно стало… Я не думал, что в госпитале библиотека есть.

– А как же! Народу-то здесь вон сколько, и все грамотные. Как им без книг. Вот вас сейчас запишем, и еще одним читателем больше станет. Записываем?

Сенчуков кивнул.

Библиотекарша заполнила читательский формуляр, протянув ему, попросила расписаться.

Витек с трудом вывел три первые буквы своей фамилии, завершив чем-то наподобие росчерка. Закончив, спросил:

– А как вас звать?

– Ох, Виктор, извини, память дырявая стала! Ангелина Романовна я. Будем, наконец, знакомы, Виктор Николаевич.

– А вы лучше зовите меня просто Витек. Меня с детства все так кличут. И в госпитале тоже.

– Ладно, – не стала спорить Ангелина Романовна, – так даже лучше: короче и теплее. Но вернемся к нашим библиотечным делам. Какие книжки тебя интересуют? Приключения, фантастика, детективы или, может быть, про войну?

– Про Великую Отечественную у нас дома были книги. Разные. Мне очень нравились. И бабушка говорила, что эти книги по-настоящему правдивые, честные.

– Авторов помнишь?

– Симонов, Бондарев, Астафьев, Курочкин, Гагарин… ой, нет! Кажется, Гранин с кем-то еще. О блокадном Ленинграде…

– Очень достойные писатели! – сказала Ангелина Романовна. – Но они писали, так сказать, о днях давно минувших. А ведь появляются произведения и о современных войнах – той же Украине…

– О современных не читал. А про войну на Украине и читать необязательно. Она и так меня постоянно окружает, о себе напоминает и достает; я каждый день вижу ее в госпитале во всех ампутированных подробностях, хотя и «за лентой» не был никогда. Да и пацаны, которые ее прошли, такое рассказывают, что ни в одной книге не прочтешь и нарочно не придумаешь!

– Это да, – вздохнула библиотекарша и напомнила свой вопрос: – Так что все-таки будешь читать, Витек?

– Что-нибудь про любовь, про чувства, – смущаясь и опуская очи долу, попросил Витек, вспоминая Любимцеву.

– Понятно, – сказала Ангелина Романовна, на несколько мгновений задержав на Сенчукове усмешливый взгляд. – Настала юноше «пора любви и грусти нежной». В таком случае надо поискать «дровишки» для любовного костра. – И уже в дверях хранилища спросила: – А в каком предпочтительно жанре: стихи, проза?

– Лирика!

– Что ж, исчерпывающе, лирика есть в любом жанре, а весной она и вовсе везде и всюду.

Библиотеку Сенчуков покидал с десятком книг поэтической и прозаической лирики. Набрал бы и больше, да со словами: «Не жадничай», – пресекла библиотекарша.

Начать Витек решил с прозы. Проще она казалась. Ни рифм тебе, ни других хитросплетений стихосложения. А лирическая проза хороша еще и тем, сказала Ангелина Романовна, что, как правило, нет в ней крутых сюжетных зигзагов, а вызывает интерес и волнение она прежде всего психологической глубиной, извивами душевного состояния и переливами чувств героев. И добавила, что лучше всего из русских классиков убедят в этом Тургенев и Бунин.

Взятый в библиотеке тургеневский сборник открывала повесть «Первая любовь». Уже само ее название призывало и располагало к прочтению. Витек охотно последовал этому призыву.

Небольшое, в книжную страничку предисловие он осилил моментом, без помех. Но дальше, когда, собственно, и пошло повествование от лица записного холостяка, вспоминающего о своей первой любви, начались проблемы.

«Мне было тогда шестнадцать лет. Дело происходило летом 1833 года… Я готовился в университет…» – попытался продолжить чтение Витек и почувствовал сильную головную боль. Снова давала знать о себе полученная в результате того же прилета американского снаряда контузия. Буквы скакали и расплывались перед глазами, книжные строки наскакивали друг на друга, слипались, потом разбегались. Витек никак не мог сосредоточиться. Кое-как одолев одну страницу первой главы, Витек почувствовал себя страшно усталым и разбитым. Будто вагон угля разгрузил.

На утреннем обходе Сенчуков пожаловался Реутову. Тот немедленно повел его в неврологическое отделение. Невролог осмотрела, сказала, что от контузии можно и не такого ожидать, и выписала кучу лекарств. Любимцева отправилась их получать, но вскоре вернулась удрученной: на данный момент в госпитале нужных лекарств не оказалось, а когда появятся – неизвестно.

– Ничего, Витек, мы что-нибудь придумаем, – пообещал Реутов.

На следующий день он принес прописанные неврологом таблетки и капсулы (купил в аптеке на свои деньги), а Любимцева разжилась у знакомых медсестер ампулами для уколов. Началась борьба с очередными осложнениями – теперь уже контузии.

А пока суть да дело, Витек решил проверить, повлияла ли она, окаянная, на поэтические строки.

Открыв томик Лермонтова, осторожно, словно ступил на зыбкую болотистую почву, стал читать:

Никаких нежелательных побочных эффектов. Поэтические строки выстраивались на бумаге строфа за строфой, как солдаты на плацу, ровными стройными четкими рядами. Стихи входили Витьку в душу и сердце легко, свободно, как себе домой, и так же без всяких затруднений прочно закреплялись в его памяти.

Может, стих коротковат? Мозг не успел отреагировать, как в прошлый раз, когда читал прозу. Витек отложил Лермонтова, взялся за Блока. Перелистав, наткнулся на «Незнакомку». Это стихотворение было раза в три длиннее и для эксперимента вполне подходило. Но, взявшись за чтение, Витек забыл обо всем на свете, околдованный его волшебством. Читал и чуть ли не воочию представала его глазам эта загадочная женщина-видение:

Сенчуков продекламировал стихотворение раз, другой, уже собрался сделать это по третьему кругу, но услышал недовольный голос Яресько, кровать которого находилась к нему ближе других:

– Витек, хватит бубнить, спать мешаешь!

И правда. Увлекшись, Витек не заметил, что читает вслух. Причем довольно громко. Он вздохнул, отложил книжку и попытался заснуть. Но что-то не давало ему. Витек повозился на койке, перекатился с боку на бок, пытаясь принять удобную позу, и вдруг понял – с чтением стихов ушла из него боль. Удивительно, но выступали они как бы в роли некого психотерапевтического обезболивающего. А когда понял, почувствовал, чего с ним давным-давно не бывало в жизни «после», необычайную легкость во всем своем существе. Сознание стало заволакиваться убаюкивающей пеленою, пробиваясь сквозь которую, Витька́ еще какое-то время, пока окончательно не впал он в сонное забытье, догоняли, словно с небесного хорала сходящие, звучные певучие слова:

Контузия вскоре отступила и от прозы. Словно наверстывая упущенное, Сенчуков запоем прочитал лирическую прозу Тургенева, «Темные аллеи» Бунина. А там дошла очередь и до Паустовского, и до еще более современных авторов-лириков. Библиотека стала одним из любимейших в госпитале мест Сенчукова, а сам он сделался заядлым книгочеем.

Когда Сенчуков очередной раз появился в библиотеке поменять книги, он увидел у рабочего стола Ангелины Романовны в такой же коляске ручного привода, в какой еще недавно возили Витька, незнакомого мужчину с парной ампутацией ног ниже колен. Судя по белоснежной седине, в немалых уже годах.

– А вот и Витя Сенчуков пожаловал. Наш…

Витек напрягся, ожидая, что библиотекарша начнет жалостливо рассказывать о его горемычной судьбе, но она, видимо, сообразив, что это сейчас ни к чему, сказала только:

– Большой почитатель поэзии. – И это Витьку́ понравилось. – Я вам о нем рассказывала. Витек, а это Юрий Никитич Волченков – поэт и воин. И поэт замечательный, и боец героический, кавалер орденов и медалей.

– Вы уж, дорогая Ангелина Романовна, сильно-то меня не приподнимайте.

– Но и вы, Юрий Никитич, не скромничайте.

Круглолицый, широколобый, с ямочкой на подбородке, в очках в массивной темной пластмассовой оправе, он больше походил на школьного учителя, но никак не на героического бойца, имеющего ордена и медали.

Волченков подвел свою коляску вплотную к Витьку и протянул руку:

– Будем знакомы!

Сенчуков ответил неловким рукопожатием.

– Если не спешишь, подожди, пока я книжки поменяю! Поболтаем. Лады?

Витек обрадованно кивнул. С живыми поэтами ему встречаться еще не приходилось.

Остаток дня они провели вместе. Витек сначала обращался к Волченкову, как и полагается в разговоре с человеком намного старше, да еще доселе совершенно незнакомым, исключительно на «вы», но Юрий Никитич очень быстро пресек его «эталонную» вежливость:

– Давай-ка, дружок, будем на равных, а значит на «ты».

– Но я же гораздо младше.

– Возраст сам по себе мало что значит. Ну, больше прожил и опыта нажил. Так ведь им еще и распорядиться надо суметь. И не всем удается. А иной молодой может старому такую фору дать! Так что…

– Ладно, на «ты», так на «ты». А как я буду вас звать?

– Да не вопрос! Если хочешь, зови просто по отчеству – Никитич.

– Я нашего старшего по палате тоже по отчеству зову. Только он просто Иваныч. Не перепутать бы!

– Ну, чертяга! – рассмеялся Волченков. – Хорошо, предлагаю еще вариант, который, надеюсь, тебя устроит. Зови меня Вергилий.

– Это позывной?

– Типа того, – усмехнулся Волченков.

– А почему Вергилий?

– Тут отдельная история!

– Расскажи!

– Я на войне давно. И ранен был неоднократно. Но как-то не очень сильно. А под Попасной, штурмуя очередной укреп, группа наша попала под жуткий обстрел. Била по нам и арта, и минометы, и, казалось, из чего только можно и не можно лупили. В результате и двухсотые, и трехсотые. Как меня ранило, помню с трудом, потом уж понял – тяжело. Меня и эвакуировать взялись последним, думали, не выживу: весь в крови, нога оторвана. Загрузили в «таблетку»[12] и повезли. Вокруг все грохочет, взрывается, а рядом со мной лежат убитые парни из моего отряда. В полевом госпитале начали резать на мне одежду, обувь. Взяли кровь на анализ, сделали УЗИ и увидели внутри кучу осколков. Теряя сознание, услышал слова доктора: «Легочное… плевральное… артерию шить… нога в щепки…» И все, я отключился.

Очнулся уже в реанимации Луганской республиканской больницы после ампутации и двух клинических смертей. Возращение в сознание было ужасным. Я задыхался, видел небо сквозь потолок. Врачи и сестры были похожи на колышущихся медуз. Да и вообще все вокруг было зыбко, призрачно, будто в потустороннем мире. Так я встретил свой сорок девятый год рождения.

Волченков смолк, задумался.

– Вергилий, а дальше? – вернул его к действительности Сенчуков.

– Сколько пробыл в той больнице, я не помню. Но порядком. Потом эвакуировали в Россию, на Кубань. И там, и там жуткие боли донимали. Болело то тут, то там, словно перетекала боль от одной части тела в другую, а то вспыхивала сразу во всем теле. Болело так, что ночами просыпался от собственных стонов. Мне, Витек, очень плохо тогда было. Помимо ранений еще и серьезная контузия, после которой половина головы стала словно деревянная. И что интересно, ругаться мог, а говорить нет. Один из кубанских врачей, психотерапевт, кажется, посоветовал стихи известных поэтов читать. Сказал, что может помочь. А я ж не помню ничего. Попросил соседа по палате принести из библиотеки пару книжек. Принес Есенина и Блока. Стал читать вслух, когда никого в палате не было. И, знаешь, обычная нормальная речь стала возвращаться.

– Так и я из-за контузии к чтению пристрастился, – признался Сенчуков и рассказал свою историю.

– И кто из поэтов тебе больше всего на душу лег?

– Да многие… Но Александр Блок особенно.

– Что-нибудь его помнишь?

– А как же!

И Сенчуков начал читать:

Волченков слушал с печальным вниманием, а когда Витек закончил, растроганно сказал:

– Я тоже очень люблю это стихотворение. А читаешь ты замечательно! Душой и сердцем! Каждое слово чувствуешь. Ощущение такое, будто безответно влюбленный человек в твоем лице о своей неразделенной любви рассказывает.

Витек лишь вздохнул.

– Знаешь, я сразу почувствовал в тебе поэтическую душу, – оживился Волченков.

– Но я не пишу стихов!

– Так это и необязательно. Главное, что ты обладаешь хорошим поэтическим слухом. Вспомнил сейчас строки из стихотворения поэтессы Елизаветы Стюарт: «Имеющий уши – да слышит, имеющий душу – да чует». И подумал, так ведь они и про тебя тоже.

– Ой, хватит уж про меня! – взмолился вконец смущенный Витек и попросил: – Лучше про Вергилия закончи?

– Ах, да! – спохватился Волченков. – Ну, в общем, так с помощью стихов речь ко мне вернулась. А когда вернулась, я вспомнил, что и сам я раньше, чуть ли не со школы что-то пытался сочинять. Не придавал, правда, особого значения. И, чем просто валяться на больничной койке, решил эти попытки продолжить. Написал стихов штук несколько о военных наших буднях. Психотерапевту показал. Ему понравились. «Ты прямо как Вергилий!» – сказал. Не Пушкин, там, или Лермонтов, а именно Вергилий. С иронией, наверное, сказал, пошутил. Однако с его легкой руки пошло: Вергилий да Вергилий. А дальше стали, как и ты, за позывной принимать. Я не разубеждал. Мне и самому Вергилий больше нравится. А мой официальный позывной с первых дней на СВО – Волчок. По ассоциации с фамилией – Волченков.

– А что ты психотерапевту читал?

– О том, как меня ранило и как в госпиталь попал. Об этом я тебе уже рассказывал. А в балладе «Возвращение» попытался то же самое передать поэтическим языком. Почему «Возвращение», сейчас поймешь.

Волченков помолчал несколько секунд, сосредоточиваясь, и хрипловатым, чуть надтреснутым голосом начал:

– Здорово! – воскликнул Сенчуков, не дожидаясь, пока Волченков попросит высказать свое мнение. – Как про меня все написано. Почти один в один. Только тебя – мина отметила, а меня – снаряд. И ситуации разные.

– Да что это я все о себе и о себе? – встрепенулся Волченков. – Теперь давай о тебе…

– А что я? – вздохнул Витек. – Ты, Вергилий, свои увечья получил, героически сражаясь в смертельном бою, а я под «три топора»[14] попал по нелепой случайности.

– С этого места, пожалуйста, подробней!

И Сенчуков очередной раз поведал историю своей инвалидности, посетовав на вопиющую несправедливость случившегося.

– А войны, Витек, даже самые освободительные, оборонительные, патриотические, демократические, отстаивающие мир во всем мире и светлые идеалы, практически никогда не бывали до конца справедливыми, – выслушав, хмуро сказал Волченков. – Тем более что саму справедливость понимают и трактуют тоже по-разному. Обидно, конечно, попасть под раздачу просто потому, что в ненужное время в ненужном месте оказался. На мой взгляд, в том и заключается самая большая подлость войны, что она, походя, может убить, покалечить, изуродовать морально или физически даже совершенно далеких от нее мирных людей, имевших несчастье попасть в зону ее кровавого притяжения.

– И обиднее всего, Вергилий, что я еще ничего не успел в жизни сделать, кем-то стать, даже солдатом, чтоб «за лентой» хотя бы разок в бою себя испытать! И вот когда я теперь такой, «топорами» гаубицей обрубленный на каждый «топор» по конечности, кто мне скажет, как дальше жить и зачем? Кого ни спрашивал, не дают ответа толкового. Все вокруг да около.

– Это потому что с нашим братом, ампутированным, все, Витек, непросто и очень индивидуально. А уж с твоим уникальным случаем тем более… Думаю, тут и опытные врачи будут в большом затруднении.

– Знаю, спрашивал.

– У меня тоже однозначного ответа на твой вопрос нет. Давай думать об этом вместе.

– Вот-вот, и Элеонора Викентьевна, психолог наш госпитальный, когда я спросил ее, как мне такому жить дальше, сказала то же самое: «Давай думать вместе. Такие проблемы с кондачка не решаются».

– И она права. Проблема-то многогранная, поэтому и решать ее надо не в одиночку, а сообща и комплексно. По поводу же «ничего не успел» я вот что, Витек, подумал: а может быть, оно в данном случае и к лучшему, что не успел. С чистого листа начинать легче. Все прежнее осталось за горизонтом, и сам ты, нынешний, как бы tabula rasa – чистая доска. Остается слово нужное найти.

– Что это за слово?

– А то самое, которое будет отправной точкой твоей новой жизни и верное направление ей задаст. Вспомним, как начинается Евангелие от Иоанна в Новом Завете? «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». В одном этом краеугольном емком слове соединилась и отразилась суть человеческой жизни с ее главной целью и направлением. Вот и тебе и каждому из нас следует найти то слово, которое бы могло бы стать путеводной звездой и посохом на жизненном пути.

– Ну, ты-то, Вергилий, свое путеводное слово уже явно нашел, – без тени сомнения, но с некоторой завистью сказал Сенчуков.

Волченков с интересом посмотрел на него:

– И слово это?..

– Поэзия!

– В точку, Витек, в точку! Так, может быть, оно и тебя выведет из нынешнего тупика?

Не знаю.

– Но ты попробуй!..

Несмотря на большую разницу в возрасте, Волченков с Сенчуковым быстро сблизились и подружились. Пересекались они теперь чуть ли не каждый день то на лечебных процедурах и перевязках, то в столовой, то в курилке, то в холле у телевизора, а то и просто уединялись в каком-нибудь укромном уголке госпиталя за дружеской беседой. Говорили много и о многом с обоюдным интересом. Из этих разговоров они узнавали более подробно друг друга, а Витек благодаря многоопытному Вергилию еще и о жизни вокруг и некоторые подробности войны и жизни человека на войне.

А когда расходились, точнее, разъезжались на колясках по своим палатам, Витек еще какое-то время продолжал оставаться под впечатлением их встречи, уже расположившись на своей «плацкарте», заново восстанавливая в памяти тот или иной фрагмент их разговоров.

– …Мне, Витек, вот-вот полтинник будет. И большую часть жизни я прожил и продолжаю жить совсем в другой стране, чем та, где я родился и вырос…

– А где ты родился? – перебил Сенчуков.

– Ой, очень далеко отсюда! В селе Черниговка Приморского края. Слышал о таком?

– Слышал. Это не очень далеко от Липовцев, где родился я. Там мои родители работали на шахте.

– Да мы с тобой, оказывается, соседи по месту рождения! – удивился Волченков. – Вот уж поистине гора с горой…

– Но я ничего не помню. Мне и года не было, когда мы переехали в Ростовскую область, в Степной к бабушке, папиной маме. Там новую шахту построили, и отца позвали туда горноспасателем. Бабушка жила одна, а дом был хороший просторный, места всем хватало…

При воспоминании о доме губы Витька́ задрожали. Волченков успокаивающе погладил его по плечу.

– Извини, Вергилий, что тебя перебил, – справился, наконец, с собой Сенчуков.

– Ну, так что я хотел сказать? – вернулся к началу разговора Юрий Никитич. – Я вспоминаю о меньшем отрезке своей жизни, несмотря ни на что, с удовольствием и благодарностью. Хотя и тогда тоже жизнь была не мед и не сахар. И мы с мамой и младшим братом трудно жили. Отец погиб в страшном ДТП, мать была учительницей, завучем в интернате. Целыми днями пропадала на работе. А я младшего в детсад отводил-приводил, хозяйство домашнее, по сути, на мне было. Ну и школа, уроки, само собой. Забот хватало и всяко приходилось. Но воспоминания остались самые светлые. У меня было действительно счастливое советское детство. Ты по причине юных лет ту пору не застал и, возможно, моего чувства не поймешь, но оно всегда со мной и меня греет.

– Я гораздо позже родился и о том времени только от бабушки знаю. И она тоже всегда хорошо отзывалась о советских временах.

– Ну вот видишь! – обрадовался Волченков. – Советские бабушки они такие! Взять мою. Боевущая! А уж патриотка, что называется, до мозга костей! В семнадцать лет, в сорок втором, отправилась на фронт и прошла всю Великую Отечественную. Боевых наград не сосчитать. Она у меня, пусть это пафосно звучит, из поколения героев. Я всегда ею восхищался.

И это вот с детства стремление помогать, защищать, спасать у меня тоже от бабушки. «Хоть наизнанку вывернись, но человека из беды выручи!» – не раз она говорила мне. И сама была бессребреницей, готовой последнее отдать. Тут я весь в нее. Может, даже с перебором. В 2014-м, когда нацисты Незалежной начали на Донбасс давить, я стал помогать раненым Донбасса: у меня в Приморье был небольшой бизнес (несколько придорожных кафешек), и почти весь доход я тратил на покупку лекарств, медикаментов, кое-какой медтехники, перевязочных материалов и переправлял все это по назначению. Самому же иной раз на сигареты не хватало. А потом, когда до Приморья докатилась волна беженцев, я отдал родительскую квартиру многодетной семье из Макеевки, продал хорошую машину, чтобы иметь возможность уехать в Донецк. Я оставил бизнес брату, сорвался с насиженного места, налаженной жизни и отправился добровольцем на Донбасс. Так велела моя совесть – мужчины и воина. Те же беженцы смеялись мне вслед. Мои поступки казались им глупыми. Самопожертвование пассионариев их веселило. Для меня же гореть за Россию – честь. Тем более что просто созерцать, как развиваются события, я не могу. Для меня это равносильно трусости. Позже я выражу эту мысль в стихе:

– …О войне нынешней ты стал писать недавно, после тяжелого ранения. Как я понимаю, по горячим следам военных событий, в которых участвовал.

– Правильно понимаешь.

– А когда вообще ты начал писать стихи?

– Я и не помню. Знаю, что очень давно. Любовь к стихам у меня от мамы. Еще в раннем детстве я с ее помощью учил стихи наизусть для развития памяти. Когда в пять лет освоил грамоту, стал читать стихи сам. Запоем. Ну, а в школе взялся за перо… Здесь тоже без мамы не обошлось. Она меня с азами стихосложения познакомила. В юности мама и сама надежды подавала. С пятнадцати лет стихи в местных газетах публиковала. В разных поэтических семинарах участвовала.

– Интересно, что за стихи ты в школе писал?

– Я плохо помню. Что-то о безмятежном детстве, природе – в Приморье она очень красивая, о любви, которой пока не знал и не понимал, ну и тому подобное, как оценила мои тогдашние стихотворные потуги мама, «гладкое, сладкое, в теплых носочках из верблюжьей шерсти». К счастью, в силу к тому времени уже немалой начитанности и у меня самого хватило ума понять, что мои рифмованные «опусы» к настоящей поэзии отношение если и имеют, то самое смутное и приблизительное. Поэтому стихи я забросил. Да и не до того стало. Начались в школе нелады: и в отношениях с одноклассниками наметился напряг, и учителя некоторые, мягко говоря, косо на меня смотрели, хотя и учился я в основном на пятерки. Но пацаном был неудобным и с остальной школьной массой не сливался. Да и как мог сливаться, если кумирами моими были революционеры-бунтари типа Фиделя Кастро и Эрнесто Че Гевары?

Короче, после восьмого класса решил я в школу больше не возвращаться и уехал к бабушке с дедом на Сахалин. Окончил там судоремонтное ПТУ, позже, уже в мореходке, выучился на моториста. Пошел по стопам деда, который много лет морю отдал.

– А после?

– И на судоремонтном заводе работал, и мотористом в порту на буксире. Нефтяником одно время на севере Сахалина трудился. А потом года три корреспондентом Сахалинского радио был…

– Романтика?..

– Какая, на хрен, Витек, романтика? Деньги зарабатывал на жизнь. Мама болела, помогал, как мог. Да и самому… В двадцать пять женился. Семью надо было содержать. А семью я любил, тыл семейный всегда ценил. Плюс семья брата, которому тоже помогал. Я уже в «Вагнере» служил, когда этот вот стишок у меня сложился:

– Я, Вергилий, тоже хотел после девятого класса на кого-нибудь выучиться. Не знал только, кем стать и где профессию получить. В городишке нашем никаких предприятий, кроме шахты да обогатительной фабрики. При шахте есть курсы по подготовке нужных ей специалистов. Но попасть туда непросто. Желающих много. А если приходишь в шахту подземным горнорабочим, то там опытные шахтеры тебя и без курсов всему научат. Только до восемнадцати лет на подземные работы нельзя. Да я и не рвался. Душа к шахте не лежала. Хотелось чего-то более интересного, значительного, возвышенного, что ли. Но теперь мне и в шахту дорога заказана… – в задумчивости произнес Витек. – И вот, Вергилий, отправился ты добровольцем на Донбасс. А там?

– Там, говоря официальным канцелярским языком, я поначалу «участвовал в боевых действиях» против украинских националистов в рядах ополченцев Донбасса.

– А где?

– Ой, Витек, да по всему Донбассу! В Славянске, Артемовске, в обороне Донецкого аэропорта участвовал, в Дебальцевской операции, в штурме Авдеевки, на горловском направлении воевал… Всего и не упомнишь. Я не раз на Донбасс приезжал, в разные годы воевал там. СВО – это уже, можно сказать, заключительная часть моей донбасской эпопеи. А ведь, кроме Донбасса, были у меня и другие «горячие точки». Та же Чечня, Осетия. Я, Витек, много воевал, но при этом, заметь, война никогда не была для меня самоцелью или способом заработка, как, скажем, у наемников – «серых гусей», как их еще называют. Участвуя в вооруженных конфликтах, я всегда был на стороне тех, кто защищал свою родную землю, свободу и независимость. А вообще, Витек, боевая составляющая моей биографии, если ее изобразить графически, будет представлять собой этакую прерывистую ломаную линию. Я то уезжал воевать, то возвращался в родные пенаты, занимался мирными делами, далекими от войны, но через какое-то время невидимая в глубине меня военная труба звала в новый поход. Я терял покой и сон, срывался с места, и все повторялось. К Донбассу я привязывался с каждым разом все сильнее, он становился еще одной моей «малой» родиной. И когда началась Специальная военная операция, я хотя бы по этой причине просто не мог в ней не участвовать. Как раз появилась возможность попасть в ЧВК «Вагнер», куда давно хотел, и я ее не упустил.

– А в «Вагнере»?

– В «Вагнере» я сразу почувствовал себя как дома. Компания оценила мой боевой опыт, возможности, и я быстро почувствовал здесь себя своим.

– Кем служил?

– Сначала водителем в бронегруппе. Потом перешел в штурмовики. И вскоре начались бои за Попасную. Вот, кстати, послушай, как они начинались:

– …Вергилий, а где труднее всего приходилось?

– На войне, в принципе, везде нелегко. Но иногда оказываешься на такой острой грани между «быть» или «не быть», что, когда чудом остаешься в живых, поневоле начинаешь считать тот день своим вторым рождением. Помню, как отстаивали в Донецке Вольво-центр. Еще до СВО. В тот день укры с утра пошли в накат[18]. На моем участке после предыдущих атак мы с напарником оставались вдвоем вместо целого отделения еще два дня назад. Маневрируя по позиции, отстреливались из того, что было под рукой: пулемета, гранатомета, пускали в ход ручные гранаты. Изворачивались, как могли. А когда дошло до того, что укропы стали запрыгивать в окопы, в ход пошли ножи. Позицию мы сумели удержать, хотя шансов почти не было. Этот весенний денек я и считаю своим вторым днем рождения…

– …Ты, Вергилий, о солдатах прямо-таки оды слагаешь!

– Потому что уверен, что они этого достойны. Ведь они за мир без войны жизни свои кладут. Их самопожертвование очень дорогого стоит. Они настоящие герои! Наверное, потому я и пишу о них несколько приподнято. Кому-то, возможно, это будет резать слух, но я такими видел их, чувствовал, воспринимал:

– Вергилий, а почему ты продолжаешь писать о войне? Ведь столько уже написано о ней в разное время! Больше, наверное, только о любви.

– Было бы, наверное, куда более странно, Витек, если бы я эту тему обошел. Война – значительная часть моей жизни, на моем теле и судьбе много ее кровавых отметин. И я не могу не говорить о том в своих стихах. А насчет «столько уже написано…». Да, написано! Но война, Витек, у каждого своя, неповторимая. Как и любовь. Поэтому и о войне, и о любви еще далеко не все сказано и спето. Потому и темы эти – неисчерпаемые, вечные. И часто тесно взаимосвязанные. Это, Витек, еще поэты былых времен подметили.

