ПЕРВЫЙ ТОМ ЗДЕСЬ - https://author.today/work/590593
Аннотация с первого тома:
Заснув в прошлой жизни со старыми часами в руках, я очнулся в новом мире. Здесь магия — это обыденность, а на месте моего родного Питера стоит город Грозов.
Сюда меня призвала Волшебная Лавка. Живая и уникальная, она сделала меня своим хозяином, потому что у неё не было иного выбора.
Если честно, я не в обиде. В прошлой жизни у меня всё равно не осталось ничего. А в этой с самого начала вырисовывается столько интересных возможностей, что голова идёт кругом.
Но что-то я заболтался. Пора открывать двери. Добро пожаловать, друзья мои.
В Лавку Чудес.
И начать стоит с колдуньи, которая прямо сейчас пытается подчинить Лавку с помощью ритуала...
Из Грозова мы выехали на крытом возке. Дорога была разбитая, и первый день мы тряслись по сырой грязи под мелким дождём, мешавшимся со снегом.
Воздух с моря шёл влажный, и мороз едва кусал щёки. Лошадей меняли на станциях, дни стояли короткие и тёмные, на ночь приходилось вставать на постоялых дворах.
Дни потекли однообразно. Выезжали затемно, пока возница менял свежих лошадей, тащились по разбитым трактам весь короткий день, а едва начинало смеркаться, вставали на ночлег: горячие щи, угол на лавке или на полатях, а к утру снова в путь.
Чем дальше уходили от моря, тем крепче забирал холод. Дождь сменился сухой снежной крупой, по утрам лужи и колеи прихватывало ледком, который к полудню оттаивал, и дорога снова расползалась в кашу.
Пути до Белоречья было пять дней, но мы в итоге добрались за все семь. Дорога оказалась нелёгкой. На одном перегоне возок засел: колёса ушли по самую ступицу в раскисшую, перемешанную с мокрым снегом колею и встали намертво, лошади били копытами, а с места не сходили.
Возница с Сёмой вылезли, налегли с двух сторон, толкали и раскачивали, лошади рвали упряжки, и так, выдрали возок обратно на твёрдое. Сёма потом долго отряхивался, обивал с сапог налипшую грязь и хлопал руками, разгоняя кровь, но был доволен, даже весел: сидеть сиднем пять дней кряду ему было тошнее всякой слякоти, а тут размялся, нашёл, куда деть силу.
В другой раз нас застала снежная буря. Налетела она к полудню: повалил мокрый снег пополам с дождём, и в трёх шагах ничего было не разобрать. Ехать дальше стало нельзя, и мы свернули к ближней станции, отсиделись в натопленной избе полдня.
Сёма продремал у печи, привалившись к её тёплому боку и мерно посапывая, а мы с Асей коротали время за неспешным разговором ни о чём, под ровный шум ветра за стенами. К вечеру снег прошёл так же внезапно, как налетел, оставив на дворе мокрое снежное месиво, и наутро мы тронулись дальше.
Но на седьмой день возок, наконец, въехал в Белоречье. Город был меньше Грозова, тут жило около ста тысяч человек. Раскинулся он на реке Белой.
По берегу тянулись пристани и длинные склады, дальше дымили закопчённые трубы текстильных мануфактур. На улицах стоял слегка чужой говор и людская толчея, сновали извозчики, гомонил торг. Тут жили, работали и наживали.
После стольких дней грязи и заморозков за окошком возка людность эта и шум были даже приятны.
У гостиницы нас встретил гид, человек от Гущина, расторопный и услужливый малый, который был приставлен опекать приезжих. Он принял заботу о расселении на себя, повёл нас внутрь, в тёплый, пахнущий воском и щами холл, и пошёл к стойке распорядиться о комнатах.
А в холле, у той же стойки, шла своя суматоха. Молодая дама в очках металась подле конторки, явно что-то перепутав или потеряв, и шарила по карманам пальто и по сумке, оглядывала конторку, разыскивая, как я скоро понял, собственные очки, которые всё это время были сдвинуты у неё на лоб.
Она бормотала что-то себе под нос, перебирала какие-то бумаги, и на оклики портье отзывалась не сразу, всякий раз будто выныривая откуда-то издалека, из глубины собственных мыслей.
— А вот и наш историк, — кивнул на неё гид и подвёл нас знакомиться.
