Июль. Жара. На втором этаже подстанции все окна нараспашку, так что на улице хорошо слышны звонкие объявления бригад, которым пришел вызов. В большом холле на втором этаже все кресла заняты студентками медицинского училища. Они, как цыплята на птичьем дворе, рассыпались небольшими группками по просторному залу, ожидая, пока их распределят по бригадам, и негромко щебетали.

Начиналась летняя месячная практика перед последним курсом на фельдшерском отделении медицинского училища.

Месяц летом и еще два месяца госпрактики перед выпускными экзаменами. Студенты впервые пришли на подстанцию, и все, что они видят, все, что ждет их, – это новый мир, новый опыт, новые правила.

Страшно? Не то слово. Тут… все – сплошная неизвестность.

Девушки старательно прятали этот страх за щебетанием, шутками, напускной бравадой или обсуждали совсем отвлеченные темы.

Кто-то из старых сотрудников, опытных фельдшеров и врачей, не смущаясь, разглядывал стажерок, а кто-то делал вид, что ему вовсе нет дела до них, занимаясь своими обязанностями.

Девчонки уже прошли инструктаж у старшего фельдшера и ждали распределения по бригадам.

Фельдшеру Ерофееву в диспетчерской дали карту вызова и сказали:

– Стажерок видишь?

– Да…

– Вот бери любую и проваливай на вызов.

– Можно выбирать?

– Выбирай, потом сам впишешь ее в журнал состава бригад, а сейчас не задерживай вызов!

Ерофеев вышел в холл и громко спросил:

– Так! Кто со мной едет? Три секунды на принятие решения!

Девочки переглянулись, хихикнули, пожали плечами и зашептались.

Ерофеев не дождался ответа, поэтому подошел к ближайшей практикантке, лица которой не видел, и, наклонившись, спросил:

– Привет! Колоть умеешь?

Та обернулась, распахнув глазищи и почему-то краснея, ответила тихо, но уверенно:

– Да, умею. В попу.

– В попу клизму ставят, а колят в ягодицу… – поправил Ерофеев, – а писать рукой можешь?

Девушка покраснела от этого замечания.

– Да, – она даже показала авторучку.

– Жду в машине. У нас вызов.

Девушка поднялась и, оправив халат, пошла следом.

В машине, перегнувшись через переборку в салон, Ерофеев сказал:

– Знакомимся. Меня зовут Саша, водителя – Сергей Иванович, а тебя как величать?

Стажерка ответила все так же тихо, словно стесняясь:

– Татьяна. Таня.

Для Ерофеева стажеры, в общем-то, что есть, что нет. Все одно – работаешь сам. Просто следишь не только за собой и пациентом, но и за неопытным студентом. И все-таки еще одна пара рук, пусть и неумелых, трусливых, не лишняя. Он понимал, что учить-то надо. Понимал и еще одно: научить можно только того, кто сам хочет научиться.

«А эта малявка вроде ничего, – думал он. – Внимательная, послушная, не кобенится и не тупит. Не пытается строить из себя красивую дурочку, эту Таню что попросишь – делает, вопросы задает правильные, по существу дела. Ее и учить приятно. Хорошо, что не прикидывается глупой куклой, не хлопает глазками, не кокетничает, – такие Сашу раздражали. – Вроде нормальная девчонка».

И ведь он не выбирал, ткнул пальцем в ту, что первая на глаза попалась. И, как стало ясно, не ошибся.

Время летело незаметно. Катались с вызова на вызов, лечили, спасали. И хотя большинство обращений были непрофильные, это не раздражало «старого скоропомощника».

Выяснилось, что Таня колоть-то умеет, но опыта маловато, медленно набирает лекарство в шприц, долго ищет место для укола. Осторожничает. Больных побаивается. А ведь они очень хорошо чувствуют неуверенность медика. Вот и внутривенно еще ни разу не делала. Ерофеев внушал ей, что вся сила фельдшера – в руках, в умении работать руками и точном знании инструкции.

После полудня они отвезли женщину в больницу с подозрением на аппендицит. Выехав оттуда, Ерофеев сообщил:

– Я есть хочу. Тут рядом есть шаурмячная, вы будете? – обратился он к стажерке и водителю.

Оба отказались.

Ерофеев запрыгнул в кабину с теплой шаурмой и горячим кофе.

– Готовая уже была. На подстанцию! Ну, как хотите, а я сейчас поем и пока вы будете греть свои лотки, полежу минут двадцать…

Тане было интересно решительно все. Машина, ящик, вызовы, новые люди, постоянное движение, смена впечатлений. И то, как Саша разговаривает с пациентами и родственниками. Глядя на него, она бы не подумала, что это не врач. Спокойствие и уверенность. Осматривает, ставит диагноз. Назначает лечение. Он помнит наизусть все стандарты.

А ей нравится учиться, ведь тут настоящая работа. Движение. Скорость. Люди.

Она не замечала усталости, не понимала раздражения, которое иногда испытывал фельдшер, если давали вызов, который он называл «бестолковым», то есть непрофильный для скорой.

Позвонив диспетчеру, Ерофеев озвучил распоряжение бригаде:

– На подстанцию. «Обедать»! – и пока бригада возвращалась, разобрался с шаурмой и кофе.

Таня в кухне делилась с подругами событиями первого рабочего дня. Они все уже успели покататься, поработать на вызовах и наперебой рассказывали, кто что видел и чему сумел научиться. Водитель разогревал свои лотки, а Таня съела творожок и выпила чашку чая.

Все это время Ерофеев лежал на кушетке, прикрыв глаза.

Ровно через двадцать минут им дали новый вызов.

Ерофеев разглядывал карточку: «Мужчина, восемьдесят восемь лет, плохо с сердцем». Свободных врачебных бригад не было, поэтому диспетчеры дали ему с непременной присказкой: «Если что…»

В машине у Ерофеева забурчало в животе. Там начиналась «революция». Саша сразу понял – он отравился! «Неприятно, но что-нибудь придумаем, – подумал он, – на вызов приедем, а там разберемся».

Саша обернулся через окошко в салон. По кишечнику пролетали «электрические разряды», вызывая болезненные ощущения. Поздно корить себя, но и признавать свою дурость стыдно.

Нужно принимать меры, но на ходу ничего не сделаешь.

Сильная боль в животе прихватила Ерофеева уже на лестнице. Он скорчился и присел у перил. Таня, видя его муки, тревожно спросила:

– Что случилось?!

Пришлось фельдшеру признаться:

– Шаурма, будь она неладна. Накаркали… Не повезло. Всегда там брал, и не было проблем, а сегодня отравился, – он скрипел зубами от боли в кишках, тошноты, у него кружилась голова и выступал пот на лбу.

– Что же делать? – заметалась Таня по лестничной площадке, пока Ерофеев сидел на корточках, не находя сил разогнуться, и держался за поручень.

– Ни-че-го, – простонал Саша. – Идем на вызов. Сейчас отпустит, и я встану.

Он, действительно, преодолел муки и спазмы, на дрожащих ногах направился к квартире, но чем ближе подходил, тем хуже становилось.

Дверь им открыла пожилая женщина. Ерофеев поставил ящик в прихожей и из последних сил рванул к туалету, на ходу только и успев сказать Тане:

– Больного осмотри, давление померь – в общем, занимайся! Я сейчас приду и помогу.

Он упал на колени перед унитазом, его вырвало, потом он кое-как устроился верхом, закрыл дверь и, привалившись плечом к стенке, прикрыл глаза, в ушах шумело, да и кишка работала, как пожарный шланг. И через этот шум он услышал робкий стук и громкий шепот стажерки:

– Саша, там у больного давление двести пятьдесят на сто тридцать. Он хрипит и весь синий-синий… Одышка у него!

Ответом ей сначала был стон, затем слабое:

– В легких что?

– Хрипы, кажется, влажные, – голос у Тани дрожал. – Это отек легких, да?

– Видимо, да. Купируй!

– Как? Я не умею!

Пауза. Потом Ерофеев, собравшись, стал инструктировать через дверь туалета:

– Значит, так. Посади его… Открой окно… дай столовую ложку водки. Но не больше. Есть у них водка?

– Я спрошу. А еще что?

– Мочегонное надо в вену…

– Я не умею.

Слезы у Тани готовы были вырваться наружу, так стало страшно.

– Я сейчас выйду, сам сделаю. – Ерофеев почувствовал небольшое облегчение, продолжил инструктаж. – Ноги его в таз с горячей водой опусти, только не в кипяток, и наложи жгуты на бедра. Только не очень туго. Чтобы вены пережать…

Судя по голосу, Ерофееву было нелегко все это проговорить.

Таня убежала. Через пять минут прибежала обратно.

Ерофеев все еще сидел, скорчившись, и его опять сильно тошнило.

Татьяна доложила:

– Водки у них нет. Жена пошла к соседям. Все остальное я сделала. А жгуты из чего? У нас только один для внутривенных, он на ногу не налезает.

– Проклятье!

В это короткое слово Ерофеев вложил и отношение к словам стажерки, и то, что туалетная бумага рвалась не по дырочкам. Он сложил оторванную полоску бумаги в пачку и в отчаянии крепко приложился лбом о дверь.

– Значит, так! Слушай внимательно. Жгуты сделай из колготок или чулок. Сними свои, разрежь их пополам и перетяни ему бедра, только не слишком сильно, просто крепко.

Чуть помолчал.

– И все-таки набери мочегонное – лазикс, три ампулы. Я уже иду.

Новый спазм, взрыв и бурчание сообщили, что он поторопился с этим заявлением.

Таня покраснела. Вот еще, свои! Но на кухне выполнила приказ. Жалко, конечно, но если нужно для спасения…

Женщина принесла от соседей остаток водки в бутылке. Спросила:

– Этого хватит?

Не отвечая, Таня вылила в рот больного столовую ложку.

Сине-фиолетовые губы деда начали розоветь. От тазика с горячей водой поднимался пар. Ноги под жгутами вишневые.

Больной, свободнее дыша ртом, исторгал спиртовой перегар.

Таня подумала и решила снова посоветоваться с Сашей, но идти уже не понадобилось. В дверном проеме, прижавшись к косяку, стоял бледно-зеленый Ерофеев.

– Ну, как он? – спросил фельдшер, увидев, что Таня снова измеряет давление.

– Уже сто восемьдесят на сто. Хрипов меньше. Одышка проходит. Я ему еще дала таблетку моксонидина под язык. Он у него тут есть.

– А мочегонное ввела? – спросил Ерофеев и снова повернулся в сторону туалета.

– Нет еще. Ты ж сказал, что сам сделаешь.

– Набери в шприц, я сейчас приду.

– Я уже давно набрала.

– Ну и сделай куда хочешь или подожди минутку, я сейчас приду и сам сделаю в вену.

Дедушка, глядя в спину Ерофеева, прошамкал:

– Доктор, а вы что же? Что с вами?

У Саши снова закружилась голова, тошнота не проходила. Он проклинал свою торопливую идею с шаурмой. Желудок он уже промыл. Но отравление продолжалось. Особенно стыдно было, что абсолютно неподготовленную и трусливую стажерку пришлось «бросить в бой».

– Крепись, дед! На студентах вся медицина держится. Кому еще работать, как не им?

Выйдя наконец, Ерофеев тщательно вымыл руки, ввел мочегонное в вену и вызвал спецбригаду.

Реаниматологи приехали через полчаса. Больной уже нормально дышал, губы его порозовели.

В лекарственном арсенале пенсионеров Саша обнаружил блистер с таблетками цефиксима и, спросив разрешение, проглотил одну.

Таня героически справилась с критической ситуацией под его руководством, и ее распирало от вопросов.

Они вернулись в машину, и уже там выпалила: «А зачем спирт? Почему жгуты на бедра? И зачем ноги в горячую воду?»

Он методично и терпеливо объяснял:

– Спирт уменьшает поверхностное натяжение и гасит пену в легких, улучшая газообмен. Сосуды в ногах в горячей воде отбирают на себя много крови, потому что сосуды расширяются, а венозные жгуты на бедрах позволяют ее удержать в ногах и затруднить приток к сердцу и легким. Мочегонные, естественно, сгоняют мочу, а моксонидин, который ты сообразила дать дедушке под язык, снизил давление. Ты – молодец, догадалась. Доступно?

– Вполне, – ответила Таня.

После вызова их отправили на подстанцию.

Пищевое отравление у фельдшера не проходило. Боли, спазмы, озноб – все развивалось, как по учебнику, но уходить с дежурства Саша не хотел. Было стыдно и обидно – так проколоться с этой шаурмой! Корил себя, что понадеялся на фастфуд, но взять с собой еду на дежурство он не успевал.

Цефиксим сработал через три часа, а в аптеке он купил лоперамид (имодиум) и регидрон. Понос прекратился, но работать мешали слабость и тошнота.

Уже к ночи Ерофеев, осунувшийся и бледный, почти выздоровел. Когда Таня собиралась домой, он сидел на кухне, пил крепкий несладкий чай и грыз подсоленные сушки, которые ему привезли коллеги.

Дома она сидела на кухне, уставясь в одну точку, а младшая сестра Вика, тринадцатилетнее существо с косичками, сидела напротив и ждала рассказов. Но Татьяна, сфокусировав на ней взгляд, произнесла, как «ежик в тумане»:

– Если идти в медицину, то на скорую. Это настоящая работа! – помолчав, добавила: – Я жуткая трусиха. До сих пор внутри все дрожит.

Развитие отека легких у пожилого человека на фоне резкого повышения артериального давления – гипертонического криза – предполагает наличие и сердечной недостаточности, точнее, левожелудочковой.

Из-за чего возникает избыточное давление в системе малого круга кровообращения (легочного) с выжиманием плазмы в просвет альвеол, преимущественно в нижних отделах легких (рис. 1)?

Рис. 1. Механизм развития отека легких

Обычно подобные ситуации связаны с нарушением больным диеты: употреблением соленого и жирного (например, селедки и сала). Натрий способствует накоплению воды в русле крови и, как следствие, повышению ее объема, а заодно и возрастанию периферического сопротивления, которое связано с выбросом ренина почками и адреналина надпочечниками. Объем крови нарастает и в артериальном, и в венозном русле, но если правое предсердие качает хорошо, то изношенное левое – слабее, чем нужно. Это приводит к нарастанию давления крови в легких. Вода, содержащая белки плазмы, выходит в просвет альвеол.

При дыхании плазма начинает пениться, еще больше уменьшая доступ воздуха в верхние отделы легких. При этом кроме сердечной развивается и дыхательная недостаточность, которая, в свою очередь, приводит уже к общей гипоксии (снижению концентрации кислорода в крови и тканях).

Простые действия, произведенные стажеркой Таней по инструкции опытного фельдшера Ерофеева, привели к следующему: сидячее положение вызвало перераспределение «воды» в легких и освобождение их верхних отделов; открытое окно пусть немного, но увеличило общее содержание кислорода во вдыхаемом воздухе; спирт, введенный в рот, частично всосался в кровь и выделился в выдыхаемый воздух, а частично, смешиваясь с вдыхаемым воздухом, уменьшил поверхностное натяжение пены и осадил ее, увеличивая совокупную площадь эффективного газообмена влегких; ноги, опущенные в таз с горячей водой, активно «набирают» кровь за счет расширения сосудов, а венозные жгуты из колготок препятствуют оттоку крови по венозному руслу, уменьшая, соответственно, ее приток к легким. Снижающий давление моксонидин и мочегонный лазикс (фуросемид) окончательно прекратили отек легких.

Однако, учитывая, что первопричиной возникновения отека является не гипертонический криз, а сердечная недостаточность, такой больной нуждается в стационарном обследовании и подборе лекарственной терапии.

Таня наконец перестала бояться пациентов и набиралась практического опыта. Что особенно ее радовало – работа понравилась!

Историю с шаурмой она не вспоминала. Ерофеев приносил еду с собой, тот случай отключил его беспечность в отношении уличного фастфуда.

Вызов за вызовом, как говорил Саша – рутина.

Ничего особенного: радикулиты и высокое давление.

Когда они уходили с очередного вызова, на лестничной площадке их остановила женщина из соседней квартиры:

– Посмотрите моего мужа! Что-то он неважно себя чувствует.

Ерофеев насторожился:

– А что случилось?

– Он говорит, что десять минут назад заболела грудь, и сильно вспотел!

Ерофеев пошел за женщиной, Таня – за ними.

В комнате за столом сидел мужчина, по его мертвенно-бледному лбу градом катился пот.

– А, доктора пришли… – сказал он, закатил глаза и рухнул со стула.

Ерофеев поставил ящик на стол, подскочил к мужчине и перевернул его на спину. Первым делом прижал пальцы к шее, потом ровно уложил тело, сдернул с дивана валик и подсунул его под плечи и шею. Голова больного при этом откинулась, рот приоткрылся. Саша пальцем зацепил и вытащил наружу посиневший язык, крикнул Тане:

– Воздуховод достань, перчатки!

И пока она открывала ящик, он еще раз поискал пульс на сонной артерии. Наложив ладони на грудину, Ерофеев начал коротко и резко нажимать, «хакая» на выдохе. Между «хаками» коротко сказал:

– Бинта кусок оторви!

Таня распаковала пачку бинта и, оторвав с полметра, сложила салфеткой. Ерофеев, досчитав до пятнадцати «качков», наложил на открытый рот мужчины бинт и, зажав ему нос, сильно ртом выдохнул в его рот воздух. Грудная клетка того приподнялась. После второго вдоха Ерофеев тут же начал снова качать грудину, но перешел на иной режим.

Тридцать «качков», два вдоха. Между вдохами Саша приказал:

– Зрачки ему посмотри! Потом набери адреналин, туда пять глюконата кальция и десять физа… Потом беги в машину за ЭКП и дефи.

Таня наклонилась над мужчиной, раздвинула чуть приоткрытое веко. Зрачки были сужены.

Она сказала:

– Узкие.

Ерофеев на секунду прервался и приложил пальцы к сонной артерии, уловил еле заметную пульсацию (рис. 2). А может, ему показалось, потому что руки дрожат? Таня бросилась наполнять шприц, а Ерофеев продолжал ритмично нажимать на грудину. Когда разогнулся на секунду, добавил:

– Как наберешь, иди принеси аппаратуру и звони диспетчеру, пусть присылают реанимацию. Тут «остановка сердца». – Саша снова сделал два выдоха в мужчину. – Еще из машины принеси мешок с растворами. И потом поможешь подышать, а то я скоро сдамся.

Рис. 2. Проверка пульса по сонной артерии

Он уже чувствовал начинающееся от гипервентиляции головокружение. Таню как ветром сдуло к телефону. Ерофеев краем уха слушал ее щебет: «Остановка сердца. Нет, не на том вызове, а в соседней квартире» – и подумал, что вот та женщина… Она ведь где-то тут… Сколько минут прошло? Ощущение времени деформировалось. По самым приблизительным подсчетам, от момента потери сознания реально прошло не больше трех минут, но казалось, что полчаса.

Сообщив о новом вызове, стажерка помчалась в машину, перескакивая через ступени. Она учла опыт первого дежурства и теперь на практику надевала кроссовки вместо туфель.

Ерофеев качал, дышал, думая: «Только бы не сломать ребра, и хорошо бы завести сердце». Он насадил иглу на приготовленный Таней шприц и, нащупав на шее мягкую яремную вену, ввел иглу, потянул за поршень – в раствор плеснула темная кровь. Саша резко и быстро выдавил лекарство, выдернул иглу, прижал фонендоскоп к груди, прислушался. Тихо. Стукнул кулаком в грудину, крепко, сильно. Тоже тишина.

Татьяна принесла сумку с кардиографом и дефибриллятор – небольшой, словно плеер. Ерофеев налепил электроды на «чистые» от волос участки на груди больного и включил прибор.

– А ты налей и отойди… – пробормотал он фразу из любимой рекламы сока.

– Что? – не поняла Таня.

– Руки прочь от больного, ждем, – пояснил Саша.

Дефибриллятор показал беспорядочные волны на синем экранчике – фибрилляция, предупредил: «Отойдите от больного!», первый удар – больного прогнуло, сполохи на экране остались, второй, сильнее, и через паузу на мониторе появился правильный рисунок ЭКГ.

– Ритм синусовый, дефибрилляция не требуется, – произнес мужской голос.

Ерофеев приложил фонендоскоп к груди больного, уловил тихие, постепенно набирающие силу удары. Появился слабенький пульс на сонной артерии.

Мужчина сделал вдох, несколько секунд дышал через рыжий резиновый воздуховод, затем выплюнул невкусную штуковину. Он продолжал некоторое время лежать, откинув голову, затем приподнял ее и посмотрел на Ерофеева.

Ерофеев измерил давление. Низковато – девяносто на пятьдесят. Мужчина сглотнул, потом сипло спросил:

– Что это было-то?

Ерофеев усмехнулся, вытер пот со лба и сказал:

– С днем рождения! Рассказывайте, что видели? Тоннель и яркий свет?

Он подошел к ящику и принялся выкладывать ампулы с преднизолоном, норадреналин, катетер для вены на руке.

Вошла Таня, с сумками и брезентовым мешком в руках.

– С каким днем рождения? У меня в октябре, – удивился мужчина. – Вот вас видел… Вы в дверях стояли. А потом ничего не помню.

– Со вторым днем рождения, – пояснил Саша, – а как себя чувствуете сейчас?

– Невероятная слабость во всем теле и грудь болит. – Мужчина положил руку на грудину и потер ее. – Но не так, как сначала.

Ерофеев повернулся к Тане:

– Я сниму ЭКГ, а ты собирай капельницу с физраствором, туда вот, – он выложил ампулы. – Ты вызвала бригаду?

Таня кивнула, а Саша вспомнил, что слышал ее разговор с диспетчером, но в голове была каша из того, что происходило и что еще нужно было сделать.

Ерофеев разматывал провода, крепил электроды на руках и ногах больного. Повернулся к мужчине, который хотел сесть на полу:

– Лежите. Давно сердце заболело?

– Полчаса назад, – мужчина посмотрел на часы, висящие на стене. – Как-то резко началось. Я ходил в магазин. Когда вернулся – лифт отключился. Ну, я и пошел пешком, и, как на свой этаж поднялся, сначала челюсть заболела и зубы, – он потер подбородок, – потом плечи и локти, а потом грудь. Я жене говорю, вызови скорую, нехорошо мне, а тут сразу вы пришли…

Пока мужчина рассказывал, Ерофеев, как только поставил в вену катетер, ввел обезболивающее.

Судя по рассказу больного, у него развился острый инфаркт, и ситуация могла вновь ухудшиться в любой момент. К счастью, от начала приступа до восставновления кровообращения прошло не больше часа.

Они записали данные больного, запросили наряд, чтобы оформить вызов, пока капал раствор, и ждали бригаду кардиореанимации.

Получили заключение с ЭКП-пульта: «Ритм синусовый, тахикардия – девяносто восемь в минуту, ЭОС – нормально расположена, патологических очаговых изменений миокарда нет».

Ерофеев переспросил, описал картину врачу с пульта. Тот настаивал на заключении. Ерофеев спросил фамилию врача, записал в карту и поручил Тане следить за капельницей и больным, а сам расспрашивал женщину:

– А вы-то почему не вызвали скорую?

– Я не стала. Вот увидела вас и решила подождать.

Ерофеев деликатно промолчал на это, а Таня, которая сворачивала провода ЭКГ, удивленно спросила:

– А если б мы задержались у ваших соседей?

Женщина посмотрела на нее, и всем вдруг стало понятно, что эта мысль ее голову как-то не посетила, и что было бы… До нее никак не могло дойти, что муж только что перенес клиническую смерть. Не у порога был, а там – на той стороне бытия. И то, что бригада скорой оказалась в соседней квартире, – это совпадение, редкое чудо, которые иногда случаются.

Ерофеев сказал уже в машине, на вопрос водителя, что произошло: «Планы Бога в отношении больного резко поменялись, и Он решил дать ему еще один шанс в жизни все исправить».

По дороге на подстанцию, как обычно, обсуждали происшедшее.

Ерофеев объяснял:

– У мужчины, судя по описанию его жалоб, начинался инфаркт миокарда. И то, что на ЭКГ он не отразился, совершенно неважно! Изменения в миокарде не успели развиться, чтобы их увидела ЭКГ. Вероятно, развился спазм сердечных артерий, когда он потерял сознание, началась фибрилляция, ее поймать по пульсу невозможно, все равно, что остановка – кровь практически не качается. Если объем поражения большой, снова может произойти остановка сердца. Если остановка полная – асистолия, завести сердце очень трудно. Если фибрилляция – шансов больше, но мы без кардиографа были в тот момент и этого знать не могли. Поэтому непрямой массаж и искусственное дыхание делать надо обязательно в любом случае. На тридцать «качков» сердца – два вдоха. Если б ты могла мне помочь, мы бы его качали по-другому: не тридцать к двум, а на пять «качков» – один вдох. Такая реанимация более эффективна. Вся эта ситуация, Таня, называется «острый коронарный синдром».

Таня «мотала на ус», а Ерофеев, глядя на ее серьезное лицо, добавил:

– Я б качал, а ты дышала рот в рот. – Он помолчал. Потом добавил:

– Ты заметила одну деталь?

– Какую? – спросила Таня.

– Я применил то, что в реанимации называется «тройной прием Сафара или Шафара»: положить на жесткое, откинуть насколько возможно голову, приподнять плечи и вытащить язык, освобождая дыхательные пути. Одна из частых ошибок дилетантов – то, что качать начинают прямо на кровати, где произошла остановка. Это бесполезно. Так сердце не сдавить. Надо обязательно спустить больного на пол, на жесткую поверхность.

Таня задумалась.

– Ну, а как я его могла бы спустить?

– Взять за одну руку и ногу и просто сбросить на пол.

– Сбросить?! Он же ушибется!

– А если не сбросишь – он умрет! Что лучше? Шишка на затылке или констатация смерти? Конечно, у тебя нет времени ни на поиски помощника, ни на аккуратный спуск. Да и хуже, чем есть, ты все равно уже не сделаешь. Так что сбрасывай.

– Да уж, хуже некуда, – Таня засмеялась. – А все-таки как здорово, что ты его оживил!

– Конечно, здорово.

Санитарная машина въезжала во двор подстанции. Выходя, Саша подал Тане руку, чем смутил бедную девушку окончательно.

После, уже перед уходом домой, она призналась Ерофееву:

– Я решила проситься на скорую.

Он нахмурился, покачал головой:

– Это не женская работа, Таня.

В рассказе описан классический случай острой ишемии миокарда, когда в результате спазма сосудов или тромбоза в сердечной мышце возникает участок, сперва обедненный питанием и кислородом, а вследствие этого и отказывающийся работать.

Такая ситуация может привести к остановке сердца или к фибрилляции – мелким неэффективным сокращениям миокарда, приводящим к клинической смерти.

Решительные и быстрые действия окружающих – единственный шанс спасти жизнь.

При острой ишемии миокарда необходимо сделать сердечно-легочную реанимацию (СЛР). Для начала надо положить больного на твердую поверхность. В данном случае пол – самое лучшее. Затем нужно откинуть максимально далеко голову, так чтобы подбородок, шея и грудина оказались на одной линии – в этом случае откроются дыхательные пути и прикроется пищевод.

При отсутствии воздуховода вдувать воздух лучше через нос (если он проходим).

Одновременно с этим нужно проводить непрямой массаж сердца, как это делал фельдшер. Положив основание правой ладони параллельно грудине, между межключичной ямкой и мечевидным отростком (ни в коем случае не слева), левую ладонь – на правую, прямыми руками, наваливаясь всем телом, короткими импульсами надавливать на грудь (при этом сердце сжимается, несмотря на фибрилляцию, обеспечивая достаточный выброс обогащенной кислородом крови, чтобы не погиб мозг).

Широкий зрачок указывает на смерть коры головного мозга (рис. За), и, если при СЛР он не сужается – значит, наступила биологическая (необратимая) смерть.

Для правильного искусственного дыхания необходимо откинуть голову как можно сильнее (рис. 36).

У проводящего ИВЛ (искусственную вентиляцию легких) после пяти – десяти вдохов-выдохов может развиться головокружение вследствие гипервентиляции. Для здорового человека (не страдающего эпилепсией и не перенесшего черепных травм) это не опасно.

Что касается тактики работы бригады скорой, ЛЮБОЕ обращение к сотруднику бригады с просьбой оказать помощь – это фактически «вызов», а отказ хотя бы осмотреть – это отказ от исполнения своих обязанностей.

Рис. 3. а) Широкий зрачок указывает на смерть коры головного мозга, б) Положение для правильного искусственного дыхания

Сотрудник скорой помощи должен оценить ситуацию и обязательно связаться с руководством, доложить о пострадавшем или больном, получить наряд на оказание помощи для оформления документов. Медики из-за этого могут быть очень уязвимы для мошенников, бандитов, наркоманов, ибо нет закона, защищающего любого другого работника, кроме сотрудника полиции, при исполнении.

Рис. 4. Важно обратить внимание на ширину зрачков

Таня, с жаром и в лицах рассказывавшая подругам, как Ерофеев откачивал мужчину, замерла с раскрытым ртом. Саша заглянул в комнату и махнул карточкой:

– Пошли. Потом дорасскажешь.

Таня подхватилась. Семеня рядом, спросила:

– А что нам дали?

– Ожог спины у женщины шестидесяти пяти лет, – ответил Ерофеев.

Уже в машине Таня снова спросила:

– А как можно обжечь спину?

– По-разному… Может, на нее опрокинули кипяток или приложилась к печной трубе… Да мало ли как?..

Саша повернулся к ней.

– Посмотри в мешке аэрозоль – пантенол.

Таня полезла в брезентовый мешок с косынками, капельницами и растворами, среди стеклянных бутылок нащупала баллончик аэрозоля от ожогов. Потрясла его.

– Тут мало.

– Я знаю, – сказал Ерофеев, – поэтому получил в аптеке свежий. – Он вытащил из кармана точно такой же баллончик. – Но сперва добьем этот.

Дверь им открыл молодой мужчина, из-за его спины выглядывал мальчик лет пяти.

– Где пострадавшая?

– На кухне. Пойдемте!

Когда фельдшеры вошли в кухню, их взорам предстала удивительная картина: голая пожилая женщина стоит на четвереньках; красная, местами покрытая водянистыми пузырями спина ее полита какой-то жидкостью. Лужицы этой же жидкости виднелись на полу. Женщина, постанывая, сквозь зубы процедила:

– Ваньку убери!

Мужчина развернул мальчика и, легонько шлепнув, сказал:

– Иди в комнату, поиграй.

– А мы еще не будем на бабушку писать? – спросил вдруг мальчик.

Таня, не удержавшись, прыснула в кулачок, Ерофеев и бровью не повел. Поставив ящик на кухонный стол, он повернулся к мужчине и спросил:

– Расскажите, что случилось?

Мужчина оглянулся на женщину, стоящую на карачках, и ответил:

– Да вот теща голову помыла и решила волосы над газом посушить…

– Я всегда так делаю… – прокряхтела теща. – Сколько в этой квартире живем, столько я и сушу голову над газом. И никогда ничего…

Татьяна замерла: «У них что, фена нет»? – промолчала.

Ерофеев присмотрелся: со спины и затылка волосы у женщины и в самом деле были сильно подгоревшие. Но спина не могла же обгореть от волос? Зять понял его недоумение и пояснил:

– Ночная рубашка на спине загорелась. Мы были с Ванькой в комнате, играли, теща пошла сушиться. И вдруг крик: «Горю!» Я на кухню, а она уже горящую ночнушку с себя стащила и плюх на колени.

– А почему она мокрая? – спросила Таня, уже догадываясь об ответе, вспомнив странный вопрос мальчика.

Зять покраснел.

– Мы ее полечили по-домашнему – первое, честно говоря, что в голову пришло.

Ерофеев без усмешки распорядился:

– Давайте тряпку, ведро с водой и вытрите здесь все, найдите хлопчатобумажную пеленку или простынку, принесите ковш теплой воды, столовую ложку пищевой соды.

Теща из партера начала было давать руководящие указания, но Ерофеев ее прервал:

– Помолчите, мы все сделаем так, как надо.

Содовым раствором он ополоснул обожженную спину.

Водянистые пузыри уже лопнули. А под ними открылась багровая пупырчатая поверхность кожи без верхнего слоя эпидермиса.

Саша Тане приказал:

– Покрывай ожоги пантенолом.

И когда вся красно-розовая кожа скрылась под желто-белой пеной, он накрыл спину принесенной пеленкой и сказал, обращаясь к женщине:

– Вставайте!

На груди и животе он скрепил пеленку заранее приготовленными булавками. Обернувшись к Тане, Ерофеев спросил:

– Какая площадь ожога? Какая степень, определила?

Та, замявшись, ответила:

– Степень… кажется… вторая, потому что… только пузыри. Отошел верхний слой. А площадь… – она сложила ладошку и стала считать на спине у пострадавшей. – Одна ладонь – один процент.

– Все правильно, – сказал Ерофеев, – только один процент – это не твоя ладонь, а ее. Ну, так сколько процентов?

Таня посмотрела на мозолистую узловатую рабоче-крестьянскую ладонь женщины, мысленно приложила ее к спине и прикинула:

– Около девяти процентов!

Пострадавшая женщина зашипела:

– Кожу тянет! Все горит!

Ерофеев достал шприц, набрал обезболивающее, протянул Тане:

– Делай внутримышечно.

Повернувшись к зятю, сказал:

– Вашу тещу надо везти в больницу.

Женщина стала подвывать не столько от боли, сколько от стыда за свою глупость.

– Я не хочу в больницу! – рыдающим голосом сказала она. – Я лучше дома как-нибудь управлюсь…

– Не надо «как-нибудь», – парировал Ерофеев. – От «как-нибудь» потом много проблем. Надо как правильно. Площадь ожога большая, наверняка присоединится инфекция. Первые дни вам будет очень плохо. Ни в поликлинике, ни дома нормально лечиться у вас не выйдет. Надо ежедневно обрабатывать и перевязывать ожоговую поверхность. И лежать вам придется пару недель на животе.

Он обратился к стажерке:

– Запроси место!

На обратном пути Таня допытывалась у Ерофеева:

– А зачем ты развел соду?

– А зачем мочу? – парировал Ерофеев, но не агрессивно, а скорее саркастически.

– Ну, я не знаю, – пожала плечиками Таня, – у нас дома мама обычно смазывала ожоги подсолнечным маслом или сметаной… Если солнечные, то кефиром. Мне приходилось слышать, что неплохо и мочой… Вроде бы народный способ.

– Ну, вот сегодня мы полюбовались на этот народный способ. Во всяком деле надо знать меру. Девять процентов ожога второй степени – это много. От большого ума иногда начинают прокалывать пузыри. Ты вот подумай: повреждены клетки кожи, фактически ожог – это открытая рана. Хочешь не хочешь, а инфекция присоединится, да и продукты разрушенных клеток начнут всасываться через кожу в кровь. А это к чему приводит?

– К интоксикации, – протянула задумчиво Таня.

– Вот именно!

– Ну а все-таки, зачем ты обмыл спину раствором соды?

– Жидкость, которая в пузырях, имеет кислую реакцию, а сода ее немного гасит и уменьшает боль. Но самое главное для бабушки сейчас – это капельницы и обезболивающие, да антисептики вроде раствора фурацилина. Кстати, в нашем аэрозоле есть анестетик. Дня через три-четыре спина начнет заживать и будет не столько болеть, сколько безумно чесаться. Тогда можно, и даже нужно, использовать мази с кортикостероидными гормонами.

– А если ожог еще больше?

– Само собой, госпитализация, – и чем больше и глубже ожог, тем тяжелей протекает отравление продуктами распада тканей. При этом поражаются почки, а при очень больших ожогах быстро развивается острая почечная недостаточность. Вот ты мне лучше скажи: а что делать при больших ожогах? Чем и как помочь?

Таня задумалась, потом стала загибать пальцы:

– Ну, поверхность, так же как и сейчас, обработать пантенолом, накрыть противоожоговой простынкой, отражающей тепло, сделать обезболивающее. – Ерофеев, повернувшись всем телом к салону «газели», внимательно смотрел на стажерку. – Ну… капельницу поставить.

– Чем обезболить и какую капельницу? – тут же спросил Ерофеев.

– Обезболить тем же кеторолом, кетоналом или баралгином, а капельницу – с чем угодно, хоть с физраствором или рингером! Если нет мази с НПВС, можно взять таблетки кетопрофена, растолочь, развести в воде и этим раствором обрабатывать ожог.

– Правильно, только ни кеторол, ни баралгин тут сильно не помогут. При больших ожогах, от десятипятнадцати до пятидесяти процентов, даже второй степени, ты уже должна вводить наркотики. У человека наверняка разовьется шок. Твоя задача – уберечь больного от него. Кстати, кетопрофен – твоя идея или где-то подсмотрела?

– Есть жидкость для полоскания зубов – ОКИ. Там – кетопрофен, – ответила Таня, – Вот я и подумала, что если он снимает местную зубную боль, то, возможно, и от этой боли поможет. Скорую я вызову, но пока они приедут, шок уже может развиться! Так?

– Так, – Ерофеев улыбнулся. Ему нравилось, что девчонка не просто зазубривает, а думает и ищет нестандартные пути решения проблем. – Дома лучше держать в аптечке пантенол или олазоль, в них есть местный анестетик.

Ситуация, в которую попала бригада в этот раз, не редкость. Бытовые ожоги по причине банального нарушения правил техники безопасности – явление довольно частое.

В аптеках продаются специальные противоожоговые аэрозоли типа пантенола, олазоля. При малых площадях повреждений могут помочь мазь «Траумель С» или кремы «Боро плюс», «Бепантен плюс». Если по каким-то причинам госпитализировать пострадавшего не удается, то в аптеке можно изготовить смесь из двух мазей: кетопрофен или ортофен смешать с гентамициновой или линкомициновой мазью в соотношении 1:1 – и делать перевязки с этой смесью два раза в день. При смене повязки ее предварительно необходимо обильно смачивать теплой кипяченой водой с небольшим количеством соли (половина чайной ложки на стакан воды), перекисью водорода или фурацилином. Повязку не сдирать, а снимать легко, когда отмокнет, чтобы поверхность раны при этом очищалась.

Можно ли пользоваться мочой? Да. Это – крайний вариант. На случай, если условия «военно-полевые» и, кроме этого «подручного» средства, вообще ничего больше нет.

В вестибюле подстанции Ерофеев ответил на вопрос Тани:

– Ну что, дали обед?

– Они дадут, – проворчал тот, – догонят и еще добавят! Вызов дали. Поехали.

По пути к машине Таня спросила:

– А что на этот раз?

– Отрава.

– Отравление? Чем?

– Пищевое, – пояснил Саша. – ПТИ, или пищевая токсикоинфекция.

– И что теперь?

Уже в машине Ерофеев ответил:

– Да ничего, свезем в «инфекцию». Потом – обедать.

Таня начала вытаскивать из салона ящик, но Ерофеев ее остановил:

– Возьми тонометр. Остальное не понадобится. Колоть нечего.

Девушка послушно поставила ящик обратно, извлекла из него прибор для измерения артериального давления и на всякий случай спросила:

– А если там совсем не ПТИ?

– Вот тогда и сбегаешь за ящиком, квартира на первом этаже. Пошли.

Мужчина в одних трусах, держась за стенку, открыл им дверь. И так же, кренясь и цепляясь за углы, побрел в комнату, однако на полпути дернулся, проскрипев:

– Проходите, проходите, – и быстро просеменил в туалет.

– Какая знакомая картина… – задумчиво проговорила Таня. – Где-то я такое уже видела…

– Издеваешься?.. – сказал Ерофеев.

Мужчина вернулся в комнату, присел на краешек стула.

Таня, пока он снова не убежал, выяснила паспортные данные, а Ерофеев спросил:

– Ну, и что вы такое съели?

– Да глупость какая-то получается, – мужчина скривился от боли в животе. – Мы вообще уехали на все лето на дачу и живем там. – Его опять скрутил спазм. – Жена перед отъездом еще сварила щавелевый суп, ну и, зная, что мне придется вернуться, оставила кастрюлю в холодильнике, – вскочив со стула, он побежал к туалету.

Ерофеев, обернувшись к Тане, сказал:

– Сходи по соседям. Спроси, не было ли отключения света вчера или позавчера?

Таня удалилась.

– Так вот, – продолжил мужчина, вернувшись в комнату, – я приехал утром. На даче не завтракал – боялся опоздать на электричку, поэтому, само собой, голодный был, как приехал. В общем, налил я себе миску этих щей, разогрел все в микроволновке и съел.

– А на вокзале пирожки или шаурму не покупали?

– Нет, не люблю питаться на ходу. Мне по делам нужно ехать, но вот уже часа три несет. Помогайте.

– Чего уж тут помогать… – сказал Саша. – Собирайтесь, поедем в больницу. Там вас приведут в полный порядок.

Мужичок снова сорвался к туалету, но на пол пути притормозил и, полуобернувшись, сказал:

– Не, я в больницу не могу. У меня сегодня вечером очень важная встреча. Я ради нее и с дачи приехал!

Вернулась Таня. Ерофеев вопросительно поднял на нее глаза.

– Ну что?

– Было, – слегка запыхавшись, ответила она. – Позавчера с утра, а может быть, и с ночи отключали на весь день и дали только к девяти вечера. Полсуток точно света не было. Тетенька одна сказала, что утром проснулись, а света уже нет, и включили уже когда стемнело. У нее даже молоко прокисло в холодильнике.

– Значит, супчик стоял в тепле больше десяти часов. Вполне достаточно. А на вкус он и так кисленький… Вот и не шевельнулось подозрение. Значит, все-таки ПТИ… Что ты думаешь?

– Я думаю, надо исключить ботулизм, – сказала-Таня, – и сальмонеллез.

– Валяй, – согласился Ерофеев, – исключай. Только ботулизма тут быть не может, а почему?

Таня сообразила, что малость перестаралась с вероятным диагнозом.

– Ботулинус растет в бескислородной среде. Он – анаэроб. А вдруг больной ел консервы?

– Верно. Спроси на всякий случай, но больше все-таки выясняй насчет сальмонеллы.

Ерофеев в ожидании ответа молчал и смотрел в коридор, откуда в который уж раз медленно выплывал похожий на серое привидение мужчина.

– Я пока схожу на кухню…

– Понимаешь, что такое жизненное пространство, – произнес мужчина, – когда оно вдруг сужается до размеров туалета.

– Да вы философ, – отозвался Ерофеев из кухни. – надо вашу встречу отменять. Звоните.

– Не могу, – в глазах мужчины светилось мучение, – финансовый вопрос. Не приеду, включат счетчик…

Таня не ответила и принялась выспрашивать у мужчины, не ел ли он консервов вчера вечером или утром, не двоится ли у него в глазах и прочее, что могло бы намекнуть на более страшные заболевания, чем пищевая инфекция.

Из кухни Ерофеев принес трехлитровую банку. Мужчина посмотрел на него удивленно. Саша спросил Таню:

– Ну, что выяснилось?

– Да ничего особенного: консервы не ел, кур ни в каком виде – тоже, даже в виде яиц… – ответила стажерка.

– А кремовые торты или творог?

– Нет, – сказал мужчина, – ничего такого я не ел. На даче гречка с грибами была, но это проверенные грибы. Подосиновики и белые. Я грешу только на щавелевый суп. Но почему? У нас холодильник – зверь! Не с чего было супу прокисать…

– У вас в доме больше полсуток света не было, – ответил Ерофеев. – Вот с чего он прокис. Но это неважно уже. Я в последний раз спрашиваю: вы поедете в больницу?

– Нет, – снова жалобно сморщился мужчина, – я не могу. У меня вечером важная встреча, – повторил он. – Я специально из-за нее приехал. Мне сегодня еще и машину из сервиса забирать. Ну, придумайте что-нибудь.

– Что уж тут придумывать, – сказал Ерофеев, – все давно придумано до нас. У вас аптечка есть?

– Есть. – Мужчина с готовностью нырнул в нижний ящик комода и извлек большую коробку с лекарствами.

Саша принялся копаться среди упаковок, сказав Тане:

– Налей в банку воды и насыпь туда по три чайные ложки соли и соды. – Татьяна была уже на низком старте, но видела, что Ерофеев не закончил давать указания, и ждала. – И еще три, нет, четыре столовые ложки сахара. Все перемешай хорошенько, чтобы растворилось.

Уже выходя из комнаты, Таня спросила:

– А ложки с верхом или под уровень?

– Неважно. Сыпь.

Из коробки Ерофеев извлек пластмассовую баночку с панангином, потряс – таблеток пять-шесть.

– Мало.

Покопался еще и достал половину блистера аспаркама.

– Двадцать таблеток. Нормально! На первое время хватит, а потом бананами и сухофруктами доедите.

– Я вот искал имодиум… Ну, вы рекламу видели? Спасает от диареи… И не нашел. Хотя жена говорила, что купила, а я не нашел… видимо, на дачу увезла.

– Вы не нашли, зато я нашел, – сказал Ерофеев, придвигая к мужчине препараты. – Вот он, имодиум, он же лопедиум, он же лоперамид. Разные названия одного и того же препарата. Сейчас выпейте пару капсул, потом после каждого похода на горшок по одной, пока понос не прекратится. И вот это – левомицетин. К счастью, непросроченный. Сейчас две таблетки примите и вечером, перед сном.

Мужчина слушал внимательно. Ерофеев из банки отлил в чашку раствор, приготовленный Таней.

– А вот эту жидкость будете пить, все три литра чтобы выпили сегодня.

Мужчина проглотил две капсулы лоперамида, запил раствором из банки, поморщился.

– Отрава. Мерзостное сладко-соленое пойло, но пить можно.

– Вот и пейте. Это специальный электролитный раствор. Вы сейчас из-за рвоты и поноса теряете много солей – калия, натрия, хлора, бикарбонатов… В растворе есть все, кроме калия. Его вы доберете с панангином и аспаркамом. Ясно?

Мужчина кивнул. А Ерофеев продолжил:

– Таблетки будете принимать по две три раза в день, сегодня и завтра. Банку выпьете, если понос не прекратится, что вряд ли, наведите еще одну. Состав запишите или запомните… – Мужчина принялся записывать в блокноте. – На литр воды по одной чайной ложке соли и пищевой соды и одну столовую ложку сахара. Воду можете использовать некипяченую, если другой нет.

Мужчина торопливо дописывал рецепт раствора.

– Все. Пошли, – уже обращаясь к Тане, сказал Ерофеев.

– А есть-то когда можно будет? – вдогонку спросил мужчина.

– Ешьте хоть сейчас – сухари, сушки, рис рассыпчатый без масла, только ничего жирного и острого пока не ешьте, – уже в дверях ответил Саша.

– А суши можно, роллы?

– Можно. – Он подумал и добавил: – Только без рыбы, соевого соуса и васаби. Пожалейте желудок, он сейчас раздражен.

Как обычно, в машине Таня спросила Ерофеева:

– Я все поняла, кроме одного: зачем сахар?

– То есть как «зачем»? – Ерофеев улыбнулся. – Супчик щавелевый давно вылетел. Мужик с утра, а точнее сказать, со вчерашнего вечера ничего не ел. Жир его подкожный расщепляться еще не начал. Откуда ему энергию брать? Почему его так мотает? У него сахар в крови низкий. А так худо-бедно, но хоть часть необходимых калорий получит. Сейчас главное, чтоб он все сделал, как надо, без самодеятельности… Тогда к вечеру понос у него прекратится. И вообще хватит про это, я есть хочу!

Обернувшись к водителю, попросил:

– Сергеич, давай порезвей, у меня уже голодные боли начались в брюхе…

Пищевая токсикоинфекция (ПТИ) – довольно распространенное явление в быту. Фельдшеры совершенно верно дифференцировали ситуацию, ведь клинические явления отравления могут быть и при ПТИ, и при отравлении консервным ядом, и при сальмонеллезе.

Отличие симптомов в нарушении работы центральной нервной системы. Ее поражение ботулином (ботулиническим токсином) сопровождается не только болями в животе, рвотой, но и двоением в глазах (диплопией), очень сильным головокружением.

Также важно не спутать ПТИ с сальмонеллезом, дизентерией, холерой. К сожалению, эти заболевания встречаются довольно часто. Поэтому и ситуация, описанная в рассказе, не редкость. Но бывают и более тяжелые отравления. Иногда они становятся такими из-за того, что помощь не была оказана в первые часы. Больной пьет просто воду, промывая желудок, и при этом теряет очень много электролитов – K, Ca, Mg, Cl, Na. Нехватка этих элементов может нарушить работу сердца.

Особенно остро и быстро при ПТИ электролитные нарушения развиваются у детей.

Поэтому если взрослого можно оставить дома на самолечении, то детей необходимо обязательно госпитализировать вместе с мамой или с кем-нибудь-из родственников.

Распространенной ошибкой является питье раствора марганцовки. Это не решает проблему, а вот если в желудок попадет нерастворившийся кристаллик – проблема будет очень серьезная (до прободения (перфорации) стенки желудка). Гораздо лучше давать раствор, описанный в рассказе, или готовый порошок регидрон (продается в виде пакетиков в аптеках).

Очень неплохо снимает проявления отравления активированный уголь (1 таблетка на 10 кг веса больного). До осмотра врачом можно начинать принимать такие современные препараты, как смекта, имодиум (и его аналоги), интетрикс. В случаях тяжелой токсикоинфекции надо вызывать скорую и несколько дней лечиться стационарно. Электролитные растворы в этом случае вливаются внутривенно.

Бригада Ерофеева возвращалась из кардиологического санатория, куда отвозили больного после стентирования.

Машина выкатилась на шоссе.

– Сильное здесь движение! – сказал Ерофеев, а водитель хохотнул, припомнив фильм, откуда Саша процитировал выражение.

Несмотря на будний день и рабочее время, автобусы шли почти все набитые. Водитель скорой не включал маяк и сирену. Какой смысл? Из области им нужно добраться в район подстанции, там уже сообщить, что они в районе, и ждать распоряжения.

Таня вернулась в салон и устроилась на сиденье, как котенок. Услышанное надо было обдумать. Автомобиль вдруг сильно вильнул, так что девушка чуть не вылетела из кресла.

– Идиот! – заорал водитель и добавил еще несколько «тяжелых» слов.

– Что случилось? – спросила Таня, подтянувшись к окошку.

– КамАЗ-самосвал обогнал нас по встречке, – ответил, не меняя тона, Ерофеев. – Василий Иванович, ты полегче с эпитетами… На всех дураков матерных слов не напасешься.

– Ничё, – сказал водитель и усмехнулся. – Батя, бывало, так завернет, только диву даешься: откуда слова такие берет?!

С улицы донесся грохот.

– Матерь Божья! – крикнул водитель и дал газу, одновременно включая маяк и сирену.

– Что там? – Таня силилась увидеть за кузовами машин происходящее.

Саша повернулся к ней:

– Прежде всего, спокойно.

Таня ничего не понимала. Машина уже подъезжала к месту, и водитель искал, где бы встать.

– Этот идиот на КамАЗе раздавил автобус. Василий Иванович сейчас доложит в ГИБДД и в центр об аварии, а нам надо рассортировать пострадавших. Если у кого кровотечение – надо останавливать. Доставай всю перевязку, что есть, косынки.

Таня оцепенела – как это «раздавил автобус»? Там же люди!

Ерофеев, видимо, почувствовал ее состояние.

– Так, смотри на меня! Слушай меня!

Машина остановилась, и водитель выскочил из кабины.

– Ты сейчас откроешь дверь. Твоя задача – не слушать крики, не смотреть, а все записывать: пол, возраст… Если сможешь – меряй давление и пульс. Делай все быстро. И не думай ни о чем. Что бы ни увидела – все эмоции потом! Ясно?

Таня кивнула.

– Работаем. Остановишься – работать не сможешь! Пошли!

Они разом вышли к месту аварии.

КамАЗ разломил автобус посередине и лег на него, вывалив из кузова тонны щебенки. Вокруг стоял какой-то непрерывный крик на одной ноте. Кто-то из пассажиров лежал, кто-то сидел, кто-то медленно ходил по кругу. Над искореженным автобусом висело облако серой пыли.

Ерофеев крикнул водителю:

– Из КамАЗа шофера достанешь?

– Да! – отозвался тот. – Поломало ноги. Сейчас оттащу.

Исчез тарахтящий звук. Это заглох дизель КамАЗа, а крики и стоны стали громче.

Ерофеев вынимал из салона автобуса тех, кто не попал под щебенку, но был травмирован от удара. Быстро осматривал, тому, кто мог двигаться и как-то помогать, давал марлевые салфетки, чтобы закрывали ссадины и раны.

Таня шла следом и мерила давление, считала пульс на пятнадцать секунд, спрашивала имя, фамилию, возраст, все записывала. Подбежали добровольцы из дачного поселка – стали помогать отгребать щебенку и вынимать заваленных под нею людей. Таня механически делала, что велел Саша.

Он что-то сказал одной из подбежавших женщин, и та умчалась. Вернувшись через несколько минут, принесла рулон черной пленки, и женщины из числа очевидцев принялись накрывать каких-то неподвижно лежащих людей. Подъехала еще одна машина «скорой» – подбежали ребята-медики. Ерофеев указал на двух детей – мальчишек лет пяти-семи, которые даже не плакали, а тихо стояли, видимо, еще не выйдя из шока. Один лелеял свою руку, второй держался за живот.

– Запрашивайте место. Тут у одного перелом плеча и ребер слева, пневмоторакса я не вижу, но не исключаю. Летите срочно! И второй – травма живота, ушиб мозга, симптоматики закрытой ЧМТ не вижу, но тоже не исключаю. Как получите место, сообщите, кто вы и куда повезете, вот этой девушке, – он указал на Таню, которая ходила молча, как робот, и делала то, что сказал Ерофеев.

Ее что-то раздражало, но она никак не могла понять что. Что-то все время диссонировало с происходящим кошмаром. Она не слышала криков, плача, животного воя каких-то женщин. Она действовала методично и молча.

Вот к ней подбежал кто-то из другой бригады. Что-то сказал. Она записала. А что сказал? Что она писала? Девушка будто разделилась на две Тани: одна – маленькая испуганная девочка – сидела где-то далеко, наблюдала за всем через маленькое окошечко и страшно боялась, кричала, плакала, старалась вырваться и броситься на траву, ничего не делать, онеметь от ужаса; а другая – словно из железа – ничего не понимала, только старательно выполняла приказ старшего по бригаде: спрашивала, записывала, измеряла давление, считала пульс…

Вдруг на дороге показались машины – все звуки накрыл рев сирен. Потом пространство вокруг искореженного автобуса и завалившегося на него КамАЗа заполнилось людьми в синей форме с надписями «Скорая помощь» и людьми в черном, которые что-то измеряли.

Подошел Ерофеев, забрал из рук Тани бумагу с записями. Что-то сказал. Но внутри уже ломалась плотина – и рев, слезы, боль рвались наружу. Горло перехватило раскаленным железом. Левая щека загорелась, что-то дернуло голову, и раздался голос Саши:

– Иди в машину! Сейчас поедем!

Она развернулась и пошла, не замечая, что слезы текут и нос не дышит.

Пришел водитель, завел мотор. Рядом сел Ерофеев.

– Сколько погибших?

Таня поняла, что спрашивал водитель. Словно сквозь вату. И Сашин голос ответил:

– Шестнадцать, включая четырех детей. Еще трое в тяжелом состоянии – нет шансов выжить. Это которые оказались под щебнем.

Машина еще стояла, и Таня поняла, что на носилках лежит черный пластиковый мешок с молнией. «А что это? Кто это? Когда уже успели загрузить? Это они сделали? Чем они вообще тут занимались?» – Таня забилась в кресло и поджала ноги под себя.

К открытому окну кабины снаружи кто-то подошел.

– Спасибо вам! Живых вывезли, остальных заберем, как только закончат эксперты. Вы оставили свои данные? Куда везете?

– Да, – Ерофеев говорил хрипло, видно, голос сорвал, – я координатору все написал. Всех погибших в Подольский морг. Мы можем ехать?

– Конечно.

Водитель выключил радио. Не до музыки.

И все как всегда. Дорога. Впереди сидит Ерофеев и молчит. В кресле свернулась калачиком Таня, пытаясь осмыслить, что это было.

Они сдали труп. Таня с места не сходила до самой подстанции, ее била крупная дрожь. Уже на кухне Саша насыпал ей в ладошку горсть глицина, дал выпить валокордин, перемешав его с валерианой, и напоил горячим чаем.

– Ну что, успокоилась?

Таня кивнула. Напряжение, что, подобно гвоздю, не давало ни дышать, ни думать, отпускало. Слезы опять потекли в три ручья. Дыхание восстановилось, но слезы не останавливались. Текли и текли сами собой. Картинки, как кошмарные фотографии, выскакивали из памяти, и вдруг она увидела в памяти огромные кусты сирени, покрытые мелкими цветами, и поняла, что ее так раздражало. Одуряющий запах сирени. Наверное, долго еще он будет ассоциироваться у нее со смертью.

Она не ушла в этот день сразу домой. Не просилась. Почему-то подумала, если уйдет, Ерофеев это посчитает слабостью. А она не хочет, чтобы он так о ней думал.

Им дали новый вызов, потом еще, затем наступила пересменка – открывались ночные бригады. Ерофеев и Таня пошли на кухню – передохнуть и попить чаю. На вызовах они говорили только о деле, вообще не вспоминая происшедшее.

– Ну что? – спросил Ерофеев. – Все еще хочешь работать на скорой?

Он грел руки о кружку, хотя на улице стояла жара, да и на кухне от плиты тянуло паром от кипящих чайников.

Таня замерла от неожиданности, но через секунду кивнула «Хочу!».

– А ты нарочно велел мне все записывать, чтоб я не запаниковала?

– Двояко. Молодец, ты хорошо держалась. Только уже под конец тебя прибило к месту, пришлось шлепнуть по щеке. Помнишь?

– Нет. Я ничего почти не помню связно. Все будто вспышками. И сирень!

– Это защитная реакция на опасность. Хорошо, что не убежала… а то лови тебя по всему району!

Таня криво улыбнулась, высморкалась в заранее приготовленный кусок бинта.

Ерофеев сказал:

– В такой ситуации главное – не фиксироваться на картинке. Отключи эмоции. Держи инструкции в мозгу и тверди: «Кроме меня, никто этого не сделает!»

– А что по инструкции?

Таня не хотела ни есть, ни пить, ее немного поташнивало и знобило. Адреналин оставил ее. Наступала апатия.

– Сортировка. Живых и мертвых, тяжелых, средних и легких. Останавливаешь кровотечение, если видишь. Главное – не заниматься кем-то одним в ущерб другим, кого ты еще не осмотрела.

– А если кто-то умрет?

– Если кто-то умрет в первые минуты, пока ты тут, уверяю: он умер бы в любом случае. А вот к тому, кого действительно еще можно спасти, ты из-за этого не подойдешь и жгут не наложишь. И трупов будет уже не один, а два. И второй будет не потому, что ему суждено было умереть, а потому, что ты занималась заведомо безнадежным пострадавшим, а того, кому еще можно было помочь, вовремя не осмотрела и тяжесть состояния не оценила.

Поэтому первым делом сортировка и остановка видимых кровотечений. Ясно?

– Ясно. А писать и давление измерять?

– Писать нужно обязательно – потом, может быть, уже не у кого будет спрашивать. А давление?.. Чем-то тебя надо было занять. Вот – давлением, пульсом.

– Это я, выходит, ни на что больше не гожусь? – Таня хлюпнула носом.

– Пока не годишься. Не таскать же тебе теток весом в центнер и ведра со щебенкой?! – Ерофеев говорил совершенно серьезно. – Мне всегда казалось абсурдом, что во время Отечественной войны раненых бойцов с поля боя выносили девчонки вроде тебя. Это неправильно. То есть это было, но не должно так быть.