– …Вергилий, – спросил однажды Витек, – а тебе там, «за лентой», не встречался боец Николай Ефимович Сенчуков с позывным Спасатель? Говорят, я на него похож.

– Отец твой… Нет, Витек, не встречал. А давно он…

– Да почти год ни ответа, ни привета. На звонки не отвечает и сам не звонит. Где искать, не знаю.

– А этот телефон у тебя давно? – спросил Вергилий, показывая на мобильник, лежавший на сидушке между культей Витька.

– Мне его этой осенью волонтеры подарили. От старого моего ничего после прилета снаряда не осталось.

– Ну вот, а номера нового отец не знает.

– Точно! – пораженно хлопнул себя по лбу Витек. – Как же я сразу-то не допер? Какой же ты, Вергилий, умный!

– Не дурак, конечно. Но я еще и наблюдательный. И тебе советую это качество развивать. И воин, и поэт должны им обладать сполна…

Следуя совету Волченкова, Витек пытался писать стихи. Естественно, о любви к своей Беатриче в лице Светланы. Получалось вроде бы ничего, однако чего-то недоставало, не находило нужного места или что-то где-то не притиралось друг к другу. Пазл в органическое единство не складывался и стих не оживал. А поэтические боги Пушкин и Блок так и оставались вне досягаемости. Их стихотворения по-прежнему заходили в его душу, как к себе домой, словно жили в ней всегда, а собственные вирши боязливо жались в уголке, как незваные бедные родственники.

Когда Витек показал свои пробы пера Вергилию и пожаловался, что, как у Блока или Пушкина, у него не получается, Волченков, ознакомившись с его опусами, с усмешкой сказал:

– Не получается, как у великих? Надо же! С места в карьер хочешь догнать их? Лучше будь готов к тому, что этого, возможно, никогда не сбудется. Мастерству у знаменитых поэтов учиться, конечно, надо, но планку задирать до небес не сто́ит. И уж тем более ставить перед собой цель догнать и перегнать. Скромнее быть надо. Я вот довольно давно стихами занимаюсь, но и сейчас поэтом себя называть опасаюсь.

– А кем же ты тогда себя, стихи пишущего, видишь? – удивился Витек.

– Да так, стихотворцем-любителем средней паршивости, который пишет для своей души, может быть, души твоей или для души еще пары человек. И, поверь мне, это доставляет мне большое удовольствие. На эту тему я недавно написал шутливую «Песенку про бедного поэта». Там есть такие слова:

– А поскольку полжизни у меня прошло в войнах, могу уверенно заявить, что «я не поэт, а конченый солдат», – резюмировал Волченков, тоже, видимо, строкой какого-то своего стиха.

– Нет, Вергилий, ты в отличие от меня поэт, – запротестовал Сенчуков. – А я брошу это занятие! Не мое!

– Еще не начинал толком, а уже бросать собрался. Какой же ты боец? – укорил его Волченков. – А по стихам твоим… Тебе пока не хватает «зажигания», то есть какого-то толчка, запала, способных воспламенить, как любит выражаться наша уважаемая Ангелина Романовна, поэтические дровишки. Да и дровишки пока сыроваты. Со словом еще надо работать и работать. И, конечно, очень не хватает тебе по молодости лет жизненного материала, обычного человеческого опыта. Без его знаний, наблюдений, соков, ощущений, красок и эмоций стих лишен свечения жизни, схоластичен. Но опыт – дело наживное, хотя и небыстрое. Мне три десятка лет беспокойной тернистой жизни понадобилось. Впрочем, ты этот путь можешь пройти много быстрее, потому что начался он у тебя в высочайшем регистре.

– Ну, а сейчас, пока опыт у меня появится, о чем писать?

– Вот в процессе накопления опыта и поймешь, о чем, и найдешь свою главную тему.

Нет, не удовлетворился Витек таким ответом и остался в убеждении, что поэзия – это не его…

– Что-то ты, Витек, в последние дни какой-то смурной. Случилось что? – поинтересовался при очередной их встрече Волченков.

– Да нет. Просто депресняк накрыл. У тебя бывает?

– А то! Без депрессии, как без помойного ведра. И Вергилий с усмешкой продекламировал:

При ней, бывает, иной раз, и мысли очень нехорошие навещают.

– И как ты от них избавляешься?

– Вовремя вспоминаю, что я воин. А воину нельзя уходить раньше времени, не выполнив до конца своего долга перед Родиной, близкими, кого он призван охранять и защищать.

«Хорошо Вергилию! – позавидовал Витек. – А я вот не воин и вообще никто. Болтаюсь, как кое-что кое-где без рук, без ног. Как мне-то от черных мыслей спастись?» Но вслух ничего говорить не стал. Не хотелось, чтобы Юрий Никитич упрекнул: мол, чего ноешь, здесь большинство раненых рыбами, выброшенными из воды, себя чувствуют. А депрессия, утешал себя Витек, сама пройдет. Надо чаще хорошие стихи вспоминать – светлые, душевные, которых всякая чернота боится…

– …Я всегда сторонился партий и всяких общественных организаций. Я как тот кот из сказки Киплинга, который гуляет сам по себе. Но неизменно привержен был и остаюсь только своей Родине, кто бы там ею не правил. Правители приходят и уходят, а Россия остается. И я, ее сын, что бы ни случилось, остаюсь с нею… «За лентой», когда наступало затишье, я предавался сладким мечтам. Наступит, наконец, мир, я перестану мотаться по командировкам и войнам, остепенюсь, приобрету дом, осяду, заведу кошку или даже две, будут они петь мне свои песни в стиле «мур», а я блаженно засыпать под них… На деле же вон что получилось, – показал Волченков на свои культи. – Отправляясь на СВО, я, Витек, никак не думал, что так быстро «осяду». Допускал, что могу очередную дырку от пули получить. Не привыкать! Но чтоб вот так!.. И дома своего нет, как нет, и кошку завести не смогу, таким калекой будучи. Вот и получается: мы предполагаем, а Бог располагает…

Волченков и Сенчуков все сильнее привязывались друг к другу. Со стороны казалось, что это отец и сын раскатывают по больничным коридорам на инвалидных колясках, о чем-то оживленно беседуя. Они и в самом деле начинали взаимно испытывать почти родственные чувства. Юрий Никитич, имея уже взрослых сыновей, словно обрел еще одного, младшего отпрыска. А Витьку он чем-то и напоминал, и в некоторой степени заменял отца. И оба были этим довольны.

Ну, а еще Волченков в лице Сенчукова обрел благодарного поэтического фаната. Писал Вергилий много, словно спешил успеть как можно больше к определенному им самому себе сроку. Едва ли не каждая их встреча заканчивалась чтением новых его стихов: не всегда блиставших художественной выделкой, но всегда честных, искренних, предельно правдивых и заряженных какой-то особой, пассионарной энергией преодоления.

И вот еще какую особенность поэзии Вергилия отметил для себя Сенчуков: он не прятался за некого «лирического героя», он говорил с читателем от своего имени, напрямую. И это Витька́ особенно грело.

Еще в начале их дружбы Волченков сказал Сенчукову:

– Я, Витек, стих написал.

– Про войну или про любовь?

Вергилий не принял его шутливого тона.

– Про то, скорее, как недавние братья стали врагами-ненавистниками. Вот послушай! – Волченков достал тетрадный листок с написанными от руки шариковой ручкой строчками, скошенными в одну сторону, и стал читать:

Сенчуков появился на свет уже в XXI веке, но родовая преемственная память помогала ему понять и прочувствовать масштаб, глубину и боль произошедшей на переломе тысячелетий трагедии, которой посвящено было это стихотворение. И долго еще Витек находился под его впечатлением. А Вергилий, не давая своему юному другу опомниться, буквально через несколько дней познакомил его с новым своим произведением:

– Ну, как? – с затаенным волнением спросил Вергилий.

– Во! – оттопырил Витек большой палец. – А Кира – это?..

– Она самая – угадал, – улыбнулся Вергилий. – Наша палатная.

– Вергилий, а можно я твой стих еще одной медсестре прочитаю?

– Светлане? – подмигнул тот.

– Ей! – смущенно подтвердил Сенчуков.

– Читай, конечно! Я же всем медсестрам госпиталей стих посвятил.

– Только, вместо «Кира», я бы вставил «Светлана».

– Немножко не в рифму, – возразил Вергилий, – хотя, когда такое дело, рифмы нервно курят в сторонке.

Не откладывая дело в долгий ящик, Витек на очередной перевязке прочитал стих Светлане. И с особым чувством продекламировал:

А когда закончил, Любимцева сказала:

– Там вместо «Света» у автора на самом деле «дорогая Кира».

– Откуда ты знаешь? – страшно удивился Витек.

– Я даже знаю автора. Это Юрий Никитич Волченков. Позывной Вергилий. Стих он Кире нашей посвятил и на день рождения ей подарил.

– Как подарил?

– Как, как… Попросил Валю в приемном отделении, она ему на компьютере набрала, красиво оформила, а Юрий Никитич Кире в качестве поздравительной открытки преподнес. Кира потом всем нам, палатным, показывала, хвасталась, что ее имя теперь в стихе увековечено. И никакой Светы там нет. Врунишка ты, Витек, оказывается!

Жутко сконфуженный Витек покраснел, как вареный рак.

Прослушав однажды очередное творение Вергилия, Витек поинтересовался:

– Ну, вот пишешь ты стихи. А что с ними дальше? Где-то публикуешь, печатаешь? У тебя, наверное, и книжки поэтические есть?

– Публикую, в основном в интернете. Еще друзьям-товарищам дарю, пацанам «за ленту» иногда посылаю. Книг пока нет, но есть надежда, что будут. Одно издательство, обнаружив мои стихи в интернете, предложило сделать сборник. Работа над ним сейчас идет, через некоторое время, надеюсь, выйдет из печати. В Союзе писателей моими стихами тоже заинтересовались. Чем там закончится, не знаю…

– Не все ли равно, чем, – слегка подначил Вергилия Витек. – Ты же для души пишешь.

– Да, но не только собственной. И чем больший отклик найдут мои стихи в душах других людей, тем лучше.

– А деньги за стихи платят?

– Я не знаю, – пожал Вергилий плечами. – Да, честно сказать, меня это и мало волнует. Для заработка я пишу другие тексты – аналитические, рекламные и тому подобные. Собираюсь блог вести, продумываю концепцию, тематику, направление. Но все это будет связано с СВО, особенностями нынешней войны. Слушай, Витек, а давай будем вместе делать!

– Так я ж без понятия, что и как, и с чем эти блоги едят.

– Да и я еще не совсем… Но ничего, Витек, по ходу освоим. Как говорил Наполеон, главное ввязаться в драку. Когда блог раскрутим, заинтересуем рекламодателей, тогда, глядишь, еще и заработаем. Хочешь заработать?

– Не знаю… – неуверенно сказал Витек. – Вроде как без надобности. Живу в госпитале на всем готовом. Пенсию по инвалидности стали платить. Из родственников почти никого не осталось. Зачем мне одному много денег?

Волченков с интересом посмотрел на Витька́.

– Ты в госпитале вечно жить собрался? – спросил. – А дополнительный заработок пригодится тебе на будущее как «подушка безопасности». В конце концов, если ты такой противник «лишних» денег, отдашь их на благое дело, скажем, на поддержку фронта – там много чего требуется и не хватает. Я вот на свои деньги несколько «птичек» приобрел и «за ленту» отправил. Ну и еще кое-что.

«А и в самом деле, – устыдился Витек, – были бы деньги, а тратить их необязательно на себя».

«Золотая колесница», безусловно, расширила жизненные горизонты Сенчукова, позволила ближе и подробнее узнать внутреннюю жизнь госпиталя. Но, с другой стороны, несколько отдалила его от Любимцевой. Нет, Витек по-прежнему раз в два дня (согласно графику ее работы) находился в кругу профессиональных забот Светланы.

Правда, круг этот со временем заметно суживался по той немаловажной причине, что с появлением «золотой колесницы» Светлана перестала быть «живым двигателем» старой коляски Сенчукова. Необходимость в мускульной силе на новом электрифицированном экипаже отпала, а по врачебным и процедурным кабинетам Витек теперь ездил сам, освободив медсестер от этой довольно-таки утомительной функции. И не только от нее. За время пребывания в госпитале Витек научился во многом обходиться без посторонней помощи. Что, в свою очередь, сокращало время их со Светланой общения едва ли не до границ перевязочной. Дружба с Волченковым тоже вольно или невольно отнимала время.

Витек, конечно, переживал, что у него получается, как в пословице: голову вытащишь – хвост увязнет. Только, как быть, не знал.

Но выход нашелся. Во время своего ночного дежурства Любимцева заметила Сенчукова в коридоре у окна напротив своей палаты.

– Ты чего тут, Витек? – удивилась Светлана. – Уже ночь глубокая. В это время спать полагается, а не в коридоре торчать. Нарушаем распорядок, Сенчуков! – с напускной строгостью погрозила она ему пальцем.

– Не спится, – вздохнул Витек.

– Ну, так оставался бы в палате. Вдруг кто из персонала увидит?

– Ты вот уже увидела.

– То я… Давай-ка верну тебя на место и в кроватку уложу.

– Не надо, Светочка! – взмолился Витек. – Побудь немножко со мной.

Медсестра посмотрела по сторонам, коротко позвала «Пошли!» и быстро зашагала в дальний конец коридора. Сенчуков, нажав кнопку пульта коляски, поспешил за ней. Вот и знакомая дверь «перевязочной». Светлана отомкнула ее, еще раз осмотрелась и, пропустив в кабинет коляску, закрыла дверь изнутри.

– Здесь надежнее. Сюда ночью никто не сунется. А, если что, скажу, что у тебя открылась рана и пришлось срочно перевязывать.

Она освободила его от фиксирующего устройства, перенесла на больничную кушетку, села рядом и обняла Витька́. Он склонил к ней голову и, ощутив тепло ее тела, затих. Светлана, слегка прижимая к себе, обнимала его, а Витек чувствовал себя маленьким мальчиком под уютным и надежным крылышком мамы…

– Витек, расскажи что-нибудь, а то скучно молча сидеть, – попросила Светлана на следующем ночном дежурстве.

– А что рассказывать? Обо мне ты и так уже все знаешь. О жизни моей в госпитале тем более, она на твоих глазах проходит… – И тут Витька озарило: – Света, ты любишь стихи?

– Читать или слушать?

– А как тебе больше нравится?

– Слушать. Когда слушаю, в словах музыка для меня начинает звучать. Конечно, если стихи хорошие и музыка в них есть.

– Музыка произнесенных слов…

– Ну да, типа того.

– Тогда слушай!

– Мало что поняла, но красиво! А музыка стиха просто за душу берет. И читаешь ты, Витек, хорошо, проникновенно.

Витек теперь с нетерпение ждал очередного дежурства Светланы. Не в последнюю очередь чтобы почитать ей стихи.

Кого он только не читал своей любимой Любимцевой! И чаще всего, конечно, Александра Блока, стихи которого она слушала с особым вниманием. Чувствовалось, что музыка его слов ей, как и Витьку, особенно близка.

Витек читал негромко, а Светлана, обняв его за плечи, жадно ловила каждое слово.

Витек закончил стихотворение, а Светлана, грустно вздыхая, резюмировала:

– Какая печальная история! Но так часто и бывает: недосказанность рушит отношения. Не выплеснули друг другу свои чувства – и вот результат: «Ни тоски, ни любви, ни обиды…»

А следующее стихотворение Блока Любимцеву и вовсе потрясло.

– Прямо про наших бойцов! – всхлипывала Светлана. – И про тех, кто «за лентой» голову сложил, кто без рук, без ног в госпиталях сейчас мается.

– Вообще-то стих сто с лишним лет назад написан, и девушка пела у Блока о тех, кто не вернулся с Русско-японской войны, – пытался объяснить Сенчуков, кому на самом деле посвящено произведение, но Любимцева продолжала твердить:

– Как будто сегодня написано! Значит на века!

Из тех стихов, которые читал Сенчуков на их «тайных вечерях», были, однако, и такие, которые вызывали у Светланы бурный протест и негодование. Однажды, втайне желая польстить, Витек прочитал ей знаменитое пастернаковское:

Хмуро выслушав, Светлана возмутилась:

– Я не поняла, это что, такой комплимент или оскорбление?

– Ну, почему оскорбление, Света, где ты увидела оскорбление?

– Если комплимент, то очень сомнительный. Спасибо в шляпу! Но я думаю, что это скорее изящное оскорбление.

– Да что ты такое говоришь, Света?

– А как прикажешь расценивать «прекрасна без извилин»? Без мозгов, что ли? Дура дурой без единой извилины? Но при этом даже безмозглая прекрасна? – кипятилась Любимцева. – И, уже имея в виду самое себя, делала невеселый вывод: – А может быть, дура и есть. С тобой вот связалась…

– А со мной только дурам можно связываться? – обиделся в свою очередь Витек и ночных поэтических посиделок больше не устраивал.

Тем не менее, остались они едва ли не самыми светлыми и прекрасными моментами в его нынешней тяжелобольной и тягостной жизни.

Между тем, отношения Сенчукова и Любимцевой становились, с одной стороны, обостреннее, а с другой, более зыбкими и расплывчатыми. Витек растворялся в объятиях Светланы, но одновременно ему казалось, что он странным образом выскальзывает из них, теряя под собой почву. А недомолвки и двусмысленность, то и дело возникавшие при разговоре в словах Любимцевой, это ощущение только усугубляли. Когда же Сенчуков, набравшись смелости, попытался понять с ее же помощью, почему так получается, в ответ от Светланы услышал:

– Женщина, Витек, существо многоликое: думает одно, говорит другое, делает третье.

– Три в одном флаконе?

– Может, и больше, – усмехнулась Любимцева.

– А в тебе сколько?

– Да бог его знает! Снаружи – простая обыкновенная, ничем не примечательная особа, зато внутри… Как в том «тихом омуте», где «черти водятся». Черти эти меня время от времени в бок толкают и нашептывают, а не попробовать ли тебе, Света, чего-нибудь новенького, свеженького, для тебя неожиданного и тобой еще неиспытанного? Я и в госпиталь наш работать пошла, узнав, какие тут пациенты. И сначала просто в шоке была оттого, сколько здесь безногих да безруких калек, причем в основном молодых! Вот и ты тоже… – вздохнула Светлана. – А потом привыкла. Привыкай и ты.

– К чему привыкать?

– А к тому, что, как сказал один поэт, умом женщину не понять, в женщину надо только верить!

– Это – Тютчев. И вовсе не про женщину он говорил, а про Россию. Умом Россию не понять… В Россию можно только верить, – возразил Сенчуков.

– Неважно. Россия тоже женщина! – парировала Любимцева и вдруг спросила его с убийственной прямотой выстрела в упор: – А ты мне веришь?

– Я не знаю… – растерялся Витек. – В прошлом году без всяких сомнений!

– А в этом?

– А в этом, Света, мне почему-то стало казаться, что между нами кто-то стоит и мешает сблизиться, – признался Витек.

– Кто?

– Без понятия. Он незрим, неосязаем, но я его ощущаю.

– Не выдумывай! Это плод твоего больного воображения, следствие контузии и тех же фантомных болей.

– Может быть, может быть… – едва слышно пробормотал Витек.

Но по тому, как дрогнул и перешел в более низкий регистр ее голос после его признания, Сенчуков понял, что нет здесь дыма без огня.

Когда пришло время очередной помывки, появилась в палате Светлана и скомандовала:

– Поехали!

Куда, объяснять не требовалось: маршрут до душевой известен был Витьку́ досконально. Все, как обычно, в его помывочный день. Кроме одного, в душевой Витек не увидел бабы Шуры, которой медсестры передавали Витька́ для мытья.

– А где Афанасьева?

– Отгул взяла по семейным обстоятельствам. Хотела я кого-нибудь из санитаров в помощники прихватить, да подумала, что и одна справлюсь, если ты будешь меня слушаться и не брыкаться.

– Буду! – пообещал Сенчуков и заволновался.

– Ну, тогда давай раздеваться, Витек, купать буду, – сказала Светлана и стала расстегивать пуговицы на его пижаме.

– А ты?

– Что я? – не поняла медсестра.

– Раздеваться… – стушевался Витек и замолк.

Светлана, освободив очередную пуговицу на пижаме, ждала, что он скажет дальше.

Витек не знал, как выкрутиться из неловкого положения, но все-таки промямлил:

– Вместе разденемся – я и ты. Чтобы… ну… как бы наравне быть: голые в бане все равны…

Склонив голову к плечу, Светлана смотрела на Сенчукова с усмешливым интересом.

– Я так понимаю, нашему мальчику со страшной силой захотелось увидеть голую тетю. Да?

Витек молча кивнул.

– Никогда не видел голых баб?

Все так же молча Витек помотал головой.

– Бедняга! – погладила его Светлана, как малыша-несмышленыша, по головке и продолжила процесс раздевания.

Впрочем, само раздевание много времени не заняло. После пижамы оставалось снять только армейскую футболку, выданную при поступлении в госпиталь в комплекте с пижамой, да укороченные до бывших (до ампутации) колен штаны с зашитыми снизу штанинами. Ну и еще трусы, из которых выглядывали культи в специальных компрессионных чехлах.

Когда очередь дошла до трусов, Витек забеспокоился. Одно дело пожилая баба Шура, которая воспринималась им как бабушка, делающая свою работу и не вызывавшая никаких лишних эмоций, и другое – Светлана. Медсестра между тем потянула за резинку с явным намерением лишить Витька́ последнего прикрытия его наготы. Витек схватил Светлану за руку, с силой сжал и отвел от себя.

– Ты чего вцепился клешней своей? Больно же! – поморщилась она. – Не хочешь, чтобы я, снимай с себя сам.

– Сниму. Но только когда ты тоже разденешься. Как обещала.

– А разве я тебе это обещала? – удивилась медсестра. – Ты, Витек, ври, да не завирайся. Я на работе. А у нас в госпитале всякие посторонние отношения с пациентами не поощряются. С этим здесь строго. Можно и с работы вылететь. Понял?

– Понял, – вздохнул Сенчуков и отпустил руку Светланы.

Он покорно дал снять с себя трусы, покорно подставлял медсестре для мытья то голову, то спину, то плечи, то грудь. Но когда почувствовал намыленную руку медсестры в паху, в промежности, невольно напрягся. Напряглось и девственное «достоинство» Витька́, тоже лежавшее до сих пор покорно и смирно.

– Смотри-ка, твой боец проснулся! – воскликнула медсестра. – Вытянулся, как на параде перед генералом.

Витек смущенно прикрыл его.

– Да ладно, что теперь прятать, я давно уже все успела разглядеть, – засмеялась Светлана.

– А я вот нет, – сказал с намеком Витек.

Светлана встала, отерла пот со лба.

– Душ, а как в парной. Взмокла вся.

Встала и на глазах ошалевшего Сенчукова стала раздеваться. Скинула халат, стянула с себя светлые брюки, расстегнула бюстгальтер, из которого выскользнули налитые груди. Остались только обтягивающие бедра голубые трусики. Витек зажмурил глаза, а когда открыл, увидел Светлану уже совершенно голую. Она заложила руки за голову, отчего приподнялась ее и без того высокая грудь, слегка изогнулась в пояснице, подчеркивая линию развитых бедер. А темный ворсистый треугольник между ног вогнал Витька́ в нервную дрожь. Светлана же, войдя во вкус, показывая себя, не ограничилась одной позой. Она поворачивалась к Витьку то спиной, дразня белыми округлыми ядреными ягодицами, то боком, то становясь вполоборота, соблазняя полными ляжками, дурашливо приговаривая:

– Смотрите здесь, смотрите там, быть может, я понравлюсь вам!..

А потом подошла почти вплотную и раздвинула пальцами сердцевину своего волосатого треугольника.

У Витька́ от этого зрелища на миг помутилось в глазах. Придя в себя, он осторожно погладил влажные стенки розовой пещерки…

Светлана вдруг круто повернулась к Сенчукову задом, резко развела в стороны культи Витька́, а потом, раздвинув собственные ягодицы, насадила себя на твердый, как металлический штырь, член Витька́. Она со стоном то вздымалась по нему, то опускалась. Витек от этих ее движений испытывал совершенно незнакомое ранее и ни с чем несравнимое наслаждение.

С каждым движением оно становилось все сильнее, острее, выше градусом, пока, наконец, не достигло какого-то незримого Витьку предела, за которым что-то внутри взорвалось и заставило его биться в сладких судорогах. Светлану, чувствовал он, – тоже. С ослаблением судорог терял свою твердость и его «боец».

Светлана поднялась, с сожалением погладила утомленного «бойца», сказала Витьку́:

– Ладно, давай заканчивать водные процедуры.

Она взяла лейку душа, направила на Сенчукова, потом на себя…

Светлана ушла в предбанник одеваться, а Витьку велела посидеть еще немного, пока не обсохнут его культи, чтобы снова облечь их в компрессионные чехлы.

– Ну, как ты? – уже одетая, нежно поглаживая культи, спрашивала Светлана Витька́.

– Здорово! Я такого… такого… – не мог подобрать он слова, – никогда не испытывал, – говорил Сенчуков.

– Ты не поверишь, но я – тоже. Обычно, все как-то скучно.

И, пройдясь по нему долгим пристальным взглядом, отметила:

– А ты неплохо сложен. Торс у тебя хороший. Жаль, что только торс и остался. Да и «боец» – молодец. Ох, Витек, – провела Светлана ладонью по его груди, – если бы не трагедия твоя, мог бы ты в такого красавца-мужчину вырасти, что девки и бабы, тебя завидев, от вожделения кипятком бы писали, в очередь к тебе стояли бы! – и горько вздохнула после короткой паузы: – Такого парня война загубила!

– А мне не надо никого – только тебя! – горячо воскликнул Витек.

– Дурачок! – ласково взъерошила она ему волосы. – Если бы ты целым и невредимым был, то и в госпиталь не попал, и обо мне, скорее всего, никогда бы не узнал. А так прямо по пословице: не было бы счастья, да несчастье помогло. Хотя… какое уж тут счастье… – Светлана помолчала, задумавшись, потом сказала уже каким-то другим, виноватым голосом: – Прости, Витек, что не сдержалась, бросилась на тебя, как голодная сучка. Еще, сдается мне, и девственности тебя лишила. Прости, Витек, прости, грех на мне! – из глаз Светланы покатились крупными горошинами слезы. – Но такого больше не повторится, обещаю.

– А я бы хотел, чтобы повторялось. Снова и снова!

– Ты, Витек, как дитя малое, которому дали конфетку, а он, ее съев, вместо спасибо, требует еще. Нет, уж, – отрезала Светлана. – Это в первый и последний раз! Если хочешь, можешь считать моим подарком к 23 февраля. – И, смахнув слезы, рассмеялась: – Ишь, понравилось! – Но тут же построжела: – Смотри, не проболтайся кому. Ни одна живая душа не должна знать, что между нами случилось. А то меня не только с работы попрут, но и в тюрьму упекут за совращение несовершеннолетнего.

– Что ты, Светочка, я умею хранить секреты. Могила!

– Буду надеяться.

А перед сном, переживая утром случившееся, Витьку́ пришел вдруг на память маленький отрывочек из тургеневской повести «Первая любовь»: «Помнится, в то время образ женщины, призрак женской любви почти никогда не возникал определенными очертаниями в моем уме; но во всем, что я думал, во всем, что я ощущал, таилось полуосознанное стыдливое предчувствие чего-то нового, несказанно сладкого, женского…»

И подумалось: почти две сотни лет назад написано, а как будто совсем недавно и про него нынешнего, тоже шестнадцатилетнего – так это было ему близко и понятно сейчас! И еще подумалось, что лично для него предчувствие сбылось и оборотилось небывалым, неиспытанным доселе чувством, по силе равным, быть может, лишь нестерпимой боли, которую Витьку довелось испытать после того, как снаряд американской гаубицы сделал свое черное дело, а призрак любви в образе Светланы после их соития обрел четкие очертания горячей во плоти и крови возлюбленной.

Засыпал Витек в сладкой блаженной истоме и уже там, во сне, ждал продолжения случившегося в душевой.

Продолжения не было…

Более того, когда Сенчуков стал намекать на него, Светлана снова решительно воспротивилась:

– Нет, Витек, не мылься и даже не думай – кина больше не будет! А то, что произошло, пусть остается как бы непредвиденным, спонтанным эпизодом без продолжения. Не будем раздувать его в мыльный сериал с пузырями страстей, каких в настоящей жизни и не бывает.