Звали её Азалия, и выписал её Гущин аж из Новограда. Была она высокая, почти с меня ростом, в толстых, сильных очках, с растрёпанным пучком, из которого во все стороны выбивались пряди. Одета наспех и небрежно, будто собиралась впопыхах и думала при этом о чём-то совсем другом.
И при всём том, при этой её растрёпанности, как мы поняли, подойдя познакомиться поближе, была она поразительно, как-то даже непрошено красива, так, что это бросилось в глаза даже моим спутникам. Ася на миг приподняла бровь и оглядела её с головы до ног, а Сёма, здоровяк, вдруг забыл, что держит в руках дорожный сундук, и спохватился, лишь когда тот накренился.
Я представился, как старший, назвал спутников и спросил, не нужно ли чем помочь, объяснил, кто мы и для чего приехали в Белоречье. Она подняла на меня глаза, наконец нащупала очки на лбу и стянула их на место, на нос, и тут же выронила из-под локтя стопку бумаг: половину подхватила на лету, а другую рассыпала веером по полу.
Сёма молча присел и собрал листы, выровнял стопку о колено и подал ей. Она поблагодарила рассеянно, после чего, не глядя, сдвинула очки обратно на лоб, так что искать их ей предстояло ещё не раз, и снова ушла в свои мысли.
Из короткого разговора выяснилось, что работать нам предстоит не просто вместе, а бок о бок. По крайней мере Гущин просил нас явиться к нему всем вместе.
Переглянувшись, мы с Асей и Семой без слов сговорились приглядывать за ней по дороге и на месте. В своём учёном деле она, судя по всему, была толкова и крепка, а вот в простом быту беспомощна, как дитя, и оставлять её одну надолго с багажом и расписанием явно не стоило.
Остаток короткого дня ушел на размещение и ужин, а наутро гид повёз нас вместе с Азалией на стройплощадку. Лежала она за городом, на необжитых ещё, голых землях.
Будущий станкостроительный завод раскинулся широко: развороченная мёрзлая земля, изрытая котлованами и щетинящаяся вбитыми сваями, под снегом штабеля кирпича и леса, бараки для рабочих, а посреди всего этого кипела работа, сновали люди, дымили костры. Видно было хозяйство крепкое, заведённое с размахом и с расчётом, и так же видно было, что расчёт этот дал трещину.
Встретил нас сам Гущин. Был он кряжист, лет пятидесяти, с тяжёлыми, как кувалды, руками и обветренным, грубым лицом. Поднялся он, по всему видать, сам, с самого низа, своим горбом, и за каждый нажитый рубль дрался зубами, а теперь так же зубами держался за эту вот стройку.
Говорил он прямо, напористо, чуть исподлобья, без обиняков и без поклонов; с нами, приезжими, держался настороженно, но уважительно. В курс он ввёл нас на ходу, шагая впереди и показывая хозяйство.
— Недели две уже как пошла чертовщина, — сказал он, кивая на застывшую работу. — По ночам стал замерзать раствор. Инструмент к утру в инее, даже тот, что стоял в помещениях, железо колом, не ухватишь голой рукой. Рабочие мёрзнут и ропщут, бормочут про нечистое место, работа считай встала. А морозы-то, заметь, не лютей обычного, ноябрь как ноябрь. Не должно так быть, а вот оно есть.
Потом дошёл он и до находки, и тут голос его стал ещё угрюмее.
— А началось всё с того, что вон там, копая котлован под главный фундамент, мои наткнулись на это. — Он повёл рукой в сторону развороченного, провалившегося края площадки, огороженного кое-как жердями. — Старьё какое-то под землёй. Засыпанный целый комплекс, стены, подвалы, ходы. На вид ему не одна сотня лет.
Остановился он, обернулся ко мне и изложил свою просьбу так же прямо, не виляя и не торгуясь.
— В управу я не пойду, по крайней мере сразу, — сказал он, глядя мне в глаза тяжёлым взглядом. — Сунусь туда с такой находкой, признают руины важными, набегут учёные мужи, заморозят мне стройку на годы под свои раскопки, а я в эту стройку всё вложил, до последней копейки, и ещё в долг влез. Заморозят, значит, разорят дочиста, по миру пущу и себя, и людей своих. Потому и позвал тебя, Пётр Алексеевич, по-тихому, через верного человека. Проверь мне: настоящие ли это руины и впрямь ли такие важные, или так, хлам подземный. И главное, разберись, что за чертовщина со стужей, отчего стройка стынет. А её, — он кивнул на Азалию, — я нанял отдельно, за честное стороннее слово по учёной части, чтоб не мне одному решать. Заплачу щедро, не обижу никого. Только прошу: не тяните. Каждый день простоя меня режет без ножа.