Оказаться свидетелем массовой катастрофы может каждый, а вот принимать правильные решения, организовать сортировку пострадавших, оказать первую помощь – удел решительных, кто не впадет в ступор и оцепенение от очень страшной картины. Решительность и умение держать себя в руках, определять тяжесть состояния, распределять пострадавших по степени тяжести (живые и мертвые), останавливать кровотечения, если их видно, а главное, вести учет и все записывать – это все может быть очень важно и для медиков, и для родственников, и для следствия. Бывало, что при скверной организации процесса оказания скорой помощи случайно проезжавшие бригады скорой брали кого-то из пострадавших, начинали лечение и даже госпитализировали, при этом не оставляя никаких сведений ни о себе, ни о пациенте, ни о клинике, в которую доставили пострадавшего. И только четкая организация и учет позволяют все держать под контролем. Это часто избавляло от неточностей и «потери» пострадавших.

Ерофеев закинул карточку в окошко диспетчерской и, заглянув в столовую спросил закончивших трапезу БИТов:

– Ну что, много сегодня народу наоживляли?

Доктору-реаниматологу было лень отвечать на подначку, он махнул рукой и ответил:

– Пока тихо, кому суждено, те все равно померли, без нашей помощи. Но я слышал, ты сегодня отличился?

– Да уж, пришлось постараться.

– Что там было?

– Массовое ДТП, о нем в «Новостях» сообщали.

– А еще Саша дядьку с остановкой сердца оживил, – сказала Таня из кухни. – Не сегодня. На прошлой неделе.

– Кому сдали? – ревниво спросил реаниматолог.

– Пирогову, от соседей, – ответил Ерофеев, не останавливая поглощения пищи.

– Вот халявщики, – всплеснул руками доктор БИТ, – везет людям! А где ж мы-то были?

– Бронхостатус мы тогда купировали, – откликнулся фельдшер БИТ. – Помнишь? Я встречался с Пироговым, он рассказывал. Везунчик ты, Саша! Пирогов просил тебе передать: «По пути в кардиореанимацию тот больной еще раз останавливался. Били два раза, триста джоулей. На пленке нарисовался переднебоковой трансмуральный инфаркт». Хао! Я передал! Доктор, вы свидетель.

БИТы посмеялись. Им можно. То сидят полдня, то уезжают на полдня.

Ерофеев кивнул, приняв сообщение. Купировать бронхостатус (или, правильнее, тяжелое осложнение бронхиальной астмы – астматический статус, когда спазм бронхов не удается снять практически никакими обычными препаратами-бронхолитиками) – это тоже очень серьезно.

Не менее серьезно, чем реанимировать человека в состоянии клинической смерти.

В столовую вошла, неся две тарелки с едой, Таня.

Доктор БИТ оживился.

– Э! Да ты не один! И где таких красавиц выдают? Так вот это кто чирикал из кухни?!

Таня покраснела. Но руки были заняты, и она только и смогла что фыркнуть вверх, чтоб сдуть со лба мешающую прядь волос.

– Там больше нет, – отрезал Ерофеев. – Лучших девушек – на лучшие бригады!

– Саша, а где вилки взять? – спросила Таня.

– Нет! А голос! – Доктор БИТ восхищенно причмокнул губками. – Не говорит – поет! «Саша, а где вилки взять?»

Из селектора донеслось:

– Восьмая бригада, вызов! БИТ, у вас вызов!

Таня растерялась и стояла возле стола вся пунцовая. Она не привыкла к комлиментам и вот такому обсуждению.

Ерофеев вступился за нее:

– Ну, что сидите?! Не слышали – у вас вызов! Проваливайте, не смущайте девушку. Вас ждут великие дела!

Доктор БИТ, проходя мимо Тани, сказал:

– Ничего, ничего… Нынче краснеть не всем дано… Это редкое качество.

– Редкое, редкое… Мы ширпотреба не держим… – провожал БИТов из столовой Ерофеев. – Езжайте, не портите людям аппетит!

– Хороший аппетит комплиментом не испортишь, – уже выходя, резюмировал фельдшер БИТ, окинув взглядом фигуру Тани, – и со спины вполне себе…

«Мне показалось или он похвалил мой зад?» – подумала Татьяна.

Ерофеев положил на стол две алюминиевые вилки.

– Садись, ешь! Осталось пятнадцать минут!

Таня ела осторожно, медленно, казалось заставляя себя прожевывать и глотать…

– Ну что ты? – заметил ее состояние Саша.

– Ничего.

Таня смотрела в тарелку. Она терпеть не могла, когда ей уделяли слишком много внимания или как-то обсуждали ее внешность.

– Не обращай внимания… – Ерофеев остановился, чтобы не сморозить глупость типа: «Врут они все!»

– Я не обращаю.

– Ну и правильно. В конце концов, – его вдруг понесло, – на правду не обижаются.

Таня не удержалась и хихикнула в тарелку.

Ерофеев успокоился.

– Ну и правильно. Хотя я не понял, а чего я смешного сказал?

– Да нет, ничего, – Таня улыбнулась, – это я не над твоими словами. – А про себя подумала: «А Вика говорит, что я – страшная сестра!»

Ерофеев решил замять тему.

Они поели – уложились тютелька в тютельку – и ждали, пока остынет чай. Саша катал в ладонях горячую кружку, переливал ее содержимое из горячей чашки в холодную, потом поставил кружку в ковш с холодной водой.

– Водяная антибаня!

Но не суждено было Ерофееву попить чаю после обеда.

– Тринадцатая бригада! У вас вызов! Фельдшер Ерофеев и стажерка, у вас вызов!

– Вот зараза! Ведь не уймется, пока карточку не возьму! Тань, сходи забери. Я еще чуток постужу.

Таня ушла. Вернулась через минуту с карточкой в руках.

– Ну и что там?

– Мужчина, пятьдесят лет, «плохо гипертонику».

– Ага. Ясно. Ну, иди, Иванычу скажи, и ждите меня у машины.

Попить чаю! Надо сделать всего-то пару глотков крепкой заварки, чтоб картошка с котлетами равномернее улеглись в желудке. Но чай все никак не остывал. Однажды Ерофеев так же, спеша, хлебнул горячего чаю – и ожег пищевод. С тех пор ничего горячего ни пить, ни есть не может.

Он так и отнес кружку в свой шкафчик. Не судьба. Придется довольствоваться уже холодным чаем, после вызова, когда отпустят.

В машине Саша спросил:

– Ну что, Татьяна, готова поиграть в доктора на вызове?

Во как! Ну что ж, все-таки не зря она уже вторую неделю через день работает на скорой. Надо накопленный опыт претворять в практику.

– Я попробую, – ответила она.

– Попробуй дать мне баллон с закисью, – сказал Ерофеев.

Таня полезла в деревянный ящик рядом с носилками, достала баллон с закисью азота и протянула Саше.

– На.

– Я просил попробовать дать, а ты даешь.

– Я не понимаю, – растерянно сказала Таня.

– Ну что тут непонятного? Я тебе сказал: «Попробуй дать», а ты даешь.

Таня недоуменно смотрела на Ерофеева.

– Я не понимаю, – снова сказала она. – Чего тебе надо?

– Мне надо, чтобы ты попробовала дать мне баллон с закисью.

– Ну, я попробовала – и даю, – разозлилась девушка.

– Нет, ты мне просто даешь. А ты только попробуй, – серьезно сказал Ерофеев.

– Это невозможно, – сказала Таня, – я или даю, или не даю…

– А почему ты думаешь, что можно попробовать осматривать больного? Ты или уверенно осматриваешь его, или он с порога видит твою нерешительность – и ты для него никто! Поняла?

– Поняла.

– Будешь пробовать или смотреть?

– Буду смотреть.

– Ну, пошли. И еще: я – не зануда, как ты наверняка подумала.

Таня незаметно улыбнулась. Она действительно мысленно обозвала Ерофеева занудой.

Дверь им открыла старушка лет под восемьдесят, крепенькая. Стоит прямо, смотрит ясно, хоть и дома, но в косынке. Ерофеев посторонился, пропуская вперед «доктора» – Таню. Они поздоровались. Старушка ответила:

– Спаси, Господи! Приехали. Проходите.

Покачала головой:

– Докторша-то молоденька. Это что ж, прямо с института?

Фельдшера ей не ответили.

Ерофеев окинул квартиру взглядом, увидел в углу образ Спаса Нерукотворного, перекрестился. Таня, судорожно сжимая фонендоскоп, прошла в комнату.

На неприбранной кровати сидел тучный дядька, лохматый, мутноглазый какой-то. Часто дышал и чесался. Скребся он самозабвенно. Скоблил запястья, шею, подмышки, пах, уши, снова запястья и локтевые сгибы…

– Что вас беспокоит? – спросила Таня.

– На фонтане у руля… наливаю, крепкое – боржом не пить, а язык… жуть, – сообщил больной. – Сила-мыло… фла. Муть, – он попытался снять с лица несуществующую пелену.

Ерофеев подозрительно смотрел на больного, принюхивался. Потом наклонился к старушке, спросил вполголоса:

– Он ничего не пил?

Старушка махнула рукой.

– Что вы! Он совсем не пьет. Он гипертоник. Давление у него скачет! Участковый замучился совсем. Что ни назначит, не помогает! Или давление туда-сюда! Вся пенсия уходит на лекарства, а все не впрок.

Она убежала и вернулась с огромным пакетом, из которого вываливались разноцветные коробки.

Таня, поняв, что от больного ничего путного не добьется, стала его осматривать. Измерила давление, послушала легкие, оттянула веки и посмотрела в глаза, потребовала показать язык. Больной высунул кончик малинового языка и сказал:

– Бе-бе-бе… Бяшка, дура! В бульоне булькают бульонки! – выдал он новую «народную мудрость».

– Мне надо руки помыть, – сказала Таня, обращаясь к старушке.

– А, пойдемте, доктор!

Та повела «доктора» в ванную, повесила на крючок хрустящее вафельное полотенце. Таня пустила воду и попросила:

– Фельдшера позовите, пожалуйста!

Ерофеев втиснулся в маленькую комнатку, навис над Таней.

– Саша, я не знаю, что с ним. Давление – сто пятьдесят на сто, пульс под сотню, чешется непрерывно, язык сухой. И чушь какую-то несет…

– А чем от него пахнет? – спросил Ерофеев. – Запах чувствуешь?

– Не могу понять. Чем-то приторным… И химический какой-то запах…

– Ну, на что похоже?

Таня перебирала в уме все возможное. Наконец сказала:

– Наверное, это бред, но пахнет жидкостью для снятия лака, как растворителем.

– Совсем даже не бред! Ацетон. А когда у нас от больного пахнет ацетоном?

– При диабетической коме…

– Вот! Правильнее, при гипергликемической. Ну, до комы тут дело еще не дошло, но она не за горами. Это – кетоацидоз. Пошли лечить.

В коридорчике им встретилась старушка с большой кружкой холодной воды. Увидела Таню, пробормотала:

– Пьет и пьет… пьет и бегает…

Таня переглянулась с Ерофеевым. Тот остановил женщину.

– Попросите его помочиться в баночку. Нам надо посмотреть, какая у него моча.

Пока старушка разговаривала с сыном, Ерофеев наклонился к Тане и прошептал:

– Спроси, есть ли у них активированный уголь, и назначь выпить сейчас же. И еще заставь его выпить раствор соды, стакана два. Сделай покрепче: столовую ложку на литр воды. Поняла?

– Поняла.

– Действуй. Я пока место на него запрошу. Надо везти в больницу.

Ерофеев пытался дозвониться до диспетчера, запрашивал место и слышал, как Таня уверенным голосом отдает распоряжения. Диспетчер сообщила номер больницы.

К Саше подошла старушка и протянула банку с мочой. Из банки поднимался знакомый запах «жидкости для снятия лака».

Ерофеев покрутил мутную жидкость по стенкам баночки.

– Сироп…

Он извлек из ящика портативный глюкометр и, получив каплю крови из пальца больного, определил уровень сахара. На дисплее высветилось число 22.7.

Таня вошла в кухню и негромко доложила:

– Он проглотил двадцать таблеток активированного угля и выпил пол-литра содового раствора.

– Хорошо. Ты про госпитализацию им сказала?

– Да. Старушка хлопочет, собирает его. А он пока невменяемый, но послушный. Что говоришь, то он и делает. Но дурашливый какой-то.

– Это ацетон пьянит. Точнее, кетоацидоз. Ничего, ему сейчас полегче станет.

Саша показал стажерке результат измерения уровня сахара.

– Правильнее будет сказать, гипергликемическая атака, кетоацидоз, прекома. Хотя последнее мы уже предотвратили. Поехали. Он еще может подкинуть сюрпризы.

– Какие же?

– Да любые. Например, инсульт, инфаркт или тромбоз артерий кишечника. У него сейчас кровь, как перестоялый вишневый кисель – кисло-сладкая и с хмельком. В машине поставим капельницу с рингером.

В машине Ерофеев устроился в салоне, а Таню пересадил рядом с водителем. Снял ЭКГ, по стандарту для всех госпитализируемых. Мужчина в дороге немного изменился. Дурашливость прошла. Он по-прежнему бешено чесался и жаловался, что все зудит. Ерофеев его успокаивал, увещевал, что, мол, надо потерпеть, сейчас в больнице начнут лечение и через день все прекратится.

По дороге на подстанцию Таня высунулась в салон и спросила:

– Я поняла, зачем уголь и сода, но мне не ясно, почему мы не стали ему колоть инсулин? Ведь ему сразу стало бы легче. Так?

– Сколько и как инсулин расщепляет глюкозу? – задал встречный вопрос Ерофеев.

Таня порылась в памяти.

– Кажется, так: одна единица инсулина расщепляет четыре грамма глюкозы.

– Верно! А какой у него был сахар в крови?

– Ну, 22,7.

– Это я измерил, а ты ведь не знала. А как же ты собиралась колоть инсулин? Вслепую? Авось поможет? И сколько его надо вводить при такой цифре? Ты знаешь формулу пересчета миллимолей на литр к сухой глюкозе в организме?

– Ну, нет, не знаю. Но можно же ввести не полную дозу, а немного, шесть или восемь единиц… Ему сразу стало бы легче. Ведь не всегда же есть глюкометр под рукой.

– Получить содержание глюкозы в крови в миллиграмм-процентах, или миллиграммах на децилитр, можно, умножив число в миллимолях на литр на двадцать. Умножишь полученное число еще на десять – выйдет количество миллиграммов глюкозы в литре крови. А объем крови у стокилограммового дядьки чуть больше пяти литров.

Простая арифметика. Учти главное: тебе нужно утилизировать не ВСЮ глюкозу, а только часть ее. Вот и реши задачку. Тебе нужно снизить сахар в крови на десять миллимолей. Сколько инсулина надо ввести?

Таня задумалась. А Ерофеев продолжал:

– В общем, если проблема с госпитализацией, а ситуация обостряется и выходит из-под контроля, и ты не знаешь, сколько глюкозы в крови, ты так и можешь делать. Сначала шесть единиц, потом еще шесть, а уж потом его везти. Да, так можно, но… больше – нельзя. А то можно из одной комы загнать в другую. Почему? Тут все просто: организм уже привык к высокой концентрации глюкозы, и если ты быстро сгонишь сахар к норме (6,6), то это содержание будет для него восприниматься уже как гипогликемия – и приличный обморок гарантирован. Это как минимум. Так что лучше обходись угольком и содой, а уж в больнице пусть ему инсулин делают. Так, поверь, безопаснее. И лучше его отвезти таким, какой он есть. Да, сейчас почти у каждого диабетика есть глюкометр.

– Выходит, что мне нужно ввести около трех единиц?

– Это почему? – удивился Ерофеев.

– Два грамма на литр, всего пять литров – это десять граммов. Одна единица снижает на четыре грамма. Выходит, чтоб сжечь десять граммов, надо ввести всего две с половиной единицы?

– В крови да. Только вот сахар этот растворен во всей «воде» организма, а ее не пять литров, а примерно шестьдесят. И как только ты погасишь сахар в крови, он тут же в ней восстановится, перейдя из межклеточной воды снова в кровь.

– Ты сказал посчитать в крови, – обиделась Таня.

– Ну, молодец. Так ты теперь поняла, что сахар нужно рассчитывать весь… и что выжигать только то, что в крови, недостаточно. Шесть единиц сколько сахара уберут?

– Двадцать четыре грамма.

– Вот именно! И произойдет это не в одну секунду, а за пятнадцать-тридцать минут. И следи в это время за давлением и пульсом. Если заметишь, что развивается гипогликемия, питай больного сиропом. Учти еще – ты одна. У тебя только две руки. И очень сложно все сразу держать под контролем. Сейчас больной в сознании, с нормальным давлением, ты углем и содой стабилизировала его состояние. Но как только ты влезешь в него с инсулином, уже глаз не спускай! Если б все происходило в глуши, где нет больницы, и ты его лечишь, это одно. Но мы в мегаполисе и тут пол сотни клиник, поэтому оставь тонкую работу специалистам.

Твоя задача – привезти больного в сознании, с давлением, пульсом и соответствующими симптомами, подтверждающими поставленный тобой диагноз. Уяснила?

– Угу, – сказала Таня, загибая пальцы и стараясь запомнить все по пунктам.

В описанной ситуации диабет – впервые выявленный.

Больной и его мама не подозревали об этом заболевании. И пока не произошла гипергликемическая атака, не спохватились. Ситуация нередкая, даже у тех, кто знает о своем заболевании, но не понимает всей его серьезности. Особенно возможно развитие гипергликемии у недисциплинированных больных сахарным диабетом II типа. Или, как его еще называют, «диабетом пожилых и полных». Активированный уголь снижает концентрацию ацетона в крови, а содовый раствор немного погасит кислотность (ацидоз), развивающуюся из-за того же ацетона.

Сейчас глюкометры продаются в каждой аптеке. Чтобы измерить уровень сахара, большого ума не надо. Главное, чтобы коды на полосках и в установке анализатора совпадали. И еще: учтите, что полоски бывают откалиброваны не по цельной крови (из пальца), а по плазме крови (сыворотке), а в ней уровень сахара немного (около 15%) ниже, чем в цельной крови. То есть показатель уровня глюкозы в крови на таких полосках будет на 12–15% выше. Скажем, аппарат сработает на 7 ммоль, значит, на самом деле 6,2–6,3 – верхняя граница нормы.

Расчет сухого содержания глюкозы, которым пользуется фельдшер Ерофеев, довольно приблизительный и имеет погрешность +/– 15–20%, а это немало. Однако дозировка инсулина (не пролонгированного, а обычного), которую можно ввести без страха при условии стопроцентной уверенности именно в диабетической – гипергликемической – коме, – 6 единиц. Для того чтобы человек пришел в себя, этого вполне достаточно.

Если же нет уверенности, что потеря сознания связана с высоким уровнем сахара, а наоборот, можно влить в рот столовую ложку сахарного сиропа (сладкой воды), и, если эта мера не приведет человека в чувство, – вводить инсулин.

Главное, помнить, что от избытка сахара смерть не наступит в ближайшее время после потери сознания, а вот от инсулиновой комы – гипогликемии, из-за критического снижения уровня глюкозы в крови – умереть можно.

По пути из больницы «закрякал» телефон. На экране высветился адрес. Повод – «мужчина, сорок пять лет, болит спина».

Ерофеев показал водителю адрес, тот включил сирену и маяк и чуть наподдал газку, учитывая сложную обстановку на дороге.

Таня высунулась в кабину.

– Что дали?

– Боли в спине, – ответил Ерофеев.

– Дорсалгия? Радикулит?

– Боли в спине, – повторил Саша. – Может быть и радикулит, и миозит… Приедем – увидим. Ты же помнишь, что повод к вызову не добавляет ясности, а только усложняет качество тумана. Поэтому ориентируемся на него, но не опираемся в планах оказания помощи.

– Будет пациент, будут жалобы, анамнез – будет и диагноз! – повторила заповедь Таня.

– А повод – это только повод, чтобы вызвать бригаду. На похмелье вызывают с поводом – «умирает», а на клиническую смерть – «Упал».

Машина въехала во двор и уперлась в шлагбаум. Подождали полминутки. Водитель посигналил, посвистел сиреной – ноль внимания. Ерофеев вышел, открыл боковую дверь в салон и взял рыжий ящик с лекарствами. Таня выскочила следом, поправила халат, волосы, забрала у фельдшера карту вызова и средство связи – коммуникатор.

– Нам в дальний подъезд. Если откроют – езжай в самый конец, к первому подъезду, – сказал Саша, – возьми кардиограф.

Шофер его понял, молча кивнул, достал сигарету.

Почему вдруг подумал о кардиографе? Сам себе ответил: «Если боли связаны с грудной клеткой, по инструкции надо снимать ЭКГ. Повод „боли в спине“ условно не указывает на „боли в груди“, но разница невелика. Лучше сразу взять с собой „машинку“, чем потом бегать за ней, время тратить».

В квартире их ждали. Скептическая дама, которая встретила Ерофеева с Таней, фыркнула:

– Посолиднее, что ли, врачей не нашлось?

Ерофеев не отреагировал, а Таня невольно покраснела.

– Здравствуйте, покажите, пожалуйста, где больной, – попросил он.

Дама повела по квартире.

Больной сидел в кресле, криво усмехался – он только что выключил телевизор. Ерофеев нашел на столе свободный уголок, сдвинув грязные чашки с остатками чая, недопитую бутылку водки, куски грудинки на блюдечке. Тане сказал:

– Померяй давление, пожалуйста, посчитай пульс. Повернулся к женщине:

– Мне нужно помыть руки, проводите…

Мужчина порывался рассказать Тане, как и где у него болит спина, но она приложила палец к губам и сказала:

– Помолчите минутку, сейчас придет доктор, и ему все расскажете по порядку, а я давление измеряю.

Больной послушно умолк.

Ерофеев вернулся, сел напротив. Таня положила ему в руку сложенный листок, на котором было написано: «Сто сорок на девяносто, восемьдесят восемь в минуту». Он кивнул, отдал бумажку.

– Я внимательно слушаю, жалуйтесь.

– Да не умею я жаловаться, – смутился мужчина. – Я в гараже был…

– Водку жрал с дружками! – вставила женщина.

– Не жрал я… Головку блока снимали втроем, а когда ее вынимали, то я ее на себя – и как-то так вышло, что я один держал ее с полминуты. Пока ребята машину обежали… А как перехватили мужики, так чую, что как-то ноги ослабели и спину запекло… Ну, присел я, к стенке гаража прислонился, а она железная и прохладненькая такая… Ребята, конечно, сто граммов сразу поднесли… с огурчиком малосольным.

Ерофеев внимательно слушал. Женщина за его спиной что-то неразборчиво нудела.

– Ну, а как не принять? Такое дело большое… Она ж почти полцентнера весит. Да еще я так неудобно держал перед собой. Видно, спину и сорвал.

– Вы лечь можете? – спросил Ерофеев. Он повернулся к женщине. – Будьте любезны, уберите со стола, нам он сейчас понадобится для работы.

Женщина дернула головой, но спорить не стала, унесла водку и сало, вернулась с полотенцем и протерла столешницу. Видимо, спокойный тон Ерофеева ее убедил не скандалить с мужем какое-то время.

– Могу, – мужчина послушно прилег на диван.

– И при движении боль в спине не меняется? Двигаться не мешает?

Таня распутывала провода у кардиографа ЭКП. Ерофеев пощупал пульс.

– Нет. Ровно так печет, будто гвоздь раскаленный вбит.

– Со спины? Или спереди?

Мужчина задумался.

– Не пойму. Наверное, со спины, – но тер он при этом грудь и живот. – Сюда отдает. Прям навылет.

– Сейчас мы вам снимем кардиограмму, лежите спокойно.

Ерофеев обратился к Тане:

– Снимаем и сразу передаем на пульт кардиологам.

Таня кивнула, процедура уже знакомая, а Ерофеев тихо добавил:

– Что увидишь или услышишь – без комментариев! Обсудим потом.

Она снова кивнула. Уже привыкла выполнять команды, а вопросы задавать позже.

Пока Таня снимала ЭКГ и передавала ее по телефону на пульт кардиологов, Ерофеев набрал ампулу обезболивающего и развел физраствором. Стажерка выслушала заключение специалистов и записала его на бумажку. Торопливо подсунула ее Ерофееву под нос. «Острый инфаркт миокарда нижней стенки левого желудочка». Саша кивнул.

– Дай мне набор для установки кубитального катетера, подготовь систему и пакет с физраствором, а больному в рот таблетку зилта и полтаблетки аспирина. Потом звони на центр и вызывай кардиологическую бригаду. Диагноз ты знаешь.

Таня бросилась выполнять, а Саша повернулся к мужчине:

– Постарайтесь как можно точнее сказать, сколько времени прошло с момента, как заболела спина?

Мужчина задумался.

– Часа два, наверное.

– А домой как дошли?

– Да нормально, с остановками, правда. Постою минутку, жжение успокоится – снова иду. Как разойдется – торможу. Я поэтому, как добрался, решил скорую вызвать.

Ерофеев достал из ящика нитроспрей.

– Рот откройте.

Брызнул одну дозу под язык. Пока мужчина определял изменения в ощущениях, установил ему в вену на руке катетер. Собрал и подключил капельницу.

– Ну как?

– Отпускает! – Мужчина зажмурился. – Отпускает! Уходит в ниточку… Это что было?

– Не было, а стало, – Ерофеев принялся медленно вводить препарат. – Инфаркт у вас – острый.

Мужчина недоверчиво посмотрел на фельдшера. Женщина опять что-то скептически каркнула за спиной, но скорее по инерции, чем из недоверия.

– Да ладно! Это точно?

– Точнее не бывает. На ЭКГ видно. А еще реакция на нитроглицерин подтвердила, боль очень необычная. Если бы это был грудной радикулит, вы б двигаться не могли от боли. А вы и до дома дошли, и ложились спокойно. Так что это жжение от сердца. От инфаркта.

– А чего ж я кони не двинул? – засомневался больной. – Инфаркт… Даже не верится.

– Ну, во-первых, все только начинается, – спокойно сказал Ерофеев. – Мы вызвали специальную бригаду, ведь нет никаких гарантий, что ситуация не качнется в худшую сторону.

– Так боль же прошла! – сказал мужчина. – Во! Совсем не болит ничего!

– После обезболивающего, – улыбнулся Ерофеев, – оно и не должно болеть.

Женщина высунулась из-за Тани и елейным голоском спросила:

– Мне его надо в больницу собирать?

– Приготовьте паспорт и страховой полис, – сказал Ерофеев, – больше ему пока ничего не понадобится.

– Мы еще что-нибудь будем делать? – спросила-Таня. – ЭКГ убирать?

Она подозвала женщину и отдала ей пакет с физраствором, который держала над мужчиной.

– Давай снимем еще пленочку для себя и спецов, потом смотаешь все, – ответил Саша. – Я пока карту попишу.

Аппарат, который им достался на это дежурство, имел свой самописец, как обычный кардиограф.

Спецы ввалились шумной толпой из трех человек. Те самые реаниматологи, что любили подтрунивать над Ерофеевым и его стажеркой.

– Ну, и чего тут? – осведомился доктор. – Говорят, вы инфаркт словили?

– Да, – спокойно ответил Ерофеев, отдавая ему кардиограмму. – Два часа и еще пятнадцать минут. Зилт, аспирина четверть грамма. Обезболил, гемодинамика пока стабильная. Давление чуть снизилось после нитро, до ста двадцати на семьдесят, пульс – восемьдесят в минуту. Капельницу мы поставили.

Доктор протянул пленку между пальцами, кивнул.

– Мудро. Все правильно. Спасибо, Саша. Можете быть свободны.

Он наклонился к мужчине, слушая сердечные тоны.

– «Выхлоп» откуда?

– Нитро на спирту, – сказал Ерофеев.

– Ну да, – согласился доктор. – И то верно.

Он обратился к женщине, не успевшей вставить реплику:

– Полис, паспорт – и мы поедем в больницу. Тромболизис – по обстоятельствам.

Ерофеев спросил:

– С погрузкой помочь?

– Справимся, – сказал один из фельдшеров, – езжайте.

И, как обычно, в машине Таня начала забрасывать Ерофеева вопросами:

– А ты сразу понял, что это не дорсалгия, а инфаркт? А почему? А разве можно, если пьяный, обезболивающее центрального действия? А зачем капельницу, если давление нормальное? А почему сразу «нитро» в рот не прыснул? А…

– Стоп, – сказал Ерофеев, – давай по порядку.

Таня умолкла и приготовилась усваивать.

– Смотри сама. Мужик переносит большую физическую нагрузку – держит один больше пятидесяти килограммов в очень неудобной позе. У него развивается приступ стенокардии, который он принимает за радикулит. Логично?

Таня кивнула.

– Не всякий решит, что боль связана с сердцем, когда такие обстоятельства и начинается все со спины. Но это все пока детали. Дальше, ему дают сто граммов водки. При его весе в восемьдесят килограммов (а он явно не алкаш запойный, а нормальный такой мужик, иногда позволяющий себе принять, но в меру, то есть немного толерантен к спирту и потому не сильно опьянел, главное, получив то, что его уберегло от болевого шока, – наркоз) водка сняла слишком сильную боль и не вызвала угнетения работы сердца и дыхания. По сути, спасла его. Он кое-как добирается до дома и вызывает нас, при этом он не принимает никаких лекарств, а жена долбит ему про то, что он выпил. Что происходит в сердце? Мы уже обсуждали.

– В зоне ишемии идет формирование отека, а в центре этой зоны развивается участок некроза – собственно инфаркта.

– Правильно. За два часа водка частично расщепилась, зона инфаркта, к счастью, не задела проводящие пути, не повлияла на сократительную способность. Так что давление и пульс сохранялись в пределах нормы. Но если б мы не начали лечить, так продолжалось бы недолго: еще через час или два начал бы развиваться кардиогенный шок – снижение давления и, возможно, острая сердечная недостаточность в левом желудочке, и отек легких. Мы вполне могли эту картину увидеть. Нитро сработал очень неплохо.

Аспирин, а также зилт разжижают кровь, и это тоже способствует улучшению питания в зоне ишемии. Хотя на их эффекты нужно время, часа три-четыре. Ты поняла, почему я запретил тебе вслух передавать диагноз от кардиологов?

– Чтобы он не запаниковал?

– Да. Пока я не ввел ему обезболивающее центрального действия и нитро, лучше было не создавать ситуации для стресса. Диагноз ведь страшный. Так?

– Но он довольно спокойно отреагировал. Сперва даже не поверил тебе.

– Теперь насчет сочетания центральных анальгетиков и алкоголя. Официально нельзя его вводить при алкогольном опьянении из-за угрозы развития блокады дыхательного центра. Но не надо путать легкую алкоголизацию – по сути, минимальную степень опьянения – и полную отключку. Если бы он выпил бутылку водки, я бы обошелся анальгином – ввел бы кубика четыре – или кетопрофеном. А теперь давай представим, что ты пришла в гости к его жене и застала такую вот картину. Приходит дядя из гаража и жалуется на жжение в спине, от него немного разит водочкой. Жена его пилит. А он стесняется попросить у тебя помощи. Твоя тактика?

– Ну, не знаю, – сказала Таня честно. – Если б не попросил помочь, сама бы не полезла.

– Правильно, мы услуги не навязываем. И выходит, что дядя через пару часов, если б не принял еще сто граммов, начал бы задыхаться, жаловаться на то, что боль теперь во всей груди, и на сильную слабость. А ты, если б тебя позвали, как соседку-знакомую, услышала бы влажные хрипы в легких, увидела бы картину истинного кардиогенного шока с давлением семьдесят на сорок и пульсом больше ста двадцати… Та-ак?

Таня кивнула.

– Кинулась бы вызывать скорую на острый коронарный синдром… инфаркт с отеком легких – и в целом шансов выжить тут было бы меньше одного к ста. А все почему?

– Почему? – как эхо повторила Таня.

– Потому что после пятидесяти лет нужно регулярно проходить полноценное обследование по кардиологическому профилю хотя бы один раз в год. С нагрузкой на тредмиле или велоэргометре… И если, не дай бог, при нагрузке появится хоть намек на ишемию – делать коронарографию в плановом порядке. Иначе будет так, как мы сегодня видели. И наш разговор помнишь, когда мы вызов получили?

– Какой разговор?

– А про несовпадение повода и реальной ситуации. Вот то, что мы обсуждали. Болит спина, а реально – инфаркт. Не пришлось долго ждать.

Водитель крякнул:

– Ну, я так и понял, когда вторая машина прикатила, что вы вляпались во что-то.

– Но ведь у него реально спина болела. Он ведь и нам все про спину говорил. Помнишь?

Таня устала висеть на перегородке.

– Мы домой едем?

– Да, возвращаемся. Надо марфутку списать, пока начальство и аптека не разошлись по домам.

Ерофеев обернулся к устроившейся в кресле Тане.

– И все-таки, если б ты поняла, что у дядьки, ну, скажем, что-то не так… Ну не мог он крутиться с болью в спине. И тебя бы это насторожило. Допустим?

Таня согласилась.

– Что б стала делать?

– Пощупала бы спину, – ответила она.

– Боль не меняется.

– Померила бы давление.

– Сто сорок на восемьдесят.

– Дала бы нитро…

– Молодец! – Ерофеев улыбнулся. – Вот ты даешь ему нитроглицерин, он говорит: «Ура! Все прошло!» Ты думаешь: «Оба-на! Стенокардия или инфаркт». Так?

Таня подтвердила.

– Ну, а он через пару минут говорит: «Снова печет». И на этот раз уже трет грудь. Ну… что дальше?

– Опять дам нитро и вызову скорую помощь.

– Хорошо. Это снова боль на три минуты уберет. Так и будешь ему по таблетке в рот кидать?

– А что еще делать? Хорошо, если нитро есть.

– Нитроглицерин есть почти у всех и везде. Но ты права: именно в такой момент его и не найти. Пошлешь жену в аптеку. Пусть купит что?

– Нитроспрей, ну… – Таня задумалась, – анальгин в ампулах, шприцы, салфетки спиртовые, ну… Что еще?

– Аспирин, клопидогрел (он же зилт) и обязательно валокордин или корвалол. Особенно если ты знаешь, что скорая не московская и приедет не через пятнадцать минут, а ждать придется намного дольше.

– Да! – вспомнила Таня и чуть не вскочила. – Я хотела спросить, зачем ты ему и аспирин и зилт дал? Мало чего-то одного?

– Мало, – сказал Ерофеев. – Они оба дезагреганты и немного антикоагулянты, то есть разжижают кровь и уменьшают тромбообразование. Но каждый действует по-своему. Аспирин уменьшает «слипчивость» форменных элементов, зилт то же самое делает с тромбоцитами. В результате мы получаем отличную кровь, делая меньше риск образования тромбов и закупорки сосудов в сердце. Уже сформированный тромб это, конечно, не растворит, но остановит его дальнейший рост.

– Я поняла. А валокордин – для мадам?

– Нет, для него.

Машина заезжала во двор подстанции. И, уже немного торопясь, Ерофеев объяснил:

– В валокордине есть вещество, которое в комбинации с анальгином усиливает его обезболивающее действие. При настоящем инфаркте это все, конечно, что мертвому припарки, но, чтобы дождаться бригаду, минут на тридцать или даже на час хватит. При условии, что анальгин ты введешь в вену, а валокордин дашь выпить.

– Сколько?

– Чтоб не тратить время на счет капель, набирай шприцем два кубика и давай, разведя водой, чтобы можно было выпить. Он подействует минут через десять. За это время введешь анальгин внутривенно. Понятно?

– Понятно. А если кто не умеет колоть? Можно пить?

– Можно. Что ж поделаешь.

Ерофеев открыл перед стажеркой дверь.

– Ты запоминаешь?

– Я стараюсь, потом даже записываю в тетрадку, – сказала Таня и опять почему-то покраснела, будто стыдилась.

Ерофеев отвернулся, притворившись, что не заметил ее смущения. А Таня решила, что он посчитал ее глупой, раз она ничего не может запомнить.

Описанная в рассказе боль характерна для «нижнего» инфаркта, или, как его еще называют, диафрагмального. Именно эта стенка левого желудочка прилежит кдиафрагме, и, когда развивается болевой приступ, импульсация может выглядеть и так, как описано в рассказе (в нижней трети грудины, ближе к солнечному сплетению, от задней части грудной клетки к передней), а может опуститься ниже в область солнечного сплетения, маскируясь под боли в животе, имитируя боль при гастродуодените, язвенной болезни двенадцатиперстной кишки или остром панкреатите. Такая форма инфаркта называется абдоминальной (брюшной), потому что симптомы настолько напоминают проблемы в животе, что даже рвота присутствует. Сила, интенсивность боли при инфаркте часто пропорциональны тяжести заболевания, осложнений и прогноза. Поэтому нарастание болевых ощущений, слабая реакция на нитроглицерин (кратковременная) или ее отсутствие, падение артериального давления, одышка (до 24–28 вдохов/выдохов в минуту), появление хрипов в легких при дыхании, которые можно услышать даже без фонендоскопа, – все это говорит о наличии осложнения. К счастью, у пациента бригады скорой осложнений не было, но, как справедливо заметил фельдшер Ерофеев, тут дело времени.

Рис. 5. Измерение пульса на запястье

На первом этаже, когда они выходили из лифта, «крякнул» телефон. На экране высветился адрес.

– Куда нам дали? – спросила Таня, высунувшись в окошечко перегородки в машине.

Ерофеев, не оборачиваясь, сказал так, чтобы слышал и водитель:

– Речной вокзал. К причалу. Пароход «Александр Богданов».

– А что там? – Таня не дождалась, пока Саша озвучит повод.

Почему она всякий раз спрашивала? Просто само собой так выходило.

– Там мужчина, сорока пяти лет от роду, с травмой ноги, – ответил терпеливо Ерофеев, но как бы намекая: «Чего спрашивать? Приедем – увидим».

Машина уперлась в шлагбаум служебного въезда на территорию речного порта. Из будки вышел охранник, поглядел в салон через окно.

– Езжайте до главного здания, там – направо и увидите теплоход «Александр Богданов». Вас ждут у трапа.

– Интересно, а кто это – Богданов? – спросила Таня.

Ерофеев ответил не задумываясь:

– Первый директор института переливания крови, писатель-фантаст, большевик, погиб от чрезмерной сдачи крови. – Ерофеев смотрел, развернувшись на Татьяну. – Знаешь, он верил, что коммунистическую мораль можно прививать переливанием крови. – Он вздохнул. – Если бы…

Поднялась красно-белая штанга. Машина скорой помощи, сверкая маячками, покатилась по аллее.

Теплоход только издалека казался большим бело-голубым красавцем. Когда Таня прошла по трапу и ступила на палубу, увидела проступающую сквозь белую краску ржавчину, ощутила, как играют доски под кроссовками, услыхала скрип отворяемых дверей. Да, чувствуется, что это корыто построено еще в 60-е годы и ему уже больше полувека.

В каюте было невероятно тесно, потому что она, рассчитанная на двух пассажиров, но вмещала четверых. Один пассажир лежал, упершись ногой в стену, а еще трое стояли рядом и смотрели на подошедшую бригаду.

Ерофеев осмотрелся, поставил ящик в коридоре, сказав негромко Тане: «Жди тут».

– Я буду очень признателен, господа, если хотя бы двое из вас освободят каюту и дадут мне возможность пообщаться с больным и осмотреть его ногу.

Он произнес эту тираду негромко, но все трое созерцающих пострадавшего и его ногу, закованную в палки и тряпки, повернулись и выскочили из каюты.

– Благодарю, только не уходите далеко, вы мне еще понадобитесь.

Саша жестом подозвал Таню:

– Возьми ножницы в ящике и убери эти конструкции с ноги.

Пока стажерка выполняла распоряжение, он принялся расспрашивать травмированного. И вот что тот рассказал.

Он с друзьями, теми самыми, что ожидали в коридоре, рыбачил в низовьях Волги и поймал огромного сома. «Ну, гигантский зверюга!» И вот этот монстр потащил мужчину за собой. Может, и утащил бы совсем, да в бочажине нога рыбачка застряла, за что-то зацепившись.

– Вроде капкана. Я ничего понять не мог. Леску на руку намотал, потому что удилище пополам, а это ведь углепластик! А он тянет, тварь, я по самые ноздри в воде. Орать хочу – не могу… Нога намертво сидит. Думал, все… – рыбачок крепким словом обозначил перспективу. – Хорошо, ребята подлетели – у нас лодка моторная – и леску-то обрезали. Я торчу из воды буйком… Вода не очень холодная, мелководье, но дно илистое. И там, как я понял, коряг на дне видимо-невидимо! Вот в одну такую нога и влетела. Больно так, что в глазах искры.

Ерофеев слушал не перебивая, с совершенно серьезным видом.

– Ребята нырнули, кое-как ногу из коряги вынули. Долго ковырялись. Пришлось и сапог резать, и «гидру» тоже…

Ерофеев кивнул.

– А как достали, вот… обе кости пополам.

– Давно это было?

Саша осматривал багровую опухшую голень.

– Третий или четвертый день сегодня.

– Я не понял. Вы прошли мимо нескольких крупных городов, почему там не сошли на берег?

Рыбачок пожал плечами.

– А я не знаю… Они меня сперва на лодке до причала, а там этот вот корабль стоит, и свободная каюта есть. Договорились с капитаном, он подождал немного, пока ребята вещички собрали…

– Погодите, но боль ведь должна быть… Как вы это все терпели?

Рыбачок запустил руку под койку и выкатил пару пустых бутылок.

– Вот, обезболивали…

– Вы хоть закусывали?

– А как же, ребята бутерброды из буфета приносили.

– А вот эти лангеты когда наложили?

– А сразу. Из удилищ соорудили и остатками гидрокостюма обмотали. Порезали неопрен на ленты. А что? Что-то неправильно?

– Да нет, все правильно. Зря только не сошли в Ярославле или Саратове. Или где вы там были. Вам бы уже и рентген сделали, и, может быть, операцию остеосинтеза. А теперь не знаю, что там. Гематома огромная. Сосуды порваны.

– Ногу могут отрезать? – побледнел рыбачок.

– Не знаю. Сейчас шину наложим нормальную. И поедем.

Ерофеев выглянул в коридор к Тане и товарищам пострадавшего.

– Беги в машину, отнеси ящик, бери водителя, пневмошину и волокушу, а носилки пусть приготовит у трапа.

Водитель загрузил больного в салон, а один из компании рыбаков вдруг с криком «Подождите!» умчался на теплоход. Таня измеряла давление. От рыбачка несло таким жутким перегаром, что у нее слезы на глаза наворачивались.

– Зачем же вы столько пили? – спросила она.

– Я не пил, – сказал пострадавший, – я лечился. Вася сказал, что помереть могу от боли…

– И сколько «лекарства» вы приняли?

Рыбачок принялся загибать пальцы.

– На четверых шестнадцать бутылок.

Таня недоверчиво усмехнулась.

– Не верите?

– Почему? Верю… То есть вы один четыре бутылки выпили? Два литра водки? Это очень много.

– Четыре по ноль семь, девушка, это почти три литра – два восемьсот. Зато вот как-то пережил дорогу. Я тогда в воде боли не чуял: в горячке да от холода… А как понеслись на лодке, так я каждый толчок замечал. Несколько раз сознание терял. Хорошо, у нас с собой было… Да и с пароходом этим повезло. А то конец бы мне пришел.

В салоне скорой распахнулась дверь, и на пол плюхнулся огромный прорезиненный мешок.

– Это что? – спросил с переднего кресла Ерофеев. – Вещи его?

– Не! Улов! Рыба тут! Щука, судак, пара сомов, севрюга.

– Стухла небось? – усомнился Ерофеев. – Которые сутки?!

– Да ни фига! В камбузе во льду лежала! А в жабры мы рыбе хлебного мякиша с водкой натолкали! Да крапивным листом переложили. Забирайте!

Рыбачки прощались с товарищем.

– В какую больницу повезете?

– В Склиф, – сказал Саша.

В приемном отделении рыбачок в ухо Ерофееву задышал:

– Рыбу заберите. Это вам.

– До утра не долежит, – сказал фельдшер. – Хлопотно. Может, родные заберут?

– Да нет никого, – шептал пострадавший. – Жена с детьми в Доминикане… Вернутся через неделю. А меня, эх, угораздило! Забирайте рыбу – пропадет. Раздадите друзьям.

В машине Ерофеев сказал категорично, повернувшись к стажерке:

– По дороге на подстанцию заедем к тебе, отнесем рыбу.

– И что я с ней буду делать? – удивилась Таня. – Зачем мне столько?

– Мне тоже некуда девать, я один живу.

Ерофеев повернулся к водителю:

– Возьмешь рыбу?

– Одну, две можно, – нехотя отозвался водитель, – до вечера долежит на подстанции?

Пока препирались, доехали до Таниного дома.

Вика удивленно встретила сопящего от натуги Ерофеева.

– Это чего?

– Ванну наполняй! Холодной водой.

Младшая сестра послушно метнулась в ванную комнату, и там зашумела вода. Саша принялся вываливать рыбу. Темные туши плюхались на дно ванной. Чуть шевелили хвостами.

– Надо же, живые еще!

– Что мы с ними делать будем? – в спину сестре спросила Вика.

– Вечером папа с мамой придут – разберемся, – пожала плечами Таня. – Так получилось.

На подстанции Ерофеев двух судачков затолкал в морозилку на кухне. Водитель унес пару щук. Таня стояла рядом с фельдшером и ждала ценных указаний.

– Чего ты?

– Я спросить хотела. Про дядьку этого.

– Ну, спрашивай.

Судачки наконец улеглись в ящик. Ерофеев захлопнул дверцу морозилки.

Таня, перебивая сама себя, – как обычно, когда ей что-то было непонятно – начала быстро задавать вопросы.

– Вот он ногу сломал. Там закрытый перелом большой и малой берцовых костей в средней трети? А еще там большая гематома. Видно, сосуды порвались? А чтобы шока не было, он водку пил?

Ерофеев кивал молча.

– А вот они ему там типа шины наложили из палок. А это правильно? Надо же было ввести нормальное обезболивающее, хотя бы внутримышечно. Или ты что-то сделал? А зачем мы заменили их самодельные шины на нашу? Ведь можно было и так отвезти…

– Все?

– Все.

Ерофеев поставил кипятить чайник.

– По порядку. У него перелом обеих костей голени в средней трети, возможно, с повреждением сосудов, артерий голени. Напряженная гематома. Ногу он может потерять. Не обязательно, но риск большой. Если была порвана артерия, то в стопе почти наверняка за эти сутки началась гангрена. Сейчас его взяли на операционный стол, выпустили кровь из тканей и межфасциальных карманов, может быть, сшили сосуды, и если артерия цела, хотя бы одна, то попытаются спасти ногу. Теперь насчет шин из удилищ. Рыбаки эти – люди опытные и все сделали правильно, кроме одного.

Таня наклонила голову, как умная собака, с немым вопросом: «Чего именно?»

– Кроме того, что не надо было его тащить до Москвы, следовало сойти в первом же крупном городе. Там, где наверняка есть больница с травматологией и реанимацией. Любой областной центр. Главная их ошибка состояла именно в этом, но я полагаю, что им помешала водка. Они просто проспали остановки.

А когда просыпались, теплоход уже плыл дальше. Они зря не подключили к ситуации корабельного медика, это их вторая ошибка. Теперь насчет центральных анальгетиков. Для чего мы их делаем?

– Чтобы предотвратить шок.

– Правильно. А у него была угроза развития шока уже на третьи сутки?

– Нет, он же водку пил, – поняла Таня.

– Если только токсический, от перепоя. Но, как я понял, они его хоть и заливали, но по-умному. Сколько он выпил?

– Почти три литра, – сказала Таня. – Это по-умному? Каждый день бутылка водки.

Ерофеев сделал круглые глаза.

– Это слишком. Как бы к нему «белочка» завтра не наведалась.

– Какая белочка? – не поняла Таня. – О чем ты?

– Белая горячка, как после запоя. Ты знаешь, сколько ему хватило бы водки, чтобы избежать шока?

– Нет. Сколько?

– Два стакана в день – максимум. Утром и вечером по двести граммов. А они явно перестарались. Понятно теперь, почему плыли до Москвы. Проспали все на свете, может быть, и ногу.

Случай с переломом обеих костей голени.

Закрытый перелом. Отломки большой и малой берцовых костей довольно острые, и опасность такой травмы в первую очередь в том, что артерии, которые проходят в глубине голени между мышцами и костями, могут быть порваны, порезаны этими отломками. Диаметр артерий голени небольшой – 3,5–1,5 мм. Но, кроме артерий и вен, идущих вдоль костей, имеются еще и перфорантные вены, которые расположены поперек, соединяя наружные и глубокие вены. При переломе обеих костей голени в средней трети чаще всего разрываются сосуды рядом с отломками костей, и кровь изливается в межмышечное пространство, под кожу и пропитывает ткани.

Давление гематомы идет на мышцы, нервы. Нарушение кровоснабжения тканей стопы может привести за сутки к необратимым изменениям, атрофии и некрозу тканей, а если присоединится инфекция, то и к гангрене. Поэтому главной ошибкой рыбаков было стремление везти пострадавшего непременно в Москву, в результате чего они потеряли слишком много времени. Более серьезной ошибкой было бы наложение жгута на бедро.

Злую шутку с рыбаками сыграла и водка, которая не только выполнила роль анальгетика, но и опьянила, притупила бдительность и осознание серьезности ситуации.

День на день не приходится. Таня выходила на дневные дежурства через сутки, а фельдшер Ерофеев работал по какому-то странному графику: то сутки через двое, то вдруг выходил на дежурство в ночь. Она спросила: «Почему так?» Он ответил коротко: «Начальство попросило дырки прикрыть – пора отпусков». И бывали дни практики, когда Таня попадала в другие бригады, к другим медикам. Тут уже не спрашивать приходилось, а отвечать и все, чему научил Ерофеев, выдавать.

В этот день она, как обычно, приехала к восьми, переоделась, подошла к диспетчерской. Там ее застал старший врач подстанции Виктор Васильевич Сомов. Он посмотрел на стажерку и сказал:

– Э… девушка… – он забыл ее имя. – Ты свободна? В смысле, еще ни с кем?

Видимо, по рассеянности он не осознавал всей двусмысленности своих вопросов. Но так как Сомов, с его лицом старого бассета и усталыми глазами, никакой пошлости никогда бы не сказал, Таня поняла его совершенно буквально:

– Нет, Виктор Васильевич, я еще ни к кому в бригаду не вписана. А вы что-то хотели?

– Нет… Да… В общем, поедете со мной? У меня вызов, а мой фельдшер если и выйдет, то только с девяти.

Он наклонил голову, чуть улыбнулся, отчего еще больше стал похож на старого бассет-хаунда с грустными глазами.

– Тут рядом.

– Давайте поедем. Вещи уже в машине?

– Да.

Сомов отдал девушке карту, и она увидела повод – «головокружение, женщина, восемьдесят три года».

– А потом приедем и, если захотите, пересядете на другую бригаду.

– Мне кажется, вы очень устали, Виктор Васильевич? – Таня добавила чуточку вопросительной интонации в голос.

– Ну да… Сейчас отпуска, оставлять бригады незакрытыми не хочется. Вот в выходной и я подрабатываю. А ты-то чего вышла в субботу?

– Через день, все по-честному.

– Все бы всегда так – по-честному, – вздохнул Сомов.

Таня знала, что некоторые девчонки отлынивали от дежурств.

Водитель ворчал в машине. Терзал стартер. «Не успел прийти на смену – вызов! Нынче ж лето! Чего они, совсем оборзели?! Дергают и дергают!»

– Володя! – сказал Сомов, залезая в кабину на переднее сиденье.

– Чего? – спросил водитель, слушая мотор.

– Заткнись и поезжай по адресу. Раз вызвали, значит, надо ехать.

– А чего дали? – не унимался водитель. – Опять херню какую-нибудь? Пятки чешутся или голова кружится?

Сомов разозлился:

– Херня, да будет тебе известно – это грыжа. Твое какое собачье дело? Езжай на вызов и оставь нам нашу работу. Свою выполняй, как положено.

– Да надоело по ерунде мотаться! Только и гоняем: то давление, то горло болит, то «ракушнику» врач забыл рецепт нужный выписать. Это ж не наша работа.

Сомов повернулся к Тане:

– Э… девушка, вот запомните: никогда не обсуждайте больного и происходящее на вызове с водителем. И вообще, помните – медицинская тайна не пустое словосочетание.

Таня криво улыбнулась. Ей не понравился разговор с водителем. Хорошенькое начало дежурства. Сидит пузырь за рулем и брызжет злобой. Ему самому-то не противно?

– А с кем им еще разговаривать? – гоготнул шофер Володя. – Неужели вам нравится делать не свою работу?

– У меня нет «не своей работы». – Таня услышала в голосе Сомова металлические ерофеевские нотки. – Кстати, у тебя тоже. Потому что твоя работа – это кратчайшим путем и максимально быстро доставить бригаду по адресу, а не рассуждать, к кому нужно, а к кому нет. И ты сейчас заткнешься и мнение свое засунешь себе сам знаешь куда, иначе я в понедельник напишу начальнику колонны докладную о твоей профнепригодности в линейной бригаде. Уяснил?

– Злой вы, Виктор Васильевич!

Водитель замолчал.

– Спецсигналы! – сказал Сомов.

Водитель щелкнул переключателями, улицу наполнил звук сирены.

– У тебя семь минут, чтобы не опоздать. Ты меня злого еще не видел.

К подъезду Таня бежала вприпрыжку за врачом, который нес ящик.

– Он вас сильно разозлил?

Сомов обернулся и улыбнулся. Стажерка удивилась. Обычный флегматичный бассет. Как он мог так жестко отвечать?

– Нет худа без добра. Он мне сон разогнал. Небольшая адреналиновая стимуляция. Я не злюсь.

Таня до сих пор только один раз работала с Сомовым – это было в самом начале ее практики, – и сравнивать старшего врача было не с кем, разве что с Ерофеевым. Однако поводы фельдшерских и врачебных вызовов сильно отличались, и в то ее первое дежурство с Сомовым он взял подряд несколько детских вызовов, а потом отпустил стажерку домой.

На вызове Сомов будто включал скрытую внутри лампочку. Как бы ни были взволнованы или раздражены родственники, появление громадного врача со спокойным лицом, уверенными движениями и голосом диктора центрального телевидения рассеивало любой негатив.

Таня тоже ощутила эту ауру уверенности и спокойствия.

– Ну, – сказал Виктор Васильевич, осматривая неприбранную комнату. – Кто мне поведает, что произошло?

Он раскрыл ящик и первым делом натянул голубые латексные перчатки. Повернул голову к Тане:

– Заполни пока карту, потом померяй давление.

На диване лежал мужчина по виду лет пятидесяти, довольно упитанный и совершенно непохожий на женщину восьмидесяти трех лет (как было указано в карте вызова).

Таня нашла старушку на кухне и выяснила, что вызывала-то она скорую сыну, а назвала по привычке свои данные.

– Я встать не могу, – хрипло сказал лежащий на диване. – Все плывет. Хотел на дачу ехать, проснулся вот…

Мама! – громко сказал он. – Мама! Дай докторам на что сесть.

Старушка принесла две табуретки. Сомов и Таня присели.

– Ну, не можете встать, и не надо, – согласился старший врач. – Осмотрим лежа. Поднимите руки и ноги повыше.

Он откинул одеяло, и мужчина послушно поднял конечности.

– Держите, сколько сможете. Пока силы есть или пока я не скажу опустить.

Сомов наблюдал, как левые рука и нога медленно опускались, тогда как правые конечности мужчина держал уверенно.

– Чудесно, – сказал врач, а Таня уловила в голосе интонации доктора Ливси из мультика «Остров сокровищ», – теперь оскальте зубы. Замечательно, – добавил он, увидев кривую ухмылку, – а теперь высуньте язык, как можно дальше. Прелестно, – оценил он красную загогулину языка, прижавшуюся к правой щеке.

Потом Сомов посмотрел в зрачки больного, попросил глазами следить за пальцем и поводил им вправо-влево.

– М-да, – резюмировал он осмотр. – Анечка, радость моя, померяйте ему давление и пульс, а я пока наберу разные полезные лекарства.

Сомов любил использовать такие малоосмысленные сочетания вроде «полезных лекарств» или «страждущих больных». А иногда на вызове спрашивал: «Где вы прячете больной организм»?

– Виктор Васильевич, я – Таня, – поправила стажерка старшего врача.

– Хорошо, – согласился тот, – однако от этого ты не перестала быть «моей радостью».

Он набирал шприцы.

– Ну, что там?

– Сто шестьдесят на сто, пульс – шестьдесят шесть.

– Это многоватенько… Что ж вы так, батенька? Давление давно повышается?

– А я его мерил? – хрипло ответил мужчина. – Ребята, тошнит – не могу, сделайте что-нибудь.

– Танюш, ты сделаешь? Надо – в венку.

– Катетер будем ставить?

Таня полезла в ящик за перчатками.

– Ну, если тебе хочется – поставь, – не стал спорить Сомов. – Ты умеешь?

Таня гордо кивнула. Однажды Ерофеев пожертвовал свои толстенные вены и заставил ее перепортить несколько катетеров, но научил «ставить катетер в вену», а главное, избавил от страха перед этой манипуляцией.

Катетер она поставила с первой попытки, не замечая текущего по лбу пота.

– Готово! Можно вводить.

– Вот, держи.

Сомов положил набранные шприцы на живот мужчины.

– Вводишь церукал… Не спеши, тут немного, потом мексидол, дальше эуфиллин, а «на закуску» – медленно-медленно – магнезию. А как закончишь его «жарить на медленном огне», вот еще туда и лазикс.

Сомов разогнулся и позвал громко:

– Мамаша-а-а!

Явилась старушка.

– Баночку литровую приготовьте, пожалуйста.

– Это для чего же? – осведомилась она.

– Сыночек ваш сейчас много писать будет, а в туалет мы его не пустим. Вот в баночку и помочится.

Танюш, катетер закроешь, и померяй опять давление и пульс.

– Сто тридцать на шестьдесят! – радостно сообщила стажерка.

– Голова прошла, – доложил мужчина, – муть в глазах исчезла. Эй! Да я в порядке! Чудеса!

Он откинул одеяло и решил сесть на кровати.

– Ой! Ой! – сказал Сомов, бросившись к больному. – Не спешите! Давайте-ка пока полежим!

Таня отошла и уступила свое место врачу.

– Так, повторим осмотр. Лежим на спине, руки и ноги вверх! Держим, сколько сможете.

На этот раз левые рука и нога не опускались.

– Изумительно, – заключил Сомов. – Улыбнулись, язык вперед…

Ровный оскал и прямой язык убедили старшего врача, что неприятные симптомы прошли.

– Теперь сесть можно?

Мужчина очень хотел подняться.

– Сесть? Можно. Только осторожно. Ножки спускаем и сидим. Посмотрите на меня.

Сомов изучал зрачки.

– Чудесно, нистагм ушел. Так. Теперь глазки закройте, ручки – вперед и подержите.

От сомовского сюсюканья Татьяна чуть не рассмеялась. Но, видимо, доктор этого не замечал.

Мужчина выполнил приказ. Левая рука чуть дрожала.

– Ага, теперь руки расставьте и указательным пальцем правой попадите в кончик носа.

Мужчина уверенно попал пальцем в нос.

– А теперь левой.

На этот раз палец уперся в щеку.

– Ага! – сказал Сомов. – Ну, понятно. А что вы вчера ели?

– Я вчера ел, – уверенно ответил мужчина.

– Не сомневаюсь, – произнес Сомов, – на голодающего вы не похожи. Так что же вы ели вчера? На обед? На ужин?

– Ну… я это заказал… Там варили, жарили… потом принесли. И я – ел!

Сомов уставился на мужчину, пробормотал: «Она мне дала, и я ел».

– Так, мужчина, что это? – спросил доктор.

Он показал обнаруженную на столе вилку, которой раньше пользовался для определения рефлексов.

– Это чтобы есть, – сказал мужчина, – как обычно.

– Называется это как?