Витек обиженно прикусил губу, но ответ Светланы был для него вполне предсказуемым: обрубок и есть обрубок, в какой бы ипостаси он не пытался проявиться.

Эпизод без продолжения…

Но в отличие от Светланы Витек воспринимал его как нечто очень важное, краеугольное в их отношениях, началом новой жизни, в которой оба они будут «единосущными и нераздельными». Это выражение попалось ему на глаза в одной из литературно-критических статей, которые он в последнее время почитывал вперемешку со стихами, и очень легло на душу.

Правда, представить себе эту единосущную жизнь таких совершенно разных во всех отношениях людей, как они со Светланой, Витек толком не мог. Себя в органическом единстве со своей «золотой колесницей», кентавром, по определению Яресько, мог, а с Любимцевой – не получалось никак. Мешал этому, снова вторгаясь в их отношения, и кто-то незримый третий…

Впрочем, проявился он достаточно быстро.

Сначала на одном из обычных утренних обходов Реутова в сопровождении Любимцевой Сенчуков обратил внимание на то, какими влюбленными глазами, ловя каждое его движение, слово, смотрит медсестра на молодого доктора. Сергей Александрович перехватил взгляд Витька и поспешно отвел глаза. А когда они ушли, Сенчуков долго еще смотрел на закрывшуюся за ними дверь палаты в ревнивом подозрении.

А оно, между тем, раз за разом находило все новые подтверждения. Витек видел Реутова с Любимцевой в столовой, обедавших за одним столиком и мило улыбавшихся друг другу. Потом в холле, где, уютно расположившись в креслах рядышком, они о чем-то оживленно беседовали. При этом Реутов, как показалось Витьку, нежно поглаживал руку Светланы, лежавшую на подлокотнике. Дальше – больше. Во время одного из своих «обходов» госпиталя Сенчуков заметил эту парочку на лестничной площадке запасного выхода в конце коридора. Они стояли к нему спиной. Сергей Александрович обнимал Светлану за талию. Витек хотел незаметно проехать мимо, но Светлана, словно спиной ощущала его присутствие, резко обернулась и недовольно спросила:

– Ты чего здесь?

– Да просто мимо проезжал.

– А чего тебя носит по всему госпиталю? Раскатался тут!..

Витек поспешил убраться восвояси.

А еще через некоторое время связь Реутова с Любимцевой стала для Сенчукова фактом неопровержимым. В ту ночь не давала уснуть бессонница. Витек оседлал свою «колесницу» и выкатился в пустой коридор. Постоял в раздумье, потом тихо двинулся в сторону перевязочной.

В последнее время он появлялся здесь только днем, на плановую перевязку. Но сейчас, в час ночной, какая-то сила повлекла его туда.

Забранная матовым толстым стеклом верхняя половина двери «перевязочной» была темна. Оттуда не доносилось ни звука. На всякий случай Витек подергал ручку. Дверь была заперта. «Может, кто из раненых вызвал Светлану на помощь или что-то еще», – подумал он и неторопливо покатил дальше.

В этот поздний час большая часть светильников под потолком была погашена, а оттого в коридорах и холлах госпиталя царил сонный полусумрак. Лишь через стекло двери одного из кабинетов пробивался неяркий свет. Сенчуков направил «колесницу» туда. А, подъезжая, понял, что свет исходит из кабинета Реутова. Видимо, его и Любимцевой дежурства совпали.

Подсвеченное изнутри матовое стекло двери кабинета отсюда, из коридора, походило на экран компьютерного монитора, в котором должно вот-вот появиться изображение. А из кабинета доносились приглушенные мужской и женский голоса. Разобрать, что они говорят, было трудно. Через дверь долетали лишь обрывки фраз, отдельные слова, восклицания, смех. Однако принадлежность голосов Реутову и Любимцевой сомнений у Сенчукова не вызывала.

Но вот на дверном стекле, как в театре теней, проступили контуры двух фигур – мужской и женской, оказавшихся, видимо, между источником света в кабинете и дверным стеклом-«экраном». Несколько мгновений фигуры недвижимо стояли лицом к лицу, потом рванулись друг другу в объятья под аккомпанемент поцелуев, бессвязного задыхающегося бормотания, вздохов, стонов и всего того бурного чувственного излияния, которое обычно сопровождает подобные сцены.

Досматривать «кино» Витек не стал. Зачем, когда все ясно, как божий день.

Остаток ночи он провел без сна. Было тошно и обидно, хотя и понимал закономерность происходящего. Третий – лишний, а третий – это он, обрубок…

Витек, конечно, вполне осознавал, что Реутову он не соперник – куда ему до Сергея Александровича, но обида тем не менее глубоко, как не извлеченный хирургами осколок, засела в нем. Нет, не на Реутова обида, на Светлану, которая в одночасье переметнулась к доктору. Как будто и не было ничего между ними.

Обида эта не давала Витьку́ покоя, больно жгла изнутри, вызывая приступы фантомных болей. И он решил поговорить со Светланой. Разумеется, наедине и без посторонних глаз. Но где и как это сделать? Ничего другого, кроме ночного свидания в «процедурном» во время дежурства Любимцевой, не приходило. А вдруг и у Реутова дежурство, как в тот раз? Не мудрствуя, Сенчуков решил договориться о ночном рандеву непосредственно со Светланой. Он перехватил ее в коридоре своего этажа и, понизив голос, сказал:

– У меня к тебе разговор.

– Говори, – приостановилась Любимцева.

– Ну, не на бегу же! Разговор-то серьезный. Давай лучше в «процедурном», когда дежурить будешь?

– Я ж тебе говорила, что продолжения не будет.

– Не будет, не будет, – помотал головой Витек, – только поговорить!

– Ладно, – нехотя согласилась Светлана, – завтра я дежурю…

В половине первого ночи Сенчуков легонько постучал в дверь «процедурного». Любимцева впустила его.

– Ну, и что ты такого серьезного хотел мне сказать?

Витек смешался, заробел, но сумел взять себя в руки.

– Я хотел поговорить о нас с тобой и… еще об одном человеке.

– Кого ты имеешь в виду? – насторожилась Любимцева.

– Сергея Александровича, – не стал вилять и темнить Витек.

Любимцева изменилась в лице, прикусила нижнюю губу. А Витек, не давая ей опомниться, продолжил:

– Думаешь, я не знаю о ваших отношениях? Знаю!

– И что дальше? – быстро придя в себя, сказала Светлана.

– А то, что ты – предательница! – с пафосом воскликнул Витек.

– Интересно, что и кого я предала? – с холодным спокойствием спросила Любимцева.

– Ты предала нашу любовь!

– Нашу? – удивилась она. – Я такого не помню, чтобы в любви тебе признавалась.

А ведь и верно, согласился про себя Витек, не признавалась. Но теперь это не имело для него значения. Он уже закусил удила ревности.

– Я видел, как ты с ним на лестнице обнималась. И в его кабинете – тоже…

– Шпионишь? Нехорошо подсматривать и подслушивать. И чего ты, спрашивается, нос свой суешь в мою личную жизнь? По какому праву? Кто ты мне, брат, сват, родственник какой или муж? Я свободный человек в поступках своих и не тебе на них мне указывать! Молоко на губах не обсохло, а туда же!

Голос Светланы становился все резче, жестче и злее. Говорила она, словно со всего размаха хлестала по щекам, вышибая искры и слезы из глаз, и походила сейчас на выпустившего в минуту опасности все свои иголки ежа, милого и доброго еще совсем недавно. Столь разительная в ней перемена испугала Витька, и он начал сбивчиво оправдываться:

– Я думал, у нас как бы тоже…

– Что тоже? Ну, сорвалась я, согрешила с тобой, каюсь! А ты уж и возомнил…

– Но я же люблю тебя, – проглатывая комок в горле, прошептал Витек.

– Да что ты знаешь о любви? – отмахнулась Светлана. – Начитался стихов и думаешь, что в них все про любовь сказано?

– Может быть, ничего и не знаю! Но я же еще и чувствую – сильно чувствую!

– Что «чувствую»?

– Что люблю тебя. Люблю так, что… что… – забуксовал Витек.

– Одних только чувств недостаточно. Надо еще и понимать.

– Я понимаю.

– Что ты понимаешь?

– Что ты меня не любишь.

– Ну, заклинило: любишь – не любишь… Ты другое пойми. Любить, по большому счету, – это не просто целоваться-миловаться, в постели кувыркаться. Это еще и растворяться в любви и быть готовым жертвовать собой ради нее. А вот на это, Витек, в наших отношениях я не способна. С другой же стороны, хоть я натура и противоречивая, переменчивая, но при этом очень ценю в отношениях прочность, постоянство и стабильность, а в мужчине – опору и надежность. Ты мне это можешь дать? Чем ты вообще можешь меня одарить, кроме своей, пусть самой распрекрасной любви?

Сенчуков молчал, опустив голову.

– А я, если продолжать, как ты того хочешь, наши отношения, должна буду принести себя им в жертву.

– Ну почему? – промямлил Витек.

– Ах, какой ты все-таки еще ребенок! – воскликнула Светлана. – Да потому, что при всех моих закидонах я обыкновенная баба в расцвете сил и хочу обрести нормальное женское счастье.

– А нормальное – оно какое?

– Нормальное! С крепкой семьей, со здоровыми детьми и мужем.

– Понял, – вздохнул Сенчуков. – Такие обрубки, как я, нервно и безнадежно курят в сторонке.

– Что делать, если ты сам – больное покалеченное дитя, которому нужен глаз да глаз и постоянный уход. И уж, не приведи господь, пойдут дети… Так что перспективы для женщин, у которых мужья или возлюбленные – калеки, чаще всего печальные. Пока в госпитале работаю – насмотрелась! Поэтому, извини, Витек, но я не хочу быть твоей пожизненной семейной рабой.

– С Реутовым, конечно, лучше…

– Ой, Витек, да мы с Сережей друг друга давно знаем. Мы ж из одной деревни, в одной школе учились. Только Сергей на три года старше. Среднюю школу он уже в Москве заканчивал. И мединститут тоже. А потом судьба свела нас уже здесь, в госпитале. Обрадовались. Земляки все-таки, чуть ли не родственники. У него тоже из близкой родни никого не осталось после того, как родители один за другим от онкологии умерли. Года три мы тут вместе работаем. Ничего такого. Просто земляки. Но недавно вот заискрило, проснулось в нас… Слушай, чего это я с тобой разоткровенничалась? Ну, да ладно, тоже ведь близким человечком стал. А недомолвок между близкими людьми я не люблю… В общем, завязались у нас серьезные отношения. Сережа парень добрый, душевный и хирург перспективный…

– Если он такой распрекрасный, – перебил Сенчуков, – то почему до сих пор не женат?

– Так был! Был у него, как и у меня, печальный опыт семейной жизни. Охомутала его одна лахудра – однокурсница бывшая. Веревки из него вила, а потом нашла другого и бросила. Теперь вот, обжегшись на молоке, на воду дует. Баб, как огня, стал бояться. Даже со мной осторожничает, хотя и любит.

– Сам говорил?

– В этом, Витек, признаваться необязательно. И так видно. Невооруженным глазом. Чувства, как и шило в мешке, утаить трудно.

– Он любит тебя, а ты его?

Светлана задумалась, глядя куда-то мимо Сенчукова.

– И я тоже, – откликнулась она, наконец. – Но, знаешь, как сказал один поэт, не помню кто, «странною любовью».

– Лермонтов сказал. Странность-то в чем?

– В том, что поначалу это была любовь сестры к «братишке», как и к тебе, которая переросла потом в любовь между женщиной и мужчиной.

– А у нас не переросла?

Любимцева молча покачала головой.

– Но ведь и у нас было, как между мужчиной с женщиной, и могло быть еще, если бы ты не отказалась.

– Могло бы, но это к любви отношения не имеет. Это просто секс – скучный и бездушный! Недаром французы говорят, переспать – еще не повод для знакомства. Ладно, Витек, не парься, тебе это пока не понять.

– Почему же?

– По большому кочану и маленькой кочерыжке! Взрослая женщина – существо не такое примитивное, «прекрасна без извилин», как этот твой Пастернак утверждает. Но далеко не все могут это понять. Пылкие юноши в первую очередь.

– И что же мне теперь делать? – растерянно спросил Витек.

– Не знаю, – пожала плечами Любимцева. – Наверное, выкинуть меня из головы.

– Как же я выкину, если через день да каждый день я тебя вижу, ты меня перевязываешь, делаешь уколы, и вы с Реутовым меня лечите?

– Но ты и относись ко мне только как к медсестре, выполняющей свои обязанности.

– Думаешь, так легко?

– Не думаю, но ты постарайся. Ладно, Витек, поговорили, а теперь иди спать.

Тяжело вздохнув, Сенчуков направился к выходу. Но у двери кабинета резко развернул коляску и заговорил пушкинскими строками:

Голос Сенчукова, сначала тихий, грустный, как бы в преддверии неизбежного расставания, с каждой произнесенной строкой крепчал, начиная звенеть и трепетать, как флаг на ветру, признаваясь в своем чистосердечном, но, увы, безответном чувстве. И пронизан был голос его бездонной любовью, мольбой и прощанием:

Прикусив губу, Светлана слушала с полными слез глазами. Но, едва отзвучали последние звуки стиха, вскочила и вне себя, забыв о времени суток, закричала:

– Сенчуков, не рви душу, уходи, убирайся с глаз моих долой!

Крик Любимцевой вытолкнул колесницу с Витьком из «перевязочной» и погнал в родную палату.

А когда сон накрыл с головой, он увидел идущих ему навстречу в обнимку Реутова с Любимцевой. Поравнявшись, они захохотали и разом показали ему язык…

Сон оказался «в руку». На утреннем обходе Реутов, осматривая Сенчукова, попросил зайти к нему после обхода. У Витька́ нехорошо заныло под ложечкой. Предстояло, как он понимал, еще одно выяснение отношений.

Обход занимал около часа. Ровно через час Сенчуков въезжал в кабинет Реутова.

Сергей Александрович, расслабленно откинувшись на спинку стула и вытянув ноги, сидел за письменным столом.

– Вызывали, Сергей Александрович?

– Поговорить, Витек, с тобой хотел.

Сенчуков молчал, ожидая продолжения, но Реутов тоже, словно онемел. Не знал, наверное, с чего начать. Наконец, Витек услышал:

– Ты ее любишь?

Он не ожидал, что разговор без околичностей начнется с этого прямого и точного, как разрез скальпеля, сделанный рукой опытного хирурга, вопроса. Но и уходить от ответа не стал. Лишь молча кивнул.

– Я – тоже.

– Значит, дуэль?

– Света, конечно, вполне достойна дуэли двух влюбленных в нее мужчин, но, откровенно сказать, совсем не хочется, чтобы мы, оказавшись в этом пресловутом любовном треугольнике, стали врагами.

– А я и не могу быть вашим врагом, Сергей Александрович. Я вас очень уважаю. Ну и не совсем же я дурачок – не понимать, что шансов у меня нет. От слова «совсем».

– Когда сильно любишь, шансы всегда есть.

– Почему вы так думаете?

– Потому, Витек, что любовь непредсказуема.

– Может быть. Но вы не беспокойтесь, я не стану вам мешать. Третий должен уйти.

– Тут, Витек, не все так просто и однозначно. Света к тебе тоже тянется.

– И даже любит, как братишку?

– Подозреваю, даже больше.

– С чего вы взяли?

– Она сама призналась. И мечется теперь, не знает, как быть.

– Тут, Сергей Александрович, и знать нечего: оба здоровые, все на месте, красивые, молодые еще – вам и быть вдвоем! Так сказать, естественный отбор.

– Не совсем так, Витек, не совсем. Окончательный выбор делает женщина. За ней решающее слово. Давай дождемся его?

– Да по-любому слово будет в вашу пользу.

Ни слова больше не говоря, Сенчуков покинул кабинет Реутова.

Разговоры начистоту с Любимцевой и Реутовым холодным душем отрезвили Сенчукова, но, возможно, именно по причине такой честности и откровенности разрыв со Светланой Витек воспринял не столь болезненно, как можно было ожидать. Да и настоящим разрывом отношений назвать эту размолвку было трудно. Светлана по-прежнему уделяла Витьку повышенное внимание как тяжелобольному пациенту. Правда, стало оно заметно прохладнее, суше. Обработку ран, перевязки, уколы, обычно сопровождавшиеся у медсестры шутками-прибаутками, делала сейчас Светлана без лишних слов и эмоций, молча, с бесстрастным выражением лица. Молчал и Витек. О каких-то дополнительных интимных встречах не шло и речи.

Реутова Сенчуков старался избегать. А при осмотрах во время обходов на его традиционные медицинские вопросы отвечал равнодушно, односложно.

Все это, конечно, тяготило Витька́ и не лучшим образом влияло на его самочувствие, однако не доводило до «черной» депрессии. Наверное, потому что собственный «любовный недуг», к счастью, не заслонял Витьку́ события кипящей жизни госпиталя, которая давно уже стала частью и его собственной.

Одно из этих событий происходило на глазах Сенчукова в палате № 308.

Едва закончились новогодние каникулы, Говоров радостно сообщил сопалатникам:

– Был у протезиста. Он сказал, что протез мой успешно приживается. Да я и сам чувствую, что скоро костыли заброшу.

– Не зарекайся, Иваныч! – попытался урезонить его Яресько.

– Сомневаешься? – возмутился Говоров.

Жора неопределенно пожал плечами.

– А ты не сомневайся! У протезиста на примерке и Радкевич присутствовал. Так вот он с ним согласился и пообещал меня недельки через три-четыре выписать. Чуешь, Фома неверующий? Не абы кто пообещал, а начальник хирургического отделения!

– Ладно, ладно! – отступился Яресько. – Дай-то бог, чтобы так же успешно все у тебя в госпитале и закончилось. Правда, пацаны? – обратился Жора за поддержкой к Чумичеву с Сенчуковым. Оба с готовностью согласно закивали.

А Говоров после этого разговора с головой ушел в подготовку к выписке из госпиталя, развив в преддверии этого бурную деятельность, которая в первую очередь выражалась в телефонных разговорах с женой и прочими домочадцами. Говорил подолгу, обстоятельно: то строго, даже сурово, то ласково и нежно. Когда супруга жаловалась ему на сына, которого трудно оторвать от смартфона, чтобы посадить за учебники, Иваныч под усмешливые переглядывания сопалатников просил жену передать трубку отпрыску и начинал строго выговаривать ему, что делу время, а потехе – час, что эти чертовы гаджеты до ума не доведут, а вот тупым сделать могут запросто, что надо в конце концов «учиться, учиться и еще раз учиться»… А завершал он свой парад сентенций чуть ли не жалобной просьбой: «Сынок, не серди маму, у нее сердце больное!»

Значительное время подготовки Говорова к выписке занимали его встречи с военными кадровиками. К тем, кого госпиталь готовил к выписке, «купцы» приходили с предложениями о трудоустройстве в учреждениях Минобороны, главным образом в военкоматах и других тыловых структурах.

– А к прежней своей профессии не хочешь вернуться? – спрашивал Иваныча Яресько.

– Да кто ж меня, Жора, возьмет без руки и ноги? Хотя, конечно, в последнее время я об этом много размышлял. И так прикидывал, и эдак. И возраст для дальнобойщика уже не тот. Но, главное, инвалидность. Все-таки у меня теперь протез, а не живая нога. Машина ощущаться будет по-другому. И не знаю, как она себя поведет. Тем более у меня протез на правой ноге, а ей я и на газ жму, и на тормоз. Левая только со сцеплением работает. А фура – машина тяжелая, в вождении непростая. Еще и протез… Пока он к ноге притрется, своим станет!.. Говорят, тоже чуть ли не год понадобится. Да и руль одной рукой крутить проблематично. Так что, братишки, даже если бы вдруг и взяли, все равно опасался бы и сомневался. А в военкомате спокойнее и комфортнее, хотя по деньгам, конечно, поменьше. Но нам сейчас не о деньгах приходится больше думать. Так что, скорее всего, соглашусь.

Слушая радостно возбужденного Говорова, Витек завидовал Иванычу, прекрасно понимая, что вот ему, обрубку, никто и ничего предлагать не станет, занять его каким-то полезным и для инвалида доступным делом не поспешит.

Готовясь к выписке, Говоров жадно впитывал новости, касающиеся льгот ветеранам СВО. Вот и в этот раз, распахнув настежь дверь палаты, Иваныч прямо с порога чуть ли не прокричал:

– Слышали новость? Тяжелораненые участники боевых действий могут теперь бесплатно получить личный автомобиль.

– Ну уж! – не поверил Чумичев.

– Трехколесную инвалидную тачку советских времен? – ехидно уточнил Яресько.

– Да нет, пацаны, нормальные машины обещают. Наверное, импортные. На худой конец, выставочные образцы нашего автопрома.

– Кто обещает-то? – поинтересовался Жора.

– Да вон сейчас по «ящику» новый министр обороны объявил. Так что, господа «тяжелые», имейте в виду. Как только эти стены покинете, сразу бегите оформлять свои авто.

– И куда бежать?

– А я знаю? До ближайшего военкомата домчитесь, там спросите. А ты, Витек, чего насупился? Самых «тяжелых» в первую очередь будут обеспечивать.

Яресько, выразительно глянув на обрадованного Говорова, покрутил пальцем у виска, а Витек возразил Иванычу:

– Это как раз не про меня. Я хоть и «тяжелый», но не «участник» и даже не военный. Мне не положено.

– Извини, Витек, не подумал. Настолько привык считать тебя таким же, как все мы тут, раненным «за лентой» бойцом, что… Извини. Но от привычки этой отказываться не стану.

Витек благодарно улыбнулся.

Накануне выписки Говоров извлек из своей армейской сумки большую картонную папку и достал оттуда несколько листов с карандашными набросками, этюдами, портретами. Он хорошо рисовал и на досуге с удовольствием предавался этому занятию. За год больничной жизни у него скопилась масса живописных работ, которые заполнили объемистую папку.

– Вот, братва, хочу на прощанье подарить каждому его изображение. На память. Чтобы, глядя на эти портреты, вспоминали иногда меня. – И Говоров протянул листы с их портретами Яресько и Чумичеву. – Не поминайте лихом!

– А это, Витек, тебе, – положил Говоров на тумбочку Сенчукова его карандашное изображение, на котором Витек был запечатлен в виде бюста: без рук, но со звездой героя на груди.

– Спасибо, Иваныч! – грустно улыбаясь, поблагодарил Витек.

Ему и в самом деле было невесело. Он-то про себя точно знал, что никакой награды ему вовек не видать.

В день выписки с раннего утра Говоров был на ногах, хотя выписать его должны были ближе к обеду. Возился с вещами, что-то зашивал, подглаживал, прикидывал на себя одно, другое; разглаживал ладонью свою форму, висящую в шкафу на плечиках, и без того идеально отутюженную; который раз придирчиво осматривал протез, не спеша, впрочем, заранее пристегивать его к ноге, чувствуя себя с ним еще не совсем комфортно. Короче говоря, все время ожидания находился он в таком нервном возбуждении, что и сопалатникам, и Реутову с Любимцевой приходилось всю дорогу его успокаивать. Но при этом он буквально светился от счастья скорой встречи с родными и близкими.

Они были еще в дороге, а Говоров в нетерпении уже ждал их в фойе первого этажа у парадного входа. Спустились вслед за ним и сопалатники с Реутовым и Светланой.

Наконец, двери парадного распахнулись, в фойе хлынули долгожданные родственники, в объятиях и поцелуях которых на время утонул Иваныч.

– Вот, Жека!.. – собрался сказать что-то Чумичеву Яресько, но только расстроенно махнул рукой.

Когда радостные излияния родственников и друзей немного поутихли, Говоров подошел к сопалатникам и Светлане с Реутовым. Обнял каждого, сказав каждому теплые слова, а Светлану еще и чмокнул в обе щеки. Возле Сенчукова Иваныч задержался. Крепко притянув к себе, сказал на прощание:

– Витек, ты, по сути, по духу наш в доску пацан, боец, а бойцы наши не сдаются и не пасуют даже в самых крутых передрягах. Не сдавайся и ты, держись до упора!

Витек растроганно закивал, вытирая ладонью намокшие глаза. Говоров резко повернулся, забыв, что вместо голеностопа у него протез, к которому он еще не привык, а костыли-подпорки остались у родственников, и чуть не упал.

Яресько с Чумичевым успели подхватить его, а бросившиеся навстречу родственники перехватили и чуть ли не на руках понесли к выходу.

Все, кто был в вестибюле, высыпали на крыльцо, у которого Иваныча уже ждала чья-то (друзей или родственников) иномарка. Говоров прощально помахал всем оставшимся на крыльце и стал втискиваться в нутро автомобиля. Наконец дверца за ним захлопнулась, и машина, плавно тронувшись с места, покатила через ворота КПП за пределы госпиталя.

Говоров со свитой встречавших его родственников уехал, а Витек долго еще оставался на крыльце. Тоска, вызванная чужой радостью и счастьем возвращения, сжимала его сердце. Ему такое не светит. Некому встречать и радоваться возвращению. Семья погибла. Разве что отец… Но его следы затерялись на войне, и неизвестно, жив ли…

«Плацкарта» Говорова была непривычно пуста, и оставшимся сопалатникам его явно не хватало.

– Опустела без тебя земля, – вспомнив строчку широко известной песни, сказал, выражая общее настроение, Чумичев. – Целый год мы тут с Иванычем бок о бок, а теперь вместо него пустота.

– Надолго ли? – пожал плечами Яресько. – Свято место пусто не бывает. Денька через три после ближайшего поступления обязательно кого-нибудь подселят.

– Хорошо бы такого же, как Иваныч, – подал голос Сенчуков.

– Конечно, хорошо бы! – согласились остальные.

Жора как в воду глядел. Через три дня госпиталь пополнился очередной партией ампутированных. Их доставили из Ростова-на-Дону после завтрака, и теперь они томились в вестибюле первого этажа, ожидая, когда их осмотрят, оформят и распределят по отделениям и палатам. Обычные процедуры для вновь прибывших, с которых Витек и сам когда-то начинал свою жизнь в госпитале. Сенчуков хотел спуститься вниз, но передумал. Да и Валентина Федоровна, только что вернувшаяся оттуда, отсоветовала, сказав, что там не протолкнуться.

Медсестра появилась не одна, а с пациентом из новеньких, въехавшим за ней в палату на инвалидной коляске с ручным приводом. Темно-русый, коротко стриженный, круглолицый симпатичный мужик без обеих ног примерно Чумичева с Яресько возраста поздоровался и по ее указанию направился к койке Говорова.

– Вот, ребята, новый вам компаньон, знакомьтесь, вводите в курс нашей здесь жизни, – сказала Валентина Федоровна и удалилась.

В палате повисла неопределенная тишина. Новенький в перекрестье изучающих взглядов старожилов возился со своими вещами.

Наконец, Яресько как старший по палате, ставший им после отъезда Говорова, прервал молчание:

– Ну, мил человек, расскажи обществу, как тебя звать-величать, кто ты есть, откуда, и, – кивая на культи вновь прибывшего, – как тебя угораздило?.. – в стиле разговора и интонации явно подражая Иванычу, вопросил Жора. – А то у нас, милейший, перед тем как занять «плацкарту», принято исповедаться.

– Нет проблем! – согласился новосел и, перекочевав на койку, принялся «исповедоваться». – Звать меня Вадим Казаркин. Я из Костромской области. В городе Шарья на реке Ветлуге родился, вырос, окончил школу, ну, и прожил бо́льшую часть жизни, за исключением армии и учебы в Костромском энергетическом техникуме, где получил специальность «теплоснабжение и теплотехническое оборудование», по которой и работал на Шарьинской ТЭЦ до самой мобилизации. В Шарье у меня остались жена с тремя детьми, родители и еще некоторые родственники.

Мобилизация стала для меня полной неожиданностью. И все бы ничего – надо, значит, надо, если бы почти одновременно не настигла меня еще одна новость, к которой не знал, как относиться: радоваться, или пугаться. А узнал я за день до получения повестки, что жена моя беременна третьим ребенком. В принципе я был не против пополнения. Но, став мобилизованным, испугался: вдруг что со мной случится, как тогда моя ненаглядная будет с тремя детьми? Родители успокоили, что они в стороне не останутся, будут помогать. В этом я не сомневался, они и раньше помогали. В общем, отправился я на СВО в надежде, что все образуется и ничего страшного не случится.