Он замолчал, тяжело переводя дух.
К вскрытому участку мы спустились все вместе: я, Ася, Сёма и Азалия, при нас двое рабочих с фонарями. Никакого аккуратного раскопа тут не было, а был грубо пробитый стройкой бок старого комплекса: осыпавшаяся мёрзлая земля, торчащая из неё тёмная древняя кладка, за которой открывалось несколько занесённых землёй и снегом помещений, в которые можно было пролезть, согнувшись.
Пробравшись по камням, мы двинулись по ближним помещениям, осторожно, ощупывая дорогу под фонарями. Ничего особенного глазу не открылось: пустые старые подвалы, бывшие склады, вероятно.
Голые стены, земляные да каменные полы, кое-где остатки сгнивших в труху деревянных полок и черепки битой утвари. Холодно тут было — да, и холоднее, чем снаружи, но не было в этом холоде ничего сверхестественного.
Азалия под землёй переменилась так, что её было не узнать. Всю её рассеянность как рукой сняло: она сделалась собранной, быстрой. Поднеся фонарь к стене, она водила пальцами по швам кладки, по следам тёски на камне, разглядывала, наклонившись и щурясь даже сквозь свои очки, простукивала костяшкой, и говорила теперь коротко, по делу, без всякой растерянности.
— Тут смотреть особо не на что, — сказала она наконец, выпрямившись и по привычке сдвинув очки на лоб. — Кладка простая, грубая, хозяйственная, никакого изыска, ни резьбы, ни клейма, ни следа чьей-то руки или имени. Это склады, погреба да подсобные ходы при чём-то большем. Старо, спору нет, очень старо, но исторической ценности тут никакой: таких безымянных подвалов под любым старым местом без счёта. Ничего примечательного, обычная подземная хозяйственная утроба.
Своя мерка у меня была другая, но, как и она, я не видел в этих стенах ничего особенного. Лавка через часы тоже рассматривала комплекс, но прибавить к моему глазу ничего не могла, только разделить со мной увиденное.
— По моей части тоже пусто, — сказал я вслух, для Азалии и рабочих. — Стены тут ничего не несут. Артефактного здесь нет. Голый камень.
— Значит, можно спокойно это все сносить, — удовлетворенно кивнул один из рабочих.
— Легко, — кивнула Азалия.
Про себя я отметил, как по-разному мерят старину тут и там, откуда я когда-то пришёл. В моём прежнем мире эти подвалы уже обнесли бы оградой и приставили к ним сторожа по одному только их возрасту: что ни откопали бы настолько древнее, всё немедля становилось бы стариной под охраной государства.
А здесь глядели не на возраст, а на значимость самой находки, на то, чьё это и стоит ли памяти. Окажись тут, скажем, дом древнего вельможи, с его именем, гербом и историей, его наверняка признали бы наследием, нагнали бы тех самых учёных мужей, и Гущину со своим заводом пришлось бы убираться подобру-поздорову.
А простой старый склад, как бы стар он ни был, не значил тут ровно ничего.
Главное же было в другом, и об этом я думал, выбираясь обратно после обхода нескольких десятков помещений, для чего нам приходилось иногда по полчаса или дольше дожидаться, пока рабочие прорубят проходы в стенах или разберут завалы. Того мёртвого, стылого холода, ради которого нас сюда и звали, в этом краю комплекса почти не чувствовалось.
А значит, то, что студило стройку и гнало в дрожь рабочих, сидело не здесь, не у вскрытого бока, а где-то дальше и глубже, в неведомой ещё, нетронутой утробе под нами.
Осмотрели мы далеко не всё, да и смеркалось уже, короткий осенний день угасал. Лезть дальше, когда на улице уже стояла ночь, в незнакомые, заваленные подземные ходы было ни к чему, да и устали все. Мы выбрались наверх, на стылый ветреный воздух, и уговорились вернуться утром, и идти на этот раз вглубь.
Вечер первого полноценного дня в Белоречье мы коротали в общем зале гостиницы. Зал был большой, низкий, с длинными столами и лавками, гудела печь, от мисок поднимался пар, пахло щами, печёным хлебом и мокрой одеждой, развешанной у огня сушиться.
