Clémence Michallon

OUR LAST RESORT

OUR LAST RESORT by Clémence Michallon (c) 2025. This edition published by arrangement with InkWell Management LLC and Synopsis Literary Agency

© Тулаев В., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2026

Порой мной овладевает радость, хотя много лет назад мир вокруг меня чудовищно изменился, и с тех пор мой мозг сосредоточился на главной задаче: личной безопасности.

Проверь замок входной двери, прежде чем пойти спать.

Не успокаивайся на этом, перепроверь.

Открой дверь, иначе не убедишься, что она была заперта, и снова поверни ключ.

Выгляни в глазок.

Посмотри, выключена ли плита.

Все ли хорошо с собакой? Точно дышит? Уже подходила к ней? Неважно. Подойди еще раз.

Я живу в постоянной тревоге, и мир мой напоминает кукольный домик. Я точно знаю, где что лежит и как работает, сюрпризам здесь места нет.

Потому меня ошеломляют любые исключения из правил. Иной раз счастье является там, где не ждешь, прорастая зелеными побегами плюща сквозь забор из колючей проволоки, распускаясь цветами на покрытом травой могильном холмике.

Совсем как сейчас… Габриэль спит, а я гуляю в индивидуальном дворике при нашем номере на двоих и смотрю в небо над пустыней.

Через несколько часов наступит рассвет. Отель – сплошь прямые углы и современная архитектура – наполнится солнечным светом. На территорию просочатся утренние запахи: насыщенный аромат кофе, нотки парфюма, сладковатое амбре солнцезащитного крема. Миражом засверкает золотисто-голубая гладь бассейна, и сонные гости потянутся на завтрак.

Но сейчас все тихо – эти часы мои. Спасибо бессоннице.

Достаю из кармана толстовки пачку сигарет и щелкаю зажигалкой. Черт, не работает! Поколебавшись, прикуриваю от большой, предназначенной для розжига газового камина.

Делаю затяжку. Ветер треплет мои широкие шорты, задирает их вверх.

Стоп.

Кажется, я здесь не одна.

Меня пронзает страх.

Ночную тишину разрывают два уже знакомых мне голоса. За последние четыре дня я слышала их не раз. Порой их обладатели тихо разговаривают в спа-центре, порой за обеденным столом, обмениваясь короткими фразами.

Молодая женщина и ее пожилой муж.

Я их узнала в первый же день, около бассейна – не зря уже год смотрю программу «Шестьдесят минут»[1]. Представление об окружающем мире я получаю в основном из телевизора.

«Смотри-ка, – подтолкнула я тогда локтем Габриэля, – видишь, Уильям Бреннер? – Он промолчал, и я решила объяснить: – Журналист, сотрудничает с крутыми таблоидами. При деньгах, конечно. По-моему, женат третий раз».

Та еще парочка! Сабрине Бреннер нет и тридцати, а она уже колет ботокс. У нее длинные блестящие волосы с платиновым оттенком, вся она нежная и воздушная, окутанная облаком сладковатых запахов. Так обычно пахнет на ярмарке – сахаром и ванилью.

Ее муж Уильям Бреннер – человек грубоватый, излучающий тупую бычью уверенность всем своим существом, от сияющей проплешины на макушке до тщательно начищенных лоферов. И улыбочка у него самодовольная, как у плейбоя, которому женское внимание обеспечено при любом раскладе. Не красив, в чем отдает себе отчет, однако обаятелен и прекрасно понимает, что за счет обаяния способен добиться чего угодно.

Помню, в одной программе рассказывали о культуре желтой прессы эпохи начала двухтысячных, о том, как она разрушала людские судьбы. «Люди любят хорошие истории, – рассуждал Бреннер из своих апартаментов в Верхнем Ист-Сайде, вальяжно развалившись в кресле с богатой обивкой, – и мы работаем для того, чтобы удовлетворять их страсть».

Я тушу сигарету о подошву сандалии, и она с тихим шипением гаснет. В отеле «Ара» само понятие табака под запретом, и пепельниц здесь, естественно, нет. Пройдя в ванную, на всякий случай сую окурок под тонкую струйку воды, заворачиваю в туалетную бумагу и хороню на дне мусорной корзины.

Габриэль все еще спит в позе эмбриона. Так же он сворачивался во сне и в детстве: переплетал руки и ноги перед собой, словно защищался от всего мира.

Я хватаю с тумбочки карточку-ключ и выскальзываю из номера.

Голоса раздаются на краю территории отеля, дальше уже расстилается голая пустыня.

Ага, вот и Бреннеры.

Сабрина в том же наряде, который надевала на ужин, – белое атласное платье, высокие каблуки. В лунном луче она светится, как декоративная рыбка, даже текучие складки платья колышутся, словно плавники.

Сабрина как будто хочет отойти от мужа, однако тот спешит за ней. Тоже до сих пор не переоделся. Наверное, жарковато ему в пустыне в застегнутой на все пуговицы рубашке и вечернем костюме из плотного материала.

Затаившись футах в двадцати[2], я пригибаюсь, надеясь превратиться в невидимку.

– Прости, – вздыхает Сабрина. Голос у нее такой, словно извиняется она далеко не первый раз, но все без толку.

Интересно, заметил ли кто-нибудь, как она старается держаться от Уильяма на некотором расстоянии, как настороженно поднимает взгляд, когда муж встает из-за стола? Сабрина явно следит за любыми его движениями, гадает, с какой ноги он встал.

– О! – восклицает Уильям. – Значит, теперь ты просишь прощения, да, черт возьми? – Он пытается схватить жену за руку, промахивается и на миг теряет равновесие. – Прекрати мне врать!

Она выставляет вперед ладони и повторяет:

– Прости, Уильям, но я не вру. Давай лучше вернемся…

Он ловит ее за тонкие запястья, и у меня возникает фантомная боль в правом плече: много лет назад по милости одного человека я получила вывих и рука потом долго висела плетью.

– Ты тупая потаскуха! – рычит Уильям.

Я стою затаив дыхание.

Уйди от нее, ублюдок! Оставь ее в покое!

Сабрина резко поворачивается к нему лицом и бросает:

– Я не тупая!

Теперь в ее голосе нет и капли раскаяния. Это новая Сабрина – сильная, волевая и негодующая.

Уильям останавливается.

– Что ты сказала?

– Что слышал!

Она обходит мужа по дуге и, вдруг заметив меня, ощутимо напрягается. Наверняка думала, что на территории никого нет. Ну да, все гости отеля спят в своих люксах, за толстыми каменными стенами и надежными звуконепроницаемыми окнами.

Пространство в «Аре» поделено на уединенные индивидуальные зоны для постояльцев. Корпусов здесь нет – гостей заселяют в отдельные домики, к каждому из которых ведет своя дорожка. Столики в ресторане расположены далеко друг от друга, и разговоров не слышно – так, тихий гул. Отель всеми силами создает иллюзию: вы здесь сами по себе, никто вас не побеспокоит.

На долю секунды Сабрина останавливает на мне взгляд, затем незаметно качает головой: не вмешивайся…

А я что, я понимаю. Когда я была ребенком, матери приходили в ярость, если мы вдруг звали на помощь. Начинали кричать: «Ты что здесь вытворяешь?» Если были не в духе, могли и ударить. Делали все, чтобы мы не рассчитывали на других.

Уильям оборачивается.

Вот черт…

Я ныряю за огромную кадку овальной формы величиной с хорошую ванну. Их здесь натыкано несколько десятков, и в каждой растет дерево. Земля внутри скрыта под слоем декоративного камня. «В пустыне деревья умудряются прорастать сквозь трещины в скалах, – объясняла нам менеджер отеля Каталина, проводя в первый день ознакомительный тур по территории. – Наш архитектор черпал вдохновение в их силе».

Сам камень в кадушках необычный. Впрочем, в «Аре» вообще все сделано с большой претензией. «Это белый мрамор из Италии, – рассказала Каталина. – Такого больше в наших местах нигде не найдешь».

Я пригибаюсь как можно ниже за кадушкой с дорогущим мрамором. Сердце колотится так, что стук отдается в ушах.

– Что там? Куда ты смотришь? – резко спрашивает Уильям.

– Да никуда, – пожимает плечами Сабрина.

Согнувшись в три погибели, я переползаю за угол.

Струсила. Нет, врешь, ничего я не боюсь!

Просто Сабрина не хочет, чтобы я вмешивалась.

– Оставь меня наконец в покое, – говорит она мужу.

– И чем ты тогда займешься, интересно?

Я медленно отступаю в сторону своего номера, поэтому полностью ответа Сабрины не слышу – лишь отрывок фразы:

– …прекрасно без тебя проживу!

Говорит она четко и уверенно – тоном женщины, у которой есть что предъявить миру, которой надоело подавлять свои желания.

Надо будет завтра с ней пообщаться.

Нет, я не буду ничего выведывать о ее муже – не такая я дура. Просто сделаю то, чего избегала все эти четыре дня: представлюсь, спрошу, как ей в отеле. Поговорю о погоде, в конце концов.

Дам Сабрине знать, что здесь есть неравнодушный человек. Если ей нужна подруга – она может на меня рассчитывать.

Завтра, через несколько часов…

При свете дня все кажется куда проще, и утром мы гораздо храбрее, чем ночью.

Десять лет назад один застройщик, обратив внимание на равнинный участок пустыни Эскаланте, решил: здесь будет отель! Так появился «Ара». Отель находится далеко от шоссе, и добраться к нему можно лишь по безымянной грунтовой дороге. Тут есть тренажерный зал, спа-центр и бутик. И, разумеется, бассейн. Через зону отдыха под открытым небом можно пройти в холл административного корпуса, а оттуда – в ресторан. Изящные очертания «Ары» плавно перетекают в пустынный пейзаж. Ни стен, ни заборов вокруг отеля нет.

Бросаю в лицо ладонь холодной воды. Луна заглядывает прямо к нам в ванную, освещая сквозь сводчатое окно сантехнику цвета слоновой кости. Возвращаюсь в комнату, где меня встречает тишина.

Гробовая тишина…

В номере стоят две большие кровати. Моя, с откинутой в сторону плотной итальянской простыней, справа. Кровать Габриэля хранит отпечаток его тела, подушка, где лежала голова, примята, но самого Габриэля нет. Тонкий плед из натуральной шерсти, который он утащил с дивана, валяется на полу.

– Габриэль?

Я включаю верхний свет.

Комната пуста…

Беру с тумбочки телефон, открываю последний диалог с Габриэлем – вчера днем он писал мне из бара при бассейне, спрашивал, не хочу ли я смузи, – и нажимаю кнопку вызова.

Звонок раздается в номере – телефон Габриэля лежит у кровати.

Вот черт…

Где же он? В такую рань здесь можно только спать, больше делать нечего. До ближайшего городка ехать полчаса. Если даже у Габриэля и была причина туда смотаться, машины у нас все равно нет. В аэропорту нас подобрал водитель отеля на сверкающем минивэне, капсуле с кондиционированным воздухом, вокруг которой со всех сторон сомкнулись пустынные пейзажи – мы словно очутились на другой планете.

– Габриэль!

Выхожу в наш дворик. Пусто. Видимо, Габриэль ушел, когда я следила за Бреннерами.

Спокойно, Фрида… Ты уже не та, что была пятнадцать лет назад, не девочка, чья жизнь представляла собой чистый лист, когда во всем приходилось разбираться с нуля. Брошенная в мир, позволяющий чувствовать себя в безопасности лишь рядом с мужчиной…

За спиной скрипит ручка двери. Раздается легкий щелчок – кто-то с той стороны коснулся замка карточкой-ключом.

Увидев меня, Габриэль вздрагивает, потом улыбается.

– А, вот и ты. Где была? – Не дожидаясь ответа, он запирает дверь и щурится. – Ничего, если я выключу свет?

Я не возражаю.

В номере становится темно, однако я различаю силуэт Габриэля. Вижу его обнаженные руки, белый принт на майке – Тиберий, Домициан, Нерон, Калигула. Если что, это четыре римских императора, каждый из которых был по-своему безумен. Я узнала о них три года назад, когда выбирала Габриэлю подарок на Рождество – майку с подходящими именами. Та еще четверка: первый – тиран, второй – параноик, третий сжигал людей заживо, четвертый требовал, чтобы ему поклонялись, как богу.

– Тебя искала, – с нажимом говорю я.

Габриэль исчезает в ванной. Судя по звукам, тщательно моет руки с мылом.

– Что ты хочешь услышать? – отвечает он из-за двери. – Я проснулся – тебя нет.

Выйдя в комнату, вытирает руки о спортивные штаны. В окно ванной падает отблеск лунного света, но дверь закрывается, и мы снова оказываемся в темноте.

– Так где ты бродила? – спрашивает он.

– Ну… по территории. Выходила покурить.

Не вижу его лица, однако чувствую: Габриэль укоризненно качает головой.

– Если нас отсюда выкинут, счет оплачиваешь ты.

Он шутит, и я делаю попытку рассмеяться. Увы, мой смех больше похож на сухой кашель.

Шуршат простыни и одеяло – Габриэль устраивается в постели. Я не вижу, но знаю: он поджимает ноги. Проклятие высокого человека: в кровать втискиваешься, проходя в дверь – пригибаешься.

– Поспишь еще? – бормочет он.

– Я кое-что видела.

– Что именно?

У меня перехватывает дыхание. Не хочется говорить с ним о Сабрине и Уильяме, о том, как мужья обращаются с женами. Опасная тема: из-за нее Габриэль девять лет назад исчез из моей жизни. Потом мы долго пытались снова сблизиться. В «Аре» мы живем всего четыре дня, однако за это короткое время Габриэль не раз от меня ускользал – то вдруг уходил днем в номер, когда все лежали у бассейна, то во время разговора за ужином отвлекался и долго смотрел в пустоту.

А вчера пропустил утренний поход в пустыню, сославшись на мигрень. Вряд ли он кривил душой – мигрени у него начались, когда нам было по пятнадцать. С другой стороны, я хорошо запомнила слова Габриэля, сказанные много лет назад: «Теперь приступы происходят только в случаях, когда тело считает их необходимыми».

То есть мигрень больше не возникала произвольно. Она просыпалась, когда Габриэль сильно уставал от физической работы или впадал в депрессию. Организм заставлял его сделать передышку или пытался избавить от неприятных ситуаций.

Видимо, так и получилось со вчерашней прогулкой.

Мы приехали в «Ару», намереваясь серьезно поговорить о съемках одного документального фильма, но так ничего еще толком и не обсудили. Пару раз я пыталась поднять эту тему, однако Габриэль ловко выкручивался. То ему надо срочно позвонить, то сбегать к администратору с важным вопросом.

Между нами существует барьер: там недоговорил, здесь не обнял вовремя…

Который день пытаюсь его сломать.

– Наших соседей, Бреннеров, – нехотя объясняю я. – Ну, старика с молодой женой.

– И что Бреннеры? – терпеливо и дружелюбно выуживает из меня информацию Габриэль.

– Они ссорились, и Уильям даже пускал в ход руки.

– Что ж, бывает.

Я качаю головой, хотя Габриэль меня не видит.

– Тут совсем другое. Между ними все очень плохо. Мне это напомнило…

У меня перехватывает горло. Я не обо всем могу сказать, даже брату, даже в темноте.

– Иди сюда, – зовет Габриэль.

Перед глазами сразу появляется образ из детства: двухэтажная кровать, Габриэль внизу, я наверху. Тогда мне смелости было не занимать.

Я на ощупь пробираюсь к нему. Сажусь, и деревянная спинка кровати врезается между лопаток.

– Все хорошо, – успокаивает меня он.

– Беспокоюсь за Сабрину Бреннер, – продолжаю я. – С ее мужем явно что-то не так.

– Значит, он ничем не отличается от всех остальных мужей.

Я набираю в грудь воздуха, готовясь запротестовать. Нет, серьезно, Габриэль… Я не шучу!

Не успеваю ничего сказать – он ворочается под одеялом и заявляет:

– Зато у нас все в порядке. Все будет хорошо.

Последнее слово тонет в зевке, и Габриэль немедленно погружается в сон.

Я сижу рядом. При других обстоятельствах тут же уснула бы, прислушиваясь к мерному дыханию Габриэля, – словно под колыбельную.

Увы, сегодня не могу.

Я напряженно всматриваюсь в темноту. Прислушиваюсь, будто стою на страже.

Что ж, не первый раз.

Начало моей жизни прочно ассоциируется с Эмилем.

Он знал все на свете, в голове у него умещались самые разнообразные идеи, истории и музыкальные произведения. Он построил для нас целый мир, кирпичиками для возведения которого служили его мысли.

Во вселенной Эмиля дни рождения признавались значимой датой, однако никогда не отмечались. Ни тебе тортов, ни поздравлений. Мы делали в уме зарубку, что прошел год, и двигались дальше.

В тот день, когда мне исполнилось восемь, меня разыскала Эдвина, высокая двенадцатилетняя девочка, с недавних пор руководящая нашими занятиями в деревообрабатывающих мастерских.

Я гуляла на улице, рисовала в пыли восьмерку. Приближалось время обеда. Еще немного, и можно бежать в столовую, однако у Эдвины были на меня другие планы.

– Пойдем со мной, – велела она.

Я поплелась следом. Эдвина провела меня через старый школьный двор, мимо общих душевых, столовой, спального корпуса и перестроенной часовни.

У меня екнуло сердце.

– Куда мы?..

– Ш-ш-ш.

– Но…

– Никаких вопросов! – резко обернувшись, перебила Эдвина.

Господи… Неужели мы идем к штаб-квартире Эмиля?

Его корпус находился в запретной зоне, единственной части нашей коммуны, сохранившейся в первозданном виде. Внутрь я не заходила ни разу. Мы знали, что кабинет располагался внизу, а жилье Эмиля – этажом выше. Жил один и работал в основном в одиночку.

Эдвина, шурша юбкой, прошагала по небольшому вестибюлю и подтолкнула меня к закрытой деревянной двери.

– Жди здесь.

Она постучалась и тут же вошла – я даже не успела спросить, что мы здесь забыли.

Вздохнув, взяла себя в руки. За неправильное поведение приходилось расплачиваться. У нас выработался рефлекс остерегаться подзатыльников и пинков. Непослушных наказывали лишением пищи и воды, а порой запирали в темном Тайном месте – ходили в коммуне такие слухи.

Из кабинета раздался голос Эмиля:

– Войдите.

Говорил он спокойно – видимо, меня ждали. Я открыла дверь.

На взгляд ребенка, помещение выглядело огромным. Письменный стол, глобус на подставке, стеллаж, где хранились труды Эмиля. Ужасно высокий – пожалуй, в три моих роста.

В центре кабинета сидел сам Эмиль, поблескивая серо-голубыми глазами из-под очков для чтения.

– Садись, – указал он на один из двух стульев перед столом.

Я повиновалась.

– Знаешь, зачем ты здесь?

Я помотала головой.

– Хочу задать тебе вопрос, а ты ответишь на него чистую правду. То, что действительно думаешь. Ясно?

Правда была для Эмиля важнейшим понятием, о котором он говорил часто. Любил заглянуть прямо в душу, не давал соврать самому себе о том, кто ты есть на самом деле.

– Это тест, через который проходит каждый в нашей коммуне, – продолжил он. – Твой ответ во многом покажет, чем ты дышишь.

Эмиль поднялся из-за стола. Мне он казался древним ископаемым, и только годы спустя я с огромным удивлением узнала из газет о его возрасте. Получалось, что в тот день ему было около сорока. И около пятидесяти, когда мир рухнул.

Тест оказался до обидного простым. Потом я выяснила, что вопрос позаимствован из самой что ни на есть прозаической ситуации: его задают стюардессы в самолете.

Но тогда я об этом понятия не имела. Мы самолетами не летали. Эмиль летал, хоть и нечасто. Он был важной фигурой, встречался с разными шишками, с людьми, которые держат руку на пульсе мира.

Во всяком случае, так нам говорили. Когда все вскрылось, стало известно: Эмиль просто-напросто навещал своих родственников. Не во Франции, откуда был родом, – по ряду причин он не мог выезжать за границу, – а во Флориде. Там жили его дядя и двоюродные братья. Невероятно, но однажды у него все-таки состоялась встреча с премьер-министром Канады в северной части штата Нью-Йорк. Эмиль даже держал на письменном столе фотографию в рамочке, на которой они пожимают друг другу руки. Потом она попала во все газеты.

– Курица или рыба?

Для ребенка из мира Эмиля вопрос не имел смысла. Мы не ели мясо животных – Эмиль считал его отравой. Другое дело овощи, бобовые и злаки: вегетарианскую еду матери готовили в больших количествах. Тушенка из овощей – милое дело. Берешь большую кастрюлю и шлепаешь каждому по половнику. По утрам нас кормили кашей из необработанного овса, которая царапала нёбо, словно песок.

Естественно, Эмилю требовалось показать, о чем вообще идет речь. Включив маленький телевизор на стене за столом, он вставил кассету в видеомагнитофон и объявил:

– Курица!

На экране замелькали сочные куски белого мяса, сдобренные коричневой подливкой, затем появилось блюдо с поджаренной курочкой и семья, взявшаяся за руки над столом. Следующий кадр: небольшие кусочки курятины, обвалянные в панировочных сухарях и выдержанные в горячем подсолнечном масле до нужного состояния. Корочка аппетитно хрустела – Эмиль предусмотрительно прибавил звук.

Послышались обрывки диалогов и фрагменты разнородной музыки – видимо, ролик был довольно грубо смонтирован из телевизионной рекламы, отрывков разных фильмов и сериалов. Это я сейчас такая умная, а тогда-то у меня только слюнки потекли с голодухи и сжало спазмом желудок.

– Или рыба?

По экрану снова побежали картинки кулинарных изысков: рыба, запеченная под золотистой корочкой, приготовленная на раскаленных камнях, рыба, поданная с истекающими соком помидорами… Нежно-розовые ломтики и занесенная над ними вилка, кусочки белой рыбы в тонком кляре с картофелем фри в бумажном кульке…

Целый мир аппетитных сокровищ!

Курица или рыба?

Важнее вопроса в моей короткой жизни еще не было, и я никак не могла найти ответ.

Плохих людей Эмиль отсеивал, вычеркивал их, и они исчезали навсегда. Мы не знали, что с ними происходило, – в этом месте нашего восприятия вселенной находилась черная дыра, наполненная невообразимыми ужасами.

Эмиль нетерпеливо топнул ногой.

Нужно что-то сказать. Хоть что-нибудь!

– Курица…

Бросив на меня сердитый взгляд, Эмиль тяжело вздохнул, извлек кассету и вставил другую.

– Вот последствия твоего выбора!

Новый ролик тоже противоречил моим привычным представлениям о мире. Было дико видеть цыплят на ленте конвейера. Разве природа может такое допустить? В кадре мелькали руки в резиновых перчатках, хватающие маленьких птичек, словно помидоры, из которых нужно сделать томатную пасту. Невыносимое зрелище: живые существа, скормленные железной машине, зажатые в ее челюстях, нежные маленькие создания, чья жизнь заканчивается кровавыми брызгами…

Наша коммуна разводила кур, однако курятину мы не ели – только яйца, к которым относились бережно. Аккуратно собирали, стараясь не раздавить скорлупу, и благодарили бога за щедрые дары.

У меня заколотилось сердце. Убитые цыплята были для Эмиля символом злодеяния. Те, кто имел к нему отношение, не вписывались в его мир.

Эмиль выключил телевизор, и мы долго молчали.

– Что же мне с тобой делать? – наконец промолвил он.

И снова я ничего не могла сказать – ответы на подобные вопросы знал лишь сам Эмиль.

– Простите…

Он уселся за стол и скрестил руки на груди.

– Значит, просишь прощения? Чем докажешь, что действительно раскаиваешься?

Я молчала, поглядывая на Эмиля с робкой надеждой. В конце концов, мое сердце для него – открытая книга, стоит лишь заглянуть.

– Всегда помни о последствиях своих поступков. В тебе есть сила, но ты не понимаешь, как ею распорядиться.

Я послушно кивнула, и Эмиль наклонился ко мне через стол.

– Именно поэтому ты должна внимательно меня слушать. Должна учиться, потому что ничего не знаешь. Тебя следует направлять. Если будешь прислушиваться – ты не безнадежна.

Я снова закивала и, сплетя пальцы, подняла руки, как в молитве, хотя Эмиль был против обожествления. Не желал, чтобы его называли гуру или учителем.

– Теперь можешь идти, – отпустил он меня легким движением руки.

Я вышла из кабинета, и за моей спиной бесшумно закрылась дверь.

Гораздо позже я узнала: у Эмиля имелась и вторая кассета. На этой записи были смонтированы кадры, изображающие рыбалку. На ней бились в сетях сотни крупных глубоководных существ с выпученными глазами и выползающими изо рта внутренностями – их организм не выдерживал страшного перепада давления при подъеме на поверхность. Огромные рыбины с пронзившими их плоть крючками, величественные морские хищники, обратившиеся в прах из-за людской глупости…

У недвусмысленной задачки – курица или рыба? – имелся единственный правильный ответ: ни то, ни другое.

Ну почему меня никто не предупредил…

Все обитатели коммуны проходили через тест Эмиля, однако никто о нем не рассказывал. Никто не шепнул, не намекнул.

Впрочем, понятно: тест провалили все без исключения – поэтому все до одного будто набрали в рот воды.

Причем Эмиль никого не просил держать язык за зубами; не было необходимости полагаться на нашу верность – мы и так молчали. От стыда.

Вот и я не испытывала никакого желания рассказывать о полученном уроке.

Много позднее, когда всплыла вся подноготная, люди задавали один и тот же вопрос: каким образом Эмилю так долго удавалось создавать впечатление полной легальности происходящего?

Они не понимали одного: мы были детьми, начавшими в восемь лет жизнь по законам Эмиля. Урок, преподанный с помощью теста, заковал воспитанников коммуны в невидимую броню, под которой бушевали ураганы и опустошающие смерчи. Без Эмиля, который нас учил и защищал от самих себя, разрушительные стихии могли вырваться наружу. Темная сила, таящаяся в глубине сердец, привела бы к концу мира.

Когда Габриэль переехал в Сиэтл – после исчезновения Энни, обнаружения ее тела и допросов в полиции, – мы регулярно поддерживали связь. Каждый день переписывались по электронной почте, а три раза в год я наведывалась к нему в гости. Иногда мы вместе путешествовали. Встречались в Йосемити, в Портленде, даже в Ванкувере. Однако время делало свое дело – письма стали короче и уже не изобиловали подробностями. Вскоре переписка сократилась до одного сообщения в месяц, а поездки друг к другу больше не значились в наших ежедневниках. Мы начали видеться дважды в год, потом только на Рождество, а вскоре – как же до такого дошло? – прекратили вовсе.

Потом появилась идея с этим документальным фильмом. Продюсеры намеревались чем-то отметиться в десятую годовщину смерти Энни, и месяц назад я переслала Габриэлю их письмо.

Я ожидала саркастического комментария или, во всяком случае, подтверждения, что письмо отправлено в мусорную корзину, и вдруг в почтовом ящике появилось новое сообщение:

Мы всегда были против такого рода огласки, однако, по всей видимости, Габриэль решил передумать.

У нас с ним всегда были такие отношения: если ты прыгнешь, я прыгну за тобой[3]. Правда, к моменту этой переписки мы не виделись с Габриэлем уже пять лет.

Хочу тебя повидать… Признание далось нелегко. Уехала ведь не я, уехал Габриэль, и он же со временем прекратил писать. Тем не менее я должна была попытаться.

Меня ошеломила его готовность участвовать в документальном фильме. Он улетел за две тысячи миль от дома – туда, где до нашей истории никому нет дела, но даже там оставался под прицелом. А теперь, значит, собирается вылезти из норы?

И дело не только в этом.

Ему необходимо кое о чем рассказать.

Интересно, о чем?

Нам следовало переговорить лично, не по телефону, не по почте и без посторонних глаз. Нельзя было оставлять никаких следов.

Он прилетел из своего Сиэтла, а я из Нью-Йорка. Встретились мы в аэропорту, причем как-то слишком легко: его не было целых пять лет, и вот он уже крепко меня обнимает. Высокий, с разными глазами – один карий, второй голубой.

Разумеется, Габриэль изменился. Пять лет есть пять лет. Белокурые волосы приобрели пшеничный оттенок, появились тонкие складки на лбу, а на внутренней стороне левого запястья – татуировка с годом рождения – и его, и моим, – набитая маленькими римскими цифрами.

Да, время идет, время меняет людей. Вчера ты знал человека, а сегодня он почти полный незнакомец.

Первые лучи солнца пробиваются сквозь плотные занавески, и горы за окном начинают светиться янтарем. Обитающие в пустыне животные разбегаются по своим убежищам. В день приезда Каталина нас предупреждала: «Ночью здесь можно встретить койота». Да, это пустыня – ночью она одна, а днем – совсем другая.

На миг заставляю себя поверить: сегодня все сложится, как я планировала.

Сегодня я поговорю с Сабриной Бреннер.

Совершу добрый поступок. Пустяк, однако эффект от него будет невероятный.

Я встрепенулась от внезапного ощущения, хотя ничего еще не услышала.

Словно земля вздрогнула под ногами. Через несколько секунд птицы в страхе вспорхнут с ветвей, а гости отеля, схватившись за сердце, подскочат в кроватях и обратятся в слух.

Колебание воздуха перерастет в звук.

В заполошный пронзительный крик, который словно молотом разобьет повисший над пустыней купол тишины.

Габриэль с испуганным вздохом садится в кровати и хрипло шепчет:

– Что это было?

Не успеваю ответить – он рывком встает. Я тоже с трудом поднимаюсь. Ноги затекли – долго сидела рядом с Габриэлем.

Он включает лампу и зачем-то снимает ее с прикроватной тумбочки, сжав металлическое основание. Собирается защищаться? Но от кого?

– Поставь на место, – говорю я.

С улицы доносятся торопливые шаги; кто-то подходит к нашему номеру, затем шаги удаляются. Я кладу ладонь на ручку двери.

– Подожди! – Габриэль хватает меня за плечо. – Мы ведь понятия не имеем, что там происходит, – бормочет он.

Он, может, и не имеет, а у меня в голове уже складывается вполне определенная картина.

– Да ладно тебе.

Габриэль не успевает и рта открыть, а я уже щелкаю замком.

Черт, черт, черт…

Я знаю, куда идти.

На краю территории отеля застыли три служащих – две стоят, одна сидит на корточках.

Мы останавливаемся на границе между двумя мирами, там, где кончается «Ара» и начинается пустыня, в нескольких футах от места вчерашней ссоры Бреннеров.

Служащие дружно смотрят вниз.

Габриэль делает шаг вперед, и я иду за ним. Не хочу ничего видеть, но посмотреть придется. Не для того я пришла, чтобы пропустить эту часть действа.

На земле в неловкой позе лежит тело Сабрины Бреннер. Ее тело – зигзаг молнии, расколотая черепная коробка – ящик Пандоры. Драгоценный песчаник «Ары» щедро залит кровью.

Ноги вдруг подгибаются, и Габриэль подхватывает меня под руку, не давая упасть.

Из номеров выбегают гости отеля в пижамах, халатах, мешковатых свитерах и собираются полукругом. Сонные лица, прищуренные от яркого солнца глаза, изумленно раскрытые рты. Многие, бросив взгляд на труп, инстинктивно отворачиваются.

Каталина, которая одной из первых очутилась на месте происшествия, наклоняется к сидящей на корточках девушке. Видимо, именно она обнаружила тело, ее крик и выдернул нас из теплых постелей. Каталина поддерживает девушку, обняв за плечи.

– Отойдите в сторону! – кричат пробирающиеся сквозь толпу медсестра и фельдшер отеля, стуча каблуками по плитке.

Гости расступаются. Медсестра встает на колени у тела Сабрины, фельдшер подносит к губам рацию:

– Один-три-четыре вызывает управление. Нам требуется медицинская бригада и полиция.

– Пропустите!

Я хорошо знаю этот голос.

К медикам прорывается Уильям Бреннер. На нем полурасстегнутый банный халат, из которого вываливается бледный живот. Мы привыкли видеть мистера Бреннера одетым с иголочки: на ужин он приходил исключительно в костюме и даже у бассейна не снимал рубашку-поло. Теперь же его тело выставлено на всеобщее обозрение – белая волосатая грудь, стариковские пятна на блестящей от пота коже, выцветшие синие трусы-боксеры.

Уильям смотрит на Сабрину и сгибается пополам.

– Моя жена… – с предвещающим рыдание всхлипом выдыхает он. – Моя бедная милая жена… Господи, любовь моя…

В голосе Уильяма пробиваются слезы. Он сжимает ладонями виски, хватает ртом воздух, и его плечи судорожно вздрагивают.

– Милая, милая, бедняжка…

Упав на колени, Уильям протягивает руки к трупу Сабрины.

– Сэр, прошу вас немного отойти, – просит склонившаяся над телом медсестра.

Она совсем молода, однако ведет себя уверенно, со знанием дела прощупывая пульс на шее несчастной.

– Не указывайте мне! – огрызается Уильям и берет мертвую жену за руку.

Медсестра бросает взгляд на напарника, и тот, сделав шаг к Уильяму, кладет руку ему на плечо.

– Будьте добры, сэр, – твердо говорит он. – Дайте нам возможность работать. Будет лучше, если вы…

– Не указывай мне, что делать, я сказал! – орет Уильям и отталкивает молодого человека.

Тот, пошатнувшись, падает, и на несколько секунд воцаряется гробовая тишина. Никто даже не шевелится, кроме содрогающегося в рыданиях Уильяма. Потом люди слева от меня расступаются, пропуская Габриэля.

Он выходит вперед, не отрывая взгляда от тела Сабрины. Его плечи опущены, руки висят словно плети.

– Эй… – шепчу я.

Габриэль молча, словно сомнамбула, опускается на колени.

Уильям поднимает голову, и его лицо искажает гневная гримаса.

– Какого черта тебе нужно?

Габриэль будто не слышит.

– В чем дело? – поднимаясь, цедит Уильям. – Почему ты на нее так смотришь?

Он делает шаг к моему брату, и я поспешно помогаю ему подняться.

– Вставай, Габриэль!

Похоже, в этот миг в его голове что-то переключается. Он моргает, недоуменно смотрит на Уильяма, точно видит его первый раз, отходит назад и бормочет:

– Простите… Я не хотел…

Уильям, не обращая внимания на слова Габриэля, подходит вплотную и берет его за грудки.

– Это моя жена!

Габриэль закрывает глаза и, беспомощный перед взбешенным Уильямом, поднимает руку. У меня перед глазами всплывает картинка из детства: вляпавшийся в неприятности брат сжимается в комок, готовясь получить затрещину, а мать хватает его за запястье.

– Это моя мертвая жена! – продолжает Уильям. Его лицо багровеет, он почти визжит, с каждым словом яростно встряхивая Габриэля. – Значит, тебе нравится на нее смотреть? Получаешь от этого кайф, извращенец?

Потом будут говорить: он был в шоке. Не понимал, что несет.

Я втискиваюсь между ними.

– Оставьте его в покое!

Вцепляюсь в руки Уильяма, пытаясь оторвать их от футболки Габриэля, но получаю толчок в грудь. Старик силен, и у меня ощутимо ноет между ключицами, однако я хватаю его за готовый окончательно расстегнуться халат.

– Перестаньте… – раздается рядом робкий голос.

Уильям оглядывается в поисках наглеца, затем впивается взглядом в мое лицо.

– А ты куда лезешь, сука?

Я медленно открываю рот, собираясь ответить на оскорбительный выпад, и тут Габриэль оживает:

– Простите, это недоразумение.

Он одним движением вырывается из хватки Уильяма и отступает на несколько шагов, выставив руки ладонями вперед.

– Мне очень жаль. Я не хотел задеть ваши чувства, простите.

Габриэль расправляет помятую футболку, и Уильям, похоже серьезно настроившийся на драку, разглядывает его в некотором замешательстве.

– Что ты извиняешься? – протестую я. – Он набросился на тебя, как будто…

– Все нормально, – перебивает меня Габриэль. – Я был не прав. Мне очень неловко, простите. – Бросив взгляд на собравшихся вокруг тела, он вздыхает: – Приношу всем извинения. Я вовсе не собирался устраивать сцен.

Я лишь качаю головой, а Габриэль обнимает меня за плечи и выводит из толпы.

– Все хорошо, – приговаривает он.

Хорошо? Я-то вижу: он не в себе. Чувствую, как дрожит его рука, как колотится сердце.

Габриэль продолжает идти вперед, однако уже не столько поддерживает меня, сколько сам опирается на мое плечо.

Я обнимаю его, и между нами словно проскакивает искра тревожных воспоминаний о черной дыре, едва не поглотившей Габриэля почти десять лет назад. Такие дыры возникают в сердце мужей, чьих жен находят мертвыми.

С большинством людей за всю жизнь случается не более одной криминальной истории. У Габриэля их было две.

Во-первых, Эмиль, во-вторых – Энни.

С Энни они познакомились, когда Габриэлю исполнился двадцать один. Роман развивался стремительно, словно в голливудском фильме: свидания, коктейли, совместные ужины. Через шесть месяцев – обручальное кольцо и дом в Нью-Джерси.

Они торопились со своей любовью, будто сознавая, что времени им отпущено немного.

Через два года после свадьбы Габриэль, вернувшись с работы, не застал Энни дома. Выждав некоторое время, попытался с ней связаться, однако она не отвечала. Набрал службу спасения и сообщил об исчезновении жены, потом позвонил мне. К тому времени, как я приехала, в доме уже была полиция. Габриэлю велели ждать снаружи, пока идет обыск, а потом увезли в участок на допрос.

Через две недели труп Энни обнаружили в реке в двух милях от водопада, мимо которого проходил один из ее любимых маршрутов для пробежек.

В течение месяца Габриэля еще дважды вызывали к следователю и наконец сняли с него подозрения. Собственно, его и не задерживали – обвинений предъявлено не было.

Публику не устраивала неизвестность. Громкие заголовки появлялись в газетах на протяжении многих месяцев – никто не понимал, почему полиция хранит молчание о ходе расследования. Естественно, Габриэля не оставляли в покое ни на минуту. Наверное, не осталось ни одного телеканала или газеты, которые не осветили бы трагическую историю. «Анонимные источники» с наслаждением смаковали сплетни о ссоре в доме Габриэля и Энни, которую кто-то когда-то подслушал. Якобы Энни плакала и жаловалась на материальное положение.

Я делала что могла. Когда другие шушукались, я опровергала слухи. Тем, кто исподтишка бросал на Габриэля гневные взгляды, смотрела прямо в глаза.

Увы, моих усилий оказалось недостаточно. Однажды утром Габриэль вышел из дома к машине и обнаружил ее с разбитыми зеркалами. Заезжая в тот же день в гараж, увидел на воротах выведенное красной краской из аэрозольного баллончика слово:

УБИЙЦА

Кто смог бы жить в подобной обстановке? Габриэль не смог. Переехал на Западное побережье и начал жизнь с чистого листа в Сиэтле.

Я понимала его желание убраться подальше. Но почему вдруг Сиэтл? Мы ни разу там не были.

– Вот именно, – вздохнул он, когда я задала вопрос.

– Как насчет Флориды? – поинтересовалась я. – Техас, Иллинойс?

Почему не выбрать другое место за пределами Трех штатов[4], но на нормальном для меня расстоянии?

Увы, мне не удалось его переубедить. Габриэль был решительно настроен уехать как можно дальше от Нью-Джерси.

Чего ради, спрашивается?

История с Энни пристала к нему, как вторая кожа. Прошло почти девять лет, однако активные пользователи соцсетей до сих пор пируют на останках, выдвигая блестящие гипотезы и оперируя разными документами.

Я пыталась быть рядом с Габриэлем и все же его потеряла. Во всех смыслах.

Но теперь решила: сколько можно?

Габриэль открывает бутылку минеральной воды из мини-бара и, сделав пару глотков, передает ее мне.

Я могла бы взять вторую – мини-бар входит в стоимость номера и каждый день пополняется, словно по волшебству, однако от старых привычек избавиться нелегко. Столько лет мы жили впроголодь, поэтому до сих пор до блеска вычищаем тарелки, суем в карман недоеденные батончики мюсли и не оставляем ни крошки в пакетиках из-под чипсов. Дома, в тех редких случаях, когда Чарли отказывается от завтрака, я высыпаю его обратно в пакет с кормом.

Отпив из бутылки, убираю ее в мини-бар.

Габриэль сидит на краешке кровати, и я инстинктивно принимаю ту же позу. Бросаю на него взгляд и, закрыв лицо ладонями, шепчу:

– Я должна поговорить с копами.

– Что? – распахивает глаза Габриэль.

– О том, что я видела сегодня ночью. О Сабрине и Уильяме. Копам следует знать…

– А-а, да.

Мне в голову вдруг приходит неожиданная мысль, и я отнимаю руки от лица.

– Габриэль, ты тоже их видел?

Он молча хмурится.

– Ну, ночью. Когда я вернулась в номер, тебя не было. Ты ведь выходил на улицу? Слышал их разговор?

Габриэль мрачнеет, и я знаю, что он ответит.

– Ну да, слышал. Кое-что. Совсем немного. Похоже, они ругались. – Сейчас скажет: но… – Но я шел в другую сторону, к зоне отдыха. – Он опускает глаза и слегка краснеет. – Не хотел встревать. Не хотел и не мог. Я всегда стараюсь избегать конфликтов. – Габриэль снова разглаживает помятую Уильямом Бреннером футболку. – Ну, если есть такая возможность.

Я представляю, как это было: сонный Габриэль в спортивных штанах выходит в темноту, услышав на улице голоса. Понимает, что может попасть в эпицентр ссоры между супругами, и его решимость вмешаться мигом улетучивается. Таким я знаю его с детства: оставшись один, он всегда немного теряется. Габриэль смел и способен на многое, но ему требуется поддержка.

Он поднимает на меня взгляд, покусывая губы.

– Жаль, что я не придал происходящему особого значения. Неверное, я мог бы… даже не знаю. – Сглотнув ком в горле, Габриэль продолжает: – Сабрина… мы…

Сверкнув глазами, он отворачивается к окну.

Хм. Что он хотел сказать?

Сабрина, мы?..

Мы… могли что-то сделать?

Мы… могли ее спасти?

Или все-таки мы с Сабриной?

Они общались лишь раз – это был наш четвертый день в «Аре». Мы шли из бассейна в номер, и Габриэль на ходу случайно толкнул Сабрину – или она на него наткнулась. Они остановились, принесли друг другу извинения. Вполне доброжелательно, без всякого вызова. Отчетливо помню, как Сабрина поднесла руку к голове, поправила заколку в виде бабочки и улыбнулась Габриэлю. Нет-нет, это я виновата…

Габриэль потирает переносицу и спрашивает:

– Как думаешь, что произошло?

Я пожимаю плечами.

– Они поссорились, Уильям ее оттолкнул. Или чем-то ударил.

Некоторое время мы молчим.

Даже меня проняло, когда я первый раз увидела чету Бреннеров. Сразу я Уильяма не узнала, поняла чуть позже, кто это такие. А в момент их приезда впечатление было именно таким, какое они и пытались создать: будто смотришь первые кадры красивого фильма. Рев машины, на которой Уильям лихо подлетел к отелю, кипучая энергия, подчинившая себе гостей «Ары», уставившихся на элегантное красное купе спортивной модели, сияние лакового покрытия.

Уильям в белом льняном костюме вышел из броского яркого автомобиля, напоминающего корпус электрогитары, и небрежно бросил ключи служащему отеля. Сабрина выбралась с пассажирского места, сверкнув темными линзами очков в изумрудно-зеленой оправе, непроницаемыми, словно ослепший экран телевизора.

Уже через несколько часов наблюдения за парой я сделала вывод: вряд ли их ждет безоблачное будущее. Но… жестокое убийство?

Нет, разумеется, нельзя сбрасывать со счетов и другую возможность – несчастный случай. Чисто технически вполне возможно.

Вот только я видела, как лежала Сабрина: лицом вниз, с проломленным затылком.

Габриэль массирует виски. Наверное, тоже обдумывает разные версии произошедшего, отбрасывая их одну за другой.

Если предположить, что Сабрина упала, то, скорее всего, пробила бы лоб или висок. В любом случае разбитая часть головы была бы обращена к земле, когда несчастную обнаружили служащие отеля.

Впрочем, как знать? Допустим, Сабрина падает, пробивает голову о камень, но перед смертью совершает еще несколько движений. Могла ли она проползти несколько футов, пытаясь позвать на помощь, а уж потом потерять сознание?

Ни в коем случае.

Откуда у меня такая уверенность?

Был в этой сцене один нюанс, который я сперва никак не могла для себя сформулировать.

Кровь.

Если Сабрина двигалась бы после падения, за ней тянулся бы кровавый след. Наверняка она попыталась бы зажать рану, и от ее ладоней на песчанике остались бы отпечатки. Ничего подобного я не заметила и в своих ощущениях вполне уверена. Если ночью ты следила за женщиной, а с утра вдруг видишь ее мертвой, в память врезаются мельчайшие подробности.

Следовательно, остается единственный сценарий: на Сабрину напали, ударили ее тяжелым предметом либо с силой приложили затылком о камень.

По спине у меня бегут мурашки. Вот-вот приедет полиция – детективы, инспекторы, уж не знаю кто.

Я встаю с кровати.

– Хочешь выйти? – спрашивает Габриэль.

– Невмоготу сидеть.

Я не кривлю душой – действительно не нахожу себе места.

После смерти Энни я усвоила одну истину: если люди зацикливаются на первой версии произошедшего, переубедить их практически невозможно. Все знали основные подробности: до смерти Энни успела позавтракать, и у нее обнаружили перелом подъязычной кости, а такое происходит в результате удушения. Естественно, родилась гипотеза: Габриэль проснулся, задушил Энни и бросил ее тело в реку в национальном парке в восьми милях от дома. К тому времени, когда полиция сняла с Габриэля подозрения, поскольку против него не имелось ни одной улики, было уже поздно. История укоренилась в сознании публики.

– Немного погуляю, только переоденусь.

Габриэль бросает взгляд на мои эластичные шортики – из-за них он меня дразнил, когда я надела их в первый вечер в отеле. «Собралась в “Сатриале”?» – пошутил брат, намекая на сериал, который мне нравится[5]. Мы рассмеялись, и на секунду показалось, что все снова легко и просто. Это было четыре дня назад, в другой жизни.

Ступив на замощенную плиткой из песчаника дорожку, я спотыкаюсь и подворачиваю щиколотку.

– Черт возьми!

Успеваю опереться ладонью о землю и оборачиваюсь. Ага, вот в чем дело: по плитке проходит тонкая, почти незаметная трещинка, и все же я о нее запнулась. Так же происходит с памятью – достаточно самого незначительного повода, чтобы ее пробудить. Например, стоя в очереди на кассу в супермаркете, вдруг мысленно передергиваешься, вспомнив неудачную фразу в каком-то старом разговоре. Теперь же меня возвращает без малого на девять лет назад, когда Габриэль сидел в кухне своего опустевшего дома.

Энни пропала. Несколько дней, пока ее искали (и в конце концов нашли мертвой), я то и дело наведывалась к Габриэлю. Помню, что свет всегда горел в той комнате, где мы сидели, а весь остальной дом был погружен в темноту.

– Ужасно видеть, как тебя травят, – сказала я.

Он вздохнул.

Говорила я не о полиции. В какой-то момент, завидев моего брата, соседи начали переходить на другую сторону улицы, лишь бы избежать встречи. Однажды мы подошли к банкомату снять наличные, и две женщины обменялись за нашей спиной многозначительными взглядами.

Габриэль не возражал, когда его дергала полиция, высказался лишь после третьего допроса, а до того сотрудничал и ничего не скрывал.

– Что делать, – пожал плечами он. – Их можно понять.

Отхлебнул глоток чая из ромашки, который я заварила, отставил бокал в сторону и больше к нему не притронулся.

– В первую очередь всегда думают на супруга.

Габриэль сделал странный жест, словно не мог найти подходящих слов и пытался выудить их из воздуха.

– Остается надеяться, что…

Я молча ждала продолжения.

На что он надеялся?

В том-то вся и соль: у тебя пропадает жена, а ты из всех возможных реакций находишь в себе силы лишь сидеть и надеяться на лучшее.

Невероятно пассивное поведение могло говорить о том, что Габриэль точно знал: ничего уже не поправишь. Будто заранее ожидал трагедии.

Мы спокойно рассуждали о возможном убийстве или похищении, и я отчаянно себя за это ненавидела, однако корни подобного поведения крылись в нашем детстве.

Появление в моей жизни Габриэля совпало с одной довольно дикой речью Эмиля. Произошло это через два года после теста.

Эмиль был человеком занятым. Писал книги, проводил семинары, однако каждое утро находил время для обращения к детям.

Называл он эти утренние собрания лекциями. Пропускать их не разрешалось никому, кроме матерей, занимающихся с грудными младенцами. Лекции обычно проходили после завтрака в помещении, напоминающем средневековую университетскую аудиторию. Потом я узнала, что под нее приспособили старинную католическую часовню.

Мир Эмиля, который он, с его слов, для нас создал, когда-то был небольшой школой-интернатом максимум на двести учеников. После краха фондового рынка в восемьдесят седьмом, когда катастрофически сократился объем пожертвований и, соответственно, количество учащихся, арендодатель изъял у интерната свою собственность. Эмиль к тому времени находился в Штатах уже пять лет и жил неподалеку, в Покипси. У него имелся бизнес по торговле компьютерным оборудованием, который он сам называл стартапом, а правительство – многоуровневой маркетинговой компанией. Эмиль взял интернат с землей в аренду, после этого все и началось.

Я родилась в девяностом, когда Эмиль уже отказался от компьютеров, а вместе с ними и от современного образа жизни – отверг его как понятие, однако интернат освобождать не спешил. Как выяснилось, арендную плату он вносить перестал, но зарегистрировал свою организацию как религиозную, и после событий в Уэйко[6] оказалось, что изгнать его с этой земли невероятно сложно.

Так и возник «рай», в котором я появилась на свет, где каждое утро начиналось с лекции.

Однажды, когда Эмиль готовился произнести очередную речь, справа от меня сел мальчик. Мы с ним никогда особо не общались – так, порой перекидывались парой слов о жизни в коммуне. Мы не дружили и толком друг друга не знали. Мальчик как мальчик, я выделяла его только из-за цвета глаз. Они у него были разные: правый – голубой, левый – карий.

В тот день он сидел ко мне левым боком. Боковым зрением я видела лишь силуэт мальчика, копну белокурых волос и пестрый свитер ручной вязки – мы все такие носили. Между нами устроилась Эдвина, четырнадцатилетняя девочка, крепкая и очень набожная. В ее душе пылал неугасимый огонь истинной веры. Серьезная Эдвина разделяла нас с мальчиком, словно стена.

Эмиль, встав за кафедрой, вещал о важности самоанализа. Никаких ряс или сутан, как в настоящей церкви, он не носил, предпочитая штаны цвета хаки и джемперы с треугольным вырезом. О его принадлежности к лучшему миру говорил лишь плетеный браслет на левом запястье. Такой же имелся у каждого из нас; по мере того как мы развивались в правильном направлении, браслеты меняли на более широкие и яркие. Конечно, самый яркий носил сам Эмиль – желтый, как подсолнух, шире обычного ремешка для часов. У меня был тоненький, грязновато-белый, как и у всех детей моего возраста.

– Вам следует безоговорочно принимать истину внутри себя и действовать в соответствии с ней. Это не всегда приятно, – говорил Эмиль, поглядывая на нас поверх очков для чтения, – но необходимо. В противном случае вы будете не более чем…

Я заинтересованно подняла голову. Кем мы будем?

– Вы будете…

Эмиль откашлялся и посмотрел на свои руки, как будто забыл шпаргалку.

Это было нечто новенькое. Он никогда не сбивался. Всегда знал, что и как сказать.

Мальчик справа слегка заерзал на стуле.

Эмиль все не мог подобрать слов. Я стеснялась наблюдать за ним в столь неловкой ситуации. Надо же, забыть текст посередине фразы… Я опустила глаза в пол, а потом покосилась на мальчика.

Тот тоже сидел, наклонив голову и сжав губы в прямую линию.

Когда я с ужасом поняла, что он едва сдерживает смех, Эмиль продолжил свою мысль:

– Если вы не научитесь заглядывать в свою душу, то уподобитесь курице, которая способна бегать без головы.

Курица, бегающая без головы… Это сравнение заставило аудиторию задуматься, а мальчик, прижав ладонь ко рту, все же не сдержался и громко прыснул – так, что по залу прокатилось эхо.

Эмиль, дошедший до середины следующего пассажа – Одним словом, будьте сознательны: посмотрев на человека, задайте себе вопрос… – снова замолчал и дернул головой, словно получив пощечину.

Посмеяться над Эмилем? Кощунство!

Однако мальчик уже не мог остановиться. Упершись руками в спинку стоящего перед ним стула, он трясся от беззвучного хохота.

Увы, ему удалось заразить и меня. Смешинка зародилась глубоко в животе и, постепенно поднимаясь, добралась до горла, несмотря на мысленные сигналы.

Не смейся, не смейся, не смейся… делай что хочешь, но только, пожалуйста…

Я тихонько, едва слышно захихикала с закрытым ртом, а затем и во весь голос. Плотину прорвало, и мой смех вызывающе зазвенел в аудитории.

Мальчик справа тоже плюнул на приличия и перестал крепиться. Несколько ужасных секунд мы невольно подзадоривали друг друга.

С одной стороны – невообразимая дерзость, с другой… Господи, какое блаженство!

Наш поступок был чистым самоубийством.

Мальчик явно знал, чем рискует, я, естественно, тоже. Мои воспоминания о том периоде жизни пронизаны памятью тела о синяках, царапинах и прочих травмах. Одно заживало, другое появлялось. Удары и тычки стали делом настолько обычным, что я их уже не замечала.

Меня схватили за руку и сдернули со стула с такой силой, что в правом плече хрустнуло и его прострелило острой болью. Мальчика потащили вслед за мной.

Эмиль все стоял за кафедрой, и солнце играло на его светлых волосах, а вокруг головы – клянусь! – в тот миг образовался самый настоящий нимб.

Нас проволокли к столовой через весь двор, мимо спальных корпусов и общего душа, до конца служебной зоны. Открылась дверь, и нас втолкнули в темноту.

Позже, став взрослой, я увидела Тайное место уже другими глазами: самый обычный чулан, где держали веники и метлы. Ребенку же темная каморка представлялась глубокой пещерой. Дверь за нами захлопнулась, как будто закрыли крышку гроба.

Мы встали, прижавшись спинами к стене. Ни света, ни воздуха…

Начали исследовать помещение на ощупь. Пальцы мальчика коснулись моего носа. У него уже начался период бурного роста, и конечности для детского тела были непропорционально длинными.

– Ой, прости, – извинился он.

– Ничего страшного.

Он дружески сжал мою руку – увы, поврежденную, – и я вскрикнула.

– Прости, – повторил мальчик. – Я сделал тебе больно?

– Не ты. Плечо… У меня что-то с плечом.

Он пожал другую руку.

– Да, так лучше, – улыбнулась я.

Мы покрутились в тесном пространстве, пытаясь устроиться сидя, однако в Тайном месте подобная возможность не предусматривалась – площадь не позволяла. Здесь можно было максимум присесть на корточки. И то неплохо.

В плече болело так, что я невольно дрожала, а когда пробовала пошевелить рукой, она не слушалась.

– Меня зовут Фрида, – представилась я, стараясь не стучать зубами.

– А меня Габриэль, – отозвался мальчик.

Я кивнула, не сразу сообразив, что в темноте все равно ничего не видно.

– Имя выбрал он?

Мы оба понимали, о ком я говорю.

– Ну да, – пробормотал Габриэль.

Тут ничего удивительного не было. Мой сосед, как и я, как и все, кого я здесь знала, родился в коммуне. Взрослые приходили сюда без детей. Люди состоявшиеся, с семьей, домом и работой не имели шанса обосноваться в коммуне и в сердце Эмиля.

– Первый раз? – спросил мальчик.

Понятно, он имел в виду заточение в Тайном месте.

– Ну да, – сказала я. – А ты?

– Я тоже.

Дверь вдруг открылась.

– Пожалуйста… – всхлипнула я. – Мое плечо…

– Ничего не хочу слышать! – отрезала мать и просунула в Тайное место руку.

Ощутив толчок, я почувствовала, как что-то намочило мне рукав. Скрючилась от новой волны боли и, взвизгнув, схватилась за поврежденный сустав, о чем немедленно пожалела.

– Ну что за…

Включился фонарик, осветив две перевернутых чашки и лужу воды на полу.

– Видишь, что ты наделала! – крикнула мать.

Она со вздохом покачала головой, фонарик подпрыгнул, и на ее лицо упала причудливая тень.

– Похоже, вам требуется еще время, чтобы обдумать свое поведение, – уже спокойнее и тише сказала мать. – И, пожалуй, я вам его дам.

Луч сместился и ударил мне прямо в глаза.

– Болит, говоришь? Загляни в свою душу. Ты сама причинила себе боль, сама во всем виновата.

С этими словами она снова нас заперла – мы не успели ни извиниться за свое поведение, ни попросить еще воды.

Дождавшись, когда шаги в коридоре стихнут, я толкнула дверь здоровым плечом. Габриэль подсобил, благо у него-то действовали обе руки. Не добившись успеха, мы принялись шарить вокруг. Пытались найти… окно, отдушину, ложку, чтобы выкопать туннель. Хоть что-нибудь.

Я уже готова была закричать от отчаяния, и Габриэль, по-моему, тоже.

Но мы сдержались – помощь ведь все равно не пришла бы. Дело известное.

Мы со вздохом наклонились друг к другу.

– Прости, – прошептала я.

– При чем тут ты…

Мы подождали. Ждать пришлось долго.

Я потеряла счет времени.

Рука онемела, в ушах начало звенеть, во рту пересохло, и я покрылась липким потом, но через некоторое время решила, что ни о чем не жалею.

Занятно было сидеть в Тайном месте с этим мальчиком.

Да, темно, однако это наша с ним темнота. Возможно, оно и к лучшему, что ни зги не видно. Первый раз за десять лет, наполненных лекциями, речами, правилами, проповедями, упреками и подробнейшими объяснениями всего на свете от Эмиля, – первый раз мы с удовольствием обходились без слов.

Я коснулась груди Габриэля и ощутила, что его бьет дрожь. Неужели плачет?

Нет, мой товарищ по заключению не плакал. Он… беззвучно смеялся.

– Извини, – хмыкнул он, хотя явно не испытывал угрызений совести. – Знаешь, во всем виновата…

– Курица?

Габриэль не ответил, однако, судя по тому, как его длинные волосы коснулись моего плеча, кивнул.

Я тоже улыбнулась. Не из-за курицы, ее мы проехали. Так на меня действовал этот мальчишка. Сидя в кромешной темноте Тайного места, в храме страха, он нашел в себе силы смеяться.

Я ощущала в нем нечто доселе незнакомое. Легкость в сочетании с внутренним стержнем. Особую частичку души, от которой он не готов был отказаться. Я решила, что мне в жизни тоже пригодились бы подобные качества.

Мы подождали еще.

Я мысленно пела и произносила заклинания. Повторяла их снова и снова, пока слова не утратили смысл.

А потом послышался скрип. Я даже не сразу поняла, что дверь наконец открылась, – наше заточение в Тайном месте подошло к концу.

За порогом стояла мать, молча дожидаясь, когда мы выйдем.

Мы не шелохнулись.

– Вы свободны, глупые дети.

Мы продолжали стоять.

Матери пришлось отцепить нас друг от друга и силой вывести в коридор.