– Ну, как называется… – Больной задумался. – Я же знал… Это такая железная штука, чтобы на нее накалывать мясо и класть в рот. Вот эта штука.

– Одним словом – штука?

Сомов не улыбался. Таня встревожилась. С мужчиной явно было что-то не то.

– Ну да.

Сомов подошел и показал на табурет.

– А это как называется?

– Это? Деревянная штука для того, чтобы сидеть.

– Я не спрашиваю, для чего она. Как она называется?

– Штука, – уверенно сказал мужчина. – Я хорошо себя чувствую. Мне надо ехать, это… чтобы собирать там…

Сомов повернулся к старушке.

– Ехать надо, только вот в другое место. Мамаша, соберите ему спортивный костюм, чтобы носить, зубную щетку, чтобы зубы чистить, и трусы, чтобы было на смену, еще тапочки и майку. В больницу поедем.

– Зачем? – спросил больной. – Голова совсем не кружится. И не тошнит.

Сомов усмехнулся.

– Хоть голову называете правильно. У вас, дорогой мой, инсульт. Понимаете? А, да, вы же названия не помните. В общем, парализовало вас. Мы немного полечили, но полностью мозг в норму еще не пришел. Это понятно? Вы забыли названия предметов. Это вот – вилка, а это – табурет, а вот это – банка, а совсем не штука, в которую наливают… Впрочем, налить ничего не хочется? Мочу, например?

– Хочу.

Больной рассматривал банку, которую перед ним держала Таня. Он, не вставая, наполнил посудину.

– А можно не ехать в больницу?

Старушка тоже с надеждой подскочила к Сомову, но только молча смотрела.

– Когда Гиппократа спросили, можно ли есть волчьи ягоды, он ответил: «Можно, только отравитесь!» Можно не ехать, только тогда парализует окончательно, а сейчас есть шанс выкарабкаться и вспомнить названия предметов, а не только их назначение, – спокойно, немного иронично объяснял Сомов. – Голубчик, инсульт – это когда в голове у вас кровь не питает некоторые участки мозга из-за тромба или сужения, и то, что после лекарств вам стало легче, дает надежду на восстановление функций, если старательно и правильно лечить. А делать это можно только в специальном отделении. Такая вот штука.

Госпитализация прошла не без приключений. Долго убеждали мужчину лежать на волокуше. Потом он хотел непременно сидеть на носилках, и водитель не соглашался ехать, пока тот не ляжет.

В приемном невролог от восторга чуть не прыгал – довольно редкий случай «высокого инсульта», будет чем порадовать студентов. «А то все паралитики»!

Потом водитель Володя, уже по пути из больницы, ворчал:

– Нахрен было этого кабана тащить, спину рвать? Сам бы отлично дошел до машины.

Сомов повернулся к Тане.

– Ты тоже так думаешь?

– Нет, – покачала она головкой. – Я думаю, почему его парализовало во сне? Ведь получается, что он уже проснулся с инсультом? А если бы он был один дома?

Ее передернуло.

– Жуть! Так вот лежишь, встать не можешь… и некого позвать на помощь. Он же мог умереть!

– Так обычно и бывает. Тебе объяснить, почему мы его несли?

Таня улыбнулась и кивнула.

– Ну, давай по порядку. Дядька, как сказал весьма метко наш водитель, – кабан. Избыточного веса в нем килограммов тридцать. Как он нам попытался объяснить, вчера он заказал, а ему варили и жарили… то есть он съел первое и второе. Не могу утверждать, но полагаю, что ему еще наливали и он пил… хотя сейчас алкоголем не пахло.

Дядька явно не дурак поесть и выпить, свининку вон любит… Давление у него скачет, но он на это внимания не обращал. Думаю, он и солонинку уважает, и пивко с воблой или чипсами. Так что в группе риска по гипертонической болезни и, вот как мы видели, по инсульту. За ночь все его съеденное жирненько-солененькое всосалось в кровь, отчего та загустела, соль притянула воду, и давление подскочило, да еще и почки отреагировали на вязкую кровь – подбросили ренин, поэтому сто шестьдесят на сто с утра. Так?

Таня опять кивнула, как китайский болванчик.

– Надо полагать, в левом полушарии у него уже имелись проблемы с кровообращением, но до поры себя не проявляли. И вот утречком он пытается встать, чтобы ехать на дачу. Но не тут-то было. Пока лежал, крови более-менее хватало мозгу, а как встал, так сразу и наступил дефицит.

Мышцы заработали, положение тела изменилось. Развилась острая ишемия в левом полушарии, а судя по тому, что он не мог подняться и его тошнило, задеты были область ствола и мозжечок. Что первым делом происходит при ишемии с нервной тканью?

– Отек, – коротко ответила Таня.

– Правильно. Вся его вестибулярная симптоматика была вызвана не столько ишемией, сколько окружающим ее отеком. Причем отек этот, вероятнее всего, затронул височную зону или затылочную, около мозжечка. И как только мы начали его лечить: снизили давление, расширили сосуды, наладили питание в мозге, а мочегонными активно убрали лишнюю водичку, – так ему сразу полегчало. Но! – Сомов поднял вверх указательный палец, а Таня внимательно на него посмотрела, будто на этом пальце было что-то очень важное. – Кое-какие структуры в мозге, вероятно в коре, за то время, что развивалась ишемия, все-таки погибли или отключились. Именно те, где хранилась память названий предметов. Теперь ключевой вопрос нашего Володи: «Зачем мы его несли на волокуше и почему я не дал ему идти своими собственными ногами?» Это не тавтология, Таня, это чтобы наш водитель понимал, что если человека накрыл инсульт при попытке сесть в кровати, то при попытке пешком дойти до машины он его, с огромной долей вероятности, накрыл бы снова. И мы привезли бы в больницу не сохранного дядьку со «штукой» в голове, а «растение» на искусственном дыхании со стволовым инсультом. Ясно? Тебе все понятно с осмотром?

Таня снова кивнула.

– Да, вы его не стали ставить в позу Ромберга – он все равно не встал бы. Поэтому координацию проверяли лежа. А почему все симптомы стволового поражения не стали смотреть? На ногах? Не нужно? Или что?

Она постеснялась сказать: «Поленились, Виктор Васильевич?»

Сомов объяснил:

– Некоторые признаки поражения ствола я увидел: угол рта, глаза, которые дергались при движении, это называется нистагм, язык отклонялся. Для определения диагноза этого достаточно. Если б возникли сомнения, я полез бы к пяткам и смотрел симптомы Бабинского, Кернига с Брудзинским… тыкал бы его иголкой и «щекотал живот» вилкой, но в целом на нашем этапе было ясно, что случилось. Ты, если наткнешься, смотри все, что вспомнишь. А почему?

Таня пожала плечами. Это было непонятно. Почему Сомову можно было не смотреть все симптомы, а ей надо все?

– Во-первых, ты ведь сама не повезешь в больницу, бригаду вызовешь?

Таня согласилась.

– А когда приедут спецы, ты им доложишь все, что увидела, что сделала и что изменилось. Поэтому чем точнее и правильнее ты все сделаешь, тем уважительнее отнесутся к тебе, как к медработнику и к поставленному тобой диагнозу. Любая динамика в поведении и симптомах имеет значение для прогноза. Так что «голова, конечно, предмет темный», но изучению все-таки подлежит.

И тогда Таня задала вопрос, который ей не давал покоя с самого начала осмотра парализованного дядьки:

– Виктор Васильевич, а почему вы у него рефлексы проверяли вилкой, а не молоточком?

Старший врач чуть порозовел и смущенно сказал:

– Ты понимаешь, его кто-то спер из ящика…

Ишемический инсульт от геморрагического (кровоизлияния в мозг) отличается плавностью развития. И хотя он тоже может наступить внезапно, в его динамике наблюдается некоторая этапность и даже предпосылки. Это высокое артериальное давление (непривычно высокое, субъективно), шум или звон в голове, головокружение, тошнота. Могут быть онемение кожи рук, ног, лица, проблемы с проглатыванием слюны и чувство першения в горле. Все это указывает на развивающийся инсульт.

Любая мозговая симптоматика (тошнота, рвота, темнота в глазах) – это признак нарушения кровоснабжения мозга, отека мозга, а если при этом нет высокого артериального давления – перечисленные жалобы являются очень тревожными сигналами. Если не принять мер, все может закончиться печально – инсультом самой разной тяжести от ишемической атаки, которая отступает сама собой (ТИА), до стволового инсульта и комы, из которой уже практически нет шансов вывести больного.

В жару инсульты часто случаются после употребления жирной и соленой пищи в большом количестве.

Факторы риска: избыточный вес, сахарный диабет, курение, гипертоническая болезнь, повышенное содержание липидов в крови, как следствие – атеросклероз сосудов, сколиоз (искривление шейного отдела позвоночника).

Важнейшим фактором в помощи больному с инсультом (любым) является время. И его всегда мало (не более 3 часов от появления симптомов), поэтому либо по скорой, либо самостоятельно, но пациент должен быть доставлен в больницу как можно скорее.

Середина летней практики. Вторая половина июля. Засуха сменяется грозами, потом – похолоданием, пляжи пустеют, но скорая продолжает там дежурить, бессмысленно отстаиваясь рядом со спасательными станциями с девяти утра до семи или даже девяти вечера. Пока спасатель не отпустит. Почему-то именно в такие дни в воду лезут подвыпившие граждане и тонут.

И снова жара, вялые предутренние дождики, духота и пыль. Медикам предписано сидеть в машине с оборудованием для реанимации, на тот случай, если вдруг придется кого-то откачивать.

Таня больше всего не хотела попасть на такое вот сидение-стояние. И не в том, конечно, дело, что кто-то реально может начать тонуть и придется спасать, а как раз наоборот – в том, что обычно ровным счетом ничего не происходит.

Но однажды ей все-таки «повезло». Дежурство на пляже выпало ее бригаде. Фельдшер – женщина, с которой в этот день Татьяне выпало работать, – оставила стажерку в машине, а сама, вопреки инструкции, улеглась в купальнике на песочке – загорать.

Как поняла Татьяна, именно для того, чтобы в машине кто-то сидел в белом халате, ее и взяла эта фельдшерица.

Предоставленная сама себе, девушка скучала в кабине, слушала радио, дремала, изредка к ней подходили отдыхающие с мелкими травмами или просьбой измерить давление.

На нее обратил внимание спасатель, который демонстрировал идеальную бодибилдерскую фигуру, и, видимо раздосадованный тем, что Таня никакого интереса к нему не проявила, подошел к машине сам.

– Привет. – Он осмотрел через открытую боковую дверь салон машины, увидел дремлющего на носилках водителя. – А напарница твоя где?

– Привет, – отозвалась Таня. – Где-то тут она, загорает.

– А ты чего не пошла? – спасатель оглянулся, видимо надеясь распознать фельдшерицу среди загорающих.

– Я – стажер. Она приказала сидеть в машине.

– Стажер? – спасатель улыбнулся. – А ты знаешь, что никто не умеет правильно спасать утопающего? Вот любого тут спроси – ни один не расскажет и не покажет!

Таня оторвала глаза от книги и посмотрела на парня.

– Вот правда, – спасатель обрадовался, что сумел-таки обратить на себя внимание, продолжал: – Все, что показывают в кино, – это ерунда… Не верь. Там ведь как показывают? Достали человека из воды, положили на спину и давай вдувать воздух и качать сердце.

Таня наклонила голову – она действительно думала, что это правильно.

– Вот! – воскликнул спасатель и, ободренный ее интересом, продолжил лекцию: – Нужно сначала воду из легких вытрясти! Понимаешь? Вот давай покажу прямо на тебе.

Он потянул ее за руку.

– А можно не на мне?

– Можно, конечно, – озадачился спасатель. – Только на ком? Давай на водителе?

Но водитель спал на носилках в салоне машины и был бы недоволен тем, что на нем что-то кому-то хотят показывать, вытянул в сторону спасателя сложенный кукиш. Тогда спасатель поглядел на подростка, который неподалеку задумчиво ковырял пальцем ноги песок и о чем-то размышлял, поглядывая на спасательный катер.

– Эй! Малой! Подь сюда!

– Зачем это?

Подросток лениво поглядел на здоровенного мужика.

– Ну, надо, помощь твоя нужна.

Парень сделал два осторожных шага по направлению к спасателю.

– Ну, подошел.

– Ближе. Да не бойся ты!

Спасатель опустился перед Таней на одно колено. Мальчишка гыкнул.

– Вот сюда подойди и ляг мне на бедро животом вниз. Я фельдшеру скорой помощи хочу показать, как правильно оказывать помощь при утоплении. Помоги мне – изобрази утопленника. Понял? Тебе ведь тоже пригодится. Ну, иди сюда, не дрейфь!

– А на катере прокатите?

– Если поможешь – прокачу!

Парень выторговал себе поход в рубку спасательной станции, свинцовое грузило от пояса водолаза, дежурную поездку на катере и только тогда подошел и сделал, как ему объяснил спасатель, то есть лег на песок и изобразил утопшего.

– Вот утопленник, его достали или ты сама достала из воды, и он лежит… шанс его спасти пока еще есть, он нахлебался воды, и она заполнила легкие. Вот, что нужно сделать первым делом!

Спасатель ловко подхватил парня под плечи и поясницу, перевернул лицом вниз и положил себе на бедро, после чего принялся бить кулаками по спине.

– Э-э-эй! По-о-о-о-о-ле-е-егче-е-е-е! – заголосил парень.

– Молчи, утопленник, – сказал спасатель, – тебя оживляют. Не возражай! Я же не сильно.

Парень утих и продолжал тряпочкой висеть через коленку.

– Вот, надо даже сильнее, чтобы воду выбить максимально: чем меньше ее останется в легких, тем больше шансов оживить. А только потом уже нужно положить на спину и начать делать искусственное дыхание.

Таня внимательно наблюдала за действиями спасателя. Она вспомнила, как Ерофеев показывал ей тройной прием Сафара: уложить на ровную и твердую поверхность, под плечи и шею подложить валик и максимально откинуть голову назад, чтобы подбородок был на одной линии с грудиной, вытащить язык, освободить дыхательные пути – и после этого, зажав нос, вдувать воздух в рот, или наоборот – зажать рот и вдувать в нос. Это искусственная вентиляция легких. Спасатель, обрадовавшись, что стажерка снизошла до разговора, предложил ей экскурсию по спасательной станции, но Таня сказала:

– Я не могу уйти.

А спасателя уже тянул парнишка.

– Ну, дядь! Ты же обещал на лодке покатать. Ну, поплыли!

– Может быть, на лодке с нами прокатишься хотя бы? – спасатель предпринял последнюю попытку тронуть суровое Танино сердце.

Но тут за его спиной появилась багровая фельдшерица в светящемся купальнике из зеленой лайкры и сказала:

– Спасатель! Лучше меня прокати! – Спасатель обернулся, встретил взгляд знакомых глаз. – Все-таки это моя бригада, а стажеры пусть работают – им дневник надо оформлять.

Фельдшерица подмигнула Тане:

– А я и на лодке прокачусь, и хозяйство ваше осмотрю. Ты ведь мне его покажешь?

В глазах спасателя зажегся огонек сексуального азарта, и он увел сотрудницу скорой патрулировать акваторию, а потом «писать совместный отчет». Мальчишка семенил рядом, помалкивая.

Таня сделала вид, что ничего не понимает. Не ее это дело. Но интерес пропал полностью и к пляжу, и к спасателю… Ясно, что они с этой фельдшерицей давно знакомы и все это дежурство явно было спланировано заранее. Поэтому когда оно наконец закончилось, стажерка обрадовалась несказанно.

Она лучше сходит на пляж просто так – сама, как отдыхающая. Вот сестру возьмет и завтра сходит.

Жалко было терять погожие солнечные деньки. Кто знает, сколько еще продержится жара?

Сестра Вика, не изменяя себе, естественно, потащила Таню на дикий пляж рядом со старым песчаным карьером. Пойти на официальный городской пляж с раздевалками, кафе, шезлонгами и брутальными спасателями «Малибу» не давала ее бунтарская натура.

«Дикость» пляжа как раз и состояла в отсутствии спасателей и палаток с фастфудом. Загорающих здесь было не меньше, а вот вода все-таки почище. Хотя бы потому, что не мотались по акватории карьера моторки и неповоротливые теплоходы. Одним из многих неудобств этого дикого пляжа было отсутствие общественных туалетов и кабинок для переодевания.

Вика показала Тане «изобретение» – прошитую простыню, с одной стороны собранную резинкой. Надеваешь такой чехол на шею – и спокойно под ним переодеваешься. Таня оценила гениальность. Значит, туда они едут уже в купальниках, а потом переоденутся и отправятся домой. Молодец, сестренка!

Таня, несмотря на свою темную «шатенистость», имела молочно-белую кожу, обгорала в один момент на солнце и потому перед каждым выходом на пляж запасалась солнцезащитными кремами и не снимала с головы широкую шляпу даже в воде.

Блондинка Вика, наоборот, имела кожу чуть смуглее, любила полежать на солнце и получала идеальный бронзовый загар в первый же день. Так уж несправедливо распределились гены, доставшиеся им от родителей.

Вот и вышли из дома утречком буднего июльского дня худенькая темная шатенка с белой кожей и серыми глазами и статная блондинка с карими. Кроме этих «достоинств», к тринадцати годам Вика имела вполне взрослую фигуру. Если не приглядываться, то девушки выглядели примерно одного возраста.

Сестры по очереди искупались. Немного поплавав, легли на равномерное «прожаривание». Солнце то пряталось за высокими облаками, то распускало лучики. Народ прибывал, и если сперва плед лежал как бы с краю пляжа и поблизости почти никого не было, то постепенно соседей у них заметно прибавилось. Таня читала, а Вика, заткнув уши «бананами», наслаждалась грохотом тяжелого рока, от которого у старшей сестры мозг вскипал через полминуты.

Вика полезла в сумку достать попить и толкнула сестру локтем:

– Тань!

Та, не поворачиваясь, спросила:

– Чего?

– Сходи на берег, глянь!

– Зачем?

– Несут кого-то!

– Куда? Кого? Чего?

Таня приподнялась на локте, но глаза, привыкшие к созерцанию страницы книги в тени шляпы, отказались показать картинку пляжа – слишком ярко!

– Ну, вон, из воды кого-то вынесли за руки-ноги! Не хочешь посмотреть?

Стальная пружина подкинула Таню, и она помчалась к собирающейся толпе. Весьма упитанный дядька лежал на песке без признаков жизни, а другой со всей дури давил ему на грудь – делал непрямой массаж сердца.

– Вы неправильно делаете! – закричала Таня. – Перестаньте!

– Ты больно много понимаешь, – проворчал откачивающий утопленника дядька.

– Да остановитесь вы! Я на скорой… Ну, пожалуйста, остановитесь! – добавила Таня отчаяния в голосе. – Послушайте меня!

– Качай сама, – сказал, разогнувшись, дядька.

– Нет! Переверните его на живот! – потребовала Таня.

Она стала показывать, как ее учил спасатель.

– Теперь выбейте из легких воду!

Спасающий дядька послушно все выполнял, крепко дубася по спине утопленника. Кто-то в толпе выдохнул:

– Профи! Вон – изо рта вода вытекает!

– Теперь положите его на спину!

Таня оттянула голову утопленнику и приложила ухо к груди. Ей послышалось какое-то слабое шебуршание – то ли есть ритм, то ли нет.

– Я буду дышать, а вы качайте: тридцать «качков» – два вдоха.

Она говорила быстро, пальцами вытягивая язык и ощупывая, нет ли еще чего в горле. К счастью, нет ни водорослей, ни песка. Зубы у утопленника тоже оказались свои.

Таня прижалась губами к холодным губам пострадавшего и с силой выдохнула воздух. Дядька пять раз качнул сердце. Она снова выдохнула в рот утопленнику. После седьмого или десятого выдоха у нее зашумело в голове и поплыли радужные пятна перед глазами. Она разогнулась и попросила:

– Кто-нибудь, помогите, надо еще подышать.

Она поглядела в глаза утопленника и вдруг увидела, что зрачки того затрепетали.

– Стойте! – закричала она. – Пощупайте на шее пульс! Он, кажется, оживает!

Утопленник сделал неуверенный вдох, сразу закашлялся, потом задышал и зашевелился. Лицо у него очень быстро из бледного стало свекольно-красным. Он осмотрел собравшуюся толпу. Сдавленно проговорил:

– Охренеть…

Снова закашлялся и попытался лечь на бок или встать.

– Скорую вызвали? – спросила Таня. – Или МЧС?

– Не надо скорую, – сказал пострадавший. – Я в порядке, сейчас оклемаюсь.

Он сел и принялся смотреть на воду.

– Сейчас все пройдет. Голова шумит. А так ничего страшного. Спасибо!

– Вы, конечно, как хотите, – сказала Таня и пострадавшему, и окружающим, – но надо вызвать скорую, надо рентген легких сделать. Если вода глубоко прошла. Понимаете?

Ее понимали… или не понимали. Люди одобрительно посматривали на худенькую растерянную девушку, которая что-то пыталась всем объяснить, но шоу закончилось, можно разойтись.

– Вы все дураки! – завопила Вика. – Если сестра говорит, что нужно вызвать скорую, значит, так и есть!

– Ну и вызывай, – сказал кто-то.

К сестрам подошел «утопленник». Он уже твердо стоял на ногах.

– Успокойтесь, девушки. Не надо никого беспокоить. Я в полном порядке. Сейчас пойду домой и отлежусь. Выпью горячего чаю с коньячком, согреюсь… Все будет хорошо. Я тут недалеко живу.

Таня обреченно всплеснула руками и, чуть не плача, спросила Вику:

– Ну, почему люди такие идиоты? У него же пневмония может быть… Ты понимаешь? И там еще что-то происходит в легких от воды, я не помню. Но нельзя ему без больницы.

– «Жираф большой – ему видней», – процитировала Вика любимую папину присказку из песни Владимира Высоцкого. – Как ты его заставишь?

Они смотрели вслед собиравшему вещи пострадавшему.

– Слушайте, дамочки, – обратился тот «спасатель», что выволок из воды и потом откачивал утопленника, – я понимаю, у нас разные возрастные категории, но все-таки одну жизнь мы сегодня спасли. Может быть, отметим?

– Извините, мы не пьем, – сказала Таня, не глядя на добродушного дядьку. – Мы сейчас тоже домой поедем.

– Настроения нет. Понимаете? – добавила Вика.

И дядька отстал.

– Хотя вообще-то он прав. Вы ж его спасли. Этот-то, – она показала в спину уходящего «утопленника», – совсем неживой был.

На следующий день было назначено дежурство, и Тане удалось записаться в ерофеевскую бригаду. Правда, Саша оказался в компании с доктором, и они вместе со стажеркой сидели в салоне машины.

По плану врач с фельдшером работали до шести вечера, потом врач и Таня уходили открывать ночную бригаду, а Ерофеев оставался один до десяти. Все вызовы были «ничего особенного».

Почти все к детям: то прыщики на попке, то кашель никак не пройдет, то температурка вроде как поднялась («мне показалось, что он горяченький») и т. п. Кого-то отвезли, кому-то мудрый совет дали… Врач – женщина большая, серьезная, властная. Ерофеев с ней – фельдшер, а Таня смотрелась как «детский сад». Вроде как ребенка оставить было не с кем, вот и катается… Ерофеев ей предложил подписать дневник и поехать домой. День такой. Одни вышли из отпусков, а другие еще не ушли. Таня отказалась. Что дома делать?

Вика притащила подруг, в сотый раз рассказывала, как они с сестрой спасли утопленника, – там дым коромыслом.

– Это я ей говорю – иди, посмотри! – Вика сразу нашла ключевой момент в этой истории. – А то дядьку бы не спасли!

Таня ему тоже рассказала вчерашний эпизод на пляже. Ерофеев одобрительно выслушал. Проворчал: «Кое-чему научилась!» Таня пожаловалась, что «утопленник» отказался от скорой помощи. Что она настаивала, а он взял собрал вещички и ушел. Но она-то знает, что вот так нельзя легкомысленно относиться. Ерофеев ее выслушал и спросил:

– А вот в чем опасность?

Таня пожала плечами.

– Я думаю, что с грязной водой инфекция попадает, пневмония начнется наверняка.

Ерофеев кивнул.

– Ну, частично да. Но только частично. Главная опасность в том, что вода заполняет легкое, пусть даже не все, а только некоторые отделы, и доходит до конца – попадает прямо в альвеолы и разрушает сурфактант, – сказал Саша и поднял палец. – Это пресная вода. Морская действует несколько иначе. И когда тонут в реках и озерах или даже в ваннах и бассейнах, то главная опасность в том, что вода быстро поступает в кровь и разбавляет ее. Понимаешь?

Таня кивнула в ответ, но как-то неуверенно. Ерофеев догадался, что она еще не понимает смысла сказанного.

– Хорошо. Ты помнишь, что происходило с кровью, когда ты развела лекарство не физраствором, а дистиллированной водой? Ну, припомни: ты взяла преднизолон, одну ампулку, развела ее не изотоническим раствором, а «водой для инъекций» и потом вошла в вену, потянула поршень на себя.

В шприц пошла кровь – ты убедилась, что ты в вене. Что с этой кровью случилось?

– Ну, она… Я поняла! Произошел гемолиз! Клетки мгновенно разрушились! – воскликнула Таня, вспомнив, что кровь тогда словно «взорвалась», то есть обычная ее взвешенность – гуща – исчезла, весь раствор стал лаково-розовым – а кровь в шприце превратилась в красную краску.

– Верно! Только для организма больного та капелька крови, что разрушилась у тебя в шприце, – это мелочь, пустяк. Почки этого даже не заметят. А вот когда вода из озера качается прямо в кровь, гемолиз происходит страшенный. И никто не даст гарантий, что уже вчера вечером дядька твой не затемпературил, не пожаловался, что моча идет бурая и вообще очень плохо ему. А уже сегодня он, может быть, в реанимации и подключен к искусственной почке. Но твоей вины нет никакой – все, что должна была сделать, ты сделала. И замечание правильно сделала, и дышала правильно – не в желудок, а в легкие. Иначе бы вам его ни за что не оживить. А то, что отказался от вызова скорой, – это его дело. Дуракам закон не писан.

При утоплении существует несколько вариантов развития состояния клинической смерти:

1. Рефлекторная остановка дыхания. В этом случае вода не сразу проникает в дыхательные пути, и шансов оживить такого спасенного из водной пучины больше.

2. Утопление в пресной воде или утопление в морской (соленой) воде. Эти виды утопления протекают несколько по-разному и с разным прогнозом.

При утоплении в пресной воде (если вода заливает легкие) происходит проникновение воды в кровь, а там пресная вода вызывает гемолиз – разрушение эритроцитов и развитие острой почечной недостаточности, если пострадавший долго пробыл в воде (например, его долго транспортировали к берегу и не сразу произвели реанимационные мероприятия), а также отсроченного (несколько часов) отека легких. Даже в случае успеха сердечно-легочной реанимации (СЛР) такой человек обречен на длительное лечение в больнице с пневмонией и почечной недостаточностью.

Утопление в соленой воде (например, в море) тоже вызывает тяжелые осложнения, так как соленая вода вызывает отек легких сразу. Поэтому утопление в соленой воде поддается лечению труднее. Главное в реанимации утопленника – не совершить самую распространенную ошибку, из-за которой многих можно было бы, но не удалось оживить. Ошибка в том, что большинство забывает первым делом выдавить или выбить из бронхов и легких воду, и только после этого при необходимости начинать массаж сердца и искусственное дыхание (30:2). Нередки случаи, когда для приведения человека в чувство достаточно освободить ему бронхи от воды. Все-таки если изначально человек здоров, то он весьма живуч, а удаление воды – это то малое, чего хватает для возвращения с того света. Во всех случаях удачной доврачебной помощи, оказанной даже профессиональными спасателями, пострадавший должен быть госпитализирован, ибо прогноз всегда непредсказуем. Осложнения в системе дыхания и почек очень вероятны.

После полудня им дали вызов с поводом «мужчина, двадцать три года, кружится голова, теряет сознание». Вызов они получили в дороге и поэтому около подъезда стояли уже через пять минут. Вот что им рассказала мама молодого человека двадцати трех лет, который лежал на диване с грелкой у головы. (Правда, как выяснилось, вода в этой грелке оказалась заморожена.)

Парень всю ночь оттягивался в ночном клубе со своей девушкой. Много ли выпили – неведомо, потому что девушка довезла своего ухажера до дома и уехала спать.

Все, что мама знает, ей пришлось буквально клещами вытягивать из сына, который заявился в одиннадцатом часу дня и сразу завалился в постель, сославшись на то, что ему ушибли голову и врачи велели прикладывать холод. Кто ушиб? Он ответил, что они немного подрались в клубе и ему дали по голове чем-то тяжелым, и он даже на пару минут отключился. Пришел в себя он в обезьяннике, в отделении полиции, и оттуда девушка повезла его на такси в травмпункт – снимать побои, потому что они написали заявление на тех отморозков, которые напали.

В травмпункте его осмотрели, сказали, что есть сотрясение головного мозга и нужно непременно в больницу. Но он в больницу не хотел, от скорой отказался и поехал на такси домой. А девушка забрала его справку о травме и поехала в полицию дооформить дело, а потом к себе – отсыпаться.

На вопрос врача: «Что же сейчас послужило причиной для вызова скорой, если он не захотел этого сделать три часа назад?» – мама сказала:

– Он меня не узнает и ничего не помнит.

– То есть как, ничего не помнит? – удивилась врач. – Вы же сами сказали, что он вам рассказал всю историю. А сейчас говорите – не помнит?!

– Ну да, – сказала мать, – в одиннадцать он все мне рассказал, а сейчас он не понимает, где находится, кто я, а только отзывается на имя. И вообще он выглядит намного хуже, чем пару часов назад. Мне кажется, что с ним что-то происходит.

Врач повернулась к Тане:

– У тебя, кажется, есть фонарик. Нука, посвети ему в глаза.

Таня выполнила приказ и увидела, что левый глаз широкий и на свет фонарика сужается зрачок, а вот правый – чуть отклонен кнаружи и узкий (рис. 6).

Доктор похлопала парня по щекам и потребовала: «Язык покажи, зубы оскаль». Парень, лежа на диване, изобразил на лице что-то непонятное. Он не отвечал на команды. Когда врач попыталась проверить мышечную силу в руках, он подтянулся и сел на постели.

Рис. 6. Анизокория

Посмотрел одним глазом на синюю форму медиков и произнес что-то типа: «Выбл, слабля, фафлу, пала».

Врач ощупала здоровенную шишку справа на темени и ближе к затылку.

– Так, ребятки… Так, мамаша… В общем, срочно повезем его мы. Прямо очень срочненько, потому что все меньше времени остается. Саша, давай звони – бери место на травму, черепно-мозговую закрытую, а ты, солнце мое, краса ненаглядная, – врач обратилась к Тане, – беги к машине и волокушу с водителем вместе принеси. Бегом!

Потом Таня узнала, что эта врач всегда, когда волнуется, начинает говорить, как мастер Йода из «Звездных войн».

Таня рванула к лифту, но успела услышать ответ врача на вопрос матери пострадавшего:

– Серьезно очень всё! Умрет он, если его на операцию не отвезти сейчас же. Растет гематома под черепом там. Надо ехать было еще тогда – все было бы намного проще и легче, а что будет сейчас – ведомо одному Богу!

Когда стажерка примчалась с волокушей в квартиру, она застала Ерофеева, вводящего внутривенно лекарство пострадавшему. Тот закрывал-открывал глаза и фыркал, словно морж.

– Магнезия? – догадалась она.

– Да, – сказала врач, – десять в вену, пять в задницу и микседол в вену. Саша, лед не забудьте – пусть будет у головы. – Несмотря на давнее знакомство, врач эта всегда и ко всем обращалась исключительно на «вы».

Долетели с мигалками и сиреной за десять минут. Врач и Ерофеев стажерку посадили в кабину, а сами остались с пострадавшим. Заранее приготовили мешок АМБУ, если вдруг остановится дыхание.

В НИИ им. Н. В. Склифосовского в приемном отделении стоял гвалт. Обычный день. Таня не пошла с Ерофеевым и врачом сдавать парня. Осталась в коридоре.

Вернулись на подстанцию. Удалось двадцать минут отдохнуть и перекусить.

Ерофеев допивал чай. Татьяна записывала, что было на вызове.

– Ты домой идти собираешься?

– Ну да, вот еще на вызов съездим – и сразу домой.

Закрытая черепно-мозговая травма (ЗЧМТ) частенько оказывается нераспознанной, и человек доставляется в нейрохирургию, когда уже упущено время.

На что нужно обращать внимание при ушибе головы в первые минуты или в первый час после постановки осматривавшим медиком диагноза «сотрясение головного мозга» или «ушиб мозга»?

1. Была ли хотя бы кратковременная потеря сознания после удара по голове или головой?

2. Появились ли тошнота, рвота или головокружение сразу после получения травмы или спустя некоторое время?

3. Нарастает ли ухудшение самочувствия со временем – с момента возвращения сознания и спустя пол-часа-час?

Клиника закрытой черепно-мозговой травмы и кровоизлияние под паутинную оболочку нарастают быстро, за минуты человек погружается в кому, а затем наступает остановка дыхания и сердца. Повреждение внутримозговой артерии (например, височной – 2, 5–3 мм) убивает практически мгновенно за 2–3 минуты.

У бригады скорой помощи буквально 10 минут на доставку пострадавшего в нейрохирургию, где его экстренно прооперируют.

Кровоизлияние под твердую мозговую оболочку развивается постепенно и намного медленнее чем эпидуральное и субарахноидальное.

Гематома нарастает в течение нескольких часов и по достижении объема более 150 мл приводит к смерти.

Поэтому единственная мера спасения при ЗЧМТ – это ее своевременное определение, а сделать это можно только с помощью специальных приборов.

УЗИ – эхоэнцефалограмма, которая показывает смещение срединных структур головного мозга и косвенно указывает на некий лишний объем под черепом, – метод несложный, но ясной картины, где и какая гематома или опухоль, не дает. Его удобство в том, что необходим не большой и не дорогой прибор, научиться пользоваться которым может и не медик (например, спасатель или полицейский).

Более информативны рентгеновские методы: снимок черепа в двух проекциях покажет и повреждение костей, и эпидуральную и субдуральную гематомы.

Однако нужно еще определить, где же точно расположена гематома. Наиболее точно на этот вопрос ответит компьютерная томограмма (КТ) или магниторезонансная (МРТ).

Оба эти исследования однозначно точно укажут и местокровоизлияния, и расположение гематомы, и повреждение черепа.

Больше восьмидесяти процентов всех обращений в «скорую» это повышенное давление, которое «не получается снизить». Многие медики поступают по стандарту: дают таблетку или две лекарства – капотен, ждут минут пятнадцать – давление снижается, измеряют еще раз и уезжают. Но…

Через полчаса такой больной может вызвать опять. Потому что капотен перестает действовать и давление опять повышается.

Работая с Ерофеевым, Таня заметила, что он на одном капотене никогда не останавливается. А порывшись в арсенале пациента, непременно находит и другие препараты, обычно это что-то комбинированное с литерой Н на коробке. Иногда он находит индапамид, однажды дал таблетку фуросемида. Но никогда не останавливается исключительно на капотене. Однажды не вытерпев, спросила:

– Почему ты им всегда даешь еще и мочегонные препараты? Это разве по стандарту?

– Нет, – согласился Ерофеев, – но по уму.

Они ехали с очередного такого вызова на подстанцию, поэтому стажерка и решилась, наконец, пытать наставника насчет медикаментов.

В глазах его зажегся «учительский» огонек.

– Отчего у наших больных обычно повышается давление? – спросл он.

Татьяна задумалась. Она помнила, что писали в учебнике «Внутренних болезней», что в справочнике фельдшера, ответила:

– Причины разные – стресс, высокий уровень гормонов надпочечников…

Ерофеев загнул палец:

– Раз! Еще?

– Спазм периферических сосудов из-за того, что почки выделяют ренин, запускается цепочка превращений ангиотензина…

– Два! Еще?

– Сильный выброс в левом желудочке сердца из-за адреналина…

– Три! Еще есть причина?

– Я не знаю. Может быть, и есть…

– Сгущение крови из-за обезвоживния и слишком много соли, а точнее, натрия в крови, – добавил Ерофеев. – Помнишь, я всегда их спрашиваю о соленьях накануне? Огурчики, селедочка и прочее…

– Помню, спрашиваешь, а зачем?

– А затем, что большая часть наших пациентов за сутки до вызова что-то такое ела. Самое страшное это – вобла, соленые семечки, крекеры с солью и сушки! За продажу соленых семечек я б в тюрьму сажал. Так вот, Таня, практически у всех наших больных-гипертоников – приступ высокого давления вызван не стрессом или сгущением крови, а избытком соли. И снизить такое давление может только мочегонное. И вообще, в базовой схеме лечения гипертонической болезни не блокаторы кальциевых каналов, не ингибиторы АПФ, или сартаны… это все «прилагательные»-вспомогательные средства, а основным явлется мочегонное: обычно индапамид, реже, но тоже много – гипотиазид, в крайнем случае, как средство скорой – фуросемид, но редко. Его нельзя назначать курсом. Оптимально вместо индапамида можно применять верошпирон. Но если не отказаться от солений – все будет бесполезно!

Татьяна, как всегда «слушала во все глаза», то есть не мигая, приоткрыв рот.

Ерофеев протянул руку и снизу ей рот прикрыл, усмехнулся:

– Так тебе лучше.

Она не обиделась, как это случилось бы раньше. Она вообще готова была Саше прощать все, и снисхождение в объяснениях. И вот такую фамильярность. Она понимала, что это он не от желания ее унизить. Что-то появилось в его глазах, необычное, родное… И как ее тянуло к нему, так и Ерофеев заметил, что ждал, когда у них совпадут дни для совместной работы. А другие дни пролетали незаметно. Ему было с ней комфортно и приятно работать, и не только работать. Голос ее, запах духов или дезодоранта, улыбка – все начало составлять непременность в жизни. Он проснулся утром как-то не понимая, что было – ему снилось совместное дежурство или оно было на самом деле? Но во сне он работал с Татьяной, и ему не хотелось просыпаться.

Тем утром, собираясь по делам, Ерофеев, стоя перед зеркалом в ванной, после бритья, глядя себе в глаза произнес:

– Поздравляю вас, гражданин… кажется, вы влюбились. И с этим нужно что-то делать. Вопрос – что делать? Крутить роман? Нет., надо попытаться как-то соскочить с этого… надеюсь, что у девочки есть кто-то кроме меня.

Когда он ей объяснял лечение гипертонической болезни, опять что-то толкнулось в сердце, и он постарался закончить разговор, как только они вернулись на подстанцию. Он сделал вид, что ему нужно отойти по своим делам. А Таня в тетрадке записала все способы неотложной помощи для снижения артериального давления. Запись эта выглядела так: «Высокое АД и низкий пульс (до 70 ударов в минуту) – капотена 25 или 50 мг и 5–6 таблеток глицина (можно дать 1–2 таблетки индапамида или одну фуросемида). Высокое АД и частый пульс (от 76 и до 100 ударов в минуту) – анаприлин 40 мг (1 таблетку) и 40 капель валокордина (если высокое ДАД 1 – до 2 таблеток фуросемида).!!! – анаприлин нельзя, если есть заболевания бронхов и легких: БА, ХОБЛ, хронический бронхит!»

В красную рамочку Таня обвела следующее:

«Многие больные принимают курсом препараты, содержащие гипотиазид (в комбинированных препаратах стоит буква «Н»). При регулярном приеме это мочегонное сильно выгоняет из организма калий!!! В жаркую погоду у таких больных могут случиться приступы тахикардии или аритмии!!! Если повышение АД у таких больных сочетается с частым и/или неритмичным пульсом, прежде чем давать средства с антиатирмическим эффектом, обязательно нужно снять ЭКГ (ЭКП)!»

После одного вызова Таня дописала рядышком: «Некоторые дураки пьют ежедневно фуросемид. Это нельзя!!! Расспрашивать! Если давление не снижается, расценивать как гипертонический криз и предлагать ехать в больницу!!! Можно вводить в вену магнезию. Медленно!!! Снимать ЭКГ, если слишком частый или аритмичный пульс. Актив на неотложку или участковому врачу – в случае отказа от больницы!!!»

Вообще вся работа в фельдшерской бригаде у Тани превратилась в борьбу с давлением и обострениями гастрита-дуоденита. К этому присоединялось немного случаев с радикулитными болями в спине и бытовыми травмами: ожогами, порезами, ушибами, падениями с велосипедов и переломами рук-ног.

Среди этой, как говорили Ерофеев, Сомов и многие другие работники скорой, рутины, подобно ярким событиям, приходили вызовы на автокатастрофы, инфаркты, острые состояния у детей. И Таня видела, что такие случаи возвращают медикам ощущение смысла их работы.

Да, именно для этого и нужна скорая помощь, а не запоры лечить и не с давлением бороться! И однажды она сказала об этом Ерофееву. Мол, что ж это творится? Восемьдесят процентов всех вызовов непрофильные? А уж когда скучающие матроны вызывают глухой ночью на жалобы: «Доктор, я не могу уснуть! Вы послушайте, как сердце бьется! А снимите мне ЭКГ!» – это вообще без комментариев. Сама Таня ночами еще не работала, но ей рассказывали сотрудники.

Ерофеев молча ее выслушал. Не улыбаясь и не перебивая. Когда Таня замолчала, он сказал:

– Если из ста вызовов с поводом «плохо с сердцем» я приеду только на один инфаркт, а все остальные будут невралгиями, неврозами, истериями, ипохондрией и мнительностью или, извини, сексуальной недостаточностью, то я согласен так работать. Потому что если эти вызовы не отдавать нам, а инфаркт, не осознанный больным и его родней, приведет к смерти, то какой смысл в нас? Нужно менять всю систему. Понимаешь? И поликлиническую службу, и неотложку, и диспетчерскую, потому что девяносто процентов всей глупости, с которой нам приходится сталкиваться, зарождается именно там. На этапе диалога звонящего в скорую помощь и диспетчера. Когда один не может объяснить, что происходит, а другой не может понять, что ему говорят. Если хочешь смысла – иди на спецбригаду. Там все ясно. Я думаю, тебе стоит поработать на «детях». С педиатром. Там у тебя вопросов не будет возникать.

Вся работа скорой помощи регламентирована «Стандартами оказания медицинской помощи» – комплексом разработок методистов из Министерства здравоохранения на основании методических указаний международных организаций врачей различных специальностей. Каждое заболевание, несчастный случай или другая ситуация разрешаются согласно этим стандартам. И медицинские работники их выполняют. Может ли врач или фельдшер отклониться от стандарта? Да. Но он обязан обосновать причины этого отклонения. Одной из объективных причин, к примеру, является аллергия на указанные в стандартах медикаменты. В этом случае работник бригады может использовать альтернативные разработки и инструкции Минздрава. Желания и просьбы пациентов ввести тот или иной препарат не являются аргументом для отклонения от стандарта. Мало того, подобные отклонения, указанные в карте вызова, могут быть истолкованы руководством как выполненные в корыстных целях, и в лучшем случае такой работник будет наказан материально или даже уволен.

Оказание помощи при повышении артериального давления тоже стандартизовано, а по статистике службы скорой в мегаполисах эта патология, отягощенная хронической ишемией головного мозга и присоединившейся к ней энцефалопатией, – наиболее частая причина обращения за помощью к службе скорой или неотложной помощи.

На следующее же дежурство она подошла к педиатру и попросилась в бригаду.

Детский доктор походил на интеллигентного Бармалея. На голове его красовалась черная бандана с черепами. На носу – кругленькие очочки в железной оправе, под носом торчали черные пиратские усы – и все это дополнялось черной же подстриженной бородой. А выглядывающая из-под халата тельняшка утверждала детишек во мнении – что доктор точно из моряков или пиратов.

Однако, несмотря на грозный вид, глаза у него были добрые, а пухлые губы, выглядывающие сквозь черные заросли усов и бороды, улыбались и вкусненько причмокивали. Дети сами к нему шли на руки. Взвизгивали от хохота, когда он их ощупывал и осматривал. Под халатом педиатр носил настоящую морскую тельняшку, а на его левой руке его был набит голубой якорь, обвитый медицинской змейкой.

Его знали в районе и любили – и дети, и мамаши. Когда-то он работал в поликлинике участковым, но какой-то вредной тетке не понравился его пиратский вид, и она накатала жалобу в Департамент здравоохранения.

Главный врач потребовал сменить имидж. Доктор Бармалей наотрез отказался и в конце концов уволился из поликлиники. Прижился он на подстанции скорой помощи.

Тане он тоже понравился. Она припомнила мультик про Айболита, где Бармалей был маленького роста, с огромными усами и совершенно нестрашным тоном сообщал, что «он ужасный, опасный, злой разбойник Бармалей» и ему «не надо ни шоколада, ни мармелада, а только маленьких, да, очень маленьких детей». При этом «злой разбойник» рассказывал об этом неуверенным, шепелявым голосом, будто стесняясь собственных слов. Педиатр, казалось, использовал именно этот образ.

Что еще понравилось Тане – это отзывчивость доктора Бармалея и его желание объяснять все, что ее интересовало. Так, уже в конце дежурства девушка спросила, почему обычные врачи, которые тоже ездили на детские вызовы, всех детишек возили в больницу, а Бармалей спокойно оставлял дома. Доктор распушил усы и сказал:

– Это потому, что я – педиатр. А они возят к педиатрам. Поняла?

Таня покачала головой:

– Нет. Вы хотите сказать, что обычные взрослые врачи не решаются взять на себя ответственность и оставить ребенка дома?

– Ну да. Дети – они же инопланетяне. У них все не так, как у взрослых.

– Ну, я это понимаю, – неуверенно сказала Таня. И если бы Бармалей спросил: «А что не так?» – она бы не смогла толком объяснить. Вот, с одной стороны, все понятно и очевидно, а с другой – попробуй объяснить!

– Вот тебе первое и главное отличие ребенка от взрослого – масса тела. Ребенок, ну, в год весит около десяти-одиннадцати килограммов. И если его атакует инфекция, то он нагревается мгновенно. За несколько минут. В отличие от взрослого, он избавиться от лишнего тепла не может. Терморегуляция у него несовершенная. Если взрослый температуру от тридцати девяти до сорока еще может перенести, то у ребенка судороги и кома наступают уже через полчаса.

– А как охладить? – Таня в первый момент подумала о лекарствах. – Парацетамол?

– А он у тебя всегда при себе, мамаша? – Бармалей подмигнул, увидев, как смутилась Таня на обращение «мамаша». – Проще всего обернуть ребенка в мокрую пеленку, а к голове приложить лед. Идеально – это колотый лед в пакетике. Чтобы, как шапочка, прилегал к темени и шее, сзади, где холка.

– А еще чем отличается?

– А еще площадью слизистых оболочек и их чувствительностью к разным бациллам. У детей иммунитет находится в стадии формирования – обучения. Поэтому чем больше грязи они тащат в рот, тем крепче и «обученнее» будет их защита от инфекций к зрелости. Смешно? Но это правда. Цивилизация и гигиена с санитарией, с одной стороны, снизили детскую смертность – тоже правда, а с другой – убивают человечество, которое с каждым поколением теряет все, что накопило со времен пещерного периода.

– А что же делать?

– Ничего, – сказал «Бармалей», – просто жить в гармонии с природой и людьми. Идеальная среда для детей от года до семи лет – деревня. И чем больше там будет других детей и домашнего зверья, тем лучше. Главное – регулярно гнать глистов и не есть сырое мясо, особенно плохо прожаренную свинину! Ты дашь своему ребенку эскалоп с кровью слабой прожарки?

– Нет!

– Вот и молодец. И вообще, детям красное мясо лучше часто не давать, не надо приучать организм к избытку пуринов. Знаешь что это?

Татьяна помотала головой.

– Пурины – это остатки ДНК, которых много образуется при переваривании красного мяса. Меньше всего его в курятине, а совсем нет где? Правильно – в рыбятине! – доктор Бармалей явно озорничал.

Татьяна расхохоталась.

– А чем они вредны?

– А они могут вызвать камни в почках и отложения мочевой кислоты в суставах – подагру. В общем детям говядину, свинину, баранину – нужно давать, но не часто. А чтобы им железо поступало в организм, лучше куриную печенку раз в неделю жарить – и вкусно и полезно.

Таня вспомнила, что ее к бабушкам отправляли каждое лето: до шести лет – в Рязанскую область к бабушке по папиной линии, а в школьные годы – на север, к маминой бабушке Татьяне. И там, и там всегда были и куры, и гуси, и свиньи, и коровы. И все лето она плескалась или в Пырке, которую курица вброд перейдет, или в ледяной Вели – речке не глубокой, но быстрой. А потом они переплывали на спор и наперегонки лесное озеро, в котором относительно теплым был только самый верхний слой воды. Наверное, поэтому ни она, ни ее сестра Вика почти никогда не болели в учебный период. Выходит, что родители знали, как нужно укреплять здоровье дочерей?

– Ну, еще отличие в том, что скорость обмена веществ в клетках и тканях у детей настолько высокая, а кости еще настолько мягкие и гибкие, что переломов почти не бывает. Чаще трещины и надломы. Но это не значит, что детьми можно в футбол играть, – подмигнул Бармалей.

Этот разговор происходил в машине по пути с вызова на вызов. Внутри «детская» машина сильно отличалась от «взрослой». Она больше походила на реанимационный автомобиль: здесь были пластиковый кувез для грудничков и новорожденных, кислородная аппаратура, кардиомонитор, а главное, очень много ярких игрушек.

С Бармалеем постоянно работала женщина, за которой закрепилось прозвище «няня Вика». Невысокая, такая же худенькая, как Таня, обладательница чудного детского «чебурашкинского» голоса, она, словно извиняясь, сказала Тане, что пробовала работать на линейной, но тетки и дядьки ее не воспринимают всерьез. А с детьми она нормально договаривается.

Таня случайно узнала, что это прозвище женщина получила за то, что действительно подрабатывала няней, пока сидела со своими детьми. Это был небольшой приработок к ее декретному пособию. Сотрудники подстанции однажды узнали на вызове ее, как няню, и так и стали называть.

Вечером пришел вызов «детям» – «девочка, четыре года, задыхается». Таня, для которой этот выезд был «крайний», взяла с собой сумку с вещами, чтобы после вызова выскочить у станции метро.

Когда открылась дверь, педиатры увидели совершенно безумную картину: с ребенком на руках по комнатам носилась растрепанная женщина, которая трясла девочку; чуть сбоку от нее металась другая – ярко накрашенная тетка лет тридцати пяти – пятидесяти с огромными губами и глазами, с сигаретой во рту. В квартире было душно и до приторности пахло косметикой.

«Бармалей» поставил ящик на стол и страшным голосом закричал:

– Положите ребенка! Отворите окна! – Он чуть сбавил тон и, сдержавшись, произнес, обращаясь к накрашенной женщине: – Пожалуйста, подождите на кухне и прекратите курить! – Кричал он таким громовым голосом, каким отчаянные капитаны-корсары орут: «На абордаж!» или «Убрать паруса!», а вот обратившись к гостье, он произнес все тихо и нарочито очень вежливо, хотя Татьяна почувствовала, что доктор-пират мог бы повесить ее на рее или выбросить за борт в открытое море вместе с сигаретой. Дама, не возражая, удалилась, всей фигурой и походкой выражая возмущение.

Девочка задыхалась. Ее глаза заплыли. Все личико будто наливалось изнутри водой. Воздух с сипением втягивался в широко открытый ротик. Бармалей строго сказал няне Вике:

– Адреналина полкубика в мышцу. Две ампулы преднизолона и одну ампулу супрастина.

Фельдшерица все делала молча и очень быстро: не прошло и десяти секунд, а у нее в руке было три маленьких шприца. И раз-раз-раз… три укола сделаны. «Душистая» дама курила на кухне у распахнутого окна. Мамаша пометалась оттуда сюда и, наконец, заметив, что ее чадо начало дышать спокойно, спросила:

– Что это было?

Бармалей послушал девочку, дал ей потрогать усы и бороду, убедиться, что они самые настоящие, оставил в ее руках фонендоскоп, а сам пересел к столу – заполнять карту.

– А вот нам Таня расскажет сейчас, что она увидела.

Таня икнула от страха и неожиданности. Голос у нее вдруг стал писклявым.

– Отек Квинке?

– Молодец! – объявил Бармалей. – Он самый! И я сейчас вам даже расскажу, как и отчего он развился. Хотите?

– Я, кажется, понимаю, – покраснела мама. – Мы все так сильно перепугались.

– Нет, я все-таки расскажу, – вреднючим голосом произнес Бармалей. – К вам приехала подруга. – Доктор показал в сторону кухни. – Дама яркая и душистая. У меня аж глаза заслезились от ее «духа». Она, наверное, потискала девочку? Обнимала, целовала?

Мамаша кивнула.

– Вот на ее косметику ребенок и выдал отек Квинке, – сказал педиатр и повернулся к Тане. – Скажите, девушка, а какие меры первой помощи нужно было оказать в случае развития отека Квинке? Не стесняйтесь, двойку не поставлю. Эти элементарные вещи нужно знать и будущим мамам. Вы ведь планируете когда-нибудь стать мамой?

Таня потерла лоб. Нужно вспомнить. Нет, нужно сообразить! В квартире пахло духами, и первое, что закричал доктор: «Отворите окна!»

Бармалей проговорил странным, словно чужим голосом:

– Папа, а почему умные люди, когда думают, трут лоб, а дураки чешут в затылке? Нужно подумать, – сказал отец и почесал затылок.

Няня Вика уже слышала этот анекдот, а Татьяна улыбнулась и ответила:

– Нужно проветрить помещение, чтобы убрать аллерген, – сказала она.

Педиатр кивнул.

– А еще… – На этом объем знаний кончился. Речь шла о первой доврачебной помощи. – Лекарства, если есть, и дурак даст. А что делать, если не знаешь, какие лекарства, и вообще ничего нет? Хорошо, в данном случае аллерген воздушный, тут все ясно – проветри и жди бригаду. А если бы отек Квинке развился на ореховую пасту «Нутелла» или шоколад с арахисом? Или на укус насекомого? Оса, пчела, долгоносик какой-нибудь?

– Лед к месту укуса, – сказала Таня.

Бармалей кивнул.

– Жгут можно наложить венозный, если укусил кто-то в руку или ногу.

Доктор-пират опять согласился:

– Верно. Нужно ограничить всасывание аллергена. Если же он пищевой – нужно промыть желудок, пока это возможно. Дать содовый раствор – очень слабый, типа минералки нарзан или боржоми. Естественно, без газа. Можно дать глюконат кальция, если есть, или любое антиаллергическое средство, какое найдется. А если рядом окажется больной астмой с симбикортом, то надо сделать один впрыск в рот этим препаратом. Но это если уж очень повезет или отек Квинке разовьется в каком-то очень людном месте, – объяснял Бармалей и маме девочки, и Тане. Потом понизил голос и сказал, обращаясь к мамаше угрожающе: – Мадам! Я старый пират и не знаю слов любви! Вы сейчас проводите подругу, или нам придется отвезти девочку в больницу – второго приступа она так легко уже не перенесет. И предупредите эту фотомудель, чтоб приезжала к вам в гости без косметики! Пожалейте дочку!

– Не надо в больницу! – сказала мама, чуть не заплакав. – Я поговорю с подругой. Она поймет. Вы не ругайте ее! В красоте вся ее жизнь!

Дома Таня тщательно записала случай с отеком Квинке в свою тетрадку с названием «Практика на скорой».

Отек Квинке – острая аллергическая реакция, характеризующаяся отеком кожи и слизистых оболочек головы, лица, дыхательных путей. При критическом сужении гортани и трахеи может привести к смерти от удушья. Аллергены подразделяются на пылевые, или ингаляционные (пахучие вещества, пыльца растений, шерсть животных, косметика), пищевые и трансмиссивные (в результате повреждения кожи или слизистой и попадания аллергена в кровь). В оказании помощи важнейшая мера – удаление аллергена. Если он в воздухе, то нужно или перейти в другое место, или закрыть дыхательные пути влажной ветошью и дышать через нее. Если аллерген пищевой – необходимо сразу, как только стало ясно, что развивается аллергия (при пищевой реакции она может проявиться болью в животе, рвотой, спазмами и позже развитием крапивницы или отека Квинке), сделать промывание желудка 2–3 литрами прохладной воды. При укусе насекомого или рептилии или уколе шипом плавника рыбы необходимо попытаться высосать яд-аллерген из раны (важно, чтобы во рту не было ран и язвочек), после чего место выше укуса перетянуть венозным жгутом и приложить лед. В любом случае, если имеется аллергическая реакция, нужно обратиться к скорой помощи или в медицинское учреждение.

Район обслуживания детской бригады огромен и покрывает территорию сразу четырех подстанций, а частенько приходится ездить и к другим соседям. Таня однажды прикинула, что количество вызовов к детям за сутки по всей подстанции составляет не меньше трети от общего числа и выполняют их в основном обычные врачебные бригады, которым отдают поводы «температура» и «болит живот». Зато Бармалею доставались все случаи с «задыхается», «сыпь» и «болит сердце».

На педиатрической бригаде работают еще три доктора, но Бармалей – самый колоритный и обаятельный.

После отека Квинке педиатр получил вызов с поводом «задыхается мальчик, два с половиной года» в общежитие сельхозакадемии. С маячком и сиреной машина скорой помощи «долетела» до старинного трехэтажного особняка – семейного общежития аспирантов.

Доктор взял ящик, фельдшер, которую все обычно называли «няня Вика», а если обращались к ней, то по имени-отчеству Виктория Викторовна, повесила на плечо сумку с кислородным прибором, но Бармалей отобрал и его. Велел взять небулайзер и мешок АМБУ.

Таня растерянно сказала:

– А что же я понесу?

– Вот, возьми карточку, телефон и рацию, – сказал педиатр. – Ну, полетели, птички мои!

И они действительно полетели. На третий этаж. Педиатр шагал через ступеньку, за ним бежали дамы. На этаже их встретила девушка.

– Идите за мной!

И они полетели дальше по широкому коридору с дверями по обе стороны. Впорхнули в тесную комнатку. Несмотря на лето, все окна были закрыты, в комнатке душно. Повернуться негде. Кровать взрослая полуторная, детская кроватка, письменный стол, книжные полки. Прямо под потолком натянуты веревки с бельем. На стенах плакаты с рок-группами, какие-то схемы. На кровати сидит зареванная молодая мама и держит малыша, который с трудом дышит. Сип стоит такой, что слышно в коридоре.

Бармалей скинул ящик и прочую амуницию на пол. Подбежал к окошку и приоткрыл форточку.

– Температуру мерили?

– Дааа, – отвечала мамаша ноющим голосом, – тридцать сееемь и двеее…

– Не реви, детей не будет, – сказал педиатр. – Врач уже был? – Он заметил больничный на письменном столе.

– Быыыл, была. Сказала пить сиропчик вот этот, и вот этот. А что у него?

Бармалей осмотрел флакончики. Няня Вика записывала в карточку данные больного мальчика, а педиатр взялся ощупывать ребенка. Не спрашивая, забрал его на руки. Потребовал:

– Открой рот, скажи «а».

Мальчик заорал «ааааааа» толстым и хриплым басом.

Педиатр положил его на кровать. Пацан завопил благим матом. Бармалей, как и положено пирату, не обращая внимания на вопли, ощупал живот, погнул руки-ноги, покачал мальчишке голову, стараясь прижать подбородок к груди. Попросил:

– Не мешай мне. – Мальчик уже не орал, а сипел. Бармалей запустил ему руку под колготки. – Паховое кольцо в норме, – сказал он, – но если будешь так тужиться – грыжу наорешь. Сколько дней он уже болеет? – Парень перестал кричать, удивился такой фамильярности и хрипло захихикал.

– Сегодня второй, – ответила мама и хлюпнула носом.