Позывной я себе взял Ветлуга, по названию родной реки, на которой наша Шарья стоит. Воевал старшим стрелком – заместителем командира отделения. Через два месяца меня ранило под Соледаром. Самым банальным образом, наступил на мину. Дикая боль вырубила сознание. Ранило так, что подробности случившегося с трудом смог вспомнить лишь через месяц лечения в госпитале. Вспомнил, как шли с бойцами по полю. Согласно карте мин на нем не должно было быть. И вдруг взрыв. Сначала меня подбросило, потом швырнуло на землю. Потрогал ноги. Ниже колен – пустота. Боли не чувствовал.

Карта обманула. На поле том мины все же оказались. На одну из них я и наступил. Очень такая коварная штука – эта осколочно-заградительная мина кругового поражения ОЗМ-72. Вылетает из-под ноги на высоту более полуметра и в радиусе до тридцати метров разлетается на множество осколков. Посеченные ими, погибли на месте два бойца, шедшие за мной. Мне же ноги снесло до колен. Но выжил. Спасибо огромное ребятам моей группы – грамотно первую помощь оказали. И эвакуационная команда быстро подоспела, увезли в полевой госпиталь.

Ноги ампутировали, осколки из внутренних органов удалили. Ну и по мелочи: обожженная голова, гематома в мозгу. Правда, когда в полевом госпитале через неделю вышел из комы, медики были в шоке – не знали, что со мной делать. Думали, что если и выживу, то говорить не буду и останусь «овощем». До сих пор сам удивляюсь, как выжил и пережил все это. Но когда смотрел туда, где раньше были мои ноги, жутко становилось: каждый раз глядел и думал, что это мне кажется.

И такое отчаяние меня охватывало! «Раз до смертушки осталось две пердушки, зачем тогда трепыхаться? – думал. – Проще и легче отдаться на волю волн, закрыть глаза и ждать, когда унесут они в небытие». Но тут же во мне как бы волна протеста поднималась и кто-то внутри меня говорил: «Ты же человек, а человек так устроен, что всегда стремится к преодолению: катаклизмов разных, обстоятельств, самого себя… Преодоление – вот сокрытый двигатель человеческого существования!» И это поистине так! Верно ведь?

За подтверждением Казаркин обратился почему-то непосредственно к Сенчукову. Может быть, потому что Витек внимательнее и серьезнее остальных слушал его. Чумичев, закинув руки за голову, рассеянно смотрел в потолок, по лицу Яресько блуждала едкая улыбка сатира.

– Может быть, и так, – неопределенно откликнулся Сенчуков. – Но это если в преодолении есть смысл.

– Смысл? – удивился Казаркин. – Какой смысл?

– Во всем, что делает человек, должен быть свой смысл. Иначе зачем он это делает? А если смысл пропадает? Если преодоление, о котором ты говоришь, теряет смысл?

– Почему теряет? – не понял Вадим.

– Потому что в каких-то обстоятельствах бессмысленной для человека может стать сама его жизнь. Например, после тяжелого ранения, ампутации. Тогда и преодоление может потерять всякий смысл.

– Значит, надо постараться вернуть ей этот смысл или наполнить новым! – бодро воскликнул Казаркин. А Жора Яресько все с той же язвительной улыбкой, но уже с неподдельным интересом прислушивавшийся к диалогу о смысле преодоления, уточнил:

– Если только это возможно…

Когда палата была в сборе, Казаркин щекотливых назидательных тем избегал, но, оставаясь с Сенчуковым наедине, давал себе волю, почему-то считая себя обязанным проводить с ним воспитательную и духоподъемную работу, продолжая настаивать на преодолении самого себя.

– Жизнь, Витек, после ампутации не заканчивается, – убеждал Казаркин. – Надо себя преодолевать, не опускать руки, не поддаваться унынию. А в госпиталях наших много таких… нытиков. Лежат в подавленном состоянии. Многие издалека – из Сибири, Дальнего Востока. Домой вернутся нескоро, да и дома не все гладко: кого-то жена бросила, от кого-то родственники отвернулись. И родители не навещают, потому что далеко и дорого, денег на билет нет. А лежат тяжелые и ампутированные подолгу – минимум полгода, а кто и больше года. От всего этого некоторые так угнетены, что у них даже недостает сил выздоравливать и жить дальше. Вот и надо преодолевать это состояние, осваиваться в новой жизни, которая может быть не менее полноценной, чем прежняя. Я тебе, Витек, больше скажу, для меня жизнь после ранения стала даже интересней. Она заиграла новыми красками!

А вообще, Витек, жизнь – награда. Если она тебе подарена, значит, надо постараться как можно больше в ней успеть. Особенно когда вокруг тяжело и неспокойно и не знаешь, что тебя ждет завтра. Страдать некогда. А в нашем положении после ампутации надо и вовсе учиться жить заново.

– Да, наверное, – неуверенно соглашался Витек, хотя про себя думал: хороша награда, если она человека в калеку превращает. – Я в школе книжку читал, «Как закалялась сталь» называлась. Там герой повести также после ранения к постели прикован. Он тоже говорил, как жить надо. Нас даже эти слова наизусть заставляли учить. – Витек наморщил лоб, вспоминая. – Ага, вот: «Жизнь дается один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое мелочное прошлое, чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-то трагическая случайность могут прервать ее».

– Верные слова! И они про нас, Витек, про нас! Я помню ту книжку. Тоже еще по школе. Она же давно написана. Почти сто лет назад. А и сегодня жива. Я еще одну мысль оттуда запомнил: «Умей жить и тогда, когда жизнь становится невыносимой. Сделай ее полезной».

В одном из разговоров с Казаркиным Сенчуков спросил:

– Вадим, а ты не жалеешь, что попал на войну и, скажем так, не очень удачно ее заканчиваешь?

– Нет, Витек. Даже если отмотать время назад и заранее знать, что со мной произойдет, все равно пошел бы. На войне человек по-новому начинает относиться к жизни. Там в каждой мелочи люди ищут счастье. А тут, на гражданке, даже в счастливом моменте стараются к чему-нибудь придраться, чтобы, наоборот, показать себя несчастным. «За лентой» даже обыкновенная конфетка радует так, будто это самое вкусное, что ты ел в жизни. Хотя, по совести, с едой у нас проблем не было. Но когда шоколадку делишь на десятерых – все отделение – и съедаешь по дольке, это необъяснимое счастье. В бане помыться – тоже счастье. А еще большее счастье, когда на какое-то время устанавливается на фронте тишина: ничего не летает, не свистит, не грохочет и не взрывается. И это я тебе не для красного словца говорю, а потому что я был на той войне, видел все своими глазами, ощущал всеми фибрами души. Я вообще очень счастливый человек еще и потому, что у меня есть прекрасные родители, любимая жена, дети…

«В отличие от меня, у кого нет любимой семьи, и я не был на той войне. Не воевавший, но войной меченный. И всего ею лишенный: и конечностей, и жизни нормальной, а уж счастья – и подавно!» – с горечью подумал Витек, и фантомная боль, давно не посещавшая его, вдруг полоснула пустоту ниже культей, где были когда-то его ноги.

– Домой хочется – сил нет! – признался однажды Казаркин, когда они с Витьком остались в палате одни. – Мне бы быстрее проблему с протезами решить и – домой. Домой! Жена с детьми, отец с матерью заждались. А младшего сыночка я и вообще не видал еще!

– И долго тебе еще эти протезы ждать?

– Думаю, что да.

– А в чем проблема-то?

– Да в самих протезах прежде всего.

Сенчуков непонимающе посмотрел на Казаркина.

– Там, Витек, дело вот в чем. Тех, у кого нет одной ноги, сразу ставят на высокий протез. А «па́рников» сначала учат ходить на «коротышках» – это когда короткая трубка и стопа, и постепенно поднимают выше. Потом выдают прямые протезы с замком в колене, а там, если повезет, и бионические.

– Какие-какие?

– Бионические. Они в отличие от обычных лучше амортизируют, поддерживают. На этих протезах много «умных» режимов, которые ходить помогают. В общем, более современные они и удобные.

– И чувствуешь себя в них, как на живых ногах?

– Как на живых – вряд ли! Навернуться в момент можно и на них. Чуть сильнее наклонился или колено немного не так согнул – упал! Ситуацию все время надо под контролем держать. Но ничего, научусь и на них ходить, как на собственных ногах. Я, Витек, мечтаю даже в горы на этих протезах подняться.

– А тебе их дадут?

– Надеюсь. Обещали.

– А я, Вадим, знаешь, о чем мечтаю? Чтоб ученые придумали мазь, гель или еще что-нибудь типа того, благодаря которым (ну, если мазать ими культи) будут вырастать из культей новые руки или ноги. Как у ящерицы. Ей хвост оторвешь, а у нее новый отрастает.

– Здорово, конечно! – согласился Вадим. – Только когда это произойдет и додумаются до такой волшебной мази вообще? Так что, как говорится, лучше уж синицу в руках, чем журавля в небе. Будем пока на хороший протез надеяться. По крайней мере, не на такой, какой чаще всего выдавали инвалидам Великой Отечественной. У меня дед был ветераном той войны. Боевые ордена имел. И тоже подорвался на мине. Это у нас, получается, чуть ли не семейная традиция, – засмеялся Вадим. – Так вот ему ампутировали ногу на уровне бедра. Взамен выдали деревянный протез, который не гнулся в колене, с огромной гильзой, с поясом на ремнях. И весил он килограммов пятнадцать. Прикинь, а! После ампутации я сразу деда вспомнил с его деревяшкой. Боялся, что и у меня такой будет. Но сейчас их можно только в музее да в старых фильмах увидеть.

Разговоры с Казаркиным хоть и вызывали у Сенчукова иногда внутренний протест, несогласие, но в целом действовали успокаивающе, производя, по словам Реутова, психотерапевтический эффект. А услышанная от Вадима новость о бионических протезах Витька и вовсе возбудила.

Слушая Казаркина, Витьку́ тоже стало казаться, что, стоит захотеть, проявить упорство и волю, что-то преодолеть на пути, и у него могут появиться сдвиги в лучшую сторону. Нет ног и руки, так делают же протезы! И, оказывается, очень даже современные.

Он и Любимцевой мечтательно так и с прозрачным намеком сказал:

– Вот сделают мне хорошие протезы…

– Да хоть бы вообще какие-то сделали! – тут же охладила его пыл Светлана. – Протезисты к тебе даже с примерками еще не приходили!

– Правда! – удивился Сенчуков. – А почему?

– Потому что потому, что кончается на «у», – невесело усмехалась Светлана. – Наивный ты все-таки пацан, Витек. Давно пора догадаться, что все упирается в «наш – не наш». Госпиталь военный, а ты лицо гражданское, значит, «не наш», поэтому первоочередное и главное внимание и в лечении, и в протезировании участникам и ветеранам боевых действий.

– А как же я?

– А тебе, мальчик мой, по остаточному принципу, крошки с военного стола. Протезы тем более. Штука очень затратная. Потому и не спешат с твоими протезами. И дорого, и сложно. Не веришь? Спроси хоть у Сережи Реутова, хоть у Радкевича, да хоть у самого начальника госпиталя. Скажи спасибо командующему, что такой замечательной коляской одарил! А то бы до сих пор катали тебя в том старом катафалке…

Витек, поймав начальника отделения хирургии в коридоре, действительно спросил, когда начнут заниматься его протезами, и будут ли они у него, как у Казаркина, бионическими.

Радкевич, не ожидавший таких вопросов от Сенчукова, с минуту откашливался, собираясь с мыслями, потом все-таки начал объяснять ему:

– Протезы для тебя, Витек, в принципе, очень сложные. Парная ампутация выше колен. Значит, потребуются искусственные коленные суставы. То же с левой рукой, ампутированной по самое плечо. Нужен будет искусственный локтевой сустав. Все это и технически, и технологически изготовить непросто и дорого. На три твоих протеза, Витек, а тем более бионических, потребуется до восьми миллионов рублей. Цена хорошей машины. Так вот, если мобилизованному Казаркину (а он по статусу военнослужащий) его протезы финансирует Министерство обороны, то кто будет платить за твои? Ты – лицо гражданское. Разве что, как и с коляской, командующий поможет? Хотя с такой коляской по большому счету, тебе и протезы не очень-то нужны. Но вопрос решается… – поспешил успокоить начальник хирургического отделения, не уточнив, правда, как именно решается, и с еще большей поспешностью пошел прочь.

Общаясь с Казаркиным, Витек не забывал о Вергилии. Они по-прежнему виделись практически каждый день, разговаривали на разные темы, в том числе и литературно-поэтические, но их разговоры, направляемые Волченковым, становились все более практичными, деловыми и целенаправленными. Да и встречи их одними только разговорами не ограничивались.

«Чего воду в ступе толочь?» – говорил Юрий Никитич и нагружал Витька «практическими заданиями»: то текст просил изладить, в котором требовалось описать какой-нибудь товар, продукцию предприятия или нечто в том же роде, а то и стих рекламный сочинить. Все это Сенчукову неплохо удавалось, и Волченков стал оплачивать его работу.

Витек радовался. Но не деньгам. Они, в принципе, здесь, в госпитале, были ему не нужны. Другое дело, что этот небольшой, но свой заработок поднимал Витька в собственных глазах и в какой-то степени приглушал, лишал остроты ощущение никчемности, с которым он жил после ранения.

Однако аналитические, рекламные и им подобные тексты не были главной заботой Волченкова, а с ним теперь и Сенчукова. Друзья-компаньоны заняты были прежде всего воплощением идеи блога о СВО. Вергилий разработал подробный, на месяцы вперед, план, в котором намечал рассказывать честно, непредвзято не только о боевых действиях, героях СВО, но и о проблемах операции, в ходе которой наряду с отвагой, самопожертвованием немало халатности, разгильдяйства и даже предательства. Сенчукову в этом блоге отводилась роль помощника и соведущего. Витьку́ это доверие льстило, и он старался.

Задействован Сенчуков был еще в одном проекте, связанном с Вергилием. Библиотекарша Анна Романовна задумала устроить творческий вечер Волченкова. Тот согласился, но с условием, что и Сенчуков примет в нем участие.

– Но я же не пишу стихов! – испугался Витек.

– Прочитаешь что-нибудь из стихов Юрия Никитича, – сказала Анна Романовна. – Можешь Блока добавить, параллели провести. Детали мы еще обсудим.

– Давай, давай, – подзадорил Волченков, – ты же классно читаешь! Я бы лично очень хотел услышать свои стихи в твоем исполнении.

После такого заявления Витек устоять уже не смог…

А между тем в палате № 308 стало намечаться еще одно событие. Явно неординарное. Жору Яресько стала посещать девушка. В палату она не заходила, но в вестибюле и холлах госпитальная общественность фиксировала ее неоднократно. А Чумичев, ставя об этом в известность Сенчукова, нарисовал и словесный портрет Жориной пассии.

– Может, это его жена?

– Нет, о жене я бы знал. Мы ж давно знакомы. Ни о какой жене он мне не рассказывал.

– И о девушке не рассказывал?

– В том-то и дело! Я бы точно знал.

– Почему-то скрывал?

– Явно! Но зачем от своих-то?..

– Так давай его и спросим. Чего гадать?

– А давай! – согласился Чумичев. – Только когда Казаркина рядом не будет. А то начнет опять морализировать.

Когда Казаркин отправился на очередную процедуру, Чумичев с Сенчуковым приступили к «допросу с пристрастием».

– Ходят слухи, что ты, Жора, девушку завел, – вкрадчиво начал Женя.

– Кто сказал! – встрепенулся Яресько.

– Откуда слух пошел, мы не знаем, но весь госпиталь об этом только и говорит, – подтвердил Витек.

– Даже по «ящику» прошла информация, – соврал Чумичев, – что герой СВО Георгий Яресько нашел себе в свободное от войны время вторую половину и готовится связать себя брачными узами.

– Это она готовится, а не я! – стал открещиваться Жора.

– А вот с этого места поподробнее!

– Да че там!.. – расстроенно махнул рукой Жора. – Она наша, местная. На том же, мебельном комбинате, где и я, работает. На СВО меня провожала, слезы проливала. В общем, как бы девушкой моей была. Но я, когда уходил на войну, не предполагал, что у нее все так серьезно. Я как-то проще и легче к этому относился. А она ждала, эсэмэски мне в госпиталь присылала с любовными признаниями. Но я после ранения не откликался.

– Что так? – удивился Женя.

– Боялся.

– Чего? – удивился теперь Сенчуков.

– Я думаю, Витек, тебе это понятнее многих других будет. Когда расставались, она меня видела целым, невредимым, на своих двоих. А каким встретит сейчас? Это все, сразу от ворот поворот! Так ведь?

– Я не знаю, Жора… – замялся Витек. – Но, наверное, ты прав.

– Вот! Поэтому до последнего не хотел говорить ни ей, ни родственникам о том, что со мной на самом деле. Финтил, как футболист: то на плохую связь ссылался, которая не дает нормально поговорить, то на занятость, то даже на некую «военную тайну», не позволяющую разглашать… Но Юля, невеста моя, почувствовав неладное, пригрозила, что все расскажет моей матери, если я, наконец, не признаюсь, что на самом деле происходит. Пришлось признаваться.

– Ну, и…

– Веришь, нет, думал, сразу от меня откажется. А она, когда я ей по телефону обрисовал ситуацию, бросив все, примчалась ко мне и заявила, что никогда ни при каких обстоятельствах меня не покинет и будет со мной до конца жизни. Даже жилье в Москве сняла, чтобы чаще меня в госпитале навещать.

– И ты, Жора, после этого растаял, как конфета…

– Тебе, Жека, хорошо говорить. Ты женат, а я никогда женат не был, а сейчас и вовсе калека. И вдруг девушка такое обещает…

– Обещать легче, чем выполнять.

– Поживем – увидим! – бодренько воскликнул Яресько. И добавил уже не так уверенно: – Во всяком случае попробуем!

Сенчуков с Чумичевым полагали, что бракосочетание, как и полагается, состоится в каком-нибудь подмосковном ЗАГСе или даже в одном из Дворцов бракосочетания самой Москвы, куда молодых привезут из госпиталя. И каково же было их удивление, когда вездесущая Любимцева сказала, что церемония в виде исключения пройдет прямо в больничных стенах.

И вот всего через какую-то неделю бурной подготовки свадебный марш Мендельсона возвестил о начале необычного для медицинского заведения события.

Все предшествующие дни Жора страшно нервничал и не мог свыкнуться с мыслью, что он жених. Зато невеста – веселенькая, живенькая, хорошенькая, округлая и мягонькая блондиночка – напротив, в приподнятом настроении, порхала, как только что освободившаяся от стеснявшего ее движения кокона. Накануне свадьбы она уже и в палате жениха чувствовала себя как дома, вызывая косые колючие взгляды Любимцевой.

Свадебная церемония проходила в послеобеденное время в том самом банкетном зале, где отмечали перед Новым годом день рождения Сенчукова. Народу собралось немного, только самые близкие жениха, включая Чумичева, который был еще и свидетелем со стороны Яресько, Сенчукова, Радкевича с Реутовым, Светлану, некоторых других работников госпиталя. Так что места хватало всем. Сюрпризом стало появление телевизионщиков. Не иначе как Лучинецкий расстарался, предположила Светлана.

Пока они возились с аппаратурой, явился начальник госпиталя, придерживающий под локоток нарядную средних лет даму – регистраторшу ЗАГСа. Генерал учтиво усадил ее за столик у перегородки. Дама разложила на полированной столешнице свой «инструментарий» для бракосочетания, и церемония началась.

– Добрый день, уважаемые новобрачные и гости! – поприветствовала регистраторша присутствующих бархатным голосом. – Сегодня вступают в брак Зенцова Юлия Сергеевна и Яресько Георгий Николаевич. – И, обращаясь уже непосредственно к ним: – Уважаемые невеста и жених! Сегодня самое прекрасное и незабываемое событие в вашей жизни. С этого дня вы пойдете по ней рука об руку, вместе переживая радости и горести. Создавая семью, вы добровольно приняли на себя великий долг друг перед другом и перед будущим ваших детей. Хочу сказать, что вы необычные молодожены, а очень мужественные и любящие люди, готовые ради любви преодолеть все преграды. Перед регистрацией прошу вас еще раз подтвердить, является ли ваше решение стать супругами, создать семью искренним, взаимным и свободным? Прошу ответить вас, невеста.

– Да! – радостно подтвердила Юля.

– Прошу ответить вас, жених.

– Да, конечно! – поспешно отозвался Жора.

– С вашего взаимного согласия, выраженного в присутствии свидетелей, ваш брак регистрируется. Скрепите своими подписями ваш союз. Прошу!

Юля, не доверяя никому, сама покатила коляску с Жорой к регистраторше, свидетели прошествовали за ней.

Она была в белом платье, ее белокурые, слегка вьющиеся локоны до плеч очень шли ее округлому миловидному лицу. Она вся светилась и казалась Витьку восхитительной. Жених в тон невесте тоже был в белом – белой рубашке с черной бабочкой на шее, но закрытый до пояса больничным (светло-синим в белую полоску) пледом, скрывающим культю ампутированной ноги. Сначала Жора хотел облачиться в военную форму, но Женя с Витьком и ставшей на их сторону Юлей отговорили.

Регистраторша показала указкой в документе актовой записи место, где новобрачные должны поставить свои подписи.

– А теперь в знак любви и верности прошу обменяться обручальными кольцами.

Юля быстро и точно насадила кольцо на палец Жоры, а он трясущимися руками не мог сразу попасть в цель.

Когда Яресько, наконец, справился с непослушным кольцом, регистраторша снова взяла инициативу в свои руки, завершая официальную часть церемонии:

– В полном соответствии с Семейным кодексом Российской Федерации и согласно составленному акту записи о заключении брака, скрепленному вашими подписями, ваш брак регистрируется. Объявляю вас мужем и женой! Поздравьте друг друга. Вручаю вам ваш первый семейный документ – свидетельство о заключении брака. – Регистраторша торжественно передала свидетельство Жоре и сказала: – Сегодня, в этот торжественный день, вас пришли поздравить близкие и дорогие люди, боевые друзья и товарищи и те, кто спасал вас от ран и возвращал вам здоровье. Предоставим им слово!

А дальше пошли поздравления. Первое, естественно, от Лучинецкого:

– Для госпиталя, – говорил генерал, – событие это не менее важное, чем для молодой семьи, хотя бы потому что бракосочетание происходит на его территории впервые за более чем полувековую историю существования.

И желал молодоженам не менее полувека семейного счастья.

Потом старшая медсестра вынесла каравай с солью. Каждый из молодых отломил и отправил в рот по кусочку хлеба. А далее под крики «Горько!» молодожены целовались, и чувствовалось, что на поле боя боец был гораздо уверенней в себе.

Как черт из табакерки, возник вдруг фотограф. Но когда он захотел сфотографировать невесту отдельно, а жениха отдельно, Юля решительно воспротивилась:

– Снимайте нас только вместе!

Родители молодых с обеих сторон наблюдали за бракосочетанием по видеосвязи. Жили от Москвы и те, и другие неблизко, жили небогато, а поскольку все случилось как-то очень быстро и неожиданно для них, то и приехать с такой же оперативностью просто не смогли. Тем более что молодожены в скором времени собирались и сами навестить свои родные края.

Витек с упоением взирал на развернувшееся брачное действо. Ему все нравилось, все трогало и волновало. И сам ритуал, сопровождаемый прекрасной музыкой, и регистраторша, которая умело и красиво вела церемонию, и пожелание молодоженам начальника госпиталя. Витек искренне радовался за товарища. Но в то же время ему было очень грустно. Подспудно он чувствовал, что у него ничего подобного не будет никогда, что такой праздник жизни ему недоступен. Но при взгляде на Жору с Юлей, которая не побоялась связать свою жизнь с калекой, где-то глубоко внутри Витька́ теплилась робкая надежда: а вдруг повезет и ему!

Увлеченный процедурой бракосочетания, Сенчуков не заметил подошедшую Любимцеву. Лишь когда она коснулась рукой его плеча, что-то смахивая, Витек ощутил ее присутствие. Он поднял голову и, будучи все еще во власти происходящего, спросил:

– Света, а ты хотела бы оказаться на месте невесты?

– Нет, Витек, не хотела бы.

Он собрался, было, спросить, почему, но не решился, предвидя ответ. А Светлана сама тут же и объяснила, почему.

– На ее месте, Витек, придется всю жизнь за инвалидной коляской ходить и за ним, как за ребенком, смотреть. Это она сейчас, дурочка влюбленная, в облаках любовных витает, но скоро поймет, какая каторга ее ждет.

Витек насупился, развернул коляску.

– Витек, ты куда? Еще не закончилось, – сказала Светлана.

– Устал я, – глухо отозвался он и опустил руку на подлокотник с пультом.

Медсестра задумчиво смотрела вслед Витьку…

Жора, пока окончательно улаживал дела с протезом, еще дней десять продолжал оставаться в палате. Ежедневно появлялась здесь и Юля, снимавшая квартиру на ближней к госпиталю окраине Москвы. Девушкой она оказалась очень активной, энергичной, голосистой и без меры заботливой. При этом все явнее обнаруживались в ней властность, переходящая порой в деспотичность. Через несколько дней Юля заполняла собой уже все пространство палаты, одним своим присутствием подавляя ее обитателей. Более того, и их, и даже доктора с медсестрой молодая жена Яресько пыталась «строить» и доставала «советами» по улучшению (в ее, далеком от медицины бухгалтерском понимании) условий лечения и содержания больных в госпитале. Но если Реутов, слушая ее, только усмехался в ответ, поблескивая стелами очков, то Любимцева долго терпеть такое беспардонное плюс к тому совершенно дилетантское вмешательство в ее профессиональную вотчину была не намерена. Когда Юля в очередной раз начала высказываться по поводу «правильной» реабилитации раненых и ухода за ними, Светлана ледяным тоном и с холодным стальным блеском в глазах осекла ее:

– Милочка, вы, кажется, ошиблись дверью и перепутали больничную палату со своей кухней. И вообще… – возвысила она голос. – Почему здесь посторонние? Кроме больных, врачей и палатной медсестры никто тут больше находиться не имеет права! А палатная медсестра, между прочим, я, и я отвечаю за порядок в закрепленных за мной палатах. Вы же, милочка, порядок этот грубо нарушаете. Так что позвольте вам выйти вон!

Во время этой своей тирады Светлана настойчиво, то плечом подталкивая, то грудью напирая, теснила Юлю к выходу, пока окончательно не выставила ее из палаты.

Больше Юля в триста восьмой не появлялась. А потом тихо, незаметно, наспех попрощавшись с Чумичевым и Сенчуковым, исчез из госпиталя и Яресько. А Женя глубокомысленно изрек:

– Двум медведицам в одной берлоге не ужиться. И слава богу! А Светка молодец – знай наших! Жорку только жалко. Судьба подкаблучника ему обеспечена…

Место Яресько тоже пустовало недолго. Уже через день после очередного поступления Валентина Федоровна явила палате № 308 новенького – лет тридцати с небольшим, у которого не было левой руки почти до плеча. «Как у меня», – отметил Сенчуков.

Медсестра подвела его к бывшей «плацкарте» Яресько, усадила на стул.

– Вот, миленький, твое место, – показала она на койку, а в это… – она положила стопку свежего больничного белья и фирменную голубоватую с белыми полосками пижаму, – переоденешься. Или сам, или ребята помогут. Заодно и познакомишься. А я пока пойду еще одного устраивать.

Валентина Федоровна ушла. Новичок, никак не отреагировав на ее слова, неподвижно сидел на стуле, упершись отрешенным взглядом в противоположную стену.

– Привет, братан, добро пожаловать в наши хоромы! – сказал Чумичев. – Давай знакомиться. Я – старший по палате, Евгений, – протянул он руку. Новичок даже не шелохнулся. – Ау, пацан, выходи из ступора! – потряс его Чумичев за здоровое плечо.

Новичок очнулся, мутным взглядом непонимающе огляделся.

– Где я?

– В госпитале, – сказал Чумичев.

– Меня перевели в другую палату? Здесь все не так, как в моей.

– Тебя перевели в другой госпиталь. Я так понимаю, из эвакуационного.

– Нет, с нулевки меня эвакуировали сначала в полевой госпиталь, а уж потом в Ростов.

– Все правильно, мы все тут, – обвел Чумичев палату, – через ростовскую сортировку прошли.

– А сейчас куда я попал?

– В подмосковный военный реабилитационный госпиталь, братуха. Здесь тебя будут долечивать и протез ладить, – пояснил Евгений, а Казаркин, кивая на культю новичка, спросил:

– Мина?