Мы тогда ощутили себя новорожденными: яркий свет в глаза, огромный мир за пределами тесной утробы.

Нам с трудом удалось выпрямиться и расслабить напряженные мышцы. Увы, моя правая рука так и осталась висеть плетью.

Мальчик встретился со мной взглядом, и я первый раз за день хорошенько его рассмотрела. Выше меня дюйма на три, длинные руки и ноги, веснушки на носу. Один глаз голубой, как небо, второй – словно дождевая лужица.

Мы вместе прошли к классным комнатам, однако там уже никого не было, и тогда направились к столовой. Я безуспешно попыталась взять одной рукой поднос с едой, и Габриэль тут же пришел на помощь.

– Давай я.

Усевшись за стол, он жадно набросился на рагу из корнеплодов. Я, конечно, хотела есть, но Габриэль, похоже, буквально умирал от голода. Пришлось отдать ему свой ломоть хлеба.

Позже, в мире за пределами коммуны, я называла его братом, а он меня – сестрой, хотя у Эмиля никто нас этому не учил. В языке места, где мы росли, не было слов, имеющих отношение к понятиям семьи, влюбленности, брака и продолжения рода.

В мире Эмиля каждый из нас воспринимал себя как отдельную галактику, а скрепы, связывающие их во вселенную, отсутствовали напрочь. Индивид стоял во главе угла, остальное значения не имело.

Снова смотреть на тело Сабрины желания нет, однако я должна туда сходить – это самое меньшее, что можно сейчас для нее сделать.

Я возвращаюсь к границе территории «Ары». Гости отеля уже разошлись, и вместо них появились три новые фигуры в одинаковой униформе: штаны цвета хаки, рубашки с длинным рукавом, галстуки и бляхи, поблескивающие над левым нагрудным карманом. Все трое с пистолетами у пояса.

Один сидит на корточках у трупа, говорит и то и дело поднимает голову к напарнику, делающему заметки в блокноте. Третий натягивает вокруг места преступления желтую ленту.

После обнаружения тела Энни полицейские со мной беседовали – хотели знать подробности о Габриэле и о его браке. Впрочем, разговор получился кратким, и в тоне копов чувствовалась снисходительность. Что может знать о браке незамужняя бездетная женщина? Что она понимает в семейной жизни и особенностях домашнего хозяйства?

Так или иначе, та беседа меня кое-чему научила: если общаешься с полицией, говорить нужно исключительно по делу. Когда тебя спрашивают, не смогли бы вы, мол, уделить нам время, отвечать следует «да» или «нет». Никаких «возможно, через полчасика».

Полисмен, огораживающий место – молодой русоволосый парень, явно жалеющий, что забыл надеть темные очки, – привязывает один конец ленты к дереву и разматывает ее дальше, пропуская за фонарным столбом у дорожки.

– Прошу прощения, инспектор…

Он оборачивается и со скучающим видом поправляет меня:

– Я помощник шерифа. Здесь сфера его ответственности.

Ну да, точно.

Однажды я смотрела документальный фильм о пропавшей женщине с двумя детьми и муже, которого подозревали в их убийстве. История случилась в маленьком городке в Аризоне, недалеко отсюда.

«Они вполне могли его задержать», – говорила сестра женщины кому-то за кадром. Увы, местная полиция не предприняла всех необходимых действий, а те мероприятия, на которые их хватило, были выполнены недостаточно оперативно. В общем, муж испарился. «Насколько нам известно, он теперь спокойно живет в Бразилии или где-то в тех краях», – заявила сестра, многозначительно закатывая глаза.

Этот мир для меня стал откровением. Преступность в маленьких городках, где вместо полицейских участков имеется один-единственный офис шерифа, его помощники, совмещающие обязанности надзирателей в тюрьме… До сих пор я сталкивалась с более крупными масштабами – один раз на уровне федералов, по другому случаю работало солидное управление полиции. Но даже это не значит, что расследования шли гладко. Оно и понятно – ведь убийство Энни так и не раскрыли. Что до дела Эмиля, тут все сложно.

– Можно с вами поговорить? – продолжаю я.

Помощник шерифа значительно приподнимает бровь.

– Мы пока работаем на месте преступления, – заявляет он. – Не пропадайте, мы с вами свяжемся.

– У меня важная информация.

Он оглядывается на коллег, осматривающих тело Сабрины. Должно быть, чувствует себя мелкой сошкой: те двое занимаются серьезным делом, а он всего лишь натягивает ленту. Что этот парень скажет девушке, друзьям, матери, когда уйдет со смены? «Произошло убийство, и я огородил место преступления»?

– Я вас слушаю, – наконец соглашается молодой человек.

За его спиной происходит смена декораций: один из двух других помощников шерифа склоняется ниже над трупом.

Меня слегка подташнивает.

– Не могли бы мы поговорить в другом месте? – Он намерен сделать мне новое замечание, однако я его опережаю: – Прошу вас, мистер…

– Харрис, – представляется он. – Хорошо, пойдемте.

Приподняв ленту, помощник шерифа выходит за черту и ведет меня к открытой зоне отдыха, выложенной плиткой из песчаника. Здесь стоит множество скамеечек спокойного кремового цвета, на них предупредительно разложены вышитые подушечки в тон, а над головой для защиты от солнца натянута парусина. Холл основного корпуса находится за льняной шторкой.

– Итак, – говорит Харрис, вытирая лоб, – что вы хотели сообщить?

– Сегодня ночью, – начинаю я, – у Сабрины с мужем случилась серьезная ссора.

Кратко излагаю основное: где, что, когда. Около трех ночи, на самом краю территории.

– Я их видела. Уильям ее схватил и…

– Вы за ними следили? – перебивает Харрис.

– Н-нет. Хотя, наверное, да. Не могла уснуть, поэтому решила прогуляться. Услышала голоса и решила выяснить, что происходит.

– Продолжайте.

– Они не просто ссорились – чуть до насилия не дошло. Уильям схватил ее за руки и оскорбил – назвал потаскухой.

Харрис стоит передо мной, заложив руку в карман, а другой почесывает в затылке.

– Значит, вы услышали звуки ссоры…

– Не только слышала, но и все видела.

На этот раз он вытаскивает блокнот и делает короткую заметку.

– Итак, вы невольно оказались свидетелем. Что еще бросилось вам в глаза? Значит, мистер Бреннер схватил жену за руку. Он ее ударил?

– За запястья, – поправляю его я. Харрис кивает. – После этого я ушла в номер. Но могу кое-что добавить.

– Так вы видели что-то еще?

Я качаю головой.

– Нет, просто бросились в глаза некоторые мелочи. Бреннеры все время выглядели напряженными. По-моему, Сабрина из-за Уильяма была постоянно на взводе.

– По каким признакам вы это поняли?

– У меня…

Что «у меня»? Сложилось такое ощущение?

– Совокупность мелочей сложилась у меня в общую картину, – отвечаю я и мысленно морщусь.

Совокупность мелочей… Отлично будет смотреться в рапорте Харриса.

Он снова делает заметку в блокноте и бормочет:

– Хорошо. Я поделюсь вашей информацией с коллегами.

Не то чтобы я здорово помогла расследованию, но больше ничем не располагаю. Благодарю помощника шерифа, что нашел для меня время, и направляюсь в номер. Подношу к замку карточку-ключ, и тут в кармане брякает телефон.

Ага, сообщение от Габриэля.

Я в ресторане, захотел поесть. Ты где?

Да, Габриэль шанса перекусить не упустит. Все дело в его мигрени: он должен регулярно питаться, полноценно спать и не работать на износ. Ха-ха. На протяжении большей части нашей жизни все три условия были практически невыполнимы.

Ладно, раз уж взялась за телефон, погляжу, как там мой пес. Определила его в одну из модных собачьих гостиниц, и теперь мне каждый день присылают отчеты, можно даже понаблюдать за питомцем в прямом эфире. Приложение сообщает, что Чарли в порядке, съел почти всю дневную порцию.

Пишу Габриэлю:

Сейчас подойду.

Холл «Ары» предоставляет все возможности для расслабления. Заглянешь внутрь и сразу скажешь: сюда приходят, чтобы насладиться покоем. Здесь стоят изготовленные на заказ диванчики и мягкие пуфики. В центре – огромная ваза с композицией из засушенных цветов, тянущимися белыми пушистыми головками к потолку. Гомфрена шаровидная, как объяснила Каталина. Все время, пока мы живем в отеле, в задней части холла, невзирая на окружающую нас жаркую пустыню, горит газовый камин.

Сегодня покой нарушен. Гости сбились в маленькие кучки. В углу замерла молодая пара с двумя детьми, рядом с ними – дама в стадии развода. На днях я слышала, как она обсуждает по телефону свои проблемы с адвокатом. Еще чуть дальше актер из последнего сезона сериала «Закон и порядок: Спецотдел».

Разведенная женщина что-то записывает на листке с логотипом отеля, актер листает ленту в смартфоне, молодая пара тихо переговаривается, и до моих ушей доносятся обрывки их разговора: «ближайший рейс», «может, останемся?» и «беспокоиться не о чем».

Наверняка в головах у многих одни и те же мысли:

Поездка-то обошлась недешево…

Уплаченных денег никто не возместит, если только сам отель не попросит нас выехать…

Мы даже толком не знаем, что именно произошло…

Почему бы не остаться, нам-то что?..

Габриэль, успевший переодеться в шорты и свежую футболку, машет мне из-за столика. За соседним сидят три девушки – постоянно вижу, как они фотографируются в красивых позах. Явно потом сделают коллаж в инстаграме[7]. Одна ножка вперед, другая отставлена, на корточках у бассейна, смешно высунули язык… То и дело меняют наряды: яркие шорты, эластичные комбинезончики, вязаные топики на тонких бретельках.

Но сейчас троица ничем не выделяется: вся красота скрыта под толстовками скучных цветов. Фламинго, сбросившие яркое оперение…

Габриэль придвигает ко мне тарелку.

– Взял кое-что, пока тебя не было. Сходи посмотри, что еще осталось.

В тарелке лежат вареные яйца и бананы.

В передней части ресторана поставили большой стол и накрыли его не слишком подходящей по размеру скатертью. Термосы с кофе и горячей водой, чайные пакетики, пиала с йогуртом, хлеб для тостов.

Обычно завтраки в «Аре» проходят иначе. Шведский стол здесь не принят. Каждое утро, устраиваясь в мягко освещенном ресторане, мы изучали меню, выбирая между американским и континентальным завтраками или сбалансированным питанием. Глазунья, нежные круассаны, изысканные мюсли и парфе с кусочками дыни, выложенными по краю тарелки…

Моя душа с трудом принимает подобную незаслуженную и ненужную роскошь.

Сегодня гости толпятся у большого стола, бродят в поисках сахара или желе. Разговаривают приглушенными голосами, нервно жестикулируют. Сцена напоминает мне нашу с Габриэлем прошлую жизнь: очередь в столовой, скудная горка хлеба, самозваный пророк, потягивающий кофе за столиком у дальней стены.

Я возвращаюсь за стол.

– Ничего не взяла? – удивляется Габриэль.

– Не хочу есть, – качаю головой я.

Он берет с тарелки маленькую булочку с красной точкой джема в середине и кладет ее передо мной на салфетку. Рядом ставит баночку йогурта.

– Вдруг потом проголодаешься. Еще неизвестно, когда следующий раз удастся поесть.

– Да нет, все нормально. Думаю, я ничего не…

Меня прерывает негодующий крик, и в глубине ресторана с грохотом отлетает в сторону стул.

– Убери руки!

Гости оглядываются: шумят уже в холле, откуда доносятся возмущенные возгласы.

– У меня есть права! Я хочу поговорить с адвокатом!

Я вскакиваю со стула, следом за мной поднимается Габриэль. Блогерши выбегают в холл. Мы идем за ними в окружении полузнакомых людей – актера и разведенной женщины, Ласло и Фабио, прилетевших из Майами и живущих через три номера от нас. Перед выходом дружно останавливаемся.

– Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

В центре холла Уильям Бреннер пытается вырваться из хватки помощника шерифа Харриса. Тот заламывает руку ему за спину и, отстегнув от пояса наручники, защелкивает их на запястьях задержанного.

– Какая-то нелепость!

– Вы имеете право на звонок адвокату, – продолжает Харрис.

Его напарники стоят рядом. Роли переменились: на этот раз в центре событий находится Харрис, а коллеги у него на подхвате.

– Если вы не можете позволить себе адвоката…

Подобное предложение предусмотрено законом, однако для Уильяма оно смехотворно. Разумеется, он в состоянии оплачивать собственного юриста. Наверняка его номер запрограммирован в кнопку быстрого набора.

Интересно, сколько жалоб о домашнем насилии осталось без движения благодаря адвокату Бреннера?

Сколько денег передано за молчание, сколько женщин удовлетворилось жирным чеком?

Уильям – человек жестокий, но богатый.

Он кричит, протестует, пытается содрать наручники, однако невозмутимый Харрис ведет его к выходу. На пороге Уильям оборачивается и смотрит на меня. Я готова поклясться: именно на меня.

Хотя… может, я все выдумываю? Наверное, не могу поверить, что Уильям Бреннер поднимет лапки, не нанеся последнего удара.

Методом проб и ошибок мы с Габриэлем разбирались, что для нас значит быть вместе.

В самом начале понимали лишь одно: нам так хорошо. Здорово, когда чувствуешь локоть друга.

Прекрасно, когда есть возможность принимать совместное решение. Ты будешь спать наверху, а я внизу. Классно шептаться в темноте.

Как выяснилось, мы ровесники. У него день рождения был двенадцатого июня, у меня – шестого декабря. Мы любили эти даты-перевертыши. 12.06 и 06.12 – это казалось знаком. Вот только знаком чего?

Мы не знали, но страстно хотели понять.

Жизнь в мире Эмиля строилась так: ты рождался, и о тебе заботилась целая команда матерей. Дети не принадлежали никому в отдельности – этого требовал Эмиль. «Семейная ячейка – источник порчи, – приговаривал он. – Отказавшись от семейных уз, вы сделаете лучше и себе, и детям». Вот так вот: детям. Не вашим детям.

В идеальном сценарии Эмиля дети вообще не должны знать, кто их родители. Например, мы с Габриэлем действительно оставались в неизвестности. Просто удивительно, как легко склонить людей к жестокости, если убедить их, что они поступают правильно.

Были среди родителей такие, кто уделял повышенное внимание конкретному ребенку или нескольким детям – и в подобных случаях по коммуне шли слухи. Да и внешнее сходство… В самом начале деятельности секты, когда я еще не родилась, некоторые взрослые, видимо, не находили в себе сил играть по правилам, и Эмиль их выгонял.

Жесткие меры решили вопрос. Родная мать ребенка, по которой он тосковал, которой побаивался или даже таил обиду, была вытеснена в самый дальний уголок сознания. А отцы… ну, отцы вообще не учитывались. Важное значение имел лишь один мужчина – сам Эмиль.

С трех до восемнадцати лет воспитанник постигал философию Эмиля, историю, язык, математику и некоторые другие науки. Нам прививали основные навыки выживания: учили выращивать овощи, разжигать и тушить костер, накладывать жгут. В шесть лет нас подключали еще и к физической работе – мы убирались, работали в огороде, готовили пищу, выполняли какие-то организационные задачи.

Эмиль ставил цель добиться самодостаточности, исключить стремление полагаться на кого-то во внешнем мире.

За повседневными делами воспитанники не успевали оглянуться, как им исполнялось восемнадцать.

От нас ожидали, что в дальнейшем мы будем работать на коммуну. От мужчин требовалось присматривать за хозяйством, от женщин – заботиться о детях. Естественно, привлекать новых рекрутов и испытывать их на благонадежность, продавать книги и онлайн-семинары Эмиля. Повзрослев, воспитанники продолжали посещать занятия. Самые успешные проводили уроки сами – сперва для детской аудитории, а потом уже и для взрослых.

Мы никогда не покидали территорию коммуны – таково было важнейшее правило. Эмиль подарил нам совершенный мир, в котором имелось все необходимое для тех, кто позволил ему полностью сформировать собственную личность.

У Эмиля была машина – старый, вечно грязный внедорожник. Потом, когда я подросла, появился сверкающий седан-электромобиль. Выезжая за пределы коммуны, Эмиль никого с собой не брал. Он стойко выдерживал давление внешнего мира, а мы могли поддаться влиянию извне.

Так текла наша жизнь. Мы хотели так жить.

И, что гораздо хуже, страшно боялись с ней расстаться – привязывались, как привязываются к дорогим, любимым вещам.

Мы с Габриэлем сидели вместе и в столовой, и на занятиях, но на утренних лекциях – никогда. Там от нас рассаживаться никто не требовал – мы сами все знали. Мы вместе играли, изобретали какие-то детские правила, слишком странные, чтобы посвящать в них сверстников, хотя сами не находили в них ничего постыдного. Помогали друг другу на занятиях, сочиняли песенки, связанные с повседневной работой по хозяйству. Например, несколько недель подряд напевали песенку о мытье окон. Была еще одна – о сортировке документов.

Прошел год, два, пять лет… Габриэль меня перерос. Какое-то время он был ужасно тощим, потом снова слегка округлился. Я вытянулась до пяти футов и пяти дюймов[8] и на том остановилась. Стала худощавой, но крепкой: благодаря скудному питанию мое тело больше обрастало мышцами, чем жиром.

На пятнадцатый день рождения Габриэль подарил мне вырезанную из дерева букву «Ф».

– Сделал на уроке по деревообработке, – похвастался он.

Я покрутила подарок в руках. Работа была грубоватой, и буква вышла немного кривой, но все равно это был первый в моей жизни подарок на день рождения.

– Спасибо!

Одним словом я хотела выразить многое: Габриэль подарил мне целый мир.

Как-то вечером мы стояли в пустой классной комнате, складывая брошюры в аккуратные стопки.

– Вчера Саймон кое-что рассказал, – сообщил Габриэль.

Видимо, разговор у них состоялся в спальном корпусе для мальчиков – с четырнадцати до двадцати лет мальчики и девочки жили в разных общежитиях. В остальных возрастных сегментах подобных правил в мире Эмиля не придерживались. Забота о приличиях была не в его духе, однако мы никогда не подвергали сомнению решения нашего основателя.

– Что именно? – осведомилась я.

Габриэль постучал стопкой о стол, выравнивая брошюрки.

– Он с парой ребят выходил наружу.

– На улицу? Выскользнул ночью из общежития?

Девочки тоже порой пускались на такие шалости. Дожидались, когда коммуна погрузится в сон, однако тот, кто не спал, мог услышать шлепанье босых ног по напольной плитке и шуршание простыней, в которые заворачивались беглянки. Прижавшись лицом к оконному стеклу, я видела бродящие в ночи призрачные силуэты.

Я никогда к ним не присоединялась. Если уж ложилась – не вставала до утра.

– Нет, – ответил Габриэль. – Наружу, поняла?

От неожиданности я отпустила эластичную ленту, которой перетягивала брошюры, и она щелкнула меня по пальцам. Не обратив внимания на боль, я снова ее поймала конец и переспросила, уставившись на стопку:

– В смысле наружу?

Габриэль положил руку на мои брошюрки и не убирал ее, пока я не подняла взгляд.

– За территорию, – прошептал он.

Ну все, приехали, подумала я.

Мы с Габриэлем всегда хотели одного и того же. Всегда – то есть до этого вечера. Однако на сей раз мне следовало сказать «нет». Больше того, я должна была порвать с Габриэлем.

Правда, не могла представить, каким образом.

– Круто, – пробормотала я и подняла пустую коробку.

Габриэль раздраженно ее выхватил и бросил на пол.

– Эй, ты что?

– Послушай меня, Фрида.

Ему нравилось придумывать всякие проказы, но, как правило, все заканчивалось разговорами.

Что, если незаметно свистнуть по два куска хлеба?.. Что, если встать во время лекции и выйти из зала?.. Что, если мать велит тебе помыть окна, а ты откажешься?.. Представь, берешь и отказываешься… Что, если… что, если… что…

Мысли о бунте возбуждали в целом послушного Габриэля. Воспоминание о дне, когда он расхохотался на лекции, его преследовало – тогда перед ним мелькнул проблеск иного мира, который он не решался познать.

Я попыталась его урезонить:

– Мы не должны…

– Дай договорить!

Нас прервала появившаяся в дверях мать:

– О чем это мы тут болтаем?

Я вновь взялась за коробку и с виноватым видом поставила ее на стол.

– Извините…

Мать, имени которой мы не знали – просто мать в бежевом платье, с собранными в пучок волосами, – некоторое время пристально нас разглядывала.

– Чтобы я больше такого не слышала! – грозно предупредила она.

Я как можно убедительнее кивнула, и мать скрылась в коридоре.

Как только стук ее шагов стих вдали, Габриэль потянул меня в угол комнаты.

– Иди сюда…

Нас ждала целая куча брошюр. Каждую по указанию Эмиля следовало открыть и проверить на наличие опечаток, а потом сложить в аккуратные стопки по двадцать штук.

Мы прикинулись, что усердно работаем.

– Мы ведь совсем ненадолго, – прошептал Габриэль.

Я внимательно посмотрела на него – глаза блестят, на щеках румянец. Может, заболел, температурит?

– Габриэль, нельзя, – сказала я.

Мой голос звенел, словно веревка, удерживающая рвущийся в небеса воздушный шар. Габриэль со вздохом потер глаза.

– Неужели ты никогда не задумывалась, что там, снаружи?

Я пожала плечами.

– Мне вот интересно, – продолжил он, быстро глянув на дверь. – Я ведь не собираюсь сбежать насовсем. Вовсе нет.

Я ему поверила.

– Просто время от времени… задаю себе вопрос, – хриплым шепотом добавил Габриэль. – Наверное, зря… Но иногда думаю: что, если я…

Он замолчал.

Что-то вселилось в моего брата в тот вечер.

Одержимость, от которой я была не в состоянии его избавить.

– Нельзя, – повторила я. – Мы не можем. Я не могу.

Мы были неотъемлемой частью жизни друг друга пять долгих лет, и я видела его боль, чувствовала, как он переживает.

Но, поколебавшись, решила: я для себя важнее.

Так продолжалось какое-то время.

Гости потихоньку тянутся обратно к ресторану.

– Что за черт… – бормочет одна из блогерш.

Мы стоим у входа. Видимо, Габриэль тоже прокручивает в уме только что увиденную сцену: зачитывание задержанному его прав, наручники, обвинение… Практически то же самое происходило с моим братом девять лет назад.

– Эй… – окликаю его я.

Габриэль по-дружески подталкивает меня локтем, и мы идем к столику. Воздух пропитан адреналином, в нем витает нездоровая смесь возбуждения и облегчения.

В центре зала появляется Каталина.

– Доброе утро, – нерешительно начинает она. – Хотела поблагодарить вас от имени администрации «Ары» за понимание. Разумеется, мы отдаем себе отчет, что обстоятельства сложились… довольно специфические. – Она натянуто улыбается. – Еще хочу, чтобы вы знали: мы не закрываемся, работаем как обычно. Спа, бассейн, весь набор услуг. Если кто-то желает отправиться в поход по пустыне с проводником или вам нужна помощь с составлением индивидуальных маршрутов, прошу об этом сообщить. – Каталина слегка морщится и хлопает в ладоши. – Вот такие у нас новости. Если будут вопросы – мы к вашим услугам.

Немного повременив, она выходит в холл.

Черт… Как, однако, быстро сработал офис шерифа.

Впрочем, я слышала о подобных случаях, когда подозреваемого задерживают уже через несколько часов после убийства. Так бывает, если на месте преступления находят изобличающие улики. Или же копы действуют по наитию, рассчитывая, что арест приведет к чистосердечному или хотя бы к подписанному судьей ордеру на обыск, а иногда и к тому, и к другому. Шаг рискованный, но порой риск окупается.

Не факт, что с помощником шерифа говорила только я. Другие гости тоже наверняка заметили напряженность между Бреннерами, ведь нервы Уильяма напоминали перетянутые струны рояля. Возможно, кто-то еще слышал ночной спор. Я обратилась к Харрису, не теряя времени, однако меня могли опередить, пока я общалась с Габриэлем в нашем номере.

Кстати, Уильям не просто так едва не полез в драку с Габриэлем – оскорблял, хватал за футболку… Разумеется, подобное поведение само по себе ничего не доказывает, но все же выглядит довольно подозрительно.

И еще… Горничная, прибравшаяся с утра в номере Бреннеров, вполне способна рассказать больше, чем любой из гостей. Как знать, что она там обнаружила?

Мы с Габриэлем молча смотрим друг на друга. Неужели от нас ожидают, что мы как ни в чем не бывало пойдем в бассейн после того, как тут убили человека?

– Не говорю, что это хороший выход, но, если хочешь знать мое мнение…

Я оборачиваюсь. За нами сидит пара с двумя детьми. Молодая женщина обращается к мужу, с трудом удерживающему на коленях извивающегося мальчика. Девочка, упершись локтями в стол, закрыла лицо ладонями.

– Чего ты хочешь добиться? – с надрывом шепчет женщина. – Сам видишь…

Она указывает подбородком в сторону холла.

Убийца уже арестован – вот что она хочет сказать. Значит, можно спокойно уехать.

Мужчина пожимает плечами. Ну да, наверное. В любом случае отпуск безнадежно испорчен.

Он встает, подхватив малыша, женщина берет за руку девочку, и они выходят из ресторана.

За ними тянутся другие гости – Фабио, Ласло и блогерши. Никто не выглядит сильно взволнованным: обсуждают купальные костюмы и типы солнцезащитного крема.

– Может, тоже… хм… пойдем в бассейн? – предлагает Габриэль.

Я стою, покусывая губы.

А правда, чем еще заняться? Отправиться в поход по пустыне? Я ходила вчера и сегодня не в состоянии снова помирать от обезвоживания на жаре. Спа? Попробуйте найти идиота, который будет наслаждаться косметическими масками после убийства…

– Давай, – вздыхаю я.

– Схожу за книжкой, – кивает Габриэль.

Последние двенадцать лет он работает помощником Говарда Остера, выдающегося американского исследователя периода Римской империи. Если Габриэль берет с собой книжку, то явно не собирается плескаться в бассейне. Ляжет в шезлонг и погрузится в работу.

Уйдет к своим любимым римлянам, предастся увлечению, которое зародилось еще в юношестве.

Я его спрашивала, когда он занялся этой темой профессионально: что в них такого, в этих римлянах?

Габриэль лишь пожал плечами. Сначала думала, не сможет объяснить – вряд ли ему даже приходило в голову, что каждый первый, узнав что-то о Древнем Риме, не разбежится посвящать ему жизнь.

Помолчав, он сказал: римские боги, римские императоры – там, мол, такие семейные истории… Хочешь сказать – драмы? – уточнила я. Нет, не драмы, именно семьи. Я сперва не поняла, и Габриэль пояснил, что у нас-то семей не было.

Дело не конкретно в римлянах, их место вполне могли занять русские цари, не говоря уж о британских монархах. А Франция? Тоже неплохой вариант. Однако первыми завладели душой Габриэля именно римляне. И уже его не отпускали.

Я не стала ему рассказывать, что в очаровательных римских семьях сыновья убивали отцов, а некоторые отцы съедали своих сыновей.

Габриэль в упор не видел ужаса истории. Больше всего он любил Ромула и Рема, вскормленных волчицей братьев-сирот, которых потом подобрал пастух. Эти двое и основали город Рим. Был там, правда, один нюанс: братья никак не могли договориться о конкретном месте. Решили довериться птицам – каждый наблюдал за своей, но и этот прием не сработал. Между ними возник серьезный конфликт, и в итоге Ромул убил брата, метнув копье ему в голову.

Габриэля, похоже, братоубийство особо не смущало. Он его просто игнорировал, восхищаясь главным: как же, двое сирот, воспитанные волком и давшие начало империи…

Через две недели после нашего первого разговора о выходе за пределы коммуны Габриэлю ни с того ни с сего стало плохо. Случилось это утром, во время занятия. Мы сидели рядом, слушая рассказ матери о космосе. На столе перед ней лежал открытым канонический труд Эмиля – «Книга о Вселенной».

– Ох… – вдруг пробормотал Габриэль и потер лоб.

– Что такое?

Ответить он не успел – мать метнула на нас сердитый взгляд, и мы опустили глаза.

Урок закончился, и мы пошли в столовую. Габриэль плелся еле-еле.

– Что с тобой?

– Голова… – простонал он, прижав руку к правому виску.

– Что голова? Болит?

Габриэль вздрогнул.

– Как будто… как будто кто-то бьет молотком по макушке. Причем раскаленным.

Конечно, у нас случались недомогания. Порой дети падали, расшибались. Один порезался, другой подвернул ногу. В основном такие болячки лечило время. Раны затягивались, травмированные суставы восстанавливались, больные зубы выпадали.

Когда пришли на обед, выяснилось, что Габриэлю трудно стоять. Каждый раз, когда очередь к раздаче двигалась, он искал, за что схватиться: то за ржавые поручни, вдоль которых скользили наши подносы, то за стеклянную витрину, где раньше, должно быть, лежали десерты. Теперь там прятали хлеб от наших загребущих рук. Никогда еще не видела его таким бледным – даже губы побелели.

Я окинула взглядом столовую. На нашем обычном месте у окна сидел Саймон. Я решила, что Габриэль туда не дойдет – наверняка уронит поднос с тарелкой тушеной чечевицы.

Во время приема пищи от нас требовали соблюдать тишину, предаваться самосозерцанию и благодарить Господа. Раз и навсегда был отработан порядок: стоим в очереди, садимся за стол, едим, убираем за собой. Подаем голос лишь при необходимости, но опять же говорим негромко и лишь в тех случаях, когда действительно стоит нарушить устоявшийся обычай.

– Давай сядем тут, – прошептала я и, подойдя к ближайшему столу, выдвинула для Габриэля стул.

Здесь никто не сидел, кроме одного ребенка на дальнем конце.

Габриэль сел, отодвинул тарелку в сторону и схватился обеими руками за голову, словно позвоночник не выдерживал ее тяжести.

В другом конце столовой устроился Эмиль в окружении небольшой группы матерей, находившихся в те дни в фаворе. Поглощая чечевицу, он рассказывал какую-то историю. Ему говорить в столовой разрешалось.

– Наверное, надо кому-то сообщить. Вот хотя бы одной из них, – тихонько сказала я, кивнув головой в сторону матерей, преданно заглядывающих Эмилю в рот. – Или ему…

Габриэль хмыкнул, и я поняла его без слов. Сообщим, а дальше что?

Для случаев, когда кто-то из воспитанников заболевал серьезно или когда матери рожали, в коммуне имелся особый комплекс медитаций и еще заваренные лично Эмилем травяные чаи. Лекарем он не был, о чем много раз заявлял. Пользу нам мог принести лишь настрой на позитивное мышление.

Габриэль негромко постанывал, сидя с позеленевшим лицом, и, похоже, не мог толком открыть глаза.

А потом вдруг поднял взгляд.

– Я больше не могу…

Он вскочил, уронил стул и, даже не обратив внимания на грохот, побежал к выходу.

– Ты что творишь? – крикнула одна из матерей.

Бросившись наперерез, она схватила Габриэля за руку. В свои пятнадцать он был выше почти всех женщин в коммуне, однако в тот день из-за страшной слабости сопротивления оказать не мог. Его тело сложилось пополам, словно сорванная с веревки простыня.

– Пожалуйста… – пробормотал Габриэль. – Я не…

В горле у него забулькало, и по залу разнесся кислый запах рвоты. Мать отступила в сторону, и Габриэль осел на пол. Рвотные позывы продолжались, и грудная клетка моего брата ходила ходуном – его рвало желтой желчью.

Две матери подхватили Габриэля под руки и поволокли к выходу. К этому моменту он уже был в полубессознательном состоянии: глаза закатились под лоб, голова безвольно болталась, словно у новорожденного.

Я сорвалась с места и побежала к нему.

– А ну тихо!

По залу прокатилось эхо – Эмиль ударил кулаком по столешнице. Матери остановились, поддерживая Габриэля. В столовой наступила гробовая тишина. Ни один стул не скрипнет, ни одна ложка не звякнет о край тарелки…

Эмиль поднялся из-за стола.

– Сесть! – скомандовал он, уставившись на меня. – Сесть немедленно!

В каком-то смысле ситуация казалась постыдной: из сотни человек в зале Эмиль обращался именно ко мне, как к главной преступнице.

Я поспешила обратно на свое место.

Эмиль обвел взглядом матерей, все еще держащих Габриэля.

– Уведите его!

Матери не стали доказывать, что этим самым и занимались, и вышли вместе с Габриэлем из столовой.

Эмиль слегка наклонился, упершись ладонями в столешницу, и произнес звенящим голосом:

– А теперь…

Он в ярости, решила я. Едва сдерживается.

– Теперь возвращаемся к еде. Думайте о хорошем. Не обязательно о добром. Поразмыслите, как сделать, чтобы все в коммуне были здоровы. Это в ваших силах. Больше вас ничего волновать не должно.

Мне захотелось закричать. О чем вы говорите?! Какой в этом смысл? Будь я храбрее, точно выступила бы. Разве вы не видите, как ему плохо? Сделайте же что-нибудь! Пожалуйста! Эмиль, у вас есть машина! Привезите врача, вы ведь нас так любите, любите всей душой!

В мире Эмиля не существовало ни врачей, ни лекарств. Он рассказывал нам, как работает этот бизнес за пределами коммуны. Как Большая Фарма пичкает людей ядами, как нечистые на руку компании лгут ради наживы. Звучало жутко.

Я доела свою чечевичную похлебку.

Той ночью, когда девочки из моего общежития улизнули на улицу, я последовала за ними.

Габриэль на уроках после обеда не появлялся, на ужин тоже не пришел, и разбором заказанных Эмилем книг, нашим вечерним заданием, я занималась в одиночку.

Вдруг его мозг непоправимо пострадал? Вдруг Габриэль вообще умер? Все молчали, а ведь могло случиться что угодно.

Снаружи был совершенно иной мир; наши лица и плечи овевал свежий ночной воздух, нашу дорогу подсвечивала луна.

Оставив девочек под большой березой, я двинулась дальше. Дойти до мужского общежития оказалось морально нелегко. Пять лет прошло после нашего заточения в Тайном месте, и мое плечо так толком не пришло в норму – ныло, тянуло, напоминая о последствиях непослушания.

И все же мне нужно было повидать Габриэля.

Я открыла одну дверь, вторую. Мужское общежитие, точно так же как и женское, предстало передо мной темным, пропитанным терпкими запахами помещением с расставленными вдоль стен двухъярусными кроватями. По центру стояло еще несколько рядов обычных.

Я прошла мимо коек со спящими мальчиками, испытывая необъяснимую нежность. Как ни странно, такое же чувство овладело мной годы спустя, когда я посмотрела ужастик о заколдованных куклах. По сюжету, главный герой заходит на склад игрушек, не зная, какой зловещей силой они обладают. Само собой разумеется, куклы должны были проснуться. Интересно, как они себя поведут, думала я, сидя в кинозале. Сделают то, к чему заведомо подталкивает их темная сущность, или?..

Габриэль рассказывал, что его место – в дальнем конце у окна, нижняя койка. Я на ходу разглядывала сонные лица, пока не нашла брата.

Он не спал, хотя не могу сказать, что бодрствовал.

Увидев меня, Габриэль с трудом оторвал голову от подушки. Сквозь тонкую занавеску на окне над койкой пробивался лунный свет. Габриэль лежал с серым лицом, мутными глазами и сухими растрескавшимися губами.

Меня даже посетила дурацкая мысль: неужели умер?

– Что ты здесь делаешь? – пробормотал он сквозь натянутое на подбородок колючее одеяло, какими мы все укрывались.

– Ты как?

Габриэль покачал головой, и я обратила внимание, как дрожит его высунувшаяся из-под одеяла рука. Он страшно мучился уже несколько часов, и я ничем не могла помочь.

– Мне так жаль… – прошептала я, присев на корточки у кровати.

Если кто-то из мальчиков меня видел или слышал, ни один из них не подал вида. Я долго сидела у постели Габриэля и, лишь убедившись, что он наконец уснул, вернулась в свое общежитие.

На следующее утро мы встретились в столовой, в очереди на раздачу. Глаза Габриэля прояснились, и движения по сравнению со вчерашним днем были более уверенными.

– Вот, видишь… – шепнул он и покрутил головой.

Ему точно стало гораздо лучше.

Вечером мы снова разбирали книги, и я сказала:

– Наверное, нам надо сходить.

Габриэль оторвал взгляд от упрямо не отклеивающейся упаковочной ленты.

– Куда сходить?

– Наружу.

Он выпучил глаза, однако ответить не успел – нас вспугнул громкий стук, и мы резко обернулись, словно кошки, почуявшие собаку.

Господи, просто хлопнуло незакрытое окно…

– Серьезно? – ахнул Габриэль.

– Еще как.

– Но… я думал, ты решила…

– Забудь.

Я вспомнила предостережения Эмиля насчет лекарств, только теперь его слова пробудили во мне иные мысли: за пределами коммуны есть аптеки, и там продают разные таблетки.

– Тебе нужно какое-нибудь средство, – объяснила я. – Вдруг опять голова заболит?

– Думаешь, это может повториться? – с ужасом спросил он.

Милый мой Габриэль…

Тремя годами раньше, незадолго до ужина я испытала странную боль в животе; у меня началось кровотечение. Одна из матерей сказала, что, во-первых, это нормально, во-вторых – маленькая неприятность будет повторяться каждый месяц.

Из разговора с ней я вынесла урок: если уж тело обучилось доставлять неприятные ощущения, это навсегда. Будет тебя изводить снова и снова.

– Черт, – пробормотала я, – а деньги-то…

С деньгами нам дела иметь не приходилось никогда, в отличие от Эмиля. Он много рассказывал о капитализме, о жестокости внешнего мира, но мы не раз видели его бумажник на фотографиях, сделанных во время путешествий. Эмиль расплачивается в аэропорту, Эмиль раздает деньги незнакомым людям на улицах…

Габриэль нахмурился.

– Сама знаешь, мы не можем…

Еще как можем, подумала я и заявила:

– Как-нибудь разберемся, не беспокойся.

Меня словно прорвало. Я больше не испытывала страха, я захмелела от собственной решимости.

Много лет спустя об этом случае стало известно, и ему почему-то придавали большое значение журналисты, продюсеры документальных фильмов, да и в соцсетях. Пытались заглянуть в прошлое, искали подтексты. Кто-то писал в онлайн-форуме: «Когда им было по пятнадцать, ее брат делал все, что хотел. Такой темперамент. В нем сидел бес, не признающий границ».

Все это чушь собачья. Мой брат попал в беду, и я должна была избавить его от боли. Только и всего.

Мы занимаем два свободных шезлонга. До сегодняшнего дня было так легко смотреть на бассейн и представлять, что оказался в оазисе… Большой прямоугольник бирюзовой воды посреди пустыни, раскидистая магнолия рядом, непонятно как выживающая в невыносимом климате… Увы, сегодня в воду лезут только дети. Взрослые сидят вокруг, уткнувшись в телефоны, кто-то читает газету или книгу. Над бассейном витает тревога.

Я не стала снимать футболку, хотя уже перевалило за полдень и беспощадное солнце зависло в зените. Обычно к этому времени служащие отеля выносят зонты, однако, вопреки заверениям Каталины, «Ара» еще не вернулась к нормальной жизни.

Габриэль лежит, надвинув панаму на лицо и отложив книгу в сторону. Он в темно-зеленых плавательных шортах – каждый вечер их стирает и развешивает сушиться на подоконнике. Я сегодня надела сплошной синий купальник, один из двух, которые захватила на девять дней пребывания в отеле. Когда бронировала номер, решила, что срок символичен: по одному дню за каждый год, прошедший с момента отъезда Габриэля.

Если честно, я испытывала в «Аре» некоторую неловкость: многие мелочи свидетельствовали, что жизнь у нас с Габриэлем складывается по-разному. Например, я могла позволить себе два купальника, Габриэль же привез только одни плавки. У него денег было в обрез, я же ни в чем не нуждалась.

Одно время я работала в найме – примерно год. Для меня приглашение в банк было сродни чуду. Только окончила колледж – и уже на следующий день стала младшим финансовым аналитиком.

Хотя работа оказалась напряженной, мне в ней нравилось все. Я любила просыпаться в пять утра и просматривать новости: какие события в мире способны перевернуть рынок вверх тормашками? Умом я всегда обладала беспокойным, и наличие реальной причины для волнения меня только радовало. Я кайфовала на службе – свой кабинет, свой письменный стол… Утренние планерки? После лекций Эмиля они представлялись мне захватывающими.

Лучше всего я себя ощущала при авралах, когда мы лихорадочно погружались в водоворот цифр и новостей. Довольно часто приходилось работать до полуночи, и в такие дни я не чувствовала, будто жизнь проходит мимо. Я окунулась в совершенно новый для себя мир, но никаких хобби завести не успела, а семья моя состояла только из Габриэля и Энни. Времени было навалом.

А еще за интересную работу платили деньги.

Потом не стало Энни, но я не думала, что моя жизнь как-то изменится. Точно так же продолжала ходить на службу. Однажды вечером, когда Энни еще числилась пропавшей, я допустила серьезный промах, пообщавшись с местным тележурналистом. В принципе, ничего такого: просто сказала, что мы страшно переживаем за мою невестку.

Когда на следующий день пришла в офис, коллеги начали шушукаться, а дальше неприятности начали нарастать, словно снежный ком. Люди избегали встречаться со мной взглядом. На планерках не удавалось вставить ни слова – на меня каждый раз не хватало времени.

Полгода надо мной собирались тучи, а потом старший менеджер пригласил меня в переговорную.

– По-моему, – заявил он, – последнее время вы не уделяете работе должного внимания. Возможно, проблемы личного характера?

Собственно, это был не вопрос. Начальник уже все для себя решил.

Через пару часов после разговора я проходила мимо его кабинета и случайно бросила взгляд сквозь стеклянную дверь. Успела заметить на мониторе нечеткую фотографию Габриэля – видимо, снимал папарацци с длиннофокусным объективом. И шапку: «Жаждущий правосудия». Под ней – подзаголовок: «Не внушающий доверия муженек спокойно обедает, а подозрения против него все усиливаются».

Статья была даже не вчерашней. Габриэль забегал в злополучную бутербродную через несколько дней после обнаружения тела Энни. Дома он не готовил, ел где придется, а в тот день, находясь в ужасном состоянии, не подумал, что за ним могут охотиться папарацци.

Я пошла дальше по коридору на нетвердых ногах.

Мой босс интересуется делом Габриэля, просматривает гнусные статейки на служебном компьютере?

В общем, я уволилась. Не хотела постоянно натыкаться на осуждающие взгляды этого урода, даже любимая работа того не стоила.

На самом деле я больше не желала находиться в подчинении. Мало того, что матери в детстве меня унижали и обвиняли во всех грехах, так теперь еще и здесь мне будут указывать, выискивать несуществующие ошибки?

Я начала работать на себя.

Внутридневной трейдинг – довольно странное для непосвященного занятие. Здесь никто никому не оказывает услуг. Встаю по-прежнему с рассветом, сразу читаю новости и совершаю сделки, благо рынок открыт круглосуточно. К половине десятого, когда многие только приступают к торговле, я уже сделала, что хотела.

Что требуется для подобной профессии? Во-первых, способность к исследовательской работе. Ты должен понимать, какие активы люди ценят, а какие отбраковывают. Мне не нужно с ними соглашаться или спорить. Я просто должна знать.

Каждое утро я ищу возможность. Найдя, тут же за нее цепляюсь. К обеду у меня начинается второй раунд, и завершается он в четыре часа дня, когда американский сегмент рынка начинает закрываться. Делаю последний заход, потом заполняю журнал сделок – да-да, это помогает – и снова читаю новости.

Став внутридневным трейдером, вы можете проводить за компьютером пару часов в день, я же способна заниматься своим делом и по пятнадцать часов – работа приносит мне удовольствие. Трейдинг – единственное занятие, во время которого я наслаждаюсь ощущением риска.

Не каждый способен зарабатывать на жизнь таким образом, но у меня получается, и моя профессия приносит вполне приличный доход.

Пыталась поделиться идеей с Габриэлем – а как иначе? Увы, он всегда сопротивляется, даже в мелочах. Когда бронировала отель, хотела взять ему отдельный номер, но он сказал, что это слишком.

Пришлось согласиться на двухместный. Боялась, будет неловко – все же прошло столько лет, – однако ничего подобного не случилось. Снова вместе – самая обычная наша нормальность.

Я открываю роман итальянского автора.

Бегаю глазами по страницам, однако слова не задерживаются в памяти, утекают, как вода сквозь сито.

Я могла бы зарабатывать куда больше, но решила, что мне это не нужно. Хотя торговля акциями вдохновляет, я не горжусь своим занятием – оно ничего не приносит экономике, просто увеличивается остаток на личном брокерском счете. Поэтому я знаю меру, не пытаюсь удовлетворить самые сумасшедшие желания. Я живу в Нью-Йорке, в ужасном новом доме с ослепительно-белыми стенами, скучными серыми полами и самодовольно сверкающими хромом и кафелем кухней и ванной комнатой. Честное слово, предпочла бы обосноваться в одном из слегка обветшавших, довоенной поры зданий напротив Центрального парка или на берегу Гудзона, но, как уже говорила, боюсь позволить себе слишком много уюта и удовольствия.

Гости «Ары» постепенно расслабляются, скидывают футболки и нежатся на солнце – похоже, отрешились от происходящего. Кое-кто из взрослых уже плещется в бассейне; служащий отеля подходит ко всем по очереди, кому-то приносит стакан воды, другим – коктейль или закуску.

Не могу думать о еде, сразу становится тошно. Просто дышать – и то тяжело.

Наверное, надо сменить позу. Сажусь, выпрямив спину и свесив голову. Увы, не сработало. В груди ужасно давит – пытаюсь сделать глубокий вдох, но ничего не выходит.

Я закрываю глаза и тут же вижу страшную картину: Габриэль с заведенными за спину руками и опущенной головой, на лице – красно-синие отсветы от маячка полицейской машины. Габриэль в зале судебных заседаний, в оранжевой робе, Габриэль за решеткой…

За грудиной возникает острая боль, поднимается вверх, к горлу. На меня словно давит тонна груза.

Думай о хорошем…

Думай о…

Чарли! Моя собака, мой идеальный добрый мальчик… Я мысленно ощущаю его запах после прогулки по жаре. Бестолковое создание, помесь немецкой овчарки с бог знает кем еще. Он вошел в мою жизнь с неимоверной легкостью – сразу свернулся клубком на диване, когда я привезла его домой три года назад. Эх ты, недотепа, словно говорил он, я тебя так долго ждал…

Не могу дышать…

Даже сглотнуть не получается – горло сжало спазмом.

Габриэль не видит, как мне плохо, лежит, прикрыв лицо панамой.

Надо взять себя в руки.

Уже много лет я пытаюсь приручить своего внутреннего дикого зверя – постоянную тревожность. Мой круг общения всегда сводился к Габриэлю, а на довольно коротком отрезке жизни – к Габриэлю и Энни. Потом одна умерла, другой уехал, и я стала искать варианты, как проводить время вне торговли акциями. Обычные для многих развлечения, как выяснилось, мое сознание не приемлет, поэтому каждый день передо мной вставал ограниченный выбор: заниматься тем, что меня страшит, или умирать от скуки.

Я выбрала скалолазание, и две девушки из нашей секции, Кара и Джесси, стали моими напарницами. С Карой я пересекаюсь по вторникам, с Джесси – по пятницам. Каждое занятие превращается в борьбу с навязчивыми мыслями: вдруг я ее не удержу? Вдруг она меня не удержит? Вдруг я плохо затянула узел? В любом случае скалолазание для меня больше тренировка для ума, чем для тела.

Плеск воды в бассейне доносится будто издалека. Я крепко зажмуриваюсь, а когда открываю глаза – словно смотрю на мир из глубокого темного туннеля.

Похоже, у меня сердечный приступ?

Нет, нет! Пытайся прийти в себя, Фрида!

Два раза в неделю я хожу на курсы гончарного мастерства. Делаю форму из глины, потом засовываю ее в печь для обжига. Гончарное дело – полная противоположность скалолазанию. Оно умиротворяет. Тут не о чем думать – сиди себе, смотри, как вращается круг, любуйся созданными тобою хрупкими изделиями. После окончания мастер-класса я привожу себя в порядок и иду в ирландский паб за углом выпить пива с парой-тройкой других участниц.

Я поднимаюсь с шезлонга и ощущаю под ногами твердую землю – точнее, шероховатую напольную плитку. Наконец что-то реальное… Терпеливо жду, когда давление в груди исчезнет. Нет, не отпускает, хоть тресни.

Неужели я умираю?

Возможно, именно такие ощущения испытываешь, когда приближается смерть?

Нет, я не могу умереть! Дома меня ждут дела.

Чарли, Кара, Джесси, девочки из гончарной мастерской… Моя машина, в конце концов.

Я купила старый кабриолет «Фиат 500», как только смирилась с осознанием, что в Сиэтл больше летать не буду. По выходным, особенно весной и осенью, гоняю по загородным дорогам, опустив откидной верх. Мне принадлежит весь штат, за исключением одного про`клятого района. За городом есть на что посмотреть. Я фотографирую цветущие деверья, слушаю пение птиц, останавливаюсь у маленьких закусочных. Впереди меня ждут новые дороги, птицы и придорожные кафешки.

Видимо, Габриэль почувствовал, что со мной неладно, – он скидывает с лица панаму и садится.

– Что случилось?

– Не могу дышать, – отвечаю я.

На самом деле безмолвно шевелю губами – вряд ли ты способна произнести хоть слово, когда в легких нет ни капли кислорода.

– Ну-ка присядь, – велит Габриэль и помогает мне устроиться в шезлонге. – Согнись, опусти голову между колен.

Надеюсь, он знает, что делает.

– Что с ней?

Кажется, это Ласло. Руки у меня онемели, я вообще не чувствую тела. Сижу с закрытыми глазами. Вновь пытаюсь заговорить, однако лишь судорожно глотаю воздух.

Рука Габриэля сжимает мое плечо.

– Фрида… Тебе лучше? Ты сегодня что-нибудь ела?

Несколько секунд назад он был спокоен и уверен в себе, теперь же его голос звучит тревожно.

Я мотаю головой.

– Простите, – говорит Ласло. Я поднимаю голову, но не вижу, к кому он обращается. – Здесь есть врач? Человеку плохо!

– Не надо… врача, – выдавливаю я.

Звук собственного голоса вселяет в меня надежду. Похоже, дыхание вернулось? Похоже… Господи, как кружится голова…

– Все нормально, – бормочет Габриэль.

Он держит меня обеими руками за виски. Открываю глаза. Наверняка знакомое до боли лицо брата поможет мне оклематься. Вот старый шрам на подбородке – двадцать два года назад Габриэль поскользнулся на мокром полу и ударился о стол. Черное пятнышко на виске, которому он не придавал значения до двадцати одного года – лишь тогда у нас появилась возможность обратиться к доктору. Мы совсем разные: у меня оба глаза карие, волосы темнее и нос более вздернутый. У него обычный подбородок, а у меня чуть выдвинут вперед. И все равно неуловимо похожи – русыми волосами, овалом лица и, что самое главное, манерой держаться, речью и походкой. Так бывает у людей, которые выросли вместе.

Долгие годы лицо Габриэля привязывало меня к миру и к самой себе. Смотрю ему в глаза – голубой и карий – и мысленно падаю в пустоту.

Полное ощущение, что подо мной больше нет ни шезлонга, ни пола. Нет отеля, нет пустыни, и мира тоже нет. Я погружаюсь в необъятное ничто.

– Приляг, – советует Габриэль и закидывает мои ноги на шезлонг.

Завожу руки за голову, пытаясь расслабить грудную клетку, однако кто-то мягко опускает их обратно – ага, для нормализации кровообращения.

Вокруг нас собираются люди, и мне становится неловко.

Хорошо, что меня положили, – так точно стало лучше. Шум в ушах стихает, дышу я равномерно, хотя и слишком часто. Так или иначе, приток кислорода делает свое дело. Разглаживаю мокрую от пота футболку. Ура, снова могу двигаться!

– Спасибо… – шепчу я, приподнимаю дрожащую руку, успокаивая собравшихся, и лгу на ходу: – Это все жара.

Вижу сквозь щелочки глаз, как кивает и отходит в сторону Ласло. Толпа постепенно рассасывается, и я сажусь.

– Ну, порядок? – спрашивает стоящий на коленях Габриэль.

– Да-да, все будет хорошо.

Дыхание наладилось. Повременив несколько секунд, Габриэль встает и возвращается к своему шезлонгу.

Я сглатываю ком в горле, и сердцебиение потихоньку приходит в норму.

На краю сознания бьется какая-то мысль, однако я никак не могу поймать ее за хвост. Габриэль рядом, дети плавают в бассейне, взрослые снова сидят в телефонах. Вроде ничего необычного не происходит.

Разве что…

Я невольно вытягиваю шею.

Ага, помощник шерифа Харрис. Стоит у дальнего конца бассейна, придерживая на поясе кобуру с пистолетом. Судя по всему, он присутствовал при сцене моего спасения.

Поняв, что я его заметила, Харрис отводит взгляд.

На следующей неделе Эмиль отправился в деловую поездку, и мне представился шанс.

Затаившись в спальном корпусе, я дожидалась подходящего момента. Все уже легли в кровати, и в помещении воцарилась тишина; на улицу никто сегодня выбраться не пытался. Времени на раздумья не было. Я сбросила одеяло и встала с кровати. Выскользнув за порог, направилась к главному зданию, где жил и работал Эмиль.

Целый день я прокручивала в голове порядок действий: жду в общежитии, выхожу наружу, проникаю в офис. Подобная вылазка казалась невозможной, опасной, обреченной на неудачу, однако в реальности все произошло очень быстро, и вскоре я уже стояла перед дверью кабинета. Когда вошла в корпус, она потянула меня, словно магнитом.

Настраивалась на то, что замок будет заперт: думала найти ключ или пробраться внутрь иным способом. Повременив, я для очистки совести повернула ручку, и дверь открылась. Просто открылась, и все.

Эмиль не закрыл кабинет.

Сперва я испытала шок, потом стало стыдно.

Он нам доверял. Рассчитывал, что мы уважаем его правила и личное пространство.

Я замерла в вестибюле, прислушиваясь – не раздадутся ли шаги, не зашуршит ли где-то юбка припозднившейся матери.

Из здания не доносилось ни звука, и я ступила через порог.

Странно было оказаться здесь одной. Я постояла, осмысливая этот факт с неожиданной нежностью. Как же наивен Эмиль…

Да, он – умнейший человек в мире и все же дурачок. Считает себя в безопасности среди женщин, матерей, которых приучил всегда быть начеку…

Я провела ладонью по письменному столу Эмиля. Где я хранила бы деньги на его месте?

Дельных соображений в голову не приходило – у меня-то денег никогда не имелось. У меня вообще ничего не было.

Я запустила руку в подставку для карандашей, коснулась обложки блокнота.

Открыть? А смысл?

Мой взгляд упал на прямоугольный деревянный ящичек, и я приподняла его крышку.

Внутри небрежно лежала всякая мелочь. Пуговицы, отскочившие от рубашек Эмиля, – матери их потом пришивали, несколько леденцов в блестящих обертках (странно: в коммуне никто не ел конфеты). Большой ключ – от внедорожника, как я потом узнала. Эластичные бинты, канцелярские скрепки и…

Да, да!

Монеты! Серебряные и медные монеты!

А под ними, смятые и засунутые в угол, будто они ничего не стоили, – банкноты.

Я потянула одну за уголок. Какая тонкая, хрупкая бумага… Вытащила купюру, потом еще и еще. На одной стояли цифры: двойка и ноль, на двух других – ноль с единичкой. Две десятки, одна двадцатка. Сорок долларов!

Еще глубже лежала целая пачка купюр, каждая по одному доллару.

Какая сумма мне нужна? Сколько стоят таблетки для Габриэля?

Думай, Фрида, думай!

Эмиль явно забыл о банкнотах, завалявшихся в ящичке между пуговицами и леденцами. Сорок баксов и стопка купюр по одному доллару – наверняка не сумасшедшее состояние.

Смелей, Фрида! Ты ведь за этим пришла.

На самом дне ящичка лежал еще доллар, на котором я заметила что-то вроде рисунка. Достав его, поднесла к глазам. Хм, отпечаток от губной помады. На рекламных картинках из внешнего мира, которые нам показывал Эмиль, мы видели женщин с накрашенными губами. Их гибкие тела принимали самые непристойные позы, лишь бы продать людям бесполезные вещи.

Эмиля, с его слов, подобное бесстыдство отталкивало, – и все же он хранил в ящичке купюру с отпечатком губ.

Я рассмотрела ее более внимательно, и перед глазами появилось видение – словно силуэт в тумане. Женщина проводит по губам столбиком помады и прижимает их к купюре. Поцелуйчик… Потом отдает купюру Эмилю, и тот ее принимает, как дорогой подарок. Я не могла разобрать, где происходит эта сцена, но явно в каком-то темном, сыром, наполненном липкими миазмами месте, где мрак рассеивал лишь исходящий от Эмиля свет. Наш прекрасный, чистый Эмиль… Купюра коснулась его кожи, словно отравленная стрела, подумала я.

А ведь в глубине души ему, должно быть, даже понравилось.

У меня защемило в груди. Я была зачарована новой для меня ипостасью Эмиля, лучшего из людей, подвергшегося страшному искушению.

Купюру я сунула в карман. Сохраню ее, как птицу в клетке, чтобы лучше изучить.

Дальше все пошло гораздо проще: я без лишних размышлений забрала еще три долларовых купюры и десятку, испытав пьянящую волну возбуждения. Украсть у Эмиля!

Наверное, можно сказать, что я собиралась его защитить. Спасти от самого себя.

Взяв деньги, я закрыла ящичек, дрожа от избытка адреналина. Немного помедлила, вдыхая запретный воздух, и прикрыла глаза. Представила себя Эмилем, хозяином этого места, мысленно приговаривая: мой стол, мой стул, мой мир…

И все же пора было возвращаться.

Напоследок я проверила: порядок на столе не нарушен. Собственно, я ничего и не трогала, кроме крышки ящичка, да и ту аккуратно закрыла.

За дверью вдруг послышался звук. Шаги!

Вот черт…

Шаги приближались.

Спрятаться негде. Ни под столом, ни за шторой – найдут в мгновение ока.

Черт, черт, черт…

Нельзя ли выскользнуть в окно?

Теоретически можно было бы, но мне не хватило времени. Ручка двери повернулась. Сейчас войдет мать… Меня накажут, отправят в Тайное место, вывихнут и вторую руку…

Дверь медленно открылась, и на пороге появилась фигура.

Не мать.

Мужчина.

Мужчина, образ которого я только что держала в голове, как бабочку под стеклянным стаканом.

Эмиль…

Он вернулся из поездки раньше, чем планировалось.

Эмиль во плоти – белокурые волосы, рубашечка поло, спортивная сумка в руке.

– Что ты, интересно, здесь делаешь?

Думай, Фрида…

– Я искала…

Что я могла искать? Эмиля? Нет, конечно.

Эмиль учил нас наблюдать за миром. Все мы находились в поиске знаний, нравственной чистоты, просветления. Этого он от нас и требовал. Проявлять любопытство, упражнять ум. Заглядывать в суть, искать истину. Искать… Искать…

– Искала ответы.

Эмиль поднял брови и даже слегка вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

– В два часа ночи?

Тогда я поняла, что труднее всего ложь дается в первый раз. Откашлялась, выпрямилась и как можно более уверенно заявила:

– Не могла уснуть – столько накопилось вопросов.

Вроде прозвучало убедительно, хотя говорила я тихо.