Народу было порядочно: проезжие, приказчики, возчики, все говорили разом, и стоял ровный сытый гомон. После целого дня в стылом подземном комплексе это тепло казалось нам едва ли не роскошью, и мы оттаивали понемногу, отогревая руки.
Сёма мёл всё подряд, миску за миской, и нахваливал стряпню вслух, от души, как умел только он: и щи у него выходили царские, и хлеб такой, что в Грозове не сыщешь, и у хозяйки руки золотые.
Хозяйка, дородная румяная женщина, что сама обходила столы с черпаком, от этих похвал расцвела, подложила ему добавки без спроса, потом ещё, задержалась у нашего стола, заведя неспешный разговор: откуда, мол, едете, далеко ли, надолго ли в наши края.
Я отвечал ей коротко: по торговому делу, погостить, без подробностей. Выдавать истинные обстоятельства Гущина было нельзя. Но она и не допытывалась, ей было довольно. Сёма от добавки не отказывался ни разу, и хозяйка прямо светилась над ним.
Мы с Асей, склонившись над своими мисками, вполголоса договаривались о завтрашнем. Значит, надо было лезть в комплекс глубже, ниже, и идти на холод, как на след.
Ася кивала, прикидывала, возможно ли тут как-то использовать колдовство, а я думал о своем. Холод этот был не природный, я уже понимал. Но по таким скудным данным ни я, ни даже Лавка не могли сказать, в чем на самом деле причина.
Азалия сидела с нами за тем же столом, ковыряла ложкой остывающую еду и витала где-то далеко в своих мыслях. Потом вдруг, ни к селу ни к городу, посреди общего разговора обронила, что кладка в нижнем ярусе показалась ей старше верхней и надо бы непременно поглядеть слои на свету. Сказала, ни к кому, в сущности, не обращаясь, и опять умолкла, забыв и про нас, и про ложку.
На следующий день снова был комплекс. Мы спускались с рабочими Гущина, уже не с двумя, а с почти десятком, всё глубже, ярус за ярусом, по тёмным ходам, при свете фонарей.
Тяжёлую работу делали рабочие. Они разбирали кирками и лопатами завалы, пробивали заложенные века назад проходы, выгребали землю и битый камень, выносили наверх корзинами. Однако Сёме не сиделось без дела и он то и дело брал у рабочих кирку и помогал ворочать самые тяжёлые камни.
По всему комплексу с какого-то момента, куда ни ступи, начали попадаться раскиданные винные бутылки. Битые и целые, но все либо пустые, лишь скисшие, выдохшиеся за века. Их было столько, что место это начало смахивать на огромный заброшенный погреб. Сёма, поднимая очередной валун, чертыхнулся, наступив на целую бутыль, и та со звоном укатилась в темноту прохода.
Чем глубже мы спускались, тем холоднее становилось, и холод этот с какого-то момента начал ложиться неровно, выборочно. У одного рабочего на середине прохода вдруг деревенела и подкашивалась нога, и он, охая, отступал назад, тёр её, отогревал.
У другого индевели брови и волосы, изо рта валил густой пар, а коллега его рядом стоял и с ним все было в порядке. Стужа выхватывала то одного, то другого и обходила при этом третьего. Ясно было, что мы приближаемся к источнику и притом он был совсем непростым.
Под землёй Азалия делалась другим человеком. Сосредоточенным, собранным, внимательным и вдумчивым. Правда, только когда речь заходила про изучение исторической составляющей. Очки свои она все еще активно теряла раз в час минимум.
По ходу осмотра она объявила, что это наследие Дивногорского княжества, исчезнувшего лет шестьсот назад, и что для своего века работа тут добротная, хоть и не богатая.
Завидев очередной тёмный лаз, она первой ныряла в него, на четвереньках, приговаривая, что вот там-то наверняка и самое интересное, и Сёме то и дело приходилось придерживать её за локоть, а то и за пятки. И вытягивать обратно, чтоб не полезла в неверный, осыпающийся ход и не обрушила его на себя. Из каждого такого лаза она выбиралась перепачканная и в паутине, но сияющая, с новым выводом про слои и кладку.
Наконец, и этот день подошел к концу. Мы изучили еще около сорока помещений, и явно продвинулись ближе к источнику холода, но нужно было закругляться.