– Вика, дай ему сиропчик с валерианой, и у меня там в ящике был флакончик с аскорилом – тоже ложечку, – сказал Бармалей фельдшеру. – Он успокоится, и ему дышать будет полегче. Но вообще-то, мамаша, я предлагаю вам съездить в больницу. Мне его рефлексы не нравятся. Лекарства вам доктор хорошие назначил, только они подействовать не успели. У мальчонки вашего отек гортани – ложный круп. Степень невелика пока, но стоит ли дожидаться ухудшения? Я предлагаю вам на пару дней переселиться в больничку. Так будет безопаснее для него и вам спокойнее.

У мамаши округлились глаза.

– У мужа защита завтра!

Она лепетала еще что-то, но Бармалей разъярился:

– Да вы с ума, что ли, сошли?! Вам защита мужа важнее здоровья и жизни сына? Ну, немного придите в сознание! У мальчика ложный круп. Сейчас он дышит, но ему трудно. Если отек усилится – он начнет задыхаться сильнее, а если совсем связки голосовые закроются – он умрет. Зато муж станет кандидатом наук. Он у вас кто? Он без вас не защитится?

– Коневод, генетик. У него тема… Вы поймите, там докторскую можно сразу, – женщина все говорила что-то непонятное.

– Охренеть! Мамаша, вы себя слышите? Вам что важнее – живой сын или посидеть на защите мужа и поздравить его? Ну, включите мозг или материнский инстинкт хотя бы! Он без вас не защитится? Где он, кстати?

– Он с научным руководителем в зале готовит оборудование к защите.

– Он знает, что сын болен?

– Даааа, – опять заныла мамаша.

Та девушка, что встречала, наклонилась к ней:

– Доктор прав. Надо ехать. Все будет хорошо. Не волнуйся.

– А можно мужа подождать? Он придет скоро, я не могу без него. Пожалуйста.

Бармалей сказал спокойно:

– Позвоните ему. Мы не можем сидеть просто так. Позвоните, скажите, что ситуация серьезная, если может, пусть придет.

– Он будет нервничать и завтра не сможет защититься, – заревела снова мамаша.

– Время жен декабристов прошло, это они детей бросили и поехали на каторгу за мужьями, а вы-то ради чего здоровьем ребенка готовы рисковать? – пожал плечами педиатр.

Таня, которая стояла молча в уголке, никак не могла понять, отчего люди все время пытаются как-то решить все и сразу. И поймала себя на мысли, что, наверное, тоже так же тупила бы, случись такое с ней.

И тут вмешалась няня Вика.

– Мамочка, давайте собираться. – Голос Чебурашки произвел впечатление. Девушки улыбнулись, а мальчишка замолчал и стал крутить головой в поисках мультяшного героя. – Вот одеяльце, укутайте мальчика, я его возьму. А вы сами одевайтесь. Не забудьте паспорт, полис и свидетельство о рождении.

Бармалей принялся звонить в центр госпитализации – запрашивать место. Таня ждала указаний. Мамаша принялась натягивать лосины, кроссовки, потом искала свидетельство о рождении, сунула в карман пачку сигарет. Бармалей зашипел:

– Курево оставьте! Там нельзя курить и негде будет. Телефон не забудьте.

Откуда-то снизу в комнату проник странный звук. Очень высокий, он длился несколько секунд. Бармалей, как раз получавший место на ложный круп, встрепенулся.

– Ребенок кричит!

Таня не поняла. Ей показалось что-то нечеловеческое в этом звуке. Будто лопнула гитарная струна. Или кто-то на скрипке взял очень высокую, на грани слышимости, ноту. Бармалей отключил телефон. Поднял ящик, кислородный прибор. Мамаша взяла укутанного сына, и вся бригада пошла к лестнице, а навстречу им снизу вылетел всклокоченный парень в фуболке с английской надписью: «With a crowbar in the ear». Он весь был в рыжих пятнах, задыхался и ревел:

– Скорее!

Все побежали за ним.

Таня не вошла в такую же маленькую комнату ниже этажом, она с мамашей, державшей на руках мальчика, осталась в широком коридоре, где уже набиралась небольшая кучка жильцов общаги. Через открытую дверь она увидела только край картины, и, будто фотография, сцена отпечаталась в памяти. Чистый звук снизился на тон, и перешел в плач со всхлипами.

На кровати сидит девочка лет трех-четырех в одних трусиках. На груди ее рыжие пятна, как у парня в футболке, а ножек не видно из-под огромных желтых пузырей, в которые превратилась кожа.

Бармалей ничего не говорил. Вдруг из комнаты выскочила няня Вика – она тащила дыхательный аппарат и небулайзер. Тане и мамаше сказала коротко:

– Пошли в машину!

Все полетели вниз по лестнице. В машине Вика достала блестящую противоожоговую простыню и пантенол.

– Что там? – спросила Таня.

– Ожог. Опрокинула на себя кастрюлю с кипящей солянкой прямо с плитки.

От этих слов у стажерки все сжалось внутри.

Мальчишка на уличном воздухе задышал спокойнее. Мамаша молчала – видимо, была напугана ситуацией. Таня не знала, что делать. Но сообразила – убрала кислородный прибор. В ящик спрятала небулайзер.

Водитель обошел машину и заглянул в салон.

– Куда везем?

Таня пожала плечами.

– Я не знаю, доктор не сказал.

Водитель кивнул. Посмотрел на женщину с ребенком на руках.

Через десять минут из подъезда вышли трое: няня Вика несла укутанную в блестящую пленку девочку (та спала), следом вышли кудлатый парень в ветровке поверх футболки и доктор Бармалей с ящиком и очень серьезный. Таня увидела его глаза – в них ясно читалось: «Повесить на рее дурака!»

Няня Вика с девочкой на руках села в кресло. Бармалей залез в салон и пересадил мамашу с мальчишкой на самое заднее кресло, распутал шланг с кислородом, дал маску:

– Пусть парень подышит кислородом, я в увлажнитель добавил чуть сальбутамола – ему полегче будет. – Тане сказал: – Сиди тут. – Кудлатому парню: – Сядете со мной в кабине! – И водителю: – Спецсигналы! И быстро в Тушино! – Таня уже знала, что там огромная детская больница, где «есть всё».

Когда сдали в приемном детей и родителей, медики вернулись в машину. Бармалей несколько раз обошел кругом автомобиль. Зачем-то постучал ботинком по колесам. Фельдшер и стажерка молча смотрели на него.

– Ты понимаешь, – обращался Бармалей к Тане, – военный устав – это книжка, написанная кровью солдат, его нарушавших. – Таня не понимала, к чему все это. – Если в общаге нельзя в комнатах готовить пищу – ставить плитки, – это тоже не от блажи чьей-то выдумано. Почему детям приходится расплачиваться за преступную глупость родителей? – Бармалей замолчал. – Соляночки решил сварить! Молодец. Сварил… – Он пошел в кабину. – Поехали домой.

Разговаривать никто не хотел. В машине стояла мрачная тишина, нарушаемая только работой мотора и сопением водителя.

А Таня вспомнила тот высокий звук – это визжала обваренная девочка. И, промокнув слезы, подумала: «Я не хочу работать в детской бригаде. Это ж какие нервы нужно иметь?!»

Воспаление верхних дыхательных путей у взрослых и детей протекает неодинаково. И те бациллы, которые у взрослых вызывают насморк, кашель и першение в горле, у детей могут вызвать отек гортани и голосовых связок. Острый ларингит у грудничков и ясельных деток отчасти связан еще и с тем, что они мало говорят, а больше кричат.

Крик – это речь ребенка. Сигнал тревоги, его заявление на существование и зов о помощи. Потому что абсолютно любая проблема, особенно касающаяся самочувствия, воспринимается ребенком как катастрофа вселенского масштаба. Все, что случается впервые и доставляет неудобство и дискомфорт, – это беда. А уж в более осознанном возрасте травма, да еще полученнаяв результате шалости – это и страх наказания, и боль, и ужас.

Ложный круп – это отек голосовых связок, при котором воздух через голосовую щель проходит с трудом. Всего есть четыре степени крупа. Истинный круп – дифтерический. Все остальные виды инфекции вызывают ложный круп. Но это не означает, что к нему можно относиться легкомысленно. Слово «ложный» относится только к слову «круп», который раньше означал дифтерию.

Отек голосовых связок – это результат воспаления слизистой горла, гортани и самих связок. Снять спазм могут теплый влажный воздух, раствор соды, аскорил экспекторант в сиропе (детям до 6 лет). Очень важно проводить лечение противовоспалительными препаратами, которые назначит педиатр: антибиотиками, бактериостатиками в виде сиропа. Самостоятельно, до осмотра врачом, вы можете дать парацетамол, аскорил, кальция глюконат, теплую минеральную воду без газа (например, боржоми), молоко с небольшим количеством соды (на кончике чайной ложки на стакан).

Автомобили скорой помощи, как и любая техника, могут сломаться. Ничего странного в этом нет. Если машина ломается в дороге, по пути на вызов, то он передается другой бригаде. Медиков и вещи с поломанной скорой забирают на подстанцию, а водитель ждет техничку-эвакуатор. Бригада, вернувшись на подстанцию, ожидает резервную машину.

День начался как обычно. Неприятностей ничто не предвещало, однако по пути на первый же вызов движок в машине застучал. Водитель торопливо заглушил мотор и принялся ругаться, пиная ботинком колесо и хлопая капотом. Ерофеев же спокойно связался с диспетчером и доложил:

– Мы сломались, – и сообщил адрес.

– Ремонт ставить?

– Я перезвоню через десять минут.

Ерофеев пошел к нырнувшему под капот водителю. А Таня продолжала ждать в кресле. А что еще сделаешь? «Газель» посреди шоссе. Справа-слева несутся машины. Ей совершенно незачем вылезать. Саша открыл заднюю дверь, достал запасное колесо, знак аварийной остановки и устроил все это позади машины. Потом вернулся в кабину.

– Хана. Заклинило один цилиндр. – Он принялся звонить диспетчеру снова. – Это тринадцатая! Ставьте ремонт и сообщите в колонну, чтоб прислали эвакуатор. Да и за нами кого-нибудь.

– Вас заберет тридцать вторая, они смену заканчивают – заедут, – сказал диспетчер. – Ваш вызов отдали. Ждите.

Так вышло, что своя резервная машина укатила на другую подстанцию (там одной не хватало – услали на техосмотр). Поэтому велели пока ждать – ищут замену в других автоколоннах.

– Чай пойдем пить? – спросил Ерофеев Таню.

Та покачала отрицательно головой:

– Я не хочу. – Они стояли в небольшом холле у входа в подстанцию. – Но я могу посидеть с тобой.

Ерофеев пожал плечами – мол, «как хочешь» – и ушел на кухню. Таня еще несколько минут стояла, не зная, что же делать. Можно подняться на второй этаж – там телевизор, но никого из подруг-однокурсниц нет, на подстанции полный разгон. Поговорить не с кем. Единственная бригада – это их, но без машины.

Хлопнула дверь. В помещение ворвалась девчонка, за ней – охранник. Девчонке было лет тринадцать. Таня так подумала, потому что влетевшее существо было ужасно похоже на ее сестру Вику. Увидев белый халат, девчонка рванулась к стажерке. Говорить она толком не могла – только ревела благим матом. Охранник хватал ее за руки и пытался утянуть на улицу.

– Оставьте ее! – крикнула Таня. – Что случилось? Чего ты ревешь? – Она попыталась взять девочку за плечи, чуть встряхнула. Та стучала зубами, никак не могла успокоиться. – Если ты не скажешь, мы не сможем помочь. Успокойся! Объясни, что с тобой случилось?

– Нет! Ничего! – наконец выговорила девочка.

– Объясни, – не понимала Таня.

– Папа! Он брился и… – Она опять заревела.

– Если ты не скажешь, мы не сможем помочь, – говорила Таня очень четко и спокойно, в ней будто другой человек проснулся. – Где твой папа?

Девочка махнула рукой.

– Вон там, в соседнем доме. – Девочка успокоилась немного. Она еще всхлипывала, но держалась. – Он брился, вдруг чего-то как затрещит. А он как захрипит! – девчонка заныла протяжно.

– Адрес! Адрес какой?!

Девчонка отключила нытье и произнесла адрес. Это был соседний дом.

– Иди наверх, расскажи все диспетчеру. – Таня оставила девочку и повернулась в сторону кухни. В коридоре стоял Ерофеев и наблюдал. – Ты слышал?

– Слышал. Пошли. Ты адрес не забыла?

– А наряд?

– Потом, пошли быстрее. – Он показал на кучу оборудования их бригады у стены. – Бери кардиограф, я – ящик, и побежали.

Они действительно побежали.

Охранник в воротах растерянно что-то кричал им, но вот уже подъезд, а вот и дверь – хорошо, открыта (у девочки хватило ума или она забыла в панике и не захлопнула дверь в квартиру). Первое, что бросилось в глаза, – дергающиеся ноги в тапочках, торчащие из ванной комнаты в коридор. Таня рванулась ухватить руками за ноги, но Ерофеев крикнул:

– Не трогай! – Он держал в руках неопреновый коврик от входной двери, и Таня не заметила, когда он успел натянуть латексные перчатки.

Ерофеев накинул на ноги пострадавшего коврик и, обхватив руками, потянул на себя. Выволок из ванной хрипящего мужчину. В руке того была зажата электробритва.

Саша выскочил в общий коридор и там чем-то щелкнул. В ванной погас свет.

Ерофеев выдернул из розетки провод электробритвы, с трудом разжал пальцы мужчины и сказал Тане:

– Бери его за ноги – и потащили в комнату. Там просторнее. Меряй давление, я пока кардиограф подключу. – Он принялся быстро набрасывать электроды на руки и ноги, укрепил грудные присоски. – Отойди на минуту. – На ЭКГ он увидел то, что назвал одним словом: «Трепетание». – Набирай лидокаин, кетопрофен и звони – вызывай БИТов на электротравму. Клиническая смерть. Сколько ты намерила?

– Еле слышно, верхнее, кажется, восемьдесят, а нижнее – не слышу, – сказала Таня. – А почему смерть?

– Он не дышит. Не звони, беги на подстанцию, доложи обо всем диспетчеру. Если Сомов у себя – ему тоже. Потом, если машина пришла, пригоняй ее сюда и мне принеси кислород, пакет с ТЭКом, капельницу и дефибриллятор.

– А ты?

– А я пока подышу. Давай лети!

Весь «полет» занимает минуты три. Охранник в воротах даже не отреагировал на пробежавшую стажерку.

Таня вихрем взмыла на второй этаж и, прижавшись к окошку диспетчерской, выпалила:

– У нас электротравма, клиническая смерть. Ерофеев просит БИТов. Машина пришла?

– Машины еще нет, БИТы уже едут с соседней подстанции. Наряд возьмешь? – спокойно ответил диспетчер.

– А Сомов у себя? – вспомнила Таня.

– Виктор Васильевич уехал на Центр, на совещание заведующих и старших врачей. Когда приедет, что сказать?

– Ничего. – Таня отлипла от стекла. – Саша сам доложит.

Она сбежала вниз, из мешка с расходниками достала капельницу, из специального термоконтейнера – пластиковый мешок с гидроксиэтилкрахмалом, подумала секунду и схватила еще мешок физраствора на пол-литра. Вдруг вспомнила слова Ерофеева: «Подышу!» Повесила на плечо сумку с дыхательным мешком АМБУ. Увесистый дефибриллятор не позволял бежать, а скользкие пакеты с растворами все норовили упасть на асфальт – и непременно в лужу или грязь. Дорога обратно заняла больше времени, и бежать по лестнице уже не было сил – решила на лифте. Ввалившись в квартиру, застала сидящего рядом с окном Ерофеева и девочку, которая уже не плакала.

Сгрузив вещи на пол, Таня прислонилась к дверному косяку.

– БИТы едут от соседей, Сомов на «центре». Я все принесла. Как ты тут? Он жив? – проговорила она между судорожными вдохами.

Ерофеев рассматривал черный витой провод от электробритвы.

– Жив пока, – сказал он. А девчонка всхлипнула.

Ерофеев сокрушенно продолжил:

– Аритмия не снимается. Он очень здорово получил током в грудь. Вот какая картина выходит: тут на проводе повреждена изоляция, а внутри провод еще и надломлен – я так понял, бритва все время выключалась, он провод крутил – контакт появлялся. И нашел такое вот положение, чтоб на пальцы намотать и так вот бриться. Оголенный провод прижался к левой ладони, а правой он зачем-то полез к крану в ванной – ну и через руки его шарахнуло двести двадцать. А руки-то мокрые – сопротивление минимальное. Посмотри его ладони – пятна ожогов. Ток прошел по рукам, а потом он упал грудью на ванну, и оттуда еще долбило прямо в сердце. Сколько минут?

Знать бы. – Пока Ерофеев объяснял Тане, как все произошло, девчонка опять заревела. Мужчина на полу приоткрыл глаз и силился что-то сказать, но губы и язык его не слушались.

– А как он дышит?

– Как обычно, грудью, – сказал Ерофеев. – Я его немного раздышал, загнал в вену преднизолон, адреналин, кетопрофен с анальгином и лидокаин. Он так сперва не хотел дышать, я ему помог раз десять. Сердце худо-бедно кровь качает – он и задышал. Давление приподнял: минуты две назад было сто десять на пятьдесят. Но мне не нравится его аритмия и частота. Несмотря на лидокаин, держится девяносто – сто десять где-то. Трепетание предсердий никак не успокоится. Кислород где?

– Я забыла. – Таня всхлипнула. – Он тяжелый!

Ерофеев понял, одно дело от машины в квартиру, совсем другое через двор, это намного дальше.

– Ладно, проехали. Открой окно пошире – пусть дышит свежим воздухом.

– Я хотела спросить: а может быть, ему калия мало? – Таня сама не знала, откуда выскочил этот вопрос.

Ерофеев выкатил глаза.

– Гениально! – сказал он, хлопнув себя по лбу. – Черт, как же я забыл? Давай-ка поставим ему катетер и наладим капельницу с ГЭКом, а струйно, но медленно, введешь ему панангин. Я пока еще разик ЭКГ сниму. Что там новенького? – он имел в виду состояние сердца.

Девочка сидела на стуле и смотрела, как бригада работает, тихо плакала, размазывая слезы по щекам, и шептала: «Он не умрет», – то ли спрашивала, то ли убеждала себя.

Когда в квартиру вошла бригада реаниматологов, Ерофеев рассматривал ЭКГ с совершенно нормальным ритмом сердца, Таня держала в руке наполовину опустевший пакет с ГЭКом. А мужчина лежал на полу и свободной правой рукой держал кружку, из которой через соломинку тянул крепкий сладкий чай.

– Что-то вы не спешили, – сказал Ерофеев. – Али случилось чего?

– Старый мост через железку разобрали, – сказал доктор.

Фельдшер добавил:

– У нас не вертолет, пришлось вкруговую ехать. Что у вас тут?

– Электротравма – двести двадцать вольт по влажным рукам, а потом через левую руку и грудь. Время нахождения под током не меньше пяти минут. А может, и все десять. Когда мы пришли, его еще било. Обесточили квартиру и сразу перенесли сюда из ванной. Изначально – нарушение ритма по типу трепетания предсердий или крупноволновой фибрилляции, давление – семьдесят на ноль. Я ввел адреналин, преднизолон, кетопрофен с анальгином и потом лидокаин. Дыхание отсутствовало, видимо, из-за спазма мускулатуры грудной клетки – после десяти вдохов ИВЛ пошло самостоятельно.

Доктор БИТов слушал рапорт, кивал.

– Да, давление поднялось к ста десяти, но сохранялось трепетание порядка девяноста-ста в минуту. Все пленки я вам оставляю. Мы поставили ГЭК и ввели струйно панангин. Вот перед самым вашим приходом ритм восстановился, пошел синус – частота семьдесят семь.

– Родственники есть?

– Тут только его дочь, – сказала Таня, – она и прибежала на подстанцию. А мы резерва ждем.

– Нам сказали, что вы безлошадные, – пошутил фельдшер и пошел искать девочку.

– Он говорить может? – спросил доктор Ерофеева, рассматривая сперва ЭКГ, а потом следы ожогов на руках и груди. – Это надо будет перевязать, пятна невелики, но глубокие, могут нагноиться. Неврологию смотрели?

– Не знаю, пока только хрипел. Попробуйте с ним поговорить. А до неврологии у меня не дошли руки. Наверняка что-то прижарил с таким-то током!

Неврологический осмотр выявил поражение нервной системы в левой руке. Мужчина мог пошевелить только большим пальцем и указательным, при этом правая рука слушалась, и он даже сумел попасть пальцем в нос. Немного пострадала шея, сильно болели мышцы во всем теле, особенно в груди. БИТы ввели обезболивающие.

– Мы вам больше не нужны? – спросил Ерофеев.

– Нет, – сказал доктор БИТов. – Спасибо, вы молодцы!

Девочка, не донимавшая до сих пор бригаду, набралась смелости и подошла к доктору.

– Скажите, а он не умрет?

Искусственная вентиляция легких.

– В ближайшее время точно не умрет, мы постараемся, а там дальше – кто знает? Если ты его расстраивать не будешь и двойки получать – поживет еще! – Девочка криво улыбнулась. – Ему тебя еще замуж выдать надо. Так что помирать рановато. Ты вот что, пробегись-ка по соседям и найди нам двух крепеньких мужчин – носилки помочь спустить вниз. Сможешь?

Девочка кивнула и умчалась.

Ерофеев навесил на себя кардиограф, в одну руку взял дефибриллятор, так и не пригодившийся, в другую – ящик с лекарствами. Тане он оставил довольно легкий кофр с дыхательным мешком АМБУ.

– Может, я охранника с подстанции пришлю? И сам приду. Где вы в будний день летом мужиков найдете? – спросил уже в дверях Саша.

– Давай, – согласился фельдшер БИТов, – а то наш водитель спину сорвал недавно, мы уж его не тревожим.

Вот теперь Тане очень захотелось пить.

Машина до них так и не доехала, где-то мыкалась по пробкам, а в холодильнике обнаружилось полбаллона с квасом. Это был «общий» квас. В холодильнике почти все общее – если не в лоточке или пакете. Пили квас и обсуждали вызов. Вопросов было немало.

– Вот когда током ударило – это всегда клиническая смерть?

– Если вот так – через руки, то почти наверняка, или через все тело, – объяснил Ерофеев. – Вообще тут немало нюансов. Если прикоснуться к розетке – тряханет. Отдернешь руку – и ничего. А вот когда так – ток идет через тело, то очень много, – повторил он, – нюансов или вариантов. Влажная кожа или сухая, короткий удар был или переменный ток шел через тело долго, как вот сейчас. Опять же, напряжение и мощность тока в сети. Вообще в том, что мы видели сегодня, столько технических нарушений!

Таня молча тянула квас из ледяной кружки.

– Во-первых, этот мужик – урод. В смысле ума. Как можно розетку без понижающего ток трансформатора выводить в ванную комнату, где полно воды и воздух сырой? Это первое нарушение техники безопасности. Во-вторых, когда у него начала капризничать бритва, и он понял, что провод перетерся или сломался, надо было купить или новый провод, или новую бритву. Но не пользоваться старой дальше. В-третьих, дом старый и не стоит УЗО[1]… Впрочем, и первых двух пунктов достаточно, чтобы не пережить сегодняшнее утро. Хорошо, у дочки ума хватило не вытаскивать его голыми руками. Но! Ты мне скажи, чего ты к нему полезла? Электричество на себе хотела испытать?

Таня виновато улыбнулась.

– Я вообще про электричество не подумала.

– А я первым делом подумал. Дочка же его рассказала: «Он брился – и вдруг затрещало». Неужели не поняла, что он электробритвой пользовался?

Таня покачала головой.

– У нас нет дома электробритвы. Папа бреется безопасной – «Жиллет».

Ерофеев на это промолчал. Ну что скажешь? Человек не видел электробритв.

– А вот он не дышал, это почему? – Таня смутно и сама понимала, отчего произошла остановка дыхания, но сформулировать не могла.

– Переменный ток – это колебания пятьдесят в секунду, и, когда он идет через тело, мышцы с такой частотой сокращаются, причем напряжение заставляет их очень сильно сокращаться, что расходуется почти весь кальций и АТФ. Кислорода в мышцы при этом поступает мало, и образуется молочная кислота – она блокирует кальциевые каналы. Чтобы тебя не загружать сложными биохимическими формулами, в общем, мышцы замирают или в сокращенном виде – спазме, или, наоборот, в предельно расслабленном, но, по-любому, они не способны работать.

– Один вопрос.

Ерофеев «поднял ухо».

– Ты сказал, что ввел ему в вену и гормоны, и лидокаин, и адреналин, но, когда я пришла, у него не было следов от инъекций. Куда ты все это ввел?

– В яремную вену, – сказал Ерофеев. – Это единственно доступное место для введения лекарств в тот момент. На шее.

– А можно?

– А что там – не вена? Надутая и искать не нужно, – объяснил Саша.

Электротравмы (производственные или бытовые) отличаются друг от друга напряжением и мощностью тока. Практически всегда это РЕЗУЛЬТАТ НАРУШЕНИЯ ПРАВИЛ ТЕХНИКИ БЕЗОПАСНОСТИ. И если дома за эту беспечность отвечают хозяева, то на производстве почти всегда есть инженер по ТБ, мастер, начальник цеха и т. д. То есть начальство, которое несет уголовную ответственность за жизнь своих работников.

В России наиболее популярны напряжение и ток 220 вольт 380 вольт. На производстве, где нет необходимости использовать такие значения, стараются применять более безопасное напряжение – 36 вольт. Однако такая сеть требует специального оборудования – преобразователей и специальной техники, которая работает от такого напряжения. В частном производстве (автосервисы, небольшие цеха) и в быту все-таки в основном используют 220 и 380 вольт.

Тяжесть поражения электротоком зависит от многих факторов. На первом месте – напряжение, ток, время нахождения под током, место поражения током, влажность кожных покровов. Наиболее опасные виды поражения электротоком – в ванной, где высокая влажность и прямой доступ к воде, на улице во время дождя. В рассказе описана наиболее тяжелая форма электротравмы в быту, когда ток прошел и через руки, и через грудную клетку, при этом вызвав поражение и сердечной деятельности, и нервной системы, и системы дыхания. Особенность электротравмы заключается еще и в том, что, даже оказав первую помощь, восстановив на первый взгляд основные функции, нельзя быть уверенным, что в ближайшие сутки-двое не произойдет повторная остановка сердца. Поэтому человеку, подвергшемуся удару электротоком и перенесшему электрошок, необходимо минимум 24–28 часов находиться под наблюдением в палате интенсивной терапии. А если такой возможности нет – под присмотром сиделки.

Утро началось на заре. Грохот засова в сенях. Скрип ворота у колодца, гремела цепь, лилась вода. Потом скрипучий голос бабы Тани:

– Спите? Ну, спите, спите. А нето, может, завтракать хотите?

– Ба! – Таня открыла один глаз, скосила его на ходики – пять тридцать. За окном завопил петух. – Мы еще спим.

– Умаялись – так и спите пока. Чего на завтрак-то вам? Молочка аль чего покрепче?

Сон стремительно убегал от глаз.

– Ба, ну все уже. Вику хоть палкой бей. Молочка – да, а чаю можно?

Бабушка кивнула и скрылась в сенях, там звонко грохнуло и покатилось пустое ведро.

Таня вспомнила, что вчера ее просили посмотреть какого-то дядьку. Вчера их с сестрой привели на деревенскую свадьбу. Вика это ж – помело. Сразу выложила, что ее сестра работает на скорой и спасает людей.

Подошла какая-то женщина… Таня выпил a-то совсем чуть-чуть… за здоровье молодоженов… но смотреть больного уже не могла… договорились на сегодня, на утро.

Сон пропал в одну секунду. Что может быть? Дамочка сказала, что у него болит сильно, и вроде бы почка. Выходит, почечная колика. А отчего она может быть? Надо вспоминать. Ну, хорошо. Вот камень в почке. Это раз. А еще? Ну, пиелит – воспаление почечной лоханки. Да. А с чего вдруг? Она вспомнила, как на вызове они также обсуждали с Ерофеевым почечную колику у тридцатилетнего дядьки-плейбоя. Тот катался по полу и орал как резаный. А все началось с того, что он паниковал не столько из-за того, что болело, сколько из-за…

Как же это он объяснял? Он как-то странно намекал Ерофееву, что у него был секс с какой-то девушкой, вроде как в первый раз, но не в том смысле, что у него в первый, а в том, что они только познакомились, что отжигали как-то уж очень сильно, и через двое суток этот любитель женщин ощутил жжение при мочеиспускании. И его приводила в ужас версия, что он подхватил какую-то венерическую инфекцию типа гонореи. Но Ерофеев ее отверг.

Во-первых, потому, что боль оказалась не в уретре, а в боку. Открылась рвота пару раз, и, когда Ерофеев потребовал наполнить прозрачный стакан мочой, тот дядька кое-как нацедил несколько миллилитров бурой жижи.

Таня сказала тогда: «А что, разве не могло быть так, что инфекция поднялась от уретры через мочеточник в почку?»

Ерофеев согласился, что версия правдоподобная, но почему только в одну?

Во-вторых, вот так стремительно вверх, против тока мочи инфекция не поднимается… Обычно на это нужно несколько дней. Сначала должен был появиться уретрит – воспаление мочеиспускательного канала. И еще, если инфекция вызвала появление крови в моче, то обязательно должна подняться температура.

Температуры у дядьки не было. Но потом Ерофеев постучал ему кулаком по пояснице – тот громко закричал, когда удар пришелся по левой почке. А еще Ерофеев сказал, что исключать наименее возможные болезни можно и нужно, но если есть явные указания по симптомам на наиболее вероятную болезнь, то не стоит. Таня сладко потянулась под лоскутным одеялом.

Да, Саша сказал: «Не стоит преумножать сущности». Она тогда не поняла этой фразы. Потом он объяснил: «Как ни усложняй, и так уже все ясно».

Сон прошел совсем.

В ходиках что-то захрипело, откинулась дверца, и кукушка скромно прокуковала шесть раз.

В деревне все поднимаются рано. Таня подумала, что, в общем, неплохо получилось: когда вчерашняя женщина пришла «напомнить», то застала московскую гостью сидящей под яблоней во дворе с чашкой чая. Это благоприятно отражается на образе и отношении. С больным все оказалось проще простого. Во-первых, это у него было уже не впервые. Во-вторых, диагноз «мочекаменная болезнь» значится у него в амбулаторной карте. Однако почечная колика тянулась уже почти неделю и все никак не проходила. И Таню озадачили не вопросом диагностики, а вопросом: «Чем снять боль?»

А что есть? И еще: ведь раз колика и острый пиелонефрит текут уже неделю, то воспаление не могло не присоединиться, а значит, непременно нужно назначить какие-нибудь обеззараживающие средства, которые выделяются с мочой. Уросептики и антибиотики. Ну и, конечно, обезболивающие и лекарства, снимающие спазм.

Камень в мочеточнике его царапает и вызывает сужение от боли. Самое популярное средство – но-шпа. Но есть ли она? Об этом спросила Таня дочку больного дядьки, и та помчалась по деревне, чтобы собрать все обезболивающие, уросептики и но-шпу. Не прошло и получаса, как женщина вернулась с коробкой из-под ботинок и плюхнула ее на стол. Таня как раз изучала мочу больного, рассматривая на просвет майонезную баночку с мутной жидкостью.

Микроскопа нет. А так что скажешь? Она напрягла память. В моче однозначно кровь. Причем, судя по окраске, кровь – то свежая, не за ночь накопилась, а сам больной изрядно вспотел и был бледен.

– Больно? – спросила Таня.

– Вот поначалу-то нормально, а как вот капельки пошли, так аж искры из глаз. Такая резь, что, если б один был, поорал бы точно. – Больной представился Петром, и Таня попросила рассказать, как все началось, чем лечился.

Вот что дядя Петр рассказал:

– Камень в почке идет уже не впервой. Один раз даже в Вельск возили, в больнице лежал, электрозвук делали, сказали, почка расширена. Капельницы ставили. Неделю маялся. Они мне тогда сказали, если опять прихватит, приезжать. А куда я поеду и как?

Это Таню удивило. За водкой вездеход послать – это нормально, а больного отвезти – как-то в голову не приходит?

Прибежала дочка Петра. Таня ее сразу спросила:

– Можно ли договориться с Витькой и отвезти Петра хотя бы в Комсомольский?

– Витька выпил вчера все, что привез, и никуда сегодня уже не поедет. Похмелится, потом будет рассолом отпиваться, значит, раньше, чем завтра за рычаги не сядет. Да я и не отпущу с ним отца. На мотолыге до Вельска не доберуться.

– А что же делать?

– А ваша сестра, – женщина обращалась к Тане исключительно на «вы» и с каким-то трепетом в голосе, – сказала, что вы на скорой работаете.

Таня не знала, что на это ответить. Что она еще студентка? Что толком и не работает, а так – на практике? Она ж не Гарри Поттер и не в магической академии училась, голыми руками лечить не может.

Женщина смотрела на девушку, как смотрят на икону. Вопрос «что делать?» повис в воздухе. Чтобы скрыть замешательство, Таня принялась разбирать принесенные лекарства. Она отложила коробку с препаратом 5–НОК, рядом – нитроксолин, еще нашлось два блистера бисептола – тоже легли рядом. Полупаковки баралгина, одна полоска анальгина, две баночки с но-шпой.

Таня тайком поглядела на экран мобильника – время уже полдевятого, да индикатор сети показывал «ноль», то есть сети нет. Да и куда звонить? Ерофеев уехал куда-то и предупредил, что там связи не будет. Сомову – старшему врачу подстанции? Он только что пришел на работу, наверное, сейчас на пятиминутке, потом пойдет в диспетчерскую проверять ночные карты.

Женщина молча смотрела, как Таня разбирает принесенные лекарства. Потом вдруг сказала:

– В правлении ключ есть от медпункта-то. Может, там че ни то есть? Поглядите?

До Тани не сразу дошел смысл сказанного. Она отложила но-шпу, 5–НОК, бисептол и баралгин.

– Вот. Сейчас разом четыре таблетки но-шпы, две баралгина, две 5–НОКа и две бисептола. Через четыре часа еще по две 5–НОКа и бисептола. И пойдемте посмотрим, что там есть.

Пока шли по деревне, женщина ничего не говорила, а Таня размышляла и вспоминала, что она тогда еще обсуждала с Ерофеевым. Помнится, он сделал «коктейль» из баралгина, новокаина и платифиллина и, разведя все в большом шприце – двадцатке, заставил стажерку ввести больному в вену… пакете с физраствором, поставил капельницу на полчаса, но приступ прошел почти сразу после введения первых ста миллилитров. Потом Ерофеев велел тому парню наполнить ванну очень горячей водой и лечь туда минут на пятнадцать.

– А зачем новокаин? – спросила тогда Таня.

Действительно, с баралгином все ясно – там анальгина, метамизола два с половиной грамма в ампуле, еще спазмолитик, вроде папаверина. С платифиллином тоже понятно – лучше, чем им, расслабить мочеточник вряд можно, может быть, атропином, если б он был только. Так что непонятным остался новокаин. И Ерофеев объяснил, что новокаин выводится через почки с мочой, частично распадается, но многое в крови остается и работает.

– А он к какой группе относится? – спросил Саша.

– Местных анестетиков, – не задумываясь, ответила Таня.

– Во-от, – сказал Ерофеев, – а камень там поцарапал мочеточник, то есть там рана, по сути… И если моча пойдет с новокаином, что получится?

– Что она снимет боль.

– Как видишь, все просто.

– А много надо новокаина? А какой концентрации? – вопросы сыпались из Тани, как из пулемета.

– Наоборот и по порядку. Новокаин обладает хоть и слабым, но эффектом снижения проводимости в сердце, поэтому если и нужно ввести много (а для снятия боли в почке нужно до двухсот миллилитров), то лучше всего использовать концентрацию в четверть процента.

– Если б у нас был новокаин в бутылке, можно было бы прокапать? – продолжала пытать наставника любопытная стажерка.

– Конечно. В урологии обычно так и делают. Ставят пару капельниц с новокаином, обезболивающими – и побольше жидкости. Спазм уходит, так что камень может даже выпасть в мочевой пузырь. Я слышал, что раньше давали пить пиво, много… веришь?

– Не знаю, а это не опасно?

Подошли к правлению, женщина вынесла ключ от висячего замка и повела Таню дальше, на окраину деревни, где стояла избушка медпункта.

– Когда закрыли его, – сказала молодуха, снимая засов с двери, – чего-то оставили, на всякий случай. Может, чего-то пригодится. Ты, Танюха, разбираешься в лекарствах? – Она как-то незаметно перешла на «ты» и сразу по-свойски – «Танюха».

– Разбираюсь.

Таня включила свет. В ящиках среди ваты, бинтов, бутылок с перекисью, нашатырем, вазелином и пластырем нашлись коробки с ампулами. И Таня увидела «сокровище» – три коробки с новокаином, пятиграммовые ампулы в концентрации полпроцента, и коробку с атропином, на которую упало что-то тяжелое, отчего уцелели только две ампулки. Еще Таня прихватила сцепку из пяти шприцов двадцаток и коробку физраствора. Она еще не знала зачем, но решила, пригодится.

– Тут фельдшер чиряки вскрывал, – сказала женщина, увидев шприцы и лекарства. – Новокаином обезболивал.

Таня окинула взглядом пыльные комнаты, стол для перевязок, шкафчики, коробки.

– Мне этого хватит, – сказала она и поправилась: – Дяде Пете хватит. Только вот еще.

– Чего?

– Где бы горячую ванну найти?

– Эва чего. – Дочь Петра заперла медпункт. – Ванны нет, а баню вытоплю. Можно бочку пятидесятиведерную горячей водой налить. Сойдет? Новокаин-то зачем тебе?

– Сойдет, – улыбнулась Таня. – Пригодится.

Все складывалось как нельзя лучше.

Петр выпил все лекарства. Сидел за столом, кривился от боли. Таня набрала в шприцы новокаин с физраствором и отдельно один шприц с атропином.

Страха перед внутривенными уже не было, на и вены у Петра похожи были на корни, толстенные. Татьяна меденно ввела все лекарства.

Хлопнула дверь, вошла дочь Петра.

– Баню я затопила, котел кипячу. У соседей была – сейчас бочку закатим в баньку. Батя, ты пойдешь в бочку?

– Зачем в бочку-то? – стонал Петр. – Мозжит, зараза. Ссу – не могу, так режет.

А Таня вспомнила, что Ерофеев говорил: если резь усиливается к концу мочеиспускания, значит, камень в нижней части мочеточника – и вот-вот выпадет.

– Горячая вода спазм хорошо снимает.

– Так, может, просто пропариться в бане? Пойдем, попаришь по-соседски.

– Что, я?

Молодуха стояла, улыбалась, не вмешиваясь в разговор. Таня от такого предложения опешила. Она вспомнила, что каким-то внутренним чутьем (зачем – ответить не могла) кинула купальник в сумку, когда собиралась, – на всякий случай, позагорать.

Только после обеда она вернулась в дом к бабе Тане. Уставшая, но довольная. После баньки и горячей бочки Петр с блаженной улыбкой вышел к дочке и Тане и выложил на овальный стол коричневый камушек размером с небольшую горошину.

– Вот он, зараза! Мучитель мой!

Почечная колика при мочекаменной болезни очень мучительна. Если камень крупный, то вариант, описанный в рассказе, как правило, не проходит. Через мочеточник может проползти только небольшой камушек диаметром до 6 мм. Часто он, начав движение из лоханки, вызывает несколько приступов. Первый, когда камень перекрывает выход мочи и приводит к расширению лоханки почки – гидронефрозу. Это состояние сопровождается сильнейшей болью, тошнотой, рвотой, резями при мочеиспускании, но сам характер боли указывает на то, что камень еще высоко стоит. Спуск по мочеточнику – новые приступы, и, что очень характерно для локализации в нижней трети мочеточника, – это частые позывы к мочеиспусканию и усиление боли «на последних каплях». Это связано с тем, что сокращение мочевого пузыря невольно заставляет шевелиться и стенки мочеточника у самого устья.

Сам по себе этот симптом (при невозможности сделать УЗИ или рентген) благоприятен, ибо намекает, что камень сумел пройти весь мочеточник до самого устья, а значит, его диаметр не больше 6 мм.

В рассказе описаны самые простые и довольно эффективные способы снятия боли и спазма.

Прежде всего нужно вводить обезболивающие: баралгин – 1 ампула содержит 2,5 грамма анальгина, подходят аналоги: спазмалин, триган, максиган, баралгетас или 2 ампулы 50-процентного анальгина, можно внутрь до 5 таблеток анальгина по 0,5 г.

Спазмолитики (но-шпа, дротаверин) по 80 или 1 60 мг хватает на 4–6 часов. То есть до 320 мг в сутки.

Платифиллин или атропин – учетные препараты, и вряд ли они окажутся под рукой, но если так случится, то 2 ампулы в сутки внутримышечно (по 1 ампуле на 1 2 часов) допустимо.

А вот применение новокаина – оригинальное и не очень удачное решение. Новокаин распадается в крови, а выводится с мочой частично, и только если вводится капельно или струйно внутривенно.

Нельзя забывать и о противовоспалительных антибактериальных препаратах – уросептиках. Наиболее популярные и безвредные – 5–НОК (нитроксолин) и бисептол (котримоксазол).

Антибиотики лучше пусть назначает врач-уролог, если они действительно будут нужны, как и специальные, растворяющие камни лекарства. Важно помнить, что любое лекарство может оказаться аллергеном и перед их применением нужно спрашивать больного, нет ли у него аллергии на препараты.

Горячая ванна (не грелка) в сочетании с обезболивающими и спазмолитиками позволит расслабить мочеточник и даже вывести камень. Правда, уже из пузыря он может выйти не сразу, а спустя много дней. В рассказе это было литературное допущение.

Рис. 7. Определение симптома почечной колики

Дело в том, что почечная колика вызвана не только травмой мочеточника камнем, но и гидронефрозом почки, то есть переполнением и перерастяжением мочой из-за закупорки мочеточника. А при этом обязательно развивается пиелонефрит, в некоторых случаях гнойный пиелит (воспаление лоханки почки). Это воспаление может перейти в сепсис и привести к гибели больного.

Вызывая бригаду скорой, необходимо использовать повод «БОЛИ В ЖИВОТЕ». Это не будет уклонением от истины. Потому что обычно боль сперва начинается именно в животе, часто имитируя аппендицит, панкреатит, обострение язвенной болезни двенадцатиперстной кишки, сопровождается рвотой.

Проводить лечение самостоятельно и пытаться снять приступ почечной колики можно только у «опытных» больных, «со стажем», уже понимающих все нюансы заболевания и обострения. Но если есть возможность, необходимо как можно скорее проконсультироваться у уролога и сделать УЗИ почек. Ведь диаметр камня – его размер – можно определить с помощью рентгеновского снимка или УЗИ – он может быть больше 6–7 мм. А такие нужно дробить или удалять. При блоке почки необходимо ставить специальный стент в мочеточник, это можно сделать только в стационаре.

Ерофеев вышел в ночь, а Таня работала с утра. В восемь вечера заканчивалось ее дежурство.

Ерофеев помахал перед ее носом картой:

– Домой хочешь? Собирайся. Вызов на соседнюю улицу.

– Я мигом! – Таня подхватилась и побежала в фельдшерскую – переодеваться. Снять халатик, надеть ветровку – пять секунд, скинуть кроссовки, надеть туфельки – еще пять. Посмотрела на лежащий на кресле белый халат – пора стирать! Свернула и сунула его в пакет.

Уже в машине, словно на автомате, спросила:

– А что дали?

– Мужчина, сорок, травма руки, кровотечение, – ответил Ерофеев.

– Обычно же такое в травмпункт отправляют, – с сомнением в голосе сказала Таня. – Сколько мы таких забирали с переломами?

– Я сам не пойму, – сказал Саша, – но, надо полагать, как-то сумели настоять на приеме. – Он привычно добавил: – Приедем – увидим. Что гадать-то?

– Можно я с тобой пойду? – зачем-то спросила Таня.

– А нужно ли? Я и один справлюсь. Если хочешь, конечно, пойдем – пара рук лишней не будет, – сдался Ерофеев. А Тане почему-то стало радостно: она весь день проработала на другой бригаде с другими медиками и как-то устала от бестолковости дежурства, а тут хоть один вызовочек, но вместе с Сашей.

Когда приехали по адресу и Ерофеев открыл салон, она выскочила из машины, натягивая халат прямо поверх ветровки, забрала у фельдшера карту. И важно пошла рядом.

Ерофеев сдержал улыбку. Рвение студентки ему импонировало, только бы это не оказалось азартом стажировки, который довольно быстро сменяется псевдопрофессионализмом и безразличием к больным.

Войдя в квартиру, они поняли, почему диспетчер не посоветовал пациенту идти в травмпункт. И пока Ерофеев оказывал первую помощь, Таня расспрашивала родственников и близких пострадавшего. В конце концов, у нее сложилась такая вот картина событий:

В доме было всего три человека: двое мужчин и одна женщина. Это были муж, жена и старинный приятель мужа. Все они вечером буднего дня после работы пришли в квартиру супругов, чтобы отметить очень узким кругом день рождения мужа – сорок лет.

Им уже было не раз сказано всеми друзьями, что сорок лет не отмечают, что потом, в сорок один год, можно будет собрать большую компанию, а вот сорок надо как бы не заметить.

И все равно, день рождения – это семейный праздник, поэтому решили сузить этот круг до минимума и посидеть часик-другой, выпить сухенького винца, закусить заранее приготовленным салатом и выпить чаю с тортом, тихонько при этом поздравив именинника. Вполголоса.

Они посидели, разлили по бокалам красное французское вино, заранее припасенное «Бордо» какого-то особенного года урожая… со слов друга, довольно дорогое (полторы сотни долларов за бутылку), произнесли традиционные слова, закусили и поужинали салатом, и жена собрала грязную посуду и пошла на кухню готовить чай и резать торт, а муж взял в левую руку хрустальную салатницу и, торжественно пританцовывая, понес ее следом, тоже на кухню, дабы убрать со стола.

Подойдя к закрытой кухонной двери, он через матовое стекло видел призрачный силуэт жены, но не подозревал, что идет она спиной и что, так как дверь открывается наружу (в коридор), она, держа в руках поднос с чашками, чайником и блюдом с тортом, просто толкнет дверь бедром.

С какой силой обычно толкает попа дверь? Видимо, с достаточной, чтоб засветить по салатнику и расколоть его. Острый как бритва кусок хрусталя пролетел через левое предплечье мужа и попутно рассек его до кости, при этом перехватив и вену, и артерию, и нерв.

Друг услыхал грохот, визг жены, выбежал из комнаты и увидел бледного улыбающегося мужа, безумные глаза его супруги и фонтан алой крови, который орошал соседнюю стенку коридора.

Другу хватило самообладания, он выдернул из брюк ремень и, наложив его выше раны, но пониже локтя, туго-натуго перемотал руку и, сдернув с плеча жены полотенце, перевязал им рану.

Муж при этом ободряюще говорил жене, что пророчество сбылось, что все в порядке, что на нем все заживает быстрее, чем на собаке, и сейчас они пойдут в травмпункт, до которого рукой подать, и уже завтра всем будет смешно. Не надо бояться.

Жена, конечно, его слушала, плакала. А друг вызывал скорую, шепотом о чем-то общаясь с диспетчером. Как потом рассказал приятель семейной пары, он объяснил, что рана очень глубокая, что кровотечение артериальное и что он наложил жгут.

Ерофеев, пока Таня все это выясняла, распускал полотенце, чтобы осмотреть рану, и, когда он уже почти снял пропитанную кровью материю, пострадавший побледнел, закатил глаза и рухнул на диван. А из-под полотенца потекла красная струйка. Вот тут Саша не сдержался и коротким «черт!» выразил все эмоциональное состояние.

Конечно, кровотечение благодаря жгуту ослабело, но не прекратилось. Фельдшер выдернул из ящика резиновый кровоостанавливающий жгут с турникетом и быстро накрутил его поверх плеча. Струйка замерла. Ерофеев, уже в перчатках, салфеткой промокнул рану, осмотрел повреждение.

– Татьяна! Бегом, две капельницы, пакеты с ТЭКом и физраствор, водитель пусть приготовит носилки. – Стажерка подхватилась и побежала вниз. А Ерофеев уложил раненого без подушки и подсунул под ноги все валики с дивана. Он повернулся к женщине, оценивая ее адекватность: вроде ничего – вменяема. – Пожалуйста, сделайте большую кружку теплого сладкого чая. С пол-литра, и шесть ложек сахара.

– Покрепче? – уточнила жена, оглядываясь на бледного как полотно мужа.

– Нет, не слишком – одной чайной ложки заварки хватит. Главное, не кипяток, а так, чтоб он пить мог.

Муж тем временем приоткрыл один глаз и пошутил:

– Коньячку добавь чуть-чуть.

Друг мужа, к которому вернулся измазанный кровью брючный ремень, улыбнулся и спросил:

– А коньяк серьезно можно?

– Серьезно можно, чайную ложку, – ответил Ерофеев. – Сейчас вы лежа выпьете чай, потом я в правую руку вам поставлю катетер, и мы наладим капельницу, а потом поедем в больницу.

При слове «больница» муж немного загрустил, а друг кивнул.

– Это правильно – там артерия задета! Поезжайте обязательно!

– Говорили мне сорок лет не отмечать! – сокрушенно покачал головой муж. – Вот я дурень… Верная примета.

Пока муж пил чай, а Таня собирала капельницу, Ерофеев приготовил все для постановки катетера в локтевую вену.

– Что понадобится для больницы? – спросила жена.

– Паспорт, полис, тренировочный костюм и тапки.

– А его надолго положат? – спросил друг. – Ему надо по работе решить кое-какие дела.

– В больнице скажут. Я не знаю, это травматологи решат. Возможно, с недельку придется побыть. Там нерв задет лучевой – большой палец не работает и указательный. Нужно сшить нерв. Потом восстановление. Я не думаю, что сразу отправят домой. – Ерофеев над большой миской выжал полотенце. – Тут еще и кровопотеря не меньше литра.

– Я ведь ему жгут наложил, – гордо сказал друг, намекая: «Я вот не растерялся!»

Ерофеев промолчал. Он не хотел расстраивать друга пострадавшего. И тот, может быть, и не узнал бы никогда, что неправильно наложил жгут, что литр крови убежал в полотенце именно из-за этого, но Таня подошла с капельницей к Ерофееву и, слегка набычившись, спросила:

– А разве ниже локтевого сгиба можно накладывать жгут? Это же ошибка!

Ерофеев кивнул. Он в этот момент ставил катетер и заклеивал его пластырем.

– Да, – сказал он, – кровоостанавливающий жгут при артериальном кровотечении накладывается на часть руки или ноги с одной костью. То есть или на плечо, или на бедро. Ты все правильно помнишь.

Друг пострадавшего покраснел, развел руками.

– Не расстраивайтесь, – добавил Ерофеев, – теперь будете знать. Главное, что вы не растерялись. Это намного важнее. И кровотечение вы хоть и не остановили полностью, но здорово его притормозили.

Таня держала пакет с гидроксиэтилкрахмалом над раненым. Тот держал на весу раненую руку и наблюдал, как Ерофеев ловко бинтует ему левое предплечье.

– Теперь жгут можно снять? – спросил он, глядя на снежно-белый бинт.

– Нет, – ответил Ерофеев. – Нельзя. У нас есть еще минут тридцать, надо скорее ехать.

– А почему? – не поняла жена. Она уже держала в руке паспорт и страховой полис.

– Потому что, если ему не сошьют артерию, он может потерять левую кисть – совсем. Таня, померяй давление, пожалуйста.

Через три минуты та отрапортовала:

– Сто тридцать на семьдесят.

Ерофеев тут же сказал ей:

– Вот и отлично, пока ГЭК закроем, беги домой, а водителю скажи, чтоб пришел с волокушей, мы отнесем пострадавшего в машину.

– Да не надо! – Муж начал садиться на диване. – Я в порядке, сам дойду! – Однако через минуту побелел и покрылся потом. – Чего-то голова кружится.

– Давайте без самодеятельности, – сказал Ерофеев. – Делайте, что вам говорят, и все будет в порядке, на самом деле.

Через сутки Таня вышла на очередное дежурство и встретилась с Ерофеевым. У него начинались обычные сутки. Днем – один, на ночной бригаде – с врачом. Стажерка подошла к фельдшеру и спросила:

– А как тот мужчина? С рукой? Все нормально?

– Да, – ответил Ерофеев, заполняя журналы учета имущества бригады, – его сразу взяли в операционную. А ты запомнила, как правильно накладывать артериальный жгут?

– Я знала, – ответила Таня немного с вызовом. – Вроде бы не такая уж я и глупая! Надо еще время наложения отмечать!

Ерофеев чуть улыбнулся. Ну, ничего смена растет.

Резаная рана конечности – глубокая, с повреждением артерии – независимо от того, на руке или ноге, голени или предплечье, считается тяжелой травмой, требующей неотложной хирургической операции. Первая помощь – наложение артериального жгута на бедро или плечо. Как верно заметила стажерка, жгут на участок конечности с двумя костями не накладывается – только на плечо или бедро. Связано это с анатомической особенностью сосудистой системы: в голени и предплечье артерии и нервы проходят между двумя костями, поэтому жгутом их полноценно не пережать (рис. 8).

В рассказе не говорится, как остановить артериальное кровотечение на шее (из сонной артерии) или в паху. А это важная тема.

Сонная артерия прижимается твердым валиком и туго прибинтовывается через противоположную подмышку (рис. 9).

Рис. 8. Так накладывается артериальный жгут (на руку или ногу) с последующим закрытием раны асептической марлевой повязкой

Рис. 9. Остановка крови при ранении подмышечной и сонной артерии

При ранении в паху – если рана небольшая и есть надежда, что пострадавший не истечет кровью в первые 3–5 минут, – необходимо наложить тугой валик и жгут через пах и пояс. При этом следует обеспечить максимальный покой (лежачее положение на щите) и максимально быстро доставить пациента в хирургию и сшить раненые артерии.

Для поддержания объема жидкости и крови в организме нужно давать теплую сладко-соленую воду в большом объеме – 2–3 литра, если человек в сознании и может пить маленькими глотками (иначе будет рвота). Прижатие артерий останавливает кровотечение на время транспортировки (рис. 10).

Рис. 10. Остановка артериальных кровотечений методом прижатия

Стажерам, как и обычным сотрудникам подстанции – фельдшерам и врачам, – положено посещать утренние конференции. Это обычные планерки-пятиминутки, сохранившие свое название от подобных утренних совещаний в отделениях больниц. Так же, как и медработники на совещаниях в отделениях, где докладывали о поступивших, пролеченных и прооперированных, о чем-то необычном, интересном или непонятном, бригады скорой помощи, сдавая смену, отчитывались о выполненных вызовах. Сколько их было, что произошло интересного, с чем необычным пришлось столкнуться.

Таня пришла в конференц-зал и устроилась в заднем ряду, немного выделяясь белым халатом среди синих спецовок. Старший врач Виктор Васильевич Сомов на предложение заведующего сообщить нечто важное, поднялся и сказал:

– Значит, так. Я обращаюсь в основном к фельдшерскому составу. Послушайте меня! – Он чуть повысил голос, чтоб перекрыть шебуршание и бормотание сотрудников. – Вчера на совещании старших врачей зачитали сводку по неотложным случаям, связанным с отравлением грибами. В Ростовской, Тульской, Воронежской и Липецкой областях уже зафиксировано несколько эпизодов отравления бледной поганкой, панцирным мухомором и прочими грибами из числа ложных. Вероятно, что будут отравления и в Московской и Калужской…

У меня в кабинете есть учебник токсикологии, предлагаю зайти и ознакомиться, как с характерными симптомами, так и с первой помощью при отравлении, как в первые часы, так и на вторые сутки, ибо на третьи помощь уже оказывать поздно. Отведавший бледной поганки в вареном или жареном виде имеет время – несколько дней – только на составление завещания. – Он строго нахмурил брови на сдержанное хихиканье. – Это не смешно. Спасти удается не больше десяти процентов из обожравшихся ядовитыми грибами. Даже тот факт, что вы доставляете их в центр отравлений, не дает полной гарантии на спасение. В лучшем случае это не очень мучительное умирание.

Я напоминаю, среди грибов, которые растут в Московской и окружающих ее областях, немало смертельно ядовитых. Весной травились строчками. Летом ядовитых грибов намного больше. Например, среди них есть очень коварный грибок – оранжево-красный паутинник. По внешнему виду немного похож на рыжик, однако только похож – опытный грибник его не возьмет, а вот неопытный может. Отличает этот гриб бледный рисунок паутины на шляпке и у основания ножки, который тот же неопытный грибник принимает за характерные круги у рыжика, а ножку обычно отрезает и не рассматривает. Если взять сразу два гриба – рыжик и паутинник, – их легко различить. Чем опасно отравление этим грибом? В нем содержится очень опасный токсин, который приводит к поражению почек в течение пяти или пятнадцати дней после отравления. Клиника острого гломерулонефрита и почечной недостаточности. А есть грибы с нейротоксинами, вызывающими клинику инсульта. Но весьма необычного. Парализует руку с одной стороны, а ногу – с другой… Это я как вариант необычности привел, чтоб вы понимали. Возраст не соответствует, анамнез. Понимаете? Обязательно выясняйте про употребление грибов! Вот. Чтобы понять, инсульт ли это или действие грибных токсинов, нужно хорошо знать неврологическую диагностику. – Сомов достал из кармана блестящий молоточек. – Желающим выдам эти приборы под расписку. Изучите их и почитайте как ими пользоваться. Врачам знать неврологию обязательно, фельдшерам – желательно. На этом все.

Вот в этом весь Сомов. Рассказал, попугал, потребовал – и распустил. Таня пошла за ним следом, хотелось краем глаза поглядеть токсикологию. Она не грибник. И хотя ее папа – большой любитель собирать грибы, он привозил их обычно уже готовыми, в банках, из командировок на Север, в нефтяные районы, куда его регулярно посылали по службе.

Таня знала всего несколько видов грибов: лисички, белые, подосиновики и грузди. Больше всего ей нравились лисички, потому что рыжие и веселые, а еще грузди – потому что вкусные и хрустят. Папа говорил, что груздь – царский гриб! Белые, подосиновики, тоже знала. А к сморчкам относилась всегда настороженно.

Про рыжики Таня только слышала, но не видела их ни разу. После сомовского выступления она подумала, что теперь точно не будет есть грибы. Может быть, кроме тех, что привезет папа из командировки в Сибирь.

У диспетчерской Таню встретил Ерофеев.

– Далеко направилась?

– К старшему врачу.

– Он позвал?

– Нет, хочу токсикологию посмотреть. Он сказал, что уже есть случаи отравления грибами.

– А, да, я слышал, по телику сообщали, – сказал Ерофеев. – Потом почитаешь, у нас вызов.

– Что дали?

Таня уже без смущения общалась с сотрудниками подстанции. Прошло то состояние, когда она краснела по любому поводу, отступили стеснительность и страх. Особенного куража еще не было, но с людьми наладились нормальные отношения. Правда, далеко не всем нравились маленькие девушки. Немало было и таких, кто откровенно недоумевал: «Зачем тебе скорая? Тяжелая, грязная работа не для таких субтильных девочек. Иди в больницу или поликлинику. Тут тебе не место».

Поэтому Таня не распространялась насчет своего желания непременно пойти работать на скорую. Она упорно приходила на каждое определенное графиком дежурство, хотя многие ее одногруппницы уже подписали дневники и забыли, что практика-то еще не закончилась.

Таня через день появлялась на подстанции без пятнадцати восемь и ждала у диспетчерской, пока ее впишут к кому-нибудь одинокому в бригаду. Бывало, что ей прямым текстом предлагали идти домой. Не то чтоб всем нравились стажеры, но уже как-то определились: кто делился знаниями и опытом, а кому-то этим заниматься было лень, и тогда стажер становился этаким придатком – переносчиком ящика и заполнителем карточки.