– Что же тебя интересует?

Купюры почти беззвучно шуршали в кармане, и я запаниковала: Эмиль вполне мог заглянуть в ящичек и обнаружить пропажу.

– Не могу сказать точно…

Эмиль вопросительно наклонил голову.

Не сдавайся, смотри на него…

Он был не самым высоким из знакомых мне мужчин – например, Габриэль перерастет его на несколько дюймов, – но, без сомнения, самым сильным. В отличие от обитателей коммуны, Эмиль хорошо питался, занимался спортом, путешествовал. Обладал интеллектом, не знающим себе равных в нашем мире. И я – тощая пятнадцатилетняя воровка…

Зато я умела любить.

Умела поклоняться.

То, что нужно Эмилю.

– Вы всегда отвечаете на вопросы, которые я еще не успела себе задать, – брякнула я.

Эмиль бросил сумку на пол и прошел к столу.

– Вот, например…

Увы, в голове у меня было пусто. Слова Эмиля всегда казались значительными, когда он произносил речь, однако стоило попытаться их повторить, и они обращались в призрачный, быстро рассеивающийся дымок.

Я хорошо запомнила одну его проповедь. Ту самую, после которой много лет назад угодила в Тайное место и в моей жизни появился Габриэль.

– Однажды вы сказали: следует безоговорочно принимать истину внутри себя и действовать в соответствии с ней.

Эмиль долго разглядывал меня с непроницаемым видом.

Уже много позже я сообразила, что он быстро забывал свои проповеди. Мешанина бессмысленных слов – произнес и забыл. Но в ту секунду мне показалось: Эмиля потрясла дословная цитата из далекого прошлого.

– Что вы имели в виду? – продолжила я. – Каким образом мы должны принять истину внутри себя?

Эмиль уселся за стол, и я затаила дыхание. Прошла целая вечность, хотя на самом деле, вероятно, не более нескольких секунд, и наконец он указал мне на стул напротив.

– Хороший вопрос.

Неужели…

– Хороший, потому что, видишь ли…

Он заговорил и не умолкал долго. Вещал о жизни, о том, как следует ее прожить. О мире, о том, как именно нужно его исследовать. Слова, слова, тысячи слов.

Я осторожно откинулась на спинку стула, не отрывая взгляда от Эмиля. Отведешь глаза – и чары будут разрушены. Смотрел он так, словно посвящал в рыцари, и воздействовал на слушателя не только словами: его тонкие пальцы порхали в воздухе, задавая ритм.

– Вижу, тебе хочется узнать больше, – заявил Эмиль, упершись локтями в столешницу и сплетя пальцы в замок, – и я могу тебя многому научить.

Он, меня?

Вокруг Эмиля постоянно держалось несколько доверенных матерей. Но девочка-подросток?..

Я судорожно сглотнула.

Он казался таким высоким, даже сидя за столом… Может, и не бог, но уж точно звезда. А его мозг – настоящее созвездие.

И все равно дурачок. Оставить дверь в кабинет незапертой, хранить деньги в открытом ящичке! Эмиль мечтал о мире, где ему не приходилось бы соблюдать осторожность, где он мог, упершись локтями в стол, заглядывать в глаза пятнадцатилетней девчонке и чувствовать себя властителем душ.

– Это было бы потрясающе, – пробормотала я.

Он приподнял бровь – видно, я его позабавила, но и лесть не пропала даром. Ему явно нравилось заниматься подобными проектами, лепить молодые умы на свое усмотрение.

– Потрясающе, – повторила я.

Эмиль улыбнулся.

– Встретимся утром, перед лекцией. Я научу тебя…

Я перестала его слушать.

Какая разница, чему он планирует меня научить?

Я в безопасности, я раздобыла деньги.

Все остальное неважно.

Открываю один глаз.

– Габриэль?

Я в номере; шторы задернуты, тихонько гудит сплит-система.

Смотрю на телефон: семь часов вечера.

– Габриэль?

Его нет, я одна. Опять куда-то ушел.

Я звоню ему, и он берет трубку после второго гудка.

– Ты где?

Из динамика доносятся звуки негромкого джаза и чей-то разговор.

– Я оставил тебе записку, – отвечает он.

Да, точно: записка, написанная размашистым почерком, лежит на прикроватной тумбочке.

Ушел на ужин. Позвони, если что-то понадобится.

– Ага, вижу. Неужели я так долго спала?

Несколько часов назад, заметив у бассейна Харриса, я сказала Габриэлю, что утомилась и собираюсь вздремнуть в номере. Я действительно устала, хотя это мое обычное состояние. Но была и другая причина, о которой я предпочла умолчать: мне хотелось убраться подальше от Харриса и его пронзительного взгляда.

– Похоже, что так.

Кажется, я наконец возвращаю долги своему телу – отсыпаюсь.

– Я принесу тебе поесть, – предлагает Габриэль.

– Не надо, я сейчас приду.

Отключаю телефон и сбрасываю с себя одеяло, словно желая кому-то что-то доказать. Голова идет кругом, веки словно налиты свинцом, и все же я поднимаюсь с кровати. Быстро снимаю шорты с футболкой и купальник, надеваю льняной комбинезон и собираю волосы в пучок.

Все хорошо. Я в порядке.

Женщина приехала в отель на краю пустыни и умерла, а ее муж арестован. Все хорошо.

А как иначе? Система правосудия исполняет свою функцию. Уильям Бреннер понесет заслуженное наказание.

Покрутившись по номеру в поисках ключа, я обуваюсь.

Первый шок у гостей отеля прошел, все входят в привычный ритм.

И я смогу – что тут сложного?

До похода в ресторан надо еще кое-что сделать.

Каталина не бросала слов на ветер – в пустыне и вправду водятся койоты. Видела нескольких особей. Все уже спали, а я вышла тайком покурить во внутренний дворик, и один койот в первую же ночь в отеле подошел совсем близко.

Я тогда заметила глубокую багровую рану на его передней лапе. Животное сильно хромало и, видимо, мучилось уже не первый день, судя по истощенному и усталому виду.

На следующий день я сделала несколько звонков, и чиновник из службы охраны дикой природы сообщил, что он в курсе, о чем идет речь. Рядом с туристической тропой, сказал он, есть логово – совсем недалеко от «Ары». Обещал кого-нибудь прислать, хотя не раньше чем через пару дней.

Я решила, что глупо ждать у моря погоды.

У нас в коммуне как-то летом тоже появился койот – мы тогда были еще детьми. Шнырял возле столовой, рылся в отбросах и в кучах компоста.

Койотов мы никогда раньше не видели, и неожиданный гость нас очаровал – только и было разговоров, что о нем. Дежурные по столовой начали незаметно ронять картофельные очистки по пути к кучам компоста. Мы шепотом делились последними новостями – Дэлфин видела койота из окна кулинарного класса, Саймону удалось его коснуться.

Однажды утром, проснувшись, мы обнаружили пропажу трех цыплят и кровавый, усеянный перьями след от курятника. Эмиль собрал группу отцов, которым приказал обеспечить безопасность поголовья, а матери после приема пищи начали уничтожать любые объедки.

Вскоре наш любимец ушел.

Конечно, пропажа цыплят нас опечалила, и все же мы тосковали по нашему койоту. Обсуждали его судьбу еще несколько недель. Дошло до того, что Эмиль на одной из утренних лекций прямо запретил о нем судачить. Не стоит зацикливаться, говорил он, и вообще ностальгировать глупо.

И все же я не забыла того койота. Домашних питомцев у нас ведь не было, а тут хоть какое-то подобие… Именно поэтому в первую ночь в «Аре» я не могла спокойно смотреть на раненое животное – невольно видела в нем частичку моего Чарли.

На второй день в отеле Габриэль сообщил, что сегодня слишком жарко, и ушел, оставив меня у бассейна. Я наведалась в бар, попросила там бутылку воды, бумажный стаканчик и пакетик крекеров, а потом направилась в пустыню по главной туристической тропе. Отойдя от нее несколько футов, обнаружила логово.

Койота я, правда, не застала. Налила воды в стаканчик, поставила его на землю, а рядом разбросала крекеры.

Уже ступив на тропу, обернулась, и тут он показался. Я некоторое время наблюдала, как койот пьет и ест.

Знала, что не следовало так поступать, однако животное было в плачевном состоянии. Я просто не могла остаться равнодушной.

Потом я заметила койота ночью – он ковылял вдали от отеля. То ли работники службы охраны дикой природы до него еще не добрались, то ли просто не нашли. На третий день, когда Габриэль пропустил туристический поход, я рискнула отстать на несколько минут от группы и пополнила запасы еды моего лохматого приятеля.

Знаю, все знаю! Дикая природа, национальный заповедник… Увы, я ничего не могла с собой поделать.

Вчера шанса улизнуть в пустыню не представилось. Габриэль не отлынивал от наших обычных занятий, а мне не хотелось ему ничего объяснять. Естественно, он начал бы беспокоиться. Куда ты ходила? Что делала? Это ведь дикие животные, Фрида…

Беру из номера бутылку свежей воды, бумажный стаканчик из стопки у кофемашины и пачку крекеров из бесплатных угощений, разложенных у мини-бара. Как можно быстрее выхожу с территории отеля и, сойдя с туристической тропы, направляюсь к логову.

Наливаю водички и рядом кладу несколько крекеров. Вновь поднимаюсь на тропу и слышу за спиной шаги койота.

Отлично!

Мне нравится совершать хорошие поступки. Конечно, не все одобрят подобный альтруизм, но сегодня он кажется мне оправданным.

Бодро подхожу к главному корпусу.

– Спасибо! – доносится до меня знакомый голос. – Да, я дам вам знать.

Это какая-то шутка?

Не может быть…

И все же он снова в «Аре». Закончив разговор по телефону, проводит пальцем по экрану и хрустит костяшками пальцев. Меня он не заметил, зато я со своего места вижу его четко: темные круги под глазами, рубашка поло навыпуск… Стало быть, он отделался легким испугом и вышел на волю? Стоит в чертовой зоне отдыха… Без наручников. Обычный гость отеля.

Уильям Бреннер вернулся.

Я медленно делаю несколько шагов назад. Черт меня дернул надеть сандалии на жесткой подошве! Слава богу, Уильям меня не слышит – уставился в телефон, тычет в экран указательным пальцем.

Кому это он пишет? Кому-то из приятелей? Адвокату?

Я обхожу его на цыпочках и проскальзываю к ресторану. Где там Габриэль?

Над столом в задней части зала поднимается рука – ровно как утром, когда арестовали Уильяма.

Сколько он пробыл в участке? Семь часов? Восемь?

– Эй! – встав из-за стола, окликает меня Габриэль и выдвигает второй стул. – Будешь что-нибудь заказывать? Давай попросим меню, если ты…

– Он вернулся.

Пытающийся привлечь внимание официанта Габриэль замирает.

– Кто вернулся?

– Уильям Бреннер.

Габриэль медленно опускает руку.

– Что?!

– Я едва не столкнулась с ним у зоны отдыха.

– Но… он ведь…

Я жестом прошу его сесть на место. Габриэль опускает глаза к тарелке. Судя по цвету блюда, у него ризотто с шафраном. Рядом стоит бокал с коктейлем – наверняка безалкогольным. Габриэль не пьет, по моим подсчетам, уже восемь лет.

– Ты уверена? – спрашивает он.

– Видела его как тебя.

– Но…

Габриэль берет вилку, запускает ее в ризотто, и в этот миг приглушенные разговоры в зале смолкают.

Я оборачиваюсь.

Вот и он.

Уильям в полной тишине проходит по ресторану.

Он вполне уверен в себе и не обращает ни малейшего внимания на косые взгляды. Занимает свой обычный столик и машет официанту. Тот немедленно возникает рядом. Мы все еще сидим с разинутыми ртами, а сомелье уже подносит Уильяму бутылку красного вина.

Из оцепенения нас выводит хлопок пробки.

Народ вновь склоняется над тарелками. Я разворачиваюсь к столу и смотрю на Габриэля. Тот ерзает на стуле, пытаясь заглянуть мне за спину.

– Не пялься так откровенно, – шепчу я.

– Что он делает?

Я еще раз неохотно оборачиваюсь. Уильям держит в левой руке телефон, а пальцем правой водит по экрану. Его взгляд прищурен, и я точно знаю, чем он занимается, – это известный трюк. Якобы делаешь селфи, а на самом деле фотографируешь какую-нибудь знаменитость, сидящую через три столика, или понравившуюся сумочку незнакомки.

Я представляю, как камера Уильяма блуждает по залу ресторана. Потом он дважды тычет пальцем в экран – видимо, нашел цель.

Камера направлена на нас с Габриэлем. Наверняка Уильям уже сделал пару фоток, но не перестает снимать.

Я резко разворачиваюсь. Габриэль сидит, уставившись в стол, и одной рукой подпирает лоб – пытается закрыть лицо.

– Идем отсюда, – шепчу я и отодвигаюсь от стола.

– Сиди, – говорит Габриэль, не поднимая взгляда. – Если мы встанем, фотографии у него получатся куда лучше.

Хм, он прав, но сознательно оставаться под прицелом – настоящее мучение.

Габриэль слегка пожимает мне руку. Держись. Мы знали, что так будет. Ничего не поделаешь. Просто не обращай внимания.

Первый раз попала с ним в подобную ситуацию – когда на тебя беззастенчиво пялятся, вторгаются в твое личное пространство.

Мы продолжаем сидеть, пережидаем.

Через несколько секунд Габриэль отпускает мою руку.

– Он закончил?

Получаю в ответ короткий кивок.

– Ну что, можно наконец отсюда убраться?

Габриэль молча встает из-за стола, и мне приходится бежать за ним трусцой. Рост у него шесть футов два дюйма[9], ноги длинные – там, где он делает шаг, я делаю два. Оглядываюсь на Уильяма: тот положил телефон и теперь сидит с самодовольным видом. Видать, получил что хотел.

Мы выходим из ресторана и идем к номеру.

Нет смысла обсуждать произошедшее – я и так знаю, что мы задаем себе одни и те же вопросы. Если его отпустили так быстро, значит, копы в чем-то ошиблись. Уильям не выглядит встревоженным, более того: он ведет себя самодовольно, излучает победоносную уверенность человека, считающего, что с ним поступили неправильно и теперь должны загладить вину.

Я достаю ноутбук.

Что ж, уравнение у нас довольно простенькое. Такое решит даже Габриэль, который никогда не преуспевал в математике.

«Владелец таблоида + только что избежал обвинения в убийстве + тайком нас фотографировал = мы срочно уезжаем из отеля».

– К одиннадцати успеем?

Габриэль без лишних объяснений понимает, что я просматриваю расписание рейсов. Он молча поднимает большой палец и бросает на кровать пустой рюкзак.

Я дожидаюсь, когда мне в почту придет подтверждение бронирования билетов, и начинаю собирать чемодан. Мы действуем быстро, не прерываясь на разговоры.

До свидания, «Ара». Прощай, отпуск мечты, прощайте, тщательно разработанные планы.

О документальном фильме мы так и не поговорили. Я не спросила Габриэля, что он конкретно хочет сказать, до сих пор не знаю, почему вдруг решил засветиться перед камерами.

Не имею ни малейшего понятия, что он намерен делать дальше. Его жизнь в Сиэтле для меня – тайна за семью печатями, которую я так и не смогла раскрыть. Насколько я понимаю, время мы проводим примерно одинаково: работа у нас на первом месте. Габриэль самозабвенно помогает Говарду. Давно, когда я приезжала в Сиэтл, он провел меня по местным туристическим тропам. Потом, когда его письма стали сухими и лаконичными, он все же упоминал, какие читает книги, какие фильмы смотрит. Писал даже о Тите, бездомном котике, которого решил приютить. Помню, как улыбалась, читая эти строки. Наши пути разошлись, нас разделила стена отчуждения, и тем не менее наши жизни были зеркальным отражением друг друга.

Чем меньше Габриэль писал, тем сложнее мне становилось представить, чем он живет – гуляет в парке, забирается на башню «Спейс Нидл»… Купил ли наконец кофейный столик, роль которого во время моих приездов выполняла перевернутая корзина для белья?

Может, у нас и не было необходимости в непосредственном общении.

Нас всегда связывало шестое чувство. Мы вместе росли, потом долго жили в одном доме, делили тесное пространство.

Порой люди задают нам один вопрос. Сейчас такая возможность есть лишь у избранных, однако, когда я еще ходила на свидания, он то и дело возникал у случайных партнеров. Наверное, пару раз и Энни хотелось кое о чем спросить, просто она не смогла подобрать правильных слов. В Сети-то нашей жизнью интересуются все, кому не лень.

Вопрос этот – вполне ожидаемый, хотя и несколько неловкий. Он всплывает, когда люди узнают, что я много лет была неразлучна с парнем, который не является моим биологическим родственником.

Но в этом ведь нет ничего незаконного и даже предосудительного, верно?

Тем более между нами так ничего и не случилось.

Далеко не все в нашей коммуне имели кровных братьев или сестер, но эти немногие точно знали о существовании друг друга. Я долго недоумевала, зачем Эмиль давал им подобную информацию, – он ведь положил столько сил, чтобы стереть из наших умов саму идею семьи. Потом прочитала маленькую книжку под названием «Цветы на чердаке» и поняла: так было лучше для всех[10].

Через несколько лет, оформив удостоверяющие личность документы – карточки социального обеспечения, свидетельства о рождении и все прочее, – мы получили доказательство: наши биологические родители – разные люди.

Необычно было видеть их имена на бумаге: мои мама и папа – Сюзен и Джозеф, родители Габриэля – Патрик и Мойра. Родители… Странное, незнакомое понятие. Они не казались нам реальными людьми, как лягушка с яркой окраской, которая не могла появиться естественным путем. Так или иначе, мы получили четкое заключение: у нас разные ДНК.

Три дня после получения новостей я не знала, как вести себя с Габриэлем, и он избегал смотреть мне в глаза.

Чисто технически теперь мы могли себе позволить все что угодно.

Но…

Влюбленности между нами никогда не было. Искра не проскакивала. В подростковом возрасте я размышляла о подобных материях, и в голове у меня мелькали другие образы: сильный широкоплечий Саймон. Или его друг, Исайя – парень с шикарной копной волос и проникновенным взглядом карих глаз. Или другие ребята, с которыми мы вместе посещали кулинарный класс. Всегда любовалась их тонкими руками, уверенно держащими мутовку или скалку. Восхищалась умением нарезать целую миску ломтиков яблока совершенно одинаковой толщины.

Еще до знакомства с Габриэлем я мечтала о брате или сестре, на него и спроецировала свое желание. Когда появилась возможность для иных отношений, он все равно представал передо мной в образе брата – так продолжаешь видеть солнце даже с закрытыми глазами после того, как долго на него смотрела.

Не то чтобы я не обращала внимания на его физическую привлекательность. Она для меня кое-что значила. Его тело было продолжением моего; слыша рядом дыхание Габриэля, я чувствовала себя в безопасности. Когда он обнимал меня, передо мной открывался новый мир. Наша душевная связь зародилась на уровне подсознания и пережила многие годы.

А потом умерла.

Но теперь мы ее возродили.

Я ложусь в постель первой, а через десять минут моему примеру следует Габриэль.

Первый раз увидев номер с двумя большими кроватями на небольшом расстоянии друг от друга, мы не могли не вспомнить об общежитии в коммуне и о двухэтажных койках, которые нам были положены с десяти до четырнадцати лет. Габриэль тогда спал внизу, а я – наверху.

Он шуршит простынями. Номер слабо освещен красным и зеленым глазками телевизора и сплит-системы. Прищурившись, я различаю в темноте, как рука Габриэля выбирается из-под одеяла и тянется ко мне.

Привычка, сохранившаяся с коммуны.

Я свешивала руку вниз, Габриэль тянул свою вверх, и наши указательные пальцы на несколько секунд встречались, цеплялись друг за друга, и мы задерживали дыхание ровно насколько, чтобы мысленно пожелать спокойной ночи.

Мы никогда об этом не говорили и днем никогда так не делали. Детский жест был чистым и искренним, он означал: мы нужны друг другу.

Уже пять дней я вспоминала о нашем ритуале. Пять дней думала: помнит ли он нем Габриэль?

Вытягиваю руку, и время сжимается.

Нам снова по десять лет. У меня болит плечо – недавно сустав вывихнулся из капсулы. Время, когда познаешь и боль, и любовь. Нам одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Вскоре мы научимся преступать законы коммуны и выходить сухими из воды, но пока об этом речи нет. Мы посещаем занятия, подчиняемся старшим. Делимся последним с другими воспитанниками. У нас есть единственный секрет – сплетенные перед сном пальцы рук. Много позже я вспомню те дни и задумаюсь: может, с него все и началось? Может, именно тогда мы поняли, что некоторые тонкие материи существуют только до тех пор, пока о них знают лишь двое?

Сегодня мне тринадцать, сегодня мне тридцать два. Ладонь Габриэля удивительно мягкая. Он ухаживает за руками, пользуется кремами. Когда-то, в мире Эмиля, они были покрыты мозолями – физического труда в коммуне хватало. Мы изменились. Изменился Габриэль. Возможно, в нем не осталось вообще ничего от мальчика из коммуны.

Ровно посередине между нашими кроватями палец брата сгибается в крючок и обвивает мой.

У Габриэля срабатывает будильник, но мы и так уже проснулись. Привычка из мира Эмиля: когда нужно, тогда и вставали, без будильников. В начале взрослой жизни ничего не поменялось, хотя однажды Габриэль не вылезал из кровати целых полгода. Не отсыпался – был в депрессии.

Когда я выхожу из ванной, он смотрит в окно, попивая апельсиновый сок. Лекарства от мигрени выложены рядком на столе, и Габриэль, запрокинув голову, выпивает одну за другой несколько таблеток.

– Готова?

Я готова.

Он закидывает на плечо рюкзак, а я ставлю чемодан на колесики.

Черт, я буду скучать по Габриэлю.

Последние пять лет я подавляла в себе тоску, но так бывает всегда: порой приходится расставаться с любимыми людьми и с привычным миром. Такова жизнь.

Мы останавливаемся у стойки портье, и Каталина хмурится, посматривая на наш багаж.

– Вы уезжаете?

– Да, – отвечает Габриэль. – У вас было здорово, но…дома ждут неотложные дела.

Каталина кивает. Понятно, что на объяснение она не купилась, однако начинает безропотно стучать по клавиатуре.

– Ваш номер был оплачен при бронировании, поэтому, к сожалению, деньги за оставшиеся дни мы вернуть не сможем.

– Ничего страшного, – пожимаю плечами я.

Плевать на деньги, Каталина. Заработаю еще. Просто выпусти нас отсюда.

– Распечатать вам квитанцию?

Господи Иисусе…

– Не нужно, – говорю я. – Но нам потребуется трансфер в аэропорт.

– Разумеется. Сейчас позвоню дежурному водителю.

– Прошу вас немного подождать, – раздается голос у меня за спиной, и мы оборачиваемся.

В холле, у вазы с засушенной цветочной композицией, стоит помощник шерифа Харрис.

– Мы планируем сделать общее объявление, – объясняет он.

– Мы хотим успеть на ближайший рейс, – качаю головой я, – так что…

Харрис продолжает, словно не слышал:

– Мы просим всех собраться в ресторане. Разговор займет не более десяти минут. – Помолчав, он добавляет: – Очень обнадеживает, что все принимают так близко к сердцу наши пожелания.

Очень тонко, черт возьми!

Я подавляю вздох.

Выбора нет. Мне хочется отсюда убраться, однако так, чтобы Харрис не написал в блокноте против моей фамилии что-нибудь типа «сучка».

Мы следуем за помощником шерифа в ресторан. Почти все уже собрались – Фабио и Ласло, разведенная дама, пара с двумя детьми. Харрис подходит к своим коллегам, обменивается с ними несколькими репликами, смотрит на часы и окидывает взглядом зал. Видно, ищет кого-то из гостей, кто еще не подошел.

Появляются блогерши, за ними актер из сериала. Гости рассаживаются за столики, однако копы продолжают выжидать.

Наконец на пороге возникает Уильям, и Харрис с облегчением улыбается, указывая ему на ближний столик.

Он что же – специально приготовил место для этого типа?

Уильям садится и ставит на стол чашку кофе, рядом кладет темные очки. Он расслаблен и уверен в себе.

Черт побери, разве не твоя жена вчера умерла?

Харрис откашливается.

Расследуя преступление, копы всегда переходят на специальный язык. Человек становится гражданином, женщина – лицом женского пола, покойник – телом. Время превращается в череду дат, а произвольные действия – в алиби. Адреналин вытесняется скучной бюрократией.

– Доброе утро! – обращается к собравшимся Харрис и бросает взгляд в свои записи.

Для официальной пресс-конференции их наверняка напечатали бы, а для нас, кучки встревоженных туристов, сойдут и несколько срок в блокноте. Каракули Харриса просвечивают сквозь тонкую разлинованную бумагу.

– Как вам известно, нас вызвали в отель утром четырнадцатого июля по случаю обнаружения лица женского пола в бессознательном состоянии. Увы, пострадавшая была мертва. Мы сразу идентифицировали труп – он принадлежит миссис Сабрине Бреннер, двадцати четырех лет.

Господи, какая молоденькая…

При упоминании имени жены Уильям прикрывает рукой лицо, словно только что вспомнил о роли безутешного мужа, человека, чью жизнь трагедия перевернула с ног на голову.

Харрис отрывает глаза от блокнота и, избегая смотреть на Уильяма, продолжает:

– Смерть миссис Бреннер в настоящее время является предметом расследования. Нам требуется вся информация, какую возможно собрать в отеле. Мы намерены добраться до сути.

Он снова принимается читать:

– В этой связи мы намерены поговорить с каждым из вас. Мы не вправе заставлять вас задержаться в отеле, однако будем признательны, если никто на данной стадии не покинет его территорию.

Харрис скользит взглядом по залу и – клянусь, мне не показалось – особо выделяет нас с Габриэлем.

– Позвольте мне быть с вами откровенным, – говорит он, опустив блокнот. – Если все свидетели останутся на месте, это сильно облегчит нам жизнь. Многие из вас, судя по брони, намерены отправиться по домам не ранее чем послезавтра, и мы постараемся действовать максимально оперативно. Отмечу, что нам не слишком понравится, если кто-то все же сейчас уедет из отеля. «Ара» сотрудничает с нами и предоставит всем бесплатное размещение сверх срока – до тех пор, пока мы не добьемся прогресса.

Гости обмениваются взглядами.

То есть… он угрожает?

– Однако, – не умолкает Харрис, – если вы тем не менее решите иначе, мы все равно будем с вами связываться. Администрация сообщила нам ваши адреса и фамилии. Впрочем, нам не хотелось бы беспокоить вас по месту проживания – для правоохранительных органов это дополнительная сложность. Однако если у вас непреодолимые обстоятельства – никуда не денешься.

Он бросает в зал быструю улыбку, и одна из блогерш тянет вверх руку.

– На вопросы мы сейчас отвечать не будем. На этом все.

Мы с Габриэлем бредем к номеру. Решение принято, и обсуждать его бессмысленно. Выбора все равно нет.

Зато есть головная боль.

Мы распаковываем вещи.

Что это, черт возьми, только что было?

Уильям Бреннер в первом ряду.

Его арестовала полиция. Понятно, пошли на риск, задержав потенциального подозреваемого сразу после убийства, и, очевидно, риск не оправдался. Уильям не заговорил, судья не дал ордера.

Так или иначе, Бреннер вернулся.

Я слышала о случаях, когда копы идут на подобную авантюру. Телевизор смотрю и поэтому знаю: нельзя судить человека дважды за одно и то же преступление, а вот задерживать можно неоднократно. Так что у копов еще будет шанс.

Кстати, с обычным человеком такой прием мог сработать, однако Уильям – не обычный человек. Он богат, влиятелен и взбешен, а стало быть, представляет для полиции серьезную проблему.

Возможно, угрожал копам судебным разбирательством. Как знать? Богачи способны придумать кучу причин для иска и предъявить его, когда вздумается.

А с другой стороны – Харрис. Крошечный участок, молодой помощник шерифа, делающий первые шаги в карьере…

Мстительному человеку со связями запугать такого несложно.

Габриэль зевает, сидя на кровати. Рядом валяется полуразобранный рюкзак.

Я сажусь рядом и обнимаю брата за плечи. Эй, не грусти. Разберемся…

Только как тут разберешься? Не люблю давать невыполнимые обещания.

Выуживаю из кармана телефон и забиваю в поисковик имя Уильяма Бреннера. Читаю биографические подробности, и они находят в моей душе смутный отклик: родился в Нью-Йорке, в юности был перспективным бейсболистом, однако травма плеча поставила крест на едва начавшейся карьере.

Дальше – журналистика. Уильям заработал репутацию в городском таблоиде, освещая судебные тяжбы. После смерти отца вступил в наследство и приобрел местную газетенку в Гудзон-Вэлли, а теперь владеет несколькими таблоидами в Трех штатах.

Я быстро пробегаю глазами по списку публикаций и, заметив одно из названий, ощущаю укол в сердце. После того как обнаружили тело Энни, газетенка Бреннера завуалированно, пытаясь не навлечь на себя обвинение в клевете, давала понять, что убийца – Габриэль.

Именно этому бульварному листку мой брат обязан закрепившейся за ним определением – «не внушающий доверия муженек». В подзаголовке содержался вопрос, который можно было воспринять как утверждение: «Не столкнул ли не внушающий доверия муженек жену с моста? Соседи заявляют, будто слышали крики в ночь перед тем, как женщина пропала. Убийство ради страховки? У пары имелись астрономические долги, говорит один из знакомых».

За несколько лет до тех событий та же самая газета прицепила прозвище и к Эмилю. Шизо Свенгали[11]… Образ человека, которому мы поклонялись большую часть жизни, сжался до звонкой клички.

Уильям был владельцем газеты, не главным редактором, однако наверняка читал материалы до публикации. Все же старая школа – пиджак, рубашка поло, страсть к расследованиям. Сложно представить, что он не интересовался содержанием статей.

Узнал ли он нас? Габриэля – вполне возможно, и догадался, с кем он приехал в «Ару».

Отправил ли Уильям сделанное за ужином фото газетчикам? Попросил ли их выяснить мою личность?

– Только решил, что выбрался, – вздыхает Габриэль, – и вот меня затягивает обратно.

Я вздергиваю бровь, оторвавшись от телефона.

Это цитата из моего любимого сериала, хотя изначально она все-таки из третьей части «Крестного отца», на которую ссылается гангстер в первом сезоне. При иных обстоятельствах я улыбнулась бы, однако, видимо, мне не хватает присущего Габриэлю черного юмора.

Я встаю и направляюсь к двери.

– Ты куда?

– Хочу подышать свежим воздухом.

– Посиди во дворике, – советует Габриэль.

– Мне нужно пройтись.

Он собирается меня отговорить, однако я не обращаю внимания на его попытки. Опускаю ручку, щелкает замок, и…

И сталкиваюсь со стоящим на пороге Харрисом.

Ахаю от неожиданности.

– Ой, помощник шерифа?

Он застыл с поднятой рукой – явно готовился постучать.

– Привет, – говорит Харрис.

Голос у него уверенный, поза решительная. Арестовал не того человека не в том месте, однако не позволяет мелкому недоразумению выбить себя из седла.

Габриэль вскакивает, становится рядом со мной, и Харрис протягивает ему руку.

– Я помощник шерифа Харрис.

Габриэль кивает, и они обмениваются рукопожатием.

– Со мной вчера говорила ваша сестра, – объясняет Харрис.

Тон у него довольно язвительный, а дружелюбие явно наигранно.

Я дала ему серьезный повод присмотреться к Уильяму, и вскоре после нашего разговора Харрис уже надел на него наручники. А еще через несколько часов поджал хвост и отпустил Уильяма в отель.

Наверняка дело не только в моих скудных показаниях. Скорее всего, копы имели что-то еще. Да и потом – первым под подозрение всегда попадает супруг. А теперь, если Харрису необходим козел отпущения, если ему надо на ком-то выместить гнев за уязвленное самолюбие и подмоченную репутацию, – я самый подходящий кандидат.

И, очевидно, Харрис подготовился к визиту. Не просто так он назвал меня сестрой Габриэля.

С другой стороны, во всем мире не существует ни единого документа, подтверждающего наши родственные связи. Фамилии у нас разные. И в разговоре с Харрисом я не упоминала, что мы с Габриэлем брат и сестра.

Стало быть, он искал информацию и наткнулся… Интересно, на что? Возможно, на какую-то из статей, опубликованных после гибели Энни, в которой рассказывалось об Эмиле и о нас с Габриэлем. Или к нему в руки попал журнал, выдвигавший всевозможные теории.

– Позволите пройти? – спрашивает Харрис.

Обращается он к Габриэлю, не ко мне. Я открываю рот, однако помощник шерифа не дает сказать ни слова.

– Как я уже говорил, мы намерены опросить всех гостей отеля. Многие уже добровольно изъявили желание с нами пообщаться.

Я пытаюсь встретиться взглядом с Габриэлем. Не смей! Не здесь, не сейчас! Мы не будем разговаривать с копами без адвоката. Может, не будем вообще.

– Что ж, хорошо, – пожимает плечами Габриэль и кладет руку мне на плечо.

Если думает, что успокоил, то ошибается. Не доверяю я больше заложенной в нас в детстве безусловной вере в необходимость уступчивости.

– Я позвоню, когда мы закончим, – говорит Габриэль.

Лишь через несколько лет после смерти Энни я поняла, насколько смелым было его решение трижды посетить участок для разговора с копами без адвоката. Не просто смелым – безрассудным, хотя в то время мы об этом не думали. Габриэлю не следовало так поступать, но тогда ему повезло.

Возможно, из тех трех допросов он вынес неправильный урок. Похоже, в нем появилась опасная, ни на чем не основанная самонадеянность.

Через закрытую дверь слышу голос Габриэля, а может – Харриса. Представляю, как они усаживаются. Один на стул, другой – на край кровати. Помощник шерифа смотрит на Габриэля, пытаясь решить заключенную в его лице загадку, и видит в разноцветных глазах тысячу возможностей.

Двадцать минут. Ровно столько мы решили первый раз провести во внешнем мире.

– Но как мы выберемся? – спросила я.

Габриэль прикрыл рот брошюрой. Мы с ним снова сидели в импровизированном упаковочном цехе, где он и начал когда-то разговор о побеге с территории.

– Просто выйдем, и все.

Я его не поняла. Говорил Габриэль терпеливо, словно и сам когда-то впадал по этому поводу в затруднение, но давно нашел способ.

– Вокруг коммуны нет забора, – наконец объяснил он. – Ни замков, ни засовов. Просто берешь и выходишь.

Оставалось только выбрать подходящий момент, и мы решили дождаться выходных, когда матери устроят большую стирку. Эмиль обычно сидел в своем кабинете или собирал на совещание трех-четырех самых приближенных женщин. В коммуне наступало затишье – прекрасная возможность, которая появлялась каждую субботу.

Мы встретились на следующий день за общими душевыми. В середине дня туда никто не заходил.

Габриэль молча приподнял бровь. Готова?

Я кивнула. Девочки были заняты хозяйственными хлопотами, и я спокойно извлекла из тайника в матрасе украденные у Эмиля деньги.

– Ну, пошли, – шепнул Габриэль.

Мы двинулись вперед. Вот и весь побег – всего лишь следовало немного пройти спокойным шагом. Не надо было ни бежать, ни красться – главное, выглядеть как ни в чем не бывало и вести себя естественно.

Мы пересекли границу мира Эмиля и ступили на короткий отрезок дороги без тротуара. Просто две полосы асфальта и деревья с кустами по обочинам.

Вскоре мы добрались до развилки.

– Саймон сказал повернуть здесь налево, а потом направо, – подал голос Габриэль.

Так мы и сделали.

Тень Эмиля мерещилась за каждым поворотом. Я боялась поднять глаза – вдруг увижу его фигуру? Представляла, как он на нас посмотрит: как на бессовестных предателей. Каждый порыв ветра в лицо навевал мысли о пытающейся вернуть беглецов крепкой руке Эмиля, каждая травинка, щекочущая ногу, – сомкнувшимися на лодыжке карающими пальцами матери.

Интересно, сколько уже прошло времени?

Я была уверена, что наши внутренние часы точно отмерят двадцать минут. В конце концов, мы ведь всегда жили по строгому расписанию. На каждое задание отводился определенный срок: полчаса на упаковку брошюр, сорок минут на уборку в столовой. Но за пределами коммуны время двигалось иначе.

Я часто задышала. Как же понять, когда пройдет двадцать минут? Вдруг мы будем отсутствовать слишком долго? Черт, вдруг мы заблудимся?

– Эй, – как можно более невозмутимо окликнула я Габриэля. – Сколько мы уже с тобой ходим?

Никакой паники у него мой вопрос не вызвал. Он остановился и вытащил что-то из кармана.

Хм, секундомер?

– Где ты его взял?

– У физкультурника, – пожал плечами Габриэль.

Эмиль держал в коммуне секундомеры для занятий спортом, по ним ориентировался и при учебных тревогах. Однажды, объяснял он, к нам могут нагрянуть люди в униформе, и, если такое случится, у каждого из нас будет особое задание. Матерям надлежало уничтожить документы, отцам – убрать в надежное место припасы. Детям всего лишь вменялось в обязанность держать комнаты в чистоте. Мы должны были производить впечатление здоровых и сытых ребят. Нам следовало занять места под боком у матерей – как будто в коммуне идет нормальная семейная жизнь. Будто мы выросли с родителями, выросли в любви.

Естественно, секундомеры воспитанникам брать с собой не разрешалось. Дорогая техника. Их нужно было сдавать после занятий – аккуратно укладывать в специальную картонную коробочку.

– Ты спер секундомер?

Габриэль игриво цокнул языком и двинулся дальше, ускорив шаг. Мне пришлось бежать за ним трусцой.

– Может, у тебя имелись другие идеи? – насмешливо спросил он.

Что ж, понятно: Габриэль пошел на риск ради нас обоих, а я пыталась его упрекнуть.

– Похоже, пришли, – вдруг заявил он.

Перед нами появилось нечто ранее невиданное: центр маленького городка. Вокруг возвышались здания, для которых в нашем языке не было подходящих слов. Кофейня, минимаркет, библиотека, кондитерская.

Мы остановились на тротуаре – двое детей в серых (когда-то кремовых) застиранных рубашках, с выцветшими браслетами Эмиля на запястьях.

Кофейня оказалась совсем маленькой: выпечка в витрине, черно-белая плитка на полу, столик с двумя стульями. Единственная посетительница, высокая черноволосая женщина с зеленой кожаной сумочкой на плече, взяла с прилавка бумажный стаканчик с кофе. Она открыла дверь, и нам в нос ударил аромат кофейных зерен и чего-то сладкого – такой же висел в коммуне, когда матери занимались выпечкой, – и еще множество других незнакомых, но приятных запахов.

Вокруг жил своей жизнью внешний мир.

Нам хотелось его исследовать, но мы понятия не имели, с чего начать. Все тут было внове – и деревья, и улицы, и листва, и газоны. Никто здесь не знал об Эмиле – а может, обитатели города просто не желали иметь с ним ничего общего.

Так или иначе, для нас эти люди были инопланетянами.

– Что теперь будем делать? – растерянно спросила я.

Габриэль снова достал секундомер.

– Теперь будем возвращаться, – хмыкнул он.

Другой мир был прямо перед нами – и в то же время страшно далеко. Вспышкой мелькнули новые возможности, зеленая листва и иное небо – синее, необъятное. Несколько глотков чужого воздуха, от которого кружится голова, несколько минут плечом к плечу на тротуаре перед кофейней… Минуты блаженного забытья и нарушения величайшего табу.

– Пошли, – подтолкнул меня Габриэль, сунув секундомер в карман.

– Сколько времени у нас осталось?

– Без разницы, пойдем.

Он взял меня за руку и дернул вперед.

– Габриэль, скажи!

Он лишь ускорил шаг.

– Погоди!

Я припустила за ним. Ясно дело, мы задержались – слишком долго искали центр города и провели несколько лишних минут перед витриной кофейни.

Я бежала так быстро, что уже не чувствовала ног. В груди горело, но я упорно размахивала руками, толкая свое тело к коммуне. Ступни стали тяжелыми, словно камни, икры сводило.

Как только мир Эмиля показался в зоне видимости, Габриэль пошел медленнее.

– Успели? – задыхаясь, спросила я.

Он глянул на секундомер, расслабился и шумно выдохнул.

– У нас еще одна минута.

Мы вернулись – двое детей, за которыми гнался страх, два волчонка, сбежавшие от стаи.

Каждый день на рассвете я приходила в кабинет Эмиля и мы садились за его стол, достаточно большой, чтобы за ним свободно поместились два человека.

Золотое, теплое, светлое время. Священное время.

В кабинете меня всегда ждала работа.

Ничего особенно сложного, однако она требовала пристального внимания. Распечатать документы, разложить брошюры по стопкам. Порой Эмиль вытаскивал из полок книги и заставлял меня зачитывать вслух некоторые абзацы. Через пару недель попросил проверить за ним рукопись.

– Вы предлагаете, чтобы я вычитала… за вами?

– Да. И мне хотелось бы знать, что ты думаешь.

Еще никого и никогда не интересовали мои мысли.

Я напряглась, обнаружив первую опечатку. Рассказывать Эмилю о допущенных им ошибках – занятие не из приятных. Возможно, это новый тест? Вдруг надо притвориться, что не заметила неточность?

С другой стороны, у Эмиля явно была определенная цель. Наверное, он желал понять, готова ли я говорить с ним откровенно.

– Вот, – пробормотала я, указывая на лишнюю «н» в слове «планета». – Это ведь неправильно?

Эмиль бросил взгляд на страницу через мое плечо и нахмурился.

Так и знала…

– Цепкий у тебя глаз, – похвалил он. – Спасибо!

Я растрогалась – как любезен этот могущественный человек!

На следующий день Эмиль положил передо мной папку.

– Открой ее.

Страницы пестрели цифрами и таблицами.

– Бухгалтерский учет, – пояснил он. – Можешь скрыжить цифры?

Я ответила утвердительно, хотя на тот момент не понимала, что значит «скрыжить».

Впрочем, разобралась довольно быстро. Цифры сами вели меня в нужном направлении. Задача оказалась несложной. В каждой строке или столбце следовало выполнить определенное действие – обычно сложение или вычитание – и убедиться, что итог верный. Если итог не шел, я приклеивала в этом месте липкую бумажку (флажок, как ее называл Эмиль) и предлагала свой вариант.

Сверка бухгалтерских данных стала моим любимым заданием. Цифрам не было никакого дела до сложных моральных проблем, они не ждали от тебя рефлексий или самоконтроля. Они либо верны, либо нет. Предельно ясный процесс – с таким я раньше не сталкивалась.

Пока мы работали – какое наслаждение говорить «мы»! – Эмиль не умолкал ни на минуту. Рассказывал о своих поездках, о людях, с которыми встречался, о своем понимании человеческого разума.

Многого от аудитории из единственного человека он не требовал – просто сидеть и слушать. Иногда кивать. Он – солнце, я – подсолнух.

– Посмотри-ка сюда, – говорил Эмиль, вытаскивал книгу и находил в ней определенную страницу.

Порой он впадал в необычное возбуждение и тогда не дозволял мне читать – делал это сам. Откашлявшись, зачитывал предложение за предложением. Протягивая руку к книжной полке, другую клал мне на плечо.

Эмиль не был ни мистиком, ни целителем – никогда не претендовал на то, что в его руках заключена особая сила.

Зато ее чувствовала я – от него словно исходили разряды. Он обладал совершенно сверхъестественными способностями.

Каждое утро мы трудились до завтрака. «Пойдем в столовую», – предлагал он, и мы вместе выходили из кабинета.

Народ все подмечал.

Я внезапно стала особенной. На занятиях всегда находилось удобное место, к которому меня вежливо пропускали. Даже матери на какое-то время перестали изводить придирками. Никто больше мною не командовал – мол, работай усерднее, шевелись, держи спину прямо.

Я отвыкла их побаиваться.

Конечно, мне завидовали. Девочки шептались в темных углах спальни. Она считает себя не такой, как все… Однажды ночью у меня украли ветхое одеяло, и все клялись, что понятия не имеют, куда оно делось. Когда рядом не было взрослых, и даже при них, мне могли исподтишка дать подножку. Кто-то поставил на моем свитере кляксу синими чернилами.

Предводительницей недоброжелателей стала Эдвина. В ее глазах горел огонь веры – куда более жаркий, чем у всех остальных. Она вылезала из кожи вон, однако Эмиль выбрал меня. Не ее.

Меня…

В душе Эдвины царила тьма. Ходила она, втянув голову в плечи, тяжелым твердым шагом. В девятнадцать лет особой перспективы у нее уже не было, и моего положения она добиться вряд ли смогла бы. Еще несколько годков – и станет одной из бесчисленных матерей коммуны.

Когда-то я завидовала вере Эдвины, которая пронизывала каждую частичку ее тела, придавая ей гордую осанку, уверенный взгляд и заставляя высоко держать голову.

Теперь я ее жалела.

Я плевать хотела на эти мелкие дрязги. Свойство ограниченной территории… Впервые в жизни у меня появилось нечто, чему можно было завидовать.

Зависть девчонок служила мне короной, ношей, достойной маленького солдата Эмиля.

Некоторое время Эмиль помалкивал о пропавших деньгах. Ничего не говорил ни мне, ни, насколько я знала, кому-то еще.

Однажды вечером, через несколько недель после начала наших с ним утренних занятий, я шла за Эдвиной и ее подружками из душевых к спальному корпусу, и вдруг тишину нарушил страшный шум, вспугнувший девочек, словно стадо оленей.

Эмиль держал за руку одну из матерей. Ворот ее платья был расстегнут, обнажая плечо.

– Это не я! – кричала мать.

– Не лги!

Эмиль дернул ее за руку.

– Ты совершила кражу, – твердо сказал он. – Поверить не могу…

Мать тихонько заскулила, и Эмиль заглянул ей в глаза.

– Что ты собиралась делать с деньгами? Неужели надеялась выйти сухой из воды?

– Это не я… – сквозь слезы повторила мать. – Клянусь! Не знаю, куда они делись, понятия не имею!

Эмиль покачал головой и, уныло опустив плечи, словно разочаровался во всем мире, перешел практически на шепот, хотя каждое его слово ранило, как острый нож.

– Ты мне отвратительна… – выплюнул он матери в лицо.

Итак, мать была наказана за мой проступок.

Наши с ней глаза встретились.

Мои голые ноги овевал вечерний ветерок, в груди бушевала зимняя буря, а мозг покрылся ледяной коркой. В тот момент я ощутила себя не девочкой, а обрушившимся на коммуну стихийным бедствием.

Эмиль проследил за взглядом матери и впился глазами в нашу группу девочек в ночных рубашках, с распущенными волосами и каплями воды на щеках после умывания.

Я вспыхнула, когда Эмиль явно выделил меня из кучки.

Затем он прищурился и выпрямился. Извиняться за бурную сцену не стал – все же ситуация была сложной, а мы – малолетними воспитанницами.

На следующий день наказанная мать появилась на завтраке. Как села, так ни разу и не подняла головы от подноса, лишь вяло подносила ложку с кашей к пересохшим губам. Фиолетовые синяки на ее руке – в месте, которое сжимали пальцы Эмиля, – я заметила уже потом, когда мать встала из-за стола.

В сумеречном утреннем свете ее кожа казалась тонкой и морщинистой, словно смятая папиросная бумага. Правый глаз заплыл, а под бровью расцвел яркий кровоподтек.

Эмиль не просил нас хранить молчание о том случае. Не было необходимости.

Что бы мы ни видели, мы так и так не стали бы болтать об этом. Даже думать не захотели бы.

Ни в одном из знакомых мне миров я не позволила бы Габриэлю бесконтрольно общаться с Харрисом, а потому обошла наше бунгало и остановилась перед внутренним двориком.

Жаль, раздвижная дверь не приоткрыта – тогда я услышала бы разговор в номере четко. Я сама ее и закрыла вечером. Такие вещи всегда контролирую. Всегда. Даже задернула до упора плотные темные шторы.

Стало быть, ни Габриэль, ни Харрис меня не увидят, если никому из них не придет в голову отодвинуть занавески. И я их не увижу, зато разберу каждое слово, если приникну вплотную к двери.

На всякий случай выжидаю минуту.

Штор никто не касается, и я на цыпочках пробираюсь во дворик. Подхожу к двери и осторожно приставляю к ней ладони, сложив рупором. Медленно наклонившись, прижимаюсь ухом к своему импровизированному подслушивающему устройству.

Так. До меня доносится голос Габриэля – приглушенный, но вполне внятный.

– Чем могу вам помочь?

– Если не сложно, вспомните, где вы были позапрошлой ночью.

Насколько я слышу, помощник шерифа говорит небрежно, почти беспечно.

– Конечно, в номере, – отвечает Габриэль.

Харрис спрашивает, кто может это подтвердить, и Габриэль называет мое имя. То есть конкретно – Фрида Нильсен. Не «сестра», не «подруга».

Умница. Что ж, раз так, может, он и справится.

– Чем вы занимались в тот вечер?

– Ну… – задумывается Габриэль, – сходили на ужин, а потом легли спать.

– Не видели ли вы во время ужина миссис Бреннер?

– Да, она была в ресторане.

Конечно. Помню, как Сабрина, еще живая и как всегда прекрасная, обмакивает в хумус кусочек хлебной лепешки, потом вытирает уголок рта быстрым движением большого пальца, сверкнув акриловым ноготком в полутемном зале.

– Не заметили ничего необычного?

Я стою, прильнув к раздвижной двери. Беспощадное солнце висит над отелем, и моя рубашка намокает от пота. Вокруг, куда ни брось взгляд, ослепительная белизна.

В номере наступает молчание. Представляю, как Габриэль смотрит в потолок, покусывая губы, – всегда так делает, пытаясь сосредоточиться.

– Пожалуй, да, – наконец говорит он. – Бреннеры поели очень быстро. По-моему, ограничились одними закусками. Все еще ужинали, а они уже ушли.

– Не знаете почему?

– Понятия не имею.

– Не теряли ли вы из вида мисс Нильсен в течение вечера? – продолжает Харрис.

Габриэль отвечает четко и быстро:

– Ни на минуту.

Вспотевшая рука едва не соскальзывает со стекла, и я напрягаю все мышцы, чтобы не потерять равновесие.

В голове мелькают картинки вечера перед гибелью Сабрины. Габриэль точно поднялся из-за стола между закусками и основным блюдом, сказал, что сходит в номер за свитером. Его не было несколько минут, и я сидела в одиночестве, потягивая настоянную на ромашке воду.

Вскоре он появился, держа в руке кремовый свитер тонкой вязки, которого я у него раньше не видела, и поинтересовался, не пропустил ли чего важного. Вполне обычная, ничего не значащая сценка. В отеле было полно народа, и из-за отлучки Габриэля основное блюдо нам подали с задержкой на пятнадцать минут.

Сказал, что пойдет за свитером, и пришел со свитером в руках.

Почему он умолчал об этом факте?

Забыл?

Может, просто перепутал дни?

Или… или у него паническая атака. С Энни ведь все начиналось точно так же: полиция нашла труп женщины, полиция принялась задавать вопросы. Тут и самый уверенный в себе человек заволнуется. У Габриэля пробудились тяжелые воспоминания – будто разошлись швы, стягивающие края раны.

– В какое время вы легли? – интересуется Харрис.

– Незадолго до полуночи.

– Ничего странного не слышали?

– До утра, когда на территории раздались крики, – нет.

Не совсем точно. Габриэль слышал, как ссорились Сабрина с Уильямом, сам мне говорил. Но если упомянуть этот факт, пришлось бы рассказать Харрису, что он, потеряв меня, вышел из номера. Очевидно, Габриэль не готов выкладывать все без исключения.

– Спасибо, что не отказались помочь, – произносит Харрис.

– Не за что, – отвечает Габриэль.

Голоса становятся тише. Видимо, помощник шерифа идет к выходу, на ходу убирая блокнот. Скорее всего, Габриэль его провожает. Берется за ручку двери, готовясь выпустить гостя, и…

– Последний вопрос, – вдруг останавливается Харрис, и тон его неуловимо меняется. – Случалось ли вам общаться с Сабриной Бреннер? Я имею в виду здесь, в отеле.

Габриэль берет небольшую паузу, затем качает головой.

– Нет. По-моему, я ни разу с ней не разговаривал.

– Ни разу? Даже парой слов не перекинулись?

– Ни разу.

Неужели?

Я вот кое-что припоминаю.

Габриэль с Сабриной общались в первый же наш день в «Аре». Тогда я не придала этому значения, и воспоминание всплыло, когда его спровоцировало отрицание Габриэля.

Мы тогда пошли в бассейн. Только что зарегистрировались и обдумывали, как будем проводить время. Я забыла в номере книгу, Габриэль – панаму, и я предложила сбегать принести, однако он сказал, что пойдет со мной.

По пути мне на телефон пришло сообщение. Я остановилась глянуть на экран и отстала буквально на несколько футов.

Когда подняла глаза, Габриэль болтал с Сабриной.

Случайно на нее наткнулся, или она в него врезалась. Так или иначе, Сабрина улыбалась – мол, ничего страшного, или – простите, это я виновата.

Он улыбнулся в ответ. Вокруг его глаз собрались милые морщинки, и все лицо осветилось – это я четко разглядела.

Много лет не видела у него такой улыбки. С тех пор, как не стало Энни.

«Извините», – произнесла Сабрина, коснувшись его руки.

Габриэль накрыл ее кисть ладонью.

«Нет, – возразил он, – по-моему, это я на вас налетел».

А потом… Может, мне померещилось? Я вновь прокручиваю в голове ту сцену, и она встает передо мной, словно фотография хорошего качества.

Габриэль нежно сжал пальчики Сабрины.

И она не отпрянула, не выдернула руку.

Они встретились взглядами. Ее ладонь по-прежнему лежала на предплечье Габриэля. Вроде бы ничего такого, однако жест показался мне весьма интимным.

Наконец Габриэль разжал пальцы, и она медленно опустила руку.

Конечно, пустяки. Подумаешь, двое взрослых людей столкнулись друг с другом, потом извинились. Тем не менее для меня та встреча имеет значение. Габриэль общался с Сабриной Бреннер. Как минимум обменялся с ней парой слов.

– Хорошо, – пожимает плечами Харрис.

Я слышу, как открывается дверь. Помощник шерифа прощается, и теперь я слышу его голос не сквозь стекло, а с обратной стороны бунгало.

– Значит, у вас двадцать девятый…

Я мысленно вижу, как он указывает пальцем на номер домика.

– Двадцать девятый, – подтверждает Габриэль.

– Вот и отлично, – бодро говорит Харрис. – Вы меня еще не раз увидите в отеле. Если потребуется – я знаю, где вас искать.

Постепенно мы отрегулировали систему вылазок. Как только мир Эмиля оставался позади, переходили на бег. Я научила Габриэля находить касательную, проходящую через изгибы дороги, и таким образом выбирать наиболее быстрый маршрут.

Перед каждым выходом я доставала из тайника в матрасе деньги Эмиля, а по возвращении укладывала их обратно. Не брала только купюру с отпечатком губ – та всегда оставалась на месте.

Наши двадцать минут вскоре превратились в полчаса. В первый же день, когда вылазка продлилась дольше обычного, мы нашли аптеку в паре переулков от главной улицы. Она ошеломила нас взрывом ярких цветов и россыпью названий на коробочках – настоящая сокровищница, хранящая доселе незнакомые нам товары. Мы впервые поняли, что такое кондиционер, когда искусственный холодок пробрался под наши воротники.

Я присмотрелась к полке с табличкой «Болеутоляющие». Минут десять мы с Габриэлем провели, пытаясь расшифровать назначение лекарств и их дозировки.

– Чем могу вам помочь?

Рядом с нами возник фармацевт – Макс, как следовало из надписи на его бейджике. Много позже я поняла: он недоумевал, с чего это двое ребят решили украсть упаковку ибупрофена и почему до сих пор не выскочили с ней из аптеки.

– Да нет, мы… – начал Габриэль, однако я его перебила.

– Он страдает от головных болей.

– Понятно, – медленно проговорил Макс. – Какого рода боли?

Габриэль пожал плечами, и я ответила за него:

– Очень сильные.

Рассказала, как он едва не потерял сознание, как его вырвало. Добавила, вспомнив слова Габриэля:

– Как будто бьют по макушке раскаленным молотком.

– Лекарства от мигрени – только по рецепту, – покачал головой Макс.

Я понятия не имела, о чем он говорит.

– Если нет рецепта, можно попробовать вот это. Принимайте, как только почувствуете первые симптомы.

Макс протянул нам флакон с ярко-красными пилюлями, но тут же отдернул руку.

– Вы… вы ведь не из секты?

Эмиль предупреждал нас, что у людей может быть отрицательная реакция. Таких людей следует избегать. Но, заверил он, мы никогда не столкнемся ни с чем подобным, пока находимся в его мире.

Похоже, Макс был как раз из тех, кто смотрел на коммуну косо. Зато он предлагал нам лекарство.

– Нет-нет, – покраснев, бойко ответила я.

Макс некоторое время нас изучал, затем пожал плечами.

– Ну и отлично. Я слышал, парень, который руководит сектой, – настоящий придурок.

Габриэль приготовился возразить.

– Полный придурок, – опередила его я и постаралась навсегда выбросить из головы оскорбительное словечко.

Макс вручил мне флакон, и я двинулась к кассе, стараясь не перейти на бег. Сидящая там женщина назвала цену – двенадцать долларов девяносто шесть центов, и я вытащила из кармана десятку, а за ней – три банкноты по одному доллару.

Женщина небрежно приняла деньги, отсчитала сдачу и пересыпала ее мне в ладонь.

– Пока, – улыбнулась она.

– Пока, – дружно ответили мы.

Габриэль вышел вслед за мной на улицу и положил руку на плечо, однако я сбросила ее и отвернулась.

– Эй! – возмутился он, и я попыталась впихнуть ему бумажный пакет.

– Просто возьми таблетки и пойдем отсюда.

Он убрал руки, и мне пришлось самой нести контрабанду.

Некоторое время мы шли молча, потом Габриэль подал голос:

– Этот парень порет какую-то чушь… Как можно разговаривать с такими тупицами?

Я понимала, что он делает: пытается переписать историю, прикидывается, будто я ничего такого в аптеке не сказала. Создает мир, в котором я не отозвалась об Эмиле как о полном придурке.

– Да, самый глупый парень на свете, – поддакнула я.

Габриэль захихикал, а я поступила как обычно, когда слышала его смех, – присоединилась.

Ужасно нуждалась в нем в эту секунду, так, что даже стало страшно.

Вытащив флакон из пакета, я переложила его в карман. Пилюли брякали на ходу, и на границе мира Эмиля я сжала флакон в кулаке. Бряканье прекратилось.

В кармане жужжит телефон.

Я все.

Габриэль, как и обещал, прислал сообщение, дав понять, что допрос закончился.

Я осторожно выхожу из дворика.

Вернувшись в номер, застаю Габриэля у стола листающим книгу. Он не читает, просто бездумно переворачивает страницы. Мы не из тех, кто постоянно сидит в телефоне, – это одна из многих дурных привычек, которыми мы так и не обзавелись, поэтому Габриэль, желая успокоиться, обычно берется за книгу.

Услышав, как я вхожу, он поднимает взгляд.

– Как все прошло? – интересуюсь я.

Ожидала, что он скорчит гримасу: мол, все шло отлично, пока я не дал маху.

Подобная реакция заставила бы меня понять, почему он солгал. Признайся – и мы вместе найдем решение. Так было всегда.

– Прошло хорошо, – отвечает он.