На второй вечер хозяйка уже откровенно вилась вокруг Сёмы. Подсаживалась к нему, искала всякий повод заговорить, смеялась его нехитрым шуткам громче, чем те того стоили, не в обиду Семе и, разнося по столу питьё, подливала ему первому и больше прочих.
За ужином она раза три находила повод тронуть его за плечо да спросить, не подложить ли ещё. Сёма добродушно принимал и угощение, и внимание, не видя в том ничего, кроме гостеприимства, и хвалил пироги дальше.
Особенное во всём этом увидела Ася. Она помрачнела, отставила кружку, и в лице её проступило что-то такое, чего она, должно быть, и сама за собой не ждала. Не сказав ни слова поперёк, ни хозяйке, ни Сёме, она отыскала хозяйке неотложное дело на кухне, будто там что-то подгорает и убегает, и выпроводила её от стола.
А когда та вернулась, Сема уже сидел между мной и Асей, причем колдунья специально подвинула его поближе ко мне, чтобы нельзя было сесть ни в один промежуток. Хозяйка потопталась с черпаком рядом, но в итоге Ася зыркнула на нее уже откровенно недобро, и та, поняв без единого слова, отошла к другим столам, поджав губы.
Сёма посмотрел ей вслед, потом на Асю, ничего не сказал, но подвинул Асе блюдо с пирогами поближе. Я на протяжение всего процесса не прекращал улыбаться.
Сёма понял тоже, я видел. Он замечал всё: и хозяйкины заигрывания, и то, как Ася без всякой просьбы за него вступилась и отгородила. Я не уставал повторять, что парнем он был далеко не глупым и совсем не наивным.
Но виду он не подал ни малейшего, ни тенью, держался как ни в чём не бывало, нахваливал пироги по-прежнему и ни словом, ни взглядом не отозвался на Асину выходку, будто и не заметил. Лишь когда мы с ним переглянулись, он позволил себе показать мне широкую и невероятно радостную улыбку. Я подмигнул ему в ответ.
Спустя где-то полчаса произошел еще один эпизод. К Азалии, сидевшей напротив нашей троицы, подсел кто-то из приезжих по торговым делам, сражённый её лицом наповал.
Он рассыпался комплиментами, один цветистее другого, звал её пройтись по вечернему городу и поглядеть на реку под луной, уверял, что отродясь не встречал такой красоты, и, кажется, готов был свататься тут же, не сходя с лавки.
Вот только Азалия его попросту не слышала. На все его медовые речи она отвечала глухо и невпопад, думая о своём, рассуждая, что черепки из нижнего яруса по обжигу не вяжутся с верхней кладкой и спросила в пространство, не могло ли в Новоградской библиотеке сохраниться каких-то планов застройки со времен Дивногорского княжества.
Ухажёр сбился, не зная, что и отвечать про планы и обжиг, и попробовал зайти снова, про луну да про реку. Но в середине его новой тирады Азалия вдруг поднялась, пробормотала, что ей надо кое-что записать, пока мысль не ушла, и удалилась к себе, оставив его с открытым ртом и недопитой кружкой.
Сёма проводил беднягу долгим взглядом и одобрительно хмыкнул вслед Азалии: вот, мол, человек при деле. Ася глядела на всё это уже без мрачности: тут ей соперницы не виделось.
Еще через два дня узкий лаз, в который Сёме пришлось протискиваться боком, развернув плечи, вывел нас в отдельное помещение в самой глубине комплекса.
Здесь холод уже бил стеной, разом, от самого порога: дыхание стыло, ресницы слипались от инея, ломило виски. Фонари будто потускнели в этой стуже.
У дальней стены, в седой изморози, стоял массивный древний механизм, тёмная глыба металла и камня, опутанная по корпусу тонким, чётким узором, и стужа шла именно от него, ровными волнами, как жар от печи, только наоборот.
Азалия, дрожа и обхватив себя руками, всё же не утерпела: обошла механизм кругом, оглядела облицовку, пустые ниши в стенах, остатки рассыпавшихся стеллажей вдоль них, и заговорила, постукивая зубами, но не в силах умолкнуть.
— Теперь все сходится. Это было хранилище. Винное. — Она обвела рукой ниши вдоль стен. — А этот артефакт, возможно, — холодильная установка.
Я подошёл ближе, всмотрелся в тёмный механизм, в его обводы и в плетение узора, и протянул ладонь к идущему от него холоду. Пальцы даже через плотную перчатку с меховой подбивкой начало буквально жечь.