Тот помотал головой и, испуганно оглядевшись, с трудом выдавил из себя:

– Нет… Это «три топора»! Снаряд недалеко разорвался. Пацанов наповал, а я вот…

И тут же без всякой паузы и перехода вдруг истошно заорал, трясясь всем телом так, что, наверное, упал бы со стула, не придержи его вовремя Чумичев.

Одновременно с его воплями в палату вбежали Реутов с Валентиной Федоровной и вместе с Евгением стали успокаивать бойца. Он сопротивлялся, вырывался. До тех пор, пока не уловил на себе внимательный взгляд Сенчукова, наблюдавшего за ним. Он сразу прекратил истерику, поднялся со стула и подошел к Витьку. Ощупав его культи, сказал:

– Тоже?!

– Тремя «топорами» сразу! – вздохнул Витек.

Новенький протянул руку:

– Валера!

Представился и Витек. И попытался ободрить новенького:

– Возьми себя в руки, братан, и держись.

И сам себе удивился. «Братан» был раза в два старше него, но Витек сейчас не ощущал разницы в возрасте. Напротив, чувствовал себя более опытным и умудренным, имеющим моральное право на такие слова.

Сенчукову в последнее время вообще стало казаться, что, чем дольше находится он в госпитале, тем быстрее стареет, проживая в каком-то опережающем обычное течение времени темпе.

Валентина Федоровна повела успокоившегося Валерия на ужин. А Витек спросил Реутова, отчего мужик этот такой нервный.

– Из-за прогрессирующего посттравматического стрессового расстройства. «Снарядный шок» по-другому, – стал объяснять Реутов, вспоминая разговор с Элеонорой Викентьевной. – Это психическое состояние, которое возникает после травмирующего события на войне или в других экстремальных ситуациях, приводящее к сильному страху, тревоге и чувству беспомощности. Расстройство это может повлечь навязчивые воспоминания о том, что случилось с ним, нарушение сна и ночные кошмары, а еще чувство отчуждения от окружающих. Целый, в общем, букет последствий. Этот самый шок и у тебя был.

– Я не помню, чтобы меня колбасило, как этого Валеру. Хотя… о тех первых днях почти ничего и не запомнилось.

– Вот-вот. И у этого парня… – Реутов заглянул в блокнотик, который всегда был при нем на обходах, – Сергиенко Валерия, стрессовое расстройство через некоторое время пройдет, и он перестанет столь обостренно воспринимать с ним случившееся, то есть…

– Травмирующее событие, – подсказал Сенчуков.

– Да именно!

– Или не забудет никогда, потому что такое невозможно забыть! – заключил вдруг Витек.

Реутов только молча вздохнул и отвел глаза.

Ночью Сергиенко не давал палате спать. Ему снилось, наверное, что-то страшное, быть может, тот самый снаряд американской гаубицы, взорвавшийся недалеко от него. Валерий вскакивал с койки, громко кричал, ругался, что-то у кого-то требовал. Даже привыкший за длительное пребывание в госпитале ко всему Чумичев не выдержал, встал с постели и, включив свет, подпираясь костылем (ночью он отдыхал от строптивого протеза), поспешил к «буяну», все тело которого дергалось, ходило ходуном, а тики и спазмы искажали лицо.

– Ты что, братишка? Сейчас дежурных врача с сестрой позову…

– Не надо, никого не надо! – снова перешел на крик Сергиенко.

От его воплей слетели остатки сна и с Витька́. Он принял на своей «плацкарте» вертикальное положение и позвал Сергиенко:

– Валера, подь сюда!

Тот мгновенно замолк, словно кто-то отключил невидимый рубильник, улыбнулся Витьку и послушно подошел к нему.

– Успокойся, Валера! – усадив Сергиенко на стул возле тумбочки, с теплотой в голосе сказал Витек и, как маленького, стал гладить его по голове и плечам. – Ты не там, ты здесь, в госпитале. А здесь все хорошо и спокойно.

Говорил что-то еще в том же духе. Сергиенко расслабленно слушал Витька́ с умиротворенной улыбкой, согнавшей с лица болезненную мимику. Наконец, глубоко вздохнул и, схватив уцелевшую руку Витька́ крепко прижал ее к своей щеке.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Сенчуков, когда Сергиенко окончательно пришел в себя. – А теперь баиньки!

Сергиенко вернулся к своей койке. Едва коснувшись щекой подушки, возмутитель спокойствия тут же уснул, как убитый.

– Ну, ты, Витек, даешь! – восхитился Чумичев. – Психотерапевты нервно курят в сторонке!

Сергиенко в дальнейшем не раз еще проявлял свой «посттравматический синдром»: то сидел, часами упершись взглядом в стенку, погруженный в свои мысли, то в истерике начинал рвать на себе одежду; и снова в кошмарных снах кричал по ночам или разговаривал сам с собой, когда накатывала на него бессонница.

От любой психологической помощи, как не уговаривал Реутов, отказывался категорически. И только Сенчукова слушался и успокаивался рядом с ним.

Весна в этом году пришла в Подмосковье ранняя. Уже в самом начале марта зазвенела под солнцем капель и стали, оседая, чернеть сугробы.

Лежа на своей «плацкарте», Витек слушал, как звонко щелкают по жестяному подоконнику капли. И казалось ему, что кто-то незримый за окном наигрывает на таком же невидимом ксилофоне бодренькую музыкальную пьеску.

И вспомнилось, как когда-то в разгар весны купили ему, еще дошкольнику, детский ксилофон, на котором, ударяя специальными палочками с шишечками на конце по металлическим планкам, можно было извлекать разные звуки. Мальчугану Вите это было интересно, весело. Звуки ксилофона сливались со звуками весенней капели и ассоциировались с тех пор у Витька́ с приходом весны, которая стучалась в окно и гнала зиму со двора.

Приход весны всегда вызывал у Сенчукова прилив сил и чувств, ожидание чего-то нового, может быть, даже чуда. И, конечно же, не у него одного. Не случайно весна такая лирическая и поэтическая пора! И вспомнилось ему блоковское:

Вспомнилось, но не зашло сегодня Витьку́ мажорное весеннее настроение любимого поэта. Не радовала, не возбуждала, не тешила светлой надеждой, как раньше, нынешняя весна. И ощущалась совсем иначе. Витьку казалось, что это не сосульки, а сердце его, измученное болью, роняет на подоконник кровавые капли. Под звук капели пришла Витьку мысль, что, когда весна, растопив все вокруг, закончится, а сердце его истает до последней капли, закончится и он сам.

Не весенним, заметил Витек, было и настроение Чумичева. Посмурнел, засобирался вдруг домой, в свой Братск.

– Я бы следом за Жоркой слинял, да протезы проклятые не пускают – все никак подогнать по ноге наши мастера не могут, – пожаловался он Витьку́.

– А чего такая спешка? – удивился тот. – Неделей раньше, неделей позже, что от этого изменится, когда ты здесь уже почти год?

– Так-то оно так, – согласился Чумичев. – Но есть нюанс. Сдается мне, что моя ненаглядная супружница хочет от меня свинтить. Если уже к кому другому не успела перебежать, пока я тут прохлаждаюсь.

– С чего ты взял?

– А телефонные разговоры с ней наводят на такую мысль. Что-то недоговаривает, темнит, а от прямых вопросов увиливает. Как у змеи, ног не найдешь.! Чую, что-то не так. Надо на месте разобраться.

– Может, Жека, это тебе показалось. Из-за плохой связи, например, помех. Все-таки отсюда до твоего Братска пять тысяч километров. Далековато.

– Нет, Витек, не кажется. У меня чуйка хорошо работает. Надо разобраться, да поскорее.

В середине марта, уговорив начальника хирургического отделения, Чумичев уже был готов к выписке. На прощание они с Витьком уединились в одном из холлов.

– Ты, Жека, там у себя аккуратней, а то…

– Не боись, Витек, все будет хоккей.

– А дальше?

– Дальше вернусь на комбинат, к прежней профессии. А там как получится. Мне проще. Тебе вот куда возвращаться, братишка?

– Некуда. Попробую при госпитале остаться.

– Попробуй, только вряд ли… Ладно, не будем о грустном. Давай лучше номерочками телефонными обменяемся и станем перезваниваться. И не забывать друг друга, помнить, какая у нас тут, в госпитале, сложилась славная семья. Теперь ты последний из нее остался. Держись, братишка, держись…

Часа в три пополудни Чумичев уезжал. Витек проводил его до парадного. Женя наклонился, они обнялись. Витек чувствовал, что вот-вот заплачет.

И он заплакал, когда Чумичев скрылся за входными дверями. Вестибюль был пуст, и Витек не сдерживал слез.

Нового поступления не было недели две. «Война, что ли, закончилась!» – смеялись раненые. Все это время «плацкарта» Чумичева пустовала. Оставались в палате еще двое «новоделов», как называл новичков Говоров, но Сенчукову было рядом с ними нестерпимо одиноко. Валера то и дело «слетал с катушек», Казаркин утомлял своей поучающей болтливостью. Витек старался как можно меньше находиться в палате.

Он продолжал исследовать госпиталь. И даже с позволения Радкевича иногда покидал стены главного корпуса: накинув на плечи оставленный кем-то из прежних обитателей палаты бушлат, выкатывался на прилегающую территорию, где тоже находил немало интересного.

Так, в ее глубине Витек обнаружил два любопытных хозяйственных объекта: газовую котельную и мастерскую.

Обогревали госпиталь два молодых еще мужика в камуфляже. У одного не было до колена правой ноги, у другого по самое плечо левой руки. «Но если мы встанем рядом и сомкнемся плечами, то вполне потянем на одного целого, со всеми конечностями человека», – смеялись они. Инвалидами они стали, как и множество других участников боевых действий, угодив под минометный обстрел. Пройдя курс реабилитации в госпитале, были комиссованы, но домой не вернулись. Жены к этому времени их бросили, прибрав совместную жилплощадь и полагавшиеся бойцам выплаты, нашли других мужиков. Тогда оба попросились остаться при госпитале обслуживать только что отстроенную газовую котельную.

А в небольшой мастерской на хоздворе, обслуживавшей нужды госпиталя, работали (и тут же жили) Егорыч и Федотыч – мужики без возраста и прописки, редко трезвые, зато мастера на все свои золотые руки. Схожие внешностью и ухватками, как те «двое из ларца, одинаковы с лица», они то ли родственниками друг другу приходились, то ли просто закадычными друзьями были.

Витьку́ нравилось бывать у них, наблюдать, как умело и красиво они работают. И снова вспоминался отец, который, когда был свободен, всегда что-то мастерил и Витька́ наставлял: «Мужик все должен уметь делать своими руками». И не просто наставлял, а и учил многому из того, что сам умел. Владеть, скажем, слесарным и столярным инструментом, починить при надобности электропроводку, утюг, плитку, другие бытовые электроприборы, побелить-покрасить в комнатах стены, потолок, оконные рамы, пол и двери. Если отец затевал в доме ремонт, то с малых лет его помощником непременно был Витек. Он этим очень гордился, и грязные ремонтные работы были ему только в радость.

Но сейчас, в незавидном положении обрубка, лишенного трех из четырех (да и той усеченной) конечностей, Витек в полном бессилии что-либо изменить мог лишь констатировать очевидное: какой теперь ему прок от отцовой «мужской» науки, если нет возможности применить ее в деле?

Когда Витек поделился с ними этой своей печалью, Федотыч сказал:

– Ты сначала попробуй! Мастерство и навыки, если они есть, конечно, не пропьешь и не потеряешь.

А Егорыч согласно кивнул.

И Витек решил последовать их совету. Зайдя в следующий раз в мастерскую, он попросил мужиков дать ему напильник и какую-нибудь железку, чтобы для тренировки обтачивать ее.

Мужики просияли, бросились выполнять просьбу.

– Вот! – положил Федотыч через пару минут на верстак рядом с тисками несколько разного размера и вида насечек напильников. И добавил: – Пробуй!

Егорыч кивком головы поддержал напарника.

Витек взялся за напильник. Удерживать его одной рукой в нужном положении получалось плохо. Напильник вырывался из ладони с оставшимися двумя пальцами, падал на пол. Мужики быстренько возвращали его на место. Витек брался за дело сызнова, но очень быстро все повторялось. Напильник словно издевался над ним. Мужики украдкой вздыхали, глядя на мучения Витька́.

Наконец, устав бороться со строптивым инструментом, Витек в сердцах швырнул его на верстак. Губы его дрожали, он чуть не плакал.

Егорыч успокаивающе похлопывал шершавой заскорузлой рукой по спине, а Федотыч изрекал:

– Ниче, привыкнешь. Человек, бляха-муха, ко всему привыкает. – И добавлял ни с того ни с сего: – Ты только, Витек, пить с горя не начинай. Не пытайся этим делом, – щелкал себя Федотыч по кадыку, – спасаться. Это все равно что из огня да в полымя, от одной беды другой укрываться. Сгоришь быстро синим пламенем.

– Вы же не сгорели, – криво усмехался Витек.

– Ха! Мы мужики взрослые – заматеревшие и проспиртованные. И положение наше с твоим не сравнить. У нас, слава богу, все цело и на месте. А то, что внутренности по объективным техническим причинам не в порядке, не в счет. Поэтому против твоей наша беда – не беда! Да и при деле мы и при месте как-никак. Госпиталь – кормилец наш и кров – спасает. А дело, знаешь ли, человека всегда спасало. Не зря же говорят, что труд создал человека. Так оно и есть. И создал, и назад в обезьяну превратиться не дает.

– А у меня и дела-то никакого за душой нет, – вздохнул Витек.

– Вот это в твоем положении как раз и хуже всего.

Егорыч печально покивал в знак согласия.

Блог, посвященный Специальной военной операции на Украине, Юрий Волченков решил открыть беседой с одним из бойцов ЧВК «Вагнер», проходящим реабилитацию в их госпитале. Его долго пришлось уговаривать, прежде чем согласился. Причину объяснял просто:

– Правдиво врать, Юра, я за свою жизнь так и не научился, а говорить чистую правду широкой публике о том, что там происходит, по разным причинам, сам должен понимать, я не смогу.

– А ты попробуй. Мой блог – это же не канал федерального телевидения. Провокационных вопросов ради хайпа я задавать не буду. Просто честно, насколько сможешь, поделишься своими ощущениями.

На том и порешили.

Чтобы не смущать героя беседы присутствием любопытных, запись на камеру вели за закрытыми дверями банкетного зала, в котором, кроме новоиспеченного блогера, оператора и Сенчукова, никого не было.

Юрий Никитич в очках с массивной оправой, темно-синем пуловере и в тон ему галстуке, гладко выбритый, аккуратно, на пробор, причесанный, выглядел очень импозантно и походил больше на вузовского преподавателя, чем на бойца, прошедшего огонь и воду. Его собеседник в камуфляже своим видом как раз и соответствовал знакомому образу защитника Отечества. Они сели по обе стороны банкетного стола напротив друг друга. Волченков проверил микрофоны, и беседа началась.

– Сегодняшний день для меня особенный, – произнес первые слова Юрий Никитич. – Особенный, потому что именно сегодня, сейчас происходит рождение нового блога – блога, посвященного Специальной военной операции. СВО не обделена вниманием. О ней много информации по телеканалам, в интернете, печатных изданиях. Но по большей части это именно информация в разных формах. Особенность же нашего блога в том, что мы постараемся откровенно и честно рассказывать о том, что происходит «за лентой», и вообще об этом вооруженном конфликте, который давно уже перерос в полноценную войну, показывать ее через видение и ощущения самих участников СВО.

Открывая наш блог, хочу представить одного из героев СВО, штурмовика-инструктора ЧВК «Вагнер» Григория Михайловича Рощупкина, позывной Животновод. Ему 43 года, трое сыновей. Два высших образования: Аграрный университет и Институт переработки нефти и газа. Работал на сибирских нефтепромыслах. Как зоотехник много лет занимался животноводством. А в 90-х трудился в совхозе помощником комбайнера. В армии не служил. Но за плечами военная кафедра в вузе, а после работа по контракту в войсках МВД и МО. С Григорием Михайловичем мы не раз пересекались на полях сражений, хорошо знаем друг друга, поэтому, я думаю, нам будет позволительно обращаться друг к другу на «ты».

Итак, Григорий, начнем. Твое отношение вообще к войне?

– Я, в принципе, против нее. Но война войне рознь. Сейчас мы воюем не с народом, а с теми, кто свой народ губит.

– Что тебя подвигло пойти воевать?

– Там погибли от рук нацистов мои друзья.

– Твое вероисповедание?

– Я верую в то, что бог или боги – это наша земля, реки и небеса.

– Кто в твоей штурмовой группе был?

– Да тоже люди разные: из разных регионов, разных национальностей, веры разной. Мне иной раз казалось, что в одном отряде вся Россия наша представлена. Но при этом не было людей родней и сплоченней. Там парни сражались и за страну свою, и друг за друга. Прискорбно, что многих уже нет.

– У нас в госпитале тоже вся Россия представлена, – сказал Сенчуков и тут же прикусил язык: слова-то ему никто не давал.

– Какой бой тебе, Григорий, особенно запомнился?

– Да на войне все запоминается. Но больше всего почему-то запоминаются не бои, а общение с друзьями, разговоры в редкие спокойные минуты. Даже некоторые сказанные однажды кем-то фразы могут стать этакими знаковыми, надолго врезаются в память. Запоминаются, конечно, и совместные выходы на боевые задания. А еще взаимопомощь, без которой «за лентой» просто не выжить…

– А самый первый твой бой и психологическое состояние в нем?

– Он был короткий. Подошли к противнику близко. Сапер наш прямо-таки свалился украм на головы и накидал им гранат. Следом остальные включились. Долбанули от души, с улыбкой, не жалея боекомплекта. Противник поспешил отступить с позиций, оставив нам прилично трофеев – все новое, производства США. Ну и натовские сигареты со жратвой. А состояние?.. В бою почти все свои действия я совершал на рефлексах. А после боя жуткий стресс. От него у меня более двух часов челюсть была сведена от напряжения.

– Ты пошел на войну добровольцем. Зачем тебе это было надо?

– Этот же самый вопрос задал мне инструктор из ветеранов, когда я впервые появился на учебной базе.

– И что ты ответил.

– Что у меня долг перед Родиной. «А ты понимаешь, – он сказал, – что если сейчас в эти ворота войдешь, то появится у тебя очень большой шанс отсюда не выйти. Совсем». – «Да, говорю, понимаю». – «И на это готов?» – «Готов».

– А на самом деле?

– И на самом деле тоже! Конечно, я понимал, что у меня нет боевого опыта, и мне придется трудно. Но твердо пообещал самому себе стараться изо всех сил. Немного сомневался, а мое ли это? Но как только надел камуфляж, сразу понял – это мое! И я окунулся в среду, в которой мне было комфортно.

– А как ты думаешь, какие причины толкают людей идти в это пекло добровольно?

– Трудно сказать. У каждого они свои. Кто-то на гражданке себя не нашел, кто-то устал от однообразия будней и захотелось чего-то свеженького, какого-нибудь экстрима, а кого-то и банальная ссора с женой подтолкнула. А однажды я слышал, как один доброволец признавался, что он, мол, понял, что всю жизнь делал все только для себя лично, а ничего для других хорошего не делал. И решил творить добро на поле боя. Тоже не худший вариант. «За лентой» даже бывшие «малиновые пиджаки» девяностых попадаются. Встречал я одного такого.

– А эти-то что там делают?

– Мне тоже это было очень любопытно. Даже спрашивал.

– И какой его интерес?

– Именно – интерес! Скучно, говорит, стало, затосковал от однообразия, перемен захотелось, адреналина. А то, говорит, кровь застаивается. Наверное, я думаю, девяностые вспомнил и решил, что похожие времена вернулись. Решил развеяться, молодость вспомнить, кровушку разогнать. Вместо малинового пиджака в «Ратник» облачился и – вперед приключений на свою жопу искать. В общем, народ «за лентой» разный, как говорится, «от гандона до батона».

– А деньги – серьезный мотив добровольно отправиться на войну?

– Для кого-то, наверное, да. Но лично меня всегда удивляет, когда кто-то со всей серьезностью заявляет, что едет воевать исключительно из-за денег, чтобы потом решить какие-то свои материальные проблемы: расплатиться с кредитами, приобрести квартиру, машину купить или обеспечить себе и семье в будущем безбедную жизнь. Слыша это, хочется спросить таких мечтателей: «А вы уверены, что вообще доживете до этих денег, а не станете прежде грузом двести?» Война таких гарантий не дает.

– А идейные и патриотические мотивы? Они имеют место быть.

– Не просто имеют, они краеугольные, самые главные. Вот, скажем, я и пацаны мои штурмы. Не мне судить, как мы делали свою работу: где-то, может быть, лучше, где-то хуже. Но точно знаю одно: мы работали честно и на совесть. Воевали за страну свою и людей, за женщин и детей, за стариков – за все, что нам по-настоящему дорого. Я скажу больше. Нередко бывало так, что человек «за ленту» приходил совсем с другими мотивами, а в боях и рьяным патриотом становился, и ярым противником неофашизма.

– Кем ты был «за лентой»?

– Пулеметчиком и гранатометчиком в штурмовых группах. Больше пулеметчиком. У меня был крупнокалиберный пулемет «Утес». Хорошая машинка!

– Что главное для пулеметчика?

– Для пулеметчика и вообще штурмовика главное – скорость. На современной войне нет какого-то надежного укрытия. Не одним тебя калибром достанут, так другим, не пушкой или «Градом», так дроном. Или снайпер снимет. Потому надо двигаться, двигаться, двигаться, постоянно вводя противника в заблуждение, чтобы он не мог понять, откуда ты начнешь работать в следующий раз. Не случайно штурмовики на одной позиции долго не задерживаются.

– Ты сам находил цели или тебя корректировали коллеги-штурмовики?

– Это все взаимосвязано. Пулеметчик такой же штурмовик, но уже с бо́льшим калибром. Мы все в штурмовой группе в одной связке находимся. Это залог победы. Я завишу от штурмов, которые прикрывают меня, когда я меняю позицию. Я прикрываю их, подавляя противника огнем. Мы на радейках передаем друг другу информацию.

– А как у вас с ротацией было? У хохлов, говорят, с этим делом очень плохо.

– Откровенно говоря, и у нас не очень. Как таковой настоящей ротации я и не припомню. Пару раз за два месяца на помывку сходил. Когда Соледар взяли, чуть отдохнули и начали развивать успех. Тут уж не до ротаций было. Как и при штурме Бахмута, который мы два месяца взять не могли. А когда взяли, нас на переформирование вывели. Вот уж там и отоспаться дали, и помыться как следует. А в боях да штурмах какие ротации да помывки?! В полевых условиях влажные салфетки использовали, если были. А однажды трофейным спиртом медицинским разжились. Я полторашку спирта все время с собой таскал для протирки тела и вообще для гигиены. Намочил тряпочку, протерся – и дальше.

– А для этих целей? – щелкнул Вергилий себя по кадыку.

– Что ты! С этим строго было. Как и вообще, не мне тебе рассказывать, с дисциплиной в ЧВК. Да и сам бухать не захочешь. Поддатому и задачу боевую труднее выполнить, и погибнуть гораздо легче – реакция-то уже не та. А, с другой стороны, и искушения не возникает. К тому же служба безопасности в «Вагнере» очень хорошо работает: не успеешь бутылку открыть, как они уже тут как тут.

– А что, по-твоему, на войне самое трудное?

– Да все, пожалуй! На войне не может быть легко. В принципе! Привыкнуть, конечно, можно ко всему, но легче от этого не станет. Особенно тяжело в эмоциональном плане. Все время в страхе, что вот-вот придет тебе конец.

– О чем нужно думать, отправляясь на войну?

– Надо мысленно умереть. Это подготавливает достойно встретить самое худшее.

– А каково состояние бойца, впервые попавшего на передовую?

– Я, например, чувствовал себя животным перед закланием.

– Почему?

– Да потому что страх смерти – это глубинное, это инстинкт самосохранения. И в тебе сидит зверек, который рвет тебя изнутри, скулит, чтобы ты не шел туда, откуда можно никогда не вернуться.

– Это ощущение характерно только для тех, кто не нюхал пороху?

– И те, кто сидит в окопах, и те, кто штурмует, и только прибывшие «ботаники» одинаково «пахнут страхом». А смерть чувствует настроение солдат и тех, кто парализован страхом или паникует, забирает первыми.

– Тогда как преодолевать на войне страх?

– Мне трудно сказать. Я вообще-то шел на войну не умирать, а для того, чтобы победить и потом жить. Ведь за плечами у меня семья и Отечество. Ну, а самый большой для меня страх, который всегда со мной, – это остаться лежать неприбранным с поля боя. Как правило, укры после первого налета ожидают эвакуационную группу и накрывают ее новыми ударами.

– Знаешь по собственному опыту?

– Как сказать… От очень тяжелых ранений Бог отвел меня. Зато контузий целый букет. Но к контузии, сам знаешь, как к полноценному серьезному ранению наш брат не относится. Скорее, как к простуде с насморком. Ну, поблевал, не поспал денек-другой – и дальше! Серьезно начинаешь относиться, когда здоровье уже явно просело. Уже в местном госпитале видишь, что одна твоя нога более чем наполовину потеряла чувствительность. Но все думаешь, что сделают какую-нибудь блокаду и отправишься обратно в часть. На то и я рассчитывал. Но из Луганского госпиталя меня вместо «передка» еще с семью ранеными эвакуировали срочно в Россию.

– Тогда отчего, на твой взгляд, зависит выживание на этой войне?

– Оно зависит, на мой взгляд, от трех составляющих. Это выносливость, голова и характер. Но если у тебя нет выносливости, то остальное не работает никак. Ты должен быть выносливым, потому что шагать по десять километров, когда за плечами тридцать-пятьдесят килограммов, без выносливости никак. Потом в условиях войны ты не только ходишь или бегаешь, ты ползаешь по-пластунски, перемещаешься на карачках, у тебя постоянно падения, перекатывания, подскоки. Сплошная аэробика. И если ты к этому не будешь готов, ты быстро умрешь.

– А психологические факторы?

– С этим вопросом лучше к военному психологу обратиться. Но по мне, сугубо гражданскому человеку воевать – как заново родиться.

– Что было твоей главной личной целью на войне?

– Выжить!

– Выжить?

– А что ты так удивляешься? Если не выживешь, то о других целях и задачах и говорить не придется. Как и о Победе в целом.

– Ну, хорошо, выжил человек на войне. А дальше? После возвращения с нее возникают проблемы. И, наверное, одна из самых больных – куда деть «себя настоящего», каким ты увидел себя на войне? Проблема осложняется тем, что в мирной жизни свои правила, подчас несовместимые с военными, бытовыми. И это часто «срывает голову».

«А и правда, куда? – подумал Витек. – Если уж у воевавших от этого едет крыша, то что говорить про таких, как я, случайно попавших под раздачу!»

– Как оцениваешь уровень подготовки противника, его мотивированность?

– Хорошо поначалу готовили, и экип у них суперский. Наши всем у них разживались, когда позиции захватывали: «плитники»[24], шлемы, аптечки и особенно ботинки ценились. Насчет мотивированности – не знаю… Они чаще бежали от нас. На позициях оставались только самые упертые. Вот те действительно мотивированы были.

– Что ты чувствовал, стреляя в людей?

– Ты можешь расценивать мои слова как угодно, но я чувствовал лишь отдачу оружия. Я знаю про гуманизм, что это одна из главных человеческих ценностей. Но знаю и другое: знаю, что там, в бою, жизнь человеческая очень часто совершенно ничего не стоит, поэтому, нажимая на спусковой крючок, ты не чувствуешь НИЧЕГО. Разве что азарт от попадания в цель.

– Но тогда возможен ли на войне гуманизм вообще?

– И даже необходим. Только, как и во всем, необходимо очень точное чувство меры. Милосердие не должно становиться камнем преткновения в выполнении боевых задач. А это у нас, к сожалению, часто происходит.

– Чем отличается современная война от прежних, от Второй мировой прежде всего?

– Я на той войне не был, но, думаю, сильно отличается. Идут военные действия, каких еще не было в истории. Нынешние войны в очень большой степени войны технологические. Огромное значение имеет артиллерия, которая постоянно совершенствуется. Новые виды вооружений появились: беспилотники, например, которые стали страшной силой, или «умные» авиабомбы, огнеметные системы, РЭБ… Но все-таки убежден, что главным на войне, ее стержнем, умом, духом, чем угодно, остается человек. И никакой робот его полностью не заменит.

– Часто можно услышать, что война учит.

– Передовая – не место для учебы. Там сразу включаться надо: действовать и выживать.