Ну же, давай…

Я могла бы настоять на обсуждении. Достаточно сказать, что подслушивала. Почему ты не рассказал Харрису, как столкнулся с Сабриной? Почему умолчал о том случае, когда выходил за свитером?

В мире Эмиля мы всегда общались откровенно. Наши мысли были открыты друг для друга, запретных тем не существовало.

Разве не так?

Ну, почти.

В душе Габриэля имелось место, куда он никого не пускал, даже меня. Иной раз во время наших повседневных занятий его забирала мать, и он возвращался притихший, потупив глаза и опустив плечи. Порой таким же приходил с урока. Спустя годы я задала вопрос – почему?

– Помнишь, в детстве ты иногда вел себя… странно?

– Странно? – переспросил Габриэль.

– Ну да, причем это случалось неожиданно. Ты вдруг становился неразговорчивым. Что с тобой происходило?

Габриэль нахмурился. Мы с ним сидели в «Макдоналдсе», перекусывая чизбургерами с жареной картошкой. Несколько месяцев после побега из коммуны, еще до встречи с Энни, мы тратили скромные сбережения и время на те вещи, которые Эмиль хранил от нас в тайне. Фастфуд, мясо, конфеты, кино – когда мы могли себе позволить купить билеты. Музыка, когда концерты давали бесплатно.

– Просто попадал в неприятности, – ответил Габриэль.

– О чем ты?

Он щелкнул языком.

– А ты о чем подумала? Мы вечно во что-нибудь встревали. Кроме неприятностей, с нами в коммуне больше ничего и не происходило.

Я задумчиво жевала картошку. В общем-то понятно. Эмиль провоцировал для нас неприятные ситуации – считал, что они сделают воспитанников духовно чище.

Большинство принимало такую тактику. Но Габриэль, как я осознала в «Макдоналдсе», каждое утро просыпался с желанием быть идеальным. Каждый раз давал себе обещание – сегодня тот самый день, когда я дотяну до вечера, не совершив ничего достойного порицания.

Вот чего он всегда хотел – быть безупречным, чистым.

Когда ему это не удавалось, уходил в себя.

Я пыталась вывести его из подавленного состояния. Отпускала шутки, подбрасывала интересные темы для разговора… Тщетно.

Со временем я поняла: ничего не поделаешь. Остается только ждать, когда вернется настоящий Габриэль.

Его разум чем-то напоминал фокусы Гудини: если будешь слишком рьяно вырываться из пут, ничего не добьешься. Надо просто расслабиться, и узлы развяжутся сами собой.

– Сегодня намечается групповой туристический поход.

– Что-что?

Габриэль отложил книгу и сидит, изучая буклет с фотографией «Ары» на обложке. Подняв его, указывает на одну из страничек.

– Турпоход с гидом – каждую субботу в десять тридцать.

Я смотрю на экран телефона. У нас в запасе двадцать минут.

Турпоход, серьезно?

С другой стороны, чем еще заняться?

Но… я не могу уйти.

И не могу оставаться в отеле, зная, что здесь шляется Уильям Бреннер.

А еще десять минут назад не хотела сидеть в номере с Габриэлем.

– Сейчас, только надену шорты, – отвечаю я.

Мы расширили зону вылазок, продолжая исследовать внешний мир.

В один жаркий августовский день мы бродили по городку в поисках воды, изнемогая от жажды, – во время готовки одна из матерей случайно уронила солонку в рагу из овощей.

– Черт, как хочется пить… – пожаловался Габриэль уже в третий раз с тех пор, как мы вышли на Мэйн-стрит.

Завернув за угол, мы встали у заведения с названием, которого в нашем языке не существовало. Спортивный бар, место невероятных чудес. За окнами мерцали экраны телевизоров: там шли трансляции неведомых для нас спортивных состязаний.

– Давай зайдем и попросим, – предложила я и потянула Габриэля за собой, пока он не успел запротестовать.

Внутри было сумрачно и прохладно. Высокие деревянные столики, барные стулья. И пусто – только за стойкой стояла одинокая девушка.

– Привет, – вопросительно протянула она.

Интересно, какое впечатление произвели на нее двое тощих подростков в странной одежде ручного пошива? Грязные колени, устремленные в вечность глаза, гордо выпрямленные спины религиозных фанатиков…

– П-привет, – нерешительно поздоровалась я.

Хотела сглотнуть ком в горле, но во рту пересохло.

– Нельзя ли… – Я откашлялась. – Нельзя ли попросить у вас два стакана воды?

Девушка склонила голову к плечу. Я ждала, что сейчас она начнет нас расспрашивать, как Макс. Вы, часом, не из секты?

Она лишь пожала плечами.

– Конечно, можно.

Я подошла к стойке, и Габриэль последовал за мной. Девушка тем временем налила воды.

– Вот, пожалуйста.

Стаканы стояли на стойке, и по их стенкам на лакированное деревянное покрытие скатывались, словно слезы, прозрачные капли. Мы почему-то оробели.

С Максом в аптеке было проще. Сделка и сделка. Здесь же мы столкнулись с добротой. Попросили помощи и получили ее от постороннего человека, не от Эмиля.

Девушка приподняла брови и улыбнулась.

– Ну, пейте.

Мы схватили стаканы. Пили не отрываясь, затем одновременно поставили их на стойку.

– Я Джоан, – представилась девушка.

Мы назвали наши имена.

– Заходите в любое время, – сказала она. – Мы работаем каждый день. Я обычно на месте, а если нет – предупрежу моего приятеля, Скотта. Он о вас позаботится.

Спустя годы мне пришло в голову: Джоан с первого взгляда поняла, откуда мы. Люди в городке были прекрасно осведомлены о секте, знали и о матерях в длинных платьях, и о детях в грязной одежде, со свисающими с запястий браслетами ручной работы. Кое-кто даже сталкивался с Эмилем и его приближенными.

Те, кто вставал на пути Эмиля, потом многие годы подвергались преследованиям. О них распускали грязные слухи, им посылали письма с требованием держаться подальше, против них подавали судебные иски. Эмиль обрушивал на головы противников горы бумаг, и несколько местных жителей уже обанкротились, пытаясь покрыть судебные издержки.

Однако Джоан на нас не нападала и никаких объяснений не требовала.

Она не боялась помочь.

Мы вернулись к ней через неделю, а потом стали приходить каждые выходные.

Джоан впервые дала нам попробовать газировку – «Спрайт» со вкусом лимона, а однажды поставила на стол тарелку с желтыми треугольниками, покрытыми пастой из авокадо с сыром и нарезанными кубиками помидорами.

– Когда-нибудь ели начос?

Я покачала головой, а Габриэль откинулся на стуле, не торопясь приступать к еде.

– Мы не сможем заплатить, – уныло произнес он.

Джоан лишь улыбнулась. Нам она казалась немолодой женщиной, однако теперь я понимаю, что ей вряд ли было больше двадцати трех.

– За счет заведения.

Каждый кусочек еды, каждый глоток газировки становились для нас одновременно раем и адом. Сперва испытываешь мимолетное наслаждение, а затем тебя накрывает чувство вины.

Как-то раз, ткнув пальцем в сторону висящего над стойкой бара телевизора, Джоан сообщила, что они тут все болеют за команду «Янкиз», и принялась объяснять нам правила бейсбола. Втолковывала долго, однако мы были безнадежны.

– Наверное, это как с иностранными языками, – предположила она. – Чем старше становишься, тем труднее учить.

Прощаясь, Джоан периодически пыталась нам что-нибудь навязать – то одежду, то еду.

– Я знаю, – вздыхала она, – что вам нельзя ничего с собой приносить. И все равно не могу удержаться.

Годы спустя я случайно встретила имя Джоан в заметке одной онлайн-газеты. Ей было чуть за тридцать, когда она переехала в другой маленький городок в районе Гудзон-Вэлли. Днем работала там в минимаркете, а по вечерам играла в группе, перепевающей песни «Роллинг Стоунз». Судя по информации газетчиков, она стала одой из жертв недавно задержанного местного серийного убийцы.

В некрологе упоминалась любовь Джоан к музыке, добросовестное отношение к работе и щедрость. Жаль, я не могла ничего добавить к написанному. Обязательно сказала бы, что много лет назад Джоан дала двум детям первые уроки доброты.

Ненавязчиво наливая каждый раз стакан газировки, она позволила нам понять, что внешний мир не страшен, что в нем нас ждут чудеса.

С участниками похода мы встречаемся в холле.

– Выступаем без промедления, – предлагает наш проводник, молодой долговязый парень в соломенной шляпе. Голос у него мягкий, добродушный. – Не нужно давать солнцу лишних шансов, оно и так свое возьмет.

Мы с Габриэлем прихватили по бутылке воды из мини-бара – подготовились к суровой жаре.

Гид, представившийся Итаном, ведет нас к выходу с территории отеля. Мы идем за ним по пустынной равнине, окружающей «Ару». Пыль, заросли кустарника, вдали – горы.

В нашей команде Фабио и Ласло, блогерши и актер. Здесь же отец семейства, оставивший жену и детей у бассейна.

– Однажды все это автоматизируют, – говорит он Итану по пути к горам.

– Что автоматизируют? Походы?

– Ну, не саму практическую часть, но функцию проводника точно. Что тут нужно? Выбрать верное направление, и алгоритм укажет самый короткий путь. Если в процессе попадаешь в беду, телефон сам наберет номер службы спасения. Так будет гораздо эффективнее.

Господи, когда он заткнется…

Пекло такое, что мысли плавятся. Я сосредоточиваюсь на гипнотическом ритме шагов нашей команды. Левой-правой, левой-правой… По спине течет пот, мышцы икр напрягаются – мы взбираемся на холм.

– Кстати, речь не только о походах, – продолжает этот тип, когда мы выходим на основную туристическую тропу. – От автоматизации выиграют многие процессы. Даже, – оглядывается он на отель, – даже расследования убийств. Представьте, на что способен искусственный интеллект, если ввести улики в компьютер! Он выдаст вам все возможные гипотезы, расставив их по степени вероятности. А насколько оптимальнее станет судебная система?

Пожалуй, надо держаться от него подальше, да и от всей группы. Невозможно думать, когда вокруг столько народа.

Не пора ли проведать моего питомца? Ничего из еды я с собой не взяла, зато есть вода. Во всяком случае, не придется слушать этого умника, рассказывающего Итану, как будет здорово, если роботы через несколько лет отнимут у него работу.

– Что ты задумала? – оборачивается Габриэль, когда я останавливаюсь в зарослях полыни в нескольких футах от основной группы.

– Мне просто…

За спиной Габриэля раздается шорох. Ага, койот! Нашел меня, не дожидаясь, когда я пущусь на поиски. Наблюдает за нами из укрытия.

– Мне нужно немного передохнуть, – объясняю я.

– Давай я побуду с тобой.

Койот, будто поняв его слова, замирает, подняв уши, однако Габриэль его не видит, а я не хочу раскрывать свою тайну.

– Да нет, иди. Я догоню.

Он вздыхает.

– Смотри не заблудись.

– Не волнуйся.

– Я серьезно, Фрида.

– Знаю.

Да, бывает, что люди погибают во время походов, и подобные случаи не так уж редки.

Наконец Габриэль уходит, и койот тут же сворачивает от тропы в сторону своего логова. Я следую за ним. Оглянувшись, группы уже не вижу. Вот и отлично.

Животное останавливается у невысокого холмика, у подножия которого устроило себе убежище. Я держусь футах в десяти. Койот обнюхивает сухой куст, фыркает и издает резкое тявканье.

Я напрягаюсь: без всяких слов понятно – он чего-то от меня хочет.

Интересно…

Мой маленький друг прекрасно знает, что я – источник воды и пищи. Мы встретились на туристической тропе, но он не стал ждать, когда я выложу традиционные крекеры, – зачем-то повел к своему логову.

Стоп… Наверняка это самка и у нее в норе щенки. Кормить их как следует возможности нет – рана не позволяет. Вот почему она вела меня сюда.

– Ах ты…

Хлопаю по карманам, словно там по волшебству вдруг появилась какая-то еда.

– Еще вернусь, – обещаю я койоту. Докатилась, разговариваю с дикими животными. – Я… я что-нибудь придумаю.

Прежде чем развернуться обратно, наклоняюсь, пытаясь разглядеть логово – подтвердится ли теория насчет щенков?

Из-под маленького сухого кустика в глаза бьет солнечный зайчик, и я невольно зажмуриваюсь.

Там лежит нечто черное, блестящее, чему совсем не место в пустыне. Не органика – явно изделие, созданное человеком.

Телефон!

Ее телефон…

Не узнать невозможно – черный металлический корпус, пластмассовый футляр, грязный и обшарпанный. Ошибки нет: вот белые ушки, усики, маленькое красное платье. Увидев телефон первый раз, я решила, что Сабрина Бреннер, пожалуй, единственный взрослый человек на земле, способный надеть на телефон чехол с изображением «Хэлло Китти»[12].

Черт, это точно ее телефон…

Наверняка копы его обыскались.

Заметил ли Уильям, что аппарат жены пропал?

Может, сам и зашвырнул его подальше в пустыню? Должно быть, рассчитывал, что он исчезнет там навсегда, как иголка в стоге сена, – как-никак, пустыня занимает три тысячи квадратных километров.

Телефон Сабрины…

Там может быть куча полезной информации; вероятно, муж не хотел бы, чтобы она стала достоянием полиции. Просто голова кругом – вдруг в мобильнике есть доказательства физического и морального насилия Уильяма по отношению к жене? Аудиозаписи, например, или даже видео. Звонки адвокату по бракоразводным делам. Допустим, Сабрина собиралась расстаться с супругом, а он об этом узнал…

Надо выяснить, почему телефон выбросили.

Ладно, все по порядку. Во-первых, не дотрагиваться до улики голой рукой – там наверняка есть отпечатки пальцев. Их стирать нельзя, и свои оставлять не нужно.

Я медленно наклоняюсь и развязываю левую кроссовку. Снимаю носок, вновь обуваюсь, теперь уже на босу ногу.

Носок натягиваю на руку – не идеально, но хоть что-то – и делаю пару осторожных шагов к логову. Койот скалит зубы, и шерсть у него на загривке поднимается дыбом – ясно, не доверяет, в норе-то щенки. Ни одно дикое животное человека к своим детенышам не подпустит.

Рискнуть ради телефона? Койот может оказаться бешеным.

А куда деваться…

Я поднимаю руки в умиротворяющем жесте, однако койот волнуется еще больше и издает отрывистое тявканье.

Я продвигаюсь вперед – других вариантов нет. До находки каких-то пять шагов, и койот идет мне наперерез. В четырех шагах он подходит вплотную, а когда остается всего три шага – его морда касается моей лодыжки.

Телефон уже на расстоянии вытянутой руки. Я опускаюсь на колено и сжимаю в пальцах раскаленный металлический корпус. Черт, какой горячий! Неудивительно, столько пролежал на солнце, тут и металл может расплавиться. Не пришел ли он в негодность? Там, внутри, секреты убитой женщины…

Я вскакиваю и бегу к группе. То есть пытаюсь бежать – на левой ноге повис койот, впившись зубами в кроссовку. Пробую его стряхнуть, однако он лишь сильнее сжимает челюсти. Я ожидала чего угодно – укуса, острой боли, рваной раны, а тут пятка словно попала в тиски.

Взвизгнув, я дергаюсь вперед и падаю лицом в землю.

Вот черт!..

Теперь у меня ободраны локти, зато койот ослабляет хватку. Я окончательно высвобождаю ногу, поднимаюсь и, сжав телефон в руке, бросаюсь к туристической тропе.

Наконец вижу наших – они остановились на подъеме. Засовываю телефон в карман шорт, снова надеваю носок и догоняю группу.

– Что случилось? – вздрагивает Габриэль.

Осматриваю себя: вся в пыли, правый локоть кровоточит.

– Упала, – объясняю я. – На самом деле все не так плохо, как кажется. Здесь-то что происходит?

Я указываю подбородком на участников похода.

Народ стоит тесным кружком, в центре – Итан с легкими признаками паники на лице. Рюкзак лежит у его ног. Две блогерши вызывающе уперлись руками в бока, а третья на повышенных тонах разговаривает с актером.

– Почему, интересно, вы не хотите нам говорить, где были, сукин вы сын?

Фабио тихо ахает.

– Даже не понял, с чего все началось, – шепчет мне на ухо Габриэль и указывает на актера. – Этот парень вдруг сцепился с тремя девушками насчет алиби и прочей ерунды.

– А, вот как…

Габриэль косится в сторону кричащей на актера блогерши.

– Она сказала, будто подслушала Харриса, когда тот говорил о ходе расследования. Вроде как Сабрину убили в три часа ночи.

– Ну и что?

– Парень из «Закона и порядка» начал болтать о разнице между прямыми и косвенными уликами. А девушка осведомилась, где он этого нахватался – уж не в сериале ли? Ну, актеру не понравился ее тон.

– Надо думать.

Тем временем актер тычет пальцем в небо.

– Я был на связи со своим агентом!

– Посреди ночи? – едко усмехается девушка.

– Мэдисон! – одергивает ее подруга, однако та будто не слышит.

– Это голливудский агент! – переходит на крик актер, размахивая руками, словно мельница. – Вы понятия не имеете о таких вещах!

Он делает раздраженный жест – сейчас, мол, сейчас – и лезет в карман. Надеюсь, всего лишь за сотовым.

– Вот, посмотрите на журнал вызовов! – гневно бросает актер.

Мне экран не виден, а Мэдисон, прищурившись, склоняется к телефону, затем отстраняется с удовлетворенной ухмылкой.

– Похоже, из-за этого звонка вы чувствуете себя звездой, а?

Актер в отчаянии мотает головой.

– Почему именно я? – спрашивает он. – Почему вы не цепляетесь к другим?

Мэдисон окидывает взглядом участников похода, явно ожидая, что все по очереди предъявят свое алиби.

Господи Иисусе…

Естественно, я не намерена рассказывать ей, что выходила ночью из номера, что я – вероятно, последний человек, видевший Сабрину живой.

И уж точно промолчу о том, что Габриэль тоже был на территории.

– Итан, – окликаю я гида, пока актер с блогершей продолжают собачиться. – Не пора ли нам закончить поход?

Он с облегчением кивает и, разведя руки, словно пытаясь выстроить нас в колонну, командует:

– Друзья, возвращаемся в отель! Мы потеряли много времени, сейчас начнется самая жара.

Повесив голову, он ведет нас обратно по тропе. Мэдисон с подружками идут за ним, надутый актер замыкает колонну.

Мы с Габриэлем двигаемся молча – о телефоне я расскажу, когда придем в номер.

Может, расскажу, а может, и нет. Не уверена, что нужно.

В общем, это обычные наши отношения. Если ты прыгнешь, я прыгну за тобой, не задавая вопросов.

Важнейшее правило, негласное соглашение – оно срабатывало не раз. Мы всегда сражались спиной к спине, даже когда чего-то не знали или не понимали.

В коммуне пошли слухи о наших экспедициях. Нет, взрослые ничего не подозревали, но дети шушукались.

Никто не посмел бы нас выдать. Я была избранницей Эмиля, о чем знали все без исключения. Не всем это нравилось, однако никто не стал бы настраивать Эмиля против меня, никто не сделал бы такой глупости.

Мы с Габриэлем наслаждались своим влиянием. Нам исполнилось по шестнадцать, потом по семнадцать. Народ нас держался, привлекая наше внимание единственной ходящей в коммуне валютой – секретами.

Началось с малого. У нас случались десятки незначительных проступков и сотни мелких скандальчиков – было о чем шепнуть на ухо.

В столовой стоял секретный ящик, в котором хранили зачерствевший хлеб, и, естественно, матери не считали его до кусочка. Если взять один или два, никто не заметил бы.

Еще у матерей имелся тайник с запрещенными книгами. То есть это мы думали, что он принадлежит матерям. На обложках были изображены мужчины, напоминающие представителей инопланетных видов, – длинноволосые, с мускулистыми торсами, в расстегнутых рубашках и низко сидящих на бедрах штанах. Эти нелегальные материалы прятали в кучах нестираного белья. Мы не могли себе представить, что отцы обладают подобной изворотливостью и предприимчивостью, поэтому считали тайную библиотеку делом рук женщин.

А потом дело дошло до секрета, о котором я даже слушать не захотела.

Мы с Габриэлем завели привычку встречаться с ребятами из коммуны по ночам. Все равно многие тайком выбирались из спальных корпусов, даже Эдвина с подружками, хотя ей уже исполнилось двадцать и она переехала в общежитие для взрослых. Эдвина продолжала вылазки на улицу, где общалась с младшими членами своей свиты; иногда пробиралась в наш спальный корпус, откуда потом выходила с одной или с несколькими девочками.

День тогда выдался неспокойный. Двоих отправили в Тайное место – похоже, они сознательно били посуду в столовой. К этой версии склонялись многие. Рассказывали, что Эмиль о чем-то взволнованно шептался с одной из матерей у своего кабинета. Дети на уроках были невнимательны.

Мы вошли в опасный возраст. Весна подходила к концу, и внутри у нас начали порхать бабочки.

– Я уйду отсюда, – объявил Саймон, – как только исполнится восемнадцать. Ну, то есть не обязательно прямо в восемнадцать, но все равно уйду.

Мы сидели с Габриэлем, Луизой, Саймоном и Исайей под большим старым вязом с покрытым черными наростами стволом. После заявления Саймона все примолкли.

– А что такого? – снова заговорил он. – Так бывает.

– Никто не уходит сам, – покачала головой Луиза. – Разве что Эмиль выгонит.

– Эмиль… – закатил глаза Саймон и тонким фальцетом пропел: – Эмиль, Эмиль, Эмиль… Да что он сделает, если я сбегу? Попытается меня поймать?

Он уставился на Луизу, и та пожала плечами. Саймон все не мог успокоиться. Он был главным сплетником коммуны, человеком, первым открывшим тайну внешнего мира, однако за последние пару лет его статус оказался под угрозой, чему способствовали мы с Габриэлем своими регулярными путешествиями за пределы нашей вселенной.

– Между прочим, тебе об этом надо думать в первую очередь, – бросил Саймон, подтолкнув Луизу локтем в бок. – Тебе и другим девочкам.

Луиза нахмурилась. Я прикинулась, будто не обратила внимания на слова Саймона, а сама обратилась в слух.

Луиза повелась на подначку:

– О чем это ты?

Саймон глянул на нее с притворным недоверием. На самом деле он страшно обрадовался – как же, оказывается, ему известна тайна, о которой Луиза не слышала.

– Ха, ты, значит, не в теме?

– Заткнись, Саймон, – вздохнула Луиза.

Даже не знаю, что я тогда вообразила. Словами выразить точно не могла. В самом центре вселенной Эмиля зародилось нечто темное и жестокое, о чем я имела весьма отдаленное представление. Ростки зла пробивались сквозь землю под нашими ногами, его споры таились в овощах, которые мы выращивали и ели.

Здесь зрело нечто, с чем мне не хотелось бы столкнуться.

– Правда, Саймон, – повторила я за Луизой. – Заткнись, пожалуйста.

Он перевел взгляд на меня.

Ну-ка, расскажи нам, словно говорил он. Уж ты-то должна знать…

Войдя в холл, наша группа расходится в разные стороны. Актер буквально бегом отрывается от блогерш.

У Габриэля в кармане звонит телефон.

– Да, – отвечает он. – Нет, все нормально. Да, я могу говорить.

Глянув на меня, беззвучно произносит:

– Это Говард…

Он отходит в сторонку – наверное, решил уйти в номер.

Интересно, где Харрис?

Его коллега, молодая женщина, осматривавшая два дня назад тело Сабрины, беседует в углу холла с Каталиной.

– Прошу прощения, – перебиваю ее я. – Инспектор… э-э-э…

– Помощник шерифа Калхун, – представляется она.

Ее волосы забраны в аккуратный пучок на затылке, хотя несколько прядей выбились и падают на щеки. Она отбрасывает их назад.

– Меня зовут Фрида, – продолжаю я. – Вчера общалась с вашим напарником…

– Я знаю, кто вы.

Хм, ну надо же…

Каталина поспешно отходит, и помощник шерифа Калхун окидывает меня взглядом с головы до ног. Понятно, обратила внимание на испачканные шорты и растрепанную прическу.

– Мы были в походе, – объясняю я.

Калхун скрещивает руки на груди.

– Там был койот, – сумбурно рассказываю я. – Я пошла за ним, потому что… Впрочем, неважно. Смотрите, что я нашла в пустыне.

Оборачиваю руку подолом футболки и вытаскиваю из кармана телефон.

Глаза помощника шерифа расширяются.

– Это телефон Сабрины Бреннер, – объясняю я.

– Откуда вам известно?

– Я его узнала.

Калхун внимательно меня разглядывает.

– Ну, по чехлу. Он такой… бросается в глаза.

– Да, действительно… Подождите-ка секунду, – поднимает руку Калхун и исчезает в двери служебного входа.

Через минуту она возвращается с резиновой перчаткой на руке.

– Где, говорите, его нашли?

– В пустыне, недалеко от главной туристической тропы. Он лежал у логова койота.

Калхун не сводит с меня взгляда.

– Мы обыскивали этот район несколько раз.

И никакого телефона не видели – понятно, о чем она.

Что я могу сказать? Наверное, плохо смотрели, помощник шерифа Калхун. Возможно, его откуда-то принесли койоты. Я-то что? Заметила и забрала.

– Пожалуйста, повторите еще раз. Где конкретно вы обнаружили телефон?

Нет, я уже устала с ней любезничать. Все же заставляю себя улыбнуться.

– С удовольствием покажу вам место, если это имеет значение. Телефон лежал за кустом, с тропы его видно не было.

Калхун приподнимает бровь.

– Если прямо сейчас у вас больше нет вопросов, пойду в номер, – добавляю я.

Общаясь с полицией, главное – понимать, когда следует подчиняться их требованиям, а когда ты волен встать и уйти.

Ах да, чуть не забыла…

– Там, в пустыне, раненый койот. Недалеко от основного маршрута. Я уже о нем сообщала, но, похоже, никто пока не отреагировал. Можете вы взять этот вопрос на контроль?

Я ухожу, не дожидаясь, когда Калхун скажет «нет».

Габриэль свой разговор уже закончил – сидит на кровати с ноутбуком, скрестив ноги по-турецки.

– Надо поговорить, – с порога заявляю я.

Он поднимает голову.

– Поговорить?

Я пыталась избежать этого момента, но откладывать уже некуда. Помощник шерифа Калхун обращалась ко мне чуть ли не как к подозреваемой.

Необходимо выяснить, почему мой брат солгал Харрису.

– Послушай, Габриэль…

Есть неприятное ощущение, что я разучилась с ним общаться. Уж очень долго мы не разговаривали по душам.

– Я знаю, Харрис расспрашивал тебя о той ночи, когда погибла Сабрина.

– Вот как?

Я сажусь рядом.

– Ты сказал ему, что ни разу не терял меня из вида. Это ведь неправда. Помнишь, ты уходил из ресторана?

– Что ты говоришь, Фрида?

– Еще он интересовался, контактировал ли ты в отеле с Сабриной.

Лицо Габриэля неуловимо меняется. Поставив ноутбук на тумбочку, он разворачивается так, что оказывается ко мне спиной, и спускает ноги на пол.

– Одного не пойму, – продолжаю я, – почему ты решил что-то утаить? Конечно, тебе с копами непросто, но…

Черт, не могу сказать то, что вертится на языке. Не могу посмотреть Габриэлю в глаза и выпалить: почему ты ведешь себя как последний кретин?

– Ответь, не молчи, – настаиваю я.

Габриэль что-то бормочет себе под нос.

– Что?

– Откуда тебе все это известно? – чеканит он.

– Случайно услышала.

Габриэль горько усмехается.

– Случайно?

– Ладно, я подслушивала.

– Поверить не могу…

Он отталкивается ладонями от кровати, пытаясь вскочить, однако я хватаю его за руку.

– Прости. Я здорово нервничала.

Габриэль выдергивает руку из моей ладони.

– Послушай, – упрашиваю его я. – Пожалуйста… Нам действительно надо поговорить о…

– Я не хочу.

Он не кричит и вообще почти спокоен. Меняет позу и трет рукой лицо.

Ах, Габриэль, Габриэль… Вечно пытается все замять. Подавляет свой гнев, прячет уязвленную гордость, скрывает стыд. Всю жизнь стремится быть не только лучше остальных, но и лучше самого себя.

– Давай, расскажи. Зачем ты солгал копу? – Ну вот. Высказалась без обиняков – и стало легче. – Тебя ведь могли видеть! Кто-то наверняка запомнил, как ты выходил из ресторана, возможно, заметили, как ты разговаривал с Сабриной. Об этом станет известно Харрису, а может – уже известно. И что тогда?

Габриэль смотрит на меня через плечо.

– Ты ничего не понимаешь.

– Так объяснись!

– В смысле?

– Расскажи, что происходит, Габриэль. Мы здесь уже шесть дней, и у меня иногда такое чувство, будто…

Порой мне кажется, что ты куда больше скрываешь от меня, чем рассказываешь.

– Попробуй догадаться.

– О чем?

Он встает.

– Ну, не знаю, – пожимаю плечами я. – Наверное, ты запаниковал. Возможно, не хотел… – Габриэль готовится меня перебить, и все же я заканчиваю свою мысль: – …не хотел вдаваться в лишние подробности. Решил, что так будет лучше после всего, что случилось.

Габриэль встает и идет к раздвижной двери во внутренний дворик.

– Разумеется, я не думаю, что ты имеешь отношение…

Он резко оборачивается. Напряжен, пожалуй, даже в ярости.

Эх, кто меня тянул за язык… Хорошо, не договорила: не думаю, что ты имеешь отношение к убийству Сабрины, и ни на секунду не усомнилась, что ты невиновен в смерти Энни.

Невиновность Габриэля была для меня аксиомой. Он сам сообщил об исчезновении жены; я не подвергала сомнению его непричастность, несмотря на обыск в доме и допросы в полицейском участке. На мое мнение не могли повлиять ни нападки соседей, ни отъезд Габриэля, когда он, собрав два чемодана, сел на рейс до Сиэтла с билетом в один конец.

А теперь я невольно подвела к тому, что уверенность в его невиновности будто бы не подразумевается сама собой.

– Ой, извини, я не имела в виду, что…

– В том-то и проблема. – Голос Габриэля звенит, как тетива. Уж лучше кричал бы, честное слово. – С тобой не поймешь… Я никогда не мог сказать наверняка, о чем ты думаешь.

Только хотела к нему подойти, положить руку на плечо, успокоить его и успокоиться самой, однако последние слова буквально меня пригвоздили.

Что это ты имеешь в виду? Неужели ты сомневался во мне все эти годы? Поэтому перестал приезжать? Поэтому прервалась наша переписка? Значит, ты убедил себя, что я считаю…

– Это нечестно, – выдыхаю я.

– Почему же ты тогда меня игнорировала? – пожимает плечами Габриэль.

– Что ты такое говоришь?

Габриэль встряхивает головой – мол, дело даже не в этом – и продолжает:

– Ты не приезжала, не звонила, не писала. Что я должен думать?

Это ты… ты прервал все контакты! Разве нет?

Я пыталась, я ждала…

Так ведь и было, правда?

– Прости, – произношу я вслух.

– Послушай, я не могу сейчас разговаривать.

Он направляется в ванную.

– Нет, ты должен со мной поговорить!

Я очень редко общаюсь вот так – повелительным тоном. Я обязана направлять Габриэля.

– Не вижу необходимости ничего объяснять.

– Я и не прошу. И все же, Габриэль…

Пытаюсь справиться с собой. Руки и ноги неудержимо дрожат, и вовсе не от бьющего из сплит-системы потока прохладного воздуха.

– Мы должны быть заодно. Что бы я сейчас ни сообщила копам, это будет иметь значение. Если поддержу твою версию – солгу. А если скажу правду… Харрису все равно, кто из нас врет: есть показания, которые не совпадают друг с другом. Мы оба будем выглядеть лжецами.

Габриэль, обернувшись, иронически закатывает глаза.

– Ты ведь знаешь, что я права.

Он срывается на крик:

– Ну прости!

Мне вдруг приходит в голову: за двадцать три года, что мы знакомы, между нами не случилось ни одной ссоры. Даже в самые тяжелые дни.

– Прости, я был не на высоте, доставил тебе лишнюю головную боль, – продолжает Габриэль. – Серьезно, Фрида… иногда я хочу, чтобы…

Он замолкает.

– Продолжай, – вздыхаю я. – Чего ты хочешь?

– Ладно, забудь.

Габриэль снова разворачивается к ванной. Может, пусть идет? Остынет, потом сделаю еще одну попытку.

Нет, нельзя терять времени. Я выбрасываю руку вперед и не даю ему закрыть дверь.

– Пожалуйста, поговори со мной.

Он горько улыбается.

– Я ведь вижу – ты за мной наблюдаешь с самого утра, как будто чего-то ждешь, только не пойму, чего именно. Будто уверена, что я о чем-то проговорюсь.

Что ж, может, ты и прав. Гляжу на тебя и далеко не все понимаю. Как с тобой общаться? Как вернуть наши прошлые отношения? Как, наконец, обсудить этот чертов документальный фильм?

Мы знаем друг друга почти всю жизнь, но ты держишь меня в напряжении.

Сейчас в таких протестах смысла нет – все равно не поверит ни одному слову.

Надеялась, что Габриэль все преодолел годы назад, когда полиция закрыла дело, когда он обрел свободу и решил уехать на другой конец страны. Я тогда высадила его в аэропорту и помахала ручкой, наблюдая, как он стоит в очереди в зону вылетов. Подумала еще: слава богу, все позади…

Как выяснилось, нет. Тот случай пророс в нас, он в наших клетках.

– Ты до сих пор считаешь, что тогда произошло чудо, – язвит Габриэль. – Меня не арестовали, не обвинили, не осудили…

– Но ведь бывают ошибки! Разве мало осуждают невинных людей?

– Думаешь, я вчера родился? Но я не совершал преступления, поэтому меня не обвинили. Никакого чуда, все справедливо.

Я устало закрываю глаза. Все равно чудо, что Габриэля отпустили. Нет, я не считала его причастным к смерти Энни, просто таков наш мир: невиновность – не залог спасения, на самом деле невиновный куда легче попадает в ловушку.

– Габриэль, клянусь, даже мысли не допускала, что ты убил Энни, – тихо говорю я. – Просто не настолько верю в справедливость системы, как ты.

Он усмехается.

– Напомни, чем ты зарабатываешь на жизнь?

– При чем тут это?

Габриэль качает головой.

– По-моему, система в некотором смысле прогнулась под тебя.

Что ж, туше.

Габриэль никогда раньше не высказывался в этом духе, однако я интуитивно чувствовала: он раздражен, что я приспособилась к внешнему миру гораздо легче. Действительно заставила его работать мне на благо, пока Габриэль бился о стену.

Его негодование имеет очень нехорошую подоплеку: похоже, он задумывается, не лучше ли было остаться с Эмилем. По его мнению, многих неприятностей удалось бы избежать, не уйди он из коммуны.

Габриэль бросает попытки запереться в ванной, подходит к своей раковине – той, что слева, и пускает воду.

– Ничего, будем держаться одной версии. – Я пытаюсь загладить свою бестактность. – Если Харрис спросит, скажу то же самое, что и ты. Мол, мы ни разу не теряли друг друга из вида и я никогда не видела тебя рядом с Сабриной.

– Черт возьми, Фрида! – Голос Габриэля дрожит от ярости. – Я не собираюсь заставлять тебя обманывать полицию. Не надо этого делать, особенно ради меня.

Он что-то ищет на полочке. Хватает электрическую зубную щетку – мы пользуемся одинаковыми моделями. За последние девять лет много чего произошло, однако привычка тщательно следить за зубами осталась у нас обоих. Мы ни разу не были у стоматолога, пока не разменяли третий десяток. Естественно, у обоих во рту словно бомба взорвалась, и пришлось потратить кучу времени и сотни долларов, чтобы решить накопившиеся проблемы. Поэтому теперь мы очень внимательны к гигиене.

Правда, Габриэль умудрился забыть дома зарядник и мы пользуемся одним. Неловкое движение – и он летит с полочки на пол вместе с зубной щеткой.

– Твою мать!

Габриэль опускается на колени и собирает осколки. Я пытаюсь помочь, однако он вытягивает руку, словно шлагбаум.

– Я сам.

– Давай замету.

– Сам справлюсь!

– Габриэль, не переживай, это всего лишь зарядник для щетки.

И все же он тщательно подбирает все осколки. Пробует их сложить, но они сопротивляются его неуклюжим попыткам: выскальзывают из пальцев и снова падают на пол.

– Черт!

Я опять бросаюсь на помощь, однако Габриэль в гневе хватает адаптер от зарядника и запускает его в стену прямо за моей спиной.

Я замираю на месте.

Никогда не видела, чтобы из него так перли эмоции, – уж по отношению ко мне точно. Даже в детстве мы умудрялись решать все миром.

М-да, очевидно, с тех пор кое-что сильно изменилось. С другой стороны, возможно, я и раньше видела лишь то, что хотела видеть.

– Выйду на воздух, – цедит Габриэль. – Не ходи за мной.

Да что ты, как можно…

Нет, правда. Пусть идет.

Первый раз за двадцать три года я его не удерживаю.

Выключив в ванной воду, я сажусь на кровать.

Вторая половина номера будто замерла в ожидании Габриэля.

В голову закрадываются навязчивые мысли: это конец, он никогда не вернется, того, что между нами было, уже не будет. Дальше все пойдет под откос. Увы, рано или поздно наступает точка невозврата. Что делать, я создана для одиночества, моя судьба – переживать потери.

В самые худшие моменты жизни я кое-что вспоминаю. Это нечто вроде фильма, который воспроизводится в мозгу в плохие дни, когда я нахожусь в замешательстве или чего-то стыжусь.

Фильм, собранный из воспоминаний и фрагментов, аккуратно сложенных в своеобразный контейнер внутри черепной коробки, ключ от которого выброшен. Во всяком случае, мне нравится так думать.

Своего рода механизм психологической защиты. Вполне нормальный и разумный метод.

Вот только…

Фрагменты памяти не упорядочены. Все же мозг – не сундук. Мозг – штука опасная. В нем есть укромные ниши и расселины, он изобилует тайными лабиринтами и похож на пчелиный улей. Вторгаться туда можно лишь на свой страх и риск. Попробуй засунуть в улей руку – и в нее вопьются тысячи ядовитых жал.

Лишь через много лет я осознала, чем заканчиваются подобные истории.

Ну, для тех, кто вырос в тех же мирах, что и я. В мирах, в центре которых находится мужчина, давший жизнь новой вселенной своим присутствием, идеями и желаниями.

Одного не могла понять: почему он ждал, пока нам не исполнится восемнадцать?

Собственно, что я тогда вообще знала…

Наступил декабрь. Летом я окончила школу, и теперь мое время безраздельно принадлежало Эмилю. По утрам мы вместе работали, днем я вела уроки, потом готовила пищу. Раз в месяц в коммуну приходили люди, подумывающие к нам присоединиться, и мы проводили для них ознакомительные сессии. Детей в этот аспект деятельности нашего сообщества не посвящали: Эмиль не хотел, чтобы они приближались к представителям внешнего мира. Его пугала возможность откровенных разговоров – это я уже потом разобралась. А я, став почти взрослой, открыла для себя незнакомый ритуал. Мы общались с посетителями в перестроенной часовне, потом угощали их в столовой кофе и домашней выпечкой.

Другие девочки (я все еще воспринимала нас как девочек) присматривали за детьми, но для меня Эмиль сделал исключение. Я даже не говорила ему, что не хочу, – он сам почувствовал. Опять же, я носила звание избранной, а потому не занималась тем, к чему не имела охоты.

До сих пор стыжусь, что вела в коммуне уроки и полностью принимала мир Эмиля, а самые нелюбимые задания перекладывала на других.

Не такой мне хотелось стать.

Все произошло быстро. Мне исполнилось восемнадцать, и несколько часов жизнь текла как обычно. С утра я встретилась с Эмилем в кабинете, вычитала материал для блога, который он вел на недавно запущенном сайте, пообедала, провела урок. На ужин у нас были жареный пастернак, а после ужина я пошла спать.

Проснулась оттого, что кто-то тряс меня за плечо.

Эдвина?

– Пошли со мной, – шепнула она, как десять лет назад.

Мы направились к корпусу, где жил и работал Эмиль.

Я прекрасно знала его царство; у меня имелись условные ключи. Помнила, какое окно в кабинете открывается легко, а какое заклинивает. Могла по памяти перечислить названия всех книг в том порядке, в котором они стояли на полках.

Очутившись в здании, я уверенно направилась к кабинету.

Должно быть, новый тест. Вероятно, в восемнадцать лет все его проходят. Так сказать, второй шанс.

Сделав пару шагов, я заметила, что Эдвина пошла в другую сторону.

– Ты куда? – зашептала она, встав у подножия лестницы, ведущей к спальне Эмиля. – Нам наверх.

Поднявшись по ступенькам, я вошла в узкий коридор. Никогда здесь не была. Эдвина остановилась у одной из дверей. Стучать не стала, просто открыла и…

Внутри, в темноте, нас ждал Эмиль.

До сих пор помню, что тогда произошло.

Кровать стояла как-то странно – посередине комнаты. Собственно, я никогда не видела личных спален, только общежития, и все равно подобное расположение показалось мне неправильным.

Эмиль был немногословен. Случившееся в ту ночь он представил как своего рода таинство, хотя назвал процесс иначе.

Как же он сказал?

Закрыв глаза и отключив все чувства, я способна вновь услышать его объяснение.

Говорил он слегка дрожащим голосом, как будто поперхнулся.

Апогей, вот как он выразился. Высший итог многолетней преданности делу.

Простыни были грубыми, шершавыми. Прикосновение к ним напомнило о матерях в прачечной, склонившихся над чанами с мыльной водой, о раскрасневшихся от горячего пара щеках, о звуке, с которым скребли белье о стиральные доски.

Его руки… Нет, рук я не помню. Помню шуршание простыней, когда он переместился на кровати и медленно, но решительно потянул меня к себе.

Понимать я ничего не понимала, однако тело откуда-то знало, что с ним делают.

Эмиль возвышался надо мной черной тенью, придавив меня к матрасу. Мне он представлялся не человеком, а некой смесью хаотичных движений, хриплых звуков и жадных пальцев.

Сперва он дышал медленно и размеренно, потом мне стало больно, и вдруг действо ускорилось.

Я пыталась вырваться, я извивалась. Шептала про себя: «Из-ви-вать-ся, из-ви-вать-ся», будто заклинание, способное помочь. Казалось очень важным мысленно представить правильное написание этого слова, и тогда дурной сон закончится.

Извиваться как червь, думала я.

Помню, вдруг стало ужасно холодно и я соскочила с кровати. Говорил ли что-то Эмиль? У меня не отложилось в памяти. Может, и молчал. Возможно, пытался затащить меня обратно, хотя тут он мог не волноваться: передо мной возникла Эдвина. Похоже, все это время она стояла в углу спальни, однако я ее не видела, пока она не преградила мне путь к спасению.

Эдвина повела меня обратно к Эмилю. О ее роли я не забыла. Когда процесс начался заново, она по-прежнему была в спальне. Можно сказать, сидела в первом ряду.

Я снова попыталась выскользнуть, однако Эдвина оставалась начеку и крепко схватила меня за лодыжки. Четко помню и никогда не забуду, как она меня держала, пока не завершился «апогей».

Тогда я потеряла часть души – она навсегда осталась в том дне. В каком-то смысле я так больше и не вернулась к себе, так и не высвободилась из хватки Эдвины, хотя технически все закончилось.

Передо мной мелькают вспышки воспоминаний: белая спина Эмиля, севшего на край кровати, закрывающаяся дверь, когда мы с Эдвиной вышли в коридор. По-моему, Эмиль даже не проводил меня взглядом. Землю на улице подморозило, а я забыла башмаки в спальне. Возвращаться не стала, так и пошла в общежитие в одних носках.

Когда легла в постель, поняла, что не чувствую ног.

Я вообще ничего не чувствовала.

Самое ужасное, что жизнь продолжалась как ни в чем не бывало, кипела за окном общежития – ухали совы, тихо шагали олени, в кустах шуршали еноты.

Поднялось солнце.

Я, как обычно, заступила на утреннюю смену в кабинете. При свете дня Эмиль вновь стал обычным Эмилем. Он приветствовал меня, выдвинул мне стул и дал задание.

Я вновь принялась вычитывать его идиотские брошюрки и разбирать чертовы книжки.

Эмиль все время маячил рядом, совершая до боли знакомые обычные движения. У меня все падало из рук, болели плечи, ноги, боль вдруг возникала в сотне разных мест – словно тревожно звонили маленькие колокольчики.

На обеде я разыскала Саймона. Самой показалось странным – именно Саймона, а не Габриэля. Но мне требовалось кое-что выяснить.

– Есть вопрос, – коротко сказала я.

Он поднял голову от тарелки с супом.

– Валяй.

– Не здесь.

Возможно, Саймон понял, о чем пойдет разговор.

– Встретимся под вязом, – шепнул он. – Постарайся пораньше.

Ночью я тихо выбралась из кровати, и ноги сами привели меня к старому дереву. Было холодно, на улицу никто носа высунуть не смел, и вяз был в нашем полном распоряжении.

– Что ты хотел тогда рассказать Луизе об Эмиле?

Саймон пожевал губами.

– Выкладывай! – велела я.

Он вздохнул и посмотрел в сторону.

– Тебе очень надо знать?

Похоже, мне без тебя все известно, хотела сказать я, однако слова застряли в горле.

Саймон набрал воздуха и заговорил:

– Эмиль… Он спит с девочками.

Ну да.

Я интуитивно понимала, что была не единственной, кто угодил в его постель. Налаженный процесс, система… Их с Эдвиной действия казались многократно отрепетированными.

– Давно он это практикует?

– С самого начала, – пожал плечами Саймон.

Разумеется…

Произошедшее со мной не было чем-то необычным, не противоречило созданному им в каком-то смысле нормальному миру. В том-то и дело… Для того Эмиль его и создал.

Я задумалась о других девочках, которые шли по ленте конвейера, словно те цыплята в видеоролике. Он внушал нам, что мы – угроза для мира и его следует от нас защищать. Какая там угроза… Мы были нежными цыплятками, взращенными и воспитанными с определенной целью, пребывающими в полном неведении, пока нас не извлекут из ограниченного мирка и не предоставят судьбе.

У меня имелось довольно много вопросов, у Саймона, похоже, были ответы.

Кто еще знает? Да все в курсе. Все взрослые, все матери. Тем не менее никто ничего не предпринимает. Разве это правильно? Конечно, неправильно. Но Эмиль всегда дожидается, пока девочке не исполнится восемнадцать, и этот факт его в какой-то мере оправдывает. Во всяком случае, таковы были смутные представления Саймона о допустимости творящегося в коммуне. Как часто происходит… ритуал? Точно сказать нельзя, Эмиль берет то одну, то другую из достигших совершеннолетия. В общем, довольно регулярно.

Я так и не решилась задать последний вопрос.

Выходит, Эмиль был… отцом? Отцом некоторых детей в коммуне или даже всех без исключения?

С того дня прошло много лет, случилась тьма событий, и наконец я наткнулась на чрезвычайно подробную статью в одном журнале, где упоминалось, что Эмиль сделал вазэктомию. Кстати, в той же статье рассказывалось, откуда взялся тест о курице или рыбе.

– Откуда тебе все это известно? – спросила я.

Саймон лишь пожал плечами. Ясно, рассказал кто-то из девчонок, и, конечно, он не скажет, кто именно.

Я подумала об Эдвине, пробирающейся в женское общежитие и по очереди вытаскивающей девочек из постелей. Иногда одну, а иногда сразу нескольких. Впрочем, в последнем случае она, вероятно, просто хотела встретиться с подружками. А вот когда уходила с одной – тут уж все очевидно: Эдвина выполняла спецзадание, вела кандидатку к Эмилю.

Мы с Саймоном разошлись по общежитиям. Мир подо мной покачнулся. Я села на кровать, подтянув колени к груди и обхватив их руками.

Об этой ипостаси Эмиля – о человеке, спящем со своими воспитанницами, человеке, выработавшем систему, – я ничего не знала. Значит, он дожидался, пока мы не войдем в возраст, после чего решал, что у него развязаны руки. Эмиль пользовался нами в свое удовольствие, он словно клеймил нас каленым железом. Похоть заставила его создать конвейер.

Я ему верила…

Эмиль был могущественным, но милым. Чего стоил один только незапертый кабинет…

Ложь, все ложь, маскарадная маска.

Чистый наш, славный Эмиль, лучший из людей, хранящий долларовую купюру с отпечатком губ. Заблудший ангел, лишь раз поддавшийся искушению.

Образ оказался фальшивкой.

Я его просто выдумала.

На следующее утро, встав на заре, я отправилась в кабинет Эмиля.

Собственно, все эти годы другого выбора и не было – здесь все подчинялись его правилам, его желаниям.

Около семи Эмиль сделал кое-что неожиданное – прекрасно помню тот момент.

Он положил свою чертову руку мне на плечо. Беспечно, властно, не задумываясь.

Господи, как мерзко…

– Чуть не забыл, – подмигнул он и сжал пальцами мое запястье.

Срезал с меня белый браслет, и тот упал на пол – грязная, обмахрившаяся, никому не нужная веревочка.

– Вот, получи.

Эмиль достал из кармана другой браслет. На этот раз синий и не такой узкий, как старый. Он ничем особенным не отличался – их носили все совершеннолетние. Габриэль свой получил полгода назад.

– Не шевелись, – попросил Эмиль и завязал браслет тройным узелком.

Много позже я купалась в Атлантическом океане и вдруг почувствовала, как что-то обмоталось вокруг лодыжки. Чертова водоросль! Я снова вспомнила кабинет Эмиля и проклятый браслет на запястье.

Предполагалось, что он имеет большое значение. Привилегия, знак успеха.

Эмиль отпустил мою руку и посмотрел в глаза. Лицо у него было взволнованное; он явно ждал приличествующих случаю слов.

– Спасибо, – пробормотала я и в ту самую секунду решилась.

Вечером мы с Габриэлем дежурили по столовой. Закончив прибираться, я шепнула:

– Можем сегодня встретиться?

– Конечно, – кивнул он.

Ночью мы устроились под красным дубом, раскинувшим над нашими головами голые ветви. Температура была серьезно ниже нуля, и я надела поверх ночной рубашки потрепанный свитер, а поверх него – тонкое пальтишко. Не забыла и о штанах, да еще накинула на себя одеяло, однако мороз словно не заметил моих попыток, мигом пробравшись под одежду.

Мы прижались друг к другу – так казалось теплее. От наших ртов в воздух поднимались туманные облачка. Я ощущала на щеке теплое дыхание брата, чувствовала, как мягко поднимается и опускается его грудь.

Я рассказала ему, что произошло. Не уверена, что нашла правильные слова – существуют ли они вообще? Описала все как умела, а когда закончила, Габриэль жалко сморщился.

– Не могу больше здесь оставаться, – сказала я.

Произнесла вслух то, что назрело в душе, и заявление сразу показалось основательно продуманным. Во всяком случае, создалась иллюзия выбора.

Габриэль слегка отодвинулся, и меня прохватило холодом.

– Да, – согласился он, – не можешь.

Сказал еще, что ему очень жаль, спросил, как я себя чувствую, и наконец обрушился с гневными словами на Эдвину.

Я лишь махнула рукой – сейчас не до того.

– Одной мне уйти не удастся.

Между нами повисло молчание, и я словно воспарила в воздух, застряла между небом и землей, превратилась в капельки редкой ледяной измороси, стала тихим, едва ощутимым дуновением ветерка.

Габриэль тяжело сглотнул и провел рукой по волосам.

– Не удастся, – эхом повторил он, глянув в темное небо, и перевел взгляд на меня.

Мы снова были в Тайном месте, вдвоем в непроницаемой тьме.

– Ты не хочешь уходить, – полувопросительно произнесла я.

Габриэль помотал головой.

– Все довольно сложно.

У меня в груди образовалась черная дыра. Видимо, я потеряю брата. Столько лет, столько любви…

– Хотя нет, – вдруг нарушил тишину Габриэль, и его голос обрел неожиданную твердость. – Забудь, что я сказал. Ничего сложного.

Господи, какое облегчение!

Габриэль только что дал мне понять: поступок Эмиля в его глазах не имеет оправдания.

– Но мы не можем просто встать и уйти, – продолжил он. – Мы ведь не позволим ему выйти сухим из воды? Если молча сбежим, он и не подумает остановиться. В коммуне ничего не изменится.

Ого…

– По-твоему, мы должны что-то предпринять?

Габриэль кивнул.

– Что предлагаешь?

– Пока не знаю, – покачал головой он.

Во внешнем мире Габриэль всегда был ведомым, следовал за мной, а я тащила его то туда, то сюда. Теперь все стало иначе: я задавала вопросы, а он принимал решения.

Мне новый расклад не слишком нравился – я будто снова что-то потеряла.

– Я подумаю. То есть мы вместе что-нибудь придумаем, – завершила разговор я.

План родился быстро.

Нет, я не сдамся.

Габриэль ушел. Куда, зачем?

Впрочем, не мое дело. Во всяком случае, пока.

Он в беде, вот что важно. Габриэль солгал полиции и не пожелал объяснить почему. Стало быть, он допустил какую-то ошибку, а теперь не хочет, чтобы я его выручила.

Неужели ты не сознаешь, что ходишь по тонкой ниточке? Я не смогу ничего поправить, если ты будешь молчать.

Я должна выяснить причину, благо осталась одна в номере. Действовать надо быстро.

Кем же ты стал, Габриэль, за те годы, что провел вдали от меня?

Я открываю шкаф. Мои вещи справа, его – слева. Моя одежда сложена в аккуратные стопки, слева же лежит беспорядочная куча. Габриэль имеет обыкновение везде оставлять за собой беспорядок: на полу в ванной валяется мокрое полотенце, вместо него на крючке висит несвежая футболка, на тумбочке из сандалового дерева скомканы какие-то бумажки. За шесть дней Габриэль прошелся по номеру словно торнадо, а я делала все возможное, чтобы нейтрализовать его последствия. Поднимаю с пола полотенца, сворачиваю футболки, выбрасываю смятые бумажки.

Увы, я не волшебница, да и горничной сегодня пока не было. Шорты, которые Габриэль надевал вчера, валяются у кровати, раскрытый роман о римском императоре Адриане небрежно брошен обложкой вверх на столе. Моя половина номера выглядит маниакально аккуратной. Две ручки выложены на тумбочке параллельно друг другу, летние тапочки и кроссовки стоят подошвами к стене.

Возвращаюсь к шкафу и перебираю одежду Габриэля – простецкие футболки и шорты фирмы «Old Navy». Гардероб у него скромный: такие вещи носят люди, не желающие, чтобы их узнавали на улице, стремящиеся быть как можно незаметнее. Рядом с кроватью стоят шлепки. В ящике прикроватной тумбочки я нахожу беруши, капли для глаз и универсальный увлажняющий крем в металлической баночке. В глубине – ручка и…

Так-так.

Записная книжка! Маленькая, в синей тканевой обложке.

Габриэль ведет дневник? Интересно, давно ли?

Естественно, я не должна его читать.

И не стала бы, однако в отеле погибла женщина. Плюс Габриэль солгал копу, потом пытался скрыть от меня, что водил полицию за нос.

Я решительно открываю записную книжку. На первой странице выведено имя Габриэля и дата – примерно годичной давности, и…

И все.

Листаю дневник до последней страницы и снова возвращаюсь к титульному листу. Ага, вот запись, сделана месяц назад:

Прислали письмо продюсеры документального фильма. Хотят поговорить о прошлом. Об Э. Наверное, им необходимо…

Снова пустое место.

Через две страницы:

Сегодня выходил на прогулку, надеялся прочистить мозги. Бесполезно! Что ни делай, ничего не срабатывает. Я… печален? Зол? В общем, и то и другое. Иногда думаю, почему бы не попробовать…

Еще пустые листы, а перед прошлым Рождеством запись:

Наведался в закусочную «У Саманты» за мясным рулетом. Саманта, как всегда, любезна. Когда думаю, что полагаюсь на доброту чужих людей, порой чувствую… пожалуй, стыд. Как будто я несчастен и она меня жалеет. А если бы знала, не стала бы…

Остальное я просматриваю по диагонали. Все заметки кончаются примерно одинаково, на середине предложения, словно Габриэль затруднялся выразить внезапно посетившую его мысль.

О чем же ты не решаешься сказать сам себе?

О чем не хочешь поведать мне?

Я убираю записную книжку обратно.

В шкафу ничего интересного, в тумбочке тоже. Ничего не припрятано.

Где же скрывается ключ к разгадке?

Где, Габриэль? Где та мелочь, которая поможет мне проникнуть в тайны твоей жизни?

Это может быть что угодно – какая-нибудь ерунда на дне кармана, слово, нацарапанное на обороте квитанции… Мы всегда и везде оставляем подобные следы, частички нашего «я», забываем о них.

Прохожу в ванную. Застегнутый на замочек несессер Габриэля стоит у раковины. Шариковый дезодорант, дорожный тюбик зубной пасты с фтором, расческа. Презервативы… Хм, мы сторонники безопасного секса? Или это всего лишь показатель нехарактерного для Габриэля оптимизма?.. Маленькие оранжевые флакончики с пилюлями от мигрени. В одном те, что брат принимает систематически, для профилактики, во втором – при возникновении симптомов. Интересно, что в третьем?

Прислушиваюсь, не раздадутся ли за дверью шаги, не щелкнет ли замок. Нет, все тихо. Прищурившись, читаю текст на этикетке флакона и забиваю название в поисковик.

Ага, это лекарство применяется при признаках сезонной депрессии, хронической депрессии у взрослых пациентов или для помощи бросающим курить.

Габриэль, насколько я знаю, никогда не курил, в отличие от меня. Сейчас самая середина лета, не сезон для депрессии. Остается второй, он же самый очевидный вариант.

Я не слишком удивлена. После того как мы покинули мир Эмиля, Габриэль целых полгода практически не вставал с постели. Ну, кроватей у нас не было – он почти не выползал из спального мешка. Не мог работать и почти не разговаривал. Тогда я не знала, как назвать его состояние, а теперь понимаю: что это было, если не депрессия?

Запихиваю флакон обратно в несессер и возвращаюсь на половину Габриэля. Ноутбук лежит закрытым на тумбочке. Можно попробовать угадать пароль, однако мой брат слишком умен. Раньше, когда мы регулярно общались, он рассказывал о приложениях, зашифровывающих и хранящих пароли, и напоминал обновлять мой каждый месяц. «Береженого бог бережет, – писал Габриэль, – лучше предотвратить несчастье, чем пытаться устранить его последствия».

Значит, ноутбук мне не по зубам.

Что остается?

Похоже, ничего.

Я прощупала одежду Габриэля, порылась в его вещах и таблетках. Безрезультатно.

Возможно, я ошибаюсь. Возможно, Габриэль ничего не скрывает и Харрису солгал по вполне невинным причинам.

Навожу в номере порядок – такая уж привычка. У Габриэля депрессия, у меня болезненная страсть к чистоте и порядку. Панически боюсь грязи и хаоса, не успокоюсь, пока все доступные поверхности не засияют, а вещи не будут разложены по местам. Аккуратно сворачиваю шорты Габриэля, убираю их в стопку одежды в шкафу и закрываю книжку, не забыв положить в нее закладку.

Казалось бы, ничего особенного, однако я получаю удовольствие. Все под контролем.

Что еще можно сделать?