Скорее всего, когда наверху началась стройка, вибрации и удары рабочих и техники запустили установку и она снова пошла в ход, проснулась, вот только без нормальной настройки работала она хаотично, морозя то чьи-то усы, то лопаты на складе, то раствор в формах.
Вот вам и вся чертовщина. Поражало лишь то, что спустя столько лет этот артефакт продолжал шпарить таким лютым холодом.
Азалия меж тем вгляделась в самую конструкцию, в плетение узора по корпусу, в то, как сходились линии, и вдруг ахнула, прижала ладони к щекам, забыв и про холод, и про дрожь.
— Не может быть. — Голос её зазвенел и сорвался. — Это же Радомир. Почерк Радомира, его рука, я бы её где угодно узнала, из тысячи. — Она заговорила взахлёб, тыча пальцем то в один узел, то в другой. — Видите, как сведён контур, одной линией, без единого разрыва и узла? Так умел только он, больше никто. Радомир, придворный артефактор Дивногорского княжества, величайший мастер своего века! Подумать только, его работа, целая, рабочая, спустя шесть веков! Да за одну такую находку любой учёный полжизни отдаст!
— Вы, я гляжу, хорошо знаете старых мастеров, — заметил я. — Об этом Радомире с куда большим энтузиазмом отзываетесь, чем о самом княжестве.
— Это моя страсть, моя радость, — выпалила она, сияя, разом забыв и про ухажёров, и про быт. — Я их всех знаю наперечёт, по почерку, по тому, как кто сводит контур. Радомира очень уважаю, великий был мастер. Но, конечно, и ему далеко до Апостофина Сергея Михайловича. — Она вскинула на меня глаза поверх очков. — Знаете, кто это такой?
Вот так так.
— Знаю, — сказал я, усмехнувшись. — Моя Лавка в Грозове и есть та самая Лавка Апостофина. Я её нынешний владелец.
Азалия застыла. С полминуты она смотрела на меня молча, во все глаза, будто не веря ушам, потом всплеснула руками так, что чуть не сбила с носа очки.
— Лавка Апостофина… настоящая, его собственная… Да я теперь к вам в Грозов обязательно приеду, непременно, сто процентов приеду, и не думайте отговаривать! Под дверями дежурить буду! Своими глазами поглядеть, своими руками потрогать стены, которые он поднял! Боже мой, и я тут с вами щи ела и не знала! Какой ужас, какой ужас…
Гущин, кряхтя и отдуваясь, протиснулся в холодную комнату. Оглядел заиндевелый механизм, потрогал изморозь на стене, поёжился и помрачнел.
— Стало быть, вот она, заноза. — Он насупился, переводя взгляд с машины на меня. — Это от неё у меня вся стройка стынет и работа стоит, от этой железяки? Хорошо. Я уже понял, что сам этот комплекс можно спокойно ломать, а что насчет этого дерьма? Можно его снести?
Договорить он не успел. Азалия вдруг разом переменилась: метнулась и встала между ним и установкой, заслонив её собой, раскинув руки, будто Гущин собирался прямо сейчас стрелять по ней из пушки, и в голосе её не осталось и следа рассеянности.
— Только через мой труп! — отрезала она. — Слышите? Это Радомир. Может статься, один из последних уцелевших рабочих образцов его руки на всём белом свете. Сломать его, переплавить, выкинуть ради вашего котлована? Да ни за что на свете. Только суньтесь!
— Да что вы, Азалия, я ведь не спорю! — Гущин поднял руки. — Просто из-за него у меня стройка не продвигается. Может быть его просто куда-нибудь перевезти?
Я покачал головой.
— К сожалению не получится, — объяснил я. — То, что вы видите — только небольшая часть артефакта, его основная часть вмурована в пол, и, если попытаться ее достать, велик шанс повредить ее. А если такое наследие угробить, а потом про это прознают, вам же за уничтожение древностей и прилетит, да так, что нынешняя ваша заморозка покажется детской забавой.
Гущин почесал в затылке, переступил с ноги на ногу, пожевал губами. Доводы он понимал хорошо, считать умел и видел, что я не пугаю зря. Ломать сгоряча он передумал, отступил на шаг от машины. Но и не успокоился ничуть.