Бывало, что Таня собирала вещички и ехала по своим делам, пообещав себе непременно выйти на следующий день.

Появление Ерофеева после отлучки и ее поездки в деревню Таню очень обрадовало. А особенно то, что он уже говорил с ней как с равной, как напарник, и тот факт, что она поедет на вызов с ним, расценивался, как само собой разумеющийся.

– Дали, как обычно: «болит живот» у мужчины тридцати лет. Ты у меня сегодня будешь за доктора.

Таня улыбнулась. Ерофеев это называл ролевыми играми, однако, не вкладывая в понятие ни малейшей частички пошлости. По сути, так оно и было – стажерка играла роль врача в бригаде скорой.

И совершенно не важно, что она всего лишь фельдшер. Это не важно ни самому фельдшеру, ни больному, потому что в бригаде роли делятся на старшего и помощника, а бывает, что старший по бригаде зовет помощника – и они вдвоем ломают голову над диагностической и тактической задачами.

Это для больного и его родных приезжает врач, вот и надо поддерживать это впечатление.

Ерофеев, правда, в таких случаях повторял: «Если не знаешь, что делать, прочитай инструкцию». В ролевой игре на вызове очень важно было соблюдать все правила: осматривать, расспрашивать, принимать решение, а самое главное и самое сложное – не дать больному и родственникам почувствовать, что стажер – это стажер.

Ерофеев же во время таких упражнений прикидывался туповатым санитаром и разве что в носу не ковырял…

Заканчивалась третья неделя практики, а Таня делала записи уже во второй общей тетради с интересными случаями. Ерофеев еще на первом дежурстве посоветовал ей запоминать адреса, имена и фамилии, а потом, вечером, записывать все, что запомнила. Тренировать память.

Она удивлялась его способности цитировать фрагменты из «Реестра лекарственных средств РФ», но бывали случаи, когда, столкнувшись с новым названием препарата, Ерофеев доставал из внутреннего кармана планшет и вытягивал информацию о «неизвестном зелье», которое на поверку оказывалось старым – только дженериком, – давно разработанным лекарством со свободным патентом. Ерофеев запоминал химические непатентованные названия и все аналоги.

У мужчин тоже иногда болит живот. И хотя болезненные ощущения чаще посещают женщин в силу их физиологии, схожие неприятности бывают и в мужских животах.

Таня повесила фонендоскоп на шею, в нагрудный кармашек положила неврологический молоток и маленький фонарь, которым американские врачи обожают светить в глаза в надежде увидеть там что-то особенное. В один карман сунула тонометр, в другой – глюкометр и пожалела, что нет зеркальца на лоб, как у ЛОР-врачей. Тогда уж точно никаких сомнений – врач приехал, специалист по животам.

Живот болел, и в этом не было сомнений. Таня осматривала немного рыхловатого парня, который все норовил, вопреки своей болезни, заглянуть ей в декольте, ощупывала ему живот, изучала симптомы раздражения брюшины, и все ее выводы сходились к тому, что воспален аппендикс. Боль определялась справа внизу живота, но то была какая-то неубедительная боль. И вдруг Таня вспомнила:

– А что вы ели?

– Когда? Вчера? – Парень чуть повернулся на правый бок. – Так удобнее. Да ничего я не ел такого.

– Какого такого? Что вы имеете в виду под «таким»?

– Ни колбасы, ни сала, ничего острого, или соленого, или копченого, – перечислил больной. – Суши ел. Сашими, роллы. А нет. Это было… черт. Сейчас вспомню. Грибы шиитаке были в ресторане. Но там все свежее.

Таня посмотрела краем глаза на Ерофеева – тот высунул кончик языка и пытался что-то на нем увидеть. Саша дурачился. «Он мне не подскажет, – подумала она. – Что же еще посмотреть?» Ерофеев все «рассматривал» язык. И до Тани дошло:

– Язык покажите!

Больной показал язык, а Ерофеев принялся чесать свой пальцем. Таня решилась и тоже потрогала язык больного пальцем – тот был сух. Ерофеев сунул руку под мышку и держал так ее, рассматривая люстру на потолке. Таня полезла в ящик, достала термометр и протянула больному:

– Меряйте температуру! Рвоты или тошноты не было?

– Было, – сказал парень, засунув градусник под мышку. – Я проснулся оттого, что тошнило. Вчера мы немного выпили, ну совсем чуть-чуть, граммов пятьдесят – сто коньяка, и я не пьяным лег спать. Когда приехал, часа три еще сидел в интернете, потом отправился на боковую, а утром проснулся от тошноты, хотел вызвать рвоту – думал, отравился или что. Не идет. Давился, давился, да все без толку. Да меня и сейчас поташнивает, нехорошо и трусит.

– Что делает?

– Трусит… – Парень потряс руками. – Морозит… Не знаю, как еще сказать.

– Знобит? – подсказала Таня.

– Да, что-то вроде, но не так, как при гриппе, а как-то изнутри.

Таня снова оглянулась на Ерофеева, но тот изучал ногти на руках. Она уже подумала, что ей тоже надо осмотреть пальцы у больного, но Ерофеев вдруг перевернул руку ладонью вверх.

– Повернитесь на левый бок, – сказала «доктор» больному.

Парень послушно повернулся и закряхтел:

– Не могу, тянет. Больно.

Таня забрала термометр – на нем значилось тридцать семь и семь, а Ерофеев почесал себе живот через рубашку. И она вспомнила один симптом, который показывали Саша и Сомов. Девушка не помнила, как он назывался по автору, но скомандовала:

– Лягте на спину.

Парень выполнил приказ, а Таня натянула над животом футболку так, чтобы ткань чуть касалась кожи, и быстро сверху вниз несколько раз провела пальцами по животу: слева и справа.

– Ой, – крикнул парень, – больно!

– Справа? – уточнила Таня и хотела еще раз повторить, но больной поймал ее за руку.

– Не надо. Как будто током пробивает и теперь ноет.

Ерофеев изобразил лицом: «Еще что-то неясно?»

Таня убрала все приборы в ящик. Поджала губы, сделала самое серьезное выражение лица и сказала:

– У вас острый аппендицит. Нужно срочно ехать в больницу. Собирайтесь!

Она ждала нытья: «Да не надо, а может быть, пройдет? Давайте подождем? Сделайте мне укольчик», – однако парень задал только один вопрос:

– Это точно?

Он смотрел ей в глаза. И она не дрогнула, не отвела взгляд, а сказала очень серьезно и уверенно:

– На сто процентов, все симптомы и температура. Да вы сами видите. У меня нет сомнений.

– У меня тоже, – сказал Ерофеев, придурковато улыбнувшись. – Доктор, она знаить точно… Мне, кароче, эта… че, звонить, место просить?

Таня сжала губы, чтобы не рассмеяться, и сказала вот так, не разжимая их:

– Да, пожалуйста, позвоните и запросите место для мужчины с острым аппендицитом.

Ерофеев извлек коммуникатор и принялся дозваниваться.

Таня поняла: у Саши отличное настроение, она все сделала правильно, нигде не ошиблась, и сейчас он просто дурачится, чтобы снять ее напряжение и волнение.

Парня отвезли в хирургию, там подтвердили диагноз, и не успела бригада уехать, как больного уже побрили, переодели и подняли в экстренную операционную.

В машине Ерофеев спросил у Тани:

– Ну что, продолжаем ролевые игры?

Она кивнула в знак согласия.

Весь день до шести вечера они осматривали больные животы, была одна больная спина – радикулит у жениха на свадьбе после того, как он вынес невесту из ЗАГСа на руках, и гипертоническая болезнь, когда пожилая женщина никак не могла снизить себе давление. Животы, животы.

Весной и летом часто случаются отравления грибами. Весной – строчками и сморчками, точнее, их токсином – гельвелловой кислотой, которая разрушает клетки крови – эритроциты. Летом – разными другими грибами из списка ядовитых. Симптомы отравления проявляются через 3–6 часов (тошнота, рвота, слабость, желтушность слизистых). Если грибы не были правильно подготовлены (отварены в подсоленной воде 20 минут), то меры по профилактике отравления надо принимать до наступления симптомов.

Основная общая мера первой помощи при ПОДОЗРЕНИИ на отравление грибами – это промывание желудка. И тут нельзя обойтись 1–2 литрами воды. Промывать нужно 3–5 литрами, с промежутками в час-два, и в это время принимать активированный уголь в объеме три – пять пачек на прием (30–50 таблеток). Даже если в промывной воде уже нет кусочков грибов, это не означает, что они не попали в кишечник (особенно если лечение начали спустя 2–3 часа после приема пищи), поэтому очень важно промывать желудок многократно, даже если он пуст. Зачем? Дело в том, что активированный уголь и вода забирают токсины из крови прямо через слизистую оболочку.

К более специфической профилактике и лечению отравления (до клинического проявления и на начальном этапе) относится применение солевых слабительных и полимеров: магнезии сульфата в порошке из расчета 1 столовая ложка на полстакана воды или 2 столовые ложки на стакан. После чего нужно выпить много минеральной воды без газа (1–2 литра). После дефекации процедуру можно повторить еще один-два раза. Кроме магнезии, отлично подходит глауберова соль (1 столовая ложка на полстакана воды), карловарская соль (до 10–15 таблеток) или гутталакс (весь флакон на пол-литра воды). Но наиболее эффективен препарат фортране – 1 пакет на литр воды (всего нужно выпить 4 пакетика друг за другом за 2 часа).

После такого ПРОМЫВАНИЯ КИШЕЧНИКА нужно снова выпить 50 таблеток активированного угля.

Спустя 2–3 часа после приема сорбента можно начинать пить (например, сладкий кисель), можно съесть несколько ложек сладкой овсяной каши без молока и масла. На следующий день необходимо начать прием поливитаминов. Кроме того, рекомендуется принять 1 десертную ложку растительного масла (в еде) и соблюдать диету № 1 (язвенного стола).

Если же время профилактики упущено и спустя 2–5 дней после употребления грибов появились симптомы отравления, то необходимо обращаться к врачам-токсикологам, готовиться к долгой борьбе за жизнь в реанимации, очищению крови, капельницам и молиться. Особенно это касается отравления бледной поганкой и оранжево-красным паутинником, ибо в этих грибах содержатся медленно действующие токсины, проникающие в клетки внутренних органов и разрушающие некоторые ферментные системы, что приводит к жировому переполнению тканей органов и их гибели. Патологоанатомы в таких случаях при вскрытии обнаруживают не печень и почки, а буквально куски жира весом в несколько килограммов.

Чего точно НЕЛЬЗЯ делать и в чем ошибка многих, кто опасается, что съел ядовитый гриб? Это, не промыв желудок, ВЫПИТЬ ВОДКИ ИЛИ МОЛОКА. Многие токсины спирторастворимы и жирорастворимы, а значит, прием этих веществ только усилит выделение ядов из кусочков грибов и ускорит их всасывание в кровь.

Симптомы отравления грибами (именно ядовитыми, а не консервами) отличаются типами ядов. Если молоканы и горчаки вызывают раздражение кишечника и понос, то с этим все более-менее ясно: два пальца в рот – и удалить содержимое желудка.

Мухоморы содержат мускарины, а значит, будут вызывать обильное слюнотечение и галлюцинации.

А вот грибы, содержащие аманитин и фаллоидин (бледная поганка, мухомор белый, мухомор вонючий, весёлка), медленно убьют – и тут симптомы, проявившись на 3–5-е сутки (тошнота, рвота, понос), настолько выразительны, что не вспомнить о грибах сможет только лишенный мозга анацэфал.

Оказание первой помощи при отравлении грибами, если симптомы уже проявились и со времени употребления прошло несколько часов, дает шанс на выживание, но абсолютной гарантии, что отравившийся выживет, нет.

В рассказе также поднята тема «острого живота» – острый аппендицит с проявлениями локального перитонита (который очень быстро перейдет в распространенный, если гнойное воспаление проплавит стенки аппендикса).

Часто тромбозу предшествует нарушение сердечного ритма (и его последующее восстановление), сильная физическая нагрузка (рывок штанги), то есть причины, способствующие отрыву кусочка тромба и закупорке кишечной артерии.

Главной ошибкой в таких случаях будет применение обезболивающих и тепла на живот. А также ожидание – «авось пройдет!». Все, что можно делать при острой нарастающей боли в животе (сопровождающейся повышением температуры), рвоте, – это холод (лед) на живот и немедленное обращение к медикам для госпитализации.

Мне известен случай, когда человека с аппендицитом несколько часов везли зимой через степь в город, и только пакет со льдом на животе уберег его от разрыва гнойного аппендикса, который разорвался прямо в лотке хирурга уже после удаления.

Если невозможно быстро доставить человека с явными симптомами аппендицита (глухая тайга, открытое море) и есть под рукой ЛЮБЫЕ антибиотики, их можно применять. Это притормозит развитие гнойного процесса.

Пить алкоголь не стоит. Он не подействует на воспаленный отросток, но снизит адекватную оценку ситуации и приведет к тому, что будет потеряно время.

Летняя практика подходила к концу. И хотя дел у Тани было немало, дежурства с Ерофеевым приносили особую радость.

Радость ощущения себя профессионалом. Еще не мастером, но уже человеком, многое понимающим в работе скорой помощи, в больных, болезнях, различных экстренных ситуациях.

Вернувшись из деревни, где ей пришлось самостоятельно помогать соседу бороться с приступом почечной колики и где она применила все, чему успел научить ее Ерофеев, Таня впервые осознала, что принимать решения и находить выход из, казалось бы, безвыходных ситуаций чертовски интересно и приятно.

В ней пробуждалось понимание, что она не бестолковый исполнитель наставлений врача, а сама может и диагностировать, и лечить. Это повысило самооценку. Но, к счастью, не прибавило самоуверенности. Приключения не прекращались.

В каждое дежурство происходило что-то необычное. Периодически они сражались с гипертонией, боролись с тяжелыми и не очень приступами бронхиальной астмы, однажды им даже пришлось обслуживать ребенка.

Татьяна не стеснялась спрашивать, если что было неясно, а Ерофеев не ленился объяснять и никогда не упрекал ее.

Иногда она ловила себя на мысли, что он при всей своей сухости, нарочитой дистанции и закрытости видит в ней не только глупую стажерку, но и просто девушку. Но Ерофеев никак этого не проявлял. Она спрашивала себя: а он ей нравится? Он старше ее лет на семь или восемь – это много. Он фельдшер, но о чем ни спроси, все знает, как врачи и даже больше.

Ей приходилось работать с врачами, когда ее смена не совпадала с ерофеевской, но те так просто и легко, как он, не объясняли. А он работает спокойно и, главное, как-то очень быстро. Он ни разу не замирал в недоумении. Что бы ни случилось, на все очень быстро находил решение.

Ерофеев невысок, но повыше Тани почти на полголовы, крепок, со светлыми волосами, с начинающейся ото лба лысинкой, светлыми усами, прикрывающими почти отсутствующую верхнюю губу (Таня разглядела там еле заметный шрам).

Глаза у Ерофеева светло-серые. И говорит он очень емко, коротко, не мямлит. Однажды она поймала себя на мысли, что стоять позади Ерофеева надежно. Спокойно. И вдруг захотелось, чтобы так всегда было. Он впереди, а она за его спиной. Ведь у него должен быть кто-то, на кого он может рассчитывать, кто поможет, подаст и поддержит. Эта мысль и напугала, и рассмешила одновременно.

Ерофеев зашел на кухню, глазами поискал среди других стажерок Танину темную гриву и махнул картой:

– Поехали!

Таня подхватилась. Выбралась из-за столика и пошла к нему. Каблук предательски скользнул по кафелю, и она со всего маха упала Ерофееву на грудь, невольно хватаясь за его шею и плечи. Девчонки дружно захохотали. Девушка смутилась, отпустила фельдшера и побежала в сумрачный коридор.

– Ты куда? – Ерофеев пошел следом. Таня хлопнула дверцей туалета. – Понятно. Чаю перепили.

– Только позвал, сразу обниматься! – хохотали девчонки. – Взял за руку, женись!

Таня намочила руки ледяной водой и приложила ладони к щекам, которые горели, как говорил папа, «хоть прикуривай». Однако вызов!

В машине она высунула голову в окошечко между кабиной и салоном.

– А что нам дали?

– Болит спина и живот, – сказал Ерофеев, – женщина, тридцать семь лет. Есть версии?

Таня пожала плечами.

– Почечная колика?

– Допустимо. А еще?

– Ну, не знаю. А что еще может быть, чтобы и спина, и живот?

– Может быть или спина, или живот, – сказал Ерофеев. – Совершенно не обязательно, что все сразу. Одна боль первична, вторая – отражение.

Таня задумалась. А Ерофеев добавил:

– Гадать бессмысленно. Мы предполагаем одно, а приедем – и будет такое, что никто предположить и не может.

Их встретил мужчина навеселе, радостно улыбнулся и широко распахнул дверь.

– Забирайте ее.

Ерофеев прошел мимо, не отреагировав на радостное разрешение. Таня следовала за ним. А нетрезвый мужчина протек мимо на кухню и вышел оттуда с початой бутылкой водки и тремя стопками. В комнате в кресле сидела огромная женщина, к ее ногам прижались две девочки лет трех, которые обхватили отечные ноги дамы ручками и молча смотрели на вошедших.

Взгляд Ерофеева был прикован к гороподобному животу женщины.

– Ребята! Давайте за третьего! Выпьем?!

Тане показалось, что время остановилось. Но на самом деле прошло пару секунд. Ерофеев поставил ящик, и она услышала, словно из пулемета, приказ Саши:

– Бегом за родпакетом! – Она подхватилась, а Ерофеев продолжил, повернувшись к мужчине: – Бутылку унеси! Поставь чайник! Давай простыни. – Уже пересекая входную дверь, она услышала: – Схватки частые?

Таня поняла, что эти вопросы и команды касались не ее, а мужчины и женщины…

Когда Таня ворвалась в квартиру с упаковкой род-пакета, то услышала, как Ерофеев звонит диспетчеру:

– Третьи роды! В ходу. Воды отошли. Ждем бригаду. Да, будем принимать! Срочные! Обменная карта есть! Прописана! Нет уж, пусть приедет!

Мужчина унес бутылку и сам находился на кухне. Кажется, он чуток отрезвел и понимал, что рожать жена будет дома. Вскоре он появился в дверном проеме комнаты.

– Это… ребята! А что делать-то?

Ерофеев, не выдавая бурлившей ярости, очень спокойно сказал:

– Заберите детей, займите их чем-нибудь, возьмите влажную тряпку и протрите везде пыль в комнате. Кровать разверните к окну. Цветы вынесите из комнаты. Простыни и пеленки положите на стол. А стол пододвиньте к окну. Приготовьте тазик в ванной. Если есть еще один, тоже приготовьте. Ковер сверните и уберите.

Мужчина бросился исполнять. Таня стояла с пакетом в руках.

– А мне что делать?

Ерофеев будто вспомнил о ней.

– Положи родпакет, померяй ей давление, все запиши. Проверь обменную карту – что там нашли на УЗИ?

Дав всем задания, Саша положил руку на живот женщины, глядя на часы.

– Схватки идут каждые десять секунд. Не успеем, по-любому.

– Куда не успеем? – спросила Таня.

– Отвезти. Третьи роды – это быстро. Переведи ее на кровать. Постели клеенку, чистую простыню. И жди меня.

– А ты куда? Мы ее не повезем?

– Не успеем. Третьи роды, это очень быстро. Принесу аппарат для наркоза на закиси, пусть подышит немного.

Таня поняла. Аппарат – АН–8 весит больше десяти килограммов. Ерофеев сам решил сходить. На бригады начали выдавать более современные АИНСП–01/15, но и старичков АН–8 списывать не торопились.

– Сколько времени прошло? – спросила Таня, когда Ерофеев принес аппарат и, развернув шланги, дал роженице дышать газовой смесью.

– Двенадцать минут, как мы вошли, – ответил Саша. Он повернулся к мужу. – Вас как зовут?

– Петя, – сказал трезвеющий муж. – Вы чего, ребята? Я думал, вы ее заберете. Это… воды только отошли, когда я звонил.

– А пил зачем? Для храбрости или от радости?

– Ну, стресс снять! Третий у меня! Первые две – девки. А этот – поскребыш, вроде как на УЗИ пипетку нашли – пацан!

Таня увидела, как заиграли желваки на скулах Ерофеева.

– Если ты сейчас еще раз выпьешь, я вызову полицию, и твоих девочек заберет служба опеки. Понял? – От его голоса у Тани мурашки по спине побежали. Она поняла – не шутит.

И тут женщина протяжно закричала.

– Что делать? – только успела спросить Таня.

– Стой слева от нее. Давай ей дышать. – Ерофеев протянул стажерке маску на гофровых трубках.

– Все?

– Все, только жди!

Она кивнула.

– Жалко, мы клизму сделать не успели и мочу спустить. Теперь уж как получится.

Мужчину сдуло в комнату, откуда слышался дружный рев детей.

Ерофеев ушел, тщательно помыл руки с мылом и высушил их. Надел перчатки и протер их спиртом. Тане казалось, что он двигается слишком медленно. Женщина дышала, тужилась, стонала. Ерофеев наклонился над ней и вдруг сказал:

– Давай! Давай! Идет.

Таня прижимала маску к лицу роженицы, и та утробно гудела в нее, отчего звук был приглушенным. Таня увидела, как вышла головка младенца. Руки Ерофеева приняли ее, еще секунда – плечики, и вот уже все тельце легло на пеленку. Ерофеев подсунул под ягодицы женщины приготовленное плоское блюдо. Роженица замолчала. Таня продолжала держать маску.

Ерофеев из родпакета достал шелк, ножницы, перевязал пуповину и между узлами пересек ее. Женщина что-то пробубнила из-под маски.

– Почему он молчит?

И в этот момент раздалось с нарастающей мощью: «Уаааа, уаааа». Ерофеев поднес ребенка к матери, держа его за тельце и одну ножку.

– Кто?

– Мальчик, – улыбаясь, сказала женщина. – Можно? – Она протянула руки.

– Подождите, – ответил Ерофеев.

Он чем-то занимался на столе. Таня услышала хлюпанье.

– Тань, принеси что-нибудь холодное!

Она сорвалась на кухню. В морозильнике нашла пакет с пельменями, замороженную курицу.

– Курица или пельмени?! – крикнула она.

– Курицу! – отозвался Ерофеев. – В пеленку заверни, – добавил он, увидев Таню с тушкой в руках.

– Куда ее?

– На живот, только пеленкой оберни.

Ерофеев отдал запеленатого младенца женщине, а сам склонился к чему-то темно-бурому на блюде, между ног у женщины.

– Послед родился. Померь женщине давление и приходи осматривать.

Таня перегнулась через плечо фельдшера, который внимательно осматривал темно-бордовое месиво с матовой пленкой и метровой извитой трубкой пуповины.

– Сто десять на семьдесят, пульс восемьдесят. А что тут?

– Маточная поверхность ровная, потерянных фрагментов нет. Обвития не было. Ребенок родился и закричал сразу. – Ерофеев будто диктовал. – Как оцениваешь крик по Апгар?

Таня припомнила, чему учили на акушерстве:

– На восемь-девять баллов минимум или все десять.

– Хорошо. Уродств и травм нет. Роды, конечно, быстрые, но для третьих – это нормально. Разрывов промежности я…

Тут хлопнула дверь, и в комнату вошла румяная акушерка.

– Кто тут у нас рожать собрался? Паспорт, обменная карта есть?

– Все тут есть, – улыбнулся Ерофеев, – еще и мальчик в нагрузку. Осмотрите как профессионал родовые пути на предмет разрывов!

Акушерка фыркнула.

Таня радостно улыбалась. Она обернулась на лежащую на кровати женщину с младенцем, и ей показалось, что этот угол комнаты светится. Необъяснимая радость наполнила все пространство. Хотелось и плакать, и смеяться. Акушерка деловито вполголоса о чем-то разговаривала с Ерофеевым. Он отвечал. Из комнаты выглянул мужчина, внизу дверной щели показались еще две головки – дочки.

– Ну, как у вас?

– Все нормально, – отозвалась с кровати женщина. – Вот он, Мишка наш.

– Женщина, собирайтесь, – сказала акушерка, – поедем в роддом.

– А может, не надо? – спросил муж. – Она ведь уже родила!

Ерофеев начал собирать оборудование. Женщина положила новорожденного и пошла к шкафу. Она взяла белье, повернулась к медикам:

– Пить хочется очень. Можно?

Муж сорвался на кухню.

Акушерка кивнула.

– Можно, стакан молока. – Она спросила у Ерофеева: – Что-нибудь вводили? Метил? Окситоцин?

Тот покачал головой.

– Только закисью давали дышать.

– А ребенок?

– Слизь отсосал изо рта и носа. Закапал альбуцид в глаза. Все.

– Молодец.

Акушерка с роженицей вышли к лифту. Следом двинулись и Ерофеев с Таней. За ними выскочил муж и счастливый отец.

– Эй, медики! А с курицей-то чего делать?

И все трое хором ответили:

– В суп ее!

В машине Таня молчала, но потом не выдержала:

– Я все понимаю. Вот они протянули, ведь раньше надо было вызывать?

Ерофеев кивнул.

– Ты вот так спокойно делал все. А если бы там было боковое или обвитие пуповины вокруг шеи?

Ерофеев помолчал, потом сказал:

– Пришлось бы работать тебе.

– Мне?! А почему?

– У тебя рука тоньше. Полезла бы поворот делать за плечико и петли б скидывала. – Ерофеев чуть улыбнулся. – Тут без вариантов.

Таню передернуло. Жуть!

– А курицу зачем?

– После рождения матка должна родить послед и остановить кровообращение. Холод спазмирует сосуды в матке. Главное, сразу после того, как ребенок выйдет, матку не трогать. Пуповину перетянули – все. Она, как насос, закачается венозной кровью и отойдет сама. Ни дергать за пуповину, ни мять матку – ничего нельзя. Как послед родится – холод на матку.

– Ты, наверное, много уже родов принял?

– Эти – первые, на дому.

Домашние роды набирают популярность. Откровенно говоря, ничего хорошего в этом нет, особенно если женщина не наблюдалась у гинеколога, не обследовалась. А значит, все, что обнаружится, станет неожиданностью. Но раз уж случилось, что доставить в роддом или приемное отделение больницы вовремя не удается (особенно это касается повторных родов), то нужно усвоить – лучше рожать дома, чем в дороге.

Для приема родов нужно следующее: стерильные ножницы, крепкая нитка (лучше шелковая), пеленки (чем больше, тем лучше), теплая вода, стерильное рафинированное растительное масло, пузырь со льдом. Пеленки нужно прогладить утюгом, масло – налить в баночку и прокипятить на водяной бане хотя бы 30 минут, остудить. Еще понадобится резиновая груша – спринцовка (ее надо прокипятить в воде 30 минут). Следует послать гонца в аптеку за альбуцидом (сульфацил натрия), и, если в доме спринцовочки нет, пусть и ее купит. Пока женщина не родила, но у нее уже начались схватки, ее стоит проклизмить. Пить ей не давать. Дело в том, что во время родов она может и обмочиться, и испражниться – и плод родится прямо во все это. Так что роженицу надо подготовить.

Если схватки только начались, а до медицины далеко, можно душ принять. Постель, где будут идти роды, необходимо застелить чистым бельем, прожаренным утюгом. Нужно обеспечить хорошее освещение.

Во время родов, если нет опыта, ничего не трогайте и не тяните плод за голову – оторвете. Когда голова вышла, можете помочь за плечико – под мышку пальцем зацепите и подтяните, левой рукой придерживая головку. За пуповину не дергайте. Если есть обвитие, осторожно скиньте петли, стараясь не тянуть за послед. Отступив на 15 см от животика новорожденного, накиньте одну петлю из нитки и туго перетяните, отступив еще через 4 см – накиньте вторую петлю. И ножницами пересеките пуповину. Очень важно, чтобы со стороны плаценты пуповина тоже была перевязана. Лед на живот кладите только после того, как родится послед!

Вообще после отсечения пуповины занимайтесь ребенком: отсосите слизь из носа, ушей и рта, убедитесь, что он жив, дышит и кричит. Обмойте его теплой водой, потом растительным маслом смажьте все складки, первородную смазку удаляйте не полностью. Если где-то останется – не страшно, она защищает кожу ребенка от инфекций.

Когда с новорожденным закончите, убедитесь, что послед вышел. При хорошем свете осмотрите внимательно маточную поверхность плаценты – она должна быть темно-бордовой, бугристой, глянцевой и не должна иметь повреждений. Если увидите, что кусочек оторван, значит, он остался в матке и это угроза тяжелейшего осложнения – акушерского кровотечения. Чтобы спасти мать, его нужно удалить вручную. Если к этому времени приедут медики – доверьте им. Если нет – придется самому. Для этого нужно погрузить руку в матку и ладонью нащупать оставшийся фрагмент, аккуратно подцепить его пальцем и отлущить от дна матки. Если это удалось – оставьте с холодом на животе.

Роженице дайте пить, лучше молоко. Содержащийся в нем кальций поспособствует остановке кровотечения.

Теперь, если есть возможность доставить мать и новорожденного в роддом, сделайте это как можно быстрее.

– У тебя когда кончается практика? – спросил Ерофеев, перегнувшись в салон через небольшое окошко в перегородке.

– Сегодня последний день, – ответила Таня, стараясь, чтобы ее слова прозвучали как можно равнодушнее. Но вздох, тихий, вырвался невольно.

Вопросы, которые стажерку мучили все годы учебы: нужно ли ей это? свяжет ли она свою жизнь с медициной? – наконец обрели ясность и ответ: «Да». Ей это интересно. Да. Она почувствовала привкус профессионализма. И немалую роль в этом сыграл Саша Ерофеев.

– Это летняя, – сказал Ерофеев, – а еще осенью будет госпрактика почти два месяца. Не кисни. Успеешь еще наработаться, тошнить станет от больных. От немытых стариков и загаженных квартир, где, вызывая скорую, никто не думает о свободном месте для работы. Ты чего сегодня опоздала?

Таня покраснела. Она действительно приехала на подстанцию к половине девятого. И бежала от метро до подстанции, сжимая кулачки и думая: «Только бы он никого не взял! Пусть уедет на первый вызов один. Я же не виновата, я не проспала».

Она действительно не проспала. В метро ей нужно было проехать две станции. И надо же, чтобы именно в ее вагоне свалился парень и забился в судорогах эпилептического припадка. Народ, до этого момента плотно прижимавшийся друг к другу, вдруг раздался, образовав небольшую «полянку», в центре которой извивался молодой человек. Таня услышала короткий крик и хрип. Почти сразу раздались голоса. Кто-то кричал: «Сообщите машинисту!» – кто-то переспрашивал: «А что сказать?» – «Припадок!» Таня пролезла к парню, рывком повернула его на бок. Кто-то орал:

– Окна откройте! Дайте свежий воздух! Человек умирает!

В руки Тане сунули нитроспрей – она вернула. Из памяти выскочила фраза Сомова: «Самое страшное в эпилепсии – это захлебнуться рвотой. Первым делом переверните человека лицом вниз!» Из-под парня потекло. Так, он обмочился – истинная эпилепсия. Припадок кончается. Скоро он очнется. Поезд подъехал к платформе. Доброхоты-мужики за руки и за ноги, за куртку вынесли пострадавшего в зал и положили на пол. Встречал вагон наряд полиции.

– Кто тут хулиганил? – спросил старший наряда.

– Никто! – ответила Таня, которую вынесли из вагона вместе с пострадавшим. – У него эпилепсия! Вызовите скорую!

Старший наряда связался по рации с отделением на станции. Доложил:

– Вызвали.

Таня хотела оставить пострадавшего на попечение полиции, но старший наряда вдруг потребовал:

– Останьтесь!

– Зачем? – удивилась Таня.

– Он сейчас придет в себя. Вы свидетель, – объяснил старший, – если что-нибудь пропало, мы ни при чем!

Пришлось сидеть рядом с парнем, который перестал биться и хрипеть. Он наконец открыл глаза, осмотрелся. Хотел подняться, но Таня попросила:

– Полежите. Не надо резко вставать.

Парень послушался. Опершись на локоть, смотрел на стену пустым взглядом. Наконец спросил:

– Это эпилепсия?

– Да, – сказала Таня. – У вас уже бывало такое?

– Давно, еще в детстве. – Парень ощупал карманы.

Полиция отошла от пострадавшего и осматривала платформу. Прошло еще несколько поездов. Людской поток обходил лежащего и Таню. Какая-то сварливая тетка бросила:

– Тащи своего хахаля домой! Чего развалился? С утра нажрутся! Пьянь!

К счастью, ничего не пропало. Таня, вспомнив, что это надо сделать, начала расспрашивать пострадавшего:

– Фамилия, имя, отчество, возраст, домашний адрес… телефон.

Спросила телефон родных и друзей. Все записывала в блокнотик. Полицейский махнул рукой кому-то. Таня поняла – бригада приехала. Однако мимо проехала моечная машина с желтыми мигалками. Синие формы с оранжевым ящиком показались на платформе, шли быстро, но не бежали. Женщина на моечной машине остановилась в ожидании, пока эпилептик отойдет или отползет – он мешал ей мыть платформу. Парень немигающим взглядом смотрел на желтые «крутилки» и вдруг снова захрипел и, откинувшись на спину, крепко долбанулся затылком о камень платформы. Начался новый приступ. Полицейские отскочили. Подбежали врачи скорой. Один раскрыл ящик, достал воздуховод, второй потянулся за тонометром. Таня поднатужилась и снова повернула парня на бок.

– Я давление хотел измерить! – сказал один из скоропомощников.

– Во время судорог это бессмысленно, – ответила Таня и крикнула машинистке-мойщице: – Выключите мигалку!

Мойщица поняла, что этот участок платформы ей пока не помыть, и объехала группу медиков-полицейских. Желтые маячки она не выключила, но, покрякав пассажирам, укатилась на дальний край платформы.

Медики посовещались, один убежал. Второй принялся совать тампон с нашатырем под нос эпилептику. Таня молча смотрела за этими манипуляциями, потом оторвала листок блокнота с данными парня.

– Вот, держите, это все о нем. У него это уже второй приступ за десять-пятнадцать минут, первый был в вагоне.

Скоропомощник, видимо фельдшер, удивленно взял бумажку.

– А кто он вам? Это ваш парень?

– Нет, – сказала Таня, – я сама сейчас практику прохожу, на другой подстанции. До сих пор эпилепсии в транспорте не видела. Я опаздываю!

Так вот она опоздала на последний день практики. Уже на подстанции, записавшись в бригаду к Ерофееву, она рассказала Саше о причине. Он молча выслушал ее сжатый рассказ. Потом спросил:

– Ты уловила закономерную причину развития приступа?

Она удивилась.

– В метро?

– Ну да. Первый приступ – в вагоне: стук колес на стыках рельсов и мелькание огоньков за окнами – это первый стимул к возбуждению судорог. Парень падает в вагоне. А потом мойка с мигалками подъехала, блики желтого света от стен. Ты ведь сообразила, что второй приступ у него спровоцирован этими мельканиями?

Таня согласилась.

– Есть еще одна причина, но она не всегда срабатывает. Хотя может оказаться основой формирования очага судорог в мозгу.

Таня посмотрела на Ерофеева вопросительно.

– Это гипероксигенация. Избыток кислорода в крови. Парень бежал, дышал, потом успокоился в вагоне, но приток кислорода сохранился – началось формирование очага. Вагон пошел, «тыг-дым»… в тоннеле лампочки… и хлоп, эпиприпадок! А потом и второй. Теперь представь себя на месте тех ребят, которые приехали на этот вызов. Что делать будешь?

– Эпилепсия у него в анамнезе, – сказала Таня, – он наверняка на учете невролога.

– Я даже думаю, его комиссовали по эпилепсии от армии, – вставил Ерофеев. – Но, если с детства припадков не было, а тут разом два, это можно расценить как обострение и даже как впервые выявленную эпилепсию. Но это все не главное. Такая высокая судорожная готовность может привести к развитию эпилептического статуса – затяжного приступа. А это угроза отека мозга – и смерть от вклинения ствола. Соображаешь?

Таня кивнула.

– Его обязательно надо отвезти в больницу. Никаких отказов никогда не бери. Бейся за госпитализацию. Если оставишь, а он захлебнется рвотой при следующем припадке или даст эпистатус, будешь объясняться.

– А как же приказ? – спросила Таня. – Он ведь разрешает оставлять. Актив в поликлинику или на неотложку.

– Не надо повторять глупости чиновников. Они за умерших не отвечают. Одно дело, если эпилепсия протекает в легкой форме, человек принимает лекарства. Он сам побежит к лечащему врачу после припадка. И совсем другое – неопытный больной, напуганный, напряженный, готовый сорваться в припадок в любую секунду. Чем лечить будешь?

Таня задумалась на минутку.

– Реланиум сделаю.

– И привезешь спящего человека в больницу. Ему дадут выспаться, подведут к двери и отвесят пинка, чтобы летел до больничных ворот. Реланиум делаешь в вену, если очевидно развитие судорожного синдрома. Лечи по-другому. Как?

– Магнезию в вену?

– Тепло, даже горячо! Это уберет судорожную составляющую, снизит внутричерепное давление, успокоит. Еще что-нибудь сделаешь?

– Мочегонное. – Таня вспомнила о новом препарате. – И конвулекс!

– Верно! Согласен. Вальпроевая кислота! А если как сегодня – у тебя ничего нет. Или ты у кого-то в гостях. Что можно предпринять?

– Я положу больного на бок, под голову что-нибудь мягкое, чтобы не разбил, можно, конечно, нашатырь дать нюхать. Но я не уверена.

– Портянку двухнедельную – эффекта будет больше. В целом все верно. И пока будешь ждать скорую, дай валокордину капель шестьдесят. Горсточку глицина. Валерианки. Это все уменьшит риск повторного развития судорог.

Пока не было вызова, Таня все записала себе в тетрадочку «Практика на скорой».

Потом они поехали на следующий вызов. А уже к вечеру, когда возвращались, закрякал Сашин телефон. Мужчина, сорок четыре года, температура, кашель, астма. Ерофеев заполнил карту и сказал Тане:

– Видякин!

– А это кто? – не поняла стажерка.

– Хороший человек, – улыбнулся криво Ерофеев, – только болен очень. И если вызвал, значит, ему действительно плохо.

Таня обратила внимание на это «действительно», потому что уже не раз встречалась с людьми, которые, вызывая скорую, говорили приехавшей бригаде: «Мне кажется, что как-то вот сердце неправильно работает!» Или как объясняла одна чудовищных размеров дама средних лет: «Я не вызываю, если звездочки в глазах белые, а вот когда уже черные – дело плохо, вызываю!» И если Саша сказал «действительно», значит, будет что-то серьезное.

Видякин – худющий дядька. Курильщик. Живет в двухкомнатной квартире, где мебели очень мало. Одна комната закрыта. Видякин объяснил Тане, задыхаясь:

– Это комната сына.

У Видякина приступ бронхиальной астмы. Он открыл окно, проветривая комнату. В руках ингалятор. Не выпускает. Ерофеев уже знает этого больного. Саша не задает ненужных вопросов, а, наоборот, объясняет Тане:

– Александр Иванович – астматик! У него хроническая обструктивная болезнь легких. А все начиналось лет десять назад? Да?

Видякин кивнул. Дышал он страшно: короткий вдох и длинный выдох со свистом.

– А еще он курильщик! Со стажем. Сколько лет курите?

– Тридцать, – одними губами ответил Видякин и потянулся за ингалятором.

Ерофеев крикнул:

– Отставить!

Больной дернулся.

– Сколько уже сделали ингаляций?

– Шесть, – также шепотом ответил Видякин.

– А максимальная норма – три в сутки! – Ерофеев отмерял пульмикорт и разводил его физраствором, пока Таня распутывала провод небулайзера. – Почему именно астмопент? У вас же есть наверняка симбикорт или беклазон?

– Кончились, – сипел Видякин, – не успел получить новые. А денег только на этот хватило.

Пока он дышал пульмикортом, Ерофеев выложил на стол ампулы с эуфиллином, дексаметазоном.

– Так много гормонов? – шепотом спросила Таня.

– У него синдром рикошета начался из-за передоза астмопента и вообще бета-адреномиметиков. У этих препаратов есть очень строгие ограничения. Если передозировать, они вместо расширения бронхов вызывают спазм. Александр Иванович! Вы же опытный уже астматик! Какого черта?

– Крышу сносит, – просипел Видякин более уверенным голосом, на секунду убрав небулайзер от лица, – так страшно.

– В больницу поедете? – Ерофеев дал Тане шприц с лекарством. – Справишься?

– Я по… – Она вспомнила, что ей говорил Саша про «попробую». – Постараюсь! – Вены у Видякина исколотые и скользкие.

– Поеду, – сказал астматик одними губами.

Ингаляция гормонами ему немного помогла, после введения эуфиллина с дексазоном он начал отхаркиваться. Саша приложил к спине больного не большую книгу и принялся бить по ней кулаком, довольно сильно. Видякин начал кашлять, Ерофеев сунул ему салфетку – и астматик послушно сплюнул на нее кусок мокроты. Так было еще несколько раз. Ерофеев передвигал книгу и долбил по ней нещадно, а Видякин сплевывал густую мокроту на салфетку.

Таня переборола брезгливость и посмотрела. Желтоватые, похожие на желатин кусочки цилиндрической формы.

– Желтая, – сказал фельдшер. – Горазды вы курить, тезка. Бросить не пробовали? В больнице не покурите. Бронхоскопию с промыванием уже делали?

– Да! Бросить не могу, – просипел астматик. Спазм в бронхах у него немного уменьшился, но совсем не прошел.

– У вас же сын, – сказал Саша, – вам парня надо вырастить.

Видякин ничего не сказал. Лишь пожал плечами.

Ерофеев запросил место, получил направление от диспетчера, и, нагрузившись оборудованием, все трое пошли в машину. И по неписаной традиции Таня начала пытать Сашу:

– А если нет никаких лекарств, чем можно было бы помочь?

– С настоящей астмой это сложно, – объяснял Ерофеев. – Там ведь множественные механизмы приступа. Сколько видов астмы ты знаешь?

Таня припомнила лекции по «внутренним болезням» – терапии.

– Ну, та, которая развивается после хронического бронхита или пневмонии, – инфекционно-аллергическая.

Ерофеев загнул палец.

– Еще чисто аллергическая на пыль, там, на пыльцу цветочную. Аллергическая?

– Атопическая, – поправил Ерофеев, – да. И еще?

– Аспириновая астма – это когда на аспирин и некоторые еще лекарства: анальгин, ибупрофен.

– Да, ее еще называют простагландиновой, потому что все эти препараты относятся к группе ингибиторов (подавителей) простагландин-синтетазы – фермента, который создает медиаторы воспаления – простагландины, – блеснул эрудицией Саша. – Ну, в целом да, все верно. Есть еще смешанная форма.

– Всего четыре?

– Ну да. Пятый – не астма в истинном смысле, но для нас важно не откуда астма берется, а что можно сделать. Есть еще вариант астмы – истерическая, или неврастеническая, это когда спазм в бронхах развивается без аллергии или инфекции – из-за стресса. Как ты понимаешь, первым делом выясняешь природу астмы и тяжесть приступа. Если нервный вариант – успокой, приступ пройдет. Если аллерген в воздухе – проветри помещение, можно увлажнить воздух. Развесь побольше мокрых пеленок, полотенец в комнате. Пыль на них осядет. Если есть противоаллергические лекарства (любые, от димедрола и супрастина до последних разработок: зиртек, эриус), дай. Только сперва убедись, что на них нет аллергии.

И еще есть метод – точечный массаж. Конечно, это не лекарства, но пока приедет бригада, можешь понажимать точки.

– Какие?

Ерофеев посмотрел на выпирающие ключицы Тани, тонкую шейку, поджал губы.

– Я тебе на подстанции покажу. Но главное, ты можешь встретиться с ситуацией, которую мы видели у Видякина, – улыбнулся на сочетание слов, – это передозировка противоастматическим ингалятором – бронхолитиком. Эти состояния снимаются только гормонами – в дыхалку и в вену. Понятно?

Таня кивнула. В который уже раз?

– Я еще хотела спросить, – сказала она, когда Ерофеев открыл ей боковую дверь и протянул руку. – Ты так хорошо знаешь этого Видякина. Откуда?

– Его вся подстанция знает. Уже десять лет. Это мутная история. Он живет вдвоем с сыном, мать их бросила. Что-то там случилось, я не знаю деталей, но десять лет назад Видякин перенес тяжеленное воспаление легких. Говорят, что ночь простоял под дождем – умолял ее вернуться. Не знаю. Может, и так. Но прописаны они вдвоем. Парень в интернате, приезжает домой на выходные, а отец – инвалид. Пока мальчишка был маленьким, им мать Александра Ивановича помогала – бабушка, но она умерла. Теперь Видякины, отец и сын, живут вдвоем на отцовскую пенсию и инвалидные деньги.

Ошеломленная этой историей стажерка пошла в комнату отдыха.

Астма – удушье. В старину, кроме бронхиальной астмы, ставили еще сердечную, но сам по себе термин отражает состояние нехватки воздуха. Бронхиальная астма – это когда воздух с трудом проходит через бронхиальное «древо». Причин тому может быть несколько: спазм бронхов – реакция на стресс, аллергию или воспаление. При спазме одышка приобретает весьма характерный вид: короткий вдох и длинный, в три-четыре раза по времени превышающий выдох.

Для снятия бронхоспазма применяются специальные бронхорасширяющие препараты – в таблетках, ампулах или в виде ингаляторов. Обобщенное название этой группы – бронхолитики. К ним относятся: эуфиллин, теопэк, эфедрин, астмопент. У всех этих препаратов есть побочные эффекты, есть строгие показания, поэтому применять их нужно только по назначению врача. Если бронхоспазм вызван аллергией, то резонно использование антигистаминных препаратов, а в тяжелых случаях – кортикостероидных гормонов.

Существуют комбинированные ингаляторы, в составе которых и бронхолитики, и гормоны.

Особенно важно соблюдать дозировку препаратов и не самовольничать, чтобы не возникало ситуации, подобной описанной в рассказе. Рикошет-синдром при передозировке бронхолитиков может привести к развитию крайне тяжелого состояния – бронхиального статуса, требующего реанимационной помощи: интубации трахеи, искусственной вентиляции легких и отмывания бронхов от обильной и очень вязкой мокроты. Если своевременно такую помощь не оказать, больной обычно умирает от асфиксии (удушья).

Рис. 11. Точки для массажа при астме

В новогоднюю ночь, как и первого января, ставят на дежурство тех, кто работает первый год, кто провинился в чем-то, на студентов, которые любой подработке рады, и тех, кто уже два года не выходил дежурить тридцать первого декабря на сутки. В общем, получается «сборная солянка» со всех смен.

Ерофеева поставили дежурить. Родители и Вика улетели в теплые страны на Новый год. Старшая сестра осталась готовиться к экзамены.

Таня долго маялась, выбирая: провести новогоднюю ночь в компании подружек или тайком пробраться на подстанцию к Саше в бригаду и поездить с ним на вызовы. Праздничная ночь – это же так таинственно, загадочно. Когда она намекнула Ерофееву, тот фыркнул: «Ничего загадочного, метут всех и в хвост, и в гриву, будто не Новый год, а непонятно что, и все, как один, под предлогом, что праздник, отказываются от госпитализации».

В училище у Тани заканчивалась зачетная сессия, на носу ГОСы. После выпускных экзаменов месяц принудительного отпуска – и работа. Она уже решила, куда пойдет, – конечно, на скорую, и, даст бог, на подстанцию, где работает Ерофеев. И если бог все-таки прислушивается к Таниным молитвам, то он не даст загнать ее в оперотдел распределять вызовы, а поможет попасть на линейную бригаду, потому что это и интересно, и зарплата неплохая.

Она не могла решить до последнего дня. Еще утром, проснувшись в темноте от писка будильника, она задумала: если кошка спит на коврике, прямо под ногами, на тапках, значит, к подружкам, если нет – будет доставать Ерофеева. Из-под пяток донеслось возмущенное мявканье. Значит, отдыхаем. Но что-то кольнуло слева в груди. Таня точно знала: это не сердце, как полагают не сведущие в медицине и анатомии люди, которые считают, что если колет в груди слева, то это обязательно сердце. А вот фигушки. Нет там сердца. Точнее, там его небольшой кусочек – верхушка. А если колет, то уж тем более не сердце. Таня рукой поискала тапки под кошкой, день только начался, мелькнула мысль: «Что загадывать? А девчонки звонить будут, сказать, что приду? Ну, скажу… Родители поехали на дачу… печку топить и живую елку во дворе наряжать, младшим двоюродным братьям и сестрам, даже Вике это может быть в радость… А я уже большая, не водить же хороводы с мелюзгой… На дачу съедутся родственники… А странная он личность – этот Ерофеев. Молчит, как партизан, о себе – слова не вытянешь, а про больных и болезни рассказывает – заслушаешься. И откуда столько всего знает?»

Стоя перед зеркалом в ванной, Таня принялась загибать пальцы, подсчитывая, сколько она всего узнала, когда работала с Сашей. Зубную щетку при этом она оставила во рту и, страшно шепелявя ею и брызгаясь зубной пастой, говорила:

– Внутривенно колю? Колю… Жевудок промывала? Да. Кавдиогвамму снимать умею через теве-фон, нос могу тампонировать, если квовотечение – но только спеведи.

«Заднюю тампонаду умеют врачи… Ерофеев наверняка умеет, – подумала с какой-то завистью, – умеет, но не делает – не положено».

– Раны шить умею? Немножко умею, если не очень глубокая… Во рту что-то мешается… – С удивлением обнаружила, что пальцев на руках уже не хватает, а из-за щеки торчит ручка зубной щетки. – Фу ты…

Дома, кроме кошки, никого. Декабрь выдался слякотный, теплый, почти такой же, как и в прошлом году. Только под Новый год чуток побаловал морозцем и снежку напорошил – порадовал, сжалился. Праздник все-таки.

Нужно съездить в училище, проставить зачеты… В учебной части оформить допуск к экзаменам… А потом еще по магазинам – для салата купить продуктов… и с девчонками договориться: кто что покупает, адрес узнать – куда ехать… И меньше всего отчего-то волновал вопрос: «А сколько мальчиков будет на новый год и какие они?»

Чем больше дел решалось в течение дня, тем больше Таню раздражало ощущение отсутствия праздника. А точнее, как однажды сказала мама Восьмого марта: «Праздника не чувствуется», зато, когда вечером пришел папа, который работал в праздничный день, сгреб всю семью и повел в ресторан, праздник почувствовался, особенно когда начали раздавать подарки.

Таня себя успокаивала: все еще впереди. И шампанское, и куранты, и хорошая компания, но тоскливое предчувствие давило в груди. Что не будет ей радостно в той шумной компании. И поэтому, когда вдруг мобильник взорвался звонком от Ерофеева, она чуть не завопила в трубку:

– Привет!

– Привет, – спокойно сказал Саша. – Как ты?

– С наступающим тебя Новым годом! – выпалила Таня.

– Спасибо, и тебя тоже. Так как ты?

Вопрос, на который надо или врать с фальшивой улыбкой, или отвечать честно, но тогда настроение испортится и у спрашивающего. Папа говорит: «Отвечай честно – если плохо, значит, плохо. В следующий раз не будут спрашивать».

Таня посопела носом и сказала букой:

– Праздника не чувствуется.

– Аналогично, – подтвердил Ерофеев. – Ты хочешь со мной поездить?

– А можно? – Внутри будто все зазвенело, и, чтобы не выдать радости, Таня спросила шепотом: – А кто сегодня за старшего?

– Напарница заболела, я один. Если составишь компанию, буду рад. Сомов разрешил, я спрашивал.

– До утра? – спросила Таня и подумала: «Сомов – золотой дядька, я с ним работала, он почти как Ерофеев, только старый – ему за пятьдесят, а так с ним тоже интересно».

– Ну да… А как еще? Среди ночи домой поскачешь?

– Нет, конечно. Я приеду. Ко скольки?

– Ловим тебя через два часа у ворот подстанции.

Что-то в воздухе переменилось. Небо поднялось и чуток, самую малость, поголубело… И снег под ногами уже не хлюпает утробно, а ручейки, будто весной, журчат вдоль тротуара… И палатка «Куры-гриль» источает не мерзостный запах пригоревшего куриного жира, а очень даже манит довольно приятным ароматом. «Надо будет купить к столу», – подумала Таня, сворачивая к дому. Главное, быстренько принять душ, собрать вещи. Хотя что там собирать? Джинсы, свитер, халат, фонендоскоп не забыть (совать в уши подстанционный, неизвестно в чьих ушах уже побывавший, Таня брезговала, особенно после того, как они с Ерофеевым возили в Боткинскую больницу женщину – врача-терапевта из поликлиники с фурункулом в ухе), достала и протерла от пыли влажной салфеткой виниловые полусапожки, специально купленные для работы в слякоть.

Главное, кошку покормить не забыла да сорбента сыпанула в лоток. Уже в сумерках Таня подошла к воротам подстанции, позвонила Ерофееву:

– Я тут.

– Жди, мы едем. Не замерзнешь?

– Нет, – сказала она, и ее сразу зазнобило.

В машине тепло. Таня забралась в кресло в салоне, запихнула сумку под носилки – и будто и не было недели разлуки, будто только вчера они ездили вместе или пару дней назад. «Газель» вкатилась на территорию.

– А я курицу купила – гриль, – сказала Таня. – Пойдет?

– Этим живоглотам все пойдет, – отозвался водитель, – только дай. А кетчуп есть?

Татьяна покачала головой:

– Нет, про кетчуп забыла. Что нового? – спросила она и водителя, и Сашу.

– Да все по-старому, хотя есть грустная новость, – отозвался Ерофеев.

– Что случилось? – встревожилась Таня.

– Видякина помнишь?

Она кивнула.

– Умер.

– Как же так? – Таня вспомнила мужчину с бронхиальной астмой. – У него ж сын? Мальчик, да? Сколько ему… двенадцать лет?

Ерофеев вышел из машины, открыл боковую дверь и помог Тане выйти, забрал пакет с курицей.

– Идиотская история, – сказал он. – Мы ж тогда с тобой увезли Видякина, он лечился, потом выписался с улучшением. Сын его в это время жил в интернате. – Таня слушала, семенила рядом с Ерофеевым. – Недели полторы назад он взял мальчишку на выходные, и они гуляли в парке Горького, ну и покатались на «американских горках». Ты понимаешь?

– Обострение астмы?

– Конечно, он опять простудился, к вечеру начал задыхаться, парень хотел вызвать нас, отец не разрешал, пока не потерял сознание, а когда приехали, он уже был мертв.

– А как же сын?

Ерофеев пожал плечами.

– Живет в интернате. Ищут его мать. Мы ведь о ней ничего не знаем. Парнишка себя винит в смерти отца. И разубедить его сложно. – Саша вздохнул. – В общем, год кончается невесело. Как ты говоришь? Праздника не чувствуется? Так вроде и не праздник – просто смена одного года другим.

Ерофеев был прав. Будто и не праздник – гоняли хуже, чем в будние дни. Они только вошли, Саша направился пополнять запас лекарств в «аптеку», а по селектору им уже объявляли вызов. Таня подошла к окошку диспетчерской, взяла карточку – «мужчина, пятьдесят семь лет, боли в животе».

В машине как обычно.

– К чему готовимся? – спросил Ерофеев.

– К чему угодно, – отозвалась Таня.

– Верно. А все-таки что наиболее вероятно?

– Возраст пятьдесят семь, мужчина… – На минуточку задумалась. – Если полный – печеночная колика, холецистит, язва – обострение или прободная, гастрит, ну это уже и не у полных…

Ерофеев кивнул.

– А еще возраст, опасный для инфаркта, может быть абдоминальная форма.

Ерофеев снова кивнул.

– Может быть почечная колика. Когда впервые или камень на переходе из лоханки в мочеточник, то часто жалуются на боли в животе, а еще аппендицит…

Опять кивок.

– А еще, если гипертоник и мерцательная аритмия, может быть тромбоз кишечных артерий… – сказала Таня, вспомнив давний вызов к умиравшему от такого тромбоза мужчине.

– Панкреатит забыла с панкреанекрозом, – остудил ее Ерофеев, – холодцу свиного покушает с чесночком, водочкой ледяной зальет – и будь здоров… Через три часа на стенку лезет от боли.

– Ладно вам, гадалки, – сказал водитель. – Сейчас подниметесь и все увидите, чего перебирать? У меня брат заместо домкрата трактор приподнял, так у него пупок развязался – тоже живот болел. Ему банкой нутро на место ставили.

Таня замерла, удивленно поглядев на водителя.

– Как это – банкой?

Водитель сказал:

– Бабка берет трехлитровую банку, сперва наговор пускает, потом пучок какой-то травы запалит и внутрь кинет, потом начинает горлышком банки над животом водить – нутро-то само на место и встает.

– Пойдем, – сказал Ерофеев, – большая уже, сказки слушать!

Водитель насупился, обидевшись, что ему не верят.

В квартире праздника тоже не чувствовалось или он тут был непреходящим… судя по количеству пустых бутылок из-под водки, наливок, коньяка, текилы, каких-то малознакомых, но, судя по этикеткам, страшно горючих смесей, предназначенных для употребления вовнутрь… На одной бутылке Таня прочитала: «SAMBUCA» а на другой «CAMPARI» и обе пустые.

Кроме больного, как и было заявлено – мужчины пятидесяти семи лет, залежей пустой вонюче-водочной посуды, в доме обнаружилась еще и женщина средних лет, которая задумчиво бродила между пустых бутылок и повторяла, ломая мозолистые руки:

– Под самый Новый год. Витя, ты сволочь! Не мог подождать? Кто тебя просил нажираться? Нам еще елку наряжать – я не знаю, где игрушки…

– Зачем тебе елка? – стонал на диванчике больной. – Зачем тебе игрушки? Мы в ресторан пойдем… говорил же.

– Потому что положено, – не повышая голоса, отвечала женщина, выписывая восьмерки на паркете. – На Новый год положено елку наряжать, а не нажираться…

– Да кем и куда положено? – простонал опять мужчина. – Я не пил…

Женщина остановилась перед медиками, застывшими в дверях в изумлении.

– Он не пил, он ел… И объелся…

Мужчина с диванчика протянул руку за голову к серванту, достал упаковку таблеток, выщелкнул пару и закинул в рот.

Ерофеев бросил ящик и поспешил к больному.

– Э-э-э! Погодите! Что вы пьете?

Мужчина глотнул и уставился на фельдшера.

– Баралгин. А что, нельзя?

Саша обреченно махнул рукой, повернулся к Тане:

– Иди сюда, давай осматривать, пока есть время. Таня принялась выполнять распоряжения Ерофеева.

Как их учили, начала осмотр живота сверху вниз, проверяя, как он себя ведет по отношению к дыханию, каков на ощупь, старалась обнаружить признаки воспаления брюшины – перитонит, не нашла, однако обнаружила признаки воспаления желчного пузыря – холецистита. Ерофеев стоял рядом, наблюдая за Таней и вглядываясь в лицо больного. Лицо морщилось, когда Танина ладонь наступала на ямку под ложечкой. Саша присел на корточки и сперва пальцем о палец выступал печень, потом, глубоко запуская пальцы под ребро, прощупал ее же, больной при этом немного морщился.

Ерофеев отошел от постели пациента, предоставив Тане изучать специфические симптомы, повернулся к женщине.

– А что он ел и когда? Сегодня?

– Вчера, – ответил мужчина, – мы на работе Новый год праздновали. – И вдруг добавил не к месту: – Я гепатрин и овесол пью!

– А зачем? – спросили Саша с Таней хором. – Вам врач назначил?

– Нет, – вступила в разговор женщина, – он сам так решил. Рекламы насмотрелся и купил… Уже второй месяц пьет эваларовские препараты. Для восстановления печени. Говорит, если на травах – то безвредные, одна польза!