– Что самое главное в военном деле?

– Мозги. Думать «на передке» надо обо всем, иначе погибнешь. Приказ получил – соображай, как лучше его выполнить.

– А военная романтика?

– Она начинает таять после первого же выстрела, а уж когда по тебе в течение нескольких часов плотно работает арта, исчезает бесследно и навсегда.

– Как война влияет на человека, в ней участвующего?

– Да по-всякому. Дело очень индивидуальное. Зависит от восприятия войны. Кто-то, пройдя через ее горнило, не теряет адекватности, а иному достаточно услышать свист пули над ухом, чтобы остаться на всю жизнь заикой. А бывает, что даже ребята с военным опытом и знаниями не всегда выдерживают давление войны. Меняется само видение жизни. По крайней мере, когда возвращаешься с войны на гражданку, все бытовые проблемы кажутся несущественными. Но главное, на мой взгляд, «за лентой» очень быстро становится понятно, что ты сам собой представляешь и чего сто́ишь.

– А какие-то свои, особые правила или нормы в войне существуют?

– И это также зависит от ее восприятия и отношения. Есть на войне свои беспредельщики. Те же нацики, которые любят мирным населением как живым щитом прикрываться. Но на честной войне следует придерживаться определенных принципов. Как говаривал наш комбат, «на войне нельзя убивать просто так: ни кошку, ни собаку, ни тем более человека. Если делаешь что-то по прихоти, будь готов, что судьба тебе это бумерангом вернет».

– Кем ты видишь себя после победы?

– До нее надо еще дожить. А вообще один из важных пунктов смысла существования любого «правильного», воюющего за правое дело бойца звучит примерно так: «Оставить после себя жизнь и поставить ее на ноги». Поэтому вижу себя мужчиной, с которым рядом прекрасные жена и дети.

– И как, Витек, тебе наш первый «блин» – сильно «комом»? – спросил Волченков после записи.

– Совсем не комом! Мне было очень интересно. Григорий Михайлович о таких важных вещах говорил!

– Слава богу! – повеселел Юрий Никитич. – Лиха беда начало, а мы себя еще покажем? Правда, Витек?

– Обязательно, Вергилий, но сначала тебе надо отдохнуть. Ты неважно выглядишь.

– А, – беспечно отмахнулся, но тут же посерьезнел Волченков. – Лучше послушай из последнего:

– А стих как называется? – холодея от предчувствия, спросил Витек.

– «Ухожу», – помявшись, ответил Юрий Никитич.

– С чего такое упадочничество, Вергилий? – возмутился Сенчуков. – Мне все время внушаешь, что держаться надо, бороться, а сам…

– Неважно в последнее время чувствую себя, Витек, – признался Волченков. – Под ложечкой болит. Боль то накатит, то отпустит, то опять… Словно кто там ворочается и наружу пытается выбраться. Наверное, еще один осколок дает о себе знать.

– Так надо срочно лечащему доку сказать.

– Да не привык я паниковать заранее. Может, и нет ничего серьезного. Подожду еще пару деньков, а там видно будет.

– Смотри, Вергилий, дождешься! – строго сказал Витек.

– Да ладно… Что будет, то будет. А смерти я, Витек, не боюсь. Я прожил полнокровно, ярко, как и хотел. И, как мог, помогал и защищал в том нуждающихся. Войны, в которых я участвовал, могут служить подтверждением. А еще меня признали поэтом. Вот-вот выйдет моя первая книга – из издательства сообщили, и меня приняли в Союз писателей.

– Да ты что! – обрадовался Сенчуков. – Поздравляю! Вот это новости! А ты хандришь.

– Не обращай внимания, Витек. Чуток расслабился. Отдохну немного и запись сегодняшнюю внимательно просмотрю на предмет очепяток. Потом в интернет выложу.

А на следующий день Любимцева ошарашила Витька́ известием, что их с Реутовым отправляют на СВО.

– Зачем?

– На смену тем медикам в военно-полевых госпиталях, кто давно воюет. Ротация.

– Вы с Сергеем Александровичем и так в военном госпитале работаете. Кто ж вас отпустит?

– Уже отпустили. Приказом Министерства обороны. Пройдем короткую подготовку работы в полевых условиях и…

– А отказаться нельзя?

– Приказы не обсуждаются, а исполняются. Да и зачем отказываться? Я давно хотела «за ленту». А то закисла тут совсем. Хоть душу проветрю, от мусора, накопившегося в ней, очищусь.

– Но там же опасно!

– И пусть. Я девушка рисковая. Люблю, чтоб иногда было на грани. Пацаны же рискуют!

– Они – бойцы!

– Я, к твоему сведению, тоже военнообязанная.

– А если вдруг, как и я, останешься без рук, без ног? – вырвалось у Витька́.

– Как ты? – Светлана, впилась в него взглядом, словно увидела впервые, и неожиданно засмеялась: – Тогда попрошусь обратно в наш госпиталь, и будет в нем два обрубка – мужского и женского пола. И образуем мы первую и единственную в мире супружескую пару обрубков. У нас пойдут дети – обрубчики или обрубчата, как кому нравится. Станем знаменитыми, будем мелькать по «ящику», в интернете, вести блог «Обрубленное счастье»… – веселилась Любимцева.

С минуту Сенчуков хмуро наблюдал за ней, потом с обидой оборвал:

– Не вижу ничего смешного. Ты просто не понимаешь, каково на самом деле быть обрубком, особенно когда в таком положении женщина.

– Ну, почему же, – сразу посерьезнела Светлана. – Лучше сразу смерть. – И честно призналась: – Я бы такой жить дальше не смогла. Сама бы себя на тот свет отправила!

– Каким образом?

– Нашла бы способ!.. Ой, что я несу?! – спохватилась Светлана. – Витек, не слушай меня, дуру окаянную, не бери в голову. Тебе нельзя об этом думать, никак нельзя! Лучше скажи, благословляешь?

– Какая же ты красивая! – невпопад сказал в ответ Витек, любуясь Светланой.

– Ой, да ладно! – засмущалась она. – Так благословляешь?

– Благословения у батюшки проси. Это по его части, – ушел от ответа Витек.

Сообщил Сенчукову об их с Любимцевой мобилизации и Реутов.

– Я в курсе, – сухо сказал Витек.

Вот уже и март на исходе. Весна все сильней и напористей стучится капелью в окно, гоня просроченную зиму со двора. Снег сошел, оголив курящуюся на солнце испарениями землю. На газонах прочикалась первая травка. От радостного разноголосого птичьего гомона можно оглохнуть.

Выздоравливающие бойцы все свободное время пропадают на улице. Группами и в одиночку бродят они по аллейкам и дорожкам больничной территории, вдыхая полной грудью целительный весенний воздух. Опьяненные им и в предвкушении близкой выписки, раненые, месяцами прикованные к больничным койкам, меняются на глазах. Звонки их мобильников весело перекликаются с птичьим пением. Названивают кто домашним, кто друзьям-знакомым, а кто и зазнобам, и по солнечному выражению лиц «пацанов» и «братишек» невооруженным глазом видно, как поддерживают и окрыляют их эти разговоры в атмосфере пробуждающейся природы.

Витьку́ названивать некому, и весна в госпитале его по-прежнему не бодрит, не вызывает эмоционального прилива. Вместо него подкатывает к горлу, перехватывая дыхание, зависть к светлой радости ребят и захлестывает волна темной тоски.

Радоваться Витьку тоже нечему. Светлана с Реутовым скоро покинут госпиталь, и что с ними будет дальше – неизвестно. Об отце все так же никакой информации. И у Вергилия, по всей видимости, дела неважнецкие. Из палаты не выходит. Витек несколько раз порывался навестить друга сам, но какое-то очень тревожное чувство удерживало его. Палатная медсестра Кира, завидев Сенчукова, сокрушенно вздыхала и спешила по своим делам.

Когда же, наконец, Витек все-таки решился, и ему оставалось только протянуть руку к дверной ручке, дверь палаты Вергилия стремительно распахнулась настежь, и санитары бегом покатили каталку с Волченковым, укрытым простыней, по коридору. Он был без сознания, страшно бледен и громко стонал. Следом выскочили, поспешая за санитарами, Кира с Радкевичем.

– Что с ним? – крикнул, догоняя их, Сенчуков.

– Осколок зашевелился, и, кажется, не один. Срочная операция! – задыхаясь на бегу, плачущим голосом отозвалась Кира. Радкевич на Витька́ даже не взглянул.

Длилась операция долго. Целую вечность, показалось Витьку. Все это время он не отходил от операционной, ждал. Ждал и надеялся на благополучный исход. Чтобы после реанимации они с Вергилием могли продолжить свои дела. Впереди ждали новые выпуски блога, поэтический вечер Вергилия, в котором задействован и он, Сенчуков.

В ожидании конца операции от нервного напряжения, эмоционального перевозбуждения и не отпускающей его тревоги Витек в какой-то момент отключился и провалился в забытье, словно сам оказался под наркозом. Из этого состояния вывели его громкие голоса из операционной и плач Киры.

Витек вскинул голову. Кира, прижавшись к стене коридора возле операционной, плакала навзрыд. Светлана, гладя по плечам, ее успокаивала.

– Света, что?! – воскликнул Витек, холодея от того, что сейчас услышит.

– Потеряли мы Юрия Никитича, Сенчуков, потеряли, – ответил за нее появившийся в дверях операционной Реутов. – Глубоко осколки засели. Больное сердце не выдержало…

А на другой день Кира передала Сенчукову сложенный вдвое листок бумаги:

– Вот, в ящичке тумбочки нашла. Вы же друзья с ним были – возьми.

Витек развернул листок, прочитал:

Прочитал и заплакал. Кира отвернулась, закрыв лицо руками.

Смерть Вергилия стала для Витька́ сильным ударом. Своим примером, отношением к жизни, живительным, поистине отцовским участием в его судьбе Юрий Никитич облегчал, скрашивал тягостное существование Витька́, вселял в него надежду на менее мрачное будущее. Внезапный уход из жизни Волченкова – воина, поэта и душевно близкого, почти родного Витьку́ человека – оборвал эту надежду. Поэтому и воспринял он смерть Юрия Никитича как потерю невосполнимую.

Витек замкнулся, ушел в себя, отрешившись от окружающего, и стал походить на сопалатника Валеру Сергиенко, страдающего синдромом «снарядного шока».

Реутову с Любимцевой и помогавшей им психологу Элеоноре Викентьевне стоило немалых усилий привести парня в нормальное состояние. Придя в себя, Сенчуков собрался на похороны Вергилия. Но когда узнал, что родственники забрали тело Юрия Никитича из госпиталя, чтобы похоронить его на родине, Витьку́ снова стало плохо, что он не смог проводить в последний путь своего старшего друга.

Сенчуков давно уже, еще с прошлого года взял за привычку в дни поступления раненых дежурить в вестибюле, сразу у входа, в надежде увидеть среди них отца. Понимал, конечно, что шансы так же ничтожно малы, как крупный лотерейный выигрыш, но все же теплилась искорка – а вдруг! На своем «посту» Витек и сегодня. Стоит, напряженно всматриваясь в измученные ранами и долгим перелетом лица бойцов. До боли родного, любимого лица снова нет как нет.

Витек тяжело вздыхает и выезжает с помощью часового, придержавшего тяжелую дверь парадного, на свежий воздух. До обеда еще далеко, в палату возвращаться не хочется, и он катит к мастерской, где, знает, Федотыч с Егорычем всегда ему рады. С их помощью он добился некоторых успехов в слесарном деле. Напильники уже не рыскают в руке, не вырываются и не падают, а послушно скребут зажатый в тисках металл. Федотыч с Егорычем одобрительно улыбаются и показывают оттопыренный вверх большой палец. У Витька́ становится хорошо на душе…

По возвращении в палату Сенчукова ждал сюрприз. «Плацкарта» Чумичева была занята. На койке сидел смуглый чернобородый худощавый и довольно молодой еще мужик с ампутированной до колена левой ногой. А правую его щеку пересекал наискось свежий рваный рубец.

– Вот, Витек, и новый поселенец, – сказал Казаркин. – Теперь в палате полный комплект.

Завидев Витька́, новенький впился в него взглядом, словно силился вспомнить, где же они встречались.

– Тебя как звать? – спросил, наконец, новичок, когда Сенчуков перекантовал свое тело из коляски на койку.

– Витек. Виктор Сенчуков, – поправился он. – А тебя?

– Сергей, – отозвался новичок и озадачил новым вопросом: – Витек, а ты сам откуда?

Витек назвал свой городок.

– Точно! И он оттуда.

– Кто? – не понял Витек.

– Тут такое дело… У нас ротный был по фамилии Сенчуков. Николай Ефимович Сенчуков. Доброволец из твоего города. Бывший горноспасатель. – Сергей снова пристально посмотрел на Витька́ и пробормотал: – Прямо одно лицо!.. Не родственник ли?

У Витька́ запершило в горле и в нарастающем волнении заколотилось сердце. Неужто?.. А если просто полный тезка? Случаются ведь и такие совпадения.

– А какой он из себя?

– Говорю, очень вы с ним похожи! А словами описать, пожалуй, и не смогу, не умею, – признался Сергей. И вдруг, вспомнив что-то, бросился к своей армейской сумке. Порывшись, достал оттуда небольшой целлофановый пакет и протянул Витьку́. – Вот…

В пакете были фотографии. Витек сразу узнал их. На одной мама с отцом и Настеной. Снимал сам Витек. На другом фото в центре отец, справа от него Витек, слева Настена. Это снято уже мамой. Фотографировались незадолго до ухода отца на войну. Фотографии слегка поблекшие, но тем не менее неплохо сохранившиеся. Витек дольше, чем на остальных, задержал взгляд на фото, где он рядом с отцом. И вправду очень похожи. Раньше не замечалось. Или просто не обращал на это внимания. Особо привлекла внимание Витька еще одна фотография, где Сенчуков-старший снят с двумя орденами Мужества на груди.

– Здесь он после вручения второго «Мужика», пояснил Сергей. – Прямо на позиции фотали.

– А почему они у тебя, все эти фотки? – спросил Витек.

– Да вот… – замялся Сергей, явно пытаясь уйти от прямого ответа. – Значит, я не ошибся: Николай Ефимович действительно твой отец. Он эти фотографии иногда нам показывал и о семье рассказывал. Любил вас всех очень…

Последняя фраза Сергея Витька́ насторожила. Закралось нехорошее предчувствие.

– А сейчас он где?

– Под Бахмутом мы тогда были. Тяжелые бои шли…

– Почему ты сказал про отца «любил», а не «любит», – перебил Витек. – Что с ним, как он там?

– Уже никак, – мрачно сказал Сергей. – Под артобстрел наши позиции попали. Сразу после награждения. Несколько человек из роты погибли, а нас с Николаем Ефимовичем ранило. Его тяжело, меня полегче. Эвакуационная команда доставила нас в полевой госпиталь. А там, видно, чувствуя, что жить ему осталось недолго, он мне эти фотки и передал. С наградами вместе, которые он снять не успел. Сказал, мне отдавая, а вдруг посчастливится тебе с моим сыном где-нибудь пересечься, ему и отдашь.

– Давно? – почти шепотом спросил Витек.

– Погиб-то? Да уж больше месяца. Я пару госпиталей успел сменить, не считая полевого.

Застонав, Витек стал заваливаться набок к изголовью койки, находившемуся на одном уровне с прикроватной тумбочкой и, если бы не бросившийся к нему Сергей, непременно ударился об ее угол.

– Ты чего? – вернув Сенчукова в исходное положение, обеспокоился Сергей.

– Чего-чего!.. – вместо Витька́, сердито отозвался Казаркин. – Не видишь, сознание пацан потерял. Обморок! Аккуратнее с такими вещами надо, с подходом, а не лупить, будто обухом по башке. Он и так вон какой! В один момент шальной снаряд и самого обрубком сделал, и родных на тот свет отправил. Отец его последней надеждой был. А теперь ни отца, ни надежды…

Казаркин вздохнул и вызвал медсестру. Поднеся ватку с нашатырем к носу, Светлана привела Витька в чувство, повернула на другой бок, гладя по голове и плечам, как маленького, стала что-то успокаивающе шептать ему на ухо. Спина Витька́ под ее рукой вздрагивала, лицо перекатывалось по влажной от слез подушке, и сквозь сдавленные прерывистые рыдания с трудом можно было разобрать: «Один теперь на свете… совсем один остался…»

Продолжая гладить его, Любимцева повернулась к сопалатникам и тоном, не терпящим возражений, приказала:

– Валите отсюда, дайте ему одыбаться! И в ближайшее время не лезьте с разговорами!

И столько в ее голосе было жесткости и металла, что сопалатники поспешили ретироваться.

Давно у Витька́ не было такой тяжелой ночи. Он то проваливался во сне в глубокий с ледяной водой на дне колодец, то выныривал из него мокрый, в холодном поту, и долго не мог снова заснуть. И сны эти больше напоминали фильмы ужасов.

Снился отец, бегущий по какому-то раскисшему черному полю. Следом неслась пузатенькая мина, только что выпущенная из ствола миномета, словно играя с бойцом в догонялки. Погоня была скоротечной. Мина клюнула поле почти у ног отца. Взрыв поднял в воздух столб дыма и огня вперемешку с комьями чернозема и скрыл человека. Витек ощутил, как содрогнулся пол в палате и качнулась койка. А когда рассеялся дым и осела земля, он увидел на краю воронки от мины странное, но очень кого-то напоминавшее ему существо. Витек вгляделся и понял, кого оно напоминает. Да его самого! Правда, было существо крупнее Витька́, явно взрослее, но тоже без ног и одной руки. Такой же, как и он, обрубок. Из голых окровавленных культей, не тронутых еще бинтами, стекала в воронку кровь. Но не хватало существу чего-то еще, очень значимого. Чего, Витек понял сразу, едва снова бросил на него взгляд. У этого обрубка, кроме конечностей, не было… головы! То есть она была, но не на своем, ей полагающемся месте, а на земле у правого бедра. Существо подняло уцелевшей рукой за волосы голову, и Витек с ужасом узнал лицо и голову отца. Голова приветливо заулыбалась и заговорила:

– Сынок, как я рад тебя видеть! Иди сюда, поболтаем! Как там наши женщины?..

Витек попытался что-то сказать в ответ, но изображение стало колебаться, расплываться, пока не исчезло совсем.

Едва придя в себя, Витек начал погружаться в новое сновидение. Он увидел себя, еще целого и невредимого, в родном доме, тоже пока не тронутом взрывом. Все спали. Бабушка постанывала во сне. Настена, свернувшись калачиком, сладко причмокивала губами. Сложив ладони под щекой, мама лежала с умиротворенным выражением лица. Ничто не предвещало грозы. Витек направился к выходу, чтобы вернуться в летнюю кухню поспать еще немного на своем лежаке, и тут же услышал характерный вой, сопровождающий прилет снаряда американской гаубицы. Он стремительно приближался, становился невыносимо пронзительным, грозя оглушить, порвав перепонки. Это продолжалось считанные мгновения. Круто развернувшись, Витек бросился к спящим разбудить их, предупредить об опасности. Не успел! Взрыв тяжелого снаряда моментально превратил добротный дом в горящие руины.

А как же?.. Где они, бабушка, мама, Настена?..

Витек бродил в поисках по тлеющим головешкам, натыкался на обгоревшие клочья матрасов, одеял, чуял запах жженого пера подушек, но никого из троих обнаружить не мог. Витек обескураженно стоял посреди пепелища, пока не услышал:

– Не ищи понапрасну. Они уже там…

Витек испуганно оглянулся и увидел за спиной знакомую по предыдущему сну фигуру с головой и лицом отца. Только сейчас все ее конечности были на своих местах. Кроме по-прежнему головы. Она выглядывала сейчас из-под мышки правой руки. А указующий перст левой был устремлен вверх, словно намекая, что взрыв унес души убиенных туда, в заоблачные выси. Странное существо левой рукой освободило голову и водрузило ее на место. Витек сразу же отметил, что и голова, и лицо совсем не отцовы.

– Но ты, если хочешь, можешь к ним присоединиться. Все равно на этом свете жизнь для тебя потеряла всякий смысл.

– А что для этого нужно? Чтобы прилетел еще снаряд или мина?

– Способов много. Какой сам для себя найдешь.

– А вы кто?

– Вот там, – опять воздело существо перст к небу, – ближе и познакомимся. Только заранее предупреждаю: я – не Бог и не могу жизнь ни дать, ни взять. Но могу многое другое…

Существо закачалось из стороны в сторону волнами, стало расплываться, терять очертания и без следа растворилось в воздухе. Следом исчезло и видение разрушенного дома. А вот вой летящего снаряда американской гаубицы, закладывая уши, преследовал Витька́ до утра, не давая уснуть.

Когда чуть рассвело, Витек решил не вылеживаться в ожидании завтрака, а вставать. Открыв глаза, он увидел Сергея. Тот сидел на краю своей койки и словно ждал, когда Витек проснется. Заметив, что тот уже не спит, Сергей поспешил к нему.

– Ты чего? – удивился Витек.

– Хочу за вчерашнее извиниться. Неудобно получилось… Я не знал, что у тебя… Надо было тебя сначала как-то подготовить…

– Да все нормально, Сергей. В последний год у меня все происходит внезапно, без подготовки. Разве я готовился страшным калекой стать? Или к мгновенной смерти бабушки моей с мамой и сестренкой? Нет, конечно! А оно, видишь, как получилось, разом, в одно касание. А вот с отцом вышло по-другому: я ждал его, но и готов был к самому худшему. Так что ты ни при чем. И правильно, что не стал резину тянуть. Ждать да догонять – сам знаешь…

Сергей благодарно сжал плечо Витька́ и сказал:

– А батя твой мужик был настоящий – смелый, твердый, а главное – надежный. За пацанов наших горой стоял. И берег. Каждой жизнью дорожил. «Она вам еще пригодится», – повторял. – Таким батькой, Витек, нужно гордиться!

Сергей вернулся к своей теперь койке, достал из тумбочки тот самый пакет с фотографиями и протянул Витьку:

– Возьми! Командир почти всегда с собой их носил. Только что не в баню. Теперь они по праву твои. Там еще ордена и документы к ним. Я сначала хотел их в Министерство обороны переправить, но один офицер в «сортировке» подсказал, что по закону награды погибших военнослужащих передаются их прямым наследникам: родителям, супругам, сыновьям, дочерям. И я решил награды тоже придержать, вдруг наследники отыщутся.

Страшно волнуясь, Витек принял пакет.

Фотографии эти Сенчуков пересматривал каждый день. Для Витька́ они оставались хранилищем бесценной памяти об их замечательной семье и мирном добром прошлом, безвозвратно ушедших за грань его нынешнего бытия.

На одном из фото Витьку пятнадцать лет. Он уже рослый крепкий парнишка в синих джинсах и куртке с капюшоном цвета хаки. Они с отцом на рыбалке. Отец и фотографировал. Позже и подписал со значением:

«Моряки говорят: как корабль назовут, так он и поплывет. А у твоего корабля, сынок, имя Виктор, в переводе на русский Победитель. Вот и соответствуй ему в своей жизни, всегда и везде стремись быть победителем!»

– Ох, папочка! – пробормотал Витек почти беззвучно, едва шевеля губами. – Не помогло кораблику победительное имя, которое ты дал. Едва от берега отчалил, ко дну пошел…

Отцовские награды – два ордена Мужества и медаль «За отвагу» – Витек разглядывал с благоговением. Подолгу любовался ими, с трепетом гладил прохладную эмаль на орденских крестах, иногда украдкой поднося их к губам как священную реликвию. Скорбя об отце, он, пожалуй, еще больше гордился им. И страдал в глубине души от того, что награды за героизм, проявленный в битве с врагами, не украсили и его грудь. Он и здесь не успел. Снаряд, выпущенный из «трех семерок», накрыл и изувечил его раньше. И это было очень обидно!

Страшные сны, одолевавшие Сенчукова после известия о гибели отца чуть ли не каждую ночь, заканчивались одинаково приглашением непонятного, но зловещего существа присоединиться к своим усопших родным. Настойчивое это приглашение вызывало тяжелые мысли, и все чаще Витек начинал задумываться о добровольном уходе из жизни как спасении от мук физических и душевных, от безнадеги и потери ориентиров.

И вспоминался Витьку́ странный старик с седоволосой головой и такой же седой окладистой бородой, похожий на Деда Мороза, который пришел в один из его снов. Сопалатники крепко спали. Старик устало присел на стул возле койки Витька́. Он порылся в большой, похожей на армейскую, только такой же белой, как его голова и борода, сумке, достал оттуда и протянул внушительный полиэтиленовый пакет.

– Что это?

– Это бионические протезы, о которых ты мечтал.

– Ух, ты, спасибо! – горячо поблагодарил Витек.

– Не знаю, однако, понадобится ли тебе это чудо протезирования?

– Конечно, понадобится!

– Не знаю, не знаю… – засомневался старик. – Они очень хороши и полезны лишь для тех, кто четко видит себя в будущей жизни. А это как раз не про тебя.

– Почему?

– Видишь ли, юноша, жизнь человека держится, в первую очередь, на таких коренных вещах, как путеводная цель, дело, без которого не может быть его самого, ну и, конечно, любовь. Без всего этого человек пуст, лишен нормального сцепления с миром, земное притяжение плохо держит его, и становится он перекати-полем, которому очень трудно за что-то уцепиться и удержаться. Никакие протезы такого не спасут, не помогут. А ты сейчас как раз из таких. Так что, пожалуй, переадресую я лучше этот подарок Казаркину. Ему нужнее…

И не успел Сенчуков опомниться, что-то возразить, как старик исчез, словно и не было его еще секунду назад. А с ним и пакет с протезами. Витек сел на койке, поглядел по сторонам. Все спят, кто, похрапывая, кто, постанывая во сне. Даже ночных бредней Валеры Сергиенко не слышно. «Приснилось, – вздохнул с сожалением Витек. – Даже взглянуть на чудо-протезы не успел…»

А сейчас, вспоминая тот сон, Сенчуков подумал, что старик прав: он, Витек, действительно пуст и не знает, на что опереться и куда плыть. Путеводная цель не проглядывается. Дела на всю жизнь обрести не успел. Семьи нет – как исконной, в которой он родился и вырос, так и сложившейся здесь, в госпитале, и распавшейся после завершения лечения Говорова, Яресько и Чумичева. Родной отец погиб, а человек, которого Витек полюбил, как отца, и который стал ему лучшим другом, умер на операционном столе. Оставалась еще любовь…

Любовь?.. А было ли это любовью? Он-то, Витек, конечно, влюблен был в Любимцеву до беспамятства. А Света? «Она меня за муки полюбила?» Как Дездемона Отелло? Ага, можно подумать! Уже само сравнение с шекспировским персонажем показалось Сенчукову одновременно и кощунственным, и забавным. Просто поиграла с ним, потешилась, а когда нашла подходящего для семейного счастья кандидата, его, несовершеннолетнего калеку, без сожаления бортанула. «Зайку бросила хозяйка…» А что он хотел? Сам дурак!

Тем не менее все-таки она, Светлана, оставалась последней опорой Сенчукова в его госпитальном существовании. Теперь вот и эта подпорка резко пошатнулась и начала уходить из-под ног Витька́, грозя обрушиться вместе с ним туда, откуда уже нет выхода. Но вдруг задержалась, оставляя Сенчукова в подвешенном состоянии, словно давая ему время и шанс выбраться из гибельной ситуации.

Сенчуков почувствовал это, когда Любимцева, встретив в больничном коридоре, придержала его «колесницу» и сказала:

– Давно, Витек, мы с тобой тет-а-тет не разговаривали. Может, встретимся, как бывало, в известном тебе месте, да сядем рядком и поговорим ладком? А то ведь уеду скоро. И кто знает, что там, на войне будет. Я сегодня дежурю. В общем, жду…

Витек кивнул, стараясь показаться невозмутимым, но его распирало от радости, что любимая женщина снова вспомнила о нем.

На свидание, едва выдержав, Сенчуков отправился за полночь. Не успел он поравняться с процедурным кабинетом, как дверь открылась, и голос Светланы пригласил Витька́ внутрь. Он не заставил себя ждать, а когда заехал, дверь за ним закрылась на ключ. Светлана расцеловала его и пересадила на диванчик.

– Ну, как живешь?

– А то ты не знаешь? Вергилий умер, отец погиб.

– Знаю, конечно, но я не об этом. Я спрашиваю, как ты живешь без меня?