Ага. Мой чемодан небрежно задвинут в угол – ставлю его параллельно стене. Рядом стоит большой дорожный рюкзак Габриэля – миллион всяких кармашков, ремешок, которым он крепится вокруг пояса… Такие никогда не выглядят аккуратно, как их ни поставь. Пытаюсь сложить его пополам или прислонить к своему чемодану, однако он каждый раз соскальзывает на пол.

Черт бы его побрал!

Раздраженно поднимаю рюкзак. Он очень легкий – все материалы тонкие и одновременно прочные. Скроен так, чтобы не затруднять движений.

А это что такое? Сквозь невесомый нейлон нащупываю маленький твердый предмет с острыми краями. Видимо, Габриэль не полностью разгрузил рюкзак, когда нам пришлось вернуться в номер. Открываю верхний клапан, однако никак не могу найти непонятный предмет: он затерялся в лабиринте многочисленных внутренних карманов, за кучей застежек и молний. Тогда я подхожу к делу иначе – одной рукой придерживаю находку снаружи, другой шарю внутри, и наконец они встречаются в одной точке. Вытаскиваю непонятную штуковину, подношу ее к настольной лампе и невольно разжимаю пальцы, словно ухватилась за горячий уголек.

Предмет с легким звоном падает на пол.

Наклоняюсь и, не поднимая его, внимательно разглядываю. Хотя смысла в этом никакого – я и так понимаю, что нашла. С закрытыми глазами узнала бы.

Есть такие вещи, которые врезаются в память.

Я прекрасно помню, как Габриэль столкнулся с Сабриной Бреннер в день нашего приезда. Сообразила, что они не просто извинились друг перед другом, – между ними произошел легкий флирт. И образ заколки для волос в виде бабочки, которую Сабрина невольно поглаживала, разговаривая с Габриэлем, засел у меня в голове. Еще подумала тогда: точно так же она могла бы касаться кончиками пальцев щеки моего брата.

Эта самая заколка была на ней за три дня до смерти. А теперь она лежит в рюкзаке Габриэля.

Эмиль любил огонь.

Как только наступала весна и начинало немного теплеть, он заставлял нас разводить большие костры. Мы усаживались вокруг огня и слушали истории, которые Эмиль часами рассказывал с важным видом, пока малыши не засыпали у матерей на коленях, а подростки не принимались зевать. Он говорил, мы внимали. Эмиль питал слабость к подобным мероприятиям.

В тот год он решил, что время для костров пришло в декабре. Подумаешь, раньше обычного, еще зима – какая разница? Эмиль сказал – весна, значит, весна.

Прошла пара дней с момента нашего с Габриэлем разговора под старым дубом, и Эмиль собрал нас вечером у костра. Он был в хорошем настроении. Улыбался, сидя прямо у огня в своем теплом пуховике. Всего пришло, наверное, человек сто пятьдесят. Мы с Габриэлем заняли места впереди. За нами теснилось еще пять рядов слушателей, и мне не хотелось думать, как холодно тем, кто сзади.

Впрочем, в те дни я вообще была не готова думать о других. Ни о девочках постарше, которые меня не предупредили, ни о тех, кто младше, – их в свою очередь не предупредила я. Все равно не сумела бы никого спасти.

Эмиль потер ладони над огнем и приступил к рассказу.

– Однажды, – начал он, – маленькая девочка тяжело заболела. Ее отец был крестьянином. Он послал своих сыновей добыть воды из священного источника – хотел устроить дочери обряд крещения.

Мы предполагали, что историю Эмиль сочинил сам, однако спустя годы я нашла ее в толстой книжке сказок братьев Гримм, в общественной библиотеке. Называлась она «Семь воронов». Итак, парни потеряли по дороге кувшин. Разгневанный отец их проклял и превратил в воронов. Через много лет поправившаяся девочка – уже девушка – отправилась на поиски братьев. Спрашивала об их судьбе солнце, луну и утреннюю звезду – и все же нашла. В конце концов ей удалось снова превратить воронов в людей.

– Вот и выходит, что не братья ее спасли, а она их, – сказал Эмиль. Он окинул взглядом сидящую сбоку кучку девочек от пятнадцати до восемнадцати лет и продолжил: – Она знала, что братьям требуется ее помощь, и сделала все возможное для их спасения.

Эмиль оживленно жестикулировал; в его глазах отражались отблески костра.

В этой сцене смешались сила и очарование, она словно выпала из пространства и времени, заставляя задуматься о великих традициях сказительства. Эмиль будто бы говорил от имени всех прошлых поколений, как провидец, прозревающий мир куда яснее, чем любой из нас.

Я едва не забылась. Нет, ночь «апогея» не ушла из памяти – такое забыть невозможно, – однако Эмиль снова постучался в тот уголок мозга, который занимал раньше.

А потом…

Потом был огонь.

Только что Эмиль говорил, размахивая руками, и вдруг его левый рукав лизнуло пламя костра. Оно жадно принялось за пуховик и побежало вверх, к лицу.

Эмиль вскрикнул, и три сидящие с ним бок о бок матери немедленно вскочили и начали действовать. При всей своей любви к огню Эмиль отлично разбирался в технике пожарной безопасности, которая составляла часть его учения о самодостаточности. Он всегда говорил: спасаясь из опасных ситуаций, мы должны полагаться лишь на себя.

«Не беги, упади, прокатись». Мы считали, что эту систему Эмиль придумал сам. Тем не менее в решительный момент он запаниковал, и на землю его повалили матери, а последнюю часть правила ему пришлось выполнить без них: коснуться его было невозможно – так жарко пылал пуховик.

Эмиль неуклюже покатился по земле и уже через несколько томительных секунд поднялся на ноги.

– Все в порядке, – произнес он, похлопывая себя по бокам, пытаясь убедиться, что опасность и в самом деле миновала.

Куртка почернела и обуглилась, но матери пришли на помощь вовремя: огонь пощадил тело Эмиля. Поглотил его – и выпустил невредимым.

Я съежилась, ожидая, что Эмиль в гневе обвинит тех, кто развел такой большой костер, не позаботившись о безопасности, однако он вдруг пришел в хорошее расположение духа, хотя и был несколько обескуражен. Так или иначе, он выглядел спокойным – даже смеялся, словно нарочно продемонстрировал нам цирковой трюк. Правда, в воздухе до сих пор воняло горелой синтетикой.

– Не волнуйтесь, со мной ничего особенного не случилось, – улыбнулся Эмиль и задумчиво запустил руку в волосы. – О чем я только что говорил? Ну, прежде чем решил немного поджариться?

И он рассказал нам еще несколько сказок, в которых девочки спасали мальчиков. Даже пламя не смогло заставить его замолчать – красноречие Эмиля было неподвластно стихиям.

Габриэль легонько толкнул меня ногой и посмотрел в глаза. Я кивнула.

Пусть лишь на краткий миг, но мы увидели мир, в котором Эмиль превращается в обугленную головешку.

Встретившись на следующий день под нашим деревом, мы разговаривали об огне. Говорили о нем, работая по хозяйству и всякий раз, как только улучали удобный момент.

Об огне и о побеге.

Мы понятия не имели, с чем столкнемся, сбежав из коммуны. Не делились своими мыслями даже с Джоан – уж слишком запретным выглядел наш замысел.

И все же план потихоньку вызревал. Однажды Джоан упомянула о поездке в другой город, и мы спросили, как она туда добралась.

– Села на поезд, – ответила Джоан и смущенно хмыкнула. – Знаете, что такое поезд?

– Мы не совсем идиоты, – пробурчал Габриэль.

– Нет, конечно нет. – Она потерла кончик носа. – Просто с вами никогда не знаешь… Ладно, проехали. Да, я села на поезд – у нас в городе есть вокзал.

– Мы хотели бы его увидеть.

Джоан бросила на Габриэля быстрый взгляд – возможно, догадалась о наших намерениях. В любом случае она никогда на нас не давила, а поддерживать поддерживала.

– Мы никогда не видели вокзала, – добавила я. – Да и поездов тоже.

Наверное, Джоан понимала, что вряд ли способна оказать нам серьезную помощь, но сводить на вокзал согласилась запросто.

И мы сходили на экскурсию. Первый раз в жизни увидели место, откуда отходят поезда. Впрочем, для нас по-прежнему оставалось тайной, куда они направляются и как на них попасть. Ничего, решили мы, разберемся, когда придет время.

Я притворялась преданным солдатиком Эмиля до самого конца.

Мы провели последнее утро в его кабинете. Самым главным в этом испытании было не думать о предстоящем. Затолкать план побега в самый дальний угол мозга.

Со времени катастрофы (по-другому я случившееся в ночь моего совершеннолетия даже про себя называть не могла) минуло две недели. Каждый вечер, укладываясь спать, я со страхом ждала, когда у моей кровати возникнет Эдвина.

Она не появлялась. Каждое утро я понимала, что получила отсрочку, но приговор никто не отменял.

Мы с Габриэлем последний раз навели порядок в столовой.

– Встречаемся ночью? – шепнул он на выходе.

– Да, встречаемся.

Мы собирались уйти в самый глухой час.

Сперва улеглись малыши, за ними подростки и, наконец, взрослые.

С каждой минутой моя тревога росла.

Сборы вышли недолгими. Собственно, ничего ценного, что стоило бы взять с собой, у нас с Габриэлем и не было. Самое нужное легко уместилось в карманах тонких пальтишек.

Я забрала извлеченный из дырки в матрасе доллар и вырезанную Габриэлем маленькую деревянную букву «Ф», а он – украденный секундомер, который теперь присвоил навсегда. Вряд ли он нам пригодился бы, однако именно благодаря ему мы начинали покорять внешний мир, и секундомер стал для нас талисманом на удачу.

Когда я подошла к красному дубу, Габриэль меня ждал – спокойный и решительный, словно уже попрощался с прошлой жизнью.

Я же была в полном смятении. За каждым деревом, в каждом темном углу мне чудился Эмиль. Ноги дрожали, в голове плыл туман – вся моя храбрость куда-то делась, и я не испытывала ничего, кроме страха.

– Ну, пошли, – сказал Габриэль.

Мы двинулись не к границе территории, а к главному корпусу, где жил и работал Эмиль.

Габриэль подошел к окну и, согнув руку, вознамерился разбить локтем стекло. Так мы не договаривались, и я быстро шепнула:

– Стой, не надо… – Повернув ручку на входной двери, пробормотала вполголоса: – Он не запирается.

Габриэль удивленно поднял брови. Ты серьезно?

Мы направились к кабинету. Габриэль знал, куда идти, – он там уже побывал семь лет назад, во время теста, как каждый из воспитанников коммуны, и моя помощь ему не требовалась.

– Ну что, – прошептал он, прикрыв за собой дверь и оглядевшись. – Начинаем?

Схватив стопку документов со стола, Габриэль принялся их комкать и укладывать вокруг книжного шкафа позади стола. Во всех его действиях по-прежнему сквозила холодная решимость.

Вспомнив о своей задаче, я вытащила из кармана стянутый из бара Джоан коробок спичек.

Чиркнула о коробок, однако Габриэль меня остановил:

– Погоди, Фрида.

Я проследила за его взглядом – он смотрел на стол.

А, ну да.

Открыв деревянный ящичек, я извлекла оттуда все наличные и, не считая, распихала по карманам.

Габриэль запустил руку под пальто и вытащил маленькую бутылочку.

Коммуна заботилась об экологии, поэтому мусор обычно сжигали. Странно было бы рассчитывать, что нас будет посещать городская служба по вывозу отходов. Габриэль усвоил простую истину: нет смысла пытаться поджечь кучу, если ты предварительно ее не полил горючим веществом. В коммуне его называли ускорителем, и в этом качестве использовали разные воспламеняющиеся жидкости, однако лучше всего подходил бензин – на нем работали генераторы, обогревающие кабинет Эмиля и заряжающие электромобиль.

Габриэль втиснул бутылочку мне в руку.

– Давай сама.

Глянув на нее, я покачала головой.

– Нет, не могу.

– Еще как можешь!

Габриэль накрыл ладонью мои пальцы, заставив меня сжать бутылку.

– Именно ты должна поджечь кабинет, – заявил он.

Я прекрасно понимала, о чем речь.

Габриэль осознал первым, что правосудие мне придется вершить самой, – иных вариантов нет.

Я принялась расплескивать бензин, и в этот миг меня посетила темная, зловещая мысль.

Эмиль спал наверху – это известно.

Возможно, Эдвина тоже там, помогает ему с новой кандидаткой. Стоит в углу, наблюдает или держит девушку за ноги.

Я замерла, открыв рот. Нет, наверняка я знать не могла, однако вероятность была высокой.

У меня перед глазами заплясали образы Эмиля, Эдвины и той девушки, которую заставили лечь в постель.

Она наверняка сбежит. Мы, девушки, с которыми произошла катастрофа, жили с постоянным ожиданием беды. Несчастная быстро сообразит, что пожар, прервав мерзкий ритуал, даст ей возможность улизнуть.

А Эдвина…

Эдвина – совсем другое дело.

Она захочет спасти Эмиля. Другой цели в жизни у нее нет. Эдвина, задыхаясь от дыма, попытается вывести своего повелителя из здания, вытащить его из огня. Она пожертвует собой, если придется.

Я прокрутила в голове все возможности. Стой, Фрида, остановись… Ты не можешь так поступить. Снова ощутила на лодыжках руки Эдвины, вспомнила, насколько уверенными и ловкими были ее движения. Привычными… Я тогда сразу поняла: она помогала Эмилю не первый раз. И явно не последний.

Из бутылки вытекли последние капли бензина.

– Давай, – повернулась я к Габриэлю.

Так родился огонь: я залила комнату бензином, а Габриэль бросил горящую спичку.

Хорошо, что Габриэль захватил с собой ускоритель. Он сработал. Еще как сработал! Яростные ненасытные языки пламени сразу взметнулись вверх.

Первые десять секунд было здорово. Просто здорово. Кабинет Эмиля, его документы и мысли – все объял огонь. Перекинулся на стол, на кресло, на книги, начал лизать стены, жадно поднимаясь к потолку.

– Пошли, – бросила я Габриэлю.

Он уже ждал меня у выхода. Мы побежали. Времени колебаться и грустить не было.

Лишь добравшись до границы владений Эмиля, мы обернулись.

– Ничего себе…

Огонь напоминал живое, неукротимое существо. Он охватил всю часть здания, где находился кабинет Эмиля. В воздух поднялся столб густого дыма, а пламя уже добралось до кровли.

Повернувшись к Габриэлю, я попыталась поймать его взгляд. Подумала, что ему сейчас тоже нужен бессловесный контакт, при котором мы обменялись бы нахлынувшими чувствами, однако он, замерев в укрывшей нас темноте, смотрел лишь на огонь. Не отводил от него взгляда, словно впал в транс.

Пришлось его подтолкнуть.

– Габриэль, пошли!

Он моргнул, и мы бросились прочь, но перед последним поворотом остановились и еще раз обернулись.

Теперь в огне было все здание – еще немного, и стены обрушатся.

Я тихонько ахнула, а Габриэль плотнее запахнул пальто.

Естественно, я знала, что пожар может нанести страшный ущерб, и все же существует огромная разница между реальным и воображаемым пламенем. Огненная стихия оказалась неукротимой и жестокой.

Мы уже отошли далеко, и тем не менее я их увидела – три силуэта в длинных ночных рубашках, бросившихся навстречу опасности. Они что-то вытащили из горящего здания. Вернее, кого-то.

Единственного обитателя корпуса, которого следовало спасти.

Одна из матерей держала Эмиля за плечи, две другие – за ноги, и он неподвижно висел в их руках. Женщины вынесли его во двор и положили на землю.

Я ждала – не поднимет ли он голову, не шевельнется ли? Нет, никаких признаков жизни.

С того места, где мы затаились, Эмиль не выглядел пострадавшим. Не выглядел ни разгневанным, ни грустным, ни преданным людьми, которым верил.

Он выглядел мертвым.

Я засовываю заколку обратно в рюкзак. Не перепутать бы кармашки…

Впрочем, неважно.

Ничего не соображая, перешагиваю порог, закрываю дверь и прихожу в себя уже перед стойкой администратора. Забываю о Габриэле. Забываю об Уильяме Бреннере. Шок столь силен, что на несколько минут оба они полностью выпадают из памяти.

– Не могли бы вы вызвать для меня машину?

Сидящая за стойкой Каталина хмурится, однако поднимает трубку телефона.

– Конечно, – отвечает она. – Куда вас отвезти?

Подальше отсюда…

– В ближайший город.

Каталина нажимает кнопку и сообщает кому-то на другом конце провода, что необходимо доставить гостью в центр городка Эскаланте.

– Можете пройти в зону отдыха, – предлагает она, – водитель вас заберет.

Уже через минуту подъезжает вылизанная до блеска, словно только что с конвейера, машина. Внутри у каждого сиденья в держателях стоят бутылочки воды с фирменным логотипом «Ары».

– Ехать около получаса, – говорит водитель с именем Леон на бейджике.

– Отлично, – киваю я.

Мы проезжаем мимо скал, у подножия которых фотографируются туристы. Потом за окном мелькает заправка на обочине, и наконец появляются окраины Эскаланте.

Господи, в городе не была уже целую неделю…

Я немедленно расслабляюсь: любой город, даже самый маленький, означает, что я в безопасности, на свободе. Таков мой условный рефлекс.

Леон высаживает меня на центральной улице, по обе стороны которой тянутся приземистые здания – продуктовый магазин, комиссионка, пара мотелей и небольшой торговый центр, где продают все, что угодно: от канцтоваров до сувениров. Асфальт раскален настолько, что обжигает ноги сквозь подошвы сандалий.

– Вас потом забрать? – спрашивает водитель, высунув голову в окно.

Хм, хороший вопрос.

– Пока не знаю.

Он молча меня изучает.

– Когда соберетесь, позвоните в отель, кто-нибудь приедет.

Я киваю.

Леон прощается со мной взмахом руки и отъезжает.

Мне вдруг приходит в голову: я ничего с собой не взяла, кроме телефона и темных очков.

Ну и ладно. И не в такие передряги попадала.

Я замечаю крошечную, но вполне приличную кофейню. Фасад выкрашен в розовый цвет, над дверью красуется эмблема заведения – крадущаяся рысь. Мебель внутри современная, стены разукрашены художественными изображениями костей в стиле Джорджии О’Кифф[13].

Я подхожу к стойке.

– Что закажем? – спрашивает меня жизнерадостный бариста с синими волосами.

– Кофе, пожалуйста.

– Холодный?

– Разумеется.

Расплачиваюсь через платежное приложение и занимаю столик в углу. Кроме очков и телефона при мне есть еще кое-что – мои воспоминания.

Например, о той ночи, когда умерла Сабрина Бреннер. О Габриэле, которого не было в номере, когда я вернулась. Когда он зашел вслед за мной – тут же выключил потолочные светильники. Ну да, страдающие мигренью люди яркого света не любят, однако может быть и вторая причина: так поступит человек, которому есть что скрывать.

В голове всплывает череда образов.

Габриэль прямо от порога идет мыть руки. Припоминаю его слова: все будет хорошо.

Утром он не мог отвести взгляд от тела Сабрины. Как он потом сказал? Сабрина… мы… Начал – и не закончил.

Сабрина… мы с ней поссорились?

Сабрина… мы с ней попали в ужасный переплет?

Я отпиваю кофе.

В «Ару» я не вернусь.

Харрис недвусмысленно дал понять, что покидать отель крайне нежелательно, однако я просто не могу приехать обратно. Какую, простите, линию поведения я должна избрать? Взять Габриэля за грудки насчет заколки Сабрины? Прикинуться, будто ничего не произошло, и через несколько часов спокойно лечь спать на соседнюю койку?

Первый раз в жизни я не в состоянии представить себе, как нахожусь с ним в одном помещении.

Странное чувство, совершенно чуждое моим привычкам. Куда деть воспоминания о времени, когда мы жили по принципу «ты да я да мы с тобой»?

И никого больше нам не требовалось. Мы уверяли себя – нам достаточно друг друга.

Яркий пример – свадьба Габриэля. Энни была единственным ребенком в семье, однако у ее родителей имелись многочисленные братья и сестры, у каждого из них – куча детей, поэтому со стороны невесты присутствовали и тетушки, и дядюшки, и их отпрыски. Со стороны жениха – только я.

История Габриэля и Энни развивалась стремительно. Помолвка, затем, через три месяца, – свадьба, устроенная с помощью родителей, то есть, по сути, за их счет.

Состоятельность семьи Энни проявлялась буквально во всем. Сшитое на заказ свадебное платье, великолепный костюм жениха, само торжество, проведенное в помещении старинного, переоборудованного в общественное пространство, кирпичного завода в северной части штата Нью-Йорк, у Гудзона. Такие места бронируют за год и больше, но мать Энни воспользовалась некоторыми связями. Возможно, даже дала взятку, и через три месяца, в прекрасный июльский день, мы стояли там, наблюдая, как Энни идет по проходу между расступившимися гостями.

Я тогда решила, что Габриэль слишком сдержан для такого счастливого события. Впрочем, откуда мне знать, как это бывает? На свадьбе я оказалась впервые. Вероятно, Габриэль был подавлен пышностью мероприятия. Оно и понятно – ему приходилось держаться с достоинством в окружении шумного семейства невесты, внимать бесконечной сентиментальной речи отца Энни…

Праздничный ужин подходил к концу, Энни с подружками позировали для памятных фотографий, а Габриэль мялся в сторонке, глядя на Гудзон. Я коснулась его плеча, потом взяла за руки, и он сжал их в ответ.

– Как ты, Габриэль?

Он окинул взглядом стоящую в толпе гостей Энни – платье без бретелек, голые плечи, профессиональный макияж, заколотые на затылке длинные волосы – и ответил:

– Мне хорошо, Фрида.

Я ему поверила. После побега из коммуны брак стал самым решительным поступком Габриэля. Он стоял на берегу Гудзона в желтом зареве заката, легкий ветерок играл его волосами, и мне тогда показалось: первый раз в жизни он уверен в себе на все сто.

– Ужасно за тебя рада, – улыбнулась я.

Я страшно устала – даже отличный кофе не помогает. Забираю стаканчик с собой и допиваю его, прогуливаясь по главной улице городка.

Меня словно магнитом тянет к одному из двух мотелей. Любезная немолодая женщина в фиолетовой футболке, явно крашеная блондинка, сообщает, что в мотеле «Лестница в небо» есть свободные номера.

– Простите за дурацкий вопрос, но нельзя ли у вас расплатиться смартфоном?

Женщина с легкой улыбкой качает головой.

– Мы принимаем только наличные. Тут недалеко есть банкомат.

Ура, в городке Эскаланте, что в штате Юта, есть как минимум один банкомат, поддерживающий бесконтактную технологию! Я возвращаюсь к мотелю с тремя сотенными купюрами в кармане, и моя новая знакомая забирает две из них, после чего вручает мне ключ.

– Второй этаж, милая.

Я начинаю взбираться наверх по узкой лестнице, когда хозяйка меня окликает:

– Кстати, я Ронда. Если что нужно, обращайтесь.

– Спасибо, Ронда!

Что я делала бы, не найдись в городке подходящий банкомат?

На самом деле я знаю ответ на этот вопрос, и он меня пугает. Встала бы на углу с протянутой рукой, одолжила бы у кого-нибудь наличные или даже украла. Попросила бы первого встречного меня приютить. Заночевала бы на улице, в пустыне.

Все что угодно, только не «Ара». Кто угодно, только не Габриэль.

«Лестница в небо», конечно, не фонтан, и все же здесь чистенько. В ванной комнате имеются флаконы с гелем для душа и шампунем, и даже стоит корзиночка с комплиментом для гостя: бутылка воды и два батончика мюсли.

Съедаю оба и запиваю хорошим глотком. Раздеваюсь, принимаю душ и ложусь в постель голой. С мокрых волос капает на подушку, простыня становится влажной – ничего, плевать.

Меня отпускает, и я моментально засыпаю хорошим крепким сном без всяких кошмаров. По-моему, первый раз в жизни сплю как младенец – в мотеле «Лестница в небо», за полсотни миль от Габриэля.

Мы подождали, пока кассир не появится в окошке, и попросили два билета на следующий поезд.

– Четыре тридцать шесть, на Нью-Йорк? – уточнил кассир, лысый мужчина с багровыми щеками и холодными синими глазами.

– На него, – ответил Габриэль.

Я сунула в окошко украденные у Эмиля деньги, и мужчина вручил нам два билета, а с ними – горстку мелочи.

– Первая платформа, – буркнул он.

Мы, словно во сне, спустились по лестнице.

На перроне оказалось ветрено. Холодные порывы жалили лицо, но я решила: так мне и надо. Руки онемели – ничего, даже приятно.

Я закрыла глаза и тут же мысленным взором увидела танцующий огонь. Сейчас лягу на траву, и пропади все пропадом. Засну и больше не проснусь.

К горлу подкатила горькая желчь, и я метнулась к мусорному баку, однако не добежала пару футов.

Габриэль стоял рядом, гладя меня по спине. Наконец желудок перестал сокращаться и я открыла рот, пытаясь найти подходящие слова.

Что же мы наделали?

О чем мы, черт возьми, думали…

Стереть Эмиля с лица земли, навсегда убрать его из мира? Возможно ли это?

Под нашими ногами вздрогнула земля; раздался такой рев, словно рядом пробудился вулкан.

Наш первый в жизни поезд… Огромный, быстрый, пахнущий дизельным топливом и мочой.

Мы вошли в последний вагон, где в половине пятого утра оказались чуть ли не единственными пассажирами. Пол вдруг будто поехал, и нас бросило назад.

Поезд тронулся.

Мы уезжали. Не понарошку, на самом деле.

Еще позавчера мы сказали бы: пришло время великого освобождения. С восторгом и страхом выглядывали бы в окно, повторяя: все получилось! Но… мы только что убили человека, поэтому, цепляясь за багажную полку, пробрались к нашим местам и без сил рухнули на сиденья.

– Ваши билеты!

Я предъявила билеты молодому человеку с кудрявыми черными волосами, выбивающимися из-под забавной шляпы, и он пробил в них дырки маленьким приборчиком. Итак, к моменту отъезда я узнала о мире две главные вещи: в нем полно людей и приборов.

Габриэль положил голову мне на плечо, и мы задремали. Каждый раз, когда поезд останавливался, я просыпалась. Сегодняшняя ночь на несколько минут уходила из памяти, а затем оживала вновь: пожар, побег, поезд…

На остановках двери открывались, входили люди, и я с ужасом думала: наверное, по нашу душу. Я ждала не полиции – ничего толком о ней не знала, потому и не опасалась. Другое дело матери. Армия матерей, заполонившая вагон, собирающаяся нас покарать…

Я понятия не имела ни о законах, ни о тюрьмах, ни о смертных приговорах, однако, когда совершаешь убийство, у тебя неизбежно возникают самые дурные предчувствия. Вроде бы никто не преследует, а в душе все равно поселяется мерзкое ощущение.

– Гляди-ка, – ткнул пальцем в окно Габриэль.

Снаружи было темно, хоть глаз выколи. Это уже потом я поняла, что мы въехали в туннель. Бесплотный голос объявил: «Нью-Йорк, Центральный вокзал».

Мы сошли с поезда. Толпа на перроне грозила унести нас прочь, словно поток воды, увлекающий две крошки к стоку раковины. Вместо высокого неба над нашими головами висел потолок.

– Пойдем туда, – схватил меня за руку Габриэль.

Он двинулся в ту сторону, куда шли все. Откуда у него взялась способность ориентироваться, правильно реагировать на незнакомую обстановку? Почему он не впал в замешательство? Почему не испугался?

Мир за пределами вагона состоял из туннелей. Мы услышали пыхтенье поездов, увидели на стенах вокзала карты и схемы, однако еще не могли разобраться в совершенно новой для нас системе координат. Шли вперед по подземелью, пока не ощутили дуновение ветра: ага, лестница, а за ней наверняка выход наружу.

Наверх мы поднялись по ступенькам, отказавшись от эскалатора. Шли долго, и наконец перед нами предстал Нью-Йорк.

На улице было еще темно. Вокруг бурлил огромный город, заполненный искусственным светом и непривычными звуками. Сирены, крики, грохот передвижных лотков с хот-догами, занимающих свое место в преддверии зарождающегося дня. Не успеваешь осознать, зачем воют сирены, для кого предназначены хот-доги, как город подкидывает тебе что-то новое: вот ты по незнанию остановился на тротуаре и преградил человеку путь, вот наткнувшийся на тебя мужчина пролил от толчка кофе на сверкающие туфли и ругается на чем свет стоит, вот из-под земли вдруг вырывается непонятно откуда взявшаяся струя пара…

За считаные минуты мы увидели больше, чем за все восемнадцать лет, проведенные в коммуне.

Большой мир оказался громким, но вскоре отдельные его звуки слились для нас в сплошной равномерный шум.

Меня оттолкнули в сторону, и я, запнувшись, качнулась назад – хорошо, Габриэль поддержал. Все происходило быстро: не успеваешь толком ни испугаться, ни разозлиться, ни обидеться. Раз – касание чужого плеча, два – мокрое пятно от кофе на рукаве элегантного костюма, три – терпкий запах мужского одеколона. На глаза у меня навернулись слезы, зато образы Эмиля и охваченного огнем корпуса на миг отступили. Город, несмотря на всю его суматоху, обещал мне лучшее будущее: в один замечательный день я забуду об огне и избавлюсь от навязчивых призраков.

Габриэль снова потянул меня за рукав, и мы двинулись вперед.

Сунув руку в карман пальто, я нащупала унесенную из коммуны банкноту и крепко сжала ее пальцами. Она последует за мной в новый мир.

Тот самый доллар с отпечатком накрашенных помадой женских губ.

Сквозь сон слышу слабое постукивание и с трудом просыпаюсь.

В первый миг пробуждения чувствую себя потрясающе – будто только что получила процедуру массажа мозга. Увы, сразу вспоминаю: «Ара», Габриэль, «Лестница в небо».

А разбудил меня нетерпеливый стук в дверь.

– Секундочку!

Моя одежда валяется беспорядочной кучкой в углу номера. Я натягиваю белье и поднимаю с пола вывернутые наизнанку шорты, а стук тем временем становится все громче и настойчивее.

– Откройте дверь, пожалуйста!

«Пожалуйста» в данном случае мало что значит – Ронда явно раздражена и, похоже, напугана.

– Иду, иду!

– Милочка, у меня есть ключ, и, если вы вынудите меня отпереть дверь снаружи, я…

– Да подождите же!

Плюнув на шорты, я заворачиваюсь в простыню и приоткрываю дверь. Стоящая на пороге хозяйка мотеля буравит меня взглядом. В одной руке у нее газета, в другой – связка ключей.

– Вам необходимо съехать, милочка.

– В смысле?

– Не хотите меня впустить?

Я неохотно отступаю назад и, придерживая простыню, распахиваю дверь. Ронда проходит внутрь.

– Простите, я не одета…

Какого черта я это ляпнула? И так все очевидно.

– Так одевайтесь и уходите, – настаивает Ронда.

– Да что происходит?

Она сует мне в лицо газету и встает посреди комнаты, упершись руками в бедра.

– Смотрите сюда. Мне неприятности не нужны. И полицию вызывать нет ни малейшего желания, поэтому я просто прошу вас собраться и уйти.

– Но почему…

Я замолкаю, увидев на первой полосе – реально, на первой! – наше с Габриэлем фото, сделанное в «Аре». Мы сидим в ресторане: я вполоборота, глядя прямо в камеру, Габриэль смотрит перед собой. Хороший, четкий снимок. Над фотографией кричащий заголовок:

Черт, черт, черт!

Я выхватываю газету из рук Ронды.

Каждое слово – словно удар:

Дальше встречается упоминание и моего имени в контексте «трудное детство» и «печально известная секта». Разумеется, в статье соблюдены необходимые условности: «обвинение предъявлено не было, официально заявил о своей невиновности…» Не придерешься. Немного информации о Бреннерах: «Поженились два года назад», «третий брак мистера Бреннера». Уильяма описывают как «успешного медиамагната», который «был задержан в первые же часы, однако затем освобожден из-под стражи ввиду отсутствия прямых улик».

Приводятся слова Бреннера: «Полиция принесла извинения за необоснованное задержание. Следствие выясняет, кто мог напасть на мою жену. Я благодарен за усилия полиции и убежден, что она будет работать не покладая рук, пока виновный не окажется за решеткой».

Ронда продолжает бубнить, что ей, мол, проблемы не нужны, и снова предлагает мне покинуть мотель. Смотрю на название газеты – ага, «Эскаланте ньюс», местный рупор, «с гордостью работающий на благо округа Гарфилд». Похоже, аж с восемьдесят второго года.

– Да, я сказала, что полицию вызывать не буду, – не умолкает Ронда, размахивая телефоном, – однако, если вы не оставите мне выбора…

– Хорошо, хорошо, – вздыхаю я. – Уйду. Уже ухожу. Простите за неудобства.

Ронда опускает руку с телефоном и сбавляет тон. Ее взяла, и теперь она едва ли не сожалеет о своем поведении.

– Уж не знаю, каким боком вы замешаны, милая, но, надеюсь, все устаканится.

– Я тоже, Ронда.

– Когда соберетесь, ключ оставьте внизу на столе. Э-э… десяти минут вам хватит?

Я киваю, и она, бросив на меня сокрушенный взгляд, выходит в коридор.

Понятно, Уильям активно сотрудничает с полицией. Должно быть, они сообщили ему, что мы с Габриэлем интересуем следствие. Иначе с чего бы он дал интервью местной газетенке, предоставил ей такие сведения и наше фото вдобавок?

Я задумчиво собираю с пола несвежие вещи и одеваюсь.

Насколько мне известно, Уильям не владеет средствами массовой информации в Юте, однако наверняка у него здесь есть знакомые в этой среде. Сделал снимок, придержал его до подходящего случая, и вот он представился.

Как, должно быть, возликовал наш мистер Бреннер, когда полиция поделилась с ним информацией!

Спустившись на первый этаж, спрашиваю у Ронды, нет ли у нее зарядника для телефона.

– Мне надо позвонить в отель, вызвать машину.

– Звоните с нашего, – предлагает она и указывает на городской телефон на стойке.

– Мне нужно посмотреть номер в контактах.

Ронда спрашивает название отеля, набирает его на клавиатуре и диктует мне номер.

Голос Каталины на другом конце провода звучит довольно напряженно. Думала, она тоже велит мне убираться из «Ары», однако нет: Леон приедет за мной через полчаса.

– Спасибо, – благодарю ее я и отдаю телефон Ронде.

– Можете подождать снаружи, – милостиво разрешает она.

Благодаря испепеляющей жаре в моем распоряжении весь тротуар, и я усаживаюсь на бордюр. Жду, когда подъедет Леон.

Итак, мы представляем оперативный интерес.

Я более-менее понимаю эту формулировку. Мы не подозреваемые. Ну, технически. Если полиция заявляет, что лицо представляет оперативный интерес, значит, с ним желают пообщаться. Все-таки телевизор я смотрю не зря.

После смерти Энни Габриэль в эту категорию не попал. Вероятно, потому, что копы всегда знали, где его найти, он сотрудничал со следствием. Тем не менее лица, представляющие оперативный интерес, нередко становятся подозреваемыми. Грань тут тонкая, почти неразличимая.

Что полиция может на нас иметь?

О заколке им неизвестно, иначе она лежала бы среди вещественных доказательств, а не в рюкзаке Габриэля.

Тогда что?

Возможно, кто-то дал копам некую информацию. Например, один из гостей «Ары» сообщил, что видел, как Габриэль столкнулся с Сабриной. Он сказал, что ни разу с ней не разговаривал? Хм, у меня другие сведения. Подобное несовпадение в показаниях могло оказаться решающим. Особенно для Харриса, который отчаянно ищет новую кандидатуру на роль подозреваемого.

Рядом раздается хруст гравия, и меня обдает жаром от остановившейся в нескольких футах машины.

Я поднимаюсь и, открыв пассажирскую дверцу, бросаю:

– Привет, Леон. Спасибо, что из-за меня проделали…

Замолкаю на полуслове – на заднем сиденье кто-то есть.

– Привет, – говорит этот человек.

Стало быть, он снова в деле. Усталый, злой, но в то же время исполненный надежды. Улыбка у него зловещая – как у акулы, которая не может поверить, что добыча сама идет к ней в руки.

– Помощник шерифа Харрис… – вздыхаю я.

Он похлопывает по сиденью.

– Садитесь.

Я повинуюсь – выбора ведь нет. Телефон полностью разряжен, да если и работал бы – такси явно быстро не приедет.

Леон везет нас к концу улицы, где ловко разворачивает машину.

– Итак… – начинает Харрис.

Я молчу.

– Мне нужно с вами поговорить, – продолжает он. – В участке.

– А если я откажусь?

– Тогда поедете обратно в отель, – пожимает плечами Харрис. Допустим, а дальше-то что? – Мы тут сделали любопытное открытие, – гнет он свою линию. – Сдается мне, вы захотите меня послушать.

– Рассказывайте здесь.

– Нет, в участке, – качает головой Харрис.

Я не обязана ему отвечать. Леон вполне может подбросить меня до отеля, я быстро соберусь и улечу домой, в Нью-Йорк.

Но…

Какими бы сведениями ни располагал помощник шерифа – вполне возможно, что и ошибочными, – мой отъезд их не перечеркнет. Он говорил вчера: полиция свяжется с нами и по месту жительства.

К тому же…

Перед глазами у меня стоит заколка Сабрины Бреннер. Металлическая, позолоченная, изящная, в форме бабочки.

Если Габриэль уедет домой, заколка никуда не денется.

Черт побери, я должна знать, что накопал Харрис! Должна проникнуть в его голову, посмотреть, не блефует ли он.

Разумеется, глупо соглашаться на беседу без адвоката, однако у меня цейтнот.

Конечно, я не обязана ни о чем говорить. У Харриса на нас ничего нет, иначе мы уже были бы в наручниках. Поеду в участок, посижу, послушаю. Заявлю, что имею право в любой момент встать и уйти. Пусть рассказывает, но от меня взамен он ничего не дождется.

– Отлично, – киваю я. – Поехали в участок.

Он улыбается и жестом велит Леону трогаться.

Тот поднимает вверх большой палец и съезжает на обочину, чтобы сделать еще один разворот.

Я нашла эту газету на скамейке в Центральном парке.

Мы провели в городе уже четыре дня. Оба искали подходящую работу – я каждое утро заглядывала в закусочные, где в окне висели объявления о найме. Увы, ни в одном заведении меня брать не хотели. Официальная причина – требуются люди с опытом; на самом деле я просто не умела вести подобные переговоры. Хозяева видели перед собой измученную, голодную, замерзшую девушку, совершенно не готовую к жизни в большом мире.

Два дня назад мы переночевали на центральном вокзале, потом на Пенсильванском и наконец обосновались на большом складе для личных вещей. Идея довольно дикая, однако для нас она выглядела вполне логично. Объявление об услугах складских помещений мы обнаружили на рекламном щите близ Гудзона. На плакате был изображен мужчина, растерянно стоящий посреди груды домашнего барахла – электрогитары, кресла-качалки, элегантных туфель, костюмов и даже бейсбольного мяча с автографом. Поверх шел рекламный лозунг: «Мы к твоим услугам, пока жена не забудет о помаде на воротничке рубашки».

О супружеских изменах мы не имели ни малейшего представления, однако заключенный в лозунге смысл поняли: жена застала мужа в неловкой ситуации и вышибла его из дома. Из остроумной шутки на плакате мы вынесли главное: склады пригодны для временного жилья.

Мы направились по указанному в рекламе адресу, и мужчина по имени Эл разрешил нам заселиться в бокс при двух условиях: во-первых, никому не рассказывать о нашем соглашении, во-вторых – платить каждый месяц по сотне долларов.

Сто долларов! Куча денег… За первый месяц Эл попросил плату вперед. Итак, в тот день, когда я нашла газету, мы с Габриэлем оказались на грани полного истощения наших финансов.

Мне требовалась передышка, однако возвращаться в бокс без Габриэля я не хотела, поэтому побрела в парк.

Когда проходила мимо скамейки, ветерок зашуршал кем-то забытой «Дейли ньюс». Я остановилась, подобрала газету, уселась и стала листать страницы.

Прочла о признанном мошенником Берни Мейдоффе. Следствие пыталось выяснить, можно ли было вскрыть его аферы раньше. Узнала еще об одном человеке – Пэтерсоне, губернаторе Нью-Йорка. Впрочем, слово «губернатор» мне решительно ни о чем не говорило. Так или иначе, Пэтерсон считал, что Нью-Йорк находится на грани величайшего «бюджетного дефицита» в истории. Звучало тревожно, хотя смысл выражения я не поняла.

Через некоторое время я закоченела. Мимо шли люди, уткнувшись подбородками в воротники пальто.

А потом мне в глаза бросился заголовок:

На долю секунды у меня зародилась абсурдная надежда: может, речь о другом пожаре, о другой секте?

Увы, в заметке рассказывалось именно о нашей коммуне.

У меня перехватило дыхание.

Заметка в газете сделала воспоминания реальностью. Эмиль умер, и новости ушли в мир. Все же его призрак добрался до Нью-Йорка… Я буквально ощутила ладони Эмиля на своих плечах, почувствовала, как он гладит меня по спине, как ласково сжимает шею.

Переведя взгляд на газету, я продолжила читать.

Но… ведь из корпуса выносили вовсе не ее! Я была полностью уверена – страшная картина навсегда запечатлелась в мозгу. Я ясно видела, как обмякшее тело Эмиля висело на руках матерей. Лишенное красок жизни, неподвижное, мертвое.

Прочитанное противоречило моим воспоминаниям.

Я прочитала заметку еще несколько раз, с одним и тем же результатом. Двадцатидвухлетняя девушка… Знали только по имени – как Эдвину.

Во рту пересохло. Я тщетно попыталась сглотнуть.

Не то чтобы я испытала шок. Шок – это ведь крайняя степень удивления, а я еще тогда отдавала себе отчет: Эдвина вполне могла погибнуть, если была на втором этаже, когда мы заливали кабинет бензином.

Я смирилась с подобным исходом. Возможно, даже на него рассчитывала.

Ожидания оправдались.

Глаза заволокло слезами. Я их стерла, однако набежали новые. А потом поток резко иссяк, зато в горле встал ком. Я сжала в руках газету.

Я представила себе картину происходящего: к коммуне подъезжает пожарная машина – одна из тех, которые я видела в городе. Люди в защитном снаряжении спешат на помощь Эмилю, пытаются реанимировать Эдвину.

Потом появляется полицейский автомобиль – их я тоже не раз встречала в Нью-Йорке. Из него вылезают копы в форме и начинают «расследование», как это называют во внешнем мире. Я не слишком понимала смысл слова, потому что телевизора у нас с Габриэлем не было.

Эмиль предупреждал воспитанников о подобных сценариях. Еще в детстве мы слышали от него, что в коммуну могут нагрянуть посторонние. Он предупреждал: нам нельзя с ними говорить, нельзя ничего показывать. Проводил учения, и у каждого из нас имелась на такой случай четкая задача.

Эмиль…

Значит, он жив. Он до сих пор в этом мире. Оправился от последствий, пережил и пожар, и уничтожение своего кабинета. Наверняка за ним ухаживают матери – лечат, заботятся.

Эти трудолюбивые, жестокие, до безрассудства смелые женщины справились. Ворвались в горящее здание и спасли своего главного мужчину. Сделали то, чему их учили.

И никто не скажет полиции ни слова. Тут у меня никаких сомнений не было.

Я вернулась в наш бокс.

Узнав о судьбе Эдвины, сама захотела умереть. Знаю, все знаю. Я много раз представляла, как ей настанет конец, желала Эдвине смерти, и все равно… Как лучше свести счеты с жизнью? Прыгнуть в ледяной Гудзон? Встать перед несущимся навстречу автобусом? В Нью-Йорке возможностей покончить с собой хоть отбавляй.

Я долго ждала, когда появится Габриэль, и наконец дверь бокса со скрипом открылась.

– Привет, Фрида. Я сегодня ходил по разным стройкам, как мы договаривались, и…

– Смотри сюда, – перебила его я и не узнала собственный голос.

Сунула ему газету, но он поднял покрытые то ли грязью, то ли сажей руки.

– Возьми, – настаивала я.

Габриэль повиновался, и я затаила дыхание. Его глаза бегали по полосе. В какой-то момент изумленно расширились – ага, дошел до строчек об Эдвине.

– Что… как это? – прошептал он.

С момента побега мы с ним ни разу не говорили об Эмиле.

Я молча забрала газету.

Габриэль медленно опустился на пол и запустил грязные руки в волосы.

– Мы ведь не знали… – наконец пробормотал он.

Ты, может, и не знал, хотя почему – это вопрос. Информация у нас была одна и та же.

Видимо, мысли Габриэля текли в том же направлении, и он быстро перестроился.

– Вспомни, как она с тобой поступила.

– Это не то же самое.

– Да, конечно, и все же не могу забыть.

Он снова схватил газету, перечитал заметку и вздохнул:

– Нет, такое не забывается, Фрида.

– Во всем виноват Эмиль.

– Они были заодно.

Мне хотелось кричать, хотелось вбить ему в голову: ты-то тут при чем? События месячной давности ни к кому, кроме меня, отношения не имеют!

Габриэль никогда не смог бы понять, что я неразрывно связана с Эдвиной. Связана смутным, темным инстинктом. Я ее ненавидела и в то же время понимала: мы обе делаем то, чего хочет от нас Эмиль. Не только мы – все девушки и женщины коммуны.

Было совсем несложно себя убедить, что на месте Эдвины я проявила бы себя иначе. Что я способна провести черту. Что я отказалась бы силой удерживать другую девушку в его постели.

Увы, глубинное знание опровергало эти домыслы.

Как бы виновата ни была передо мной Эдвина, что бы она ни сделала – стоило Эмилю приказать, и я поступила бы точно так же.

Леон останавливает машину у полицейского участка. Внутри душно и тихо. Сразу приходит на ум телесериал, который я смотрела несколько лет назад, – там эксцентричный детектив расследует смерть девушки, а милая секретарша кормит сослуживцев пончиками.

Я следую за Харрисом. Он обменивается по пути приветствиями с коллегами – там поднимет руку, здесь быстро кивнет. Мы с ним проходим в маленькую комнату с замызганными голыми стенами. На полу – ковровое покрытие, из обстановки – стол и пара стульев. Кабинет почти не отличается от того, в котором я разговаривала с копами в Нью-Джерси после смерти Энни.

Харрис жестом предлагает мне сесть, а сам устраивается с другой стороны стола и выкладывает маленький диктофон. Говорит в микрофон дату, время и мое имя, затем обращается ко мне:

– Можете ли вы подробно рассказать, откуда у вас телефон Сабрины Бреннер?

Хм, думала, начнем с чего-то другого, но ладно. О телефоне поговорить я нисколько не возражаю. Если что, я в этом случае проявила себя как законопослушный гражданин. Вступила в схватку с койотом, чтобы раздобыть улику.

Описываю поход в пустыню, в деталях излагаю, как койот вцепился мне в кроссовку.

– Пыталась найти вас, когда вернулась в отель, – продолжаю я, и Харрис скептически вздергивает бровь. – Действительно пыталась! Вас нигде не было, поэтому я передала телефон помощнику шерифа Калхун.

Харрис кивает и отпивает из картонного стакана. У меня пересохло в горле, и я прошу воды.

– Да-да, сейчас, – отвечает Харрис.

Вот дьявол… Я посмотрела достаточно полицейских сериалов и понимаю: если коп не дает тебе попить – это не очень хороший знак.

– Мне нужно поговорить с вами о Габриэле, – заявляет он. Самое разумное – молча ждать вопроса. – Что происходило при встречах Габриэля с Сабриной Бреннер?

Я с трудом подавляю дрожь.

При встречах? Во множественном числе?

Габриэль вчера сообщил Харрису, что за все время не перемолвился с Сабриной и словом. То ли забыл, то ли солгал – я так и не смогла сделать вывод. Так или иначе, помощник шерифа не принял его слова за чистую монету.

– Как они разговаривали? Как обращались друг к другу? Вы знали, что они общаются?

Общаются?

Харрис расспрашивает меня так, будто располагает информацией. Что же ты такого знаешь, чего не знаю я?

– Если они и общались, мне об этом ничего не известно, – искренне пожимаю плечами я.

Харрис вздыхает, откидывается на спинку стула и долго на меня смотрит.

Я понимаю, чем он занимается. Многих людей молчание заставляет чувствовать себя некомфортно, и они готовы на все, чтобы его нарушить. Начинают говорить первыми, выкладывают секреты. Но я-то выросла в мире Эмиля, где молчание ценилось на вес золота. Могу просидеть целый день, не размыкая губ.

– Послушайте, – наконец разбивает тишину Харрис и, положив руки на стол, наклоняется ко мне, – я не собираюсь ходить вокруг да около. – Ага, уже теплее. – Вы в не очень хорошем положении, однако, если поможете нам, мы, в свою очередь, поможем вам. Вы меня понимаете?

Если честно – не особо.

Харрис снова вздыхает, качает головой и с лукавой улыбкой предлагает мне подождать в кабинете. Выходит, через пару минут возвращается и шлепает на стол желтоватую папку. Приподнимает обложку и прикидывается, будто его вдруг посетила гениальная мысль.

– Хочу дать вам последний шанс, – заявляет он. – Сообщите добровольно, что вы знаете о взаимоотношениях Габриэля и Сабрины. Как только я предъявлю содержимое папки, возврата назад не будет. Помочь я вам больше не смогу.

Я упорно продолжаю молчать.

– Ладно, – сдается Харрис, – воля ваша.

Он открывает папку и листает тонкую подшивку документов. Наконец находит искомый и поворачивает папку ко мне.

Что это? Скриншот с экрана смартфона?

В верхней части листка – название каталога. «Заметки». Ниже, крупными буквами, – «Дневник питания».

Еще ниже, более мелким шрифтом, скрупулезно изложен рацион дня. В самом низу, между отчетом об обеде и ужине, я вижу несколько строк, которые сюда никак не вписываются:

Я поднимаю взгляд на Харриса.

– Как видите, мы сделали скриншоты с содержимого телефона Сабрины, – объясняет он. – Разгадать головоломку несложно – мы оба знаем, кто такой Габриэль Миллер. 12/06/1990 – дата его рождения. – Я по-прежнему играю в молчанку, однако Харрис, похоже, не возражает. – С Джексон-авеню тоже все понятно, это его адрес в Сиэтле. – Не собираюсь ничего подтверждать, хотя и спорить тут не с чем. – Так вот, – заявляет Харрис, – меня интересует, что личные данные Габриэля делают в телефоне Сабрины.

– Понятия не имею.

Я не лгу. Действительно ничего не понимаю.

Проклятый телефон! Черт меня дернул отдать его копам…

Наверняка они решили, что я намерена подставить Уильяма Бреннера, а в итоге переиграла сама себя.

Господи! Габриэль-то о телефоне ни сном ни духом – я ему так ничего и не сказала.

Харрис ставит локти на столешницу и подпирает кулаками подбородок.

– Не намерен ничего от вас скрывать, – гнет он свою линию. Ну, уважил так уважил. – Что бы ни произошло с Сабриной Бреннер, я не думаю, что вы имеете отношение к ее смерти. С моей точки зрения, вы подозреваемыми не являетесь. Как минимум пока нет.

И на том спасибо.

– По-моему, – продолжает помощник шерифа, – ваш брат… Габриэль как-то связан с нашим делом. Он скрыл, что общался с миссис Бреннер. Это лежит на поверхности. Солгал и о том, где находился в тот вечер, когда она еще была жива. Мне известно, что он ненадолго выходил из ресторана за несколько часов до смерти жертвы. – Харрис закрывает папку. – Люди лгут постоянно, это факт. Либо лгут, либо путаются – без злого умысла. Могут что-то забыть – вот почему я до сих пор не взял Габриэля в оборот. Однако телефон Сабрины Бреннер свидетельствует: ваш брат явно кое о чем умолчал.

Харрис смотрит мне в глаза.

Как он молод… Точно моложе меня. Неопытен, амбициозен, самонадеян.

И все же не блефует – вот что пугает больше всего. Не такой уж Харрис хороший детектив, однако ему удалось поставить под сомнение алиби Габриэля.

– Полагаю, вы его покрываете, – давит на меня он. – Причем не только сейчас, поэтому душа у вас не на месте. Боюсь, не случайно вам стало плохо третьего дня у бассейна.

В его тоне звучит скрытая угроза.

– Мне нужно уехать, – бормочу я.

– Я уже сказал: если вы нам поможете, мы поможем вам. Мяч на вашей стороне.

– Я больше не хочу здесь находиться.

Харрис со свистом втягивает воздух и на некоторое время задерживает дыхание. Ну да. Ждет, когда я расколюсь, – ведь тогда его жизнь станет гораздо проще.

– Хорошо, – наконец выдыхает он.

Я поднимаюсь и иду к выходу. Ладони потеют, стук сердца отдается в ушах. Как бы там ни было, я понимаю, что мне делать. Знаю, как бывает, когда мир за гранью закона задевает твою личную орбиту, словно огонек зажигалки, поднесенный к листу бумаги. Всегда испытываешь искушение поверить, что огонь тебя обязательно захватит, что твою вселенную затянет дымом еще до того, как вспыхнет первый язычок пламени.

Нет, надо бежать из участка, пока Харрис не заставил меня говорить.

– Имейте в виду, мы непременно получим ордер.

Я останавливаюсь на пороге, а Харрис поднимается из-за стола.

– Нам придется обыскать вещи Габриэля, и ваши тоже. Одежду, телефоны, ноутбуки. Какие бы секреты вы ни утаивали, мы их обнаружим.

Я резко оборачиваюсь.

– Дело не только в Сабрине Бреннер, – пожимает плечами Харрис. – Видите ли, многие считают, что Габриэль должен был сесть в тюрьму по обвинению в смерти Энни Вудворд.

Имя Энни в устах помощника шерифа меня здорово пугает.

– Всегда думал, что кто-то должен в конце концов вернуться к тому делу, – продолжает он. – Технологии расследования за девять лет сделали большой шаг вперед. Как знать, что выйдет наружу, если за следствие возьмется способный детектив?

Вот теперь он точно берет меня на пушку. Энни погибла в Нью-Джерси, за две тысячи миль отсюда, и там не юрисдикция Юты. У Харриса нет никаких оснований запрашивать ордер, это я знаю наверняка.

Помощник шерифа все никак не успокоится.

– Знаете, я давно считаю, что мы должны совершенствоваться. Например, в области межведомственного взаимодействия. Несколько лет назад у нас в розыске был серийный убийца. Парень жил в Массачусетсе, однако преступления совершал, перейдя границы нескольких штатов. То есть оказывался в другой юрисдикции. Его не могли арестовать несколько лет. Меня настолько бесила правовая неувязка, что я решил: если поступлю на службу в полицию, обязательно буду обмениваться важной информацией с коллегами. И вот пожалуйста – тот самый случай.

Я беру паузу, размышляя над его словами. Можно сдаться и выложить Харрису все, что ему требуется знать.

Например, о заколке.

Нет, плохая идея. Я ведь сюда не для того приехала, чтобы при первой возможности отречься от Габриэля – парня, которого называю своим братом.

Задумываюсь о Ромуле и Реме. Наверняка Габриэль видел в них наше отражение.

Что мне известно? Когда Ромул и Рем не смогли договориться, где основать будущий Рим, они не стали привлекать третью сторону. Решили спор между собой.

Отбросив в сторону сомнения, я решительно толкаю дверь и напоследок оборачиваюсь к Харрису.

– Что ж, сперва попробуйте получить ордер.

Наконец выхожу из участка, хотя имела право покинуть его в любой миг.

Когда Леон высаживает меня на территории «Ары», в холле не продохнуть от народа. Все волокут чемоданы и осаждают сотрудников отеля, требуя вызвать машину. Одна из блогерш висит на телефоне – звонит в авиакомпанию, просит поставить в очередь на ближайший рейс, раз за разом повторяя во весь голос:

– Мой номер в программе лояльности – девять, семь, три…

Мэдисон тоже говорит по телефону и, видимо отвечая на стандартные вопросы, буквально визжит в трубку:

– Акустическая гитара! Ньюфаундленд! Шоколадное печенье!

Служащие мечутся по холлу, просят гостей соблюдать спокойствие. Похоже, почти все решили съехать до истечения срока. Прямо сейчас – и ни минутой позже, и уж точно не через день или два.

Всем не терпится сбежать от нас с Габриэлем, как я понимаю. От лиц, представляющих оперативный интерес.

– Э-э… простите…

Оборачиваюсь – рядом стоит Каталина.

– Могу я с вами переговорить?

Не дожидаясь ответа, ведет меня в угол.

– Извините, мне так жаль… – мнется она, – но я вынуждена попросить вас…

Я прихожу ей на выручку:

– Вы хотите, чтобы мы покинули отель.

Каталина кивает.

– Приношу свои извинения.

– Не стоит. Конечно, мы уедем.

Она с облегчением выдыхает.

– Не могли бы вы позволить нам сегодня переночевать? – спрашиваю я и указываю рукой на творящийся в холле бардак. – Не уверена, что нам удастся сейчас раздобыть билет.

Смотрю на нее чистыми невинными глазами.

Я ведь не подозреваемая. Всего лишь лицо, представляющее оперативный интерес. И несмотря ни на что, все еще гость отеля.

– Да-да, разумеется, – отвечает Каталина.

Бросаю взгляд на часы над стойкой – чуть больше половины четвертого. Итак, у меня есть вечер и ночь. За это время я обязана выудить из Габриэля правду.

Потом он отправится в свой Сиэтл, а я улечу в Нью-Йорк. Мы снова потеряем друг друга, и, возможно, уже навсегда.

Однако продюсеры документального фильма наверняка не отказались от своей идеи. Даже если я решу не участвовать в проекте, мое отсутствие станет частью сюжета. Журналисты будут требовать правды и только правды, логичной и связной истории.

Что будет, если мы не изъявим готовности удовлетворить их желание?

Они с нас не слезут. Нас возьмут в оборот и продюсеры, и журналисты, и зрители.

Кто знает, с какими догадками они выступят? Какие выдвинут теории, какую небылицу сочинят?

Народ нынче горазд на выдумки.

За месяц до свадьбы Энни пришла в голову блестящая мысль.

– Почему бы нам летом не съездить на океан? Отправимся в Спринг-Лейк, поплещемся. Я в детстве часто там бывала.

Мне всегда нравилось, что Энни воспринимает нас как вполне обычных людей, которые имеют обыкновение валяться на пляже. Которые нет-нет, да и выезжают в Спринг-Лейк.

– У тебя ведь уже были планы на лето, – возразила я. – Ты вроде бы собралась выйти замуж?

Энни лишь пожала плечами. Мы сидели в гостиной их с Габриэлем нового дома, попивая вино и закусывая оливками. В Блумфилд они переехали на прошлой неделе, и несколько коробок с до сих пор не распакованными вещами стояли у стены. Одна из них и послужила нам столиком.

– Ну, мы могли бы уехать после свадьбы.

Собственно, ничего необычного в том, что Энни с Габриэлем могли взять меня в путешествие, я не видела – в конце концов, без моей помощи они не встретили бы друг друга.

Сперва с Энни совершенно случайно познакомилась я. Это произошло в Колумбийском университете. Шел вечерний кинопоказ в клубе кино, и мы с ней сидели рядом. Я такие мероприятия никогда не посещала – обычно в клубе демонстрировали французские ленты, а я благодаря Эмилю испытывала непреодолимое отвращение ко всему французскому. Однако в тот вечер устроители кинопоказа нашли в себе силы на время отказаться от французской новой волны и пригласили нас на просмотр экранизации «Дороги перемен».