Таня закончила осмотр, подошла к Ерофееву.

– Я нащупала только болезненность в области желчного пузыря, двенадцатиперстной кишки и головки поджелудочной железы. Болезненность не очень сильная. Характер боли больше указывает на спазм, чем на воспаление, хотя я еще не очень… – Она замолкла, намекая, что диагност она еще не очень и потому не возьмет на себя ответственность утверждать – есть воспаление в животе или нет. А еще, – она показала на пустые бутылки из-под самбуки и кампари, – это очень дорогое пойло, и пить его нужно помалу или разводить. Если он выпил один и много – я не знаю, что будет. Папа говорил, они на травах и там есть что-то очень серьезное.

– В России их разводить не принято, – простонал мужчина, – мы и абсент не разводим. А эти на травах… полезные!

– Это уже неважно, – сказал Ерофеев и, обращаясь к больному, объявил: – Собирайтесь! Новый год вам придется встретить в больнице. – Он прислушался к словам Татьяны. – Мужчина! Вы эти ликеры пили помногу?

Больной кивнул.

– А что там пить? Немного разводил апельсиновым соком и со льдом.

– Собирайтесь! – повторил Ерофеев.

Мужчина озадачился, пошевелился на диванчике.

– А вы знаете, мне намного легче. Почти и не болит. Так, неудобство какое-то…

Ерофеев нахмурился.

– Не болит из-за вашего баралгина. Вы нарушили главную заповедь при болях в животе…

– Ни в коем случае не употреблять обезболивающие! – подхватила Таня.

Женщина, бродившая по комнате, ушла на балкон и принялась вытягивать оттуда спеленатую елку. Холодная волна покатилась по комнате.

– Помоги мне, хватит валяться! Симулянт!

Мужчина обиделся.

– Вот так всегда, никакого сочувствия к страждущему. Ишь, блин, больной!

Ерофеев разозлился.

– Больной – это очевидно. Собирайтесь в больницу. Вы не понимаете, что вы наделали. Оставить вас дома я не могу. Баралгином вы смазали картину воспаления, но само воспаление не остановили. Понимаете? Через четыре-пять часов боли вернутся, вы снова вызовете, но ситуация уже может стать критической. Вы должны быть под наблюдением хирургов эти часы.

Однако мужчина из всей речи Ерофеева уловил только «четыре часа без боли».

– Да это же замечательно! Я останусь, мы встретим Новый год, а если опять заболит – я снова вызову. Идет? – Похоже, такая перспектива его абсолютно устраивала. – А если еще эссенциале выпью?

Ерофеев повернулся к Тане.

– Жалко, что психиатры на больной живот и острый холецистит не вызываются. Может, ты ему объяснишь?

– Я?!

– Я сейчас могу говорить только матом… он меня бесит. – Все эти переговоры фельдшер вел вполголоса.

– А что говорит инструкция?

– По какому поводу?

– По поводу отказа от госпитализации при болях в животе?

– Актив неотложке, если ночью, или участковому днем, или на себя через четыре часа. Пока перитонит не начнется. А там он сам уже проситься начнет.

Потом с неделю в реанимации, три-четыре повторные операции – и в морг.

– Участковых завтра не будет – первое января, в поликлинике только дежурные, а неотложка сама не возит, все равно нас вызовут.

– Да пофигу! Если он такой дурак… можно на неотложку скинуть актив – по стандарту, – и пошло оно все лесом!

– Тише…

– Я тихо. – Ерофеев снова подошел к мужчине. – Послушайте. Я не хочу вас пугать. Но живот, «…это темный лабиринт, и прием обезболивающих – это все равно что погасить последний факел». Поймите же, если гной, что накапливается в желчном пузыре, расплавит его оболочку, вы дождетесь желчного перитонита, и тогда вам уже будет очень трудно спасти жизнь. И болеть будет намного сильнее. Не валяйте дурака – собирайтесь. Если там – в животе – ничего страшного, завтра вернетесь. Но оставаться дома, и тем более встречать Новый год, – это безумие!

Воспаление желчного пузыря обычно связано с застоем желчи, присоединением инфекции или появлением камня в протоке. Разобраться в возникшей ситуации в домашних условиях невозможно, и если есть шанс поехать в стационар, сделать УЗИ органов живота, гастроскопию и сдать анализы крови, то непременно надо им воспользоваться, чтобы не упустить момент, когда можно обойтись простыми препаратами и исправить ситуацию за 1–2 дня. Лучшее средство первой помощи – холод на живот. И НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НИКАКОЙ ГРЕЛКИ К ПЕЧЕНИ!

Рис. 12. 1 – эпигастральная область, место проекции 12-перстной кишки; 2 – место проекции желчного пузыря

Между Новым годом и госэкзаменами случились каникулы. Они внезапно случаются каждый год.

Вся страна отдыхает, а скорая работает… Конечно, не только скорая, могут обидеться другие службы. Полиция и железнодорожники, энергетики и водители городского транспорта… они тоже работают… Но до них Тане нет дела… Работают, потому что больше некому… потому что надо.

Она не ждала звонка, ведь Ерофеев не работал в этот день.

Третье января – день ни туда, ни сюда. Уже не праздник и еще не праздник. Разложены на письменном столе учебники, билеты… где-то среди конспектов потерялась косметичка… ибо заниматься чем-то, кроме усердной подготовки к экзаменам, настроения не было.

Звонок мобильника выбил ее из глубокомысленного созерцания морозного узора на оконном стекле. Кто это еще? Так было приятно вспоминать практику…

Звонил Ерофеев.

– Трям! Значит «здравствуй»!

– А что случилось? Привет.

– Разве должно что-то случиться? Ты на посту?

– В каком смысле?

– В религиозном, сейчас пост – Рождественский!

– А… да… нет… не на посту… – Мелькнула хитрая мыслишка. – У меня экзамены на носу…

– А ты вроде бы не вегетарианка… или что?

– Всеядная я, как… страус… – Таня в последний момент заменила свинью на пускай тупую, но более эстетичную птицу.

– Я приглашаю тебя в кафе.

– Мне нужно собраться…

– Резонно.

– …и накраситься…

– Ну я дам тебе час на все с дорогой.

– Через час…

– У метро «Войковская», выход на улицу Космодемьянских. Жду наверху.

Ерофеев стоял у киоска и процеживал взглядом выходящих пассажиров. Друг друга они увидели одновременно.

Цветов у него не было. Ерофеев вел Таню в сторону железной дороги…

– Куда мы идем?

– На троллейбус.

Таня вдруг разозлилась. Ну, хорошо, цветы – пускай… В щеку чмокнуть, хотя б из деликатности, – тоже… Видимо, она совсем не в его вкусе. Но хоть пару слов приятных можно сказать?

– А ты похудела… – сказал Ерофеев.

– С Нового года? – ехидно спросила она. – Так заметно?

– Нет, с лета, если сравнивать…

– Я всегда во время сессии худею… организм так устроен.

– Тогда тебе к лицу вечно учиться…

– С ума сошел.

– Шучу.

Перейдя от остановки на другую сторону, Ерофеев повел Таню обратно. Остановился у двери кафе с надписью «За рулем»…

– Они раньше круглосуточно работали, мы у них ночью ели, таксисты, – сказал Саша. – Теперь работают только днем. Заходи. – Он отворил дверь и пропустил Таню вперед.

Мягкий полумрак, музыка… Саша прошел следом и повлек Таню направо в зал, где стоял в левом дальнем углу накрытый столик… Посетителей немного, еще два столика заняты, по другую сторону зала. Приглушенный разговор, негромкая музыка.

К ним вышла женщина в возрасте. Круглолицая, с восточными чертами. С легким акцентом сказала:

– Здравствуйте, Саша, мы вас ждем.

– Здравствуйте, Гуля, – ответил Ерофеев и, расстегнув куртку, повернулся к Тане. – Раздевайся и садись. Я рискнул кое-какие блюда уже заказать, на свой вкус.

Таня впечатлилась этим приемом и, когда Саша, повесив верхнюю одежду на вешалку в углу, сел напротив, перегнувшись через столик, спросила:

– Откуда ты их знаешь?

– Бывал тут, – негромко ответил Ерофеев, – раньше, и на вызове пришлось… А хозяин кафе – Гено Шотаевич, замечательный дядька, сам готовит. Коронное блюдо у них – хачапури. А в остальном тоже грузинская кухня: чанахи, сациви, долма, харчо… Ты баранину ешь?

– Я все ем, – повторила Таня. От головокружительных ароматов заныло под ложечкой… Два яйца всмятку на завтрак забылись, как страшный сон… Она вскочила. – А где можно руки помыть?

– Правильно, я тоже помою.

Когда они вернулись к столу, в его центре уже стояло огромное блюдо с золотистой, ароматной луной, источавшей запах жареного сыра… Он еще пузырился под корочкой и фыркал…

– Пробуй, ты такого никогда и нигде не ела… Это – настоящее хачапури.

Взяв из рук Саши кусок, Таня принялась ртом ловить стекающие сырные нити… Сок потек по руке… Она откусила и поспешно положила оставшийся кусок на тарелку… принялась протирать салфеткой пальцы.

Слов не было. Она съела половину порции и сказала:

– А я знаю, что такое долма! Меня однажды угощали.

– Это вроде маленьких голубцов из баранины в виноградных листьях, подается с айраном и с толченым чесноком, – словно не слушая ее, объяснял Ерофеев.

Новые слова… Ерофеев, оказывается – гурман… Новое впечатление… А по нему не скажешь… А что по нему скажешь? Если вдруг выяснится, что он какой-нибудь шпион, Таня нисколько не удивится.

К их столику подошел пожилой невысокого роста мужчина грузинской внешности. С сильным акцентом сказал:

– Есть домашнее вино, принести?

– Нет, Гено Шотаевич, вина не надо, а вот я знаю, у вас есть коньяк «Старый город», восьмилетний, принесите нам сто граммов и пару рюмочек.

Грузин улыбнулся.

– Наше вино не хуже хорошего коньяка, его даже девушкам можно. Но я не буду спорить, уважаемый Саша, сейчас принесу.

Ерофеев налил себе из графина немного, Тане на самое донышко накапал. Она пискнула:

– Я не пью.

– И не надо, – сказал серьезно Саша, – не надо пить, надо помянуть.

– А что, кто-то умер?

– Погиб Валера Ковалев.

Таня не поняла, и лишь спустя несколько секунд до нее дошло – доктор Бармалей, педиатр.

– Как погиб? – Она от неожиданности растерялась. Бармалей не должен был, это же детский врач…

– Возвращались с вызова, навстречу выскочил здоровенный джип и вошел в лоб. Водитель и врач сразу погибли, фельдшер с черепно-мозговой сейчас в Склифе, пока в коме.

– Няня Вика в коме? – Слезы побежали сами, Таня хлюпнула носом.

– Нет, няня Вика в это время лежала в Боткинской с сотрясом. У нее другая история. – Ерофеев выпил коньяк, не чокаясь. – В общем, я хочу… нет, правильно будет, я не хочу, чтобы ты шла работать на линию.

– Это из-за аварии? – Таня салфеткой вытерла глаза. – Я не боюсь.

– Нет, авария – это Божий промысел, и кому суждено быть повешенным – тот не утонет. Я не хочу, чтобы ты работала на линейной бригаде и вообще на выезде, потому что это не твоя работа. Это работа для мужиков, а не для таких девочек, как ты или няня Вика.

– А что с ней? – не поняла Таня. – При чем тут Виктория Викторовна?

– А при том, что она взяла подработку – попросил старший фельдшер, потому что доктор Тыхлер Белла Арнольдовна осталась без фельдшера. Ты знаешь эту скандальную бабку, она с фонарным столбом поссориться может.

Таня кивнула.

– А няня Вика может сработаться с кем угодно, она самый покладистый и мирный человек на подстанции. Так вот они приехали к мальчонке на больной живот. Тыхлер говорит: «Надо в больницу», а мамаша мальчика, дама лет под сорок, малость навеселе, отвечает: «Я выпимши и не могу ехать, давайте вы сынка завтра отвезете». Тыхлер верещит, что у мальчишки аппендикс, что завтра будет поздно, няня Вика помалкивает – ты знаешь, она вообще не вмешивается, когда врач разбирается. А эта тетка возьми и скажи: «У меня вот тут сто тысяч лежали, это вы их украли! Если сейчас не уберетесь, я в полицию позвоню!»

Ну, няня Вика берет телефон, звонит диспетчеру и говорит: «Нас обвиняют в краже, пришлите полицию», все по инструкции. Так эта мамаша кинулась на Вику и давай ее метелить. Тыхлер спряталась за креслом. Мужики там были – собутыльники мамаши, еле оттащили ее, так она и им наваляла.

А когда СОБР приехал, она им корку капитана полиции под нос. Она, оказывается, из охраны Госдумы. Ее все-таки забрали в отделение, писала объяснение, а няню Вику госпитализировали с сотрясением в Боткинскую, десять дней лежала.

Таня слушала, затаив дыхание. Ей стало страшно и обидно, краешком рассудка она понимала: Саша не врет, но ей обо всем этом рассказывает специально, чтобы отговорить от работы на скорой. И вдруг опять пронзительная мысль, а что это он так о ней заботится? «Я не хочу, чтобы ты работала на линии!»

Ерофеев сидел лицом ко входу и всему залу. Она не видела, что происходит за спиной, выпила коньяк, откусила теплое хачапури и заметила, что Саша спешно вытирает руки… А лицо такое, будто они на вызове у тяжелобольного… Она оглянулась.

– Что-то случилось?

– Еще не знаю, но, да… случилось.

За дальним столиком девушка, сидящая с молодым человеком, вдруг побледнела, приложила правую руку к груди и что-то негромко сказала своему спутнику. Тот вскочил, замахал руками и побежал к стойке, за которой стояла Гуля…

– Скорую, скорую вызывайте! Ей плохо!

Гуля выложила телефон на стойку:

– Вызывайте!

Ерофеев поднялся.

– Пойдем, поглядим, что там?

Таня двинула за ним. Девушка, для которой вызывали скорую, сползала со стула. Она не теряла сознание, но сильно ослабела, пот крупными каплями покрыл мраморный лоб. Она часто дышала ртом.

– Возду… ха не хва… тае… – проговорила одними губами.

– Диабет? – спросил Ерофеев, подразумевая, что девушка сделала себе инсулин, а поесть не успела.

– Нет… что-то в серд… це, у ме… ня… бывают такие приступы, только ред… ко… – ответила девушка.

Ерофеев взял ее руку, нащупал пульс… Таня взяла другую и тоже принялась считать. Под пальцами лучевая артерия, словно ниточка, пульсировала с бешеной скоростью.

– Сто семьдесят примерно, – сказал Саша. – Вот шарашит. Пароксизмальная тахикардия.

– Отчего так?

– Я в туалет хочу, – сказала девушка.

– От жизни. Это врожденная патология, между правым предсердием и желудочком. – Он приподнял девушку, подхватил под мышки. Подошел ее парень и удивленно смотрел на манипуляции Ерофеева. – Потерпите, это почки так среагировали на тахикардию.

– Эй, что вы делаете?!

Ерофеев взял голову девушки руками и большими пальцами надавил на глаза. Таня поняла, он пытается через глазной ганглий активировать блуждающий нерв и так прервать приступ.

Девушка была словно тряпичная кукла, однако чуть-чуть помогала, упираясь ногами в пол. Она уже догадалась, что с ней занимаются медики.

– Стараюсь снять приступ. Помогите мне. – Саша объяснил: – Не стоит ее вести в туалет – может там отключиться.

– Сейчас скорая приедет, положите ее на место!

– Пока они приедут… она декомпенсируется, – сказал Ерофеев, – на таких скоростях сердечный выброс недостаточный… почки страдают и легкие перегружаются… Держи ее! – приказал он парню.

– Что мы можем без медикаментов? – спросила Таня.

Парень послушно обнял свою даму за грудь, стараясь не прикасаться к соскам, он просунул руки под мышки и растопырил ладони, держал в ожидании новых приказов. Ерофеев отвел Таню в сторону и сказал:

– Попроси Гулю выключить музыку… И в полной тишине неожиданно грохни в какое-нибудь блюдо железное, только очень громко и один раз, так чтоб никто не ожидал. Поняла?

Таня кивнула и пошла выполнять распоряжение. Остальные посетители столпились полукругом, галдели, обсуждая происшествие. Пришел хозяин – Гено – и приказал:

– Откройте двери! Нужен свежий воздух!

По кафе прокатилась морозная волна.

Ерофеев приказал громко:

– Тишина! Замолчите все! – Голос покрыл рокот зала – и наступила тишина. Все ждали: что дальше?

Ерофеев расстегнул у девушки ворот сорочки и приложился ухом к груди.

Именно в этот момент раздался дикий звон: скалкой по большому подносу… От неожиданности девушка икнула, краска вернулась на лицо, она засучила ногами, пытаясь уже стоять самостоятельно. Ерофеев взял запястье – пульс стал реже, сильнее…

– Все! Приступ прошел!

В зале расхохотались. Несколько восторженных возгласов погасли в звоне и смехе.

– Ничего себе способ лечения!

Пришла Таня.

– Ну что?

– Все. Сейчас скорая приедет, нужно будет ее в больницу отвезти.

Услыхав о больнице, девушка запротестовала:

– Не надо! Я не хочу, уже все прошло!

– Положено, – объяснил Ерофеев, – приступ может повториться. Нужно обследовать и, в конце концов, сделать операцию.

– На сердце? – ахнул парень, отпустив спутницу.

– Да, сейчас эти операции делают лазером, ничего не разрезая… Новые технологии. У нее в сердце есть дополнительные лишние проводящие пути, из-за них и возникает приступ. Если лазером их пересечь – она больше не будет так болеть. Сердце начнет работать нормально и уже без сбоев.

Они вернулись за свой столик. Хачапури остыло, и долма, и чанахи покрылись блестками жира… Ерофеев потыкал в баранину вилкой.

– Саш, – он поглядел на Таню, – а зачем я била в бубен? И почему приступ прошел от этого?

– Он прошел от испуга. Вагусная реакция. Это иногда помогает. Можно крепко ударить под дых или пощекотать внезапно… можно схватить за грудь или шлепнуть по ягодице… но можно и по морде получить за это.

Подошла Гуля, принесла горячую долму и чанахи, холодные блюда забрала. Ерофеев поглядел на процесс и сказал со сталинским акцентом:

– Хароший врач гол одним нэ останится!

Таня набычилась и, глядя на Ерофеева, сказала как можно тверже:

– Я хочу и буду работать на скорой помощи!

Ерофеев промолчал, глядя на нее.

Саша преподнес ей цветы уже по дороге домой, забежал в киоск и вручил букет.

– Я никак не могу запомнить их название, – смущенно улыбнулся. – Астролябия.

– Альстромерия, – поправила Таня, пряча лицо в цветах, чтобы он не заметил, как она опять покраснела. – Красивые.

Приступ пароксизмальной тахикардии связан с наличием дополнительных проводящих путей между правым предсердием, где расположен синусовый узел, задающий ритм всему сердцу, и правым или левым желудочком, куда из предсердия ведут проводящие пути через атриовентрикулярный узел, и далее, по пучку Гиса, импульсы разбегаются по желудочкам, правому и левому. Пучок проводящих путей из правого предсердия (рис. 13).

Рис. 13. Патологические проводящие пучки Кента

Патологические проводящие пучки Кента часто начинают проводить вредную импульсацию в желудочек, и сердце срывается на бешеный ритм, при этом прокачивая кровь гораздо хуже… Сокращения становятся поверхностными, артериальное давление падает.

Еще с древних времен было замечено, что тормозящий нерв – вагус (блуждающий) при активации способен заблокировать патологическую импульсацию… но его нужно возбудить. Чем? Испугом, резким звуком, например, выстрелом, ударом в солнечное сплетение, еще можно резко надавить на глаза, тогда ганглий, расположенный в орбите позади глаз, передаст импульс вагусу.

Все это «домашние» средства, но довольно эффективные. Замечено также, что у женщин иногда приступ проходит при неожиданном прикосновении к эрогенным зонам.

Последняя сессия – госэкзамены – Таню уже не пугала. Училась она ровно, без напряжения, а последний курс – один семестр после практики – пролетел вообще незаметно, ибо навыки, обретенные в работе, лишь находили подтверждение и объяснение в теории, которую давали преподаватели.

Оставался последний экзамен. Таня ездила в училище – готовили капустник выпускников. Сама она не выступала, но вошла в группу как оператор. Нужно было прийти с видеокамерой и все заснять.

Через пять дней выпуск, хорошо бы пригласить Ерофеева. Все-таки это именно благодаря ему Таня столько знает и умеет. Она старательно отгоняла мысли, что ей просто очень хочется его увидеть, побыть рядом, поговорить. Она утешала себя, что вот закончатся ГОСы, распределится она обязательно на ерофеевскую подстанцию и они будут работать вместе. А пока учеба важнее. Тем более что осталось всего ничего.

Идея пригласить Сашу на выпускной вечер росла и крепла. Таня набрала номер его мобильного.

– Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, – сказал робот женским голосом.

«Это случается», – пришла на ум фраза из фильма «Форрест Гамп».

Таня пошла, умылась. Забралась на стул с ногами, усевшись по-турецки, и принялась терзать мобильник. Из того упорно неслось: «Аппарат абонента…» Разозлившись окончательно, Таня швырнула мобильник на диван, кошка мявкнула и умчалась, сообразив, что под горячую руку лучше не попадаться. Ну почему он не берет, когда очень нужен? Ярость в сердечке бурлила и требовала выхода. Поэтому, когда зазвонил телефон, она схватила трубку и страшным голосом крикнула:

– Я слушаю!

– Танька, ты чего? – мамин голос немного унял боевой дух.

– Не, ничего, – уже спокойнее ответила Таня.

– Тань, мне Вика звонила. – Таня приготовилась к худшему. А чего еще ждать от младшей сестры? – Математичка требует родных на разговор. Сходи, а?

– Ну, мам, у меня ж экзамен послезавтра. – Очень не хотелось ей общаться с этой грымзой.

– Тань, ты свободнее всех: папа в отъезде, будет поздно вечером, мне с работы отпрашиваться, а я баланс готовлю, в общем, кроме тебя, некому, сходи, успокой…

– Ладно, – мрачно сказала Таня, – успокою.

Школе-гимназии сильно повезло в этот день, что у Тани не оказалось под рукой гранатомета, танка или другого какого-нибудь страшного оружия. Ни минуты не сомневаясь, разнесла б она эту халабуду по кирпичикам. Вот в таком состоянии духа шла она ко входу.

В фойе охранник потребовал паспорт.

– Вы к кому?

– К Зуевой…

Охранник вернул паспорт и показал, как найти кабинет математики.

Уроки уже закончились. Старшеклассники степенно спускались по лестнице, продленщики-мелюзга с гамом, грохотом и хохотом носились по коридорам. Дважды Таню чуть не снесли, но она ловко увернулась от несущегося «снаряда» лет десяти, который, мчась вперед, смотрел куда-то вбок. Она поймала мальчика за плечо:

– Осторожнее!

Тот дернулся и полетел дальше. Глядя на взмыленных деток, Таня невольно улыбнулась: «Дети… Давно ли сама такая была?» Давно. Десять, нет, одиннадцать лет назад – это уже как сон. И десятый, и одиннадцатый классы. Помнился только выпускной вечер. Она была в очень красивом бальном платье, и мальчики приглашали ее танцевать, а девчонки жутко завидовали.

Кабинет математики. Таня вошла и осмотрелась. На звук открываемой двери класса из лаборантской выглянула пожилая женщина. Она провела рукой по губам, смахивая крошки, и спросила:

– Вы ко мне?

– Зуева Валентина Павловна?

Женщина закрыла за собой дверь, подошла ближе.

– Да, это я. А вы…

– Я сестра Вики Савиной.

В глазах женщины что-то промелькнуло, она прошла за свой стол и, не садясь, сказала:

– Ваша Вика меня очень беспокоит.

Таня ничего не ответила, давая выговориться учительнице и молча рассматривая ее. Женщине уже явно за шестьдесят или семьдесят, могла бы уйти на пенсию, но, видимо, достаточно крепкая – продолжает работать в школе. Одета не бог весть как: серое платье до щиколоток, кофта вязаная, тоже серая, – и вместе с сединой все это образует весьма серую личность. Зуева продолжила:

– Вы понимаете, она отсутствует на уроке… Я объясняю, а она где-то там, – показала на потолок, – витает в облаках. Я ее прошу повторить – она молчит. Ни слова не говорит… смотрит на меня и дурацки ухмыляется. Я ей ставлю «два»! Контрольную вот сдала – чистый листок, даже с доски переписать задания не удосужилась… Она не болтала, нет, она просто сидела, сложив ручки… Поднимаю ее, спрашиваю: «Почему не пишешь?» – молчит! И опять эта дурацкая ухмылка. И так на каждом уроке! Я не знаю, что с ней делать! У меня нет времени на уроке, чтоб персонально заниматься с вашей сестрой! У меня каждая секунда на учете. Вы понимаете? Ну, самые отпетые, тот же Смирнов… поглядите, он хоть с доски переписал, пускай, с ошибками, но он работал. А Вика? Это что – бунт? Она не хочет у меня учиться? Переводите ее в другой класс, там программа полегче, а у меня гимназический класс, мы решаем сложнейшие задачи… Если она не освоит нынешний материал, она ничего не поймет в следующем! А еще, вы знаете, что они делают вдвоем с подругой? Они поют. Хором, на перемене – «Вставай, страна огромная!» Перед каждым уроком математики. Я для них что – фашист?

Таня хорошо знала эту улыбку сестры. Когда она нашкодничает, потом стоит и улыбается. Это значит: «Ты победила, я сдаюсь, не бей меня!» – так собаки ложатся на спину, открывая живот и признавая победу. А у Вики это улыбка. В отказе отвечать и вообще вступать в диалог с учителем Тане почудилась некая аутичность. Так больные дети замыкаются. Но Вика – здоровая. Зачем она это делает? Защитная реакция. Вика ведет себя как зверек, притворяющийся мертвым, почуяв угрозу.

Тане вдруг до слез стало жалко сестренку. Жалко за ее беспомощность перед этой серой глыбой, нависающей над ней на каждом уроке и давящей на психику…

Она кашлянула, прерывая поток слов учительницы. Последний вопрос математички, будь Таня в другом настроении, вызвал бы только улыбку, но не сейчас.

– Простите, вы какой институт заканчивали?

– Педагогический, – гордо ответила Зуева, – имени Ленина.

– Замечательно. А в школе сколько лет уже работаете? – Таня говорила спокойно, не сводя почерневших от ярости глаз с лица учительницы.

– Тридцать пять лет, я заслуженный учитель Российской Федерации.

– Великолепно! То есть вы, педагог с более чем тридцатилетним стажем, утверждаете, что не можете найти подход к одной девочке? Вы все время мне говорите о математике. А о педагогике вы хоть раз вспомнили? Да моя сестра ненавидит математику, и ненавидит ее из-за вас! Вы привили ей эту нелюбовь! Что вы хотите от нее? Ответа? Да вы посмотрите на себя! Вы же калечите детей! Вы давите им на психику! Вы хотите, чтобы ребенок урок высидел, не сводя с вас глаз? Запоминая каждое слово? Это же дети! У них же шило в заднице… Это я, студентка медучилища, должна объяснять прописные вещи дипломированному педагогу? Что значит «каждая секунда на учете»? Вы что – космический корабль запускаете? Почему у вас на учете секунды, а не личности, которым вы обязаны привить любовь и интерес к предмету? Чего вы добивались? Унижения, подавления? Я скажу: вы добились того, что она скоро заикаться начнет от ваших приемов. – Таню несло. Зуева села, открыв рот, и вяло пыталась возразить. – Вы знаете, почему она молчит? Она не хочет, подсознательно не хочет с вами разговаривать, потому что уже заранее знает, что вы ее унизите перед классом. А почему слушать не хочет? Я не удивлюсь, если ее просто уже тошнит от вашего голоса. Я не знаю, за что вы получили звание заслуженного педагога. Хорошо, что я не у вас училась, и мне жалко мою сестру… Я понимаю, вы теперь будете ей мстить за все, что я тут вам наговорила. Но тем недостойнее вы себя поведете… мстить ребенку за то, что ее сестра вам сказала правду. – Таня встала. – Я понимаю Вику, почему она поет «Вставай, страна…» – видимо, только настроившись должным образом, можно идти на ваши уроки, как на бой!

Зуева на нее не смотрела. Она поджала губы и молчала, рассматривая письменный прибор на своем столе. Дышала и молчала, видимо, перехватило горло. Тане на мгновение показалось, будто Ерофеев стоит за ее спиной и это не она говорила… У нее никогда не нашлось бы таких слов.

– Извините за откровенность, Валентина Павловна, но если моя сестра, не дай бог, начнет заикаться или писаться по ночам, я в суд подам на вас и вашу школу. Ибо такие неврозы очень трудно лечить.

Зуева очнулась, выходя из транса.

– Я понимаю, – сказала она спокойно, – лучшая защита – это нападение. Вы можете добиться моего увольнения, я и так давно на пенсии… Но кому вы сделаете хуже? Мне? Или детям, которым нужна математика? Я не сержусь на вас… Вы очень молоды, жизни не знаете. – Она выложила на стол два листка. – Дайте это Вике, пускай она эти примеры дома решит, принесет мне, и, если все будет правильно, я ей выведу тройку в четверти.

Таня забрала листки с примерами, сложила, убрала в карман дубленки.

Она хотела сказать, что детям без этой «серой кувалды» будет только лучше, что, может быть, придет молодая учительница, которая найдет подход к ребятам… И научит понимать и любить математику. Но не стала. Она приходила за четвертной тройкой для Вики, она ее почти получила, осталось дело за сестренкой.

– До свидания, Валентина Павловна, – сказала Таня. – Если мои слова для вас ничего не значат, то можно ли упрекать Вику, что она вас не слушает? Вы же не слышите, когда вам говорят.

Таня вышла из кабинета, ее вдруг зазнобило. Она припала спиной к стене в коридоре и старалась не застучать зубами от волнения. Судорожно вдыхая носом, она потихоньку спустилась на первый этаж. Мимо нее промчался кто-то с криком «Скорую вызывайте!». Откуда-то раздался истошный визг… Она уже слышала такой звук. Так визжат от ужаса девчонки! Ноги сами понесли Таню в сторону голосов и криков, она растолкала сгрудившихся детей, ожидая увидеть что угодно.

На полу лежал мальчик лет семи-восьми, он бился в конвульсиях и синел, то хватаясь за горло, то лупя ладонями и ногами по полу. Кто-то выдохнул над ухом:

– Яблоком поперхнулся.

Яблоко валялось рядом – румяное, рассыпчатое. Таня в умирающих глазах мальчика увидела одно: «Спаси!»

Она подхватила его за плечи, перевернула и, поддернув на ноги, с силой сдавила грудную клетку и живот. Парень рыгнул и кашлянул. Перевернув его на спину, она пальцем вынула из безвольного рта скользкий кусок яблока. Мальчишка не подавал признаков жизни. Уложив его на пол, она стащила дубленку и, скрутив в валик, подложила под плечи, так чтоб голова откинулась назад… Она точь-в-точь повторяла действия Саши, и опять ей почудилось, будто он рядом и наблюдает за ней. Пятнадцать нажатий на грудину прямыми руками и два выдоха в рот, еще пятнадцать нажатий и два выдоха… Голова закружиться не успела, мальчишка вдруг резко вдохнул и заскреб ногами по крашеному полу. В наступившей тишине кто-то кашлянул:

– Живой!

Кругом сразу загалдели:

– Родителям позвоните. Из какого он класса?

А мальчишка в голос заревел, и Таня, обняв его, сидела на полу и тоже ревела. Просто слезы катились градом…

Ее привел в чувство задрожавший мобильник. Она развернула дубленку, достала, прижала к уху, гнусаводрожащим голосом сказала:

– Я слушаю?

– Ты искала меня? – осведомился Ерофеев.

– Где ты был?! – завопила она в трубку, и в этом вопле были и негодование, и радость, и обида.

– Пиво пил, – сказал Саша и добавил: – Шучу. Дела были, уезжал из города. Так ты меня искала?

– Да, ты придешь ко мне на выпускной? – Она изо всех сил старалась, чтоб голос не дрожал.

– Это когда?

– Через четыре дня. – И взмолилась в уме: «Ну, Господи, ну пожалуйста!»

Бог, как известно, добр и всегда выполняет то, о чем Его просят, даже если так сумбурно и невнятно.

– Приду, – ответил Ерофеев.

Ситуация с аспирацией яблоком у ребенка не редкость в практике скорой помощи, и часто бригада скорой не успевает. Единственная надежда на окружающих, которые найдут в себе решимость выполнить прием Геймлиха, обхватив ребенка за грудь сзади, попытаться выдавить застрявший кусочек остатком воздуха в легких, резко сжав грудную клетку. Это обычно помогает. Реанимационные мероприятия следует проводить так, как описано в рассказе.

Рис. 14. Оказание первой помощи в случае, если человек подавился

Рис. 15. Точка бифуркации (раздвоение трахеи на два главных бронха, один из бронхов свободен)

В отделе кадров московской скорой помощи Тане потрепали нервишки. Начальник не успел сообщить, что ее направляют в оперативный отдел диспетчером на телефоны, как Таня положила на его стол запрос от заведующего ерофеевской подстанции. Кадровик кряхтел, звонил… но подписал направление. На вопрос, можно ли отпуск взять потом, ответил вредным голосом: «Нельзя». Это означало, что март нужно отгулять обязательно. А где? Как? По пути к дому Таня позвонила отцу, доложила, как ее дела. Папа ответил: «Вечером поговорим». Потом она позвонила Ерофееву и сказала:

– Поздравь меня!

– Поздравляю! – весело сказал Ерофеев. – А с чем?

– Угадай! – Тане хотелось смеяться от безудержного веселья.

– Ничего не могу придумать, – ответил Саша. – Тем более что сейчас на вызове и мысли заняты другим. Так с чем?

– Мне дали направление на твою подстанцию!

Тишина. И эта тишина вдруг разом обрушила все веселье и смех куда-то глубоко вниз. Стало страшно. Он не рад? Она ему безразлична? Почему молчит? Дрожащим голосом она позвала:

– Саша?!

В телефоне слышались голоса, потом Ерофеев откликнулся:

– Извини, отвлекли, мы тут госпитализируем. Что у тебя?

Теперь навалилась странная обида – ни на кого-то, а вообще. Да и так, как в первый раз, ей уже не сказать. Так, чтоб он понял, как она счастлива. Поэтому Таня буркнула:

– Все нормально, я получила направление на подстанцию. – Коварная мыслишка: «Ну, спроси меня – на какую? А я скажу – на твою… Ну?»

А он ответил:

– Поздравляю! – сказал он без искренней радости. Впрочем, она знала его мнение на этот счет.

«Вот так, да? Ну, тогда и я тебе не скажу».

– А у меня отпуск, на месяц.

– Какие планы?

– Не знаю. Пока никаких.

Разговор потек простой, пресный. Слышно было, что Ерофеев идет куда-то, голоса, хлопки дверей машины.

– А с чем больной? – спросила Таня, не потому, что интересно, а потому, что не хотелось первой бросать трубку.

– Ущемленная грыжа.

– Молодой?

– Сорок пять. Ладно, Танюш, мы поехали. Созвонимся вечером.

Громко хлопнула дверь. Видимо, Ерофеев сел в кабину.

– Пока.

Ну почему Ерофеев такой толстокожий? Нет, он внимательный и деликатный. Он интеллигентный. Но как-то по-своему. Иногда грубоват. Но неужели он ничего не понимает? А может быть, он не свободен? Женат? Или разведен, но у него дети? А может, он донжуан? И коварно заманивает ее? Нет, это бред…

Вчера он пришел к ней в училище на выпускной вечер. Они танцевали. Девчонки обратили внимание на ее парня. По сравнению с училищными однокурсниками он выглядел взрослее и серьезнее. Ерофеева дергали на белый танец. Таня стояла и грызла нижнюю губу. Ревность. Кружась в вальсе, Ерофеев что-то говорил… Нет, отвечал… Таня смотрела и думала: «У меня нет подруг! И не будет!» Когда он вернулся к ней, она, стараясь говорить как можно равнодушнее, спросила:

– И о чем вы говорили?

– О всякой ерунде. Ни о чем, – сказал Ерофеев.

А черная кошка ревности заскреблась в сердце еще сильнее. Подруга все-таки у нее была, еще старая, детсадовская и школьная. И только ей Таня рассказала про Ерофеева и про странный телефонный разговор с неизвестной соперницей. Подружке только детективы писать. Она долго выспрашивала Таню обо всех, кого та знала из сотрудников подстанции, о Ерофееве, составляла психологический портрет и в конце концов сказала:

– Он тебя ловит.

Таня не поверила:

– Глупость это.

– Ничего не глупость, – возразила подружка. – Помнишь в «Онегине»: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей»?

– Тем легче нравимся, – поправила Таня. – Мы с ним даже не целовались.

– Он хочет сразу все, – сказала подружка. – Ох, Танька! Смотри, мужики коварные… им бы только в койку затащить!

Таня махнула рукой:

– Это не так просто. Я что – кукла?

Соображения подружки совпали с тайными желаниями Тани. Она и правда подумала: «А что? Если б Ерофеев предложил, не отказала бы в тот момент». Потом это опьянение от отчаяния прошло. Наступило трезвомыслие. Она стала наблюдать за Ерофеевым и ревновать ко всем, кто смотрел на него хоть с минимальным интересом. Но многие девчонки привели своих ухажеров и мужей, на фоне которых Ерофеев несколько потерялся.

Однако Таня заметила странную деталь – выправка у него как у военного. Не гренадерская стать, а какая-то странная. Она все пыталась вспомнить, где же она видела очень похожего человека.

Он проводил ее до дома и простился (было около двенадцати), но так и не поцеловал. Проревев полночи, Таня уснула. «Я ему не нравлюсь. Как женщина.

Я совсем не в его вкусе», – эта мысль разбудила ее, когда хлопнула дверь. Это младшая, Вика, ускакала в школу.

Предстояло ехать в управление скорой.

Съездила.

Пришла из школы младшая сестра – вертлявый подросток с косичками и многообещающим бюстом. Хлопала холодильником, звенела микроволновкой, щелкала чайником.

– Таньк! Обедать бушь?

– Не бу… – аппетит пропал.

Вика нарисовалась в дверном проеме с бутербродом в руке.

– Зуева достала.

– Опять двойка?

– Нет. Замечание в дневнике. Говорит, юбка короткая и грудь выпирает. Никто в школе не придирается, ей больше всех нужно.

– Не надевай. – Бутерброд оставил равнодушным желудок. – Юбку подлиннее, и майки свои в облипку не натягивай.

– А я ей назло.

– Дура ты. Она тебе двойки ляпает ни за что. Зачем нарываешься?

– А я еще пирсинг в пупок сделаю, она ваще с ума сойдет.

– Я тебе сделаю! Папа уши оборвет! Он тебе этот пирсинг на нос натянет.

Вика с диким хохотом убежала на кухню.

Таня вспомнила и позвала:

– Вик!

– Чуво? – Бутерброд почти доеден.

– А правда, что вы поете на переменах «Вставай, страна огромная!»?

– Правда. Классная песня. А еще гимн России поем… и «Ой, мороз» – хором их здорово петь! Васька еще классную песню нашла. Во, как ее?.. «Варшавянка». «Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут!..» Это точняк про Зуеву.

– А зачем?

– Нравится. А сказали, что плохо поем? А кто сказал?

– Нет. Про плохо ничего не сказали. Зуева уверена, что вы ее фашисткой считаете, поэтому поете перед ее уроками. Так?

– Дура она, – сказала Вика. – Просто поем. Песни крутяк – настоящие! До мороза по коже!

День прошел в пустых хлопотах: поход в магазин за хлебом и молоком. Наконец пришли мама и папа, вместе. Они о чем-то шушукались в спальне, потом папа с лицом заговорщика подошел к Тане.

– Дочь наша Будур! – папа всегда так обращался к дочерям. – Закрой глаза и руку протяни.

– Хорошо хоть рот открыть не нужно.

Но Таня сделала, как попросили.

На ладони оказалось что-то бумажное и легкое. Она открыла глаза и изумленно уставилась на бумажки. Большими буквами на них было написано: «Круиз по Средиземному морю».

– Вот, – сказал папа, – это тебе подарок от нас с мамой на окончание учебы, с началом работы и к Восьмому марта.

– Там на два лица, – добавила мама. – Можешь взять подружку с собой.

– Она Ерофеева возьмет, – пошутил папа, – или нет?

Всего негодования хватило только, чтоб сказать:

– Ну, пап! – и брызнули слезы.

– Поругались, что ли? – вспышка папу нисколько не расстроила, он отошел и пропел: – Не сыпь мне соль на рану, не говори навзрыд… Танька, успокойся, я пошутил. Он повернулся к маме. – А что скажет наимудрейшая?

Но мама только пожала плечами.

Вика стояла рядом и, как верная сестра, сочувствующая старшей, гладила Таню по руке.

– Ты, пап, в любви ничего не понимаешь, – сказала она авторитетно. – Люби вон маму – и не суди о других.

И тут уже папа зарыдал. От смеха.

После возвращения из круиза Таня принципиально не звонила Ерофееву. Воодушевление и радостное возбуждение от морских приключений проходило, загар смывался, из вещей выветривался запах Средиземного моря, и только ночами во сне еще слышались звук прибоя в скалах, шум волн за бортом и крики чаек.

В общем, была уйма впечатлений. Удалось привезти и сувениры, и даже один большой секрет, особенно от мамы. Хотя теперь-то, когда она уже была дома, можно было и рассказать, на зависть младшей сестренке.

Но надо отдать должное товарищу Ерофееву, он оказался не бесчувственным чурбаном и через три дня после возвращения Тани из круиза позвонил сам.

– С приездом!

– Спасибо, – ответила Таня, стараясь, чтоб голос не выдал ее радости.

– Удачно съездила? Все понравилось?

Вообще Таню распирало от желания рассказать о морских приключениях, но кругом было слишком много ушей, в первую очередь это Вика, младшая сестра, и еще мама пришла с работы. Папа был в курсе, но молчал, как настоящий партизан на допросе в гестапо.

– Все было замечательно! – голос чуть дрогнул.

– А что это был за странный звонок от тебя среди ночи? – спросил Ерофеев. – Я ничего не понял. Это что, ты играла в «Кто хочет стать миллионером?»

– Я приду на подстанцию и расскажу. Это длинная история, – сказала Таня и чуть улыбнулась. Теперь уже не страшно было вспоминать.

Круиз по Средиземному морю на большом белом лайнере начинался страшно.

Во-первых, она пригласила подружку Инну, которая была старше Тани лет на пять и имела модельную внешность. С ней Тане было не страшно в незнакомой стране и с незнакомыми людьми. Она понимала, что на фоне высокой стройной блондинки стала бы невидимкой. И это ей было бы в самый раз.

Однако в аэропорту вдруг выяснилось, что на Инне висит непогашенный кредит, и ее не выпустили из страны. Было много слез, Инна в расстроенных чувствах направилась к выходу, может быть, надеясь, что подруга последует за ней или что-нибудь придумает, но Таня сказала:

– Извини, я полечу все равно, даже одна!

Она прилетела в Барселону, там в аэропорту увидела симпатичного молодого человека с красивой табличкой «Stella di шаге» – название лайнера «Морская звезда», который, как выяснилось, ждал с московского рейса только ее и Инну. Весь день Таня с другими туристами бродила по Барселоне, слушала в плеере компьютерного гида, а ночью лайнер пустился в круиз по морю. Большая, весьма уютная каюта на двоих не шла ни в какое сравнение с «чуланом», который она видела на теплоходе «Александр Богданов».

Эта – нормальная комната со всеми удобствами, телевизором и даже интернетом. Полный сервис. Особенно порадовали интернет и возможность общаться с подругами и родными по скайпу. В момент отплытия она доложила, что все идет не совсем по плану, что Инна осталась в Москве. Мама охала, папа улыбался, а Вика жутко завидовала.

Барселона поразила, удивила, заворожила. Голова кружилась. Испания в апреле цветет и благоухает!

Лайнер – отель в четыре этажа-палуб, с бассейнами, ресторанами и дискотеками. Таню пытались «клеить», но, узнав, что она русская, – отставали.

Все шло по плану до тех пор, пока лайнер не прибыл на Корсику, в порт Кальви. Все экскурсии шли на английском, французском и немецком, и Тане опять пришлось взять аудиогид – MP3-плеер, который приятным голосом на русском языке рассказывал о чудесном острове Корсика, о городке Кальви – родине Христофора Колумба, предлагая непременно посетить руины – остов дома великого открывателя Америки.

Улочки в Кальви извилистые и узенькие. Сам городок невелик, но заплутать в нем немудрено. Таня какое-то время держалась группы пожилых англичан, но потом они внезапно исчезли. Переходя от лавки к лавке, она покупала мелочь всякую: магнитики на холодильник, кружки, имитацию пиратских кинжалов, для себя и Вики – веселенькие маечки с картинками острова, городка и надписями «Calvi semper fidelis» и «Viva la Corsica»[2]. Она перекусила в небольшом кафе, где ее напоили местным вином и накормили вонючим мягким сыром.

Когда она уже довольно далеко ушла от этого кафе, вдруг обнаружила, что исчезли ее кредитная карта «Виза» и айфон. Таня кинулась обратно в кафе, но ничего, кроме разведенных рук и честных глаз, не увидела. Слова: «Scusi, signora!» – ее не успокоили, а горючие слезы нисколько не помогли вернуть пропавшее.

Однако кто-то пригласил полисмена, тот что-то говорил, обращаясь то «signora», то «mademoiselle la russiu», смешно коверкал ее имя («Танья»). И в конце концов сказал:

– Signora Tania! Cinque ore! Il vostru battellu sta per parti, dove anda ava! «Stella di mare» – tu-tu![3]

Какое «ту-ту»?! Только тут до нее дошло, что уже пять вечера и ее белоснежный четырехпалубный красавец-лайнер отчалил от берега и уходит!

Так рыдать умеют только русские девушки, которых забыли в незнакомом порту. Рыдания тронули сердце полицейского, он взял Таню под локоть и повлек в участок. Там у нее потребовали паспорт, и он – о чудо! – нашелся, а в нем – запрятанные под шкуркой двести евро. Это было маленькое чудо, которое иногда случается.

Корсиканцы успокаивали Таню, сказали что-то типа «тран» и «Ницца». Она качала головой и твердила: «Ливорно и Неаполь» – следующие остановки «Морской звезды». Местные жители разводили руками. Прямых путей в Италию не было. Двести евро – не бог весть какие деньги. Хотелось бы еще. А где взять?

Таня сделала глаза как у Кота в сапогах из мультика «Шрек» и взмолилась:

– Интернет!

Полисмен улыбнулся и провел девушку через улицу, где на доме висела бронзовая вывеска «Internet caffe», где за три евро в час Таня сумела отправить электронное письмо папе с описанием своей беды.

Через тридцать минут пришел ответ: «Иди в офис „Вестерн Юнион“. Там покажешь паспорт, получишь еще пятьсот евро. Через час. Я еще не закончил работу. Купи какую-нибудь мобилку, местную карту, позвони мне. Хочу убедиться, что это именно ты, моя дочь!»

На поиск лавки с мобильными телефонами ушло как раз полчаса. Папа ответил сразу. Крякнул, посмеялся. Утешил. Сказал, что маме пока ничего не скажет.

Таня плакать больше не решилась. Говорила спокойно, но страх чувствовался. Что делать? Выйдя из офиса «Вестерн Юнион», Таня столкнулась с тем же полисменом – он ей улыбнулся и показал пальцем на причал.

– Signora! С'е un battellu russiu. Mamma mia! Ship, ship, rasha! “Mercury”! Va, prestu, prestu![4] – He понимая ни слова, она сообразила, что ей предлагают быстрее бежать в порт – там какой-то рашен шип с названием «Меркюри».

Белый кораблик с надписью на баке (она знала, что нос корабля называется баком) «Mercury» стоял у причала. Грузчики заносили по сходням на борт ящики.

Вид у этих работяг был самый что ни на есть разбойничий, и ни к кому из них Таня обратиться не решилась. Дядьки бегали от небольшого фургона к кораблику, о чем-то говорили между собой на совершенно непонятном языке, смеялись и, казалось, не замечали ее.

Таня вдруг осознала, что стоит в позе девочки из мультика «Фильм, фильм, фильм», то есть, засунув палец в рот, смотрит на корабль. Именно в этот момент на нее упала чья-то тень и довольно приятный голос произнес:

– Charmante jeune fille comment mon bateau?[5]

Таня, не ожидавшая никаких вопросов, подняла глаза и спросила:

– Простите, что?

– Так вы русская? – сказал мужчина в легкой куртке, парусиновых штанах и капитанской фуражке. Лет ему было примерно за сорок. И был он чем-то неуловимо похож на папу.

– Да! Я отстала от «Морской звезды»!

Дядька понимающе кивнул.

– Даже мой корвет ее уже не догонит. И что вы решили делать?

– Вы знаете, он должен завтра прибыть в Тунис, потом оттуда – в Ливорно, а потом – в Неаполь. Вы не знаете, как мне туда попасть?

– Есть два варианта. Первый – паромом до Ниццы и оттуда поездом в Неаполь. На это как раз уйдет почти двое суток, может, чуть больше.

– А второй?

– Это подождать, пока я закончу погрузку, заплатить за каюту на «Меркурии» пятьдесят два евро – это официальная цена по прайс-листу, – и через те же двое суток мы высадим вас в Неаполе, где вы дождетесь свой лайнер. Выбирайте!

Таня выбрала. Капитана звали Павел Аркадьевич Бирюков, вся команда на «Меркурии» – русские и украинцы. Всего двенадцать человек. Бирюков показал пассажирке ее каюту. Сообщил, что погрузка закончится через три часа, и она может еще погулять по Кальви. Но Таня, уже наученная горьким опытом, сказала, что хочет отдохнуть в каюте, хватит уже – нагулялась досыта.

В общем, на этом приключения могли бы и закончиться – еще два дня морского путешествия на небольшом пароходе. Как рассказал капитан – точной копии пиратского корабля из фильма «Пираты XX века».

Ну не увидит она тунисский порт и итальянский город Ливорно – жаль, конечно, но все же это лучше, чем трястись в поезде или вообще лететь в Москву из Ниццы, как предложил ей папа. Этот вариант она отмела сразу. Круиз надо завершить.

«Меркурий» отчалил еще засветло. Около девяти в дверь постучал матрос.

– Девушка! Эй! Идите ужинать!

Таня забыла об ужине и, если бы не прозвучало это слово, о еде бы и не вспомнила. Она поднялась с кушетки. Привела немного обгоревшее под корсиканским солнышком лицо в порядок, причесалась. И так как надеть ничего нового не было, кроме майки «Viva la Corsica», пошла, в чем была. То есть в джинсах, футболке, только косынку повязала на шею, как пионерский галстук.

На ужин было все то же, кроме вина, то есть хрустящий багет, мягкий «ароматный» сыр, макароны, которые тут называли «паста с соусом карбонара», кофе или чай. Меню скромное. Ели молча. Только Бирюков представил команде пассажирку – Татьяну. Она привстала, кривовато улыбнулась и села обратно. Молодежи в команде не было – все солидные мужчины, лет от сорока до шестидесяти. Капитан выглядел моложе всех. Чтобы о чем-то поговорить, он обратился к Тане:

– Расскажите нам, что нового в России? Вы из какого города?

Таня замерла, не ожидала она таких вопросов.

– Я из Москвы. Ну, все нормально, я не знаю, о чем вам рассказывать…

Бирюков понял – девушка не в настроении, поэтому перевел тему, обратившись к одному из членов команды:

– Зализняк, скажи, чья вахта в машинном сейчас? Твоя?

– Ни, Ковалева Сани, только неможно ему. – Зализняк доел макароны. Открыл банку лимонада.

– А че неможно?

– Хвор больно. Молчит, сукин сын. Только что ни минутка – геть до витру. А сам яки твоя простынка. Билый.

Таня внимательно слушала. Не все украинские словечки ей были понятны, но суть она уловила.

Капитан сказал:

– Ну и что мне с вами делать? Где я вам врача в море найду?

– Та ни надо, отлежится и будет як огурчик – зелененький и в пупырышках! – Зализняк поднялся из-за стола. Таня вдруг поняла, что он похож на актера Папанова из фильма «Бриллиантовая рука» и говорит точно так же.

– Ну, смотрите! – Бирюков покачал пальцем. – Спишу с корабля нахрен. За прогул – удержу.

Какой бес толкнул в этот момент Таню?

– Я могу посмотреть его.

Все уставились на девушку.

– Вы врач? – удивился капитан.

– Ну… нет, я фельдшер скорой помощи. – Таня хотела добавить, что ни дня еще не работала, но смалодушничала и промолчала. – А у вас есть что-нибудь медицинское? Давление померить?

Капитан загадочно улыбнулся. Встал из-за стола.

– Пойдемте, доктор!

На корабле, как оказалось, есть целый медпункт. А там почти все лекарства просрочены. Нашлись тонометр, фонендоскоп, градусник. Суперновый какой-то, очень модный дефибриллятор – маленький, как плеер.

Капитан объяснил, что ему пришлось купить эту машинку, ибо без нее не давали лицензию на эксплуатацию судна. Таня взяла тонометр и пошла осматривать больного моториста, который «белый, что твоя простынка».

Мужчина тридцати пяти лет. Худощавый, бледный, потный. Он вызвался сам пройти в медотсек, но по пути дважды чуть не упал без сознания. Когда лег, сказал, что так ему получше. И нужно только отлежаться.

Таня вспомнила, что Зализняк сказал: «Что ни минутка – геть до витру», – поняла – матрос бегал в туалет. Стала расспрашивать, осматривать. Картина вырисовывалась очень нехорошая. Пульс за сто двадцать, давление еле-еле до девяноста, стрелка тонометра отмечает где-то посередине, между восьмьюдесятью и девяноста, а нижнее где-то около сорока. Что с ним?

– Болит где-нибудь? – спросила Таня, прощупывая живот.

– Нет, боли нет, – сказал моторист Саня. – Слабость ужасная и понос. Уже раз семь сходил только сегодня. Вроде как отравился, а чем – не пойму, ели все одинаково. Ничего крепкого не пил.

– А не крепкое?

– Дак я это, колу люблю, ну спрайт, фанту, уважаю газировку, так, чтоб поядренее. Чтобы в нос шибало! По квасу скучаю. У нас в Мелитополе таким квасом на площади торгуют. Ух!

Таня перебирала в памяти симптомы, и все сходилось на желудочном кровотечении. Но для того чтоб убедиться, нужно гастроскопию делать, а как? Или что? Как говорил ей Ерофеев, если не можешь исследовать пищеварительную трубу от входа, исследуй со стороны выхода! Все, что найдешь – твое!

Она полезла по рундукам, нашла коробку с латексными перчатками, потом отыскала банку с вазелином. Натянула перчатки и сказала строго:

– Снимайте штаны, мне нужно сделать ректальное исследование.

Умные медицинские слова произвели впечатление. Моторист скинул шорты, трусы и повернулся задом.

Палец, извлеченный из ануса, был вымазан угольно-черной массой.

И Тане стало нехорошо от понимания случившегося. Кровотечение! Судя по описанию моториста, уже вторые сутки. А значит, по самым скромным подсчетам, учитывая пульс и давление, он потерял уже около литра крови. Одно хорошо, кровотечение не желудочное, иначе б его рвало кофейной гущей, а он только бегал «на горшок».

– Рвоты не было?

Ковалев покачал головой:

– Нет.

– А что вы ели? – Таня спрашивала, а сама лихорадочно перебирала в уме, что делать. Как доложить капитану?

– Да ничего не ел, не хочу. Пить хочу – вот пью. – Матрос показал банку с колой.

«Он с ума сошел! У него кровь там льется, а он газировку дует!»

Таня взяла блокнот, кем-то забытый на столе, и, приспособившись к качке, набросала свои мысли: кишечное кровотечение, анемия. Кровотечение идет… надо останавливать, надо чем-то поднять гемоглобин. Если парень еще несколько часов будет кровоточить – он может умереть. Отчего? Она не помнила. Если б Ерофеев был рядом! Но его нет. Что же делать?

Она полезла по шкафчикам, выбирая все, что можно было или вливать в вену, или колоть, или пить и что хоть как-то могло повлиять на состав крови. Так перед ней появилась горка лекарств, в которой были мешок с физраствором на литр, несколько пластиковых баночек с аминокапроновой кислотой, пара коробок с кальция глюконатом и хлоридом, коробка с ампулами витамина В₁₂, коробка с викасолом.

Препаратов железа не было. А без него гемоглобин не поднимется. Не поручень же грызть? Все препараты с истекшим сроком годности: какие в полгода, какие в год. Ну, нет же других!

Она приказала Ковалеву не пить газировку ни в коем случае и лежать! Не вставая.

– А курить можно?

– Нет, – строго сказала Таня. – Я сейчас приду, все объясню и сделаю, а пока просто лежите.

Капитана она нашла в рубке. Бирюков бросил все дела и обратился к девушке:

– Ну, что с ним?

– У Ковалева кишечное кровотечение, довольно тяжелое состояние. Если не остановить – ситуация выйдет из-под контроля и его не спасти.

Бирюков засомневался. Он молчал, но с недоверием смотрел на Таню.

– Ав чем опасность?

– Он продолжает терять кровь. У него черный стул – мелена, давление восемьдесят на сорок, пульс сто двадцать, он теряет сознание, если поднимается. Лежа ему легче. Но если не остановить кровь, он умрет или от почечной недостаточности потом, или от ДВС-синдрома в течение суток. Знаете, что это? – Таня была уверена, что нет, но Бирюков кивнул.

– Знаю. – Он поверил. – Сколько у нас времени?

Таня пожала плечом.

– Часов шесть, может, десять, если я сумею притормозить кровотечение. Но у вас все лекарства просроченные. Я капельницу ему налажу с физраствором, ну, кальций введу. У вас холодильник есть?

Бирюков кивнул.

– Конечно.

– Мне нужен лед на живот – это поможет немного остановить кровотечение.

– Так у нас в баре лед-машина есть, – улыбнулся Бирюков. – Я ребятам скажу. Вам сколько кило надо?

– Одного хватит, – сказала Таня. – И еще, мне нужно позвонить. В Москву. А мой мобильник украли, этот, – она показала купленный в Кальви, – чего-то говорит – я не понимаю. – Она включила громкую связь. «Le reseau est provisoirement inaccessible!»[6] – донесся оттуда женский голос. – Вот, и Сашу Ковалева надо в хирургию. Может быть, кровь переливать, во всяком случае, здесь нам его не спасти. Может, нам вернуться в Кальви? Там есть госпиталь?

Бирюков крякнул, помрачнел.

– Там все есть. До Ниццы недалеко – да ни у кого ж страховки нет. – Он покраснел. – А отдай его французам, так все без штанов останутся. Будем весь сезон на его больницу работать.

– И что делать? Куда? – Таня развела руками. – Я не знаю. Давайте я позвоню, мне надо посоветоваться со специалистом.

Бирюков повел Таню в радиорубку.

– Свяжись с радиоцентром МФ, скажи, что нужно срочно позвонить в Москву.

– Павел Аркадьевич, нас же нет в регистре Ллойда. Что сказать?

– А я не знаю. Ковалев может умереть. Что тут скажешь? – Таня увидела, что капитан в отчаянии. – Думай.

– Можно это, через скайп позвонить. Сейчас сеть хорошая. Спутник прямо над нами. – Радист раскрыл ноутбук на столе.

– Давай, давай, мне без разницы! Доктору надо посоветоваться.

Радист наладил связь, Таня продиктовала номер мобильного телефона Ерофеева. Тот отозвался не сразу: в Москве три ночи, голос заспанный – видно, не на дежурстве.