Витек стушевался. Первым порывом было желание уронить голову ей на грудь и посетовать на то, как тяжело и горько ему без нее, как не хватает ее тепла и ласки, ну и, разумеется, как бесконечно он любит ее. Но волевым усилием не сделал этого, а лишь сдержанно сказал в ответ:

– Нормально. А ты? Хотя, что я спрашиваю, у тебя, наверное, все в шоколаде с Реутовым.

– Скорей, тоже нормально.

– А когда «за ленту» отправитесь?

– Говорят, через неделю. Витек, когда я уеду, ты меня будешь вспоминать?

– Буду, – вздохнул Сенчуков.

– У тебя хоть крошечка любви ко мне осталась?

– Тебе этот вопрос я должен задать.

– Конечно, осталась! – обняла Светлана Витька́ за шею и тут же воскликнула: – Господи, как я давно тебя не обнимала!

– А Реутов?

– Что Реутов? Я обоих вас люблю!

– Меня как братишку?

– Не только, Витек, не только.

Сенчуков недоверчиво посмотрел на Светлану.

– Не веришь? А хочешь, докажу? – Она притиснула его к себе, вызывая у Витька́ нервную дрожь. – Помнишь, как мы с тобой в душевой?..

«Помнишь… Да разве такое забудешь?» – подумал Витек, вот и сейчас, чувствуя всем своим существом, как проникает в него даже сквозь одежду ее тело, и ощущая на лице жаркое дыхание и поцелуи Светланы.

– Тогда давай повторим!.. Ты же, помнится, хотел повторить.

Любимцева еще сильнее прижала Витька́ к себе. Одной рукой она продолжала обнимать, а другой, поводив ладонью по его груди, стала расстегивать пуговицы на больничной пижаме.

Боже, как он мечтал все это время о «возвращении», и так, и эдак представляя его себе, и вот!.. В объятиях Светланы, под ласковой ее ладонью, легко расправляющейся с пуговицами пижамы, одурманенный невероятной близостью, Витек поплыл по волнам незримой реки блаженства.

Медсестра расстегнула последнюю нижнюю пуговицу, сняла с Витька куртку пижамы, обнажив его торс, погладила по голой груди… Действия свои Светлана сопровождала какими-то, судя по тону, ласковыми словами, смысла которых Витек уже не понимал. Он окончательно сомлел.

Но когда Любимцева добралась до пижамных штанов, ушитых под размер культей, шутливо оттянула и отпустила их резинку со словами «а теперь штанишки», Сенчуков пришел в себя и отвел ее руку.

– Ты чего, Витек?

– А Реутов?

– Да он ничего не узнает. Все останется между нами, правда ведь?

– Нет, Света, так будет нечестно. Ведь Реутов любит тебя и доверяет. А мы с тобой… Не хочу его обманывать. Он мне ничего плохого не делал, а я ему такую подлянку… Нет, Света, не могу и не хочу. Нечестно! Сергей Александрович не заслуживает.

Любимцева отстранилась от Витька́, встала с диванчика, нервно прошлась по кабинету и, остановившись против Сенчукова, сказала удивленно и обескураженно:

– Вот ты какой! Не ожидала. – Помолчала, глядя на него, как будто увидела впервые, снова заговорила: – Прости, Витек, хотела, как лучше. Через это, думала, ты меня лучше помнить будешь.

– Я тебя и так никогда не забуду, – отозвался Витек и устало попросил: – Помоги в коляску пересесть. Спать пойду.

Но заснуть взволнованному и опустошенному ему долго не удавалось. И ругал он себя, что не использовал предоставленный Светланой шанс, и чувствовал, что по-другому поступить просто не мог.

Через неделю Реутов с Любимцевой отбывали в район боевых действий. Сразу после завтрака они появились в палате № 308. Но не чтобы, как обычно, начать очередной рабочий день, а попрощаться. Из триста восьмой они отправились по другим своим (закрепленным за ними) палатам. Через некоторое время Светлана вернулась, но уже без Реутова, и вызвала Сенчукова. Интуитивно ожидавший этого момента, он уже сидел на изготовку в «колеснице» и немедленно последовал за ней.

Они уединились в пустом в этот час холле.

– Ну, вот, Витек, пришла пора расставаться. Сейчас в Москву, на сборный пункт, а потом – туда!

– Не боишься?

– Пока нет, – пожала плечами Светлана, – ничего страшного еще не увидела.

– А я боюсь… за тебя. И буду ждать тебя целой и невредимой.

– Спасибо, Витенька, дорогой! Я буду стараться, – пообещала Светлана. – А когда вернусь, мы с тобой… у нас будет… – горячо зашептала она ему на ухо, не уточняя, что именно будет, но, запнувшись, смешалась и отвела взгляд.

Витек печально улыбнулся краешком губ этой ее неловкой лжи в его утешение. Он давно понял и принял как безысходную данность, что для него уже ничего не будет, что прежняя привычная его жизнь с прилетом снаряда американской гаубицы М777 закончилась. И теперь он принадлежит иной, как бы потусторонней жизни, вроде бы похожей издали, но с заметной разницей вблизи, где вместо полноценной полнокровной любви лишь жалость или в лучшем случае сострадание, а само это животворящее чувство, как бы стыдясь, обходит его стороной. Да и как иначе! О какой крепкой связи между таким, как он, обрубком, уродом и нормальной женщиной может идти речь? В крайнем случае, если кто сострадательный вдруг и возьмет к себе, как изувеченную в ДТП собаку из приюта, то там его будут поить-кормить, терпеливо обихаживать и поддерживать едва тлеющие угольки его жизни в ожидании, когда он покинет бренный мир. И, чего уж там, совершенно права была Светлана, когда втолковывала ему, неразумному, о невозможности серьезных отношений между ними.

– Света, ты где? – послышался голос Реутова, а следом в холле показался и он сам. – Нас ждут. Машина уже на парах, водитель нервничает и начальники тоже.

– Сейчас, Сережа, сейчас!

Светлана обняла Витька, поцеловала в обе щеки и на несколько секунд задержала свои губы на его губах.

Не пахло от нее привычной смесью больницы и косметики, а пахло чем-то нездешним, но удивительно знакомым.

– Ну, Света! Ждут же!

– Ладно, Витек, прощай! – вскочила она с дивана.

– Лучше до свидания!

– Как получится, Витек, как получится…

Реутов молча пожал Сенчукову на прощание руку и потрепал по плечу. А Витек напутствовал:

– Берегите, ребята, себя и друг друга и возвращайтесь живыми и невредимыми!

Реутов с Любимцевой поспешили к лифту.

Сенчуков подумал проводить их до крыльца, но не стал. Не хотелось начальству глаза мозолить. Да и «сладкой парочке», как ему показалось, было уже явно не до него. Витек тоскливо смотрел им вслед и дико завидовал, что он не с ними.

А когда они скрылись в кабине лифта, Витек вдруг понял, чем непривычно, но знакомо пахло сегодня от Светланы. Да черноземом родного Степного, толстым слоем «черного масла», намазавшего окрестные земли. Начинаясь здесь, в российских степях, черноземная земля уходила за Дон и Донец в глубины Новороссии, а затем и Незалежной, которая тоже была когда-то частью великого и могучего евразийского Союза.

Но не почудилось ли это ему, засомневался Сенчуков и подумал, что если даже и так, то почудилось, наверное, не случайно: пройдет совсем немного времени, и Реутов с Любимцевой на этих черноземах начнут свою новую, смертельно опасную жизнь.

После отъезда Светланы на СВО в душе Витька́ стало так пусто, словно из квартиры по случаю переезда вынесли абсолютно все, оставив лишь голые безжизненные стены.

А жизнь в госпитале шла своим чередом. На смену отбывшим на СВО Реутову и Любимцевой пришли совсем молодые медицинские кадры: лечащий врач Василий Андреевич Коростылев и палатная медсестра Елена Борисовна Буслова, как значилось на их бейджиках. Они недавно окончили свои учебные заведения – он медицинскую академию, она медучилище – и в профессиональном плане еще откровенно «плавали». Что не осталось незамеченным сопалатниками, которые, развлекаясь, донимали молоденького доктора и еще более юную медсестру каверзными вопросами, касающимися лечения и реабилитации специфического контингента хирургического отделения.

По той же возрастной причине и недостаточного знания молодыми кадрами своего профессионального предмета сопалатники, включая самого молодого, но и самого опытного пациента Витька́ Сенчукова, упорно не хотели звать-величать их полным именем. Язык не поворачивался.

Впрочем, в палате днем Витька застать можно было нечасто. Он в свободное от процедур время то в библиотеке пропадал, то в мастерской, продолжая осваивать слесарное дело, а попутно и другие ремесла, а когда снег окончательно сошел и подсохло, пропадал на улице. Но время от времени находил укромный уголок, чтобы, уединившись, без помех позвонить.

Правда, сначала Сенчуков надеялся, что кто-нибудь первым позвонит ему: Говоров, Яресько с Чумичевым либо Светлана с Реутовым. Не звонил никто.

Ладно, Любимцевой с Реутовым в зоне боевых действий могут и не разрешать звонить, рассуждал Витек, а эти-то – Иваныч, Жора да Жека – телефонными номерами обменялись, обещали перезваниваться и молчат, словно и нет их. Устав от ожидания и одиночества, в котором оказался без друзей, Витек решил первым выйти на связь.

Начал с Говорова. Долго не мог дозвониться, наконец, услышал его голос. Связь с Пермью была не очень, поэтому Говоров сначала даже не узнал Витька, а потом удивился, не ожидая его услышать:

– Надо же, Витек! Какими судьбами?

– Так договаривались же связь поддерживать – вот звоню!

– А, ну да, ну да…

Было слышно Витьку, что Говорову не дают сосредоточиться на их разговоре, вклиниваются в него с какими-то вопросами, репликами.

– Иваныч, ну, как ты живешь? – спросил Витек.

– Ничего, нормально. В военкомате служу, сейчас на дежурстве. Проблемы всякие одна за другой выскакивают, приходится их с ходу решать – как тарелочки в тире отстреливать.

– А дома как дела?

– Да ничего, справляемся потихоньку…

Витек услышал в глубине своей трубки другой звонок: настойчивый, требовательный, видимо с аппарата внутренней связи. Голос Иваныча на несколько секунд исчез, потом вернулся, и Говоров виновато сказал:

– Извини, Витек, начальство срочно вызывает. Побегу. Потом перезвоню.

Не перезвонил.

С Чумичевым и Яресько нормального дружеского разговора тоже не получилось. Каждый был занят своими заботами: семейными, бытовыми, ну и медицинскими, конечно, связанными прежде всего с клятыми протезами, к которым никак не могли приноровиться, а еще с непростой адаптацией к реалиям мирной обыденности. Чем живет-дышит сейчас сам Витек, даже не поинтересовались.

Его поначалу это неприятно задело, но, поразмыслив, он сделал для себя вывод, что за пределами замкнутого пространства госпиталя жизнь, видимо, совсем другая, и ему в отличие от бывших сопалатников, стремящихся вписаться в нее, совпасть с нею, даже если и очень захочет, абсолютно нереально. Поэтому и для распавшейся больничной семьи он отрезанный ломоть. Да Витек и не пытался вырваться из этого больничного кокона, а скорее, наоборот, инстинктивно старался сохранить себя в нем, комфортном и защищенном.

Светлана позвонила сама. Ее звонок застал Витька́ во внутреннем скверике госпиталя, где он обычно прогуливался ближе к вечеру.

– Привет, Витек! – услышал он далекий, но такой близкий и родной голос Светланы и чуть не задохнулся от радости.

– Здравствуй, Светочка, здравствуй, дорогая. Я так рад тебя слышать!

– Я тоже, Витек, я по тебе скучаю. Никогда не думала, что буду так по тебе скучать!

– И я очень скучаю. Каждый день жду твоего звонка, с телефоном под подушкой сплю… Наверное, оттуда нельзя звонить – не разрешают?

– Не разрешают смартфонами пользоваться в целях нашей же безопасности. А так… Для связи с родственниками у нас тут даже мобильные переговорные пункты развернуты. А ты же мне как родственник близкий. Мне ведь в Россию и позвонить некому. Разве что Кире, но это уже совсем другое.

– Ты мне, Света, тоже родная.

– А не звонила я, Витек, потому что свободного времени не находилось. Столько работы! В госпитале думала, что мы с нашими врачами все делаем очень быстро. Но здесь, на СВО, руки медиков просто летают. Темп сумасшедший. В полевом госпитале, как и в любом другом, составляется график дежурств. Но если поток большой, а он чаще всего такой, на работу выходят все. И никто тебя не будет спрашивать, устал ты, или нет. Ты просто идешь и делаешь. У нас ведь пациенты – не «хроники». Им помощь нужна здесь и сейчас. И не только в самом госпитале. Бывает, что помощь раненым приходится оказывать прямо на «нулевке»[26], а потом еще и вытаскивать их оттуда, если нет поблизости эвакуационной команды. Но на то я и фронтовая медсестра.

– Наверное, опасно очень, Света?

– На войне, Витек, везде опасно. Медикам особенно. За нами постоянно охотятся: и снайперы, и беспилотники, и арта. Нас в первый же день, как только прибыли, обстреляли. И обстреливают постоянно. Для нациков все мы, медики, – живая желанная мишень. Не знаешь, откуда и в какой момент тебе прилетит. Но это, Витек, специфика нашей фронтовой работы.

– А при обстреле вы бежите в укрытие?

– Да. Только не бежим, а спешим вынести и вывести в укрытие раненых. О себе думаем в последнюю очередь. Если, конечно, очередь дойдет.

– А как там Реутов? – поинтересовался Сенчуков.

– Не знаю, Витек. На «передке» большой дефицит медицинских кадров, и нас с Сережей еще в Москве развели по разным частям. Моя часть в Донецкой республике, а его в Луганской. С тех пор я его не видела. И позвонить не имею возможности… Ой, Витек, извини, мое время истекает, закругляемся. Целую, Целую, Целую. Пока!..

Недели через три Светлана позвонила снова.

– Знаешь, Витек, – делясь впечатлениями о новой своей жизни, призналась она, – после нескольких лет работы в нашем госпитале мне казалось, что я насмотрелась всего – изуродованные тела, оторванные конечности, фантастические маски вместо нормальных человеческих лиц – и меня уже нечем удивить. Но здесь, рядом с передовой, все оказалось намного резче, убийственнее и страшней. Наверное, еще и потому, что тебе по службе необходимо постоянно быть внутри этой кровавой мясорубки, вытаскивать оттуда наших ребят и спасать их в условиях, когда не знаешь, будешь ли через минуту жива сама. Но это, как ни странно, придает силы и энергию. И помогает ощущать себя по-настоящему полноценным человеком. А это очень дорогого стоит!

– А что там для тебя страшнее всего?

– Страх у каждого свой! Лично мне не так страшно, когда тебя самого ранят или даже убьют в бою. А вот когда на твоих руках умирает молодой парень, которого не удалось спасти, – это очень страшно.

Затаив дыхание, Витек слушал Светлану и очень сожалел, что не он умирает на ее руках и что даже в этом ему не повезло…

Был от Светланы еще один звонок, с недолгим разговором. О войне в нем почти не упоминалось. А вот о любви прямо или косвенно сказано было.

– Витенька, мальчик мой дорогой! – слышал он из мобильника дрожащий либо от сильного волнения, либо от слез голос Светланы. – Пусть у нас не сложилось и вряд ли сложилось бы дальше, потому что я, помнишь, говорила тебе, совсем не героическая, а самая обычная баба, но ты во мне останешься навсегда! Я, конечно, взбалмошная, противоречивая, в самой недостатков полно, но человека, каков он есть на самом деле, разглядеть могу с микроскопической точностью. А чтобы тебя увидеть, и напрягаться особо не надо – весь как на ладони: чист, ясен и прозрачен, как только что вымытое санитаркой тетей Зиной окно. И это, Витек, правда! Но самое главное, благодаря тебе и через наши отношения с тобой я после своей неудачной замужней эпопеи снова поверила, что любовь существует. Большая, настоящая! И я прошу тебя, умоляю, как бы ни было тяжело и больно, не лишай меня своей любви, не обделяй ею. Она придает силы, поддерживает и согревает меня…

Сережка прорезался, звонил. Каким-то образом сумел со мной связаться. У него, как и у меня, работа без продыха под обстрелами, нескончаемые раненые. Но он не жалуется. Похоже, даже доволен. Передает тебе большой привет.

– Света, все хочу спросить, а позывной у тебя есть?

– Обижаешь, Витек, я теперь человек военный, конечно, есть!

– Какой, если не секрет?

– Незабудка я, Витек, Незабудка! – засмеялась Светлана.

– «Незабудок брызги синие…» – вспомнил Витек чью-то поэтическую строчку и сказал: – Красиво, романтично и очень идет твоим глазам!

– Спасибо, Витек, но я как-то про это не думала, когда позывной выбирала. Просто хотела, чтобы легче он запоминался и, если что, дольше бы меня помнили. И ты тоже, – призналась Светлана и тут же воскликнула: – Все, Витек, пока, время заканчивается! Береги себя!

– И ты, и вы с Реутовым! – успел прокричать Сенчуков, прежде чем послышались оповещающие окончание разговора гудки.

Телефонные эти разговоры взбодрили Сенчукова, подействовали на него как целебный бальзам. Витек воспрянул, повеселел, улучшилось его самочувствие. На прогулках, раскатывая по аллейкам скверика, напевал песенки или читал вслух стихи. И ждал новых звонков, очень осторожно, боясь спугнуть, лелеял мысль о том, что, возможно, не все еще потеряно.

Неделя шла за неделей, а Любимцева молчала. Работа, изнемогая от ожидания, оправдывал молчание Светланы Сенчуков. Вот уже и лето в зените, а нового звонка нет как нет. Но делать нечего, остается только ждать. А ждать и догонять, как известно, хуже всего.

И вот, когда лето перешагнуло в август, неожиданно, как гром среди ясного неба, пришло в госпиталь страшное известие, что фронтовая медсестра сержант Любимцева при исполнении служебных обязанностей погибла смертью храбрых.

Подробности Витек узнал чуть позже у палатных медсестер, и были они настолько же скупыми, насколько и ужасными. Случилось это, когда Любимцева сопровождала двух прооперированных в полевом госпитале тяжелораненых бойцов, которых машина скорой помощи везла в тыл, подальше от линии боевого соприкосновения. Вражеский дрон-камикадзе выследил их и, спикировав, попал своим боеприпасом точно в цель, разнеся санитарную машину вместе с теми, кто там находился, вдребезги.

Насколько разрушителен и беспощаден был тот удар, говорил хотя бы факт, что останки Любимцевой «грузом двести» доставили в госпиталь в цинковом гробу. И достаточно быстро – в пределах десяти дней. Сопровождающий сказал, что погибшей медсестре повезло: при ней сохранились документы, удостоверяющие личность, и жетон. Поэтому с ее идентификацией не было проблем. Да и с доставкой из Ростова-на-Дону тоже.

Похоронить фронтовую медсестру сержанта Любимцеву – одинокую, незамужнюю, не имеющую близких родственников – взялся военный реабилитационный госпиталь, где она в последние годы работала. Панихиду провели в актовом зале при изрядном стечении народа. Были здесь как врачи, медсестры, другие представители среднего и младшего медицинского персонала, так и пациенты. Любимцева в госпитале пользовалась немалой популярностью. Как у всякой общительной натуры, были у нее со многими не только служебные, но и товарищеские отношения. А некоторые (и тоже немало) раненые Светлану просто обожали.

Витек думал, что хоронить ее будут с воинскими почестями. И ошибся. Ни почетного караула из солдат в парадной форме, ни военного оркестра, не говоря уж о троекратном салюте из стрелкового оружия. Ничего, кроме пафосных траурных речей от Лучинецкого с Радкевичем, открывавших панихиду.

И это очень обидело Витька. Правда, когда заговорили сослуживцы Светланы и раненые, обида от их теплых душевных слов начала таять и к концу панихиды исчезла.

Само погребение проводили на старом, фактически заброшенном кладбище неподалеку от госпиталя, где долгое время, начиная с Великой Отечественной войны, хоронили умерших от ран в больничных стенах солдат и офицеров.

Здесь народу почти не было – всего несколько человек, включая Киру, Витька и того же Радкевича.

Витек, несмотря на не успевшую просохнуть после недавнего дождя землю, ухитрился подобраться на своей «колеснице» почти к самой могильной яме.

– А взглянуть на нее нельзя… в последний раз? – спросил Сенчуков стоявшего рядом Радкевича.

– Как ты взглянешь, если гроб запаянный? Да и смотреть там не на что. Говорят, кое-как по клочкам собрали, чтобы в ящик положить. А лицо, говорят, и вообще сплошное месиво. Ничего от нашей красавицы прежнего не осталось. Потому и запаяли.

Радкевич заперхал, хрипло закашлял и отвернулся от Витька.

Собравшиеся у могилы речей не произносили. Кто-то бормотал печально: «Царствие тебе небесное, Светочка!» Кто-то просто молчал, роняя слезы. Четверо мужиков, включая Федотыча с Егорычем, пропустив длинные широкие брезентовые ремни через днище оцинкованного стального ящика, предназначенного для «груза двести» и взяв их на плечи, стояли по краям могилы и в ожидании команды смотрели на Радкевича. Тот вздохнул и махнул рукой. Мужики стали опускать оцинкованную домовину в двухметровой глубины прямоугольник могилы.

Витек смотрел, как уходит навсегда под землю его первая, единственная, а теперь уже, можно сказать, последняя горькая неспетая любовь, и плакал, не стесняясь.

Когда гроб достиг дна могилы и мужики вытянули ремни из-под днища гроба, Федотыч подошел к Витьку, сыпанул ему в обрубленную ладонь горсть земли и сказал:

– Брось в могилу. Так положено.

«Теперь даже и стен от дома по имени Светлана не осталось», – больно забилось в висках Сенчукова, когда комья земли застучали о запаянный стальной ящик.

Когда каждый бросил свою горсть земли, те же мужики, что опускали гроб, стали закапывать могильный окоп. Работали споро, и минут через десять над ним уже возвышался небольшой холмик, в который Федотыч с Егорычем вкопали самими излаженный православный крест с косой нижней перекладиной.

Народ потянулся с кладбища на выход. Витьку хотелось побыть рядом с могилкой еще, но Радкевич тоном, не терпящим возражений, велел возвращаться в госпиталь.

Когда Сенчуков вернулся в палату, кроме Казаркина, там никого не было. Витек перебрался из коляски на койку.

– Ты чего? – встревоженно спросил Казаркин. – На тебе лица нет!

– Свету… Любимцеву… только что похоронили, – едва выдавил из себя Сенчуков.

– Так ты с кладбища пришел! А Светлану я помню. Она меня в палату определяла, когда в госпиталь поступил. И медсестрой классной оказалась. Даже перевязки у нее самые безболезненные были. И душа в ней добрая чувствовалась, теплая. Ладно, – заторопился Казаркин, – надо мне тут в одно место…

Сенчуков остался один. Как это было для него сейчас кстати! Он перебрался на койку, расслабившись, прикрыл глаза. И услышал откуда-то с высоты вопрошающий голос Светланы: «Как ты будешь без меня совсем один?» – «Плохо буду, совсем плохо!» – мысленно отозвался Витек.

Любимцева, вероятно, сама того не подозревая, хотя, возможно, интуитивно и ощущая это, возбуждала в Сенчукове надежду на лучшее и была в конце мрачного тоннеля жизни Витька́ последнего времени тем самым светом, который не давал ему утонуть в беспросветном мраке.

Но вот светоча Светланы не стало. Звезда погасла, а Витек, оказавшись в кромешной тьме, окончательно лишился последней подпорки и теперь стремительно падал в никуда. Сопровождалось это падение невыносимой, терзающей тело, душу и сердце болью, в сравнении с которой его прежние фантомные боли казались легкими покалываниями.

Витек достал из тумбочки приемник, настроил на любимую радиостанцию «Шансон» (как раз наступило ее время), и из динамика донесся голос Михаила Шуфутинского:

Витек слушал песню и, вспоминая погибшую Светлану, плакал в пустой палате чуть ли не навзрыд. Ему казалось, что с этой печально-прощальной песней уходила из изуродованного, измученного тела, не находя напоследок за что зацепиться, его многострадальная душа. И тучей беспощадного таежного гнуса назойливо и неотвязно преследовали Витька мысли о добровольном уходе из жизни, которая давным-давно его не радовала, а теперь, после гибели отца и Светланы, стала и вовсе ему не нужна. Как и он ей. Уже ничего не связывало Витька́ с окружающим миром. Так зачем обременять своим бессмысленным существованием себя и других? Надо, надо уходить, уходить навсегда!

Вот и непонятное существо с головой под мышкой из кошмарного сна, приснившегося Витьку после известия о гибели отца, приглашало «присоединиться» к погибшим и вознесшимся на небо родным. И ангел, которого он видит во снах после смерти Любимцевой.

Белый ангел с лицом Светланы прилетал к Витьку почти каждую ночь. Ангел присаживался на краешек его койки, гладил крылом по голове и целовал в щеки, губы. От ангела знакомо пахло больницей и косметикой, которой обычно пользовалась Любимцева. А между поцелуями голос ангела Светланы звал Витька́ с собой в горние выси, где обитают святые, герои и те, кто кристально чист душой.

– Да разве я достоин? – сомневался Витек. – Не святой и не герой.

– У тебя чистая, прозрачная и добрая душа. У такой особая ценность. Поэтому небеса для тебя открыты всегда…

«Конечно, уходить надо, – соглашался Сенчуков сам с собой и персонажами из сновидений. – Только как?»

Калечность Витька и здесь становилась серьезным препятствием. Будь, например, у него хотя бы на одну конечность больше, он, возможно бы, сподобился забраться на чердак больничного корпуса и выброситься из слухового окна. Но в нынешнем его виде даже «золотая колесница» не поможет.

Залезть в петлю? Так здесь и веревку подходящую раздобыть, да еще незаметно, проблематично. А еще сложней в переполненном госпитале найти подходящее местечко, чтобы совершить задуманное. Куда ни пойди, везде наткнешься то на больного, то на медработника, к тому же вся территория просматривается камерами слежения – объект, как-никак, военного назначения.

Отравиться? Но где и как заполучить отраву? Хорошо бы еще и знать, чем травиться. Тут вообще, наверное, без сообщников не обойтись.

Как вариант, можно было бы на кухне или в мастерской взять что-нибудь колюще-режущее – нож, стамеску или нечто в этом роде и нанести себе раны, несовместимые с жизнью. Однако и здесь возникали свои сдерживающие «но».

Витек не был уверен, что сможет нанести себе смертельные раны. Куда больше шансов причинить дополнительные страдания себе и лишние хлопоты другим: медикам, которые бросятся его спасать, кухонным работникам и Федотычу с Егорычем, которых обвинят в халатности, способствовавшей самоубийству. Витьку́ же очень не хотелось, уходя в мир иной, этого. Ведь и медики, и кухонные работники, и Федотыч с Егорычем давно стали ему как родные. Да и не самурай он какой-нибудь, чтоб завершать свою едва начавшуюся жизнь таким жутким способом. Лучше всего, наверное, было бы лечь спать и больше не проснуться. Но и это его воле не подвластно. А может быть, и грешно.

А что думают по этому поводу сами священнослужители, заинтересовался Витек и пошел к отцу Михаилу.

– Батюшка, – спросил он, – вот если человек умер во сне: вечером уснул, а утром не проснулся, это грех или нет?

– Так нередко и бывает, сын мой, – ответствовал отец Михаил. – Человек уходит из бытия бессознательно и не нарушает безраздельного права Господа на жизнь и смерть. Бог дал – Бог взял. Если ты ослушался, пренебрег этим заветом, то, безусловно, совершил тяжкий грех. Не случайно самоубийц не хоронили вместе с добропорядочными мирянами. А умереть во сне естественной смертью – это, Сенчуков, не грех.

В одной из телепередач Сенчуков узнал о существовании эвтаназии. Правда, толком не понял, что это такое. Перехватив в коридоре Радкевича, попросил объяснить.

– Ну, это когда человека или другое живое существо с неизлечимой болезнью, испытывающего из-за этого невыносимые страдания, по просьбе больного лишают жизни, спасая от мучений… – начал, было, объяснять Дмитрий Ильич, но спохватившись, с подозрением спросил Витька́: – Ты где это услышал?

– По телеку. В Бельгии или Голландии так делают.

– Ах, там! Ну, там они на все горазды. А ты… Ты лучше выбрось из головы и забудь. Не о том надо думать, а как к нормальной жизни вернуться.