Шел две тысячи одиннадцатый год, мне исполнилось двадцать, а Энни – двадцать два. Она заканчивала бакалавриат в области математического моделирования, а я недавно перевелась из местного колледжа в Школу современного естествознания. Такой вариант Колумбийский университет предлагал студентам, нуждающимся в нетрадиционном пути к получению высшего образования.

Нетрадиционный путь означал, что ты, например, мать-одиночка, или инвалид, или, допустим, вышедшая в тираж балерина. Либо, как в моем случае, ты вырос в секте, потом сбежал и прожил два года в боксе склада для мебели, потом еще год в приюте для бездомных; умудрился получить диплом об общеобразовательной подготовке, оплачиваешь жилье и образование за счет субсидий.

Так прошло некоторое время. Мы с Габриэлем переехали в нормальную квартиру с кроватями, душем и замком в двери. С каждым днем все больше казалось, что нам удалось выйти сухими из воды.

Перед началом фильма Энни коснулась моей руки:

– Не могли бы вы последить за сумкой? Я выйду в туалет.

Все в этом мире было просто – вот так люди знакомились и заводили друзей.

После окончания сеанса Энни спросила, что я думаю о Лео, и я прикинулась, будто знаю, о ком она говорит. Пока шли титры, Энни потянулась и заявила:

– Я вот замуж никогда не выйду.

Я ответила, что подобный фильм кого угодно отвратит от мыслей о браке.

– Дело даже не в этом, – покачала головой она.

– Тогда в чем же?

Мы направились в заведение, где подавали гигантские пиццы, и по пути Энни жаловалась на своих поклонников.

– Парни, с которыми я иногда встречаюсь… Они на самом деле вполне нормальные, просто ничем не отличаются друг от друга.

К тому моменту, когда мы устроились за столиком и заказали пеперони для меня и сырную для Энни, стало ясно: мужчины в ее жизни были не сложнее куска пиццы.

Я представила себе молодых людей из тех же слоев общества, что и новая знакомая, – ребята с прекрасными манерами и хорошим образованием, но все как один невыразимо скучные.

– Хочется другого, понимаешь? – вздохнула Энни, аккуратно взяв ломоть пиццы через салфетку. – Парня, чье будущее не расписано наперед.

Позднее я не раз сталкивалась с подобной моделью жизненных установок в телесериалах и фильмах. В мире, где Энни обеспечивали всем необходимым, ей требовался человек, который по-настоящему в ней нуждался бы. Человек, для которого она стала бы источником стабильности, комфорта и новых возможностей.

Я выковыряла из пиццы кусочек пеперони и, откинув голову, положила его на язык. Тщательно пережевав, заметила:

– По-моему, я знаю одного парня, с которым тебе следует познакомиться.

После первой встречи отношения Габриэля и Энни развивались стремительно. Захвативший их вихрь был не для меня. Я тоже начала ходить на свидания с парнями – примерно с того времени, как мы переехали в квартиру. Другое дело, что далекоидущих планов не вынашивала. Никогда не рассматривала короткие романы как поиск, преследующий определенную цель – найти спутника жизни и надеть кольцо на палец.

Сперва было страшновато: интимная связь с мужчиной, секс… У меня практически отсутствовал опыт в этой области.

А потом я неожиданно поняла, что располагаю доступом к огромному кладезю информации. На какое-то время я сделала секс и любовные отношения своим исследовательским проектом. Стала ходить в читальные залы, брала книги на дом, листала журналы. Мало-помалу в голове начала складываться картина – как быть, если мужчина пригласил тебя на ужин, что делать в постели.

В библиотеке я и встретила первого своего парня. Дальше все пошло куда проще, чем мне представлялось. Тогда как раз обрели популярность приложения для знакомств, однако я ими не пользовалась – гораздо интереснее встречаться с людьми вживую, в барах, в колледже, даже на работе.

Обычно свидания проходили по одной и той же схеме: выпивка в баре, кино, выпивка и снова кино, иногда – музеи. Утро в постели какого-нибудь симпатичного парня, о котором я знала необходимый мне минимум, а большего и не требовалось.

Порой такие краткие отношения складывались удачно, иногда было сложно. Не все мои партнеры оказывались людьми добрыми, милыми, веселыми или просто хорошими. Некоторые моменты мне решительно не нравились – я постигала их на практике. Приходилось соображать, как донести до очередного друга свои предпочтения. Все это требовало серьезной умственной работы и человека, умеющего прислушиваться. Не только к словам, хотя и к ним тоже, но к физиологическим реакциям, к изменению ритма дыхания.

Терпеть не могла людей, игнорирующих мои ощущения. Помню, как жестко поставила на место одного козла – я познакомилась с ним на студенческой тусовке, организованной для тех, кто интересуется финансами. Во время романтической встречи я просто поднялась и ушла в самом разгаре процесса.

Когда все шло гладко, мне начинало казаться, будто я освоила безотказный магический трюк. Мы с партнерами доставляли друг другу взаимное удовольствие в самых разных смыслах – с той минуты, как познакомились и до следующего утра. Я каждый раз поражалась: после Эмиля секс не стал всего лишь тяжелым воспоминанием. Эта область жизни не ограничилась единственным опытом, первым и последним мужчиной. Я позволяла себе подурачиться в постели или предаться настоящей страсти – смотря чего просила душа. Секс для меня мог означать занятие любовью с горячим незнакомцем, когда все части наших тел сами собой принимали единственно верное положение, словно между нами зарождалась телепатическая связь, и возвращение домой на метро за полночь. Бывало и по-другому: разговоры до рассвета, домашние блинчики, а потом удаление номера случайного партнера в мессенджере.

После гибели Энни ощущение беззаботности бытия исчезло. Встретиться с новым человеком, заказать напитки, поговорить о работе – без проблем. Однако затем возникали неизбежные вопросы: откуда, говоришь, ты родом? Ах, у тебя есть брат? Где он живет? Я беспокоилась, что собеседник быстро придет к определенному умозаключению: а, Габриэль Миллер! Это не он ли?.. Какие еще вопросы последуют – бог весть.

Расскажи, что он за человек? Не думаешь, что это его рук дело?

Разумеется, никто не заставлял меня упоминать имя Габриэля, но тогда свидание превращалось в одну сплошную попытку ненароком не проговориться. И, если честно, случившееся с Габриэлем серьезно подорвало мою веру в человечество. Еще несколько лет назад мы легко могли убедить себя, что жестокость – качество, присущее исключительно миру Эмиля; во внешнем мире все иначе. Очевидно, я ошибалась. Во время интимных встреч подсознательно ждала, когда дадут о себе знать низменные инстинкты партнера. Мне не удавалось расслабиться, я перестала получать наслаждение – и потому поставила в этом деле точку.

После всего, что произошло – смерти Энни и отъезда Габриэля, – фактическое прекращение личной жизни было меньшей из потерь. Да, я скучала по приятным минутам, однако могло быть хуже. Я не потеряла великую любовь, не лишилась мечты, о которой стоило бы горевать.

Неправильно говорить, что я не верю в романтику. У некоторых такое случается. Люди первый раз видят друг друга, и вдруг их жизнь наполняется смыслом. Наверное, влюбленность сродни внезапному озарению.

А Габриэль с Энни были влюблены друг в друга. Однажды, на раннем этапе их знакомства, мы встретились втроем в баре, попить пива. Поднявшись принести нам по второму бокалу, Габриэль положил руку на плечо Энни, и я осознала, что никогда его таким не видела. Спокойным, уверенно себя чувствующим в этом мире.

Габриэль не мог поверить в собственное счастье – никогда не надеялся, что на него обратит внимание девушка вроде Энни.

– Видела, какая она? – как-то спросил он. – Божественная…

Габриэль не преувеличивал. Энни была великолепна во всех отношениях: во-первых, красива от природы, во-вторых – тщательно о себе заботилась. Брови ниточкой, ухоженные ногти, идеально сидящая одежда. Не просто элегантная и хорошенькая девушка, хотя и то и другое описывало ее точно, – она обладала чем-то особенным. Такое не сымитируешь, не изобразишь, не приобретешь, если не дано от рождения.

Можно себе представить, что чувствует мужчина, на которого положила глаз подобная женщина.

Впрочем, мне ничего представлять не требовалось.

Я тоже однажды испытала нечто в этом роде.

Через полгода, в апреле 2012-го, Габриэль и Энни объявили о помолвке. Какая-то могучая сила несла их к семейному счастью, которого, казалось, ничто не предвещало. Жизнь Габриэля наконец начала налаживаться. Когда мы обитали в складах, он трудился на стройке. В профсоюзе не состоял, не имел никаких удостоверяющих личность документов и уж тем более банковского счета. На самом деле выполнял работу за какого-то парня – тот как раз в профсоюзе числился, однако непосредственные свои обязанности предпочел передать Габриэлю.

Несколько лет спустя, когда я начала смотреть гангстерский сериал, меня вдруг осенило: тогда Габриэля наняли для легализации теневых доходов, тут и думать нечего. Зато платил благодетель моему брату наличными и не задавал вопросов.

Потом Габриэль впал в жестокую депрессию и целых полгода ничем не занимался. После этого мы переехали в приют для бездомных, и Габриэль нашел новую работу – снова на стройке, только на сей раз его оформили официально, по трудовому договору. Занятие вполне логичное, учитывая полученный в коммуне опыт. И все же ему хотелось другого. Забегая вперед, я сказала бы – именно нечто вроде сотрудничества с Говардом, однако до этого было еще далеко.

Пока жили в приюте (если быть совсем точной – в разных приютах: один для мужчин, другой для женщин), мы обзавелись абонементами в общественную библиотеку, и Габриэль начал посещать лекции по самым разным предметам. Учиться он любил, а занятия, что немаловажно, были бесплатными.

Однажды наступил знаменательный день, когда Говард Остер рассказывал в библиотеке об Агриппине, римской императрице, и ее порочной семейке. Брат-деспот, дядя, взявший в жены племянницу, и убивший ее сынок.

Габриэль был заворожен. Он открыл для себя римлян и с тех пор посвящал все свободное время римскому периоду истории. Бороздил просторы интернета с библиотечного компьютера, целыми днями читал труды Говарда.

Габриэль продолжал посещать бесплатные мероприятия и непременно присутствовал на лекциях Говарда Остера, если тот давал их в пределах Трех штатов.

Говард начал его узнавать – Габриэль каждый раз задавал ему толковые вопросы, которые могут возникнуть лишь у человека, читавшего и перечитывавшего его книги.

Однажды вечером Габриэль вернулся с одной из подобных лекций в страшном возбуждении.

– Говард пошутил, что наймет меня в качестве помощника, когда отвечал на вопросы аудитории! Я сказал – с огромным удовольствием, и он пригласил меня выпить кофе. Проговорили два часа!

Мы в то время уже жили в студии в Испанском Гарлеме. Все еще балансировали на краю пропасти, однако перед нами открывались самые разные возможности.

– О чем общались? – спросила я.

Габриэль бросил на пол сумку с книгами – таскал ее везде, куда бы ни пошел.

– Обо всем понемногу, наверное. О его работе, о следующей книге, ну и о моей жизни. О нашей жизни.

О нашей жизни?

Об этом мы рассказывали нечасто. Только по необходимости, например – когда подавали заявление на социальный найм квартиры или оформляли документы. Не та тема, которую приятно обсуждать за чашечкой кофе с профессиональным историком.

– Что ты ему выложил? – осведомилась я.

Закопавшись в свою сумку, Габриэль ответил:

– Ну, только самые общие моменты. Рассказал об Эмиле, о том, как мы росли в коммуне.

Наконец он вынырнул из сумки и бросил на меня обеспокоенный взгляд.

– В подробности я не вдавался. Ничего конкретного.

– Понятно.

– Знаешь, с ним так легко! Все же людям такие истории небезразличны.

Да что ты говоришь…

– Так или иначе, Говард намекнул, что подумает насчет меня. Насчет работы.

– Уже неплохо.

Габриэль улыбнулся. Похоже, он был счастлив, и я не чувствовала себя вправе его разочаровывать.

– Правда, я рада. Поздравляю тебя!

На следующий день Говард прислал письмо по электронной почте. Написал, что готов попробовать. В общем, он предложил Габриэлю частичную занятость с испытательным сроком три месяца.

Впечатленный успехами Габриэля, по окончании испытательного срока Говард нанял его на постоянной основе.

В жизни моего брата тогда сошлись счастливые звезды: римляне, Говард, и, наконец, через несколько месяцев к ним присоединилась Энни.

Свадьбу запланировали на первую субботу июля двенадцатого года – стало быть, летом мы еще успели бы съездить в Спринг-Лейк.

– Почему бы и нет, – ответила я на предложение Энни.

– Пожалуй, мы там неплохо развлечемся, – добавил Габриэль.

Он тогда во всем соглашался со своей избранницей. Был так молод и влюблен, так глуп…

И все же меня терзали сомнения.

– Разве вам не хочется уединиться во время медового месяца? Странные вы люди…

Энни сделала глоток розового вина. Именно она научила меня правильно держать фужер, обхватывая его ножку кончиками пальцев.

– Это само собой. Мы сперва проведем неделю в Кабо-Верде, а поездка на побережье станет маленьким бонусом.

Эх, славные были деньки… Хорошие времена, приятные маленькие бонусы…

– Что ж, отлично, – согласилась я. – Попрошу отгулы на работе.

Я училась – и подрабатывала официанткой в закусочной на углу Бродвея и Семьдесят седьмой. До того, в самом начале нашей жизни в Нью-Йорке, работала в другом месте – в буфете на Пенсильванском вокзале. Однажды, заметив грязную отчаявшуюся девчонку, менеджер заведения нанял меня разносчиком готовых блюд. Сразу понял, что опыта у меня никакого и мне можно платить наличными, причем меньше положенного минимума. Официанты тоже быстро сообразили: глупо будет со мной церемониться. Я тогда не знала о традиции делиться чаевыми с разносчиками еды, и меня, естественно, никто не просветил.

Менеджер в новом заведении платил мне как положено и без вопросов предоставил отгулы для поездки в Спринг-Лейк.

Энни арендовала домик на побережье в пятнадцати минутах ходьбы от пляжа. Океана из окна видно не было, зато мы чувствовали в воздухе его терпкий соленый аромат.

Спринг-Лейк впервые в жизни подарил мне возможность познать настоящий вкус жаркого, липкого американского лета с кусачими комарами и дымком отпугивающих их свечек с ароматом цитрусовых. Никогда не представляла, что так выглядит купальный сезон на Восточном побережье, которым наслаждаются тысячи людей.

Мы установили четкий распорядок дня: завтрак на веранде, день на пляже, вечером – мороженое с кусочками шоколада и нуги, которые так и хочется подольше задержать на языке. Мы покупали его в местном магазинчике под названием «Волшебная корова». Время расслабиться и ни о чем не думать: заплести волосы в небрежные косички и нанести на тело спрей от насекомых поверх солнцезащитного крема, вот и все заботы. Влажность там страшная – ощущаешь ее и на теле, и на одежде, даже двери домика разбухают так, что трудно их закрыть.

По утрам мы с Энни выбирались в городок за рогаликами и кофе на вынос, а Габриэль работал. Он едва выкроил свободное время для свадьбы и медового месяца. Всю неделю, пока мы отдыхали в Спринг-Лейк, Говард редактировал первую часть своей новой рукописи и требовал, чтобы Габриэль постоянно оставался на связи.

И все равно мы были все вместе, втроем. Отдыхали на берегу океана.

Никогда раньше я не видела пляжей. На Кони-Айленд не наведывалась – меня не особо привлекали аттракционы, да и далековато. То не хватало времени, то денег. Держаться на воде мы с Габриэлем умели – заставили себя посещать общественный бассейн, брали уроки плавания для взрослых и даже овладели не слишком уверенным брассом.

Ко времени приезда в Спринг-Лейк Габриэль получил кое-какой опыт в Кабо-Верде. Рассказывал мне об океане, о первом погружении в воду, не воняющую хлоркой. Честное слово, я даже начала чувствовать себя обделенной.

В первый день с купаньем у нас не сложилось. Долго ехали, дважды пропустили нужный поворот, потом распаковали чемоданы и отправились в магазинчик.

– Ну что, пойдем на пляж? – предложила я, сгорая от нетерпения.

– Ну, если хочешь остаться сегодня без ужина… – ответил Габриэль.

После еды, когда они легли спать, я решила немного прогуляться. Было тихо и темно – типичнейший пригород.

Никогда в жизни не встречала таких прекрасных газонов перед домами, как у жителей Спринг-Лейк.

Улицы я бороздила в гордом одиночестве – тишину нарушало лишь шлепанье моих тапок по тротуару. Я пересекла маленький парк, прошла по мостику, повернула направо и через несколько футов встала как вкопанная.

Океан!

Я медленно приблизилась к кромке воды. Скинула шлепанцы и ступила босыми ногами на песок, призывно заскрипевший между пальцами и податливо провалившийся под пяткой.

Я чувствовала себя единственным человеком на земле! Одна на темном пляже, где луна светит лишь для меня… Океан был спокоен; на берег с негромким шелестом набегали ленивые волны. Я позволила воде лизнуть ступни и невольно подогнула пальцы ног. Забрела чуть глубже, по колено.

Отходящая от берега волна внезапно потянула меня за собой. Такой мирный, гладкий океан – и не скажешь, что может унести. Я быстро отступила и выбралась на песок.

И все же уходить не собиралась, не для того пришла.

Как же хотелось насладиться, ни о чем не думая! Поплавать, провести целый день на пляже, наблюдая за волнами и чайками. Подремать на солнышке, почитать книжку, и пусть песчинки застрянут между страниц…

На следующее утро я была в полной готовности и, едва дождавшись, когда Габриэль закончит разговор с Говардом, выпалила:

– Пойдем купаться?

– Да, вперед! – отозвалась Энни.

Мы вытащили из подвала три складных пляжных кресла и, закинув их за спину, добрались до пляжа.

– Можно устроиться здесь, – указала Энни на свободный пятачок рядом с вышкой спасателей.

Мы притащили с собой кучу барахла – вещи, книжки, телефоны. Уйти купаться и оставить все на берегу было боязно.

– Идите сначала вы, – махнула я Энни и Габриэлю, – а я посторожу вещи.

– Вряд ли здесь нам следует за них волноваться, Фрида, – улыбнулась Энни.

Теоретически она была права. Я видела, какие люди живут в Спринг-Лейк. Не требовалось серьезных исследований, чтобы вынести вердикт: бедняков в этом месте всего двое – мы с Габриэлем. Во всяком случае я, потому что статус брата изменился после женитьбы на Энни. Какое имущество ни оставь без присмотра, вряд ли кто в Спринг-Лейк на него позарится.

Правда, бывают страхи, причину которых ты объяснить не в состоянии. Старые рефлексы, от которых не избавишься, пока мир сто раз не докажет тебе, что ты в безопасности. Я до этой точки еще не добралась. Как можно оставить на пляже телефон, кредитную карту, водительское удостоверение?

Габриэль глянул на меня, затем перевел взгляд на океан.

– Ты ведь взяла с собой книжку?

Я вытащила ее из кармана на спинке стула. Габриэль всегда был более заядлым книголюбом, но я не сильно от него отставала. До сих пор помню тот роман – «Дилетантское прощание» Энн Тайлер. Там рассказывалось о мужчине, у которого погибла жена, зато осталась сестра. Не догадывалась тогда, что книжка – дурное предзнаменование.

– Ага, – ответила я. – Идите, не переживайте за меня.

Габриэль нежно подтолкнул свою молодую жену, и они двинулись к океану.

Я прочла пять страниц, когда на книгу упала тень, а за ней несколько соленых капель.

– Твоя очередь! – воскликнула Энни, переводя дыхание. – Водичка что надо!

– Мне и так неплохо.

– Неужели не хочешь попробовать?

Я закрыла роман и вместо ответа лишь вздохнула.

– Иди, иди, я присмотрю за вещами, если ты переживаешь.

Насколько она была осведомлена о нашем прошлом? Вряд ли Габриэль посвящал ее в подробности. Впрочем, я не преминула проверить. О предстоящей помолвке они сообщили в баре отеля, где мы сидели с коктейлями. Дождавшись, когда Энни выйдет в туалет, я прошептала Габриэлю:

– Что ты ей о нас рассказал?

Он понял смысл вопроса. Знает ли она о пожаре? Об Эдвине? Собираешься ей все выложить?

Порой любовь лишает людей разума.

– Энни в курсе насчет Эмиля, – пожал плечами Габриэль. – Знает, что у нас никогда не было настоящего дома. По-моему, этого достаточно.

Ей и в самом деле было достаточно. Помня, что я выросла там, где отсутствовало понятие собственности, она наверняка поняла на пляже: причины вполне объяснимого страха лишиться немудреного личного имущества кроются именно в том периоде моей жизни.

– Понимаю, что это глупо, – пробормотала я.

– О чем ты? – удивилась Энни.

Пока я судорожно думала, как бы повежливее попросить ее больше не касаться этой темы, Габриэль крикнул из воды:

– Фрида, беги сюда!

В тот миг он был прекрасен. Глупый, бесстрашный, восторженный… Жена, любимая работа, расступающийся перед ним океан.

Мне чертовски захотелось ощутить вкус счастья. Пропади они пропадом, наши вещи! Украдут и украдут. Может, так оно и лучше, чем тупо охранять их, сидя на горячем песке, пока остальные плещутся в волнах…

Я сорвалась с места. Океан оказался холодным, однако ощущения были потрясающими. Не хочешь – не плавай, просто стой по грудь в воде. Уже достижение! Волны не знали границ, не испытывали ни к кому сочувствия, стремились схватить добычу, завертеть ее и выплюнуть на берег.

Меня впечатлила дерзость стихии, ее напор.

Что-то обвилось вокруг щиколотки, и я дернулась. В мозгу словно опустилась игла на старую заезженную грампластинку.

Что было записано на этой дорожке? Воспоминание о синем веревочном ремешке, туго охватившем руку? О том, что отличает меня от других людей?

Вот для чего требовался новый браслет, сообразила я. Он помечал тех, кто уже достиг совершеннолетия. Девушка с синим браслетом становилась для Эмиля честной добычей. То же самое с раздельными общежитиями для воспитанников в возрасте от четырнадцати до двадцати. Они требовались, чтобы нами управлять. Только девушки и Эмиль; никто не задает вопросов, никто не делится секретами – слишком стыдно. Когда общество состоит лишь из девушек, неизбежно возникает почва для взаимных претензий, и все настроены друг против друга. В четырнадцать лет Эмиль закрывал наш разум для любого внешнего воздействия. В восемнадцать – начинал с нами свое таинство. В двадцать, как он определил в пределах этой новой нормальности, поводок ослабляли и в нашей жизни появлялись другие мужчины кроме Эмиля.

Однако я давно покинула его мир и находилась в Спринг-Лейк, в Нью-Джерси. Запустив руку под воду, я обнаружила облепившую ногу безобидную водоросль.

Может, в океане нет места чудовищам, может, в глубинах ничего не скрывается?

Вдалеке поднялась высокая волна, и Габриэль схватил меня за руку.

– Поднырни под нее!

Волна подкатилась к берегу, и я бросилась под ее гребень, стараясь не погружаться слишком глубоко. Несколько секунд меня крутило во все стороны, словно салатный лист в центрифуге. Мое тело вращалось в нескольких плоскостях. Оставалось лишь верить, что рано или поздно я всплыву на поверхность.

Наконец я вырвалась на свободу, и Габриэль бросил на меня обеспокоенный взгляд.

– Все нормально! – крикнула я. – Полный порядок!

Мне действительно было хорошо. Таков реальный мир: ты можешь едва не утонуть, едва не угодить в беду, однако переделка вовсе не обязательно должна закончиться катастрофой.

Я подплыла к Габриэлю, и мы отошли ближе к берегу. Он обернулся, посмотрел, как там жена. На миг эта сцена превратилась для меня в стоп-кадр: мы с Габриэлем в воде, Энни на песке. Далеко в стороне, в другом мире.

А потом картинка вновь ожила. Габриэль что-то крикнул Энни. Она поднялась со стульчика и побежала к полосе ласкового прибоя.

Войдя в номер, сразу чувствую: Габриэль здесь.

Обнаруживаю его сидящим во дворике с ноутбуком. Увидев меня, он тут же захлопывает крышку.

– Где ты была?

Я так за него переживала, что мне и в голову не пришло: он ведь, наверное, тоже волнуется. Я не ночевала в отеле, мой телефон не отвечал – наверняка Габриэля охватила паника. Господи, по-хорошему он уже мог подать в полицию заявление о пропаже человека.

Но… ничего подобного. Габриэль слегка озабочен, только и всего.

– Только сейчас заинтересовался?

– В смысле?

– Меня не было всю ночь.

Он хмурит брови и, словно защищаясь, многословно объясняет:

– Я тебя везде искал. Спрашивал Каталину – не знает ли она, куда ты могла направиться. Она сообщила, что ты взяла машину до города. Вещи твои здесь, значит, ты не съехала. Звонил тебе, но звонки уходили в голосовую почту.

– У меня разрядился телефон.

– Если подзарядишь, увидишь десяток пропущенных.

Габриэль настолько рационален и логичен, что я выхожу из себя.

– Я не ночевала в отеле! Неужели ты не подумал, что со мной могла случиться беда?

Он трет лоб.

– Почему ты кричишь?

Потому что не понимаю твоих поступков, и меня это начинает пугать.

– Нам так или иначе необходимо поговорить, – не дожидаясь ответа, заявляет Габриэль. – Я имею в виду, что должен тебе кое о чем рассказать.

Он поднимается, пристраивает ноутбук на стул и мямлит:

– Полиция… э-э… Почему бы тебе не присесть, Фрида?

Я качаю головой.

– Мне все известно.

– Вот как? – поднимает брови Габриэль.

– Ты – лицо, представляющее оперативный интерес. Я прочла в газете.

Он кивает, опустив уголки губ.

– А я видел в новостях, в интернете.

– Паршиво, – вздыхаю я.

Габриэль делает неуверенный шаг вперед. Мы оба ощущаем вполне осязаемую неловкость. Она висит в воздухе, как духота перед грозой. Мы все еще не пришли в себя после стычки, и в горле першит от недобрых слов в адрес друг друга.

Эта ссора произошла, казалось бы, сто лет назад – когда я обозлилась на Габриэля, солгавшего Харрису.

До того, как я нашла заколку Сабрины. До того, как увидела имя Габриэля в ее телефоне.

– Давай присядем, – наконец предлагаю я.

Габриэль меня, похоже, не слышит.

– Зачем они так поступают? – бормочет он. – Чего хотят добиться? У них ничего нет ни на тебя, ни на меня, и…

Солнце зависает в самой высокой точке над нашей крышей и, потихоньку начиная клониться к закату, озаряет ярким лучом одну сторону лица Габриэля. Другая скрыта в густой тени.

– Габриэль, – прошу я, – пожалуйста, присядь.

Он смотрит на меня, словно только что заметил.

– Что?

Я должна знать, черт возьми. Должна набраться мужества и сообщить ему, что предъявил мне Харрис.

– Твое имя обнаружено в ее телефоне.

Габриэль делает шаг назад, и его лицо полностью прячется в тени.

– О чем ты говоришь?

– Я общалась с Харрисом. Он приехал за мной в городок и предложил побеседовать в участке. Ладно, неважно. Суть в следующем: Харрис сказал, что они нашли в телефоне Сабрины упоминание твоего имени. И не только – там были еще дата рождения и адрес.

– Ты ему поверила?

Хм. Если честно – да.

– Ты будто вчера родилась, Фрида. Думаешь, копы никогда не лгут? Даже если Харрис сказал правду, это еще не значит…

Я возвращаюсь в номер.

– Погоди, куда ты?

Он идет за мной, а я подхожу к его рюкзаку, поднимаю его и расстегиваю внутренний кармашек.

– Вот, – говорю я. – Вот почему я поверила.

Габриэль бледнеет и сжимает кулаки.

У меня в голове бьется единственная мысль: он гораздо выше и всегда был сильнее.

И в рюкзаке у него заколка убитой женщины.

И он – лицо, представляющее оперативный интерес для следствия.

Я, впрочем, тоже.

– Ладно, – цедит Габриэль. – Давай поговорим.

– Я тебя слушаю.

– Не здесь, – поднимает руку он.

Я хмурюсь.

– Я не могу здесь, – объясняет он, обводя рукой номер.

– Хорошо, тогда где?

– Подальше отсюда, – предлагает Габриэль.

А, ну конечно. На улице нет подслушивающих устройств, да и свидетелей не будет.

Лучше всего пообщаться в пустыне – там ведь никто не услышит криков.

Я крепко зажмуриваюсь, затем резко открываю глаза, пытаясь сбросить зародившуюся в мозгу картинку, как в детской игрушке «Волшебный экран».

Господи, это же Габриэль, человек, с которым мы знакомы дольше всех на свете. В некотором смысле единственный, кого я знаю, кроме самой себя. Мы выросли вместе, прожили бок о бок самые тяжелые для меня годы. Я походила на дикого звереныша, голодного и глупого, которого подвергли насилию, а затем выпустили на волю, а Габриэль был со мной в одном помете.

– Ладно, пойдем, – киваю я.

Так и не переоделась после вчерашнего выезда в город. Кладу заколку в кармашек шортов – это единственное, что сейчас кажется мне реальным.

Возможно, я готова к предстоящему куда лучше, чем считала. Не исключено, что подсознательно, в глубине души я давно готовилась к развязке.

Во дворе у нас имелась специальная зона для костра.

– Давайте наделаем сморов[14], – предложила Энни, когда пошел четвертый день отдыха на океане.

Она только что оторвалась от выпуска журнала «People», посвященного криминальным историям, которые «потрясли Америку».

– Сморы? – переспросил Габриэль. – Никогда не пробовал.

Энни со вздохом склонила голову к плечу – все, мол, с тобой понятно.

– А ты, Фрида?

Я пожала плечами.

– Следующий раз, когда пойдем в магазин, закупим все необходимое, – сказала Энни.

Она любила знакомить нас с чем-то еще неизведанным, давать новый опыт. Первые в нашей жизни комиксы, первое черно-белое печенье[15], первый каток. По-моему, она испытывала настоящий восторг от наших открытий.

Мне сложно было с ходу воспринять Энни – все же росла она в совершенно другой культурной среде. После первого вечера, когда мы вместе оказались на кинопоказе, а затем в пиццерии, я решила: она милая. Милая девушка – эта характеристика так и засела у меня в мозгу.

Не то чтобы зайка, не в этом смысле – она была здравомыслящей и весьма энергичной. Ее отец владел сетью копировальных центров. В один прекрасный день Энни унаследовала бы семейный бизнес. Отец привлекал ее к подработке в своих салонах, чтобы она докладывала, чем дышит персонал.

– Отвратительное занятие, – сморщила прелестный носик Энни, рассказав нам о том эпизоде.

Я придерживалась такой же точки зрения, однако никого осуждать не могла. Люди поступают так, как считают нужным во имя любви, ради денег и выживания.

Мне, да, думаю, и Габриэлю тоже, было непросто понять, насколько богата семья Энни. Порой она представлялась нам самым состоятельным человеком в Штатах, а на другой день казалось, что вся Америка населена именно такими людьми.

Материально она ни в чем не нуждалась. Частные школы, репетиторы, путешествия во время каникул… Всякий раз, когда я пыталась составить список того, что было у Энни и чего не хватало мне, приходилось начинать снова и снова, постепенно понижая планку: родители, собственная спальня, еда…

Энни с удовольствием вводила нас в свой мир. Едва познакомившись с Габриэлем, она решила стать человеком, который покажет ему, как устроена Америка. Сюда включались и такие мелочи, как покупка печенья, зефира и шоколадных батончиков, или обыденные вопросы наподобие того, что она задала новоиспеченному мужу, когда подходил к концу наш последний ужин в Спринг-Лейк:

– Сможешь разжечь костер?

У меня перехватило дыхание – в самом буквальном смысле.

Габриэль тяжело сглотнул и долго молчал. Потом, словно уступая непреодолимой силе, пробормотал:

– Да, конечно.

Повернувшись ко мне, спросил:

– Не хочешь помочь?

Совсем чокнулся? – едва не выпалила я, однако в присутствии Энни вынуждена была сдержаться и нехотя поплелась за ним во двор.

Сжав зубы, вытащила вслед за Габриэлем пару полешек из сарайчика.

– Ты как? – прошептал он.

Я лишь кивнула. Мы провели здесь отличную неделю. Наконец насладились жизнью, и разрушать очарование поездки ссорой мне совершенно не хотелось.

И все же я была страшно зла.

Не хочешь помочь?

К чему такие вопросы, черт возьми? Ведь знал, что я точно не хочу. Он прекрасно справился бы с костром и сам. Зачем втягивать меня?

У нас с Габриэлем существовало негласное правило. Ни один из нас не торопил другого с принятием трудных решений. К этому соглашению мы пришли еще в то время, когда жили в боксе склада, вскоре после того, как полиция арестовала Эмиля.

Взяли его не за сожительство с несовершеннолетними – Эмиль знал, что делал. Всем нам к моменту таинства уже исполнилось восемнадцать, опять же никаких улик не осталось. Так, намеки нескольких женщин, только какие из них свидетельницы? Они провели всю жизнь в секте.

Нет, дело было не в девушках. В итоге обвинения свелись к неуплате налогов. Эмиль, как писали газеты, годами не сдавал налоговые декларации и задолжал государству сотни тысяч долларов. В случае признания виновным по всем пунктам обвинения его могли приговорить к пятидесяти годам тюрьмы, упоминалось в одной статье.

На момент ареста ему исполнилось сорок девять, а стало быть, до освобождения он вряд ли дожил бы.

Для меня все это мало что значило. Просто констатация факта: Эмилю сейчас плохо. Не более того. Если каким-то чудом он не умер бы в тюрьме, его после освобождения депортировали бы обратно во Францию.

Мы с Габриэлем получили своего рода утешительный приз: арест Эмиля состоялся не без нашего участия. Полиция наведалась в коммуну из-за пожара, который открыл перед ней двери обиталища лидера секты – и в прямом, и в переносном смысле. Копы обнаружили некоторые документы, на которые впоследствии и опиралось обвинение. Я почему-то представляла себе, что они хранились либо в каком-то сундуке, либо в комоде, далеко от рабочего стола, поэтому огонь их и не уничтожил. В общем, копы получили ордер на обыск помещений, и дальше события развивались по нарастающей, пока Эмиля не осудили.

– Во всяком случае, теперь он никому больше не причинит вреда, – сказал Габриэль, когда до нас дошла информация о его судьбе.

Мы оказались довольно гибкой парочкой, способной выживать и подстраиваться к любым обстоятельствам. Не могу сказать, что меня радовала подобная характеристика.

Наоборот, бесила до невозможности.

Через два дня он не смог утром встать с постели.

– Просыпайся, нам пора, – затормошила его я.

– Не могу.

– Опять мигрень?

Габриэль проворчал, что с головой как раз все в порядке.

– Тогда пойдем, – еще раз попыталась я.

Он повернулся лицом к стене. Меня охватило раздражение, однако я быстро сообразила, что к чему. И слава богу – уже была готова взорваться. Что бы ни происходило с Габриэлем, он не мог это контролировать.

Арест Эмиля означал: все, конец, возвращаться нам теперь некуда. Габриэль заболел от нового мира, в который погрузился исключительно ради меня.

Я была перед ним в долгу. Поэтому я работала, а он лежал в боксе.

Покупала еду на двоих, хотя денег едва хватало на одного. Стирала одежду в раковине в подсобном помещении склада, покупала ибупрофен от мигрени, разогревала супы на походной плитке. Приобрела в магазине уцененных товаров портативный радиоприемник и включала Габриэлю музыку.

Так продолжалось полгода.

Это и есть любовь – когда делаешь друг для друга все что можно.

Почему же тогда он не пощадил меня с этим костром во дворе? Боялся приступать к мучительной задаче без поддержки. Возможно, к огню нам вообще поодиночке подступаться было не суждено.

Габриэль свалил дрова около углубления в земле, и я бросила свои в ту же кучку. Затем он показал, как разжигать костер: сперва кладешь мелкую растопку, затем, сверху, сушняк. Каждая минута, проведенная за этим занятием, стала для меня пыткой. Мы оба подсознательно вернулись в секту, оба снова увидели, как мальчики разводят огонь по заданию Эмиля, а потом все собираются вокруг костра.

Энни, которой наши переживания были невдомек, хлопотала на кухне – ставила тарелки в посудомоечную машину.

Наконец, открыв дверь толчком бедра, она появилась во дворе с блюдом на вытянутых руках и торжественно пропела:

– Та-дам!

Помимо традиционных – с ее слов – крекеров из непросеянной пшеничной муки, зефира и шоколада, Энни подготовила еще несколько ингредиентов: арахисовое масло в стаканчиках, мелко нарезанную клубнику и белую шоколадную стружку.

– Предлагаю сперва насладиться зрелищем костра! – воскликнула она, поставив блюдо на маленький столик. – Потом приступим к десерту.

Я уселась на один из расставленных полукругом садовых стульев и уставилась в огонь. Пугающая субстанция. Будто органическая материя, почти живая… Если сунуть в нее руку – загорится рукав, станет горячо, станет больно, кожа покроется мелкими пузыриками, потом вздуются волдыри, потом лопнут, потом…

– Я сейчас вернусь, – вырвал меня из транса голос Габриэля.

Он с озабоченным видом встал, будто что-то забыл в доме или срочно приспичило сходить в туалет. Впрочем, я точно знала, в чем тут дело. В человеке, жизнь которого рухнула, из-за чего мой брат слег на полгода. Габриэлю было невыносимо сидеть у огня, глядя в его пылающие глубины.

Энни, откинувшись на спинку садового стула, крутила в руках недопитый за ужином фужер с розовым вином.

– Хотела спросить, Фрида… Ты с кем-нибудь встречаешься?

Я усмехнулась.

– Можно сказать, ни с кем, можно сказать – со всеми подряд.

– Ну и молодец.

Энни вдруг перестала улыбаться, и я поняла, что вопрос о моей личной жизни – не более чем разминка перед более серьезным разговором, легкий разогрев перед тем, как ступить на дорогу откровений.

– Послушай, – продолжила она, уставившись в фужер, – я заметила, что мы никогда не говорим… на определенную тему.

– А именно?

– Ну, о вашей прошлой жизни. До того, как мы познакомились.

Вот и оно…

Энни отвела взгляд от вина, и огонь бросил оранжевый отблеск на ее лицо.

– Как это было? – прошептала она, хотя нас явно никто не пытался подслушать. – Как вы жили после… побега?

Наступившую за ее вопросом тишину разбавляли лишь пощелкивание горящего дерева и треск огня.

Энни положила ладонь мне на руку.

– Он никогда не упоминает о том периоде. Мы поженились, и Габриэль будет моим мужем до самой смерти. Моей или его – неважно. А я не могу его разговорить.

Я открыла рот, но не смогла выдавить ни звука – так меня шокировали ее расспросы.

Как это было, Энни? Что ты хочешь знать?

Каково родиться в секте? Или сбежать оттуда? Или начать жить в другом мире?

Что ж…

Если ты желаешь услышать, каково быть бездомным, изволь. Каждый раз, когда мы пытались что-то предпринять, сталкивались то с одной, то с другой сложностью. Могли завести абонентский ящик в почтовом отделении, однако нам требовался адрес постоянного места жительства. То же самое с сотовым телефоном. Мы могли принять бесплатный душ, но только в другом районе (куда не могли добраться, не имея карточки метро), и только во время рабочего дня (а нам нужно было работать, чтобы позволить себе купить карточку).

Самой серьезной проблемой оказалось отсутствие свидетельства о рождении и номера социального обеспечения. С точки зрения государства нас не существовало.

Потом Габриэль заболел. Не физически, морально. Я о нем заботилась. Точнее, заботилась о нас обоих. Просыпалась по ночам, вся мокрая от пота, и металась в постели, сознавая, что наша жизнь в этом мире висит на волоске. Волоском была я…

К декабрю две тысячи девятого Габриэлю стало лучше, и я почувствовала: ситуация должна измениться.

Но нам требовалась помощь.

Я не все смогу объяснить, Энни. Мы к тому времени уже год как вырвались из коммуны; Эмиля признали виновным по всем пунктам обвинения. Если он и заподозрил, что мы имеем отношение к смерти Эдвины, то явно не сумел использовать этот факт, чтобы заключить сделку со следствием. Стало быть, мы могли без особого риска выбраться из нашего убежища.

Я никогда не расскажу тебе о гибели Эдвины. Слышишь, Энни? Ты не вытянешь из меня ни слова о ней даже под пыткой.

Я наткнулась на одну организацию, которая бесплатно кормила людей на улицах. Я присоединялась к длинной очереди, когда была возможность, а однажды в воскресенье встретила человека, сказавшего, что нам могут помочь.

Конечно, помощь была не то чтобы грандиозной – так, кое-что перепадало по мелочи, окольными путями. Требовались терпение и определенная смелость, а они у меня подходили к концу. И все равно, помощь есть помощь.

Мы с Габриэлем переехали в разные приюты для бездомных. Из бумаг не следовало, что мы как-то связаны, а потому поселить нас вместе не могли. Будто снова попали в общежития коммуны – одно для мальчиков, другое для девочек.

Я скучала по Габриэлю.

Пришлось много трудиться, Энни. Иначе две жизни из обломков было не сложить, но мы упорно пытались это сделать.

Нас взяла под опеку социальный работник, потом женщина из юридической конторы, поддерживающей людей, ушедших или желающих покинуть секты. Они вместе разыскали одну из бывших последовательниц Эмиля: когда-то та была медсестрой, и ее знания пригодились при многочисленных родах в коммуне. Помогала она и при рождении Габриэля, а еще через полгода – при моем.

Эта женщина подписала нужные документы, мы с Габриэлем заполнили множество анкет, потом наступил период ожидания. Итогом долгой бумажной волокиты стали вожделенные карточки социального обеспечения – самый веский аргумент, подтверждающий: мы вправе занять свое место в обществе.

Мы получили удостоверения личности и открыли счета в банке.

Если Габриэлю и приходило в голову выяснить, кем были его биологические родители, он никогда со мной подобными мыслями не делился. Я эту тему тоже не поднимала. Что могли для нас сделать совершенно незнакомые люди? Разумеется, в глубине души скребли кошки. Возможно, мы даже злились, что не можем толком разобраться в собственных чувствах. В любом случае мы не имели никакого представления о функциях родителей в реальном мире, иначе наверняка оплакивали бы нормальное детство, которое у нас отняли. Но поскольку понятие семьи в наши головы не заложили, горевать было не о чем.

Проведя в приютах год, мы переехали в квартиру. Платили сколько могли, остальное субсидировал город.

У нас наконец появились нормальные кровати – мы расставили их по разным углам комнаты. Питались и принимали душ мы теперь регулярно, не от случая к случаю. Наши тела словно вышли из режима выживания, – и тут же вылезли проблемы, которые так или иначе подавлялись на протяжении последних двух лет. У меня вновь начало ныть больное плечо, Габриэля замучила аллергическая сыпь. Выяснилось, что мне нужны очки, а ему следовало серьезно заняться мигренью.

Мы поэтапно приводили себя в порядок.

Купили маленький телевизор, самый дешевый, какой удалось найти, и я от него не отлипала. Новости, комедии, драмы на медицинскую тематику, детективы… Многое в реальной жизни усваивалось легче, когда подавалось в виде квинтэссенции на емком языке сценаристов Голливуда.

Еще я пристрастилась к курению. Кармен, официантка из закусочной, вечно спрашивала, не хочу ли я выйти покурить. Я все время отказывалась, а однажды взяла и согласилась. Занятие оказалось неплохим. Я полюбила курить.

А потом… Ну, эту часть ты знаешь, Энни. Я перевелась в Колумбийский университет.

Мне хорошо дается математика. В один прекрасный день я, вероятно, получу достойную работу. Звучит несколько абсурдно, даже когда говоришь об этом про себя, однако моя нынешняя жизнь предполагает подобную возможность. Наверное, устроюсь в банк – я прилично соображаю в финансах. Забавно, правда? Никогда не имела денег за душой, тем не менее в них разбираюсь. Наверное, понимание приходит, когда наблюдаешь за чем-то со стороны. Мне ведь пришлось самой осваивать новый мир. То же самое происходит с банковскими счетами, процентными ставками, акциями и облигациями. Никто меня в эту тему не посвящал, никогда она в моем прошлом не появлялась. Тем лучше все новое откладывалось в голове на этапе взрослой жизни – меня не сбивали с толку, как других, полученные в юности от любящих родителей предубеждения и ошибочные представления, неполные или неверные знания.

Когда-то я почитала чуть ли не за бога человека, который принес мне много горя, но именно он помог мне сделать первые шаги в математике. Именно тогда, у него в кабинете, проявилась моя способность к вычислениям.

И кстати, Энни, раз уж ты интересуешься нашим прошлым…

У меня довольно странное отношение к огню. У Габриэля тоже. Жаль, я не могу поделиться с тобой старыми историями, поэтому ты не поймешь, что для некоторых занятий мы совершенно непригодны.

Например, для запекания сморов.

Я не произнесла вслух ни слова из этой речи. Просто сделала то, о чем просила Энни. Я уставилась в огонь.

Наверняка она видела, как оранжевые всполохи отражаются в моих глазах, а приглядись внимательнее, заметила бы, как они пылают и в мозгу, где до сих пор тлеет то самое пепелище, с которого все началось.

– Все довольно сложно, – наконец промолвила я.

– Ясно, – пожала плечами Энни.

– Не подумай, что я просто не хочу рассказывать.

– Да-да, я поняла тебя, Фрида.

Ничего ты не поняла…

– В любом случае, – откашлявшись, продолжила она и, поднявшись, хлопнула в ладоши, – наступило время для сморов!

Ушла в дом и вернулась вместе с Габриэлем.

– Вот смотрите, как это делается. – Энни насадила зефир на палочку. – Люблю, когда он слегка обугливается, поэтому сую его прямо в огонь и даю немного поджариться.

Так она и поступила, затем извлекла зефир, по которому бегали язычки пламени, и подула на него. Выглядело лакомство довольно неаппетитно, однако Энни была в восторге.

Она показала нам шаг за шагом всю процедуру: получился странный такой бутерброд из шоколадки с крекером. Потом сняла свободной рукой подгоревшую зефирину, уложила на шоколад, прикрыла сверху еще одним крекером и протянула Габриэлю.

– Ты первый.

Такова была теория, которую создала их любовь: первый кусочек любого блюда – самый лучший. Обычно ведь тебе смотрят в рот, пока ты пробуешь, потом спрашивают: «Ну, как оно?» А тут ты уступаешь другому свое право попробовать первым – вот это признак искренней заботы.

Габриэль с хрустом впился в смор, прикрыл глаза и долго пережевывал лакомство.

– Неплохо, – признал он. – Совсем неплохо.

Протянул половинку мне, однако я отмахнулась.

– Доедай, я приготовлю другой.

Как делала Энни? Зефир, веточка…

– Необязательно поджаривать до черноты, можно просто поднести зефир поближе к огню и подождать, пока не разогреется, – посоветовала Энни.

И все же я его подпалила – сунула ветку в костер, а когда выдернула, крошечное пламя заплясало на белой поверхности зефирины, обвилось вокруг ее мягкого желеобразного тела.

Выждав пару секунд, я хорошенько дунула и, повторяя движения Энни, положила на крекер четвертинку шоколадного батончика, сняла с палочки растаявший зефир и накрыла получившийся сэндвич сверху вторым крекером.

Итак, первая проба…

Еда занимала в нашей жизни важное место. После детства и юности, прошедших в коммуне, когда мы питались по строгим рецептам Эмиля, после двух лет, когда приходилось есть то, на что хватит денег, перед нами открылись головокружительные возможности. На воле я впервые попробовала настоящий чизбургер – толстую котлету в пышной булке, приправленную кольцами красного лука. У меня тогда заболели челюсти – не привыкла так усердно жевать.

По первым ощущениям, смор состоял из разных слоев вкуса. За хрустящим печеньем следовал прохладный, тающий на языке шоколад, затем теплый тягучий зефир. Лакомство завораживало: сперва легкое сопротивление, затем полная покорность. Каждое движение челюстями напоминало взмах волшебной палочки, рождающий заклинание: еще, еще, еще… Чисто физически, раз откусив, невозможно было остановиться, пока не доешь.

И вкус… О, этот вкус! Идеальный, хотя, возможно, чуть слишком сладкий, но не оставляющий тебе выбора, прямо призывающий к чревоугодию. А что вы хотели? Я – сладкий сэндвич!

Лишь проглотив третий кусок, я вспомнила: надо что-то сказать. И воскликнула:

– Ого!

Энни удовлетворенно кивнула.

Мы сделали еще несколько штук в самых разных сочетаниях. Вместо шоколада попробовали арахисовую пасту, потом к зефиру и шоколаду добавили клубнику. И все же я вернулась к первому варианту. Все остальное тут и правда было лишним.

Прошло много лет, и вдруг выяснилось, что еще умеет огонь: создать сладость из комбинации хрустящего печенья, тающего во рту зефира и мягкого шоколада. Наши дни в Спринг-Лейк были наполнены чистой магией.

Опустив головы, мы быстрым шагом идем к границе территории отеля. Оба захватили с собой по бутылке воды из мини-бара, посчитав другие меры предосторожности для похода в пустыню излишними.

– Эй! – кричит кто-то, похоже обращаясь к нам.

Вроде бы голос Каталины. Наверняка она в гневе: мы имели наглость покинуть номер. Мы, лица, представляющие оперативный интерес, которым она милостиво позволила провести еще одну ночь в раю.

Краем глаза замечаю небольшую группу людей – удрученного Фабио, подозрительную Мэдисон и Уильяма Бреннера. Он все еще здесь, он на свободе.

Я ускоряю шаг, подталкивая вперед Габриэля, хотя вряд ли ему нужна моя помощь – он и без того бежит так, что я едва за ним поспеваю.

Перед нами открывается пустыня.

– Пойдем сюда…

Ноги сами знают, куда идти. Я отлично помню это место – пологие склоны и скрытые от глаз расщелины.

Хотя пустыне доверять нельзя – последний раз, когда я сюда выбралась, она выплюнула к моим ногам телефон мертвой женщины. Я возлагала на него серьезные надежды, но к чему в итоге привела эта улика? К допросу в участке, к пристальным взглядам и возмутительным заявлениям помощника шерифа. К свидетельству против Габриэля, выуженному из недр телефона Сабрины Бреннер.

Я указываю на тропу, по которой нас вчера водил Итан, и Габриэль отвечает кивком. Идем мы по-прежнему молча.

Жара стоит невозможная, даже порой думаю: никогда в жизни не знала, что такое настоящее пекло. Добравшись до точки, на которой закончился вчерашний поход, жадно делаю несколько глотков воды. Вскоре мы поднимаемся на склон холма, где над головой нависает выступ скальной породы.

Первый раз бросаю взгляд на Габриэля с тех пор, как мы вышли с территории «Ары». Он вытирает пот со лба тыльной стороной ладони. Я знаю точно – один глаз у него голубой, однако с этого ракурса оба кажутся темными. Жутковатый эффект – будто передо мной другая ипостась близкого человека.

– Ну, что ты собирался рассказать?

Габриэль медленно и тщательно закручивает крышечку на бутылке с водой.

– Я решил, что ты должна быть в курсе, – отвечает он. Говорит тихо, так что я его едва слышу. Пытаюсь встретиться с ним взглядом, однако он уставился в какую-то точку над моим плечом. – Мы с Сабриной…

Так и думала. Мы словно вернулись в утро после гибели несчастной, когда Габриэль начал и не закончил ту же самую фразу. Он и тогда избегал смотреть мне в глаза и быстро перевел разговор на другую тему. Хотел от меня что-то утаить.

– Мы с Сабриной… – делает он вторую попытку. – Мы… мы были…

– Что? Что «мы с Сабриной»?

– В общем, кое-что случилось, – наконец выдавливает из себя Габриэль.

У меня пересыхает во рту, и я с трудом сглатываю, случайно прикусив язык.

– А именно?

В глазах у него стоит боль.

– Между нами кое-что случилось.

– Между тобой и Сабриной?

– Ну да.

– Договаривай уже.

– Мы были…

Он густо краснеет, и я продолжаю вытягивать из него слово за словом:

– Габриэль, что произошло?

Испустив тяжелый вздох, он мямлит:

– Мы… мы встречались.

– Что ты такое говоришь? – Боюсь, я хотела сказать совсем другое: какого черта? – Вы с Сабриной… Вы встречались?

Он нехотя кивает, но я должна убедиться, что поняла все правильно.

– То есть у вас был роман?

– Не совсем, – объясняет Габриэль. – У меня не было, а у нее был. Если можно так выразиться.

Я хватаюсь за голову.

– В смысле? Но когда? Каким образом, Габриэль? Вот на этом маленьком пятачке? – указываю я на отель. – Мы ведь не отходили друг от друга.

– Не скажи.

Теперь вспоминаю: несколько раз за эти шесть дней я теряла Габриэля из вида. Однажды он отлучился в номер, когда я лежала у бассейна. Пропустил поход в пустыню – это случилось на третий день. И последний ужин перед убийством. Схожу в номер, возьму свитер… Перед каждой из его отлучек я замечала, как мой братец мечтательно смотрит вдаль.

Оказывается, ни в какую не даль. Он смотрел на Сабрину. Восхищался ею издалека.

Так или не так?

Я перевариваю новую информацию.

Верю ли я ему? То есть могу ли я ему верить?

Габриэль опускается на землю.

– Садись, – бормочет он, похлопывая по сухой глине.

Я на миг замираю в сомнении.

Господи, да что со мной? Это ведь мой брат, Габриэль…

Чуть помявшись, я усаживаюсь рядом, и он благодарит меня легким кивком.

– Это началось в первый же день. Не знаю, помнишь ли ты, но я столкнулся с Сабриной около…

– Я все помню.

– Я… увидел в ней что-то такое… Нет, она была прекрасна, слов нет, но дело не только…

Я ерзаю, устраиваясь удобнее, и говорю, тщательно подбирая слова – лишь бы он сейчас не замкнулся в себе:

– Как же вы перешли от случайного столкновения к тому… что произошло?

Габриэль вздыхает.

Неужели ты ее полюбил с первого взгляда? Может, пожалел? Или тут нечто другое, нечто более порочное? Ну, говори, говори. Как началась и закончилась ваша история?

Я мягко кладу ладонь ему на руку. Рискую, конечно, – он явно нервничает и по непонятным мне пока причинам смущается, однако руку не отдергивает.

– Выкладывай, Габриэль, – предлагаю я.

Снова кивнув, он наконец приступает к рассказу.

Вот как, по словам Габриэля, разворачивались события.

В первый же день, уходя из бассейна в номер, он нечаянно столкнулся с этой женщиной, Сабриной. Габриэль обратил на нее внимание, как и все гости отеля, и не ожидал, что она его тоже приметит – разве только усмехнется про себя. Да и как иначе – Габриэль высок, застенчив, неловок, у него разные глаза. Я-то всегда подозревала, что мой брат красавчик, однако наверняка так сказать не могла – уж слишком долго он был частью моего мира. Габриэль просто есть, и все.

Очевидно, его невозможно не заметить в принципе. Как же, Габриэль Миллер, чья жена погибла при довольно странных, внушающих тревогу обстоятельствах. Другое дело, что Сабрина выделила его из всех в хорошем смысле. Габриэль клянется – мол, хочешь верь, хочешь не верь. Не зря рука Сабрины легла на его предплечье, не случайно она бросила на моего брата взгляд прекрасных зеленых глаз поверх темных очков. И улыбнулась так, что осветилось все лицо.

– Я ведь не маньяк какой-нибудь, – рассказывает Габриэль, пока мы сидим под скалистым карнизом. – Если вдруг поймаю на себе взгляд женщины, ничего такого воображать не буду. Поэтому сперва решил: ну посмотрела и посмотрела, подумаешь.

Но история получила продолжение. В тот же вечер мы с Габриэлем идем после ужина в бар, чтобы немного выпить перед сном. Я беру коктейль «Эспрессо мартини», безалкогольный, с ананасовым соком. Я выхожу в туалет и на несколько минут оставляю Габриэля одного. Он замечает Сабрину – одну, без мужа, у дальнего конца стойки. Она приветствует моего брата легким взмахом руки и, настороженно оглядевшись – нет ли поблизости мужа, – садится на соседний табурет.

От тихого голоса Габриэля я впадаю в подобие транса: совершенно отчетливо вижу ту сцену, словно при ней присутствовала. Точно знаю, как Габриэль говорит, как ведет себя. Оно и немудрено: основные его реакции для меня – открытая книга.

Во всяком случае, я так думаю.

Хотя… вдруг под поверхностью скрывается совсем другой человек?

Одним словом, я представляю свою версию.

Они несколько минут болтают у барной стойки. Сабрина приехала в «Ару» с мужем, однако у него, как всегда, много работы.

Она выглядит подавленной.

– Мы предприняли это путешествие, чтобы разобраться в наших…

Сабрина замолкает на полуслове и мило краснеет.

Вероятно, не хочет докучать приятному молодому человеку. Не совсем прилично с ходу рассказывать незнакомцу о том, чем они планировали заняться с пожилым супругом. Возможно, не слишком порядочно по отношению к Уильяму.

– Откуда вы? – меняет тему беседы Габриэль.

– Из Нью-Йорка.

Вижу, как мой брат напрягается.

– Я раньше там жил, – говорит он.

– Да что вы! Интересно где? – спрашивает облокотившаяся о стойку Сабрина. Потом, заметив краем глаза какое-то движение за дверями бара, грациозно выпрямляется и быстро касается руки Габриэля. – Приятно было с вами поболтать, – улыбается она и спрыгивает с табурета.

Габриэль даже не успевает произнести ответную любезность.

Через несколько секунд возвращаюсь я.

– Ничего не пропустила?

Разумеется, я ровным счетом ни о чем не догадываюсь. Габриэль лениво раскручивает в бокале свой коктейль.

– Пропускать было нечего, – отвечает он.

На следующий день мы идем в бассейн.

Сабрина с мужем тоже там. Габриэль незаметно за ними следит. Уильям в льняных брюках и такой же рубашке, Сабрина красуется в белом бикини, обернув вокруг бедер красное парео. Она читает книгу, и Габриэль вытягивает шею, стараясь разобрать название. На обложке – портрет грустной женщины. Уильям листает ленту в телефоне.

Примерно через час между супругами начинается негромкая, чтобы никого не потревожить, перепалка. Оба сидят на краешке шезлонгов в напряженных позах. Хмурые лица, резкие жесты. Уильям четко проговаривает каждый слог, подчеркивая сказанное легким постукиванием кулака по колену. Сабрина касается его руки, однако он вскакивает и, собрав в кучу вещи, уходит.

Оставшись одна, Сабрина запускает под темные очки изящный мизинчик – видно, стирает набежавшую слезу.

Габриэль лишь дважды перекинулся с этой женщиной парой слов и все же тронут ее печалью.

– Она сидела такая расстроенная… – вздыхает он.

А, стало быть, ты тоже обратил внимание. Отношения между Бреннерами напоминали натянутую, почти перетертую и готовую лопнуть тетиву. Значит, не только я заметила, что у них все на грани.

Выводы я делаю про себя – стоит мне заговорить, и Габриэль замкнется.

Куда бы ни завела нас его история, надо выслушать.

Итак, Сабрина тоже уходит из бассейна, и в душе у Габриэля вдруг просыпается желание ее не отпускать.

– Схожу в номер, – бросает он мне.

– Все нормально?

– Просто жарковато. Хочу немного охладиться под кондиционером.

Я киваю. Меня раздражает, что Габриэль и дня не может провести вместе со мной – обязательно надо куда-то смыться. Впрочем, жара и вправду чудовищная.