– Это хто? – спросил Ерофеев.

– Саша, это я! – закричала Таня. – Только не спрашивай ничего, быстро говори. Кишечное кровотечение, идет, пульс сто двадцать, давление восемьдесят на сорок. Чем остановить?

– А что есть?

– Физ, литра три, аминокапронка, глюконат и викасол, но почти все просроченное!

– Фигня. Физ ставь, аминокапронку заморозь, и пусть пьет ледяную, глюконат введи десять или двадцать. ХЕСА нет? Они не портятся. Викасол – ну, можешь сделать, но он сработает через двое суток. Железа нет?

– Нет!

– Дайте печеночный паштет. Впрочем, это несущественно…

– Спасибо!

– Да, и еще: пусть лед глотает! Физраствор быстро не лей!

– Лед?!

– Да, кусочками! И срочно госпитализировать!

Связь прервалась.

– И где я возьму печеночный паштет? – осведомился капитан. – Пойду кока озадачу. Фуа-гра… елки зеленые.

– А куда его можно госпитализировать? – спросила Таня. – Все эти меры, если сработают, только оттянут финал, но проблему не решат. Ему хуже с каждым часом.

Они вернулись в рубку, капитан посмотрел на экран навигатора.

– В Карфагене есть госпиталь Французского Красного Креста, там работает наш доктор – хирург Лысенко. Часа через три я с ним свяжусь, и, может быть, Саню отдадим ему. Это будет и дешевле, и у своего лечиться не так тоскливо. Верно?

– Верно, – согласилась Таня.

И поскакала спасать Ковалева. У того на пузе уже лежал пакет со льдом. Оставалось попасть в вену, наладить капельницу и заморозить пузырьки с аминокапроновой кислотой. «Быстро не лей»! Почему?

Всю ночь она просидела в медотсеке, мерила давление, считала пульс. Ковалев послушно глотал кубики льда и пил стаканчиками аминокапроновую кислоту. В туалет он больше не просился. А к рассвету буфетчик принес пиалу с темно-коричневой массой – печеночный паштет.

«Меркурий» после полудня пришвартовался к причалу Карфагена, подошла санитарная машина с надписью «AMBULANCE» и забрала матроса. Капитан уехал с ними. Вернулся через три часа, довольный. За обедом Бирюков сказал:

– Лысенко просил передать вам, Таня, что вы спасли жизнь нашему мотористу, что кровотечение вам удалось остановить. Он сделал Саше эту, гастроскопию, говорит – там приличная язва, кровотечение из небольшой артерии. Но когда он ее нашел, то вроде как оно закрылось. Велел через пять дней Сашку забрать. – Бирюков не сказал, что хирург отругал его за отсутствие страховки. – В город пойдете? Я могу дать всем три часа на разграбление его лавок.

Через двое суток «Меркурий» пришвартовался в порту Неаполя. Бирюков отсчитал пятьдесят два евро, вложил их в ладошку Тане.

– Вы отработали проезд, девушка. И ничего нам не должны. Счастливо отдохнуть! Привет Москве! Давно я там не был. Родителям вашим поклон. Жениху, если есть, – привет и поздравления.

В Неаполь входила огромная, по сравнению с «Меркурием», «Морская звезда».

А еще через три дня из Рима самолет уносил Таню в слякотную весеннюю Москву. Первый, кто узнал всю историю, был папа. Он похвалил дочку за находчивость и профессионализм. Но добавил:

– Эх, Таняша-растеряша! Карточку я заблокировал. А вот айфон жалко. Придется тебе копить на новый.

Ситуация с кишечным кровотечением основана на реальном событии. Подобный звонок из Индийского океана на самом деле был сделан в НИИ им. Склифосовского в конце 80-х годов, и совет хирурга глотать лед спас матросу жизнь.

Именно это позволило затормозить кровотечение и доплыть до крупного порта. Описанная в рассказе тактика допустима, если под рукой есть лед, а бригаду скорой приходится какое-то время ждать по не зависящим ни от кого причинам.

Грозное осложнение массивной кровопотери – ДВС-синдром – приводит к смерти.

Не менее серьезное осложнение, которое может развиться из-за геморрагического (критического снижения артериального давления из-за кровопотери) шока, – острая почечная недостаточность, которая без оказания специфической помощи – гемофильтрации (гемодиализа) – тоже заканчивается гибелью больного.

Поэтому читатель может понять отчаяние и страх и героини рассказа, и капитана «Меркурия».

– Я согласна выйти замуж!

С момента, как Татьяна выкрикнула эти слова, прошло больше полугода. Жизнь ее изменилась. Она узнала, что Саша Ерофеев, который учил ее на практике до самого выпуска из медучилища, оказался военным моряком, разведчиком, как в сериале «Морские дьяволы» – Степановым Александром и это был большой секрет государственной важности. А она теперь стала хранителем этого и других секретов, которые она только еще могла узнать. Об этом ей пришлось расписаться в одном закрытом учреждении, где она прошла инструктаж у серьезных дяденек и тетенек.

Фельдшер Ерофеев со скорой помощи уволился, и его как бы и не было.

Степанов понимал, что, предложив Татьяне стать его женой, он обязан при всей своей засекреченности все-таки кое-что рассказать. Не все, конечно, но некоторые эпизоды своей жизни и причину, по которой его знали как фельдшера Ерофеева – ее необходимо было прояснить.

Это в кино муж может иметь секреты от жены, выполняя тайные задания, а она – ничего о нем не знать. В реальности все не так. Она знает только то, что он всегда в опасности, что немного этой опасности достается и ей, и любой его приказ она должна исполнять быстро, точно и без сомнений, то есть не споря и не задавая вопросов.

Еще до свадьбы Татьяна, страшно труся, спросила:

– Почему ты меня выбрал? – она очень строго судила себя, считая совсем не привлекательной и трусихой. Как мог он, такой весь из себя, умный и смелый, выбрать такую серую мышь, как она?

Саша не сразу ответил на этот вопрос. Они шли по парку, под ногами шуршала сухая листва. Он произнес:

– Была такая женщина, о ней мало кто знает, ее звали Анна Тимирёва, и в историю она вошла как любовница адмирала Колчака. Так вот, когда ее спросили однажды, в чем для нее состоит идеал жены, она ответила: «Когда мой муж будет сражаться со всем миром, я буду стоять у него за спиной и подавать патроны». Так вот, мне кажется, что ты именно такая. Ты – надежная, и я могу не беспокоиться за тыл.

Несмотря на год знакомства, Татьяна открывала для себя нового Сашу. Она была в курсе, что у него прекрасная память, – он не раз удивлял ее знанием кодов подъездов во всех домах, где когда-то побывал, фамилии и адреса пациентов. Но вдруг узнала о том, что он весьма неплохо владеет почти всеми европейскими языками, кроме прибалтийских и финского. То, что он говорит на арабском, как сказал Саша – базовые знания, – стало неожиданностью.

– Я лучше понимаю, чем говорю, – объяснил Степанов. – Нужна практика, а где мне тут практиковаться?

– А китайский? – спросила Татьяна, когда они гуляли в Никитском ботаническом саду. – Папа сказал, что ты китайский знаешь.

– Китайскому нас учили с восьми лет. Я же детдомовский… только детдом наш назывался Специнтернат № 11. А арабский я начал осваивать год назад.

Татьяна слышала на подстанции, что это специальный детдом с углубленным изучением иностранных языков. И его выпускники в худшем случае попадают в институт военных переводчиков, а в лучшем в МГИМО или вообще исчезают из поля зрения знакомых.

После свадьбы Саша принес путевку в крымский морской санаторий. Две недели прогулок по Крыму, физиопроцедур, купания в Черном море, естественно в гидрокостюмах.

В военной морской форме Таня видела Сашу один раз – в тот вечер, когда он пришел делать предложение.

Татьяна работала на ставку в рваном графике то полусутками, то сутками, а после нового года им объявили, что вся скорая помощь переходит на разделение бригад по типам вызовов.

Отдельно скорые бригады, отдельно неотложные. И вызовы так же – категория С и категория Н, которые присваиваются в оперативном отделе на основании жалоб и ответов в момент оформления вызова.

Отличие у этих вызовов в срочности. «С» требуют приезда за десять – пятнадцать минут, а «Н» означает, что больной может ждать до двух часов. Разделили и бригады по составу врачей и фельдшеров.

На скорой, в основном остались работать парни: врачи и фельдшера, тогда как неотложку укомплектовали женщинами, в основном врачами, к которым приставили несколько девушек – фельдшеров.

Татьяну тоже перевели на неотложку. Возмущений и слез было много. Но Саша возразил: «Да, это правильно!» На неотложке нет госпитализаций, практически не бывает реанимационных мероприятий, а для уколов и оформления бумажек девчонки – в самый раз.

– Я же предупреждал, Танюнька, что скорая – работа не для девочек. Вот и сама жизнь к этому подвела. Не сердись. Ты упряма, но судьба упрямее.

В новогодние каникулы Татьяна дополнительно взяла два дня отпуска, и они слетали на пять дней на Бали. Там Таня впервые погрузилась с аквалангом в теплое море.

Там же, на Бали, Татьяна встретилась с лихорадкой Денге. Раньше она о ней даже не слышала.

Рядом с ними в отеле жила пара, приехавшая около месяца назад. И они завтракали за соседним столиком. Медицинские беседы Саши и Тани доносились до ушей этой пары. Ребята немного постарше – обоим за тридцать, банковские служащие. Не расписаны, но собираются.

Вот как-то утром к столу пришла только дама и попросила Сашу подняться в номер. Пошли все вместе. Татьяне тоже было интересно, да и с какой стати она отпустит мужа одного с чужой женщиной?

Дама-банкирша показывала дорогу к номеру, по пути немного рассказывая о проблеме. Ее парень затемпературил и покрылся сыпью.

На месте Саша принялся расспрашивать больного. При опросе тот вспомнил, что с неделю назад его довольно больно укусила какая-то летучая тварь, то ли комар, то ли жук. Саша осмотрел молодого человека, его насторожила сыпь, и, хотя он практически сразу поставил диагноз «Лихорадка Денге», клиническая картина ему не понравилась.

– Дело очень серьезное, – сказал он.

Стоявшая рядом Татьяна тихо спросила:

– Это петехии? Кровоизлияния?

Саша кивнул.

– Геморрагическое течение. Скверно. Но если начать лечить сейчас – все должно обойтись. Лететь в Москву нельзя. Времени мало.

– Что делать? – спросили банкиры. – Это заразное?

– Страховка есть? – поинтересовался Саша. – Лихорадка Денге передается только через кровь, переносят местные комары.

– Страховка? Да, полная, включая укусы экзотических животных и цунами.

– Тогда нет проблем, вызываете их скорую и максимум на пару недель в больничку – под капельницы. Только не глупите, фактор времени тут важнее всего. Каждый час работает против вас. Местные врачи эту гадость лечить умеют. А для наших медиков это экзотика.

– Она точно вирусная? – переспросила банкирша.

– Да, болеют люди и мартышки. А переносят комары. Я перед тем как куда лететь, выясняю про местные болезни. Вот и про эту «красоту» почитал.

– А чем лечить? – спросил больной, пока его подруга ходила к администратору, вызвать медиков.

– Больше пить минеральной воды, внутривенно раствор Рингера и глюкозы, витамины, а чтобы кожа не чесалась, – противоаллергические препараты. Она сама пройдет. Но иммунитет вырабатывается не стойкий.

Татьяна обняла Сашу за руку и прижалась, как к дереву.

– Саш, а нас этот комар не укусит?

– Все может быть. Потому и сетки на окнах, да репеллентами надо пользоваться. Но нам скоро лететь домой, может, и не успеет.

Укушенного комаром туриста вместе с подругой забрала местная скорая, а молодожены пошли завтракать.

Через день их короткий отпуск закончился, и они вернулись в Москву.

Развитие экзотического туризма в России привело к привозу в страну экзотических же болезней, одной из которых является лихорадка Денге.

Похожие болезни инфекционного происхождения, которые можно подцепить в Азии, Африке, Океании, Южной или Центральной Америке: малярия; лихорадка Чикунгунья; лихорадка Паппатачи; желтая лихорадка; лихорадка Марбург; лихорадка Ласса; менингококцемия; лихорадка Зика, а также болезнь Шагаса и лихорадка Скалистых гор.

Как и сказал фельдшер Степанов, специальных препаратов от лихорадки Денге нет, вирус можно попытаться победить интерферонами, например вифероном, но рекомендаций и разработок на эту тему не существует. Главная проблема заключается в обезвоживании и потере электролитов, а также в кровоточивости, которая проявляется петехиальной (капиллярными кровоизляниями на коже) сыпью. Важно понимать, что кровоизляния эти происходят не только в коже, а во всех органах и приводят к снижению их функции, поэтому считается, что геморрагическая форма лихорадки Денге достигает смертности в 50% случаев. Главной ошибкой российских туристов, зараженных вирусом, является стремление скорее вернуться на родину, что ведет к потере времени и развитию инфекционного процесса. Кроме этого, тайские врачи хорошо знают эту инфекцию и лечат ее уверенно и эффективно. А главное – вовремя начинают лечение, а не спустя пять дней с первых симптомов.

Когда суставы уже опухают, вся кожа покрыта сыпью и температура не снижается парацетамолом. Врач неотложки или фельдшер скорой может не догадаться спросить, не выезжали ли вы последний месяц куда-нибудь в тропики. Хотя и обязан это делать. Потому будьте бдительны и осторожны.

– Тань, а что нам дали сейчас?

Татьяна протянула доктору коммуникатор, в поводе вызова значилось: «аллергия на укус…»

Нестеров хмыкнул:

– Ничего себе. И кто так укусил?

– Нам не сказали. Можно на вызов позвонить. Вот нажмите кнопочку, машинка сама свяжется с адресом. – Татьяна показала доктору, куда нажать.

Водитель уже получил адрес и петлял по дворам, между машинами, стараясь выехать на улицу.

Нестеров дождался ответа, поздоровался, сообщил, что звонит врач скорой, и попросил уточнить повод к вызову. По мере того, как ему рассказывали детали, лицо доктора менялось. Он сказал только:

– Я понял! Держите руку под холодной водой, – и, отключив связь, строго сказал водителю: – Мигалку, сирену включай – и пулей!

– Что там случилось? – спросила Таня.

– Ерунда какая-то, – растерянно сказал доктор, – это домработница, говорит, что ее укусила змея.

– Какая змея? – В голосе фельдшера невольно проскочил испуг.

Татьяна жутко боится змей. От желтопузика, встреченного в Крыму, с визгом такого стрекача дала, что Саша ее еле догнал.

– Она не знает, говорит – большая. Рука опухает.

– Я боюсь, – сказала Таня. – Можно я не пойду?

– Не ты одна боишься, – парировал доктор, – домработница говорит, что закрыла ее в комнате, а сама сидит в ванной.

– Это же не неотложный вызов, это для скорой! Почему нам дали?

– Потом разберемся. Думаю, потому что других врачей нет. Чего ты сливаешься? Я могу и один сходить, – согласился доктор.

Но Татьяна поняла, что смалодушничала, и Нестерову могут понадобиться ее руки.

– Нет уж. Мы – бригада. Пойдем вместе. Только я за вами. – Татьяна сама удивилась своим словам. Это Саша так на нее влияет. Вспомнила о муже, о том, что она утром придет в пустую квартиру, стало жалко себя. Потом подумала о Саше – а как он там? Звонит каждый день. Но предупредил, что может пропасть на несколько дней, причину не объяснил. Но пока звонит. Все хорошо. Ходит на лекции, учит химию, физику, биологию… «Старший мичман» – странно так. Саша сказал забыть все, и она забыла. Он простой фельдшер скорой помощи. Он поступает в академию в Петербурге. Так она отвечала, когда спрашивали. И сразу сыпали вопросами: «Что ему, в Москве институтов мало? Он хочет всю жизнь связать с армией?»

«Да, – говорила она. – Хочет учиться на военного врача». «А ты, – говорят, – зачем соглашаешься? Хочешь всю жизнь по казенным квартирам ездить? Вести хозяйство офицерской жены?» А она думала об этом, ей главное – с Сашей, вместе.

«Саша сказал: живи дома, за квартиру уплачено, надо привыкать вести домашнее хозяйство. Приду утром – в душ и спать.

Саши нет уже почти месяц и без него скучно спать. Спишь одна, как работаешь… по необходимости».

Вот такие коротенькие мысли лезли в Танину голову, пока они ехали на вызов.

Машина встала. Щелкнул замок, и дверь откатилась.

– Ну, пойдем, – сказал Нестеров, забирая ящик, – кардиограф, думаю, не понадобится. Штатив для капельницы захвати и АМБУшку.

– Думаете, дышать придется? – Татьяна послушно повесила на плечо сумку с дыхательным мешком.

– Надеюсь, что не придется. Зависит от того, что там за змея.

Женщина их ждала в прихожей, точнее, в ванной. Ее рука была обернута мокрым полотенцем.

– Мне сказали по телефону обернуть пеленкой и мочить холодной водой. Только болит сильно, и голова кружится.

– Правильно, это я вам сказал.

Доктор осмотрел руку. На предплечье посередине, между локтевым сгибом и запястьем, виднелись две багровые вздутые точки, крови почти не было. Малюсенькие капельки. Отек и краснота достигли локтя.

– Сколько времени прошло после укуса?

– Минут пятнадцать, не больше, – всхлипнула женщина.

– Что за змея?

– Я не знаю, серо-желтая, длинная, около метра.

– Рисунок на ней какой? Погремушки на хвосте нет?

– Погремушки нет, рисунок? – женщина задумалась, баюкая руку. – Ромбиками по спине.

– Крестик на голове серый? – Доктор достал шприц «десятку», на кухне отпиливал носик большим зубчатым ножом. – Таня, набирай адреналин, дексаметазон, глюконат кальция, все на литре изотонического, поставим капельно. Готовь катетеризацию вены. И набери сто двадцать миллиграммов преднизолона, разведи. А я пока сделаю ядоотсос. А как получилось, что укусила в руку?

– Серый крестик – есть! – Женщина сидела на стуле, положив руку на стол. – Я ее тряпкой хотела накрыть и в террариум отнести, а она, как молния… только боль почувствовала.

– Тань, отложи пока шприцы, найди чего-нибудь замороженное в морозилке. Пусть, пока я тут готовлю аналог экстрактора ядов, лед не даст расти отеку. Хорошо, что в руку ужалила, не в лицо и не в тело…

Нестеров отрезал наконец переднюю часть шприца и оплавлял ее в пламени зажигалки. Мягкий пластик прижал к столу. Получился раструб-присоска. Он приложил шприц к ранке и оттянул плунжер, в цилиндрик высосалось несколько капель бурой кровянистой жидкости. Доктор отсоединил шприц и салфеткой протер яд, повторил со второй ранкой. Таня протянула ему шприц-двушку с адреналином. Доктор принялся обкалывать место укуса, вводя препарат под кожу маленькими порциями с четырех сторон в каждую ранку.

Женщина молча наблюдала, в глазах стояли слезы, но она держалась.

Татьяна продолжала собирать капельницу, она выложила для доктора внутривенный катетер, пластырь для фиксации и спиртовые салфетки. Сама в перчатках собирала капельницу, заливая шприцом названные лекарства в пластиковый контейнер с физиологическим раствором.

Доктор приложил к месту укуса пакет с замороженным фаршем.

– Серый крестик на голове – это эфа, опасная змея. Откуда она тут?

– Хозяйка привезла, держит в большом аквариуме. А как эта гадюка вылезла, я и не заметила. Там песок в этом ящике, я полы протираю шваброй – так она как стрельнет! Прямо молния! – повторила женщина.

– Да уж, хорошо, что в руку, – повторил Нестеров. – В больницу придется ехать. Эфы относятся к смертельно опасным змеям. Часть яда я отсосал, но что-то, вероятно, осталось. В общем, надо под наблюдение. Сейчас капельницу подключим, – доктор, пока объяснял, быстро наложил жгут и установил катетер в вену. – Тань, АМБУшку можешь отнести, а вот кардиограмму как раз надо снять, и сахар крови померить. Давай девушке я пока прокапаю растворчик, а ты организуй ЭКГ, и надо что-то думать насчет змеи. – Он обратился к женщине. – Хозяйка когда приедет?

– Через неделю! Мышей белых велела покупать и каждые три дня кидать ей в ящик. Живых!!

– Дурдом, – резюмировал доктор. – Буржуи с жиру бесятся. Можете на нее в суд подать. Ядовитую змею в квартире держать!

Нестеров закрепил на столе струбцину штатива и повесил мешок с раствором. Женщина сидела у стола. Доктор наблюдал за ней. Померил давление, выслушал сердце и легкие. Не поднимая больную на ноги, проверил неврологические симптомы. Действие яда пока ограничивалось только областью укуса.

Татьяна прибежала с аппаратом ЭКГ, занялась снятием показаний.

Доктор взял коммуникатор и связался с диспетчером, доложил насчет змеи. Мол, тварь заперта в комнате. Но нельзя же ее оставить безнаказанной. Взяли моду всякие гады – чуть чего, кусаться.

Василий Васильевич просмотрел кардиограмму.

– Все нормально. Нарушений нет. Собирайтесь – едем. Змеей займется МЧС, когда хозяйка приедет.

На территории РФ и в Средней Азии водятся ядовитые змеи, из которых смертельно ядовиты эфа и гюрза. А щитомордник, гадюка обыкновенная, степная, кавказская и тигровый уж делают болезненные укусы, однако, особенно если укушены дети, поражение и ядом этих змей без оказанной помощи может стать смертельным.

Парные ранки – характерный вид укуса змеи. Боль и отек – признаки нахождения яда в ранке. Отсасывать яд ртом можно (если нет язвочек и ран во рту), но лучше специальным экстрактором или сделать его из 5–10 мл шприца.

Особую опасность представляют экзотические змеи, которых держат в городских квартирах некоторые люди. Случаи с бегством из террариумов и укусы со смертельным исходом возможны и известны, но все-таки их не так много, как укусов на природе.

Путешествуя по степям Средней Азии или тайге, нужно иметь при себе шприц, а лучше уже приготовленный экстрактор яда. Также следует иметь в аптечке пару ампул адреналина, дополнительный шприц на 1–2 мл и спиртовые салфетки. Ранки перед экстракцией яда стоит чуть надрезать кончиком опаленного лезвия острого ножа. Сделать это нужно как можно скорее после укуса. Не надо бояться боли от этой операции, она наверняка будет перекрыта болью укуса и действия яда. Важно добиться хорошего тока крови, чтобы вымыть яд из ранки. Потом нужно промыть ранку холодной водой, перекисью или любым антисептиком.

С током крови яд выйдет наружу из тканей, а экстрактор вытянет что сможет. Укол адреналина убережет от тяжелой аллергической реакции (также и при укусе насекомых).

Рис. 16. Механические средства для удаления яда

Коммуникатор закрякал в приемном отделении. На экран вывелось сообщение: «Ребенок 3,5 года, высокая температура. Судороги?» Нестеров ругался в никуда. Татьяна его понимала и была абсолютно солидарна, но ехать-то надо. И ехать очень быстро.

И снова доктор позвонил на вызов.

– Это врач скорой помощи! Что за судороги, опишите? – он внимательно слушал объяснения.

– То есть ребенок в сознании и с вами общается? – мама там что-то отвечала, доктор выслушал, потом сказал: – Будем через пять минут, пока лед к темени приложите. Только не к своему, к ребенку. Нет, я не считаю вас дурой, просто опыт уже есть. На всякий случай уточняю.

На вызове привычная картина: мама с девочкой на руках бегает по комнатам, пакет со льдом лежит на кухонном столе. Ребенок хнычет, трет глаза кулачками. Что-то пытается сказать. Иногда по телу пробегает волна мышечных сокращений. Девочка при этом запрокидывает головку, на несколько секунд закрывает глаза и шипит сквозь зубы. Доктор поставил ящик на кухне, быстро сказал Тане:

– Мне термометр и набери кубик анальгина, – тут же повернулся к матери. – Положите девочку, разденьте догола. Потом приготовьте свой паспорт, полис и одеяло для нее. Я ее пока осмотрю.

Мама послушно начала выполнять указание, но в какой-то момент притормозила и спросила:

– Вы – педиатр?

– Я врач скорой и неотложной помощи, ближайший, какой был. Педиатр у нас один на три района. Неотложку детскую будете ждать часов пять. Там завал вызовов. Еще есть вопросы?

– Но вы же не педиатр, – встала в позу мама, прекратив раздевать ребенка. – Я же просила педиатра!

– Вы сказали, что у ребенка вроде бы судороги, это решило вопрос и прислали ближайшую бригаду. Симптом тревожный. Пожалуйста, хватит спорить и выяснять, у нас может быть очень мало времени. Делайте, что сказал! – Он приложил термометр к телу ребенка и дождался, пока тот пискнул, на экране высветилось 39,8. – Таня, вводи кубик! Хотя стоп. Мамаша! У девочки есть аллергия?

Мама отрицательно качнула головой:

– Нет. Не было.

– Парацетамол ей давали?

– Да, но он не действует.

– Спасибо. Таня, делай.

Доктор с фонарем принялся осматривать каждый сантиметр тела девочки, не обращая внимания на ее извивания и крики. Татьяна пыталась как-то сделать инъекцию. Девочка вдруг на пару секунд замерла и выгнулась, опираясь на затылок и пятки.

– Одевайтесь! – приказал доктор маме. – Татьяна, запрашивай место на менингококцемию. Я нашел пару петехий. Дело плохо. Мамаша, вспоминайте подробно, где вы были за последние три дня с девочкой и кто среди ваших знакомых и гостей хлюпает носом? – Он заворачивал ребенка в одеяльце, как грудничка в пеленки.

Татьяна однажды встречалась с этим заболеванием, но без судорог, его определили по результату собранного анамнеза. Тот ребенок не успел заболеть, но контактировал с носителем. Потому отправили в больницу, а Тыхлер с Татьяной отвозили. Тыхлер тогда так тщательно ребенка не осматривала, она вообще не осматривала, лишь махнула картой: «Собирайтесь в больницу!» А Таня не рискнула ей напомнить, что надо бы.

Но еще на практике, когда она ездила в составе педиатрической бригады, доктор Бармалей ей рассказывал о менингококке и о том, как опасна и коварна эта болезнь. Он требовал ото всех, когда идут к детям с температурой, надевать маски. «Защита, конечно, так себе, – говорил Бармалей, – но позволяет хоть как-то остановить инфекцию и не заразиться». Поэтому Таня достала из ящика и выдала Нестерову маски, еще когда они выходили из машины, но после слов доктора она решила надеть еще одну – береженого Бог бережет.

Пока мама собирала девочку, Нестеров ругался с диспетчером оперативного отдела, та требовала оставить ребенка дома и вызвать врача из поликлиники, которая оставит направление на госпитализацию и сама вызовет машину. Нестеров потребовал к трубке старшего врача смены. Тот оказался более вменяемым и на слова «менингококцемия, петехии» распорядился запросить место для бригады неотложки.

Татьяна в машине спросила:

– А разве не прав диспетчер, ведь неотложка же не возит?

Нестеров развернулся к окошку в переборке.

– Формально да, она права, но она не знает и не понимает, что петехии – это кровоизлияния и они не только на коже – они везде, и в мозгу тоже, и сейчас счет идет не на дни и даже не на часы, а на минуты. Мы-то можем оставить и вызвать врача, но это убьет девочку. Ей сейчас нужно срочно антибиотики вливать внутривенно, и если остановится дыхание, подключить к аппарату искусственной вентиляции.

Нестеров объяснял терпеливо, но Татьяна чувствовала бурлящую в нем злость.

– И раз уж нас прислали, – добавил он, – мы должны сделать все для спасения ребенка. Срочно доставить ее в больницу – и есть то спасение, которое мы можем осуществить.

Менингококки поражают не только детей, но и взрослых, спасает то, что бактерия неустойчива на открытом воздухе, и заразится ею можно только при непосредственном контакте с больным или носителем, находясь в одном помещении.

Чаще всего это люди с хроническим насморком. Но далеко не все страдающие этим заболеванием являются носителями менингококков.

Выявить бациллу можно с помощью мазка из носа. Лечится эта болезнь обычными (самыми простыми) антибиотиками за 5–7 дней. Но при менигококцемии – распространении и фактическом заражении крови – опасность в том, что микроб легко проходит гематоэнцефалический барьер и вызывает гнойное воспаление оболочек мозга.

Заражение крови менингококками приводит к тяжелому отравлению и появлению небольших кровоизлияний на коже и слизистых, которые очень быстро – за час или два расширяются, это очень грозный признак, часто больные с таким симптомом не выживают.

Поэтому совершенно справедливо сказал опытный врач – счет идет на минуты. Лечить такого больного можно только в стационаре, желательно инфекционном и в изолированной палате.

Диспетчер неотложной помощи не дождалась окончания вызова с ребенком, у которого Нестеров выявил менингококковую инфекцию. Коммуникатор крякнул, и на экране высветился вызов: «Мужчина. 79 лет. Упал». Когда Василий Васильевич вышел из кабинета педиатра, Татьяна с усмешкой показала экранчик доктору.

– Вот, поедем поднимать.

Нестеров посмотрел на телефонный номер, нажал кнопку вызова. Трубку долго не снимали, наконец щелкнуло, и дребезжащий голос произнес:

– Кто там?

– Это врач неотложной помощи. Что у вас случилось?

– Я упал! – Дед тормозил, пауза после вопроса была длинная.

– Не можете встать?

– Не могу, на мне буфет лежит!

– Понятно, – сказал Нестеров, отключаясь. – Поехали. Дед под буфетом.

– Там соседей нет? – спросила Таня. – Это вообще нормально, на такие вызовы неотложку посылать? Может, МЧС?

– Кому дали, тот и едет. Чего теперь рядить? Приедем – разберемся.

Они сели в машину, показали водителю маршрут.

Тот, не вчитываясь и не спрашивая, что случилось, развернул газель и выкатил ее за больничные ворота.

Татьяна свернулась в кресле калачиком и спрятала нос в меховой воротник куртки. В машине было тепло, но стало грустно. Сашка далеко, поступает в академию, обещал звонить и просил не звонить ему. Что там с ним? Как он?

Она помнила его как фельдшера скорой помощи и, несмотря уже на полгода замужества, никак не могла привыкнуть к пониманию, что он еще и военный человек, хоть и в отставке. Он ничего ей не рассказывал об армии. Не скрывал, но сказал, что ей не стоит это знать. Пусть он для нее навсегда остается медиком.

А почему не звонить ему? Он не объяснил. Она все-таки иногда набирала и, прослушав автоответчик: «Сожалею, что не могу вам ответить, перезвоню, как появится свободное время», получала через несколько часов эсэмэску:

«Милая моя Танечка! Я сейчас целыми днями на лекциях и занятиях, телефоном пользоваться не могу. Прости, как смогу – позвоню. Целую. Саша!»

Дверь заперта. Нестеров звонил, но услышал только слабое:

– Я не могу подойти! Ломайте дверь!

– Вот ведь беда какая, – вздохнул доктор и позвонил соседям. Все-таки уже вечер, кто-нибудь должен быть дома.

На площадке никто не открыл дверь.

– Ломайте! – неслось из квартиры.

– Да как ее сломаешь? Она железная!

Нестеров набрал 001 и сообщил диспетчеру, что он – врач неотложки, что больной лежит один в квартире и нужно вскрывать дверь. Диспетчер потребовала сообщить все данные врача, наряд вызова, адрес и сказала, что сейчас пришлет полицию и бригаду спасателей.

Татьяна маялась на площадке, то присаживаясь на подоконник, то нарезая круги по периметру и пересчитывая шаги, а Нестеров присел на медицинский ящик. Спасателей ждали с полчаса, но первыми прибыли полицейские, они звонили в дверь и общались с пострадавшим, выясняя его фамилию, имя, отчество.

Голос старика доносился все глуше, и, наконец, он перестал отзываться. Поднялись спасатели с болгаркой и пошли по квартирам с огромным удлинителем на барабане в поисках электророзетки, нашли, в три минуты взрезали замок, и… первыми вошли полицейские, за ними – спасатели и неотложка.

Как говорил герой фильма «Ликвидация», картина маслом:

В прихожей, между дверями в комнату и кухню под старинным резным буфетом из красного дерева лежал седой старичок.

Буфет рухнул, целиком придавив ему правую ногу. Одного взгляда на это чудовищный шедевр мебельного искусства конца девятнадцатого века хватало, чтоб понять: даже без посуды и вещей этот монстр весит под двести килограммов и что там с ногой теперь – одному Богу известно.

Спасатели и полиция рванулись поднимать буфет, однако Нестеров громко сказал:

– Погодите! Не трогайте! – удивленные эмчэ-эсовцы и полиция послушались и отошли. Один из них проговорил:

– Верно, я забыл!

А Нестеров, присев рядом с дедом, посмотрел ему в глаза, померил давление, резюмировал: «Низкое» и повернулся к Тане:

– Дай мне марлечку с нашатырем, он в обмороке. – Дождавшись, когда старик откроет слезящиеся глаза, доктор спросил: – Дед! Скажите, когда буфет упал?

Дед заплакал.

– Я не помню, вчера или позавчера. Телефон найти не мог, я не помню, – повторил он. – Ногу не чувствую! Вот сегодня нашел трубку в кармане, позвонил, только 103 номер помню.

Нестеров полез в ящик и извлек оттуда жгут. Перемотал бедро и сказал спасателям:

– Теперь можно поднимать, а то без почек останется. И скорую сейчас вызовем.

Татьяна поняла намек и принялась дозваниваться до скорой. Когда диспетчер сняла трубку, передала коммуникатор доктору.

– Танюш, надо капельницу наладить с глюкозой и аскорбинкой. – Нестеров вздохнул. – Везет нам с тобой, что ни вызов – шедевр идиотизма…

Спасатели крутились вокруг входной двери, надо было что-то придумать с замком.

Полицейские пытались выяснить у деда, которого перенесли на кушетку, есть ли родня. Как оказалось – нет никого.

– Это пока живой, нету, – негромко сказал кто-то из спасателей, – а как дуба даст, сразу найдутся!

– Дед! – скандировал один из полицейских. – Кто за тобой ухаживает?

– Соцработница ходит, – прошептал старик, – два раза в неделю.

– Когда была?

– Не помню.

– Ну, по логике, – подсчитал Нестеров, – если два дня, то ее не было не меньше суток. Сколько он под буфетом пролежал, уже не важно – больше двух часов, значит, краш-синдром есть на сто процентов.

Татьяна уже вызвала бригаду скорой.

– Дед! – сказал Нестеров, наклонившись. – Сейчас скорая помощь приедет, отвезет в больницу. С ногой надо разобраться! Сломана или нет? Понимаете?

Татьяна, натянув стерильные перчатки, поставила внутривенный катетер и подключила капельницу. Она успела сбегать в машину и принести кардиограф.

Пострадавшего бригаде скорой нужно сдать по возможности обследованным и осмотренным. Она нашла паспорт старика, переписала его в карту и отдала ее врачу.

Полиция ушла, оставив одного участкового офицера, спасатели размышляли, как бы восстановить замок или вообще организовать возможность запереть квартиру, когда деда увезут. Вызвали кого-то со сварочным аппаратом.

Бригада скорой прибыла минут через десять.

Татьяна как раз закончила снимать ЭКГ.

Два фельдшера с водителем, поздоровались. Они сразу принесли волокушу и попросили никого не уходить, обращаясь в основном к спасателям и участковому. Но, оценив комплекцию старичка, махнули рукой, мол, справимся.

Нестеров осмотрел пострадавшего старика и особенно ногу. Судя по следам и синякам, буфет пролежал на ней около суток, от черты, которую оставила небольшая столешница, нижняя часть нога была мясного цвета с фиолетово-синюшными, напоминающими трупные, пятнами. Подозрения на краш-синдром, или «синдром длительного сдавления», полностью подтвердились. Фельдшера скорой не спорили.

Один, наклонившись, сказал:

– В больничку поедем?

– Не хочется, – ответил старик, – я б дома остался!

Нестеров замер в изумлении.

– Ребята! Это не обсуждается! Тут ногу нужно… – он сделал пальцами жест, похожий на ножницы. – Берите и везите!

– Мы обязаны спросить, – сказал старший по бригаде. – Вдруг он не хочет?

– Да он не понимает, насколько все серьезно! – врач покраснел от негодования. – Не валяйте дурака!

– Если он не хочет ехать, мы его не повезем! – старший нагнулся к уху деда. – Надо ехать в больницу! Нога очень плохая! Дома не вылечить! – Он повернулся к врачу. – А вы его не обезболивали?

– У нас нет нужных препаратов, – мрачно сказал Нестеров, – баралгин мы ему ввели в вену. Ребята, дед неадекватен, он около суток пролежал под буфетом, если не отвезете – его смерть на вашей совести будет. Я приеду на подстанцию и подам рапорт дежурному смены в оперотделе.

– Не надо нас пугать, – сказал фельдшер, – мы действуем по инструкции, если не хочет, заставить не можем!

Нестеров повернулся к участковому, тот стоял неподалеку с безучастным видом.

– Полицейский! Я как врач ставлю больному старческую деменцию, он не ориентирован во времени и пространстве, энцефалопатия тут очевидна, он не может отвечать за свои действия! В карте это отображу. Больной в очень тяжелом состоянии, и если ему не оказать хирургическую помощь – он умрет в ближайшие три-четыре дня от острой почечной недостаточности.

– Да он и так помрет, – сказал второй фельдшер. – Думаете, перенесет операцию?

– А вот это уже не ваше дело, – разозлился Нестеров, – дед неадекватен, его заявления ничего не стоят.

– Отвезем, – сказал старший по бригаде, – нам пофигу, лишь бы в машине не отошел. Капельничку поставили – и хорошо. На пленке что?

– Синусовая тахикардия, – ответил Нестеров, – сто три в минуту, давление девяносто на пятьдесят. Отнести в машину поможем.

– Сами управимся, – сказал второй фельдшер скорой, – дед легкий, наверное, голодный. В больничке накормят. Если до ужина успеем, то и ложку найдут и кружку.

– Какую ложку? – сказал Нестеров. – Его на экстренную возьмут. Давайте, ребята, если вам помощь не нужна, мы поедем.

Татьяна не вмешивалась в перепалку с фельдшерами скорой, это была бригада с другой подстанции.

Сама она находилась в каком-то двояком состоянии, с одной стороны, по инструкции отказ от госпитализации подразумевал простые действия: взять подпись, оставить вызов другой бригаде через два часа, если пациент вдруг дозреет до осознания, что без больницы никак. Но другой половинкой ума она понимала, что за эти два часа в организме деда начнутся необратимые изменения и его уже не спасет никакая операция. У него и сейчас-то шансов все меньше остается, но пока они еще есть. Жгут – ненадежное спасение. Нестеров поднял со стола ящик, махнул карточкой Татьяне: «Пойдем!» Они вышли и спустились к машине, на лестнице встретили женщину с пакетами, та удивленно смотрела на разрезанную дверь. Увидев бригаду неотложки, спросила:

– А что случилось?

– А вы кто? – поинтересовался доктор.

– Я из собеса, – ответила женщина, – соцработник. Вот, продукты принесла.

– Ваш подопечный, похоже, вчера умудрился уронить на себя буфет, – объяснил Нестеров, – и около суток пролежал придавленный. Пока телефон не нашел в кармане. Видно, он еще и без сознания был какое-то время. Пришлось дверь вскрывать.

– Что ж теперь делать-то? – запричитала женщина. – Замок-то испортили! Как же без замка теперь?

– Вы идите в квартиру, деда сейчас повезут в больницу, а вы поговорите со спасателями, они подскажут, как вам быть с дверью.

Из машины Татьяна набрала номер диспетчера.

– Мы закончили!

– Это хорошо, – сказала диспетчер, – есть еще вызов. Чего-то вы долго!

– Спасателей ждали и полицию. Они ведь не «скорая», им спешить незачем! – вставил «пять копеек» Нестеров, услыхав реплику диспетчера насчет «долго».

Татьяна вспоминала вызов, на который они ездили на прошлых сутках. «Женщина 84 года, жар». Приехали на адрес, а там из-под двери дым валит. Оказалось, не жар, а пожар! Бабку вытащили живую. Дыма наглоталась. Так у нее вся комната была завалена хламом с помойки. Какие-то пакеты, бумага, тряпки рваные. Нестеров, сдавая угоревшую старушку, сказал:

– Вот это крайняя форма синдрома Плюшкина.

– А такой разве есть? – усомнилась Татьяна.

– Официально, может, и нет, но как-то эту дикую страсть захламлять свое жилье психиатры называют. Гоголь описал ее очень хорошо. Наверное, есть. Тебе ведь приходилось с этим встречаться? Каждый день практически?

Таня кивнула. Это правда. Еще на практике они с Сашей частенько приезжали к старикам, в квартирах которых повсюду лежали какие-то коробки, пакеты, перевязанные кипы журналов, газет и книг, чемоданы, сумки или огромные клетчатые «челночные» баулы, и все это покрыто сантиметровым слоем пыли. Ерофеев не мог сдержаться и частенько подкалывал обитателей: «Недавно переехали?» Некоторые старички понимали и принимали иронию, но иногда отвечали именно в стиле Плюшкина: «Это все нужное!» И вот закономерный финал страсти захламлять жилище – пожар.

Работая с педиатром Ковалевым – доктором Бармалеем, Татьяна однажды услышала от него:

– Больше половины всех причин вызовов скорой помощи – это нарушение правил техники безопасности, глупость и безалаберность. И чаще всего страдают от этого старики и дети.

И каждый месяц, каждое дежурство она убеждалась в справедливости этого заявления.

За месяц работы с доктором Нестеровым на неотложке Татьяна вывела еще один синдром – одиночества. Наверное, ни в одной стране мира нет такого количества одиноких и брошенных стариков, как в России? Но верить в это не хотелось. И особенно стыдно становилось от того, что все это происходит не где-нибудь в глухой деревне на окраине страны, а в самом крупном и совсем не бедном городе – Москве.

К счастью, в машине хранилось оборудование для бригады скорой, дыхательный аппарат с кислородным баллоном.

Нестеров сходил сам и, пока ждали пожарных и бригаду 103, давал угоревшей старушке дышать кислородом. Говорить она не могла, таращила глаза и чего-то невнятно бубнила беззубым ртом.

Василий Васильевич оставил Татьяну с бабушкой, а сам нырнул в клубы дыма, пытаясь определить, где горит и горит ли или только тлеет? К счастью, открытого пламени он не увидел, но в куче тряпья, видимо, оказалась влажная ветошь, которая начала тлеть.

Бабка набрала первый пришедший ей в голову номер, но из-за дефекта речи диспетчер поняла ее иначе – жар. Смешно. Адрес она, наверное, выговаривала на автопилоте или тот уже был в базе и автоматически выскочил на экран компьютера? В общем, это ж чудо… еще бы часочек – и бабульку пришлось бы хоронить раньше, чем ей предопределено природой.

Нестеров набрал в ванной воды в большую кастрюлю и выплеснул ее на кучу тряпок и бумаг. Дым прибило. Доктор кое-как пробрался к окну, раскидывая пакеты и коробки, и открыл его. Клубы дыма повалили наружу. Нестеров почувствовал, что глаза уже дико режет от вони и гари. А еще ведь работать до десяти вечера!

Пожарные приехали очень быстро.

Доктор выбрался из помойной квартиры, оставив дверь открытой, когда по лестнице уже бежали бравые ребята в пожарной робе. Следом поднималась бригада скорой. Бабку забрали, неотложка поехала умываться и проветриваться от гари.

Татьяна, припомнив этот вызов, подумала, что проблема, наверное, неразрешимая. Кому нужны старики, если нет детей? А даже когда и есть, бывало, такие скандалы и дрязги устраивают.

Краш-синдром, он же «синдром длительного сдавления» приводит к нарушению питания тканей, при этом от прижатия тяжестью (такое случается в завалах при разрушении домов, в машинах при аварии или если нога или рука вдруг окажется прижата чем-то) развивается:

1. Ишемия – голодание тканей с последующим некрозом.

2. Механическое разрушение клеток за счет сдавления, размозжения.

Если при освобождении конечности не перекрыть отток крови из разрушенных тканей – в организм проникнет очень много смертельно опасных токсинов, белков и ферментов из мертвых клеток, по сути это аналоги трупного яда.

Эти вещества в первую очередь убивают почки, затем легкие и печень, а следом за ними погибают мозг и сердце.

Единственный шанс притормозить такое отравление – наложив ВЕНОЗНЫЙ жгут, уменьшить поток крови к сердцу и легким. За час или быстрее нужно доставить больного в хирургию и удалить поврежденную конечность или иссечь ткани и постараться освободить их от накопленных токсинов. Может потребоваться аппарат искусственной почки для очищения крови.

При обнаружении такого пострадавшего ни в коем случае нельзя сразу освобождать его из-под придавливающего предмета. Сперва надо выяснить, как долго он находится в таком положении, и, если больше часа, – наложить жгут (для этого подойдут капроновые чулки или колготки), только после этого освободить и немедленно доставить в хирургию, травматологию или отделение неотложной помощи.

Первая помощь при отравлении угарным газом – это свежий воздух или, лучше, обогащенный кислородом. Соединение СО (оксид углерода) с гемоглобином связывается очень прочно, и когда поражается больше 50% всех эритроцитов – начинается гипоксия и наступает смерть мозга, а затем и вообще смерть.

После выноса угоревшего из очага пожара нужно обеспечить насыщение крови кислородом, обязательная госпитализация. Очищение крови, детоксикация – все это можно сделать только в стационаре.

Лечение в основном заключается в обеспечении кислородом 30–50% в составе воздуха и ожидании, пока наработаются здоровые эритроциты, а отравленные клетки уйдут на переработку в селезенку.

На это может потребоваться несколько суток.

Вика проявляла таланты хозяйки, пока Татьяна дежурила. В отношениях сестер намечался существенный прогресс. Младшая взрослела и очень нуждалась в адекватном собеседнике. Татьяна ей подходила лучше всех. Десятый класс – не выпускной, хотя на психику давили ежедневные напоминания учителей: «Вам сдавать ЕГЭ!», «С таким отношением вы ЕГЭ не сдадите!»

Математичка, достававшая Вику в прошлом году, ушла на пенсию. Появился новый учитель – мужчина, который сменил молодую женщину, начавшую учебный год, но исчезнувшую, отработав со старшеклассниками месяц.

С появлением учителя-мужчины в классе произошли перетурбации, девчонки пересели вперед, мальчишек услали на задние парты.

Математик – человек молодой и холостой. Гормоны брали свое.

Перед математикой был урок биологии, который превращался в косметический салон.

Биологичка рвала и метала… конечно, никто ее не слушал, по рукам ходила помада, тушь, тени, зеркальца. На математике обязательно надо быть красивой!

Математик шел на урок в десятом классе, как на пытку.

Татьяна вышла на сутки. Накануне она получила смс: «Милая Танечка, целую нежно, жутко скучаю, нас отправляют на полигон, дня три-четыре не смогу выходить на связь, только смс. Потерпи, родная моя. Люблю, Саша!»

Слово «полигон» было кодовым. То есть Саша предупредил Таню, что, если оно прозвучит в разговоре по телефону или в переписке, его ни в коем случае не искать и никого о нем не расспрашивать. Потому что волна вопросов: «Где Саша Степанов?» может поставить под угрозу его безопасность. Кому надо знать, те знают «где», а кто не знает, тому и знать не надо. И думать об этом тоже. Поэтому, получив такой пароль, нужно набраться терпения и ждать. А приходящие ежедневно смс-ки означают, что с ним все в порядке. Подобных слов было несколько, было и такое, после которого нужно было собрать документы, запереть квартиру и уехать в Парк имени Горького, если днем, или на площадь Трех вокзалов, если ночью. Быть женой шпиона – большая и серьезная работа. Саша обещал, что скоро это все закончится, как только он начнет учиться в академии.

Татьяна приняла бригаду в девять утра, одна.

Нестеров заболел. Осталась еще одна не открывшаяся бригада – некому было. Старший фельдшер обзванивал совместителей, спрашивая, кто мог бы выйти хоть на день? Никого.

Дежурство началось с выезда на «головокружение у женщины 85 лет» и подряд: шум в голове, повышенное давление, головокружение, и все возраста 73, 79, 92, одинокие брошенные родными и государством старики.

Татьяна делала все по стандарту и инструкции, записывала карту, отзванивалась, как требовал регламент, через пятнадцать минут и получала следующего старика.

Когда же вдруг после полудня в коммуникаторе «крякнул» вызов с поводом «мужчина 45, боли в животе», она восприняла его как подарок.

Мужчина долго не мог открыть дверь. Он кричал из-за двери, что сейчас, сейчас откроет, но прошло много времени, пока щелкнул замок двери. Тотчас крякнул коммуникатор, и диспетчер осведомилась:

– Почему долго едете?

– Мы на месте. Дверь еще не открыли, – сказала Таня, – мужчина кричит, что сейчас откроет, но пока… а вот, открыл, все, я вхожу!

Больной лег прямо у порога на пол и подтянул колени к груди. Он стонал сквозь зубы.

– Как же больно!

Татьяна натянула перчатки, обработала их антисептиком-спреем и принялась осматривать дядьку. Кое-как распрямив его, она увидела плоский наряженный живот, к которому прикоснуться было больно. Дядька орал и повторял:

– Как ножом в живот! Что же это?

– У вас гастрит или другие заболевания пищеварения были?

– Не знаю, – отвечал тот сквозь зубы, – ну, изжога, иногда чего-то крутило… соды выпью, проходит… вчера тоже была изжога.

– Вы соду разводите в воде?

– Нет, – сказал мужчина, – ложку глотаю и водой запиваю. Потом только отрыжка… немного, и все проходило. А сегодня я собирался на работу, съел яичницу и выпил чашку кофе, через полчаса каааак жахнет! Аж в глазах потемнело. Я даже вызвать не мог – так больно. Потом немного успокоилось. Но сейчас очень больно!

Татьяна поняла – перфорация язвы. Желудок или двенадцатиперстная кишка? Она еще раз переспросила:

– Боль возникла сразу после еды?

– Нет, – сказал мужчина. – Я побриться успел и одевался. Наклонился, когда брюки надевал, а как распрямился, тут – удар. Я сознание, наверное, потерял от боли.

Этот ответ ничего не прояснил, язва могла прорваться и в желудке, и в двенадцатиперстной кишке. Впрочем, для госпитализации это не важно. Он соду ложками ел, вероятнее всего, что желудок. Важно это будет только потом, когда придет квиток сопроводиловки и старший врач скажет: «Расхождение диагноза, не в желудке перфорация, а в кишке, штрафные баллы!»

Татьяна на всякий случай поставила два диагноза. Основным: «Перфорация язвы», вторым: «Язвенная болезнь желудка и 12-перстной кишки». И так, и этак правильно.

Обезболивать в этом случае нельзя. В животе нарастает перитонит, скоро боль станет еще меньше, это значит, что гной блокировал болевые рецепторы брюшины. «Чем меньше болит, тем хуже прогноз», – говорил Саша.

Надо его везти. Подумала Татьяна, перебирая в коммуникаторе больницы, выбрала ближнюю, но активировать запрос не спешила. Она оставила дверь открытой и пошла за водителем. Тот поднял в квартиру волокушу и пошел по подъезду искать помощников. Бывало, что Таня вдвоем с водителем вытаскивала больных. Волоком в лифт, а на первом этаже точно так же волоком до двери подъезда, где уже стояли носилки. Нужно было только крякнуть и, поддернув, затащить тело на носилки. Вот откуда появилось слово «кряква» для толстых больных.

Когда водитель закатил носилки в салон, Таня пошла в квартиру за ящиком, курткой, заперла дверь, и тут диспетчер опять позвонила:

– Ну, что вы там? Освободились?

– Нет, – мстительно улыбнувшись, ответила Таня, – госпитализирую с прободной язвой.

– Место запросить?

– Ну, запросите, я хотела сама.

Через три минуты диспетчер назвала больницу. Это было несколько дальше, чем хотела Татьяна, но так даже и неплохо. Фельдшер катается – время идет.

Мужчину довезли с маячками и сиреной. Сдали. Хирург в приемном не спорил. Все и так ясно.

Татьяне очень не хотелось нажимать кнопку завершения вызова. Но надо. Коммуникатор блямкнул и… завис.

«Вот и слава богу», – подумала Татьяна. Обменять или перезагрузить. Она села в кабину, сказала водителю:

– В район.

Нашла в кармане монетку и принялась доставать из отсека коммуникатора батарею. После перезагрузки тот заработал, но показывать новый вызов не спешил.

Доехали почти до подстанции, как басурманская машина снова крякнула, и высветился новый вызов: «Мужчина 96, головокружение».

Перфорация язвы в желудке или двенадцатиперстной кишке может произойти в любой момент, но чаще всего случается после еды. Содержимое желудка или кишки попадает в брюшную полость. Этот момент на фоне видимого здоровья производит впечатление ножевого ранения в живот. Эту боль так и называют – кинжальной. Ходить и вообще как-то двигаться больному очень трудно. Боль может вызвать шок.

Главная ошибка самого больного и свидетелей – это попытка пить воду или водку. Это действие может убить, боль настолько сильна, что может спровоцировать инфаркт или остановку сердца.

Вторая ошибка – прием обезболивающих. Боль они немного снижают, но перитонит продолжает развиваться, и шансов выжить становится все меньше.

Главная первая помощь при перфорации язвы и при перитоните, например, вызванном разрывом гнойного аппендицита, – это холод на живот. Только лед в пакете на живот. И ничего больше! Не глотать лед и вообще ничего не глотать. Сухость во рту снимать влажной салфеткой, смачивая губы.

Нестеров Василий Васильевич – врач-терапевт неотложной помощи – очень нравился Татьяне. Был он постарше ее папы, но нравилось в нем все. Какая-то военная статность, как у Саши, аккуратность и четкость. А еще феноменальное терпение.

Себя она периодически ловила на ощущении раздражения от бесконечных бедулек и их не столько медицинских, сколько социальных проблем.

Они нуждаются в уходе и присмотре, контроле приема лекарств и нормальном питании.

Татьяна боялась сама себе признаться, что государство, которому эти старые люди отдали свою молодость, силу, жизнь и любовь, бросило их на произвол судьбы, обокрав в девяностые и оставив с нищенской пенсией и собственностью на квартиры, из-за которых их теперь убивают, обманывают, обворовывают.

А идущая уже год реформа медицины, которую назвали «оптимизация», по сути повторила то же, что с ними сделало правительство после развала СССР, – обворовала, на сей раз в отношении медицинской помощи. Оставив одиноких беспомощных старых людей фактически предоставленными самими себе. Позволив им вымирать.

Вся помощь осуществлялась только на словах. Либо за счет врачей, которых сделали крайними в этой войне между чиновниками и клиентами – так теперь стали называть пациентов, – медицинскую помощь переименовали в медицинские услуги, а роль врача свели к роли прислуги, бесправной и бессловесной.

Медицинская помощь свелась не к диагностике и лечению, а к приему без очередей, выписке бесплатных лекарств, которых в поликлинических ларьках постоянно не хватало на всех прикрепленных больных. И только с высоких трибун неслось обнадеживающее: «Все препараты есть – требуйте!»

Все это периодически открывал для Тани доктор Нестеров, который последние два года до перехода в неотложку работал врачом по вызову на дом в районной поликлинике.

Он перешел, как объяснил, чтобы держаться подальше от всевозможных приписок и сплошного вранья.

Неотложка – это последняя инстанция, где еще можно было просто работать, оказывать помощь и не думать о минутах, о записи, о том, чтобы успеть или не успеть с приемом и осмотром, выписывать больничные.

Это был последний рубеж, где врач еще мог ощущать себя врачом, то есть оказывать помощь, а не услуги, давать советы и, если повезет, – реально спасать жизни.

Еще с Нестеровым было не так скучно ездить от одного старика к другому. Он их уже знал, многие узнавали его, но всегда расспрашивал, выяснял, что изменилось с тех пор, как бывал тут в предыдущий раз. Иногда Василий Васильевич досадливо кряхтел, когда вдруг выяснял, что вызов произошел из-за того, что какой-то врач, пришедший из поликлиники, сменил привычную схему, назначил новые препараты, которые почему-то вдруг не помогают. Неотложка не может вмешиваться в назначения участкового. Ее задача – оказать сиюминутную помощь и, если необходимо, вызвать врача из поликлиники. Зачем? В некоторых случаях как раз для того, чтобы он вернул все, как было, так, как помогало.

Некоторые вызовы выходили за рамки типичных. Чаще всего и в одиночку, и в компании с доктором Татьяне приходилось бороться с высоким артериальным давлением, но однажды она приехала с Нестеровым к очень старому деду, который лежал на кушетке, зажимая влажным полотенцем здоровенный «фонарь» на лбу. Кстати, повод был самый типичный: «мужчина 92, головокружение».

Все-таки на неотложке поводы довольно часто совпадали с реальной ситуацией. Тут тоже – дед в наличии и голова у него кружится.

Нестеров принялся выспрашивать, а Татьяна, заполнив лицевую часть карты, ожидала услышать привычное: «Голова кружится все время, шумит, память ни к черту, лекарства не помогают, боли нет, но так шатает…» – характерный типовой набор жалоб на таких вот вызовах.

Дед вдруг оказался на редкость памятливым, рассказывал о своей болезни и жизни весьма подробно, только произнес вдруг:

– Доктор, я все отлично помню, никогда на память не жаловался, а вчерашний день будто корова языком вытерла… Где был, что делал? Хоть убей… а вот сейчас, как пьяный, идти не могу, чуть встану – в глазах темнеет. Отчего?

Татьяна осмотрела комнату. На стенах в рамках очень висело много авторских свидетельств на изобретения. А еще фотографии, на которых хозяин квартиры в довольно молодом возрасте был запечатлен или в компании солидных людей в шляпах, или рядом с самолетами и какими-то причудливыми приборами, или держащим в руках что-то странное с проводами и шлангами. Тане все эти люди ни о чем не говорили. Только одного она узнала – Юрия Гагарина. На другом снимке рядом с дедом, тогда еще довольно молодым человеком, стоял невысокий лысый дядька лет шестидесяти, которого она бы не узнала, если бы на самой фотографии не виднелась размашистая подпись «Н. Хрущев»…

Ого! Вот это дедуля! Имелся среди этой галереи и цветной портрет Сталина в маршальском мундире с орденами.

Татьяна не прислушивалась к теме разговора доктора и больного. Но вдруг уловила:

– У нас была спецполиклиника, а теперь стала обычная, как районная. Все стало плохо. До врача не дозвониться. А идти к ним не могу. Качает!

– Когда у вас был врач? – спросил Нестеров.

– Так, дня два назад. – Дед посмотрел на календарь. – Зачем-то сменил мне лекарства. Говорит, что к старым организм привык и нужно новые. Я-то принимал конкор по 2,5 и лозап, тоже по 2,5, все было нормально. А этот чего-то раскритиковал мое лечение и сменил лекарства на беталок и ренитек. Вчера или позавчера дочка принесла… и вот я их выпил – и ничего не помню, день из памяти пропал.

– А сегодня принимали? – спросил Нестеров.

– Нет. Не успел… я, как проснулся вчера… значит, лекарства она мне не вчера, а позавчера принесла! Да, и вот пошел я в туалет, а пришел в себя на полу вот с этим. – Дед убрал полотенце и показал синефиолетовую шишку над правой бровью. – Как она образовалась, не помню. Болит, зараза! Вчера еще не болела.

– Вчера лекарства принимали? – уточнил доктор.

– Я не помню. Может, и принимал. Я вообще ничего про вчера не помню. Как упал? Знаю точно, что упал вчера, потому что утром проснулся уже с полотенцем на голове. Дочка утром позвонила, спрашивала, что случилось вчера. А я не помню. Говорит, что приезжала вечером, а я как колода лежал на кровати с этой вот шишкой. Выходит, я упал, поднялся, сам дошел до постели, но я не помню, как это было.