— Так ведь и оставить её нельзя, — пробурчал он угрюмо, разводя тяжёлыми руками. — А деньги мои горят день за днём, час за часом. Что ж мне теперь, молиться на эту вашу железяку прикажете, стройку бросить, да разориться? Отключите ее хотя бы!
— Ну почему же, — хмыкнул я, — не обязательно ведь ее убирать или отключать.
— Подумайте сами, что вы тут строите, — пояснил я в ответ на недоуменный взгляд Гущина. — Завод. А что он из себя представляет? Станки, металл. А машина эта даёт вам ровный, сильный холод, и даёт его даром, сколько ни возьми. Так пустите его в дело.
Гущин остановился. Задумался.
— Это, кстати, хорошая идея. Холодом металл закаливают и остужают. Калёную сталь надо разом охлаждать, чем резче и ровнее, тем крепче выходит. Заготовки доводить, инструмент. С таким холодом под боком, бесплатным и постоянным, моя сталь будет крепче соседской, а станки точнее.
— Вот-вот. А холод у этой машины ровный, мощный, и шансов для того, что она сломается, нет почти, если обращаться с ней нормально. Нужно только организовать к ней доступ для ученых, и договориться с городскими службами, но не думаю, что это будет большой проблемой. То, что вы посчитали бедой, на поверку выходит редким преимуществом, какого ни у кого нет.
Он постоял, переваривая. Хмурость с лица сползала, сменяясь цепким и хозяйским выражением. Он будто уже прикидывал, куда от установки протянуть морозные жилы, в какой цех, к каким горнам.
Азалия выдохнула с явным облегчением: её Радомир оставался цел и при деле. Она встала нормально и поглядела на меня с благодарностью.
Я сказал Гущину, что берусь подправить установку, чтобы холод от неё можно было направлять куда надо и убавлять по нужде, и попросил людей в помощь и заводской инструмент. Гущин махнул рукой: бери, мол, кого надо и что надо, только сделай поскорей.
Налаживал я установку несколько дней, в самом её зале, и работа эта шла не только моими карманными инструментами, а заводским железом: своего у меня на этакую махину недостало бы.
Заводские артефакторы, народ толковый, были недостаточно квалифицированы для нанесения гравировок, это был высший уровень, но гравер у них на стройке был, и достаточно неплохой. К тому же сами они были людьми понятливыми и ответственными, так что вместе мы постепенно и планомерно изучили всю структуру установки.
Сначала отключили ее, чтобы не мерзнуть при минимум минус тридцати, а потом, работая под постоянным контролем Азалии, чтобы не дай бог не перестараться и не нарушить историческую ценность творения Радомира, начали поправлять и восстанавливать многочисленные контуры, чтобы артефакт работал правильно и именно так, как его настроил бы оператор.
Дело было тонкое и небыстрое: контур Радомира был чужой, незнакомый, и подбирался я к нему осторожно, на ощупь, боясь сорвать то, что простояло шесть веков. Не по разу мы пробовали, замеряли, отступали и заходили снова.
Но к концу холод стал слушаться. Теперь можно было как распределить его равномерно по всему пространству, а можно было сосредоточить в одной области диаметром до метра, в которой холодило сильнее, чем в Антарктике.
Работа на площадке ожила, и Гущин повеселел окончательно.
Когда все было закончено, мы с Гущином и Азалией сели решать, что делать с самими руинами.
Большую часть довольно быстро было решено снести, и это было единогласное решение. А вот помещение с установкой мы в итоге решили оставить как есть, просто прорубить пару дополнительных проходов и укрепить стены.
Решено было сделать из этого помещения отдельный большой зал, прямо внутри будущего завода: так, чтобы машина Радомира стояла на виду и в деле, гнала свой холод в цеха, и чтобы к ней могли подходить учёные и всякие исследователи, изучить работу старого мастера.
Гущин уже видел в ней не обузу, а украшение своего завода, диковину, какой нет ни у кого вокруг, а потому в какой-то момент настолько расщедрился, что решил, что и завод свой назовёт в честь находки: завод имени Радомира, раз уж она теперь его гордость и его удача.
Азалия от этого едва не прослезилась. О таком она, по её словам, и мечтать не смела, когда ехала сюда из Новограда оценивать чьи-то развалины. Она тут же, не сходя с места, принялась выпытывать у Гущина, нельзя ли ей будет приезжать сюда и после, изучать машину. И Гущин рассудил, что для неё двери завода всегда будут открыты. При этом он посмеивался в бороду: дотошность и энтузиазм учёной барышни его забавляли, но и льстили при этом.