И не успел Витек спросить, как ему, ненормальному обрубку, к ней вернуться, начальника хирургического отделения и след простыл.

Об эвтаназии можно забыть, понял Витек. По крайней мере, никто в госпитале не решится взять на себя такую ответственность. Да и не испытывает он сейчас невыносимых страданий. Куда сильней и страшней муки душевные, которых ничем не заглушить, от которых не отрешиться, и нет для него от них никаких обезболивающих.

Тревожила Витька́ еще одна вещь – коляска, его любимая «золотая колесница». Обдумывая свой уход из жизни, Витек больше всего жалел, что нельзя забрать с собой генеральский подарок. И всерьез размышлял, кому оставить ее в наследство.

Нужного способа расставания с жизнью Сенчуков так и не нашел и на время оставил поиски. Тем более что осенила его блестящая, как ему казалось, мысль, касающаяся выхода из тупика, в котором он оказался, и видов на будущее, и Витек ждал подходящего момента, чтобы донести ее до начальства госпиталя.

Момент такой представился довольно быстро и неожиданно. Витек возвращался из больничного скверика с прогулки, когда в вестибюле столкнулся с секретаршей начальника госпиталя.

– А я тебя, Сенчуков, по всему госпиталю ищу? – воскликнула она. – Лучинецкому ты понадобился.

– Зачем? – испугался Витек.

– Без понятия! Только велел найти и без промедления доставить к нему.

– Ладно, погнали!..

Генерал ждал его.

– Ну, что Сенчуков, медицинская твоя реабилитация закончилась. И так больше года ты у нас. Не каждому участнику боевых действий столько времени дается. Пришла пора определяться с дальнейшей твоей судьбой, а если точнее – постоянным местом жительства.

«Вот он, подходящий момент, сам в руки идет!» – обрадовался Витек и уж, было, собрался выложить свою идею начальнику госпиталя, но на всякий случай поинтересовался:

– И куда вы меня хотите определить?..

– Видишь ли… – потер подбородок генерал. – Мы тут посовещались… Родных у тебя не осталось… Взять под опеку и ухаживать за тобой некому. А один ты без посторонней помощи не сможешь. Поэтому лучшим вариантом для тебя будет специнтернат для полных инвалидов.

– А как понять «полных»?

– Ну вот примерно таких, как ты.

– Никандр Васильевич, а в госпитале мне остаться нельзя?

– Остаться? Ты и так у нас лишнего задержался. Сейчас каждое койко-место на счету, а он остаться!

– Да я не в качестве пациента прошу оставить.

– А в качестве кого?

– Я не знаю… Что-нибудь по хозяйству… Сестре-хозяйке помогать или что на кухне делать. Могу и обеды по палатам тяжелым развозить. С моей коляской это нетрудно, я пробовал. Сестрам буду помогать за ранеными ухаживать.

– Ты, помогать?! Давно ли сестры тебя с ложечки кормили, мыли тебя, убирали за тобой.

– Давно! – запальчиво воскликнул Витек. – Сейчас я многое для себя делаю сам.

– Ладно. А жить где собрался?

– Где-нибудь здесь… – нерешительно сказал Витек, – в госпитале… Если разрешите.

– Я ж тебе русским языком говорю: нет мест, все палаты забиты! – повысил голос начальник госпиталя. – И не предвидится, пока война идет.

– Да и не надо. Я где угодно могу ночь провести: хоть в мастерской, хоть в котельной, хоть в кастелянной комнате. Или даже где-нибудь в уголочке коридора на каталке своей, если что.

– А кто тебя, например, в кастелянную, да еще на ночь пустит, или в котельную?

– Пустят? Я и с кастеляншей разговаривал, и с операторами котельной, и с Егорычем и Федотычем из мастерской. Они согласны.

– Смотри-ка, все предусмотрел! – усмехнулся генерал. – А теперь послушай меня. Все, кого ты сейчас упомянул, люди взрослые, иные уже и пенсионеры, все имеют трудовые книжки, допуск к занимаемым должностям и работают на законных… ну, почти законных основаниях и получают соответствующую зарплату…

– Мне не надо зарплаты, я инвалид первой группы, у меня пенсия! Я могу и сам за свое проживание и питание заплатить!.. Просто оставьте меня в госпитале!

– Как я могу тебя оставить? Ты – не иголка, в стогу сена не спрячешь, слишком приметен. Любая комиссия сразу обнаружит. А на законных основаниях тебя оставить невозможно. Несовершеннолетний. Инвалид первой группы… Да еще какой инвалид! Одна конечность из четырех, да и та неполноценная. Уже достаточно оснований, чтобы запретить тебе всякую работу. А проживание в военном госпитале на положении бомжа тем более не положено. Так что, Витек, хочешь или нет, а менять дислокацию придется.

– Но там-то, в этом интернате, что буду я делать?

– Что-что… Социализироваться, приспосабливаться к новой жизни… Уход, питание, обслуживание, медицинское наблюдение. Условия курортные, не жизнь, а малина!

«Тебя бы самого в эту малину!» – закипело внутри Витька́.

– Значит, выгоняете, – вытирая культяпистой рукой набежавшие слезы, – с обидой сказал Витек.

– Да говорят же тебе, не имею права! – стал выходить из себя Лучинецкий. – И давай закончим этот бесполезный разговор. Готовься к перемене места. В ближайшее время с формальностями разделаемся, документы оформим, и отправишься под Петербург, на новое место жительства.

– Ага! – воскликнул вконец раздосадованный Витек. – Как внимание командующего ко мне использовать в своих целях, так Витек нужный и полезный, а как Витьку́ помочь – сразу «бесполезный разговор»?!

– Чего? – взъярился в свою очередь начальник. – А ну пошел вон, щенок! И чтоб духу твоего в госпитале не было!

– Смотрите, чтобы вас самого здесь вперед меня не стало! – зло огрызнулся Сенчуков и, крутанув коляску на месте вокруг своей оси, покатил к двери кабинета, слыша позади себя проклятия взбешенного генерала:

– Сопляк, обрубок чертов! – орал он в спину быстро удалявшемуся Витьку.

Стремительно выкатившись через приемную в коридор, Сенчуков чуть не сбил «колесницей» другого начальника – хирургического отделения.

– Ты чего, Сенчуков?

Витек молча прибавил ходу. Заинтригованный Радкевич зашел в приемную и спросил у перепуганной секретарши:

– Что тут происходит?

– Ой, Дмитрий Ильич, начальник с Сенчуковым поругался, – шепотом сообщила секретарша. Тот просил, чтоб его оставили при госпитале хоть кем и даже бесплатно, а Лучинецкий ни в какую. Тогда Витек пригрозил, что командующему пожалуется. Тут начальник и вовсе на дыбы встал. Я его в таком бешенстве никогда не видела.

Радкевич приоткрыл дверь и осторожно заглянул в кабинет начальника. Тот сидел, обхватив голову руками, и, нечленораздельно что-то мыча, раскачивался из стороны в сторону.

– Пойду успокою, – так же шепотом сказал Радкевич секретарше. – Ты пока никого к нему не пускай.

– Может, все-таки терапевта с кардиологом позвать? У него явно давление скакнуло. Как бы гипертонического криза не было. Какое-нибудь лекарство дадут.

– У него свое лекарство – сама знаешь.

Секретарша понимающе кивнула. И про «лекарство» начальника знала, и про то, что генерал Лучинецкий с полковником Радкевичем, давние друзья по жизни, частенько после рабочего дня, а то и во время него лекарством этим пробавлялись.

Радкевич проскользнул в кабинет, быстро пересек его и положил ладонь на плечо Лучинецкого:

– Ты чего, Василич?

Узнав знакомый голос, генерал поднял на Радкевича мокрые глаза. Потом, кряхтя и держась за сердце, вылез из-за громадного канцелярского стола, достал из сейфа початую бутылку коньяка и пару рюмок. Руки его дрожали.

– Разлей, – попросил Радкевича.

Когда приняли по одной, Лучинецкий, немного успокоившись, признался:

– Достал меня Сенчуков! Остаться в госпитале хочет насовсем, представляешь!

– В его положении это был бы, наверное, лучший вариант.

– И ты туда же! – взвился Лучинецкий. – Как я его оставлю? До первой же проверки, а потом нас обоих же и турнут. Сенчукова так и так в интернат отправят, а куда меня, предпенсионного генерала, – вопрос. Могут и других нарушений нарыть. И тогда вовсе пенсии военной лишить. Мне это надо?

– Формально, Никандр, ты, конечно, прав. Но и пацана чисто по-человечески сильно жалко. Парнишка очень хороший, душевный, а судьба, вишь, какая горемычная ему досталась: и нормально пожить не успел, и доживать придется – лютому врагу не пожелаешь!

– Да все я, Диман, понимаю, но и ты пойми, что не могу я сейчас рисковать – опасно!

– Боязливый ты к старости стал! Раньше рисковать не боялся. Ни в Афгане, ни в Чечне, ни в Африке, помнишь?

– Как не помнить? Только там, Диман, все проще и понятнее было. Во всяком случае мы в их внутренних разборках не участвовали. Мы были люди со стороны. А здесь обстановка сейчас другая. Смотри, что в Министерстве обороны делается с приходом нового министра: генералов трясут, как грушу. Новая метла, знаешь ли…

– Ну, не всех же подряд будут выметать!

– Всех не всех, но очень многим не поздоровится.

– Тебе-то чего бояться. За тобой ничего серьезного нет и никогда не было. А по мелочам… Кто не грешен? Да и когда на эти мелочи обращали внимание?

– Ныне уже ничего нельзя гарантировать. Если уж за таких, как командующий, взялись…

– А что с ним?

– А то, что на днях ему предъявлено обвинение в хищении и нецелевом использовании бюджетных средств.

– Командующему?! – изумился Радкевич.

– Ему самому. Хотя, положа руку на сердце, честнее и порядочнее генерала в своей жизни я не встречал. И вот, представь, будут дальше на него рыть, откопают коляску, подаренную Сенчукову, кое-что еще. Он ведь в последнее время и нашему госпиталю неплохо помогал.

– Но это ж он не в свой карман положил. Ты уж, Никандр, краски-то сильно не сгущай.

– Захотят – именно так и повернут и сгустят. Назовут нецелевым использованием. В Министерстве обороны, уж поверь мне, умеют из мухи слона сделать. Потому, Диман, и не рискую. А Сенчуков… – Лучинецкий взялся за бутылку, налил в рюмки, поднял свою: – Что в госпитале, что за его стенами, жизнь Витька́ лучше не станет. Знать, такова его планида. И ничего с этим не поделаешь.

– И все-таки жалко парнишку, – сказал Радкевич, опустошая вслед за генералом свою рюмку.

Разговор с Лучинецким больно отозвался в душе Сенчукова. Госпиталь стал для него родным домом, где он окончательно прижился, органично вписался в его бытие, которое ныне без Витька́ тоже представить было невозможно. А теперь ему, поистине легендарному пациенту, указывают на дверь, требуют освободить его больничную «плацкарту» и предлагают взамен спецбогадельню.

– Ну и куда тебя собираются определить? – поинтересовался Казаркин, узнав о стычке Сенчукова с Лучинецким.

– В специнтернат для самых тяжелых калек.

– Все правильно! – саркастически хмыкнул Казаркин. – Таких в эти «овощехранилища» на пожизненное «хранение» и сбагривают, чтобы с глаз долой – из сердца вон!

– Конечно, – согласился Витек. – Тем более когда у тебя не только ни рук, ни ног, но и ни кола, ни двора и ни единой родной души рядом.

Казаркин промолчал. На отсутствие родственного окружения ему грех было жаловаться.

Вечером, после ужина, Витек смотрел по телевизору документальный фильм о домах инвалидов для калек, оставшихся без ног, без рук и даже плюс к тому слепых и глухих. Смотрел и удивлялся, что есть, оказывается, еще более увечные, чем он, которые совершенно ничего не могут сами – только с чьей-то помощью.

Фильм оставил гнетущее впечатление. Витек вглядывался в эти «живые трупы» и понимал, что никакой «социализации» и «адаптации», о которых говорил начальник госпиталя, в подобном заведении для него не будет, а ждет лишь жалкое беспомощное «дожитие» среди таких же, как он, «овощей» в человеческом обличье без всякой надежды на иной исход.

Витек окунался в полные вселенской тоски, отрешенные, устремленные в вечность взоры обрубков, коротающих здесь остатки жизни, и ему становилось жутко оттого, что на этом кладбище живых готовится место и ему.

Но эти несчастные, уходя в другой мир больно и тяжело, хотя бы морально покидают его с чувством исполненного долга и чистой совестью. В отличие от него, которому такой возможности не дано.

Возвращаясь к последнему разговору с Лучинецким и вспоминая его слова «готовься к перемене мест», Сенчуков воспринял их не только в прямом смысле, но и как сигнал к тому, что его жизненный круг может окончательно замкнуться, если не предпринять каких-то неординарных шагов.

И вспомнилось расставание с командующим здесь, в госпитале, и сказанное тогда генералом ему напоследок доверительно на ухо: «Проблемы возникнут или худо станет – звони!»

Похоже, такой момент настал, подумал Витек. Командующий, наверное, реально сможет помочь остаться при госпитале. И Сенчуков решился.

Дозвониться до приемной командующего удалось на удивление быстро. Но в ответ услышал, что генерал-полковник получил новое назначение и отбыл по месту службы. Куда, не сказали. Военная тайна, наверное.

Соломинка, за которую попытался ухватиться Сенчуков, выскользнула. Круг замкнулся…

«Душа болит, а сердце плачет…»

Сердце с тех пор, как ушел из жизни Вергилий, действительно «плакало». То громче, то тише. «Плакало» и не могло успокоиться. Известие о гибели Сенчукова-старшего и смерть Любимцевой, мрачные ожидания ближайшего будущего не давали сердечным слезам Витька́ просохнуть.

Плакала в унисон его сердцу и осень: ныне с самого начала сырая, дождливая, холодная, без радующего разноцветно-пестрого, как цыганские юбки, сентябрьского лесного одеяния. Видимо, «багрец и золото» природа спрятала до лучших времен, которые, печально думалось Сенчукову, для него уже никогда не настанут.

Еще с ночи зарядил мелкий нудный дождь, и в больничном скверике, где Витек любил прогуливаться, сегодня было мокро и пустынно. Он тоже не стал задерживаться.

Подгоняла Витька́ не только погода, но и вновь занывшее сердце. Сегодня оно «плакало» с какой-то особенной тоскливой болью и не давало вздохнуть полной грудью.

«Надо бы врачам пожаловаться», – вяло и отстраненно подумал Сенчуков, словно не о себе самом, и тут же выкинул эту мысль из головы, решив подождать до завтра, а уж там…

Остаток дня Витек провалялся на койке, прислушиваясь к своему сердцу. Оно то тягостно ныло зубной болью, которая растекалась по всему телу, отдаваясь даже в шее и нижней челюсти, то простреливало изнутри электрическими разрядами, пронизывая всю левую половину туловища. Пытался уснуть и не мог. Голова тяжелела, но сон не шел. Зато проснулась фантомная боль на месте ампутированных ног, добавляя мучений.

Когда сопалатники уснули, Витек, которому невмоготу уже было оставаться в постели, перебрался в коляску, всегда ждавшую его возле койки, и покинул палату.

И вот оно, его любимое окно напротив палаты. Дождь прекратился, развиднелось, и на темно-синей небесной чистине засиял в наступившем полнолунии серебряный, с золотистым отливом бубен. Луна заглядывала в окно палаты, и взгляд лунного ока был беспощадно суров и взыскующ.

Витьку́ от вида его стало не по себе. Даже через стекло ощутил он исходивший от небесного светила ледяной мертвящий холод.

И снова вспыхнули на месте ампутированных конечностей Витька́ фантомные боли, Их вспышка показалась Витьку́ неким предупреждающим знаком. Он зажмурился от накатившей болевой волны и вдруг услышал с небесных высот недовольный голос:

– Ты разве еще существуешь в подлунном мире? Задерживаешься, юноша. Пора тебе, Виктор, пора на выход! В мире живых тебе уже нет места…

– …Нет места… – молчаливым эхом откликнулся Витек и виновато втянул голову в плечи.

А следом чья-то невидимая рука ударила в лунный бубен, и с каждым мгновением звук его становился все тревожней и траурней. Казалось, страшной этой музыкой невидимый космический шаман зазывал Витька́ в выси вечного бытия.

И чем стремительнее становился ритм бубна, тем учащеннее билось сердце Витька́ и пульсировала кровь в висках. Лунный бубен на ночном небе за окном вдруг сдвинулся с места и заходил, заплясал, подчиняясь рваному ритму некого ритуального танца и нездешнему, пробирающему до озноба голосу, обрушивающему на Сенчукова каскады совершенно непонятных ему, а оттого еще более жутких заклинаний.

Бубен в припадке иступленного нервного экстаза уже метался по ночному небу, а камлание шамана, теряя всякую членораздельность, превращалось в одно жуткое завывание.

Сенчуков чувствовал, как сердце его, подкатив к горлу, рвалось наружу в поисках свежего воздуха. Стремительно усиливалась боль за грудиной. Острые спазмы в желудке вызывали тошноту. Витька охватил панический страх приближающегося конца. Кружилась голова, сознание мутнело. И в предобморочном этом состоянии снова мелькнула у него мысль, что надо бы срочно позвать врача. Мелькнула, но тут же и улетучилась под голос с небесных высот:

– Ты же сам искал, как лучше расстаться с бренным миром тихо, незаметно, никого не беспокоя. Вот твой шанс. Надо только положиться на волю Всевышнего и ждать, когда он призовет тебя. А это случится очень скоро!

И снова загрохотал небесный бубен. Только удары его становились реже и тяжелей, а боль, терзающая усеченное тело Витька́, невыносимей. Но вот бубен забился вдруг прерывисто, суматошно, словно попавший в капкан зверь. И тут же с треском лопнула и начала расползаться во все стороны туго натянутая на обод бубна кожа.

Угомонившись, замолк, наконец, и исчез за набежавшей черной тучей, как его и не было, лунный бубен. Перед глазами Витька́ на миг вспыхнул и исчез ослепительный свет, уступив место плотно окутавшему его вечному непроглядному мраку.

Витька́ обнаружили в любимой коляске у окна в коридоре третьего этажа напротив палаты № 308. Он сидел, вцепившись в подлокотники, склонив голову на левый бок. В его расширенных зрачках застыло зловещее отражение лунного бубна.

В нагрудном кармашке пижамной куртки нашли вдвое сложенный листок бумаги. В нем корявыми скачущими буквами запечатлена есенинская строка: «Жизнь моя, иль ты приснилась мне!» А ниже приписка, похожая на последнюю волю усопшего: «Если скоро помру, похороните меня, пожалуйста, рядом со Светланой Любимцевой».

На месте происшествия быстро собрался стихийный медицинский консилиум, включая начальника госпиталя.

– Причина? – коротко спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Кардиолог, оказавшийся возле Витька́ раньше других коллег и успевший осмотреть его, так же коротко ответил:

– Обширный инфаркт.

– Даже обширный? Откуда? Парню едва семнадцать исполнилось? – засомневался Лучинецкий. – И организм, насколько я знаю, у него вполне здоровый. Никаких вроде бы патологий. В том числе и сердечных.

– А, по-вашему, остаться без рук, без ног – это не патология?! – воскликнул кардиолог. – И не причина для стресса и депрессии, для постоянного эмоционального и психологического напряжения? Вот оно копилось, копилось – и рвануло, порвало неокрепшее еще сердчишко! – Кардиолог удрученно махнул рукой: – Ладно, вскрытие покажет…

– Хорошо, что естественным образом помер, – сказал Лучинецкий, и все разом воззрились на него. – Я имел в виду, что без суицида обошлось.

– Да какая теперь разница! – хмуро возразил Радкевич. – Мало ли у нас их мрет от ран и по разным другим причинам.

– Есть, Дмитрий Ильич, разница, и немалая. На операционном столе умереть – одно, а руки на себя наложить – совсем другое.

– Признаков суицида нет, по крайней мере, внешних, – успокоил его Радкевич.

– Ну, слава богу, – облегченно выдохнул Лучинецкий, а то ведь затаскают! Тем более что он не военнослужащий, к тому же еще и несовершеннолетний. Не отмазаться потом было бы, не отмыться.

– Следов нет, а мысли о самоубийстве у Сенчукова, видимо, были, – сказал Радкевич.

– Почему ты так решил? – насторожился Лучинецкий.

– Он не так давно меня про эвтаназию спрашивал.

– А меня, не будет ли грехом умереть во сне, – вспомнил отец Михаил, к удивлению стихийного консилиума, тоже оказавшийся среди врачей.

Хоронили Сенчукова на том же кладбище, где покоилась Любимцева. Не то чтобы во исполнение последней воли Сенчукова, а, скорей, по причине наличия рядом с ее могилой достаточного места еще для одного захоронения.

Похороны прошли тихо, без привлечения лишнего внимания. Присутствовали помимо тех же Лучинецкого с Радкевичем и отца Михаила всего несколько человек. Федотыч с Егорычем не в счет, поскольку они были как бы «при исполнении»: копали могилу, теперь будут ее закапывать.

Перед тем как в могилу, вырытую ими, опустить гроб, священник прочитал молитву и псалом из Псалтири по усопшим. Хотя ни верующим, ни тем более крещеным Сенчуков не был. Но батюшка постарался закрыть на это глаза, тоже, видимо, чувствуя себя «при исполнении». Такой же, как сам Витек, усеченный наполовину от взрослой домовины гробик, словно хоронили в нем ребенка, Федотыч с Егорычем без труда опустили вдвоем и удивились при этом:

– Надо же, какой легкий! – сказал Федотыч.

– Будто пушинка! – согласился Егорыч.

А когда вырос могильный холмик, Федотыч с Егорычем вкопали в него точно такой же, как и на могиле Любимцевой, православный крест с прибитой к нему гладко оструганной дощечкой, на которой мрачной черной краской, какой обычно красят кладбищенские оградки, были начертаны фамилия, имя, отчество Витька и даты его рождения и смерти. Фото покойного отсутствовало. И это придавало захоронению особое безысходное сиротство.

– И года не пройдет, как от этой «скрижали», – показал батюшка на дощечку, – ничего не останется. Памяти даже зацепиться будет не за что.

– Чего-нибудь придумаем, – пообещал Егорыч.

– Останется, – не согласилась старшая медсестра. – Он в наших сердцах останется.

– Хотелось бы, – сказал батюшка. – Только опыт человеческой жизни показывает, что, увы, далеко не всегда сердце – надежное вместилище памяти.

Федотыч с Егорычем выжидающе смотрели на медсестру.

– Ах, да! – спохватилась она, расстегнула стоявшую у ее ног хозяйственную сумку и стала доставать оттуда салаты в пластмассовых коробочках, мясные и колбасные нарезки. Наконец извлекла посудину с разведенным спиртом и, собравшись разливать, нацелилась в первую очередь на пластиковые стаканчики начальства.

– Нет-нет! – отвел Лучинецкий посудину со спиртом. – Мы со своим. – И достал из кармана плаща коньяк.

Отец Михаил протянул и свой стаканчик.

– А не кагор ли, батюшка, тебе положен по чину церковному? – криво усмехнулся генерал, наливая себе и Радкевичу.

– Кагор для мирян, а священнослужителю больше к лицу благородный коньяк.

Недовольно поморщившись, начальник плеснул и ему.

– Ну, – поднял он свой стаканчик, когда у всех был налито, – помянем Витю Сенчукова. Светлый был человечек, а доля досталась ему лихая и обидная.

Когда налили по второй, батюшка поднял свой стаканчик – теперь уже со спиртом:

– Помянем же раба божьего и страдальца нашего без вины виноватого. Вечный ему покой. Пусть хоть там не мучит его проклятый вопрос: как ему быть такому? Там перед Богом все равны.

– Там-то, может, и равны, но почему здесь, на земле, Боженька так несправедлив? – занюхав спирт кружочком колбасы, угрюмо повернулся к попу Федотыч.

И тот, может быть, впервые не нашелся, что ответить, честно и внятно, без обычной витийствующей лицемерной риторики, которая давно стала частью его церковной профессии и жизни.

Молча выпили еще. Медсестра стала собирать оставшуюся закуску. Над головами кружило, громко каркая, воронье.

– Ну, чего разорались! – прикрикнул на птиц батюшка, запуская в них хлебной коркой.

– А тебе, батюшка, не кажется, что это они о безвременно усопшем рабе божьем Витьке́ на свой вороний манер рыдают, его горемычную судьбинушку поминая? – сказал Федотыч.

– Когда кажется, крестятся! – зло буркнул священник и зашагал к госпиталю.

За ним потянулись остальные.

Мужчина в армейском камуфляже, черных берцах и того же защитного окраса кепи «армейчик», вытянутый козырек которого наполовину скрывал лицо в затемненных очках, остановился у КПП госпиталя, достал мобильный телефон и, позвонив, стал ждать.

Ждать ему пришлось недолго. Вскоре на крыльце КПП показалась запыхавшаяся медсестра Кира. Увидев военного, она сбежала с крыльца и бросилась ему на шею:

– Сергей Александрович, Сережа! Как замечательно, что ты снова здесь! А почему в госпиталь не заходишь?.. – тараторила Кира, оглаживая (а это был он) Реутова.

– Я не в госпиталь, я к ним пришел, – тихо сказал Реутов. – Проводи, пожалуйста!

Кира понимающе кивнула и повела Реутова за собой.

– Вот здесь, Сережа, – сказала Кира, когда они пришли на кладбище, указывая на оградку, внутри которой расположились бок о бок два могильных холмика, увенчанных одинаковыми деревянными крестами. Но если у Любимцевой лежало несколько погребальных венков, то на могиле Витька́ не было ничего. – Как и просил Витек, оба рядом лежат. – Медсестра промокнула платочком набежавшие слезы, снова всхлипнула: – Какие славные ребята были! Еще и любили друг друга, я точно знаю! Хотя, казалось, какая тут любовь – красавица и чудовище!

– Да не был он чудовищем! – не согласился Реутов. – Нормальный симпатичный парень. Только инвалид сильно покалеченный. Но главное, что душа у него была в добром здравии.

– Света и тебя тоже любила. Ой, да что там, – махнула Кира зажатым в ладони платочком, – она вас обоих любила! Потому, я думаю, и на войну напросилась, чтобы ваш треугольник, узел ваш любовный разрубить…

Реутов, понурившись, слушал, потом, положив руку на плечо медсестре, тихо сказал:

– Я все знаю, Кира, я все про нас знаю. Теперь, когда треугольника нет, а две его стороны покоятся в земле сырой, давай больше не будем их тревожить.

– Конечно, Сергей Александрович, конечно. Извини. Молчу, как рыба об лед. А скажи, пожалуйста, в госпиталь к нам ты вернешься?

– Вряд ли, Кира. Мне кажется, что там я гораздо нужнее и полезнее. И потом… Что мне делать в госпитале без Светы и Витька́? Нас, Кира, любовь и соединяла, и скрепляла. А теперь, когда их нет, мне одному тут не житье. Мое место теперь «на передке»!

– Но ведь война когда-нибудь закончится. И тогда?

– Я не умею загадывать далеко наперед. Поэтому тогда будет тогда. – Реутов помялся немного и попросил: – Кира, ты иди, наверное, как бы там тебя не потеряли, а я еще побуду немного…

Когда медсестра ушла, Реутов достал из внутреннего кармана плоскую фляжечку из нержавейки, сделал пару глотков, прошел по ложбинке между могилками к их изголовьям и, как подкошенный, рухнул на колени. На минуту замер, склонив заметно поседевшую голову и безуспешно пытаясь протолкнуть внутрь себя горький, как осиновая кора, колючий ком. Тяжело поднявшись, отпил из фляжки еще, обращая взор к могиле то Любимцевой, то Сенчукова. Убрав фляжечку, поочередно поцеловал фотоизображение Светланы на овальном, покрытом эмалью медальоне, потом дощечку на кресте Витька с датами рождения и смерти и вдруг заплакал: взахлеб, горестно и безутешно:

– Простите, ребята! Простите, что не ушел вслед за вами! Простите, что остался живой, простите!..

Постоял, слегка покачиваясь, разбирая сквозь слезы на траурных муаровых лентах, обвивших венок на кресте Любимцевой, начертанные золотой краской слова. «От медсестер госпиталя. Любим и скорбим», – значилось на одной. «Ах, война, что ж ты, сделала, подлая!» – прочитал Реутов на другой. И понуро побрел прочь, бормоча, как мантру:

– Ах, война, что ж ты, сделала, подлая!..