– А про туалет, значит, помните? – спрашивал дотошный доктор.

– Не помню, – раздраженно сказал дед, – но догадался. Потому что сегодня тоже пошел, но уже не падал. Хотя голова кружится ужасно!

– Таня, посмотри на столе беталок и ренитек. Посчитай таблетки. Сколько не хватает?

Таня выполнила указание. Нашла коробочки и посчитала сколько выпито.

– Нет четырех беталока и четырех ренитека.

Нестеров принялся загибать пальцы.

– Позавчера одна беталок, одна ренитек, вчера – одна беталок, одна ренитек. Итого две. А куда делись еще две? Если сегодня утром принимал, то еще по одной… итого шесть, а совсем не восемь! Выходит, вы приняли больше чем нужно. Потому и давление очень низкое, и голова кружится, и память пропала за один день!

– Хотите сказать, что я перепил? – Дед поморщился.

– Если вы про лекарства, то да. Думаю, что позавчера и вчера вы приняли по одной лишней таблетке. Доктор вам как назначил? Одну утром, одну вечером?

– Ну да.

– Одну – это беталок утром, а ренитек вечером?

Дед уставился на Нестерова.

– Нееет. По одной утром и вечером.

Нестеров схватился за голову.

– Это вам доктор так назначил?

– А я не помню, – старик наморщил лоб, но скривился, – по одной утром и вечером. Вот как сказал.

– Ну, правильно, одну утром – одного, вторую вечером – другого. А вы оба и утром и вечером, естественно, что давление ушло в ноль!

Тане стало жалко деда. Он не глупый, он старый и слишком старательный. Ответственный. Доктора понял слишком буквально. А доктор этот из поликлиники тоже хорош, назначил! Нужно ж было написать… С таким назначением немудрено понять, что нужно пить оба лекарства и утром, и вечером…

Нестеров померил давление.

– Восемьдесят на сорок и пульс шестьдесят шесть. Вот, Таня, это признаки лекарственной гипотонии, когда все вниз. Хотя, конечно, такое бывает и без медикаментов, но не часто. Если же сам пациент связывает свое состояние с приемом лекарств, то, вероятнее всего, так и есть. Редкий пульс и низкое давление – это передоз бета-блокаторов. А чем опасно такое состояние?

– Гипоксией?

– Верно, и чем чревата гипоксия у стариков с атеросклерозом сосудов сердца, головы, ног?

– Инсультом, инфарктом или хромотой, – улыбнулась Татьяна в ответ на импровизированный экзамен.

– Опять угадала или ты знаешь? – Нестеров поднялся и прошел к столу. – И чем будем его лечить?

Татьяна пожала плечами. Чем снижать давление – она знала, а чем поднимать? Не колоть же деду адреналин?

– Ну, подумай. Быстро и резко поднимать не нужно, нужно плавно и не очень много. Больному хватит до ста десяти приподнять систолическое давление. Чем усилим сердечный выброс? У него сейчас блокированы рецепторы адреналина во всех мышцах, но сильнее всего в сердце. Разблокировать нечем, да и опасно. Можно сорвать ритм. Вспоминай, что влияет на частоту и силу сокращений?

– Сердечные гликозиды, – неуверенно ответила Татьяна. – Дигоксин?

– Скажешь тоже, я прошу дать карандаш, а ты предлагаешь мне кисть малярную. Нет. Я согласен насчет гликозидов, хотя с них бы не начинал, ритм и так не высокий, а гликозиды еще урежают частоту. Ну, ладно, приму твое предложение, но вот насчет дигоксина не соглашусь, – повторил доктор. – Какие ты еще гликозиды знаешь?

Татьяна припомнила курс фармакологии в училище. Там преподавали еще по старинке, объясняли, как готовить настойки и экстракты на травах.

– Ландыш! Адонис?

– Неплохо, – одобрил Нестеров. – Капли ландыша я признаю, но это скорее всего приправа, травки, для запаха. А основное средство для повышения давления? Вспомни электролиты!

– Кальций?

– Резонно. А как дашь?

– Можно внутрь, можно в вену.

– Я бы ему дал завтрак. Творог, яйцо, половинку соленого огурчика и чай с медом, большую кружку. А вот в чай бы накапал ландыша или коньячку. Ты не против? – Нестеров улыбнулся.

– Не против коньяка? – уточнила Татьяна. – Если дедушке, то не против и, конечно, если накапать. – Она развеселилась.

Больной тоже чуть-чуть взбодрился.

Нестеров сходил на кухню и поставил чайник.

– Тань, пока я карту запишу, организуй ему чаю с медом и в холодильнике ревизию сделай. Может, есть какой-нибудь творожок?

– И давление поднимется?

– Конечно. После еды давление всегда немного повышается. Во-первых, увеличивается объем крови, а когда пища в расщепленном виде поступает в кровь – увеличивается вязкость, немного подрастает периферическое сопротивление сосудов. Поднимется и диастолическое (нижнее) давление.

– Доктор, а с памятью, как быть? День-то вернется?

– Обещать не буду. – Нестеров вернулся к лежащему деду. – Добавлю еще вот что: этот денек, вчерашний, не просто пропал, он еще и несколько тысяч клеток мозга украл. Вы понимаете, такие вот обмороки бесследно для нервной ткани не проходят. Гипоксия мозга убивает его клетки. Не увлекайтесь больше лекарствами! Вам очень повезло, что ни инфаркта, ни инсульта вчера не случилось.

Передозировка антигипертензивными (от артериальной гипертонии) препаратами встречается нередко у пожилых больных. Не всегда они вызывают врачей. Кто-то отпаивается чаем или кофе, кто-то тихо лежит и ждет, когда полегчает, а кто-то, пытаясь добраться до туалета, падает и ломает разные кости.

Отчего вдруг больные принимают повышенную дозу препарата? Иногда забывают, что сегодня уже принимали, иногда путают правильность назначений врача (как в рассказе), иногда не имеют терпения дождаться, когда давление снизится, и принимают дополнительно еще таблетку, но важно помнить, что большая часть лекарств максимальный эффект дают не раньше, чем через час после приема! Важно осознать, что неэффективность приема лекарств из групп бета-блокаторов или ингибиторов АПФ можно оценивать не раньше, чем через час или даже два после приема. Есть несколько лекарств быстрого действия, которые срабатывают через 20–30 мин после приема: анаприлин и капотен – их обычно используют как препараты неотложной помощи, однако у них и действие короткое – 3–4 часа. Если механизм повышения давления не исчез, то давление опять повысится. Что я как врач неотложной помощи и неоднократно наблюдал. Мои пациенты звонили в скорую или в диспетчерскую «вызов врача на дом» районной поликлиники, и врач, узнав результаты измерения давления, рекомендовал принять капотен под язык (1 таблетка – 25 мг), согласно стандарту неотложной помощи. Эффект достигался быстро, но ненадолго. Через час-два артериальное давление опять становилось высоким.

Чем можно закрепить снижение давления? Любым мочегонным препаратом.

Чем можно поднять слишком низкое давление?

Едой, подсоленной жидкостью, препаратами кальция (молочными продуктами) или сыром (в нем есть и кальций и соль). Например, отлично поднять АД может чай с сахаром и пара бутербродов с сыром сулугуни или адыгейским (50 граммов).

Неотложку гоняют почаще скорой, ведь три четверти всех обращений в скорую – это вызовы именно для неотложки, то есть «плохо», но не настолько, чтоб все бросить и лететь с сиреной и маячком. А с другой стороны, кто знает, что там на самом деле? Нынешний больной-потребитель не стесняется невежества, он его декларирует, он гордится тем, что ничего не понимает и, что самое обидное, – не хочет понимать. Ему старательно внушают: «Обращайтесь к специалистам, они разберутся, вы не обязаны знать». Однако медики то и дело сталкиваются с ситуацией абсолютно крайней: то больной терпит и пьет все таблетки, какие привык или какие посоветуют доброхоты-неучи, или в панике звонит и немедленно требует к себе на квартиру диагностическую бригаду с карманными томографами и профессорами из университета. Злит ли это медиков? Всегда. Глупость и нежелание умнеть не могут оставлять медиков, попавших под эти жернова тупого потребительства, равнодушными. Только вот проявлять свое негодование нельзя. Незаконно, да и бессмысленно. Иногда и сами вызывающие каким-то краешком, уголком сознания, рассудка, здравого смысла осознают абсурдность ситуации, но с другой стороны, им ведь можно!

Можно вызывать, и что самое важное, делать это совершенно безнаказанно и безответственно.

Так рождаются вызовы после полуночи с поводом: «Умираю», «Теряю сознание», «Плохо с сердцем», а по приезде бригады скорой помощи выясняется истинная причина обращения: «Я завтра иду к врачу в поликлинику, мне нужно снять ЭКГ!», или: «У меня кончились полоски к глюкометре, померьте мне сахар, кажется, повышенный!», ну или привычная причина: «Не могу уснуть, мешает стук сердца!» Что делать медикам, которые, пробираясь по двору, пересекая перекрестки на красный, расталкивали остальные машины, предчувствовали, что на самом-то деле у дамы или мужчины ничего серьезного, ибо уже не первый раз они вызывают, и в базе вызовов уже отмечено, что такие развлечения себе пациент устраивает раз в неделю или в месяц.

А что поделаешь? Отказать нельзя, надо приехать, убедиться, что в целом ничего экстренного нет. А есть комплекс эндокринных расстройств, которые нужно лечить много месяцев, и нельзя поставить диагноз – «свинство», нет такого в МКБ.

А потребитель, понимая, что никто ему не может возразить, требует непременного исполнения своего каприза, грозит жалобами и скандалами.

Бригада Нестерова и Степановой ничем от других не отличалась, обычная неотложка, которую гоняют с вызова на вызов, и какое дело диспетчерам, что там на вызове происходит?

Принято? Надо ехать. Передышек нет. Бригаду отпускают на подстанцию только тогда, когда кончаются шприцы и лекарства, чтобы пополнится и получить новый вызов.

Вечером, примерно с пяти часов до двух ночи, количество обращений в неотложку возрастает раз в десять, часть берут на себя бригады скорой, но и это не решает проблемы. Осень–зима и весна – самое тяжелое время.

– Василий Васильевич! – сказала Татьяна, входя в кухню, где доктор Нестеров наслаждался горячим чаем с лимоном. – Я все пополнила в ящике, и у нас новый вызов.

– И чем нас порадовали? – осведомился Нестеров. – У кого-то голова закружилась в обратную сторону?

– Мужчина, сорок лет, температура, тут недалеко. Нам перекинули с call-центра, врач поликлиники не успевает, у них по тридцать уже накидали.

– Так ему, наверное, больничный лист нужен? – Нестеров нахмурился. Он не любил, когда вызывают не за помощью, а ради бумажки. – Надо позвонить, уточнить, какой прок ехать, если мы не даем листа нетрудоспособности? Позвонишь?

– Конечно, – Татьяна заглянула в коммуникатор и пошла в диспетчерскую, чтобы не тратить деньги с мобильного счета и позвонить с городского телефона.

Вернулась через три минуты.

– Он просит приехать, – сказала она. – Говорит, больничный уже есть, но ему плохо. Что именно с ним, объяснять отказался.

Нестеров убрал недопитый чай в шкафчик.

– Тогда поехали, будем разбираться. – Он потер ладонями лицо. – Что-то притомился я. А ты – держишься?

Татьяна улыбнулась, пожала плечами.

– Я не думаю об этом. Если не думать, вроде как и усталости не чувствую.

– Согласен. О чем не думаешь, того как бы и нет. – Нестеров накинул синюю куртку, застегнулся. – Пойдем водителя попинаем.

На вызове все оказалось совсем не просто. Сорокалетний отец семейства совал медикам градусник со столбиком, упершимся в цифру 40, имел весьма красный вид, но наотрез отказывался объяснять, что у него и где болит. Пока Нестеров не повыгонял из комнаты всех домочадцев, которые выстроились вдоль стеночки и наслаждались шоу под названием: «Доктора приехали лечить папу!»

Когда дверь прикрыли поплотнее, Нестеров подсел поближе и с интимной интонацией спросил:

– Ну, и в чем трудности? Какие жалобы?

– Жалобы… жалобы. Да все плохо. – Дядька смущался. – В общем… проблема… как бы это объяснить? Моча идет с кровью, а утром так не то чтоб бурая, а черная прямо…

– А боли есть? Внизу живота. Резь при мочеиспускании?

– Да я б не сказал, что болит, скорее прет там что-то… и вниз все время тянет, будто нужно опорожнить кишку, а там – ничего. А как пойду отлить, так страшно смотреть… сгустками черными идет. Вчера-то еще ничего, а сейчас – как в унитаз начну, так он весь в этой жиже. Я сразу и не понял, что это кровь. Если свежая, еще видно, что красно-бурое, а так вот жуть. И температура высоченная, анальгином собью часа на три, потом опять! И не могу ничего никому рассказать. Да и как о таком расскажешь?

Нестеров полез в ящик, достал латексные перчатки.

– Мужчина, надо вас исследовать через анус. Ложитесь на бок.

Доктор проник в прямую кишку и принялся искать прилегающую к передней стенке предстательную железу. Озабоченно хмыкнул и, извлекши палец, осмотрел его. Голубой латекс был чист.

– Флюктуирует, однако… – сказал Нестеров. – Дело плохо. Собирайтесь, в больницу поедем.

– Зачем? Что там такое?

– Поставлю острый гнойный простатит, абсцесс простаты, а там уж специалисты точнее скажут. Я все-таки не уролог. Дома такое не вылечить. Сходите-ка в туалет и помочитесь в прозрачную банку. Нужно вашу «черную жуть» увидеть. – Врач повернулся к Татьяне. – Карту оформила?

– Да. Все готово. Место запрашивать, как сказали? Нестеров кивнул.

– Да, именно так, в сопроводиловке я еще уточню.

Вернулся больной, неся в руке баночку из-под детского питания, в которой виднелось совсем немного черной жижи. Нестеров достал из ящика две большие ампулы физраствора и вытряхнул в банку, покрутил раствор по стенкам, – обрисовались буро-коричневые сгустки.

– Что скажешь, Таня?

– Гематурия?

– Не совсем, моча в пузыре, скорее всего, нормальная, при протекании по уретре она гной и кровь смывает из простаты.

Больной отошел в другую комнату. Нестеров наклонился к Таниному ушку.

– Я полагаю, что тут или действительно гнойный простатит, или распад опухоли. Посмотри, в его аптеке простамол-уно есть?

Татьяна отошла к столу и порылась в коробке с медикаментами.

Нестеров сходил в туалет и вылил мочу, ополоснул баночку. Когда вернулся, Татьяна ему сказала:

– Я нашла только вот это, – протянула упаковку тамсулозина.

– А, омник… ясно. Значит, он уже давно самолечением занимается.

Диспетчер немного повозмущалась, мол, у нее вызовов полно, а они в больницу собрались. Предложила прислать фельдшерскую бригаду для госпитализации. Нестеров согласился. Потребовал прямо сейчас прислать. Вместо сопроводительного листа оформил направление.

Диспетчер им сразу надиктовала новый вызов. «Женщина двадцать пять, аллергия, сыпь».

Когда они вышли, Татьяна спросила:

– Распад опухоли может давать такую темпера-туру?

– В самую точку вопрос, – Нестеров усмехнулся, – права ты, не должно быть под сорок. Такая температура характерна для гноя, а не для рака простаты. Поэтому я абсцесс поставил на первое место. Но одно не исключает другого.

Василий Васильевич, забрал у нее чемодан с медикаментами.

– Ты мне вот что скажи: ты краснухой болела?

– Нет.

– А привита?

– А при чем тут краснуха?

Нестеров не ответил, они вышли из подъезда, обогнули машину скорой, бригада которой решила еще раз осмотреть больного с абсцессом простаты. Нестеров усмехнулся и прокомментировал настойчивость фельдшеров со скорой: «Хлебом не корми, дай в задницу слазить! Ребята, мы там живем!» Все посмеялись.

По пути к молодой женщине Нестеров обернулся к Татьяне.

– Задержка есть?

– Чего? – Не поняла Таня. – Какая задержка?

– Месячных, – улыбнулся Нестеров. – Видно, так давно не было, что уже забыла о них?

– Ну… – Татьяна была уверена, что ее задержка – это результат акклиматизации после поездки на Бали. – Есть.

– Сколько? – не унимался дотошный неотложник.

– Второй месяц. Вот жду на следующей неделе, у меня так уже бывало. Особенно после отпуска. – Татьяна удивленно пожала плечами. – А при чем тут моя задержка?

– На вызов я схожу один, – сказал Нестеров.

– Вы думаете, я беременна?

– Сделай завтра УЗИ, – посоветовал Нестеров, – или давай сейчас тест купим. Аптек рядом полно.

– Думаете, там может быть краснуха?

– Я ничего не думаю, – Нестеров сел прямо, посмотрел на освещенную фарами дорогу. – Только если там какая-то вирусная инфекция, не исключая краснухи, то тебе с беременностью на раннем сроке это совсем ни к чему. Ясно?

Таня не ответила. Но решила, что утром, по пути домой, она зайдет в аптеку и купит самый точный тест на беременность.

Она сидела в машине у подъезда, дожидаясь врача, тот вышел через пятнадцать минут, закинул ящик в салон.

– Краснуха? – спросила Таня.

– Ветрянка! Второй день. Напомни сообщить в Роспотребнадзор о выявленном очаге.

– Ветрянка у меня была.

Нестеров махнул рукой.

– Береженого Бог бережет.

– А я хотела спросить про того дядьку с простатой…

– Чего? – Нестеров открыл дверь кабины.

– А то, что он пил омник, это плохо?

– Это говорит о том, что у него уже давно проблемы с простатой. Простамолом или омником они симптомы простатита и задержки мочи убирают, но обследоваться и сдать анализы не хотят… доводят себя вот до таких состояний!

Одной из серьезных проблем у больных хроническим простатитом является тяга к самолечению на фоне весьма агрессивной рекламы и пропаганды применения препаратов, не исцеляющих, а лишь облегчающих самочувствие, снимающих только симптомы болезни. Часто такие больные не обращаются к врачам, полагая, что если нет жалоб и симптомов расстройства мочеиспускания, то и болезни нет.

Вторая проблема – это нежелание мужчин с кем-то делиться своей бедой, максимальная скрытность, а иногда непонимание, что нужно как можно скорее обследоваться, выполнить УЗИ, сдать анализы, иногда, может быть, пройти биопсию простаты. Все это позволяет своевременно выявить озлокачествление железы, то есть образование в ней раковых клеток.

Гнойный простатит и абсцесс простаты, описанные в рассказе, однажды привели молодого человека 27 лет к смерти от сепсиса и перитонита.

Поэтому, если появляется симптоматика простатита, обязательно обращайтесь к урологу!

Первым признаком простатита являются ночные позывы к мочеиспусканию с трудностью помочиться.

Вниманию мужчин и особенно замужних женщин!

Сюжет из рекламы, когда мужчина несколько раз встает, чтобы посетить туалет, – не причина купить рекламируемое лекарство, а повод немедленно направить больного к урологу и на УЗИ простаты!

Татьяна знала, что поспать на неотложке удастся в лучшем случае час-полтора, где-нибудь с пяти до семи, остальное время их с Нестеровым и еще одну бригаду с врачом-женщиной гоняли практически без перерыва. Все температуры, аллергии, боли в спине, боли в голове, в заднице, в пальцах – везде, кроме сердца, все это – неотложка.

У скорой тоже жизнь не сахар.

То обмороженного из сугроба вытащат, то авария на дороге, то подвернет ногу в четыре ночи на скользком тротуаре одинокий прохожий.

В три семнадцать Татьяна подошла к спящему Нестерову и тронула за плечо.

– Василий Васильевич.

Нестеров открыл один глаз.

– Что там?

– Ноги болят.

– Ноги?

– Да.

– Она в магазин собралась?

Татьяна хихикнула.

– Наверное.

Нестеров сел, принялся обуваться.

– Далеко нам ехать?

– Нет, – Татьяна назвала адрес.

На вызове женщина, внешне выглядит старше шестидесяти лет. Ноги обмотаны желтыми от пропитавшей их лимфы тряпками. В квартире запах гниющего мяса. Татьяна тут еще ни разу не бывала, но от кого-то из коллег слышала об этой женщине.

Участковый к ней не ходит. Больная конфликтная и постоянно меняет себе врачей, в больницу ехать не хочет, хирург из поликлиники был у нее, но кроме совета «мазать ноги троксевазином и левомеколем» других рекомендаций не дал.

Скорую эта дама тоже не любила. «А что они мне могут сделать? Анальгин я и сама выпью!»

Нестеров эту женщину уже знал. Перчатки надел еще в машине, Татьяну предупредил тоже надеть перчатки заранее.

– Она требует?

– Я требую, там такая грязь, что без бахил потом на улицу не выйдешь. Ни на что не садись. Табурет для ящика. – Он потер лицо. – У нее варикозная болезнь вен и трофические язвы. Лечиться не хочет. Но требует, чтобы ее лечили. Живет одна. Соцработник, может, и ходит, но я результатов не вижу. Либо там вообще никогда не убираются, либо тетка умудряется навести «свой порядок» за один день после уборки.

– Она часто вызывает?

– Нет. Но почти всегда в это время.

И вот на вызове Таня увидела и почуяла все «прелести», на которые намекнул доктор. Куртку Нестеров оставил в машине – не рискнул повесить на вешалку. На обоях тараканьи тропы. Нестеров предупредил Таню: «Не хочешь принести домой клопов, стой на месте!»

Нестеров поздоровался. Женщина ответила довольно нелюбезно, но с кислой миной дала понять, что, в общем-то рада, что приехали, хотя понимает, что толку от этого мало.

Доктор расспрашивал, сравнивал с тем, что было в прошлый его визит месяц назад. Язвы были поменьше, и текло поменьше. А вот боли как были, так и остались.

– Врач из поликлиники был?

– Был, – сказала женщина и добавила свое сакраментальное: – А что толку?

– Толк может быть только, если вы сами полюбите свои ноги, – сказал Нестеров.

– Шутите, доктор?! Я их ненавижу. Так бы взяла и отрезала! Устала я.

– Вы их ненавидите, а они вам отвечают взаимностью.

– Мне бы только боль убрать, – процедила сквозь зубы женщина. – Да поспать хоть часик.

– А что толку-то? – сказал Нестеров. – Боль убрать, может быть, и можно, но ноги это не вылечит. Вы понимаете, что помочь вам можно только в больнице?

– Да кому мы нужны, старики? – вздохнула женщина. – Высосали нас и выкинули на помойку как отработанный материал. Медальку дали – «Ветеран труда», и что мне с нее?

Василий Васильевич размотал тряпки и осмотрел язвы. Внешне они напоминали багровые озера, по краям мелкие, покрытые зеленовато-желтым гноем, в середине глубокие, заполненные кровянистогнойным содержимым.

Татьяна послушно стояла посреди комнаты. Ящик она поставила на табурет, открыла и, найдя на столе среди тряпок и грязной посуды паспорт и полис, заполняла карту.

– Слушайте, – Нестеров потрогал с виду здоровую кожу вокруг язв, – а вот эта краснота когда появилась?

– Какая? – Женщина наклонилась посмотреть. – Не помню, вчера вроде бы не было. Только ободок был.

Краснота, подобно языкам пламени, поднималась по коже в сторону колена. Местами она чуть вспухла, а кое-где даже появились маленькие водянистые пузыри.

– Таня, дай ей термометр.

Татьяна выполнила приказ. Термометр пискнул, на дисплее высветилось: 38,8 C°.

Нестеров достал пластиковые флаконы с перекисью водорода и антисептиком на водной основе. Подставив под ноги большую миску, промыл язвы и обработал антисептиком с иод-повидоном. Наложил бинты, которые мгновенно пропитались свежей лимфой.

– В общем, так, – Нестеров закончил обработку язв. – Надо ехать в больницу. Ваша нелюбовь и даже ненависть к ногам выразилась в рожистом воспалении. Это очень серьезная инфекция. Я сейчас вызову бригаду, и вас отвезут в больницу.

– Куда? – сразу спросила женщина.

– Я не знаю, в Москве полсотни больниц, в некоторых есть гнойная хирургия. Где место есть, туда и отвезут.

– Я не хочу в… – женщина назвала одну из ближайших больниц, – это помойка! Там не врачи, а коновалы. Я там лежала полгода назад, две недели и никакого толка!

– Я думаю, сейчас вам нет смысла выбирать. Инфекция ползет вверх, и вы действительно рискуете остаться без ног.

– А что там будут делать? Таблетки я и дома пить могу. Капельницы будут ставить?

Нестеров сдержал усмешку. Для всех этих бедулек главное лечение – в капельницах!

– Обязательно будут. Без капельниц не вылечить.

– Ну, ладно. Поеду. А обезболить можно?

– Перед погрузкой в машину сделают инъекцию. А пока нет смысла. Таня, вызывай бригаду. Рожистое воспаление, буллезно-эритемная форма. Венозная недостаточность, трофические язвы обеих голеней.

Нестеров оставил направление на госпитализацию, но дожидаться бригаду скорой не стал.

Очень хотелось вернуться на подстанцию подремать еще хоть часик.

Татьяна записала в блокнотик себе фразу «Полюбите свои ноги», решила непременно обсудить прошедший вызов с Нестеровым. Она видела, что тот знает, как нужно лечить эти страшные язвы, и только домашние условия и жуткая антисанитария не позволяли и делали бессмысленными любые рекомендации.

Утром, уже сдав бригаду и сидя в кухне за кофе, Татьяна решила атаковать доктора этим вопросом. Нестеров уложил тяжелую голову на руку.

Он смотрел на неуемную фельдшерицу и улыбнулся, вдруг подумав, что ведь она – единственная из всех фельдшеров, с кем ему пришлось работать, так вот теребит своего доктора. Большинству все до фонаря. Бывает, что спрашивают, но очень редко. Эта Таня настоящая пиявка… только вот не кровь сосет, а информацию. Похвально, что сказать еще?

– Ладно, – Нестеров отставил кружку. – Сейчас не самое лучшее время, чтобы читать лекцию. Я усну на полуслове, и ты тоже отупеешь. Давай диалогом. Я спрашиваю, ты отвечаешь, если неправильно, я объясняю. Хорошо?

– Конечно! Еще кофе сварить?

– Пока не надо. Давай от «печки», то есть от вены… Что ты знаешь о венах?

– Сосуд, по которому течет кровь. Венозная. От тканей к сердцу.

– Правильно. А почему течет?

– Потому что в вене есть клапана, и, когда окружающие вену мышцы работают, кровь движется все дальше в сторону сердца.

– Правильно. А если вена подкожная? Ну, вот на голени – вена «Сафена магна». Нет там мышц, нет анатомически. Пролегает под кожей. Как ей кровь качать?

– Я не знаю. – Татьяна пожала плечами. – Но ведь как-то же она течет?

– Как-то течет, истинно… но за счет чего?

– Может, ее подпирает кровь из более мелких вен, которые пролегают в мышцах?

– Мудро… и логично. – Нестеров отпил еще кофе, промокнул губы салфеткой. – А вот ты свои ноги любишь?

Вопрос поставил девушку в тупик. Она не знала, что сказать.

– Уточню. Ты себя любишь?

Вот это уточнил!

– Ну да, – Татьяна смутилась. – Это же нормально.

– Это… – Нестеров, подумал, – не то чтобы банально, но, скорее, тривиально, понимаешь? Как бы естественно, но далеко не факт. Если проанализировать поведение людей и их отношение к своему организму, то есть очень много оснований усомниться в их любви к нему. Скорее, наоборот, при детальном рассмотрении можно подумать, что все они какие-нибудь религиозные фанатики, которые только и заняты тем, что «угнетают плоть свою греховную»!

Татьяна засмеялась.

– И не было б так смешно, «когда бы не было так грустно», – процитировал доктор Нестеров. – Ладно, в общем, ноги, ножки, – произнес он нежно, – но-жульки, подпорки… самая нижняя и самая угнетаемая часть тела.

– В каком смысле угнетаемая? – не поняла Татьяна.

– В прямом. Больше чем ноги работают только два отдела – это грудная клетка – дыхательная мускулатура – и сердце. Но у них свои проблемы. Ноги носят наше тело, и, хотя они в себе содержат до 30% веса в норме, нагрузку они имеют в виде 2/3 всей массы. Вся вода, что содержится в тканях, стремится вниз, и ее удерживает там, наверху, ток венозной крови, лимфы и осмотическая разница в биологических мембранах. Знаешь, что это такое?

Татьяна помотала головой.

– Объясняю. Есть вещества, которые очень любят воду. Их называют гидрофильные. Буквально – любящие воду. Если эти вещества внутри клетки, то туда течет вода, если они в крови, то вода и там, если их больше в межклеточном пространстве – то вода идет к ним. К этим веществам относятся белки и соли. Понятно?

– Да.

Нестеров удовлетворился ответом.

– Но несмотря на осмос и на то, что лимфа воду тащит вверх, венам приходится преодолевать притяжение земли и толкать кровь снизу вверх. Чем больше человек стоит или сидит, то есть чем больше мышцы не работают, тем сложнее венам поднимать кровь. И если стенка вены слабая, то есть белки, которые создают армирующую (понимаешь, что это такое?) основу сосуда, становятся рыхлыми – вена начинает расширяться, а клапаны перестают работать. Это называется варикоз. А вена – варикозно измененной. Видела?

– Видела.

– Хорошо. Что происходит с венозной кровью в варикозно измененной вене?

– Застой?

– Правильно. Она не движется. Или движется, но очень медленно. Что из этого следует?

– Тромбы образуются?

– Не сразу. А что в начале? – Нестерову было трудно говорить, сказывалась усталость.

– Густеет?

Он покачал головой.

– Опять не то, она закисает. Понимаешь? В венозной крови всегда есть немножко кислорода, не все отдают эритроциты, и есть немного сахара, он тоже не весь расходуется. А клеткам крови нужно кушать? – Татьяна кивнула. – Все хотят есть! И они, конечно, все подъедают. А так как кислорода мало, то сахар расщепляется не до конца – то есть до воды и углекислого газа, а только до кислот. Пировиноградная, уксусная, молочная. Все эти кислоты очень агрессивные, и они жгут интиму вены – внутреннюю поверхность. Окисляют ее. Вот это приводит к усиленному тромбообразованию. Появляются пристеночные тромбы. А еще в мышцах этих кислот становится все больше. А что еще делают кислоты?

Таня оловянным глазом смотрела на доктора.

– Что?

– Связывают электролиты. Щелочные ионы – кальций, калий, натрий. Они же кислоты! А к чему это ведет?

– К чему? – Мозг уже отказывался думать.

– К тому, что клетки работать не могут. Мышцы. Развивается спазм мышечный – судорога. Или, если не судорога, то постоянная мышечная боль. Встречала такое?

– Да. Даже на вызов ездила. «Боли в ногах».

– И чем снимала?

– Обезболивающими.

– Логично, но глупо… я снимаю молоком.

– Чем?! – Глаза у Татьяны стали как плошки.

– Молоком. Кальцием. Гипоксию тканевую это не убирает, но судорогу и спазм снимает.

– Ну, понятно. А как язвы-то лечить?

– Сперва нужно ноги полюбить, – улыбнулся Нестеров, – гладить их, разговаривать с ними. Массировать – понимаешь, зачем?

– Пнимаю! – кивнула Таня. Говорить было все труднее, потому вышло как будто «пьяно» – «пнимаю».

– Вот. И, в принципе, вот эта тетка, что дотянула свои язвы до рожистого воспаления, если б выполняла такие простые правила, от язв свои ножки уберегла бы. Всего делов-то, два раза в день погладить ноги по десять минут и на ночь выпить стакан молока или творог съесть.

– А куда гладить? – спросила Татьяна.

– Как – куда? – не понял доктор. – От периферии к центру. Закон любого массажа.

Татьяна посмотрела на стол и пошла за тряпкой – протереть. Информацию, главное, не забыть.

– Пойдем по домам, Таня. У меня уже начинается залипание. Чем дольше сижу, тем труднее встать.

И Нестеров пошел к выходу из кухни.

Варикозная болезнь вен ног. Вообще варикоз – это расширение вен из-за постоянного или периодического повышения давления в венозной сети. Так вены в голенях расширяются варикозно, и ток крови нарушается из-за длительного стояния, постоянных физических статических нагрузок, поднятии тяжестей или слишком высокого веса – морбидного ожирения. Варикозная болезнь вен ног (голеней) осложняется трофическими язвами. Причина появления язв в хронической гипоксии тканей голени. Гипоксия вызвана не только накоплением в тканях кислых продуктов. Механизм ее развития многоступенчатый и происходит постепенно. Нарастающие отеки тканей приводят к росту давления еще в артериальной сети, то есть кроме того, что вена не работает, вода, которую тянут на себя кислоты и вещества, выходящие в ткани из умирающих клеток, приводит к механическому сдавлению мелких артерий. В конце концов давление становится настолько высоким, что открываются артерио-венозные шунты – это очень тонкие сосуды, соединяющие артерии и вены, из-за роста давления диаметр этих сосудов увеличивается, и начинается переброс артериальной крови в вены голени. При этом нога приобретает характерную форму «бутылочного горлышка» или «ножки рояля» в средней трети голени. Сама же голень приобретает сине-фиолетовую окраску, и там, где на коже появляются белые пятна, в скором времени образуются трофические язвы.

Профилактику варикозной болезни можно проводить только с помощью:

• физкультуры;

• восходящего ежедневного массажа ног с кремом или маслом;

• контроля за весом;

• компрессионного трикотажа.

Если все же варикоз проявляет себя сперва сосудистыми звездочками, а затем уже и выступающими из-под кожи венами, на ультразвуковой допплерографии определяется снижение кровотока, но при этом не обнаруживаются тромбы в глубоких или подкожных венах, то меры профилактики все те же, с той лишь разницей, что массаж стоит делать с гепариновой мазью не реже двух раз в день (днем после обеда и вечером перед сном), а компрессионный трикотаж должен быть уже не лосинами с лайкрой (100–150 ден) а специальными чулками или колготками с давлением до 30 мм рт. ст. Надеть такие чулкна ногу можно только с помощью специального приспособления и фторопластового чехла на стопу.

Хирургическое лечение варикозного расширения – не лучшее решение. В организме нет запасных и лишних сосудов. Поэтому, если уберечь от варикоза вены не удается, удалять их резонно только в том случае, если от них больше вреда, чем пользы, и компрессионным трикотажем пользоваться почему-то не удается (например, появляется контактный дерматит как реакция на материал).

Главная опасность варикозной болезни в образовании тромбов и риске отрыва кусочков – эмболов, которые залетают в легочную артерию, могут привести к развитию тяжелой пневмонии или даже смерти от ТЭЛА.

Рожистое воспаление не обязательно является осложнением варикозной болезни вен ног, оно может возникнуть и без основной болезни, например, в результате заноса стрептококковой инфекции при расчесывании кожи голени. А вот кожный зуд при варикозе – как раз причина для такого расчесывания.

Лечится рожистое воспаление исключительно антибиотиками, и чем раньше начато лечение, тем больше шансов избежать такого серьезного осложнения, как лимфостаз.

Сдав больного, бригада снова превратилась в «неотложку», на коммуникатор упал вызов «пневмония, задыхается».

Поехали. Очень пожилой человек, много лет страдает хронической обструктивной болезнью легких – ХОБЛ, с астматическими приступами.

Татьяна хорошо знала, что такие пациенты очень нежные, любой сквозняк или чих посетителя вызывает обострение воспаления бронхов и тяжелые приступы астмы.

С этими людьми очень трудно. Они в большинстве своем крайне недисциплинированны, не понимают тяжести своей болезни. Поэтому регулярно обостряются.

Она вспомнила больного Видякина, который так и умер от тяжелого приступа. Что стало с его сыном, она не знала. Мальчишка остался один при живой матери, бросившей их несколько лет назад. Нашлась ли она, забрала ли сына? Не известно.

Нестеров осматривал больного, выслушивал, а тот бубнил как заведенный:

– Дексаметазон с эуфлином, доктор! Мне ничего не надо. В вену… дексаметазон с эуфиллином…

– Помолчите, пожалуйста, я легкие слушаю, – сказал доктор.

Но больной не унимался, он будто бы не слышал слов врача.

Нестеров оттянул раковину уха больного и, как в пещеру, поросшую седым волосом, громко сказал:

– Вы слышите меня?

– Да, слышу, сделайте мне дексаметазон с эуфиллином в вену.

– Да помолчите вы, дайте осмотреть, – взмолился Нестеров.

– И так все ясно, доктор, сделайте мне дексаметазон…

– Мокрота какого цвета? – спросил доктор.

Вместо ответа больной выкашлянул на салфетку изумрудно-зеленые куски.

– Антибиотики принимаете? Вам врач назначал антибиотики?

– Назначал, не пью, сделайте мне дексаметазон…

Нестеров застонал.

– Послушайте, у вас сейчас острая бронхопневмония. Гнойная! Нельзя без антибиотиков! Понимаете?

– Оставьте, доктор, сделайте мне дексаметазон…

Доктор закончил осмотр, подсел к столу. Он смотрел на Татьяну, просто потому, что на нее ему было приятнее смотреть, чем на больного. Фельдшер заканчивала оформлять лицевую сторону карты.

– Что делать будем? – спросил Нестеров фельдшера.

– А что положено? – спросила Татьяна.

– Положено его с таким воспалением госпитализировать. Сделать ему бронхоскопию, промывание бронхов с антисептиком и десять дней вводить антибиотики, ингаляции делать. Но он же не слышит ничего. Долбит как попугай… или дятел.

– Я не дятел, доктор, сделайте мне дексаметазон с эуфиллином.

– А в больницу поедете?

– А толку? Они через три дня выпишут.

Нестеров понял, что эта занудливая натура достанет всех в отделении и его действительно выпишут очень скоро.

– Я вызову врача из поликлиники. Настоятельно рекомендую вам лечь в больницу. Гнойное воспаление – это не шутки. Без туалета бронхов и антибиотиков вас не вылечить. Вы понимаете?

Дядька кивнул. Он потянулся к сальбутамолу. Нестеров поймал его за руку.

– Сколько уже сделали ингаляций?

– Не помню, не считал… – кое-как выдавил больной. – Доктор, не надо ничего, сделайте мне дексаметазон с эуфиллином – и дело с концом! Я лягу… мне бы только приступ снять…

– Хорошо. Но вы понимаете, что это не лечение? Нужно убрать воспаление. Татьяна, набери четыре дексаметазона и десять эуфиллина и разведи на десять изотонического.

Доктор протянул руку к ящику и взял жгут, попеременно посмотрел вены на руках. Скептически покачал головой.

– Это уже не вены. Что ж так не бережно? Сколько лет болеете?

– Больше пятнадцати.

Больной ревниво следил за действиями Татьяны, проверяя, точно ли та набирает гормон и эуфиллин, затем поднес к глазам ампулы и убедился – все точно.

Нестеров порылся в ящике и нашел тоненькую иголочку-бабочку.

– Давай мне шприц, я сам сделаю.

Нестеров забрал набранные препараты, довольно долго выбирал вену на кисти больного и наконец очень аккуратно ввел тонкую иголочку. Прихватил ее пластырем за отвернутые «крылья»-лепестки. За них иголка и получила название «бабочка».

Подключив шприц к тонкой гибкой трубке, в которой показалась кровь, начал осторожно вводить лекарство. Спешить нельзя по многим причинам. Во-первых, вена может лопнуть. Во-вторых, гормон дексаметазон нужно вводить медленно (вообще, рекомендуется капельно). В-третьих, эуфиллин, как бронхолитик, если сработает, вызовет отделение мокроты и разгонит ритм сердца, которое и так работает на пределе – около сотни ударов в минуту.

Татьяна оформила карту, собрала весь мусор со стола, положила перед доктором спиртовые салфетки.

– У вас есть что-нибудь отхаркивающее? – обратился Нестеров.

– Грудной сбор есть, – просипел больной, задышавший чуть спокойнее.

– Это не лучшее, но «за неимением гербовой…», ладно. Вам бы сейчас раствор йодистого калия принимать, он отлично разжижает мокроту. Или ацетилцистеин.

– Есть этот… – сказал больной, свободной рукой доставая из коробки с лекарствами пакетики с препаратом.

– Таня, сделай ему кружечку с раствором и сходи за небулайзером, дадим ему подышать пульмикортом.

Через пятнадцать минут больной дышал эмульсией препарата, периодически отпивая раствор ацетилцистеина.

Доктор Нестеров оформлял карту. Он был очень недоволен. Хоть пациенту и стало легче, вся эта ситуация ему не нравилась.

Татьяна видела его негодующую мину на лице. Она спросила больного:

– Может быть, все-таки поедете в больницу? Это ведь не лечение. Пройдет несколько часов, и приступ вернется. Что вам мешает?

Пациент, уже спокойно, но очень шумно дышавший, отнял от лица маску ингалятора и сказал:

– У меня аллергия почти на все группы антибиотиков. Нужен очень дорогой, но, во-первых, у меня нет денег на него, во-вторых, вы когда-нибудь приходили со своим препаратом в больницу?

– Нет. А что это – проблема? – удивилась Татьяна.

– Конечно. По приказу медики не имеют права вводить лекарства, которых нет на их складе. Слышали об этом? – Больной усмехнулся. – Так что даже если я и достану этот препарат, делать мне его негде. С капельницами поликлиника на дом не ходит, только если найти частную медсестру или врача, а это в копеечку влетит… дешевле сдохнуть. На похороны меньше уйдет, да и не мои заботы будут уже. Я лежал в больнице: делают мне тот же эуфиллин с дексазоном и промывают бронхи какой-то жуткой вонючей дрянью. Неделю помучают и выписывают. Что они могут? Друг раздобыл антибиотик, привез, так заведующий отделением намекнул, мол, вписать в историю болезни лекарство он не может, и официально назначить не может, договаривайся, мол, с медсестрой по пятисоточке за капельницу, но если, не дай бог, чего случится – мы ничего не знаем, ничего не делали!

– Я понял, – сказал Нестеров. – Ситуация патовая. В поликлинике есть дневной стационар, поговорите с врачом, может, он назначит капельницы и там можно будет проделать.

– Хорошая идея, – согласился больной дядька, – но я не могу выйти на холод, сразу приступ. Подожду теплых дней. Вы не ругайтесь, я не дятел, я загнан в угол и нет из него выхода. Одна дорога – на тот свет. Но хочется еще пожить.

Нестеров потрепал его по плечу.

– Я не обижаюсь. Все понимаю. Но надо что-то придумать.

Они вышли из квартиры. Татьяна сказала:

– У нас в районе был такой вот дядька – Видякин, так он умер от приступа. Не хотел вызывать скорую, сыну запрещал. Это что ж такое?

– Это – оптимизация медицины, Танечка, а по сути ее уничтожение, как и уничтожение стариков, инвалидов, хроников и таких вот сложных пациентов, – горько сказал Нестеров. – Доработаю до пенсии и уеду в глушь, в деревню. Ничего уже не хочется. У меня от таких вызовов жуткий депресняк развивается. Хоть бы к детенышу вызов дали… с ними и то веселее. Но вообще, если по-чесноку, то мужик этот лукавит. Приказ, конечно, есть, но он звучит иначе. В отделении нельзя требовать от пациента покупать лекарства для лечения, но использовать препараты больного можно, просто врач пометку делает в истории болезни. А то, что этот рассказывает, это, я думаю, политика отделения такая, чтоб дать медсестрам подзаработать. В моем такого правила не было.

«Вот поэтому вы теперь работаете на неотложке, Василий Васильевич», – подумала Татьяна, но вслух говорить не стала.

Утром она пополнила ящик для следующей смены, поставила на зарядку кардиограф и дефибриллятор. Зайдя во врачебную, потрогала доктора за плечо. Нестеров открыл глаза.

– Что? Вызов?

– Смена закончена, Василий Васильевич, идите, сдавайте карты, там еще в журналах надо расписаться. Активы я оформила на сегодня. Я побегу домой?

– Беги, конечно.

Дома ее ждала раковина с немытой посудой, ибо хорек по имени Вика, то есть младшая сестра, откладывая грязную посуду на потом, вдруг совершенно неожиданно узнавала, что уже пора бежать в школу, и улетала, оставив немытые тарелки и чашки.

Татьяна закинула грязную форму в стиральную машину, перемыла посуду, потом пошла в душ. Теплая вода смывала психическое и физическое напряжение. Намыливаясь, Таня вдруг отметила, как изменилась чувствительность кожи и форма тела… она не то чтобы поправилась, а как-то налилась. Тело стало упругим, грудь чуть увеличилась, губы набухли. Кожа ощущала будто каждую капельку, падающую из венчика.

Она вышла из ванны, встала на коврик, принялась вытираться большим махровым полотенцем из свадебного подарка кого-то из родственников или друзей. В этот момент в дверь позвонили.

– Кого это несет в такое время? – пробормотала Татьяна, заматываясь полотенцем. Уже по пути к двери она вспомнила о том, что говорил Саша, нужно всегда быть готовой к любой неожиданности. Время сложное, мало ли кто ходит? Из комода в прихожей она достала баллончик с перцовым газом и зажала его в левой руке. Это тоже из Сашиной инструкции: «Потенциальный враг автоматически смотрит на правую руку, а не на левую». Она посмотрела в глазок и потрясла головой от неожиданности увиденного. Потом, повернув защелку замка, распахнула дверь и повисла с визгом на шее пришедшего:

– Сашка!

От резкого движения полотенце размоталось и упало под ноги.

ХОБЛ – хроническая обструктивная болезнь легких. Самостоятельное заболевание, для которого характерно частично необратимое ограничение воздушного потока в дыхательных путях, имеющее, как правило, неуклонно прогрессирующий характер и спровоцированное аномальной воспалительной реакцией ткани легких на раздражение различными патогенными частицами и газами.

Чаще всего ХОБЛ развивается у курильщиков – как финальный этап хронического бронхита, обусловленного постоянным раздражением дымом слизистой бронхов и легких, хроническим кашлем, который приводит к такому осложнению, как эмфизема легких. Конечно, утверждать, что всех курильщиков ждет ХОБЛ, будет несправедливо (но большинство все-таки ждет). Так же несправедливо и обратное утверждение, что все больные ХОБЛ – сплошь курильщики, отнюдь. Среди них немало и людей, страдавших хроническим бронхитом, перенесших тяжелые пневмонии и пациентов с профпатологией – то есть длительное время получавших вредоносное воздействие на легкие пылью по месту работы.

И все-таки большинство людей, страдающих ХОБЛ, – это курильщики. Причем не только активные, но и пассивные, то есть не курящие сами, но регулярно дышащие воздухом с табачным дымом.

Немалую роль в развитии ХОБЛ играют и бактерии, которые постоянно обитают в дыхательных путях и активируются при любом удобном для них случае – либо переохлаждении, либо контакте с больным ОРЗ, от которого хронический больной с ХОБЛ получает незнакомых для его иммунитета патогенных микробов.

ХОБЛ характерна постоянная одышка различной степени выраженности, причем вне обострения это одышка «in-spire» – то есть на вдохе, а в момент обострения проявляется как бронхиальная астма и развивается одышка «ex-spire» – то есть на выдохе, так что чаще всего больной ХОБЛ дышит смешанным вариантом, из-за «хронической обструкции» – то есть постоянного сужения бронхов.

ХОБЛ ведет к хронической гипоксии, иными словами, к постоянному кислородному голоданию и, как следствие, к постоянному избыточному синтезу эритроцитов в костном мозгу, повышенной вязкости крови, повышенному артериальному давлению. То есть ХОБЛ тянет за собой длинную цепочку различных сосудистых и обменных нарушений в системах, органах и тканях.

Обострение, астматический приступ на фоне гнойной бронхопневмонии в осеннее-зимний период встречается чаще всего. В комплексе лечения обязательно применяются антибактериальные препараты, а для снятия спазма бронхов (беротек, сальбутамол, астмопент) и кортикостероидные гормоны – системно (как дексаметазон и преднизолон) или ингаляционно (пульмикорт, симбикорт).

То есть эта глава объясняет читателю словосочетание: «КУРЕНИЕ УБИВАЕТ», которое «украшает» пачки сигарет. Объясняет, ЧЕМ УБИВАЕТ и КАК УБИВАЕТ, а также наглядно демонстрирует все прелести выживания с ХОБЛ, которая развивается у 85–90% курильщиков.

Саша обнял Татьяну, переступил через упавшее полотенце и внес ее в комнату. Бросив сумку в прихожей, закрыл входную дверь. Когда поцелуи закончились, она спросила:

– А ты откуда? Такой загорелый?

– Это краска, – сказал Саша, снимая куртку и камуфляж. – Автозагар. Надо было замаскироваться. Сейчас отмоюсь. – Рассказывать жене о приключениях в Центральной Америке он не собирался. Начальство обещало, что это последний раз.

– А ты совсем вернулся?

– Нет, проездом. У меня билет на три часа в Питер. Вообще, Танюнька, – Саша стащил термобелье, оставшись в боксерах, – я нарушил инструкцию. Так что если кто-нибудь когда-нибудь спросит, был ли я сегодня дома, то запомни – не был.

– Опять «рыбалка»?

– Ну, типа того. Надо было съездить в одно местечко. Отловил целый косяк рыбы. – Саша улыбнулся. – Вот только привезти не смог. Я пойду, ополоснусь, а ты мне расскажешь, как вы тут живете?

– Значит, ты через два часа уедешь опять? – огорчилась Таня.

– Да, я же на учебе. – Саша снова поцеловал ее. – Ты не печалься, мне осталось сдать экзамены, и я скоро вернусь.

Он скрылся за дверью ванной, а Татьяна стала думать, одеваться или так подождать? Решила подождать. И не напрасно. Саша очень соскучился.

А когда он вышел и увидел ее обнаженную посреди комнаты, она его спросила:

– Ты ничего не замечаешь?

И этот вопрос сработал подобно запалу. Будто пелена слетела с его глаз.

Саша прошептал:

– Танька… ты – беременна?

Она закивала.

– И сколько? УЗИ делала?

Она потрясла гривастой головой. Нет. Ответила:

– Четырнадцать недель, по тесту. УЗИ еще не делала и на учет не вставала.

– Это что же, получается, когда мы на Бали отдыхали?

– Угу… – она снова кивнула. От радости ее прямо распирало. А еще больше нравилось, что Саша обрадовался. – У меня все внутри прямо гудит.

Они залезли под одеяло и обнялись. Саша сказал:

– Вот что, завтра топай в консультацию, вставай на учет и слезай с линии, хватит. Пусть тебе найдут работу на легком труде.

– Это чего это?! – чуть возмутилась Татьяна.

– Да ничего, – стал терпеливо пояснять Саша, – выездная работа провоцирует выкидыши. Ящик таскать, а еще, не дай бог, забудешься и носилки полезешь помогать нести. Или нападут вдруг на вызове. Все, Танюнька… ты теперь отвечаешь не только за себя. Чтоб завтра же оформила переход на легкий труд.

– Ну, во-первых, я сейчас на неотложке, а там носилки не таскают, – ответила с притворным гневом Татьяна. – Во-вторых, со мной работает отличный дядька – врач, он ящик носит сам. Я только карточки пишу и уколы делаю.

– Значит, так, рядовая Степанова, приказ старшего по званию – отставить работу на бригаде. Ясно?

– Ясно! – сказала Татьяна и дунула носом в ухо Саше. – А я все еще рядовая?

– Вот и хорошо, – он засмеялся. – Чего ты делаешь? Щекотно! Вот как родишь, сразу присвою офицерское звание!

– Я последние суточки доработаю и все. Вот честно-честно…

– Спи уже, поросенок Фунтик… – сказал Саша.

Как он ушел, Таня не слышала.

Честно-честно не получилось. В консультацию Татьяна сходила. Сдала все необходимые анализы и получила справку для отдела кадров. Но еще нужно было написать заявление, посетить кадры в управлении, или, как говорят скоропомощники, – «на Центре». А вот тут вышла осечка, приемные дни немного не совпадали с дежурствами, значит, придется Татьяне отработать не одни суточки, чтобы добраться до кадровика, который отвечает именно за работников ее подстанции.

Таню беспокоило только то обстоятельно, что она невольно отступила от обещания, данного Саше, поэтому она дала себе твердое обещание сразу после дежурства поехать на Центр и подать заявление и справку о переводе на легкий труд.

День переливался из пустого в порожнее, Нестеров ее не брал на «температуры», и она взмолилась:

– Ну не могу я больше сидеть в машине, Василий Васильевич! Можно я хоть на что-нибудь с вами пойду? Нельзя же так!

– Вот будет что-нибудь безопасное, тогда пойдешь, – пообещал Нестеров.

Оставлять Татьяну на подстанции он не мог, это рискованно получением выговора и потерей большого куска зарплаты. Вот и возил ее с собой, но вынуждал ждать в машине.

Однажды, возвращаясь в машину, Нестеров сказал:

– Есть кое-что, полагаю, не опасное. Масочку надень, перчаточки натяни и пойдем.

– А что дали? – поинтересовалась Таня.

– Кожный зуд у старушки восьмидесяти лет, – ответил доктор, – полагаю, что это так называемый сенильный зуд, происхождения которого толком никто не знает, но все пытаются лечить. Пойдешь со мной, будешь карточку писать.

– Вы уверены, что это не аллергия?

– Это диспетчер центра уверен, а я ни в чем не уверен. Вхожу я, потом ты.

Так они и сделали. Дверь открыла вызывавшая женщина, лет пятидесяти. Как оказалось, дочь больной. Нестеров осмотрелся, принюхался и поманил Татьяну.

– Заходи! – он сделал ладонью знак «стоп», когда увидел, что Татьяна собирается повесить свою куртку на вешалку. – Стой тут. Запиши карту пока.

Сам он пошел в комнату, где на постели самозабвенно скреблась старушка, раздирая кожу чуть не до крови. Нестеров уже был в перчатках. Он засучил рукава куртки и рубашки и принялся осматривать пациентку. Затем достал из кармана полиэтиленовый пакет, намотал его на предплечье женщины и поверх него наложил манжету тонометра. Померил давление. Достал из другого кармана фонарь с ярким голубым лучом и тщательно осмотрел кожу женщины.

– Таня, иди сюда! Только руками ничего не трогай. Вот, посмотри, и еще возьми салфетку, намочи йодом и смажь кожу.

Татьяна выполнила приказание. Она протирала йодом многочисленные багровые точки с небольшими ранками, напоминающие миниатюрные фурункулы. На коже появились большие коричневые пятна йода, в которых некоторые точки связались тонкими темными ниточками.

– Видишь? Пары. Вход и выход!

– Чесотка?

– Она, родимая! Осмотри дочь ее. Знаешь, где искать, когда только начинается?

– Локтевые сгибы и пах?

– Не совсем. Запястья, между пальцами, потом локтевые сгибы и пах, живот, спину. Но начинаешь с рук.

Дочка покорно подставляла руки, раздевалась. Но у нее следов чесотки не обнаруживалось.

– Я тут не живу. К ней ходила соцработник, а потом мне мама звонит и говорит, что уже неделю никто не ходит, а у нее все чешется. Я приехала и решила вас вызвать.

Нестеров расспрашивал про соцработника. Старушка ничего толком сказать не могла. Только то, что та женщина – мигрант с Украины, трудоустроилась, что у нее несколько стариков на попечении. А вот чесалась ли эта женщина и как ее найти? Ничего этого больная не знала. Она плакала и грозилась, что, если это мучение не прекратится, она повесится.

Дочь больной сообщила, что она живет отдельно со своим сыном и снохой, с внуками, и теперь она боится, что привезет чесотку в ту квартиру. Нестеров ее опасения не отверг. Вместо этого разъяснил, что руки нужно тщательно вымыть и сходить в аптеку, купить побольше эмульсии «бензилбензоата», примерно десять флаконов. Маму загнать в ванну, вымыть тщательно горячей водой с мылом и не менее тщательно намазать всю-всю кожу этой самой эмульсией. И так делать три дня подряд. Руки же свои предварительно защитить перчатками. На четвертый день все белье, всю одежду больной отправить в стирку. Одеяло, подушку, верхнюю одежду – все выкинуть на балкон на мороз. И держать там все две недели.

Старушка сидела на постели и продолжала самоистязание. Точки, указывающие на чесотку, покрывали все ее тело, проступая даже на лбу и ушах.

– Я не возьмусь утверждать, но допускаю, что именно соцработница занесла чесотку в эту квартиру. Татьяна, надо будет сообщить в Роспотребнадзор и в районную поликлинику.

Нестеров записал название эмульсии от чесотки на листок блокнота.

Когда бригада неотложки вышла из квартиры, Татьяна первым делом спросила:

– А йодом зачем мазали?

– Блох искать не хотел, – ответил доктор.

– Каких блох? – удивилась Таня.

– Следы укусов блох напоминают высыпания при чесотке, но только напоминают. Если кожу смазать йодом, то тот проникает в ход, который выгрызает клещ, проявляется как тоненькая ниточка, соединяющая пару точек. Так можно отличить чесоточных от блохастых. Чесотка – болезнь ужасная. Сама видишь, как мучается старушка. Но она болеет еще недолго, около недели, а я видел таких одеревеневших уже, что по несколько месяцев скребутся. В тюрьмах часто бывает. В больницу привозят иногда под видом аллергии. – Нестеров усмехнулся и добавил: – Перчатки можешь уже снять.

Чесотка – эпидемическое паразитарное заболевание. Передается от больного человека здоровому при личном контакте – часто при рукопожатии, иногда при пользовании одним полотенцем или одеждой. Так дети могут передавать чесотку через варежки или шапки. Существует «чесотка чистоплотных». Как бы парадоксально это ни звучало, но это правда. Чесотка у часто моющихся людей выглядит атипично. И чаще всего обращение к врачу связано с непонятными красными пятнами, а не с отдельными точками на коже. В толще такой «бляшки» обитают клещи и даже не выходят на поверхность. Особенно если больной постоянно моется, смягчая кожу и смывая ороговевающий слой. Часто такие люди смазывают кожу кремами и маслами. Потом, предполагая, что зуд – это аллергия, идут к врачу или вызывают скорую помощь.

У детей чесотка развивается за несколько (2–3) суток и покрывает все тело. Если ребенок ходит в ясли или сад, то вся группа заражается меньше чем за неделю.

Клещ без питания может прожить от пяти дней до недели, на морозе или при обработке паром погибает сразу. Поэтому в лечении и профилактике для носимого и постельного белья важна стирка с кипячением, а для вещей, которые стирать невозможно, – мороз.

Для обработки верхней одежды, головных уборов, перчаток, мебели, ковров, матрасов, подушек, обуви, игрушек и других предметов, с которыми соприкасался пациент и которые не могут быть подвергнуты кипячению, применяется специально разработанный для этой цели препарат А-ПАР (сочетание эсдепаллетрина и бутоксида пиперонила в аэрозольной упаковке, Франция). Одного баллона достаточно для обработки вещей 2–3 больных или 9 кв. м поверхности в помещении. Средство не оставляет пятен и не требует последующей стирки или чистки обработанных вещей и поверхностей.

Верхнюю одежду, не подлежащую кипячению, проглаживают утюгом с отпариванием с обеих сторон. Плащи, пальто, шубы, изделия из кожи и замши вывешивают на открытый воздух на 5 дней летом и на 1 морозный день зимой.

Детские игрушки и обувь помещают в полиэтиленовый пакет и исключают из пользования минимум на 7 дней. В комнате больного ежедневно проводят влажную уборку с 1–2% раствором соды, обращая особое внимание на дверные ручки, подлокотники кресел и т. п.

Существует масса современных и эффективных препаратов, которые применяются для лечения чесотки.

Средства: 1% лосьон Линдана; кротамион – лосьон, крем или мазь; эмульсия бензилбензоата; перметрин.

Все это наружные средства, способы их нанесения и сроки лечения указаны в прилагаемых инструкциях. От 1 суток до 3-х, а в случае с применением дегтярных и серных средств – 5 дней.