– Составить тебе компанию?

– Да нет, не надо, – быстро отвечает он, однако я его поспешности никакого значения не придаю. – Я в порядке, наслаждайся солнышком.

Натянув футболку, он торопливо уходит.

Конкретного плана Габриэль не составил – надеется, что судьба позволит ему вновь встретиться с Сабриной наедине. В холле ее нет, ресторан закрыт. Пошла в свой номер? Но… там ведь Уильям. Неужто она готова вернуться к нему сразу после ссоры?

С другой стороны, Габриэль совсем не знает Сабрину Бреннер. Он уже готов бросить поиски, когда вдруг замечает ее идущей по холлу к зоне отдыха. Может, просто решила прогуляться, побыть немного в одиночестве? Так или иначе, Сабрина видит Габриэля, и ее лицо светлеет.

– О, привет! – улыбается она.

Габриэль улыбается в ответ, и Сабрина останавливается. Голос у нее слегка дрожит, однако в присутствии моего брата она, похоже, расслабляется. Они болтают о всяких пустяках. О пустыне, о погоде, об отеле.

– Послушайте, – решается Габриэль и тут же впадает в сомнения. Сам не знает, о чем хочет спросить, опять же – как. Наконец начинает немного издалека: – У вас все в порядке? Вы чем-то расстроены?

Сабрина смотрит на него так, словно ей уже год никто не задавал подобных вопросов.

– Ничего страшного, – отвечает она. – Мой муж… у него довольно серьезный стресс, и я иногда действую ему на нервы. – Натянуто усмехнувшись, Сабрина проводит рукой по безупречно уложенным волосам. – Порой случаются небольшие разногласия. Знаете, как оно бывает у супругов…

Габриэль серьезно кивает. Да-да, дело известное.

– Если вам что-то потребуется… можете на меня рассчитывать. Мы здесь с сестрой, остановились в двадцать девятом.

Сабрина опускает руку.

– С сестрой?

– Ну да, решили отдохнуть вместе.

– То есть та женщина, с которой вы сидели у бассейна, – сестра?

Габриэль еще раз подтверждает, хотя в подробности не вдается. В общем, она на самом деле не сестра, она… не знаю, как сказать. Мы просто выросли вместе.

Между ними проскакивает нечто вроде электрического разряда, и Габриэль вдруг проникается уверенностью в себе, которой не ощущал почти десять лет.

– Может… где-нибудь присядем или… Давайте еще поболтаем? У нас прекрасный тихий дворик при номере.

Замечательные тихие дворики имеются при каждом номере, однако Сабрина кивает, не собираясь поправлять Габриэля.

– Погоди, – перебиваю его я. – Ты действительно предложил ей уединиться? «Может, где-нибудь присядем»? Так и сказал?

Это мелкая подробность, но я знаю, какое она имеет значение. Поверить не могу, чтобы Габриэль настолько осмелел.

Хотя…

Я не раз встречалась с парнями и понимаю: подобные предложения никакого отношения к флирту не имеют. Да и Габриэль не из тех, кто способен завоевать женщину остроумной беседой.

Он слегка ежится.

– Сказал и сказал. В любом случае это сработало как надо.

Сабрина идет за ним к нашему номеру. Габриэль быстро проходит мимо наших, к счастью, застеленных кроватей. Пока мы отдыхали в бассейне, горничная успела прибраться. На долю секунды он впадает в сомнения: выглядит все это так себе. Затем они устраиваются во дворике, и дело идет на лад.

Я тем временем ухожу из бассейна и направляюсь в пустыню, прихватив воды и крекеров – надо спасать койота.

– Так, значит, – улыбается Сабрина, усаживаясь на стул, пока Габриэль несет из комнаты еще один, – откуда, говорите, вы приехали?

Габриэль рассказывает о Сиэтле. Ему нет смысла объяснять, почему он туда перебрался, – очевидно, что Сабрина о нем никогда не слышала. Быстро выясняется, что новая знакомая – чистый лист, на котором он может написать свой образ. Стать в ее глазах кем угодно.

Очень приятное чувство, дает ощущение свободы.

Сабрина спрашивает, Габриэль отвечает.

– Чем вы занимаетесь?

Он начинает говорить о Римской империи. Это величайшее наслаждение – рассуждать перед прекрасной женщиной о Римской империи.

– Как вы к этому пришли?

Габриэль перечисляет: книги, интернет, фильмы…

– Что за город Сиэтл? Ни разу там не была.

Он описывает тамошний климат, говорит, что любит дождь. Не все понимают подобную любовь, однако Сабрина глубокомысленно кивает.

Она рассказывает о детстве и юности в Нью-Йорке. Габриэль сохраняет непроницаемое выражение лица. Не вклинивается – мол, я тоже там жил. Жил с Энни… Нет, он не признается, что вообще был женат. Сабрина о таких подробностях не расспрашивает, а Габриэль инициативы не проявляет.

Сколько ей было лет, когда погибла Энни? Тринадцать, максимум четырнадцать. Конечно, Сабрина не в курсе той истории. Габриэль для нее просто располагающий к себе незнакомец, с которым она случайно встретилась в роскошном отеле.

Оказывается, мать Сабрины владеет салоном-парикмахерской и поменяла уже несколько мужей.

– Ни один из отчимов так и не стал для меня настоящим отцом, – печально усмехается она.

На некоторое время оба погружаются в молчание, которое наконец нарушает Сабрина.

– Наверное, вы считаете меня странной, – улыбается она. – Не каждая станет откровенничать с незнакомым человеком.

– Ничего такого я не думал, – возражает Габриэль.

По-моему, он вообще ни о чем не думал.

Оба словно безмолвно просят друг друга: продолжай, рассказывай…

– Когда-то я работала в баре, – вспоминает Сабрина. – В коктейль-баре для небедных людей. Его посещали состоятельные мужчины.

Там она и познакомилась с Уильямом Бреннером, который нередко заглядывал в заведение.

– Когда я первый раз обслуживала его столик, он оставил мне двести долларов чаевых и написал свой номер на счете, – вдруг просияв, говорит Сабрина. – Я была поражена.

Многие полагают, будто она вышла за него из-за денег, и ошибаются: Уильям действительно поразил ее воображение. Он водил Сабрину на бродвейские постановки и в старые нью-йоркские рестораны.

– Порой Уильям совершал невероятные поступки. Прямо как в кино!

Однажды, когда у Сабрины был свободный день, Уильям пригласил ее в оперу. После обеда, когда она готовилась к выходу, прозвучал звонок домофона. Сабрина в то время снимала квартиру в Челси[16]. Девушка, с которой она делила жилье, позвала ее в гостиную. На столе лежала большая коробка, перевязанная серебристой лентой. На ее боку значилось выведенное изящной вязью название французского maison de couture[17].

– Внутри я обнаружила потрясающее платье, – рассказывает Сабрина. – Черный бархат и перчатки, как у настоящей принцессы.

Она проводит пальцем чуть выше локтя, словно чувствуя: этот сутулый молодой человек в шлепанцах и футболке понятия не имеет, какие перчатки носят принцессы.

– Знаете, что впечатлило меня больше всего? Он не забыл о туфлях. В посылке, рядом с платьем, лежала небольшая коробка с черными туфельками на шпильке. Видимо, Уильям серьезно подошел к вопросу и решил, что у меня наверняка не найдется ничего подходящего к такому наряду. – Она прикусывает губу. – Его поступок меня ошеломил. Наверное, именно тогда созрело подсознательное решение: если Уильям попросит моей руки, я соглашусь.

Так и получилось. Через три месяца, когда они сидели во французском ресторане «Ля Гренуй», Уильям положил на стол кольцо с бриллиантом размером с помидорку черри и элегантным щелчком отправил его в сторону Сабрины.

– Свадьба у нас была далеко не самой пышной. Торжество прошло в доме Уильяма в Хэмптонс. Я стала его третьей по счету женой.

Габриэль вежливо кивает.

– Хотите посмотреть фотографии? – предлагает Сабрина.

Габриэль не горит желанием разглядывать снимки прекрасной собеседницы, сочетающейся браком с Уильямом, однако она настолько взволнована, что деваться некуда.

Впрочем, у нее хватает ума пощадить Габриэля. Сабрина показывает только свои снимки, без мужа, на которых предстает самой блистательной в мире третьей женой. Однако, любуясь ее тонкой талией, изысканным платьем с пышной юбкой и букетом распустившихся пионов, Габриэль видит: она ощущает себя первой. Не хочу изображать принцессу, как бы говорит наряд Сабрины, но когда еще выпадет подобный шанс?

– Вы прекрасны, – шепчет мой брат и густо краснеет, сообразив, что думает вслух. – Простите, – смущается он, не зная, куда девать глаза.

Сабрина, улыбаясь и убирая телефон, приходит ему на выручку.

– Ничего страшного. Спасибо… Так или иначе, Уильям – замечательный человек, хотя порой бывает немного… сложен. – После короткой паузы она продолжает: – Я надумала приехать сюда, чтобы разобраться в наших отношениях. Знаете, нам дали шестой номер, и я воскликнула: ура, шесть, мое счастливое число! Так оно и есть, но, видите ли, даже счастливым числам подвластно не все.

Габриэль задумывается над ее словами, однако расспрашивать стесняется.

Сложный человек? Интересно насколько. Он тебя бьет? Не боишься ли ты его?

Как жаль, что нам с тобой ничего не светит, ведь я готов снова почувствовать себя…

– Интересно, что вы читали в бассейне? – вот и все, на что он решается.

– «Мадам Бовари», – отвечает Сабрина. – Это книга об очень романтической даме. Увы, она выходит замуж за ужасного зануду. По-моему, в романтических мечтах нет ничего предосудительного, однако жизнь тебя за них жестоко наказывает.

– Что случилось с главной героиней? – поддерживает беседу Габриэль.

– Пока не дочитала. Книжку издали в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом, но мне на протяжении полутора столетий удавалось избегать спойлеров. – Поразмыслив, Сабрина добавляет: – Не уверена, что финал будет счастливым.

На ее лицо падает тень, и Габриэль осознает: необходимо срочно сменить тему.

– Вы любите классику?

Сабрина вновь оживляется.

– Я много читала в детстве, в подростковом возрасте значительно меньше.

Ага, в то время, когда в ее жизни начали мелькать отчимы.

– Когда я вышла за Уильяма, интерес вновь проснулся. После того как мы обручились, я ушла из бара. Он сказал, что мне нет никакой нужды работать. У меня появилась куча свободного времени, а у мужа была отличная библиотека.

Габриэль говорит себе: мог бы сидеть вот так часами, слушая прекрасную незнакомку, наблюдая за ней. Нет-нет, он точно не влюбился – невозможно влюбиться в женщину, с которой общался всего три раза в жизни. И все же она его будто загипнотизировала, околдовала.

Сабрина бросает взгляд на сверкающие золотые часы от известной французской фирмы. Я с ходу определила бы, кто производитель, однако брат не смотрит запоем известный гангстерский сериал.

– Мне пора, – вздыхает она, поднимаясь со стула.

Они вместе заходят в номер, и Сабрина вновь кладет ладонь Габриэлю на руку.

– Спасибо, – улыбается она, – вы очень ко мне добры…

Только сейчас он понимает, что в ней такого особенного.

Прекраснее женщины Габриэль никогда в жизни не встречал, однако Сабрина Бреннер ведет себя так, будто он, оказывая ей внимание, делает ценный подарок. Словно она изголодалась по подобному отношению и теперь безмерно благодарна, что нашла неравнодушного слушателя.

Буквально на глазах творится волшебство.

Коснувшись ручки двери, Сабрина в последнюю секунду передумывает и делает несколько шагов к Габриэлю. На этот раз она решительно кладет ему на плечо руку, прижимается и робко целует в щеку.

Она молода, куда моложе его, хоть и не совсем девчонка, и невинный поцелуй мало что значит. Габриэль уверен: Сабрина забудет о случившемся уже через несколько минут. Для моего брата подобный знак – дар, которого он не ждал, событие, которого не смел вообразить.

Конечно, ничего такого Габриэль не говорит и поцелуй вспоминает с благоговением.

– Она легонько коснулась губами моей щеки, – объясняет он. – Я был к этому совершенно не готов.

Я читаю его чувства по физической реакции – зрачки расширены, ладони потеют, не зря он то и дело вытирает их о шорты.

Итак, Сабрина выскальзывает из нашего номера.

Габриэль отдает себе отчет: он должен быть счастлив, что между ними случилась даже такая малость. Должен хранить воспоминание о мягких женских губах как сокровище, но…

Он садится на кровать в пустом номере, вдруг ослабев от желания. Ему хочется больше, намного больше…

И вот настает третий день.

После завтрака у нас запланирован поход в пустыню.

Бреннеры тоже сидят в ресторане. На этот раз не ссорятся, хотя хранят ледяное молчание. Уильям даже не смотрит на жену. Тычет вилкой в яичницу, бесцеремонно листая газету. Шуршит страницами, переходя от одного раздела к другому, и сминает ее, добравшись до полосы со спортивными новостями.

Сабрина, опустив глаза, крутит на столе пиалу со сладким йогуртом, но к лакомству не притрагивается. Сидит с таким видом, будто жалеет, что вообще пришла на завтрак. Словно отбывает номер; надо – значит, надо.

– У меня тогда сжалось сердце, – качает головой Габриэль. – А еще я разозлился. Чувствовал, что вроде как должен что-то сделать.

– И тогда ты, значит, решил бросить меня одну?

Он на секунду прикрывает глаза.

– Я не пытался… подтолкнуть события. Просто…

– Ладно, проехали.

– Нет, погоди. Я должен объяснить. – Он отчаянно ищет слова. – Ты хоть представляешь, как трудно придется девушке, которая решит со мной встречаться?

Когда мы с Габриэлем еще переписывались и навещали друг друга, он несколько раз намекал, что в его жизни порой случаются в своем роде романтические отношения (или нечто довольно к ним близкое). Зашли выпить с одной женщиной, она работает там-то и там-то. Смотрел этот сериал с такой-то. Подобные замечания проскальзывали без особых подробностей – видимо, чтобы я не пытала его по поводу успехов на личном фронте. Теперь понимаю: я понятия не имею, насколько интимными становились его редкие связи.

– Было ли у тебя… пытался ли ты?..

Сама не знаю, что хочу сказать.

Был ли ты хоть раз с женщиной за эти девять лет?

Дело не только в сексе: возникала ли у тебя к кому-нибудь настоящая душевная привязанность? Я не о дружбе…

Габриэль делает неопределенный жест.

– Примерно семь лет назад я встретил одну женщину… И после того пробовал еще с двумя другими. Нет, долгих отношений не случалось, и ничего хорошего из этого не вышло. – Он качает головой. – А вот с Сабриной… Я ведь не планировал ее соблазнить или что-то в этом духе. Знаешь, на меня давно так никто не смотрел. Будто я… достоин женского внимания. Наверное, прозвучит глупо, однако я решил, что должен быть рядом с ней. Знал, она не станет со мной общаться в твоем присутствии. Поэтому… да. Извини, Фрида.

– Ладно уж, ничего.

Просто скажи мне, что ты с ней сделал…

На третий день, пока мы с утра плотно заправлялись в ресторане, готовясь к выходу в пустыню, Габриэль сочиняет, что якобы чувствует приближение приступа мигрени.

– Хочешь, останусь, посижу с тобой? – предлагаю я.

Он снова от меня избавляется.

– Нет-нет. Иди в свой поход. Хотя бы один из нас должен посмотреть пустыню.

– Уверен?

Он кивает.

– Ничего со мной не случится.

Я ухожу, а он еще ненадолго остается в ресторане. Наблюдает, как встают из-за своего столика Бреннеры, а когда возвращается в номер, меня там уже нет.

Габриэль бродит по территории отеля. Заглядывает в холл, в бассейн, в зону отдыха, даже наведывается в спа. Сабрины нигде не видно.

Он снова идет в номер.

– Почувствовал себя ужасно глупо. Что я вообразил? Что должно было произойти?

Десять минут Габриэль предается жалости к себе, и вдруг раздается стук в дверь.

Он бежит открывать.

На пороге стоит Сабрина. Вежливые реверансы вчерашнего дня и дружеские поцелуи в щечку забыты.

В груди Сабрины Бреннер пылает огонь.

– Можно войти? – спрашивает она.

Слова кажутся лишними, и Габриэль молча отступает в сторону. Сабрина проходит в номер.

– Хотите что-нибудь… – начинает Габриэль.

– Сегодня я пришла не для разговора.

Тут я его прерываю, подняв руку.

Габриэль слишком торопится. Я пытаюсь представить картинку – романтический эпизод словно из старого фильма, когда у актеров еще были настоящие выразительные лица, когда мы верили в происходящую между ними химию. Когда самый банальный эпизод приобретал эротическую окраску.

И в такой сцене участвовал мой брат? Серьезно?

– Сочиняешь? – недоверчиво спрашиваю я.

Он надувается от обиды.

– Прости, прости, – бормочу я. – Продолжай, пожалуйста.

– Она снова меня поцеловала. Теперь уже не в щечку. А потом…

Он делает паузу.

– Ну, потом одно за другое, и…

– Я правильно понимаю, что у вас был секс?

– Да, был.

М-да, тут есть над чем подумать…

Пытаюсь взглянуть на произошедшее глазами Сабрины. Зачем ей это было нужно?

Если все рассказанное Габриэлем – правда, почему Сабрина вдруг появилась у двери нашего номера, определенно держа в уме четкий план?

Она уже два года замужем за Уильямом. Он, конечно, тот еще гад. Жестокий человек, настоящий деспот. Стало быть, Сабрина решает переспать с Габриэлем – для нее это часть самостоятельной, не зависящей от Уильяма жизни. Она идет на измену, пытаясь доказать себе, что управляет собственной судьбой, способна на поступок.

– Господи боже мой… – шепчу я.

– Да-да.

– Значит, все это время ты…

Невысказанные слова повисают между нами.

Ты крутил роман. Ты занимался с Сабриной сексом.

С жертвой…

– Она мне нравилась, – заявляет Габриэль. – Очень нравилась. Конечно, я совсем мало ее знал, но мне с ней было хорошо.

Получается, шесть последних дней он упорно держал язык за зубами. Молчал, когда обнаружили тело Сабрины, не сказал ни слова, пока шло расследование. Скрывал правду, разговаривая с Харрисом. У него был миллион возможностей поделиться со мной, и он ими не воспользовался.

– Поэтому ты и лгал Харрису?

Габриэль кивает.

– Я запаниковал. То есть… представляешь, как это выглядит? Я сплю с женщиной, а потом ее находят мертвой…

Мог не говорить, и так ясно.

– Так что насчет ее телефона?

Габриэль чешет голову.

– После того как мы… были вместе, Сабрина попросила мой адрес. Вероятно, решила, что общаться по почте будет безопаснее, чем обмениваться сообщениями в мессенджере – их ведь мог увидеть Уильям. А как обнаружишь письмо?

– Угу. И она занесла твои контактные данные в телефон.

– Ну, не полностью. Тебе об этом рассказал Харрис?

Я киваю.

– Сабрина была уверена – в моем имени ничего подозрительного нет. Если что, она всегда убедит мужа, что это автор, о котором она недавно слышала.

Перед моими глазами возникает образ: Сабрина забивает информацию о Габриэле в «Заметки», пряча ее в дневнике питания. Слышу, как она бормочет: «Миллер… А что, вполне литературно».

Разумеется, о прошлом Габриэля Сабрина никакого понятия не имеет, не догадывается, о чем его имя говорит тысячам людей. Ей невдомек, что ее муж-медиамагнат, владеющий таблоидами, точно знает, кто такой Габриэль Миллер.

– Я не давал ей ни номер телефона, ни прочие контакты. По-моему, она записала название улицы, может – номер дома.

– Она записала дату рождения.

– А, да. Сабрина увлекалась астрологией. Хотела составить мою натальную карту, если не ошибаюсь, или, допустим, послать открытку на день рождения.

– Твой адрес – Джексон-авеню, двенадцать?

Габриэль кивает. Умница Сабрина. «Двенадцать» играет двойную роль. Железное оправдание перед мужем: если Сабрина утверждает, что Габриэль Миллер писатель, то «Джексон-авеню» – название книги, а 12.06.1990 – дата ее издания.

Я задумываюсь.

– Что насчет заколки?

– Она настаивала, чтобы я сохранил ее на память.

Да неужели? Я качаю головой.

– Заколка лежала у Сабрины в сумочке, – объясняет Габриэль. – Она отдала ее мне после… когда уходила. Сказала, мол, будет напоминать. Не сомневалась, что Уильям не заметит пропажи – он не особо наблюдателен. – Я лишь цокаю языком. – Я ей тоже кое-что отдал, – продолжает Габриэль. – Запасной ключ от нашего номера. Думал, вдруг придется прятаться от мужа.

Господи, ты серьезно?

Впрочем, мой брат всегда соображал неплохо.

– Копы его не нашли?

Он пожимает плечами.

– Если даже и нашли, откуда им знать, что ключ – от нашего номера? Карточка и карточка, они все выглядят одинаково.

Да, тут он прав. Ладно, поехали дальше.

– Когда ты ушел из ресторана в тот вечер перед ее смертью, тебе действительно было…

– Нет, свитер стал удобным предлогом. Они с Уильямом ушли, не дождавшись основного блюда, и я испугался, решил – что-то случилось. Потихоньку проследил за ними до номера. Уильям меня не видел, а Сабрина заметила.

– Ты уверен?

– В чем?

– Ну, что Уильям тебя не видел?

– На все сто.

Уж слишком мой брат самонадеян, наивен.

Неужели до тебя не доходит, Габриэль? Неужели ты ничего не понял?

Если все рассказанное тобой правда, стало быть, Уильям догадывался, что дело нечисто. А потом заметил тебя, и мозаика сложилась.

– Я услышал, как Сабрина сказала мужу: мол, кое-что забыла, иди, я догоню. Не успел я опомниться, как она возникла рядом со мной. Буквально на секунду – быстро обняла, поцеловала и ушла. Но, знаешь, для меня это много значило.

Да уж понимаю – пересмотрела кучу романтических фильмов. Влюбленные люди часто рассказывают себе какие-то сказки. Даже не обязательно по уши влюбляться, достаточно, чтобы тебе вскружили голову, и каждая мелочь начинает казаться важной.

– Мы ведь с тобой вчера разговаривали, Габриэль (точнее, ссорились). Мог бы и посвятить меня в эту историю.

– Да, мог.

– Почему же ты промолчал?

– Все довольно сложно. Пока думал, как все сформулировать, мы начали ругаться, и…

Ты начал. Это ты на меня кричал. Еще и вещами бросался.

– Я не знал, как объяснить, – продолжает он, – вот в чем дело. Важно было, чтобы ты поняла все правильно.

Есть тут одна маленькая мелочь, о которой обычно упоминать не с руки. Организация процесса! Все, что происходит в жизни, так или иначе связано с организацией. Недостаточно сказать, что вы покинули секту: вы добрались до ближайшей станции и сели в первый подвернувшийся поезд. Вы не просто совершили поджог: вы расплескали бензин и чиркнули спичкой.

Вы не просто переспали с будущей жертвой: сперва вы пригласили ее в свой номер, расстегнули на ней платьице, нежно провели рукой по внутренней стороне бедра…

– Ты пользовался презервативом?

Габриэль бросает на меня взгляд, который говорит без слов: ты что, совсем больная?

Черт, я все понимаю, но… организация процесса!

– Если нет, – терпеливо говорю я, – судмедэксперт обнаружит твою… хм… ДНК в ее…

– Я был в презервативе.

Ну что ж, и на том спасибо, молодец.

Мы долго молчим, погрузившись в тяжелые раздумья. Первый день, второй, третий. Тайный роман, маленькая драма, развернувшаяся прямо у меня под носом.

Наконец я вздыхаю.

– Не веришь… – удрученно констатирует Габриэль.

– Да нет, почему.

Он точно знает – не верю.

А я на самом деле ничего не могу для себя решить. В изложении Габриэля история звучит вполне правдоподобно. Она логична. Она все объясняет – и ложь, и запись в телефоне Сабрины, и заколку в рюкзаке. Комар носа не подточит: единственный человек, который мог бы опровергнуть версию моего брата, мертв.

– Нам лучше отсюда уехать, – поразмыслив, объявляю я.

Это напрашивается: верю я в рассказ брата или нет, нам здесь точно делать нечего.

– Нет, Фрида, – протестует Габриэль.

Я бросаю на него вопросительный взгляд:

– За каким чертом здесь торчать?

– Я ни в чем не виноват, – скрестив руки на груди, упрямится он. – Ты ведь не думаешь, что…

– Мы оставались в отеле, потому что не хотели привлекать к себе внимание Харриса, – перебиваю я. – Сейчас это уже не актуально. Мы с тобой – лица, представляющие оперативный интерес.

– Плевать! – продолжает артачиться Габриэль, и в его голосе звучит откровенное недовольство. – Я ничего такого не сделал и не собираюсь вести себя так, будто моя совесть нечиста!

– А как ты себя ведешь? – вспыхиваю я. – Кто соврал полиции? Кто скрыл от меня правду?.. Габриэль, все очень серьезно. Уильям Бреннер не находит себе места от злости. Он богат, он влиятелен, и копы знают, что, задержав его, дали маху. Теперь им срочно нужен другой подозреваемый, и ты – идеальная кандидатура, которая решит их проблему.

Габриэль вскакивает и повышает голос:

– Поверить не могу, что ты не на моей стороне!

– На чьей же, по-твоему? – кричу я. Встаю вслед за ним, отряхивая шорты. – Пытаюсь спасти тебя от тюрьмы, а ты… Габриэль, неужели до тебя не дошло, что это не игрушки?

– Думаешь, я тупой?

В его вопросе звучит нечто совсем другое: это я, оказывается, несу такие глупости, что у него уши вянут.

– Поверь, Фрида, я отдаю себе отчет, насколько серьезно мое положение. – Он отворачивается и всматривается в пустыню. Я думала, мы сидим на пологом холме, однако, глянув на обрыв под ногами, понимаю: похоже, нас занесло на утес. – Однажды я позволил согнать себя с насиженного места, – медленно произносит Габриэль, – но больше убегать не намерен. Пусть меня возьмут в оборот, пусть обвинят. Мне все равно. Я ни в чем не виноват.

– Считаешь, что невинные не попадают в тюрьму?

Возможно, он возненавидит меня за неудобную правду. Не исключаю, что из-за моих слов мы расстанемся навсегда, и все же пусть послушает. Черт возьми, мне нужно, чтобы он немедленно испарился из отеля!

Потеряю его, зато спасу.

– Две женщины, Габриэль… Это слишком много.

Он резко оборачивается.

– Что ты сказала? Повтори!

– Прости, я не то имела в виду. Но именно так и скажут. Полиция…

– Убирайся отсюда!

Его крик обрушивается на меня, словно нож гильотины.

– Что ты…

– Оставь меня в покое! Пошла вон! Вали, пока не сказала ничего, о чем потом пожалеешь!

Голос Габриэля дрожит. Он снова отворачивается. Потребовал убраться, но не хочет видеть, как я ухожу.

Ах, Габриэль, похоже, ты совсем меня не знаешь…

Я делаю пару шагов по склону и останавливаюсь в футе от него. Под нашими ногами – крутой обрыв, наверное, футов пятнадцать. Стоит посмотреть вниз, и голова идет кругом. Хочется за что-нибудь ухватиться. Или за кого-нибудь.

Нет, я не из слабаков. Мне нужно кое-что сделать, и я это сделаю.

– Я сказал – уходи, – говорит он.

– Габриэль…

Если мне удастся тебя убедить, согласишься ли ты уехать?

– Я знаю, ты не убивал Сабрину.

Не могу сказать, что всей душой верю в его невиновность, и все же лучше соврать, чтобы добраться до истины. А истина вот в чем: я не представляю, кто убил Сабрину. До вчерашнего дня я не могла заподозрить Габриэля, а теперь все изменилось.

Вряд ли он способен тщательно спланировать убийство, тут у меня сомнений нет. Хотя… Опять же вполне могло произойти убийство по неосторожности, несчастный случай.

Я с полной уверенностью добавляю:

– И Энни точно убил не ты.

Габриэль горько вздыхает:

– Слышал уже.

Я качаю головой, тщательно подбирая слова для следующего подхода.

– Стоять!

Помощник шерифа Харрис целится в нас из табельного оружия. Он не один – его коллеги поднимаются по пешеходной тропе, словно горная дивизия.

– Руки вверх, быстро!

Габриэль стоит с ошеломленным видом, будто пробудился среди ночи от кошмарного сна.

– Поднимай, – шепчу я и подаю ему пример.

Прежде чем Габриэль успевает выполнить приказ, на него прыгает Харрис и заламывает руки моего брата за спину. Я балансирую на краю обрыва.

– Не двигаться! – рычит помощник шерифа. Габриэль не оказывает ни малейшего сопротивления, однако Харрис продолжает наседать: – Я сказал не двигаться, урод!

Он защелкивает на запястьях Габриэля наручники. Остальные копы, среди которых я замечаю помощника шерифа Калхун и еще одного, который был в «Аре», встают полукругом. Никак опасаются, что Габриэль все же удерет. Всего их в группе захвата шестеро.

– Вы арестованы по подозрению в убийстве! – кричит Харрис прямо Габриэлю в ухо и резко толкает его в спину.

Я спокойно жду, когда последуют обычные формулы: «Вы имеете право хранить молчание, все, что вы скажете, может быть использовано против вас, вы имеете право на адвоката». Однако Харрис, судя по всему, слишком зол.

– Ты пытался и ее убить, подонок?

Он указывает подбородком на меня. На меня! Впрочем, могу вообразить, как выглядела сцена: Габриэль, подозреваемый в убийстве, стоит на краю утеса с женщиной. Малейший толчок, и…

– Не понимаю, о чем вы…

– Заткнись! – Наконец Харрис, похоже, берет себя в руки. – Вы арестованы, – повторяет он, – за убийство Сабрины Бреннер. Все, что вы скажете, может…

– Подождите! – перебиваю его я.

Понимаю, глупо рассчитывать переубедить помощника шерифа, однако что еще прикажете делать? Спокойно смотреть, как уведут Габриэля? Попытка не пытка.

– Он ни в чем не виноват, – жалобно говорю я. – Вы взяли не того…

Харрис отталкивает меня в сторону свободной рукой.

– Не встревайте, иначе тоже поедете с нами.

– У вас есть доказательства?

Кажется, я лишь подбросила дров в огонь. Стиснув одной рукой запястья Габриэля, Харрис встает вплотную ко мне и заглядывает в глаза.

– Пытаетесь его отмазать? Считаете, что поступили умно, наплетя мне кучу вздора об Уильяме Бреннере?

Очевидно, он ожидает, что я брошусь извиняться – либо напротив, стану настаивать. Нет-нет, клянусь, я ничего такого не имела в виду, не пыталась повлиять, но… Однако вступать в диалог опасно – Харрис явно взбешен. Он выхватывает у одного из коллег пластиковый пакет.

– Такое доказательство сойдет?

Харрис сует мне пакет. Я не могу разобрать, что там внутри, и он подсказывает:

– Это орудие убийства, черт побери!

– Кеннет, хватит, – подает голос помощник шерифа Калхун.

Она забирает пакет с уликой, и тут мне удается рассмотреть его содержимое: когда-то ярко-белый, а теперь сплошь заляпанный засохшей кровью камень.

Я растерянно моргаю.

Белый мрамор из Италии, сказала Каталина в первый наш день в отеле, когда проводила ознакомительный тур. Она тогда стояла у одного из декоративных горшков и гладила камни кончиками пальцев. Такого больше в наших местах нигде не найдешь.

Этот камень – сигнал тревоги. Он явно из отеля. Конечно, им займутся криминалисты, но и так понятно, чья на нем кровь.

Харрис продолжает глумиться над Габриэлем:

– Думал, мы его не найдем в твоем чертовом рюкзаке?

Стоп.

Стоп.

В рюкзаке Габриэля?

Я ведь только вчера его обыскала и обнаружила лишь заколку в виде бабочки – ту самую, что сейчас лежит в кармане моих шорт.

Не было там никакого камня.

– Вперед, – командует Харрис и подталкивает Габриэля к тропе.

Да, хорошие были времена у нас с Габриэлем и Энни.

А потом дерево с райскими плодами начало засыхать, как это рано или поздно случается с любым растением.

Не буду врать: познакомив брата с Энни, я и в мыслях не держала, что все закончится свадьбой. Думала, повстречаются немного, а потом каждый вернется к своей жизни.

Они поженились, когда Габриэлю исполнилось двадцать два, Энни – двадцать три. Сам по себе возраст значения не имеет, однако ни один из них по-настоящему к совместной жизни готов не был.

Однажды вечером, через год после свадьбы, Габриэль зашел ко мне. Когда они с Энни съехались, я арендовала себе новую студию – на Западной Сто тридцать третьей, между парком и рестораном, славящимся кухней в стиле барбекю.

Когда я открыла дверь, Габриэль стоял на пороге, прижав палец к кнопке звонка. Я обратила внимание на багровые пятна на его щеках и большую сумку через плечо.

– Ничего, если перекантуюсь сегодня у тебя?

Я даже не успела спросить, что случилось, – пару минут назад мне позвонила Ирина, менеджер из кафе, и попросила отработать полсмены вне очереди. Должна была выйти Кармен, однако ее ребенок подхватил ветрянку. «У тебя ведь есть прививка?» – уточнила она.

Прививка у меня была – сделала три года назад.

– Мне нужно бежать на работу, – бросила я Габриэлю на ходу. – Вот ключ. Поговорим, когда вернусь.

Он кивнул, и я еще раз отметила: братец явно не в себе.

Появившись дома в три утра, я нашла его лежащим в гостиной с включенным светом. Приняла душ, переоделась и села на полу, упершись спиной в диван. Мы дома вдвоем – самая естественная вещь на свете. Габриэль подвинулся, освобождая мне место, однако я лишь махнула рукой.

– Жду твоего рассказа.

Я знала, ему гораздо легче говорить, когда на него не смотрят.

Он вздохнул.

– Мы поссорились.

– По поводу?

– Это сложно, Фрида.

– А ты начни, вдруг я пойму.

Он долго молчал, затем нехотя пробормотал:

– Все из-за денег.

Из-за денег? Хм…

Впрочем, не могу сказать, что он меня сильно удивил.

Когда Габриэль и Энни решили жить самостоятельно, у меня появились некоторые, скажем так, предчувствия. В общем, я не считала эту мысль удачной. Да, конечно – милый домик с двумя спальнями в симпатичном пригороде Блумфилда в Нью-Джерси. Да, романтика, бьющая ключом молодая жизнь. Однако я, с детства отличаясь прагматичным складом, не понимала, как они планируют сделать свой проект жизнеспособным с финансовой точки зрения. Габриэль был помощником известного писателя, Энни только начала работать региональным менеджером в отцовской компании. Платить ей слишком много отец не мог – взбунтовались бы другие сотрудники. Разумеется, семья Энни помогала молодоженам, и все же…

Мне сразу показался сомнительным их замысел жить в богатом пригороде. Подобный стиль к чему-то обязывает, а плана у Габриэля с Энни не было – так, детское представление о реальной жизни.

– Сколько ни зарабатывай, все равно вечно не хватает, – покачал головой Габриэль. – Даже не знаю. Наверное, мы не слишком разбираемся в этих делах.

– Что ж, такое у многих случается.

Что еще сказать? В телесериалах, которые я смотрела, пары сплошь и рядом ругались из-за денег, и я воспринимала такие ссоры как одну из составляющих супружеской жизни.

Я не могла понять другого. Почему у них все зашло настолько далеко, что Габриэль вынужден ночевать у меня?

– Энни в курсе, где ты?

Габриэль испустил еще один тяжелый вздох. Я краем глаза видела, как он тронул пальцем экран телефона, затем положил его лицом вниз.

– Все нормально, я написал ей пару часов назад. Правда, она пока не ответила.

– Может, тебе лучше вернуться?

Он резко выпрямился.

– Хочешь меня выставить?

Вывернув шею, я взглянула ему в глаза.

– Я такого не говорила.

Габриэль снова откинулся на спинку дивана.

– Дело не только в деньгах, – уныло сообщил он.

Вот оно что.

– На днях мы договорились сходить в ресторан, а у меня просто из головы вон. Энни прождала два часа. Пыталась дозвониться, но…

– Где же ты был?

– В библиотеке, занимался одним исследованием.

– На какую тему?

– Искал материалы о римских императорах династии Флавиев.

Не надо быть большим знатоком семейной жизни, чтобы понимать: ни одна супруга не придет в восторг, обнаружив, что в списке предпочтений мужа она стоит после Тита или Домициана.

– А две недели назад, – продолжил свою исповедь Габриэль, – мы планировали, как отметим день рождения Энни. Я вызвался своими силами приготовить стол, а Энни не поняла шутки.

– Ты пошутил, что организуешь праздничный ужин?

– Ага, – махнул рукой Габриэль. – Хотели пригласить тебя…

Ну и кретин ты, братец. Кто же шутит такими вещами?

– Когда Энни пришла домой, я… сидел на диване. Читал, лакомясь содовыми крекерами.

Я невольно рассмеялась и похлопала его по плечу.

– Ничего, все образуется.

Я искренне верила в свои слова. Что греха таить: у них не все было идеально – в финансовом плане и не только. Они порой ругались, но представить, что дойдет до криков с битьем посуды и ударами кулаком по столу?

Всегда знала: эти двое любят друг друга до потери пульса. Ссоры же существовали где-то за кулисами – какой смысл о них думать?

Я любила Энни. Видела в ней настоящего человека, не просто капризную молодую женщину, ворвавшуюся в нашу жизнь в круговороте свадебных планов, поездок на пляж и сморов.

Она была цельной личностью – веселой, непосредственной, умной девушкой.

И в то же время у нее имелась одна неприятная черта.

Возможно, Энни чувствовала, что ее осуждают за брак в столь юном возрасте. Наверное, она часто сомневалась в своих решениях, а потому ощущала потребность их постоянно отстаивать. После свадьбы она вдруг переменилась – начала резко и уничижительно отзываться о своих подругах. «Смотрю на незамужних ровесниц и думаю – какое у них передо мной преимущество? Свобода, когда меняешь поклонников одного за другим? Разве не хочется построить нечто серьезное?» Порой заявляла: «Так рада, что вырвалась из этого порочного круга – ходить на свидания, спать с незнакомцами, врать себе: дескать, все нормально, я не какая-нибудь дешевка. Мне нравится ощущать под ногами твердую почву, понимаешь?»

Я ее прекрасно понимала, хотя, меняя поклонников одного за другим и ни разу не испытав ощущения твердой почвы под ногами, я затруднялась поставить себя на ее место.

Никогда не упрекала Энни за отсутствие гибкости – все же член семьи, надо ладить. Да и я ее любила.

Тем не менее она меня порой чертовски раздражала.

Впрочем, «раздражала» – не то слово. Ее язвительные замечания меня серьезно задевали. Я чувствовала, что мне пытаются дать оценку, а я не желала ни перед кем отстаивать свой выбор и стиль жизни.

Каждая прогулка в ее обществе становилась испытанием. Я приходила домой, чувствуя, как благоразумно не произнесенные при разговоре колкости стоят в горле, словно рыбья кость.

В основном Энни и Габриэль ругались из-за сущих пустяков. Не о чем говорить. Со временем люди притираются.

И все же порой ситуация осложнялась.

Узнав, что Габриэль в тот вечер подался ко мне, Энни начала грузить меня по поводу их ссор. Видимо, решила: раз я принимаю его сторону, значит, должна выслушать и ее.

– Он не говорил тебе, что пальцем о палец не стукнул в мой день рождения? – заявила она как-то по телефону.

– Да, говорил. Не могу сказать, что рада была слышать такое.

– Он обещал наготовить полный стол, а потом признался, что пошутил.

– Да уж, если честно, Габриэль здорово оплошал.

Порой Энни присылала мне сообщения.

Согласна. Я всегда сомневалась, что Габриэль готов к более-менее долгим отношениям, не говоря уж о том, чтобы стать мужем.

Они даже отправились к специалисту по семейным конфликтам, о чем сообщили мне каждый по отдельности. Если визит и помог, я этого не заметила.

Энни написала мне однажды вечером: Твой брат опять исчез без предупреждения. Не знаешь, куда он мог отправиться?

Наверное, в библиотеку.

Вчера вечером он пришел пьяный.

Справедливости ради, Энни, мы с ним вообще не знали, что такое алкоголь, пока нам не исполнилось двадцать. Понятия не имели о вечеринках. У нас очень низкий порог.

Твоему брату следует взять себя в руки.

Согласна с тобой.

И так далее, и тому подобное. В раздраженных сообщениях Энни Габриэль всегда фигурировал как «твой брат», она ни разу не назвала его по имени.

Увы, мой брат так и не взялся за ум.

Более того, однажды он совершил совсем уж вопиющий промах и даже не понял, что сделал.

Я обо всем узнала от Энни.

Никакого камня в рюкзаке Габриэля вчера не было – я все-таки не слепая.

Стало быть, его подставили. Кто-то пробрался в наш номер, нашел рюкзак и сунул туда булыжник.

Нетрудно догадаться, кто именно.

Уильям Бреннер.

Но каким образом?

Пока я бреду по тропе за Харрисом, Габриэлем и отрядом помощников шерифа, меня осеняет.

Я тоже ей кое-что отдал. Запасной ключ от нашего номера.

Естественно, копам он не внушил никаких подозрений, если они вообще обратили на него внимание. А вот для Уильяма Бреннера пластиковый прямоугольник значил очень многое.

Скорее всего, он чувствовал, как Сабрина от него отдаляется. И наверняка по этой причине пристально за ней следил. Ее мир был полностью достоянием мужа. Что бы там ни вещал Габриэль, я уверена: Уильям заметил его, когда, толком не поев, ушел с Сабриной из ресторана.

Что он крикнул во время последней ссоры с женой?

Прекрати мне врать!

Уильям знал. Болезненно гордый человек догадался: супруга ему изменяет. Предъявил ей факты, а потом убил и переключился на соперника.

Решил убить и его, только не в буквальном смысле.

Поэтому и фотографировал нас в ресторане. Поэтому и слил новости в «Эскаланте ньюс».

И телефон спрятал в пустыне именно он – так, чтобы я наверняка его нашла.

Только теперь до меня доходит. Черт побери, точно! Уильям хорошенько порылся в телефоне Сабрины и, если там имелись улики против него, все подчистил, а потом привел свой план в действие.

Он не стал сам отдавать телефон копам – они в таком случае могли бы подвергнуть улики сомнению. Уильяму пришлось бы отвечать на вопросы. Где вы его обнаружили? Долго ли он у вас находился? Почему вы решили отдать телефон только сейчас? Гораздо выгоднее, если главное доказательство полиции передаст кто-то другой.

Он прекрасно понимал: если я найду телефон, не замедлю поставить в известность копов. Поэтому и подбросил его в ту часть пустыни, где бываю только я. К логову койота…

Сабрина здорово ошибалась насчет своего мужа – якобы он не особо наблюдателен. Уильям замечает то, что для него важно и выгодно. Например, обращает внимание на женщину, которая регулярно ходит в пустыню проведать раненое животное. Он явно заметил, как эта женщина бросает подозрительные взгляды в его сторону – то в ресторане, то в бассейне. Как ей не терпится заполучить доказательства жестокого обращения с бедной Сабриной.

Вот причины, которые заставили Уильяма подложить орудие убийства в рюкзак Габриэля, едва настал подходящий момент.

У меня перед глазами встает четкая, ясная картина. Уильям дожидается, когда мы с Габриэлем вместе отправимся в пустыню. Как только мы уходим, проскальзывает к нашему номеру и прикладывает карточку к считывателю. Не исключено, что он на миг засомневался: сработает ли? Замок щелкнул, и обманутый супруг получил лишнее доказательство своей правоты.

Дальше ему оставалось лишь проверить бирки на нашем багаже. Удостоверившись, что рюкзак принадлежит Габриэлю Миллеру, он запихнул туда камень, стараясь не оставить отпечатков. Наверное, держал его в салфетке или через футболку.

Мы же с Габриэлем сидели на холме, разговаривая о Сабрине, о любовных интригах и поступках, совершаемых, когда никто не видит.

Как развивались события дальше? Копам ведь требуется ордер на обыск номера в отеле, и Уильяму об этом было известно. Что он предпринял?

Вынес рюкзак из номера, вот что. Он знал, что нас на месте нет, видел, как мы уходили по тропе.

Как же он поступил дальше?

Оставил рюкзак у наших дверей или бросил его в холле отеля? Возможно, он повел себя даже более дерзко: пошел со своей ношей непосредственно к Харрису. Вполне представляю, как он говорит: смотрите, мол, что я обнаружил.

Допустим, так и было. Но тогда Харрис обязательно спросил бы, где Уильям раздобыл рюкзак. Как тот объяснился?

Очень просто… Во-первых, мог разыграть из себя разгневанного мужа. Признался в мелком прегрешении, чтобы покрыть более серьезное. Моя жена… она обманывала меня с этим парнем. Вы ведь говорили, что его имя записано у Сабрины в телефоне. Мне так ее не хватает… Я должен был узнать, не остались ли у этого типа какие-то вещи Сабрины – вдруг он взял что-то на память? Вот я и попросил горничную впустить меня в номер. Она любезно согласилась.

Во-вторых, он действительно мог обратиться с такой просьбой к горничной – ведь Харрис обязательно проверит его слова. Это Уильям Бреннер – известно, что на него все смотрят снизу вверх, особенно на роскошном курорте, где за деньги можно купить чью угодно благосклонность и открыть любую дверь.

Однако Харрис мог вообще не задать подобных вопросов. Не факт, что коп, которому приносят на серебряном блюдечке ключевую улику, обязательно решит уточнить ее происхождение.

В общем, Харрис лезет в рюкзак и извлекает оттуда окровавленный камень. Этот тип ушел в пустыню, услужливо подсказывает Уильям. Вон в ту сторону…

И – вуаля.

Мы уже спустились с холма. Через несколько минут Габриэля швырнут на заднее сиденье полицейской машины. Врубят сирену, хотя в это время на дорогах вряд ли есть хоть какое-то движение.

Габриэль с опущенной головой покорно идет на шаг впереди Харриса. Тот крепко держит его за скрещенные за спиной руки.

Мой брат, который всегда и во всем старался поступать правильно… Который сбежал из секты, отказался от алкоголя, поняв, что тот представляет для него проблему. Мой брат, который везде таскает с собой лекарства от мигрени и депрессии, который старается привести в порядок свой смятенный разум – ведет дневник, хотя каждая запись в нем обрывается на полуслове. Берет его с собой в поездку, держит в тумбочке.

Вот что он сейчас из себя представляет. Борется с горем, пытается совладать с собой и вернуться к нормальной жизни.

Какой из него убийца?

Мы уже у полицейской машины. Харрис кладет ладонь Габриэлю на макушку и проталкивает его на заднее сиденье. Я пытаюсь поймать взгляд брата, однако дверца захлопывается.

Харрис садится за руль, его коллеги рассаживаются по другим машинам, и кавалькада трогается. Я физически ощущаю, как рвется ткань нашего существования, когда у меня забирают Габриэля.

Мой брат, потерянный для мира человек…

Кто спасет его, если не я?

Я знаю, что следует сделать.

Господи, не хочу туда возвращаться…

Мой рассудок – жужжащий улей.

Девять лет я держала себя в узде, пытаясь не заглядывать в тот далекий уголок мозга. Он отвечает за планирование действий, позволяющих выйти сухим из воды.

Не желаю о нем вспоминать, однако никуда не денешься.

Мой мозг – улей не хуже настоящего. Приближаясь к нему, ты сознаешь, чем рискуешь. Заглянув внутрь, ощущаешь жар.

Да, это они – тысячи острых жал. Тысячи воспоминаний, и каждое отзывается жгучим уколом.

Что я знаю об убийствах?

Ну…

Вероятно, все, что следует о них знать.

Это не догадки, а именно знание, отточенное сложным и пугающим миром, зависящим от организации процесса.

Знание, пришедшее с опытом.

В восемь утра в субботу брякнул телефон, и я неохотно взяла трубку. В мае я окончила колледж и уже пять месяцев работала в банке. Вчера проторчала там до двух ночи.

– Энни? Что-то случилось?

– Случилось! – крикнула она мне в ухо.

Я отвела руку с телефоном. Переводить ее на громкую связь смысла не было – и так все слышно.

– Я сейчас еду в город. Нам надо поговорить! Больше не могу с ним! Не могу!

– Да что у вас…

Она отключилась.

Я раздраженно ущипнула себя за лоб. Вот тебе и поспала!.. Потащилась в душ, потом натянула джинсы и черную футболку. Ужасно хотела выработать в себе чувство стиля. После долгих лет, проведенных в унылых шмотках, которые приходилось стирать в раковине, я страшно желала разобраться в этом не знающем границ искусстве, позволяющем некоторым людям сочетать вещи так, что другие разевают рот. Увы, я в этом не преуспела.

В мойке у меня лежала груда грязной посуды, книжные полки покрылись слоем пыли, а зеркало – позорными разводами. И постельное белье пора бросить в стирку… На кухонном столе неопрятной кучей валялась нераспечатанная почта.

Я написала Энни:

Может, встретимся в кафе или еще где-нибудь?

Ясное дело, она не согласится. Энни всегда делала то, что хотела, и так, как хотела. Я удалила черновик сообщения.

Хорошо, что не отправила. Что она мне ответила бы? Наверняка что-нибудь сухое и язвительное, типа:

Нет, тебе придется поговорить со мной один на один.

Я начала наводить видимость порядка в студии, однако Энни, должно быть, летела как сумасшедшая. Постучала в дверь в тот момент, когда я боролась со скомканным на диване одеялом.

– Иду, иду!

Открыв дверь, я обнаружила на пороге растрепанную и явно расстроенную Энни – в легинсах, футболке и сабо, без малейшего намека на косметику. По-моему, еще не было такого, когда она не воспользовалась хотя бы тональным кремом.

Пройдя в комнату, Энни сразу плюхнулась на диван и закрыла лицо руками. Судя по всему, не заметила ни меня, ни хаоса в квартире.

– Может, воды? – предложила я. – Или кофе?

– Твой брат… – с надрывом произнесла она, наконец подняв голову. – Думаю, тебе лучше присесть.

Я подчинилась, опустившись на барный табурет напротив дивана.

– Вчера он снова явился пьяным.

Вот черт…

– То есть… алкоголь становится проблемой?

Энни кивнула.

– Похоже на то. Ты упоминала о низком пороге – так оно и есть. Он идет в бар, планируя выпить пару кружек пива, немного расслабиться. Только два пива для него – все равно что для меня два по сто водки. Твой брат этого не понимает.

Ну да, в математике Габриэль никогда силен не был.

– Но не в этом дело, – дрожащим голосом продолжает Энни. – Мне сейчас наплевать на его неумение пить, уж извини. – Она втягивает в легкие воздух и начинает выкладывать: – Вчера вечером, вернувшись домой, он много чего сказал. На первый взгляд – нес полную бессмыслицу.

– Ясно…

– Потом начал повторять одно и то же. Сперва я не могла ничего разобрать – он лежал, уткнувшись лицом в подушку. Потом решила, что неправильно расслышала. Однако, поразмыслив, пришла к выводу: это не просто пьяный бред. – Энни уставилась отчаянным взглядом в стену над моим плечом, словно вахтенный матрос, пытающийся разглядеть маяк посреди бури. – Он сказал… Знаешь, мне показалось… Хотя вру, ничего не показалось. «Я ее убил… Я ее убил…» – твердил твой брат.

У меня перехватило дыхание. Мысли в голове будто смерзлись. Я сидела как истукан, слушая Энни.

Убил…

Убил…

– Э-э… может, он и правда бредил? – дрожащим голосом выдавила я.

– Нет, – покачала головой Энни. – То есть он, конечно, был пьян, но его слова звучали… совершенно осмысленно. Словно пробились из подсознания, понимаешь?

Она подняла палец, привлекая мое внимание.

– А потом он произнес кое-что еще. Имя. Эдвина, Эдвина… Повторял его снова и снова.

Габриэль… Черт бы тебя побрал! Неужели ты не соображаешь, что люди, подобные нам, не должны напиваться? Надо всегда думать, о чем говоришь и с кем. Неужели ты забыл?

И все же было несправедливо обвинять его во всех грехах. Что бы с ним ни происходило, он не действовал сознательно. Из-за Эдвины мой брат и начал пить.

Энни полезла в шикарную кожаную сумочку оливкового оттенка с золотой фурнитурой.

– У нас с ним никогда не было общей знакомой с таким странным именем. Эдвина! – сказала она, роясь в многочисленных отделениях. – Я задумалась. – Наконец Энни вытянула из сумочки лист бумаги с распечатанным на принтере текстом. – Вспомнила об одной статье, которую читала несколько лет назад. Она была опубликована в газете, а теперь я нашла ее в Сети.

Я медленно слезла с табурета. У меня не отложилось в памяти, как я шла к Энни, как взяла у нее распечатку.

Зато помню чувство, охватившее меня при взгляде на текст – будто упала с высоты пятиэтажного дома.

В самом верху шел заголовок, мигом воскресивший недавнее прошлое:

Статью я помнила наизусть, до последней буквы, до каждой запятой.

Я быстро пробежала глазами текст до конца. Не могла смотреть на Энни. С ужасом ждала момента, когда дочитаю и придется поднять взгляд. Какой бы разговор ни ждал меня дальше, участвовать мне в нем не хотелось.

Тонкие пальцы выхватили распечатку у меня из рук. Энни сложила ее пополам и убрала в сумочку.

– Я понимаю, это звучит дико, – вздохнула она. – Поверь, я сперва решила, будто съехала с катушек. Попыталась успокоиться, прийти в себя и только снова разозлилась. Тогда и набрала твой номер. – Она помассировала висок кончиком указательного пальца. – Декабрь две тысячи восьмого… Вы ведь тогда бежали из секты?

Я промолчала. Застыла, как изваяние.

– Это ведь та самая секта? Я помню, Габриэль упоминал человека по имени Эмиль. – Бросив на меня грустный взгляд, Энни снова заговорила: – Мне так жаль, Фрида… Слышала ли ты о пожаре?

– Слышала, – после короткой паузы ответила я, пытаясь сохранить невозмутимый вид. – Знаю, коммуна горела, но…

– Вы ушли вскоре после этого несчастья?

Черт…

В разговорах с Энни Габриэль никогда не вдавался в такие подробности.

– Знаешь, я сперва правда не поверила своим ушам. Не хотела даже думать, что Габриэль может быть причастен к тому случаю. Но как еще я должна была воспринять его откровения?

Я пробормотала нечто неразборчивое.

Слава богу, Энни, похоже, и не ждала от меня ответа.

– Он не желает вспоминать о том периоде, а я не представляла, как подступиться с вопросами. Габриэль всегда обходил эту тему молчанием, и теперь я понимаю почему.

Она продолжала говорить без умолку. Умненькая, правильная девушка… Собрала всю доступную информацию и воссоздала для себя цельную картину. По ее версии, Габриэль устроил пожар в одиночку. Потом сообразил, что из-за него погибла Эдвина, и решил бежать, а за компанию захватил меня.

– Мне придется об этом рассказать, – вздохнула Энни.

Что-что?

– Разве ты не хочешь сначала обсудить все с Габриэлем?

– Я не могу, – ответила она. – Боюсь, это небезопасно.

– Но…

– Что «но», Фрида?

Собственно, ничего. В логике Энни отказать было нельзя. Если ты подозреваешь человека в совершении убийства, пусть даже по неосторожности, и только что уверилась в своих подозрениях, он – последний, с кем тебе захочется пообщаться по этому поводу.

– Габриэль твой муж, – вякнула я.

Энни уставилась на обручальное кольцо. Простенькое, с золотым напылением. Другого Габриэль себе позволить не мог, и даже на это ему пришлось откладывать. Разумеется, за счет финансов семьи Энни была способна приобрести нечто гораздо более изысканное, однако остановилась на том, что предложил жених.

– Да, конечно, – ответила она, – только раз он… Теперь все кончено.

А чего я ожидала…

В правильном, черно-белом мире Энни иначе быть и не могло. Тот, кто нарушает закон, должен сидеть в тюрьме. Если тебе причинили вред, ты обращаешься в полицию, и там подтверждают, что твои права нарушены. Есть люди, совершающие недопустимые поступки, есть люди законопослушные. Габриэль попадал в первую категорию, Энни – во вторую, и точка.

– Понимаю тебя…

Я действительно ее понимала. Готова была признать, что Габриэль разочаровал молодую жену во многих отношениях. Обращался с ней не так, как она того заслуживала. Их знакомство, быстрая свадьба и сверхъестественная скорость, с которой они летели навстречу семейному счастью, – прекрасная первая глава волшебной сказки, не получившая продолжения по вине Габриэля. К тому же теперь он, по версии Энни, оказался преступником, убившим девушку.

Вероятно, в глубине души она надеялась, что ошибается, однако на мое слово полагаться не могла. Пусть невиновность Габриэля подтвердит полиция! Пусть все расследует и сделает выводы.

– Ты об этом никому не говорила? – осведомилась я.

Энни покачала головой.

– Сразу поехала к тебе. Ты все же его… Одним словом, думаю, что ближе человека у него нет. В любом случае ты знаешь Габриэля гораздо лучше.

Итак, Энни признала свое поражение на семейном фронте.

Бедняжка, сидит на моем диване, такая одинокая… С мужем поговорить по душам не может, с друзьями тем более. Я представила ее компанию: золотая, ничем не обремененная молодежь, не подготовленная к жизненным перипетиям. Возможно, подруги предупреждали Энни насчет Габриэля. Вот его ты выбрала? Серьезно? Вероятно, им казалось, что Энни достойна лучшего – человека более искушенного, стабильного, имеющего твердую почву под ногами.

Она стыдилась сказать друзьям, что те были правы, что ее просто подхватил случайный смерч, ожидаемо породивший торнадо.

– Надеялась, ты меня поддержишь.

Ох, Энни…

– Почему ты так думала?

– Потому что ты хороший человек.

– Кто, я?

– Господи, Фрида… – Энни обхватила голову руками – дескать, сил моих больше нет. – Из всех, кого я знаю, ты самая добропорядочная личность. Честное слово, иногда это даже раздражает.

Я покачала головой, не осмеливаясь встретиться с Энни взглядом. Добропорядочную нашла…

– Слушай, я все понимаю. Я богатая наследница, я избалована, и тебя некоторым образом оскорбляет мой достаток.

– Энни, при чем тут…

Она вскочила с дивана.

– Но теперь мой муж, парень, с которым я вступила в брак, во сне признался в убийстве, и ты хочешь, чтобы я смолчала?

Я тоже поднялась, и в мозгу у меня запульсировал тревожный красный огонек.

– Я не собираюсь тебе указывать, что делать. Прошу только: возьми паузу, все обдумай.

Энни подхватила сумочку и направилась к двери.

– Поверить не могу, – пробормотала она. – Правда. Я думала, ты не такая. Надеялась, ты лучше… лучше его.

Она ошибалась.

Я никогда не была лучше Габриэля.

Мы никого не убивали сознательно, это я могу сказать точно.

С того пожара прошло чуть меньше шести лет. Почти с гарантией никаких серьезных улик не осталось, хотя никогда нельзя знать наверняка. Я все время возвращалась мыслями к канистре из-под бензина. Помню, как отшвырнула ее в сторону. Сгорела ли она? Или затерялась в хаосе событий и теперь валяется в зарослях травы в ближайшем лесочке? Ждет своего часа, наполовину присыпанная землей, чтобы когда-нибудь разрушить нашу жизнь…

Даже если никаких отчетливых следов нашего преступления не сохранилось, всегда есть косвенные доказательства: показания свидетелей – не обязательно обитателей коммуны. К примеру, кассира, продавшего нам билеты на поезд, или прокомпостировавшего их кондуктора. Найдутся мужчины из мира Эмиля, которые подтвердят, что Габриэль знал, где взять бензин. И женщины – они расскажут о том, как Эмиль поступал с девушками. Кое-кто был в курсе насчет роли Эдвины. Разве сложно слепить мотив из этих фактов?

Мы не планировали убийство, однако присяжных вполне можно убедить в обратном.

Что в таком случае нас ждет?

Остаток жизни мы проведем в разных тюрьмах.

И это после всего, что было, когда жизнь только-только начала налаживаться…

Господи, я приложила столько усилий…

И вот появился человек с вполне конкретными подозрениями – Энни.

Они с Габриэлем разведутся, тут и думать нечего. Энни расскажет, кто, по ее мнению, устроил пожар в коммуне. Возникнут вопросы, начнут копаться в нашем прошлом. Предположение Энни о том, что Габриэль действовал в одиночку, не подтвердится.

О нашей истории станет известно. Появятся статьи в газетах. Кто-то даже сподобится написать книгу, а то и снять фильм.

Люди будут знать, как я стояла в кабинете Эмиля с канистрой в руках, понимая, что наверху может находиться Эдвина. Не сбрасывая со счетов подобную возможность, я все же залила пол бензином.

Миру откроется та грань моей натуры, что толкнула меня на путь разрушения, заставила хладнокровно перейти Рубикон.

Как вынудить человека выбросить из головы чужую тайну?

Никак.

Это невозможно. Я долго (и тщетно) искала решение, потом вспомнила одно местечко, которое Энни особенно любила.

Водопад в Патерсоне, в Нью-Джерси – родители часто возили ее туда в детстве. По выходным, особенно когда Габриэля не было дома, Энни выбиралась в Патерсон и бегала в парке. Пробежку заканчивала на мостике над водопадом и несколько минут стояла там, любуясь потоком пенящейся воды, а потом возвращалась к машине. Она сама и напомнила мне об этом месте.

– Не могу поверить, что ты приняла его сторону, – бросила Энни, встав на пороге. – Впрочем, это ничего не меняет.

– Ничью сторону я не заняла, – возразила я. – Просто ты сейчас не в себе, вот и все.

– Ладно, подождем до завтра, – пробормотала она, потерев висок.

– Э-э… что?

– Ты права, я и вправду не в своей тарелке. Если прямо сейчас отправлюсь в полицию, мне в таком состоянии не поверят. Так что поеду домой, посплю. Завтра съезжу на пробежку, а потом пойду в участок.

С каждым словом уверенность Энни, похоже, все крепла. Ей словно требовалось услышать себя со стороны. Вроде как проговоришь план вслух – и он сразу обретает реальные очертания.

Я в шоке разинула рот, однако Энни не дала мне себя перебить.

– Я приняла решение. Твоего согласия мне не требуется, я просто тебя предупредила. Не хотела, чтобы ты узнала обо всем из газет. – Толкнув дверь, Энни закончила: – Хорошенько подумай, Фрида. Осознай, что он сделал. – И она снова повторила: – Все кончено. Для меня – точно. Надеюсь, для тебя тоже.

Она по-прежнему считала виновным лишь Габриэля. Я, по ее мнению, тут была ни при чем.

Мы перебросились еще парой фраз, но я уже не могла ее переубедить. Энни окончательно определилась – собралась поделиться известной ей информацией с властями и вообще раструбить обо всем направо и налево.

Она не оставила мне времени продумать выход из создавшегося положения.

Ситуация была примерно такой же, как с внезапно одолевшей Габриэля мигренью, когда мне пришлось украсть у Эмиля деньги, чтобы купить лекарство.

Брат оказался в опасности.

Я тоже оказалась в опасности, но это одно и то же.

Ее следовало предотвратить.

Все просто.

На следующее утро я арендовала машину. Эта часть моего плана была несколько уязвимой, однако иного варианта придумать не удалось. Тогда я еще не купила свой маленький «Фиат». Воспользоваться поездом? Нереально – по пути миллион раз попадешь на камеры, уж не говоря о сотнях потенциальных свидетелей. Ехать на машине казалось более безопасным – я ведь не собиралась попадаться никому на глаза. Я не дам полиции повода заняться мной, и она никогда не докопается до факта аренды.

Разумеется, идеальных преступлений не бывает. Зато преступнику порой везет: сотни звезд сходятся так, как надо.

Я выехала в Патерсон, к водопаду Грейт-Фоллс. Оделась как всегда неброско, в совершенно неприметную куртку и бейсболку.

Добравшись до места, принялась ждать.

Говорят, что самоубийство чаще всего совершают именно в момент принятия решения. Если удается задержать самоубийцу с исполнением замысла хотя бы на пять минут, импульс пропадает и вероятность плохого исхода значительно снижается.

То же самое, как выяснилось, происходит и с убийцами.

Решился – сделал.

В то утро, стоя над водопадом, я не была ни в чем уверена. Шестьдесят процентов «за», сорок – «против». Затем появилась Энни, и я твердо осознала, зачем я здесь. Словно вышла из собственного тела: тихо шагнула на мостик следом за ней и, толкнув в спину в районе лопаток, сбросила ее вниз.

Если с первого раза благоприятной возможности не представилось бы, я точно не стала бы предпринимать вторую попытку.

Однако все сложилось удачно.

Я с детства была маленькой, но невероятно сильной, несмотря на ножки-палочки и узкие плечи.

Финал моего предприятия оказался куда проще, чем я предполагала. В течение нескольких секунд мой мозг полностью сосредоточился: у меня есть план, я его выполню. В таких случаях я всегда чувствовала себя как рыба в воде.

Не могу сказать, что испытала удовольствие. Вовсе нет.

Более того, я сама едва не прыгнула за Энни в бурлящий водопад.

Эта мысль мелькнула у меня в голове, словно птица, пролетевшая за окном. Она на миг полностью мной завладела… затем прошла секунда, вторая, третья, и я не прыгнула, а потом импульс пропал.

Оставалось вернуться домой.

И жить с памятью о своем поступке.

Воспоминания о совершенном убийстве затопили мою душу, как вода – идущий на дно корабль.

В носу у меня с тех пор всегда стоял запах леса, воды, влажной земли и желтеющих листьев – сладковатый аромат гниения, свидетельствующий о наступлении осени. Я и сегодня ощущаю на лице мелкие брызги воды и крошечные частички пены, оседающие на одежду и даже залетающие в рот в тот миг, когда Энни упала с мостика.

Не было ни холодящего кровь всплеска, ни характерного шлепка тела о воду. У водопада есть свой собственный звук, он как будто все время что-то поглощает.

Поглотил он и мою способность нормально спать. В ту ночь я даже не стала ложиться. Несколько следующих дней то и дело ожидала, что упаду в обморок от изнеможения.

Потом девять лет, за очень редким исключением, я спала урывками, не более трех часов подряд.

Подобная пытка казалась мне справедливой, заслуженной.

Я потеряла частицу рассудка – ту самую, что отвечает за покой. В каждом темном углу видела монстров. Паническая атака после ареста Уильяма Бреннера случилась не просто так: я представила себя на его месте – наручники на запястьях и вцепившаяся в плечо рука копа, волокущая меня к машине.

С любимым гангстерским сериалом такая история: до смерти Энни он мне в принципе нравился, а вот после… Гангстеры стали едва ли не членами моей семьи. Отлично одетые, симпатичные ребята, не чуждые ничего человеческого. Валили друг друга, убивали любимых людей, друзей и родственников. Тела сжигали или расчленяли. И?

И ничего. Как-то продолжали с этим жить. Шли вечером домой, к семьям, смеялись, плакали. Жили.

Наверное, они меня поняли бы. Им тоже приходилось делать то, что необходимо.

Как я в итоге выпуталась?

Организация процесса. Без этого никуда.

Вы не совершаете убийство, а выполняете серию шагов – в определенное время и в определенном месте.

Никто не умеет разрабатывать сценарии без малейшего изъяна. Я не исключение, и Уильям Бреннер, полагаю, тоже.

Если подумать, что я сделала как надо, а что – неправильно, возможно, смогу представить ход его мыслей и тогда попробую спасти Габриэля.

Выстраиваю в одну колонку моменты, в которых мне сопутствовала фортуна, в другую – маленькие удачи Уильяма.

Вот в чем повезло мне: я даже не ожидала, что место гибели Энни сослужит мне такую хорошую службу. Утопленников искать, как выяснилось, и трудно, и дорого. Детективы, конечно, осматривали водопад, получив заявление Габриэля, однако Энни в то время еще лежала на дне. Обнаружили тело лишь через две недели, когда оно всплыло на поверхность и его утащило на несколько миль вниз по течению. Конечно, труп подвергся серьезному воздействию, и определить причину смерти было нереально.

В чем подфартило Уильяму: Сабрина изменила ему с парнем, которого когда-то уже подозревали в убийстве. Идеальная кандидатура для копов – конечно, они вцепились в него мертвой хваткой.

Однако порой главной неожиданностью становится ключевой фактор, который ты упустил из вида, – все ведь знать и предвидеть невозможно.

Я, например, не ожидала, что публика будет упорно воспринимать Габриэля как главного подозреваемого.

Тут полностью моя вина.

Я провела во внешнем мире почти шесть лет и изо всех сил наверстывала упущенное, однако никогда не слышала аксиому: муж – наиболее вероятный убийца. Вообразить не могла такое общество, в котором в первую очередь в убийстве женщины заподозрят человека, выбранного ею в качестве спутника жизни.

Когда сообразила, как обстоят дела, было уже поздно.

Понятно, что Габриэль никакого отношения к гибели Энни не имел, однако в целом муж-убийца – далеко не редкий случай. Поэтому предположение о виновности моего брата было не то чтобы несправедливым, а просто неверным.

Сыграл свою роль и обнаруженный у Энни перелом подъязычной кости. Подобная травма часто указывает на удушение. Только мне достоверно известно, что Энни никто не душил. Я вообще не касалась ее шеи. Тут могло случиться все что угодно: падение, безумная сила водопада, хищная рыба, в конце концов.

И все же сломанная косточка идеально вписалась в картину убийства, как представляла ее публика.

Уильям тоже кое-чего не учел.

То есть кое-кого.

Меня.

Недооценил мою любознательность, причем ошибочно предположил, что Энни убил именно Габриэль.

Откуда ему было знать, что я вчера обыскала рюкзак и, естественно, догадаюсь: камень подкинули.

Уильям понятия не имел, сколько времени я провела, размышляя об уликах и способах от них избавиться.

Вернувшись с водопада, я первым делом переоделась и сменила обувь. Почти наверняка меня никто не видел, и все же я не собиралась испытывать удачу. Всегда есть риск, что полиция сунет нос в твой гардероб и найдет в нем наряд, который описали свидетели. Могут исследовать и подошвы кроссовок – вдруг специфический состав остатков почвы укажет, что я побывала у водопада?

И одежду, и кроссовки я выбросила в мусорный бак за сотню миль от дома. Арендованную машину сдала в мойку и только после этого вернула в прокатную контору.

Когда Габриэль позвонил сообщить, что Энни исчезла, я умело ему подыграла. Терпеть не могла лгать брату, однако восприняла эту необходимость как неизбежную кару.

В ходе расследования копы беседовали и со мной. Расспрашивали об отношениях Габриэля и Энни. Не ссорились ли они? Не рассказывал ли Габриэль чего-нибудь необычного? Нет ли у меня оснований считать, что он может быть причастен?

Иногда ссорились. Нет, не рассказывал. Нет, оснований не имею.

Собственно, я ни в чем не соврала. Добровольно ничем не делилась, отвечала строго на вопросы. У меня было не так много времени, и все же достаточно, чтобы спланировать тактику.

С Уильямом Бреннером вышло иначе. До приезда в отель он вовсе не собирался убивать Сабрину. Да и какой смысл? Вряд ли кто-то будет заранее разрабатывать план, как прикончить жену в таком популярном и в то же время уединенном месте.

Нет, убийство он совершил импульсивно.

Они повздорили. Сабрина заняла твердую позицию, что оказалось для Уильяма полной неожиданностью. Возможно, она была под сильным впечатлением от встречи с Габриэлем – должно быть, он напомнил бедняжке, что она не одинока в этом мире.

Я ведь наблюдала только часть стычки Бреннеров, потом ушла, а бурная сцена явно продолжилась. Вероятно, Сабрина угрожала разводом.

То, что произошло дальше, представить несложно, поскольку я своими глазами видела орудие убийства. Оно обо всем мне и рассказало.

«Я от тебя ухожу! – говорит в моей версии Сабрина. – Как только вернемся домой, нанимаю адвоката и подаю на развод».

Уильям собирается ответить, однако она непреклонно продолжает: «Знаю, знаю. Ты разрушишь мою жизнь. Все отнимешь, и я после развода останусь ни с чем. Но, видишь ли, оно того стоит. Лучше буду ночевать под мостом, чем еще хоть раз лягу в твою постель!»

Она отворачивается и уходит. Возможно, даже убегает и не видит, что происходит за спиной, а в голову мужу заглянуть не может.

Уильям оглушен, он в ярости. Представляет себе бракоразводный процесс – естественно, для такого человека мероприятие в определенной степени публичное. Подробности просочатся в прессу, о нем станут судачить. Уильяму это известно лучше, чем кому-либо, ведь он сделал карьеру на полоскании грязного белья.

Сабрина не осознает, в какой он панике, не слышит, как Уильям тащится за ней, понимая, что уже не вернет. Ей невдомек, как он воспринимает ее уход: жена вырывается на свободу, попутно делая публичным достоянием его тайны.

Она не видит, как Уильям наклоняется, вытаскивая из кадушки кусок декоративного белого мрамора.

Возможно, он не предполагает, что удар окажется роковым. Думает на время выключить взбунтовавшуюся жену и оттащить ее в номер. Там Уильям приведет Сабрину в чувство, и его обаяние позволит все уладить.

Должно быть, он забыл, что навыки бывшего бейсболиста никуда не делись. Тело ведь помнит часы, проведенные за отработкой бросков.

Сабрина не чувствует, как муж замахивается, и камень летит ей точно в затылок.

В моей версии она, отвернувшись, полностью пропускает драматическую концовку. Во всяком случае, мне хочется верить в подобный исход.

Сабрина умирает, не испытав страха. Наверное, в эту последнюю секунду, ощутив ослепляющую вспышку, она думает об одном: когда о трагедии услышат ее близкие – мать, друзья из прошлой жизни, – пусть знают, что ей не было страшно.

В написанном мною сценарии Сабрина покидает наш мир с надеждой, стремясь к лучшей жизни.

Уже видна «Ара», прекрасный оазис в пустыне. Наверное, Габриэль сейчас в полицейском участке. Его фотографируют: фас, профиль. Снимают отпечатки пальцев, а потом, возможно, отведут в ту же самую комнату для допросов, где вчера была я.

Я должна соображать быстрее. Должна вылезти из кожи вон ради брата.

Что было дальше? Сабрина падает. Уильям еще не отдает себе отчета, что натворил. Ждет, когда жена поднимется. Она не шевелится, и он подходит к ее телу. Шепчет: «Дорогая…» Кладет ладонь ей на руку и в панике трясет за плечо – сперва аккуратно, затем все сильнее. Под головой Сабрины растекается лужа крови.

При травмах головы кровотечение всегда бывает обильным. Как-то в детстве одна девочка рассекла висок, ударившись о край стола в коммуне. Пока мать зашивала рану, нас заставили прибраться. Столовая выглядела словно место преступления: кровь залила все – стол, стулья, пол…

Вероятно, Уильям ведет себя осторожно. Не исключено, что вообще не касается тела жены. Аккуратно, двумя пальцами, подбирает орудие убийства, уносит его в номер и тщательно моет руки.

Однако я в подобное развитие событий не верю. Он ведь не из тех, кто заранее все планирует. В отличие от меня.

Уильям зол, испуган и вряд ли думает об осторожности.

А значит, как мне кажется, в состоянии аффекта наверняка касается раны на голове Сабрины, потом вытирает руку об себя. Не запачкал ли он кровью туфли? Очень может быть, что и одежда в кровавых брызгах – тот самый вечерний костюм и белоснежная рубашка.

Куда Уильям дел окровавленные шмотки? Где одежда, в которой он совершил убийство?

Никаких мусорных баков я на территории не видела. И уж наверняка убийца не сдал бы вещи в стирку.

Орудие преступления он, конечно, где-то прятал, пока не появился шанс его подбросить. То же самое с телефоном.

Вот что означают для меня эти две улики: Уильям нашел в отеле надежный тайник.

Но где именно?

Очевидно, там, куда полиция без ордера точно не сунется.

У себя в номере?

Не исключено, и все же… Да, копам понадобился бы ордер на обыск, однако они могли вежливо попросить у жильца разрешения на осмотр, причем в самом начале расследования. Уильяму пришлось бы согласиться – ему требовалось сделать вид, что он невиновен и, разумеется, готов сотрудничать.

Так ведь было с Габриэлем в Нью-Джерси? Я как раз пришла к нему, когда нагрянула полиция. «Не возражаете, если мы тут осмотримся?» – небрежно спросил детектив. Вопросец с подвохом: если возражаете, то почему?

Габриэль без звука впустил их в дом. Ему нечего было скрывать.

Естественно, копы ничего и не нашли. Потом вернулись еще раз, когда обнаружили труп Энни, – теперь уже с ордером. Габриэля они попросили подождать снаружи. Три часа переворачивали все вверх дном, забрали расческу Энни, изучили дверные ручки и подоконники на предмет отпечатков пальцев, взяли образцы ДНК и лишь потом позволили Габриэлю вернуться в дом.

Вот чего не могла принять публика. Оно и понятно.

«Его и на минуту не лишили доступа к дому, – через год писал в соцсети один интересующийся. – Две недели! Целая вечность, если говорить об уликах. Только подумайте, такой шанс избавиться от всего, что может вызвать подозрение! Можно было и не обыскивать…»

«Дело не только в доме, – ответили ему. – А электроника? А гараж, а машина?»

Я замираю.

Гараж. Машина.

О господи! Это и было слабое место моего собственного плана.

Тут я вполне могла погореть. Если кто-то видел машину у водопада и невзначай о ней упомянул полиции… Марка, модель, цвет!

Я ведь оформляла документы на аренду, и там содержалась вся необходимая копам информация. Имя, адрес, подпись.

Черт возьми, машина Бреннеров!

Шикарный красный автомобиль посреди пустыни, сверкающий под солнцем… Помню, как урчал его двигатель, когда Уильям подъехал к входу. Машина, достойная человека, который когда-то завоевал Сабрину, отправив ей платье от известного модельера и перчатки как у принцессы. Лишнее напоминание, каким обаятельным он мог быть на этапе ухаживания, как заставил бедняжку себя полюбить.

Должно быть, копы не подумали о машине сразу, а потом уж было поздно: Уильям обратился к адвокату, и ордер полиция в итоге получить не успела.

Так куда же делся автомобиль?

«Ара» предлагает гостям только услуги парковщика, но ведь у них имеется свой парк автомобилей? Когда я попросила Каталину доставить меня в город, машина прибыла уже через минуту. В салоне было прохладно, бутылочки с водой стояли наготове.

Стало быть, здесь есть гараж. Где?

Я исходила территорию отеля вдоль и поперек, поэтому отлично представляю себе, где что находится. Зона отдыха, дальше вход в административный корпус. Холл, ресторан, два ряда индивидуальных домиков. Вокруг – голая пустыня.

Неужели под землей?

Машина Уильяма Бреннера стоит в подземном гараже, больше ей просто негде быть.

Где же ворота? Ничего такого я не видела.

Мысленно еще раз осматриваю территорию.

Никаких признаков.

Думай, Фрида, думай!

В отеле «Ара» не опустились бы до вульгарной стоянки со шлагбаумом и табличкой: «Проход запрещен». Нет-нет. Изобретательный проектировщик явно нашел изящный способ скрыть въезд в гараж. Возможно, потом похвалился блестящей идеей в интернете. Скрытая парковка для гостей – та самая изюминка, которая придает «Аре» особый шик. Разве отель не мог похвастаться своей идеей перед популярными блогерами?

Забиваю в поисковик «скрытый въезд в гараж при отеле “Ара”». В выдаче ничего полезного не предлагается. Хорошо, зайдем с другой стороны. «Отель “Ара” Мэдисон».

В первой же ссылке – канал нашей блогерши. Увы, не нахожу у нее видео на тему «невероятный въезд в гараж» или «зацените невидимые ворота гаража в роскошном отеле». Зато есть «Тур по отелю “Ара”, часть I», «Тур по отелю “Ара”, часть II» и, разумеется, «Тур по отелю “Ара”, часть III».

Открываю первый ролик. Она шутит, что ли? Сорок минут! Нет времени смотреть от начала до конца, и я медленно перемещаю курсор вправо, следя за кадрами, мелькающими в окошке предварительного просмотра. Тут ничего похожего на гараж нет. Вторая часть в основном посвящена спа-центру.

Наконец в третьей части мой глаз цепляется за что-то любопытное. Машина?

Ага.

Отматываю на минуту назад и нажимаю на кнопку воспроизведения.

«А теперь глядите сюда, друзья! Ну не круто ли?»

Мэдисон разворачивает камеру. На экране Каталина проводит карточкой по столбу одного из уличных фонарей, стоящих вдоль дорожек. Значит, там замаскирован считыватель.

Где это место?

По одному лишь фонарю точно не скажешь – их по территории разбросано несколько десятков. Продолжаю смотреть видео. На экране вдруг приподнимается пласт земли и встает под углом. Похоже на яму-ловушку. Мэдисон фальшиво ахает, настраивая фокус.

Ура, поняла! Магнолия!

Невероятно красивое дерево, каким-то чудом выживающее посреди пустыни. То самое, которым я не раз восторгалась, сидя у бассейна.

Оно маячит в верхнем левом углу кадра. Не все, только часть кроны. Каталина и Мэдисон стоят не у бассейна, но ориентир есть. Это на краю территории. Туда можно незаметно пройти через пустыню, чтобы не светиться.

На видео Каталина ведет Мэдисон в гараж по пологому спуску.

Выключаю видео и засовываю телефон в карман я уже на бегу.

Пригнувшись, перебежками приближаюсь к нужному месту. Это не я, меня не видно. Вот она, магнолия.

Вот и фонарь, который, похоже, был на видео. С безумной надеждой прижимаю к столбу ключ-карту от номера. С нетерпением жду.

Ничего не происходит.

Пытаюсь еще раз.

Бесполезно…

А чего я хотела… «Ара» – отель самого высокого класса. Естественно, машины гостей должны быть в полной безопасности. Видимо, для прохода в гараж нужна специальная карточка.

Вот она мне и требуется – та самая, которую Каталина прикладывала к столбу на видео Мэдисон.

Глядя себе под ноги, я быстрым шагом направляюсь в холл. Народ расступается, освобождая мне дорогу. Всех отпугивает мой позорный статус человека, интересующего следствие, брата которого только что задержали по подозрению в убийстве.

Хотя знают ли они об аресте Габриэля?

Ладно, нет времени на размышления. Мне нужна неприметная дверь в углу, с табличкой «Служебный вход». Именно за ней прошлый раз скрылась Калхун, когда побежала за латексной перчаткой.

Открываю ее и прохожу в комнату отдыха персонала. Стол, стулья, шкафчики для вещей, микроволновка, кофемашина, рядом – горка использованных капсул.

На меня ошеломленно смотрят Каталина и две ее напарницы, в том числе и та, что обнаружила труп Сабрины.

Какого черта, говорят их взгляды. Какого черта тебе здесь надо?

Ничего, привыкла. Умею соображать на ходу, изобретать предлоги.

– Извините, – говорю я и выпаливаю первое, что приходит в голову: – Там неприятность с мистером Бреннером!

Так, не сработало.

Думаем дальше.

– У него серьезная проблема. Он задыхается и зовет на помощь.

Лицо Каталины вытягивается, и она вскакивает со стула. Господи, опять этот Бреннер…

– Конечно, такой стресс, – добавляю я, провожая служащих до дверей. – Надеюсь, с ним все будет хорошо…

Они меня уже не слышат, и я снова ныряю в служебную комнату.

Вероятно, в моем распоряжении минута-другая, не больше. Потом выяснится, что никакой тревоги нет, на помощь никто не звал.

Быстрей, Фрида!

Я шарю глазами по столу, сбрасываю с него салфетки, заглядываю под коробку для ланча. Обнаружив под ней блокнот, трясу его – вдруг выпадет карточка?

Увы, нет.

Где же она?

Так, шкафчики. Дергаю одну дверцу, другую, третью. Все заперто.

Замираю, прислушиваясь: не возвращаются ли служащие? Сколько я уже здесь нахожусь?

Какая разница? Самое главное – что я пропустила?

На обратной стороне входной двери с крючка свисает женский пиджак, который я сразу не заметила.

Жадно сдергиваю его, схватив за воротник. На груди приколот бейджик с надписью фирменным шрифтом «Ары»: Каталина.

Есть.

Есть, черт возьми!

Я судорожно шарю по карманам. В правом пусто. В левом тоже ничего. Уже собираюсь повесить пиджак обратно, когда натыкаюсь пальцем на твердый прямоугольник во внутреннем кармашке. О, пожалуйста, пожалуйста… Запускаю руку внутрь и вытягиваю наружу карточку.

Наверное, это она и есть. Никаких надписей типа «мастер-ключ» или «ключ от третьего этажа».

Я быстро накидываю пиджак на крючок и выскакиваю из комнаты, захлопнув дверь.

Ни Каталины, ни ее коллег в холле не видно. Видимо, бегают по зоне отдыха, разыскивая Уильяма. Может, отправились в его номер. Я снова упираюсь глазами в пол и, лавируя между гостями, выбираюсь наружу.

Бегу к магнолии и прижимаю карточку к фонарному столбу с такой силой, что тот едва не опрокидывается.

Нет, устоял, зато под землей раздается тихий рокот.

Есть!

Тайная дверь под углом поднимается в воздух.

Поднимается медленно. Чертовски медленно!

Ну, давай же, давай!

С минуты на минуту на территории появится Каталина.

Поднимаю с земли кусок мрамора – он обязательно понадобится для задуманной мною операции.

Ворота все еще не остановились, когда я проскальзываю внутрь.

В гараже темно, и я стою, моргая, пока не привыкнут глаза. Уж на что «Ара» элитный отель, и то ничего не может поделать с запахом бензина и моторного масла – в этом смысле подземный гараж ничем не отличается от любого другого. Стены здесь цементные, полы со скрипучим настилом, как в том складе, где начиналась наша жизнь в Нью-Йорке.

– Есть кто-нибудь?

В ответ звучит лишь гулкое эхо.

Даже в «Аре» не принято держать круглосуточную физическую охрану под землей. Все заперто, машины в безопасности, вокруг пустыня. Отель связан с внешним миром единственной дорогой. Сложно представить, что кто-то может тайком угнать отсюда машину.

Шевелись, Фрида…

Я включаю фонарик на телефоне и осматриваюсь. Справа и слева – ряды машин. Вот пять одинаковых черных внедорожников подряд. Это наверняка служебные. Дальше, на парковочном месте за номером двадцать, – белый джип.

Ага, ясно. Автомобили расставлены в соответствии с номерами домиков. Дай бог памяти, какой же у Бреннеров?

Точно, шестой!

Любимое число Сабрины…

Я бегу вперед. Двадцать, девятнадцать, восемнадцать… Дальше следующий ряд. Поворачиваю, потом еще раз, и…

Черт!

Видимо, нечаянно прижалась к одной из машин – белому итальянскому спорткару с двумя зелеными полосами по капоту. Сигнализация орет так, что у меня вибрируют зубы.

Заткнись ты, ради бога!

Машина продолжает возмущенно визжать. Скорее всего, в гараже натыкано полно камер. Если наверху никто до сих пор не заглядывал в монитор, то уж теперь-то меня точно заметили.

Еще минута, максимум две, и за мной придут охранники.

Я подбегаю к последнему ряду машин и наконец через несколько парковочных мест замечаю нужную.

Передо мной узнаваемый красный автомобиль Уильяма Бреннера.

Дергаю дверцу – разумеется, заперто. И ключей нигде не видно, наверняка они в сейфе, наверху. Поэтому и охраны здесь нет.

Я делаю шаг назад и поднимаю заготовленный камень. Напрягая все тело, швыряю его в окно и пригибаюсь.

Тачка Бреннера откликается неистовым воем на визгливые призывы спорткара.

Я поднимаю голову. Камень валяется на полу – отскочил от окна, не оставив даже царапины.

Да, научились в наши дни делать хорошие автомобильные стекла…

Еще одна попытка – бесполезно.

Твою мать…

Отмахала больное плечо. Больше того, я и морально жутко устала. Под рев сирен бросаю взгляд в направлении входа: пока никого. Машины, цементные стены и…

А вот эта штука мне точно пригодится.

Отлипнув от машины Уильяма, я срываю с подставки огнетушитель. Плечо горит, но я, зажмурившись, бросаю железный баллон в окно красной тачки.

Открываю глаза. Огнетушитель торчит в разбитом окне. Теперь можно, обернув руку футболкой, выбить несколько оставшихся крупных осколков.

Я открываю дверцу изнутри, смахиваю с сиденья стеклянную крошку и сажусь на место водителя.

Вот так.

Условных тайников в машине не так много. Я проверяю бардачок – там пусто. Перелезаю назад, но и здесь взгляду зацепиться не за что. Заглядываю под сиденья, приподнимаю коврики – черт, по-прежнему ничего.

Снова возвращаюсь за руль и провожу ладонью по приборной панели. Нет ли тут скрытых рычажков или неприметных ящичков?

Никаких намеков на тайник.

Теперь на очереди багажник.

Чертов багажник…

Быстро перебираюсь в заднюю часть машины. Все, что я знаю о мире, почерпнуто из телевизора, и мне вспоминается один ситком – там женщина случайно заперла ребенка в машине. Правда, у нее случилась неприятность с точностью до наоборот: багажник остался открытым, а ей надо было пробраться к ребенку. Помню, как смеялась, когда она протискивалась через багажник в салон, откинув заднее сиденье.

Так же поступаю и я – складываю центральную часть спинки и воспроизвожу сцену из фильма в обратном порядке – просовываю в отверстие руку, затем, изогнувшись, запускаю ее в багажник по плечо.

Шарю в темноте. Машина вполне современная, а значит, внутри должна быть ручка для отпирания багажника в подобных ситуациях. Об этом я тоже знаю из телевизионных обзоров: в каждом автомобиле, произведенном для США с две тысячи первого года, обязательно присутствует такой рычажок. Спасибо шоу, снятому на основе «Закона и порядка».

Дотягиваюсь до самых укромных уголков, однако везде рука встречает гладкие стенки. Ощупываю крышку багажника и… вуаля!

Пальцы захватывают кусочек пластмассы в форме внутриматочной спирали, и я тяну его на себя.

Крышка послушно распахивается. Господи, чудо какое-то…

Я выбираюсь из недр автомобиля и ныряю в багажник.

Внутри девственная чистота.

Черт…

В бешенстве бью по кузову кулаками, по щекам от злости и изнеможения катятся слезы. Ах, Габриэль, Габриэль… Я обвожу руками пустой багажник, словно не веря своим глазам. Столько усилий, такая напряженная работа мысли – и все-таки проклятая машина опровергает мою стройную теорию.

Стоп.

А это что?

Я нащупываю желобок на дне багажника, под ковриком. Он проходит ровным прямоугольником – похоже на крышку.

У меня старый «Фиат», в нем такого нет. А вот в новых автомобилях всегда делают дополнительный отсек под дном багажника, где можно хранить…

Я срываю коврик и, не оглядываясь, отбрасываю его на пол.

Вот и оно. Господи, будто совершила путешествие к центру земли. Пробралась под отель, в чрево пустыни.

В дополнительном отсеке машины Уильяма Бреннера лежит белая рубашка.

Заляпанная засохшей кровью.

– Руки вверх, быстро!

Я улыбаюсь. Позади стоит помощник шерифа Калхун, а за ее спиной маячит Каталина.

Обе в ярости – они воспринимают меня как лгунью и воровку.

Все, я устала спорить и бороться, поэтому покорно подчиняюсь приказу. Поднимаю руки вверх – в левой ничего нет, а в правой зажата рубашка Уильяма Бреннера, покрытая кровью его убитой жены.

Каталина рассыпается в извинениях.

Первый раз она попросила прощения, когда мы наблюдали, как Калхун ведет Уильяма к полицейской машине. Шел он по своей воле, без наручников. Никто не заталкивал его в салон, положив руку на макушку, – это еще не официальный арест. Тем не менее я живо представляю, как помощник шерифа стоит у входа в номер Бреннеров с окровавленной рубашкой. Вижу, как вытягивается лицо Уильяма, когда рушится столь тщательно выстроенная им конструкция лжи.

Наверняка он понимает, что все кончено. Дальше ему предъявят обвинение. Он признается и попробует заключить сделку со следствием.

Для такого человека, как Уильям Бреннер, всегда есть возможность для сделки.

Каталина снова извиняется.

– Все нормально, – говорю я.

Серьезно, откуда ей было знать? Уильям здорово потрудился, выставив виновным Габриэля, а вместе с ним и меня.

Разумеется, я не упоминаю, что во мне Каталина не так уж сильно ошиблась.

Когда я вручила рубашку Уильяма помощнику шерифа Калхун, все на миг оцепенели. Не рубашка, а обвинительный приговор: монограмма на манжете, бурые пятна на груди и на рукавах. Калхун нахмурилась, заговорила, однако свою мысль так и не закончила:

– Надо будет отдать ее на экспертизу. А пока…

Все понятно без слов – пока мы возобновим следствие в отношении Уильяма Бреннера.

Я возвращаюсь в номер.

– Забронировать вам билеты на самолет? – спрашивает поспешающая следом Каталина.

Я качаю головой.

– Дождусь, пока выпустят брата.

Кивнув, она оставляет меня в покое.

Начинаю собирать вещи, и через некоторое время от меня в номере не остается ничего, кроме золотой заколки для волос в форме бабочки, лежащей на тумбочке Габриэля.

Сабрина хотела, чтобы он сохранил заколку на память, и я не собираюсь отдавать ее полиции. Пусть будет у Габриэля.

Я сажусь – теперь остается только ждать.

Через несколько часов дверь открывается.

Габриэль, наконец-то!

– Что?.. То есть как все?..

– Уильям признался, – говорит он, приветствуя меня взмахом руки.

Видать, Бреннер, разыграв все свои карты, понял: положение безвыходное.

Габриэль наконец проходит в комнату. На лице у него особенное выражение – как-то видела такое в новостях у мужчины, прижимающего к себе только что спасенную из горящего дома кошку. Граничащее с истерикой облегчение.

– Фрида… – бормочет он и открывает мне навстречу объятия.

Я делаю шаг назад, не позволяя ему сграбастать меня в охапку и притянуть к себе.

На мою голову обрушивается волна воспоминаний.

Шесть месяцев, когда он болел в нашем первом пристанище – боксе складского комплекса. Лежал в спальном мешке, отвернувшись к стене. С невероятной ясностью представляла тогда, как глажу его по спине и вдруг нащупываю торчащий между ребер нож.

В то время о нем больше некому было заботиться. Лишь от меня зависело, будет он жить или умрет, как раненое животное.

– Я должна тебе кое-что сказать.

Надо начинать прямо сейчас, пока не лишилась мужества.

И я рассказываю ему все.

Наконец замолкаю, и Габриэль с шумом втягивает в легкие воздух. Затем еще раз – бессознательная реакция тела перед вспышкой гнева.

– Убирайся! – наконец произносит он.

Габриэль начинает говорить и говорит не останавливаясь, словно опасается, что я попытаюсь оправдаться. Я не собираюсь спорить – молча поднимаю чемодан и бреду к двери.

– Убирайся, – повторяет он, – или я не знаю, что с тобой сделаю!

Я иду в холл отеля. Проходит пятнадцать минут, полчаса, час.

Возможно, я больше никогда не увижу Габриэля.

Что ж, все правильно, хотя и больно.

А потом он возникает у дверей.

Принял душ, переоделся, как и я двумя часами раньше. Мы оба в джинсах, Габриэль в белой футболке, я – в черной блузке. Он тащит на плече свой чертов рюкзачище.

Пройдет мимо, будто не заметил? Нет, подходит и присаживается с непроницаемым выражением лица рядом на диванчик.

– Пошли со мной, – вздыхает он.

Я подчиняюсь.

Багаж мы оставляем в холле. Габриэль выводит меня в зону отдыха, где я разговаривала с Харрисом на пятый день, где пыталась заставить его заняться Уильямом Бреннером. Потом отель превратился для нас в ловушку.

Мы садимся на скамеечку, укрывшись в тени парусинового навеса, и Габриэль долго на меня смотрит. Я опускаю глаза.

– Не знаю, что тебе сказать, – шепчет он.

Между нами повисает пустота. И правда, говорить, похоже, не о чем.

Хотя…

– Я сознаюсь, Габриэль. Скажу полиции, что убийца – я.

После того, как все улеглось и я вышла сухой из воды… Во всяком случае, это будет порядочно.

Габриэль качает головой.

– Нет, Фрида.

– Но…

– Я уже потерял слишком много близких людей.

Он бросает взгляд куда-то мне за плечо. Наверное, видит призраков, являющихся только ему. Покинутый нами мир, Саймона, Эдвину, Энни… Родителей, которых мы не знали. Эмиля.

– Понимаю, тебе хочется успокоить собственную совесть, но ты не имеешь права лишать меня единственного оставшегося родного человека. Не имеешь права!

Я затыкаюсь, словно получив удар по макушке.

– Понимаю, – продолжает Габриэль, – в тот вечер Уильям меня, скорее всего, заметил. Из-за этого между ними и началась ссора. – Он тяжело сглатывает. – Я слышал, как они ругались. Услышал – и пошел в другую сторону. – Габриэль смотрит мне в глаза, и на этот раз я заставляю себя не отводить взгляд. – Сабрина умерла из-за меня, – бормочет он.

– Тут нет твоей вины.

Габриэль молча мотает головой. Не надо, Фрида. Не выгораживай меня.

Три месяца Габриэль не дает о себе знать.

Он вернулся в Сиэтл, я – в Нью-Йорк.

Я просыпаюсь утром, пью кофе, затем выгуливаю Чарли и совершаю несколько сделок.

На занятия по скалолазанию больше не хожу, как и на гончарное ремесло. Не встречаюсь с теми немногими людьми, которых могу без притворства назвать друзьями.

Машина пылится в гараже, и загородные дороги ждут меня напрасно.

Мне пишут продюсеры документального фильма – пытаются уточнить дату встречи для съемки. Я игнорирую их письма.

Постоянно жду, не наступит ли сегодня момент истины, когда Габриэль наконец решит обратиться в полицию и рассказать им все, что ему известно.

Подобный сценарий кажется вполне реальным: Габриэль меня сдаст, и поднявшаяся волна смоет к чертям мою жизнь. Я поминутно выглядываю в окно – не появится ли полицейская машина. Или меня возьмут под стражу по время прогулки по Центральному парку?

Пока не поздно, звоню помощнику шерифа Калхун. Мне нужно кое-что знать, а она передо мной в долгу. Есть один вопрос.

– Я насчет койотов. Кто-нибудь о них позаботился?

На другом конце провода воцаряется молчание. Четко представляю себе ошеломленное лицо Калхун.

– Это важно, – добавляю я.

– С койотами все хорошо, – наконец отвечает она. – Мамочку со щенками спасли, она идет на поправку. Их скоро переправят в специальный приют.

– Отлично, – выдыхаю я и вешаю трубку.

Дикий звереныш, живущий в моей душе, немного успокаивается.

Часто прохожу мимо закусочных, где раньше работала, по пути минуя Центральный и Пенсильванский вокзалы. Бывает, что я оказываюсь поблизости от складов, где мы жили первые пару лет в Нью-Йорке.

Однажды утром я направляюсь к реке. Не просто так – у меня миссия.

Я сохранила однодолларовую купюру, которую забрала – то есть украла – сто лет назад у Эмиля.

Глупая причуда, однако я постоянно ношу ее в кошельке. Она со мной, куда бы я ни поехала. Банкнота – крошечная часть прошлой жизни, не желающей меня отпускать.

Задуманное надо сделать на рассвете, до того как улицы заполнятся прохожими. Подходящее место, берег Гудзона, совсем недалеко от моей квартиры. Я могу добраться туда пешком.

Еще совсем рано, а уже полно бегунов. Ничего, я не мешаю им, они не мешают мне. Скорее всего, они даже не видят вставшую на колени у воды неприметную женщину без макияжа, в джинсах и футболке, с непритязательным хвостиком. Не замечают трепещущий на ветру кусочек зеленой бумаги, зажатый в ее руке.

Сперва я думала сжечь банкноту. Или, допустим, искромсать ножницами. Или закопать в землю где-нибудь подальше, предварительно плюнув на нее и потоптав ногами.

Ни один из этих вариантов не показался мне правильным.

Я комкаю банкноту в кулаке и погружаю ее в воду. Гудзон холоден и мерзок – придется хорошенько помыть руки с мылом, когда вернусь домой.

Долго не разжимаю кулак, в котором хранится секрет Эмиля.

Вспоминаю строчки, прочитанные в одной из книг Керуака, – о дороге и о друге. О парне, ударившем девушку по лицу и сломавшем о ее скулу большой палец. Там сказано: если бросаешь какую-нибудь вещь в Гудзон, задумайся, какие места она проплывет, как будет дрейфовать к океану. «Подумай о прекрасном районе Гудзон-Вэлли».

Я думаю о Гудзон-Вэлли и раскрываю ладонь. Воде только того и надо. Набежавшая волна выхватывает доллар у меня из пальцев и уносит прочь.

Банкнота медленно плывет по течению.

Ах ты… Волна подбрасывает ее и кружит на одном месте.

Я терпеливо жду, когда Гудзон заберет банкноту окончательно, однако река не торопится. Сижу на берегу, не отрывая взгляд от крошечного кусочка бумаги с размытым, но все же различимым в тусклом утреннем свете отпечатком губной помады.

Со временем бумага истлеет и вода довершит процесс ее уничтожения. Банкнота Эмиля прекратит свое существование, и отпечаток губ исчезнет навсегда.

Я возвращаюсь домой.

Готовлюсь к неизбежному концу, еще добрую сотню раз прощаясь с миром, однако за мной никто не приходит.

Зато прилетает письмо по электронной почте.

Не понимаю. Я пойду за ним куда угодно, но все равно не понимаю.

Я не спрашиваю зачем. Меня больше интересует – когда.

Габриэль прилетает в Нью-Йорк на следующей неделе. Мы встречаемся на Центральном вокзале и молча садимся в поезд.

Мы никогда сюда не возвращались. Не к чему было возвращаться.

Когда схожу с поезда, так и кажется, будто вижу на платформе нас в восемнадцать лет. Я блюю в мусорный контейнер от шока при воспоминании о мертвом человеке, которого мы убили, – а мы ни минуты не сомневались в его смерти.

У меня миллион вопросов к Габриэлю.

Помнишь дорогу? Что ты планируешь? Какого черта тебя сюда понесло?

Я держу язык за зубами. Не мое молчание, не мне его и нарушать.

Ноги сами вспоминают путь. Мы проходим через городок. Бара Джоан давно нет, а вот аптека осталась. Стоит и торговый центр – одно из тех мест в городе, что очаровали нас больше всего.

Дорогу, похоже, недавно отремонтировали. Мы идем в тишине.

На дворе осень, и деревья по обочинам пожелтели. Нас сопровождает запах влажной земли, и я словно попадаю в день смерти Энни. Ощущаю на лице брызги водопада и мгновенный воображаемый ожог на ладонях, столкнувших Энни с мостика в водопад.

К горлу поднимается желчь.

Сегодня дело не во мне, а в Габриэле и в том, что он стремится найти в конце пути.

Я на миг останавливаюсь от удивления. Ого, вот уже и коммуна… Для взрослых время идет быстрее, чем для детей, и расстояния тоже сокращаются.

Как ни странно, основные здания вполне сохранились. Старая часовня, столовая, общежития… Повсюду печать запустения. Отсутствуют целые фрагменты стен, крыша часовни обрушилась. Все корпуса поросли диким плющом, а земля – сорняками.

Мы обходим территорию. Несмотря на разруху, мир Эмиля будто замер во времени. В столовой до сих пор лежат ржавые грязные миски, в общежитии кое-где стоят кровати, хотя мелкие животные наделали дырок в матрацах – там и живут. К вони зверинца примешивается запах смерти.

Мы наведываемся в заднюю часть столовой, к Тайному месту.

Теперь для нас это просто кладовка для веников и метел, какой всегда и была. Дверь висит, сорвавшись с ржавых петель. Внутри – пыль, грязь и кучки испражнений животных. Мы останавливаемся у порога.

Здесь я и познакомилась с Габриэлем.

Удивительно, какие страхи рождаются в темноте, какие пугающие истории приходят на ум.

Но мы больше не дети.

Дальше мы направляемся к корпусу, где жил и работал Эмиль.

Почти полностью обугленный, он все еще стоит.

Судя по состоянию, восстановить его не пытались. Вероятно, Эмиль в промежутке между пожаром и арестом занял другое помещение.

Мы встаем у стены. Клянусь, здесь по-прежнему потягивает дымом – я чувствую странный солоноватый запах горелого дерева и пластика.

Значит, здесь все и началось?

Здесь сгорели в огне наши жизни. Или под слоем пепла все еще тлеют угли? Не вошла ли в нас в ту ночь сила огня, который не погаснет никогда?

Или дело вовсе не в той ночи, а в предопределенности?

Вспоминаю одну притчу, хоть ужасно ее не люблю. Скорпион просит лягушку перенести его через реку, и лягушка соглашается. Как только они оказываются в воде, ядовитая тварь жалит свою помощницу, обрекая обоих на гибель. Лягушка спрашивает: зачем ты это сделал? Ответ неблагодарного отражает его суть: потому что я – скорпион и поступаю как скорпион.

Очень просто. У скорпиона нет морали и нет выбора. Он жалит – и все.

Нет, я не родилась скорпионом, такой меня сделала жизнь.

Рядом раздается глухой звук. Это Габриэль – спрятал лицо в ладонях, и его плечи трясутся.

Плачет.

Ничего, пусть.

И вдруг он притягивает меня к себе так резко, что я не успеваю среагировать. Повинуюсь его решительному отчаянному движению и утыкаюсь носом ему в плечо. Обхватил, словно медведь, сдавив грудную клетку. Я едва дышу: воздуха хватает лишь на то, чтобы тихо заплакать.

Если он прижмет меня еще сильнее, на этом, пожалуй, все и кончится. Позвоночник похрустывает, словно готовая сломаться веточка.

Нет, обошлось. Габриэль рыдает – сперва беззвучно, а затем в голос. Так мы и стоим: я задыхаюсь в объятиях брата, смятая и пригвожденная к земле силой его горя и тоски.

Мы плачем вместе.

Вырывающиеся у него невнятные звуки начинают складываться в слова. Я чуть отступаю, давая Габриэлю возможность говорить нормально. Он все еще держит меня, и мы стоим слишком близко друг к другу – я не могу заглянуть ему в глаза. Замерев, прислушиваюсь к его шепоту.

– Я тоже так поступил бы на твоем месте, – бормочет Габриэль сквозь слезы, – если бы она поделилась со мной своими планами.

На миг я оказываюсь в другом времени, представляя себе иной вариант развития событий. В этом сценарии Энни рассказывает о своем открытии Габриэлю: о пожаре, об Эдвине… Он решает убить жену, сидит в засаде у водопада и, дождавшись подходящего момента, сталкивает ее вниз.

Только мы живем в нашей ветке реальности. Энни пришла ко мне, и я с ней расправилась.

Ничего тут не изменишь.

– Да, я сделал бы то же самое, – мучительно всхлипывая, повторяет Габриэль.

Я даже не пытаюсь с ним спорить – он в любом случае знает себя лучше, понимает, на что способен. Мой брат провел долгие годы в борьбе с собственным рассудком. Поэтому и сомневался в моей честности, когда я раз за разом повторяла: точно знаю – Энни убил не ты.

Габриэль и сам не мог поверить в собственную невиновность. Подсознательно считал, что способен был приложить руку к смерти жены.

Мы многое узнали друг о друге годы назад, и это знание хранится здесь. Оно выжжено огнем в земле у нас под ногами, им пропитаны корни деревьев и сам воздух бывшей коммуны.

Сила, выворачивающая время наизнанку… На смену двум детям, с надеждой смотрящим в будущее, пришли двое взрослых, запутавшихся в крепких сетях прошлого.

В конечном счете, мы говорим о любви.

А любовь – это скорпион.

Мы с Габриэлем встречаемся на улице перед студией.

Это небольшое помещение наши продюсеры сняли на один день. Я приехала из Верхнего Вест-Сайда, Габриэль – из Виллиджа.

Он перебрался в Нью-Йорк месяц назад. Меня заранее не предупредил – позвонил уже из своей новой квартиры, где сидел среди коробок и ящиков.

Сомневаюсь, что переехал он ради меня. Прошло девять лет, и смысла играть в прятки больше не стало, вот и все.

Мы порой видимся, и даже достаточно часто, поэтому, если времени между встречами проходит больше обычного, я уже не беспокоюсь, что Габриэль снова исчезнет.

Сон у меня нормализовался, хотя так сладко, как в «Лестнице в небо», я все-таки не спала ни разу. Но, к лучшему или к худшему, засыпаю и просыпаюсь я примерно в одно и то же время, как любой добропорядочный человек.

Две недели назад, сидя за чашечкой кофе, Габриэль заявил: время пришло.

– Сообщу продюсерам, что мы готовы, – сказал он.

– Ладно, договорились.

Ни тогда, ни потом я его не спросила: Что ты собираешься рассказать?

Не знаю, что он планирует.

Студия располагается на первом этаже здания. Нас встречают две женщины – одна высокая, в черном, вторая – маленькая, в красной водолазке и в джинсах. Это наши замечательные режиссеры, Никки и Сандра. Обе терпеливые трудоголики, отличные профессионалы. Намерены пересказать старую историю как бы от лица Энни, уйдя в сторону от разнообразных домыслов, и представить публике образ погибшей женщины.

– Присаживайтесь, – предлагает Никки. – Мы почти готовы.

Мы с Габриэлем ждем в небольшом предбаннике, где в углу зачем-то стоит телевизор. Показывают повтор шоу Джерри Спрингера. Звук выкручен на полную громкость.

Мы терпеливо сидим, пока не появляется молодой человек в черном с головы до ног – от кожаных лаковых ботинок, стилизованных под армейские, до плотной безрукавки. Сперва он забирает Габриэля, затем меня. Нам припудривают лица, приглаживают волосы и закрепляют эффект лаком.

– Сюда, пожалуйста!

Сандра машет рукой от задника студии, и мы – собственные идеально отредактированные версии – направляемся к зоне съемки.

– Сможете сесть слева? – обращается к Габриэлю Сандра. – А вы тогда справа, – оборачивается она ко мне.

Мы занимаем предложенные кресла.

– Итак, – говорит Никки, устроившись за камерой, – я буду снимать, а Сандра задавать вопросы за кадром. Если вы не готовы ответить либо вам требуется перерыв, дайте знак.

Мы дружно киваем.

Габриэль настаивал, что мы должны участвовать в проекте вместе. Сюжет построен в виде интервью. Никки и Сандра предпочли бы беседовать с нами по отдельности, однако Габриэль от такого формата отказался. Или вместе, или никак, сказал он.

Я не спрашивала, почему для него это важно.

Разумеется, Габриэль вполне может рассказать Никки и Сандре все, что узнал от меня в «Аре». Было бы желание.

Разумеется, наши режиссеры и не подумают остановить съемку. Все пойдет в эфир, и получится фильм в стиле тру-крайм. Премия года…

Камера мигает красным индикатором, и Сандра с распечаткой заготовленных вопросов садится на табурет. Теперь повлиять на события я уже точно не смогу. В конце концов, я все оставила на усмотрение Габриэля.

Если он скажет правду, ничего опровергать не буду – такую сделку я заключила сама с собой, когда призналась ему в преступлении. Если он решит раскрыть мою тайну, подыграю. Все выложу копам и покажу на месте.

Впрочем, вряд ли Габриэль пойдет на подобный шаг. Есть у меня предчувствие, а предчувствие – это больше, чем доверие. Он пришел сюда не для того, чтобы меня выдать.

Таковы мы с Габриэлем – люди, сидящие теперь в студии. Люди, способные устроить поджог. Я лью бензин, он чиркает спичкой. Мы уходим под покровом ночи, ищем новый дом, бросаемся в воду, чтобы научиться плавать, начинаем жизнь с чистого листа. И это повторяется снова и снова.

Я могу что-то скрывать от него, а он от меня, однако в наших отношениях заключена величайшая правда мира.

Мы держимся за руки на свадьбе. Наблюдаем, как погружается в могилу гроб. Двадцать три года подряд переживаем суровые зимы и страшные депрессии. Прощаемся, а потом не видимся целую вечность и все же встречаемся снова. Мы держимся друг за друга.

Такими мы стали. Такими мы были.

Мы не знаем, как можно иначе. Мы – семья.

Закончив набросок романа, я никогда не пишу «Конец» – не считаю, что на этой стадии завершила работу. Напротив, начинается новый этап, когда я, проведя несколько месяцев в одиноких скитаниях, приглашаю на свою страничку друзей и знакомых.

Чувствуешь себя уязвимой, начиная показывать плоды своего труда, когда он еще находится в фазе доработки. И в то же время это любимая часть моей творческой деятельности. Мне повезло работать с величайшими профессионалами, с которыми я чувствую себя комфортно при создании книги. Они творят настоящие чудеса, помогая моему произведению найти своего читателя.

Итак, я выражаю искреннюю благодарность:

Моему редактору Дженнифер Барт. Как хорошо, что ты всегда права! Спасибо за терпение, доброту, за веру в меня, за невероятную способность проникать в суть!

Моему агенту Стивену Барбара. Благодарю за то, что ты и сам любишь читать, за энтузиазм и внимательность. Когда рассказываю направо и налево, что ты лучший в своем деле, я нисколько не кривлю душой.

Риган Артур, которая верила в мой новый роман и вдохновляла меня вносить в него довольно существенные поправки. Спасибо тебе!

Моей подруге Эбби Эндлер. Ты – настоящая энциклопедия криминальной литературы, ты не знаешь меры в своей щедрой поддержке детективщиков. Благодарю за все!

Потрясающей команде «Knopf and Vintage» – Джордану Павлину, Элоре Вейл, Брайану Этлингу, Эллен Уитейкер, Мике Келси, Габриэль Брукс, Бет Лэм, Эрин Хартман, Лоре Киф, Дэну Зитту, Кэти Пуниа и Хитер Долтон.

Великолепным специалистам «InkWell Management» – Сидни Бокеру, Алексису Херли, Лоре Хилл, Джесси Торстед, Ханне Лемкюль, Линдси Блессингу.

Кэтлин Картер, за содействие в сфере связей с общественностью, и всем ее сотрудникам, которые поддерживали меня в процессе.

Моему мужу Тайлеру Дэниэлсу. Спасибо, что сдержал обещание прочитать мой черновой вариант и ответил на кучу вопросов в сфере правопорядка! Наверное, теперь рад, что закончил юридический колледж?

Родителям – за постоянную поддержку и любовь к чтению. Я была счастлива поверять вам свои идеи. Признательна всем родственникам со стороны Тайлера – они меня все время ободряют и не держат зла, когда я забываю делиться важными новостями. Бабушке, которая знает все, что только можно, об издательском деле в Штатах и терпеливо ждет, когда книгу переведут на ее родной французский.

Моей подруге Холли Бакстер, пробудившей во мне литературный дар. Видишь, что ты наделала, Холли…

Всем друзьям во Франции – прекрасным, мудрым, симпатичным людям, которые меня поддерживали: Морган Джулиани, Кларе Шевассо, Люси Ронфо-Азар, Инес Залу, Камилю Жаку, Хавьеру Ютропу, Джоффри Хассону, Суон Менаж и Батист Тьери.

Моим друзьям Кристине и Заку Опперман – за моральную поддержку и отличную компанию. Дорогой Натан Макдермотт, и тебе спасибо за то же самое, а еще за ужастики, которыми ты меня снабжал.

Моему психотерапевту, благодаря которому я до сих пор в своем уме.

Всем авторам, давшим отзывы на мой дебютный триллер «Тихая квартирантка»: Меган Эббот, Алафер Берк, Кимберли Маккрейт, Джеймсу Паттерсону, Алексу Сегура, Брэду Тору и Полу Тремблею. Собственно, всем литераторам, кто дал мне ощущение сопричастности, кто приветствовал мой дебют в детективном жанре. Спасибо за вашу доброту!

И конечно, всем, кто имеет аккаунты в Букграме, Буктоке, всем подкастерам и всем, кто так или иначе увлекается чтением. Я вам невероятно благодарна!

Одному мудрецу, который когда-то сказал мне в самом начале литературной карьеры, что главная моя задача – развлекать публику. Часто вспоминаю его слова. Тим О’Коннелл, спасибо!

Не знаю, стоит ли об этом говорить, но «гангстерский сериал», часто упоминающийся в книге, – это «Клан Сопрано». Люблю его, правда люблю, хотя и по совершенно невинной причине.

Сцену, которую вспоминает Фрида, – о женщине, пробравшейся в запертую машину, я позаимствовала из ситкома «Мамаша». Ее блестяще сыграла Эллисон Дженни.

Итальянский роман, который Фрида читает у бассейна, – это «Одиночество простых чисел» Паоло Джордано. Я проглотила его сто лет назад, отдыхая в одном прекрасном отеле посреди пустыни.

«Шестьдесят минут» – американское телешоу, транслируемое каналом CBS с 1960-х годов; шоу общественно-политическое, демонстрирующие различные журналистские расследования.

Около 6,09 м.

Цитата из фильма «Титаник» (здесь и далее – примеч. пер.).

Имеется в виду Нью-Йоркская агломерация, объединяющая большую часть штатов Нью-Йорк, Нью-Джерси и Коннектикут.

Речь о культовом американском сериале «Клан Сопрано», повествующем о жизни клана мафии в Нью-Джерси. Магазин «Сатриале» – мясной магазин, принадлежащий семейству Сопрано, где главные герои проводили много времени. – Примеч. ред.

Имеется в виду осада федеральными силовиками ранчо под городом Уэйко, принадлежавшего религиозной секте «Ветвь Давидова», длившаяся почти два месяца. В ходе событий погибло восемьдесят два члена секты и четыре федерала.

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

Равно 165 см.

Равно 187 см.

В «Цветах на чердаке» Вирджинии Эндрюс помимо всего прочего поднимается тема инцеста. – Примеч. ред.

Термин «Свенгали» стал именем нарицательным после публикации романа Дж. Дюморье «Трилби» о музыканте Свенгали, обладающем магическим воздействием на людей.

Hello Kitty – белая кошечка, культовый персонаж японской поп-культуры.

Джорджия О’Киф – американская художница (1887–1986), отличавшаяся своеобразным стилем в искусстве.

Сморы (smores) – традиционный американский десерт, состоящий из поджаренного зефира и кусочка шоколада, положенных между двумя крекерами.

Круглые кондитерские изделия, покрытые глазурью или мастикой двух цветов. Одна половина ванильная (белая), вторая – шоколадная (черная). Символизируют мирное сосуществование двух рас.

Челси – исторический район на северо-западе Нижнего Манхэттена. Не путать с районом Лондона.

Дом высокой моды (фр.).