На этом наши дела в Белоречье были окончены. Гущин заплатил за нашу командировку более чем достойно, столько, сколько мы наторговали бы за то же время лишь при огромной удаче, так что и финансово мы остались в плюсе.
И так как разговор этот произошел уже в середине дня, а выезжать было решено на утро, мне в Белоречье выпал свободный день. Впрочем, на что его потратить, я уже знал.
Пару дней назад в гостиницу на мое имя пришло приглашение от маркиза Якова Павловича Боброва, который видимо как-то прознал, что мы приехали в город по делам. Конкретных дат он не называл, так что я решил, что торопиться к нему не буду и сначала закончу работу с установкой, но теперь, когда она закончилась, было бы невежливо не прийти в гости.
В огромном поместье, куда меня провел дворецкий, на входе встретил человек лет сорока, который с порога взял меня за плечо и заговорил на «ты», будто мы знакомы сто лет.
— Ну наконец-то, Петя. Дай хоть погляжу на тебя живого. А то всё через письма, а ведь ты меня так спас в начале лета! Ты, проходи, проходи, осматривайся.
Я поначалу даже немного выпал от такого панибратства, но потом понял, что это не пренебрежение и не издевка. Это была просто его манера общения, свойская до предела.
Но глаза у него были внимательные, всё подмечающие, и я сразу ни на секунду не допустил мысли, что лёгкость эта настоящая и что за ней нет невероятно острого ума, читающего людей словно открытые книги.
Поместье у маркиза было действительно огромным, просторным изнутри и очень светлым, но без выставленной напоказ роскоши, как, например, было в поместье Ростовцевых. Видно было, что у него есть и вкус, и чувство стиля.
И, разумеется, почти сразу стало очевидно, что он еще и коллекционер. Он повёл меня по комнатам, показывая собрание, вещь за вещью, и видно было, что показывает с удовольствием, прекрасно понимая истинные ценности своих экспонатов, и для понимающего гостя.
Собрание было большое и со вкусом подобранное. Мы шли из комнаты в комнату, и почти у каждой вещи маркиз приостанавливался и ронял пару слов, чья работа и чем хороша. Попадались старое оружие и часы хитрого боя, были шкатулки с секретом, была всякая всячина, которой я и названия не знал; иные вещи ещё работали, иные давно умолкли, но маркиз и в умолкших видел красоту. Среди прочего задержались мы у двух.
Первой была жемчужина коллекции: целиковый старинный доспех со шлемом, работы какого-то прославленного мастера, стоявший прямо посреди зала во весь рост.
— Гордость моя, — сказал маркиз, обходя его. — Укреплён маной, сам подгоняется под того, кто наденет, хоть на толстого, хоть на худого. И держит такой удар, какого простая сталь нипочём не выдержит, развалится. Целое состояние стоит, да я и не продал бы.
Я обошёл доспех кругом, приглядываясь к сочленениям и к тому, как мана была вплавлена в самый металл, а не наведена поверх на виду. Работа была вековая, честная, и стоила, я не сомневался, целого состояния.
Я простоял у доспеха дольше всего: такую работу нечасто встретишь. Лавка через часы любовалась вместе со мной, просто как ценитель.
А вторую вещь маркиз показал с особой охотой, и была она прямой противоположностью доспеху: простой потёртый напёрсток, медный, неказистый, какому красная цена десять рублей. Причем взял он его не с какого-то стенда, а достал у себя из кармана.
— А вот это мой любимец, — сказал маркиз, бережно показывая мне на ладони. — Знаешь, чем хорош? Он не теряется. Никогда. Сколько ни брось, ни оброни, а он отыщется у тебя же в кармане. И история за ним славная. Жила-была молодая швея, и заказали ей однажды бальное платье в одну ночь, к утру кровь из носу. Невозможный заказ. А она сшила, успела. Знатная заказчица в благодарность одарила её этим напёрстком, заговорённым, чтоб не терялся в ворохе тканей и ниток. Швея проносила его всю жизнь, до старости, а под старость, обеднев, продала за бесценок. Я на него случайно и наткнулся, выкупил. Теперь вот ношу как талисман, не расстаюсь.
Видно было, что эта грошовая вещица с её историей дорога ему едва ли не больше золочёного доспеха. Маркиз прибавил, что после выкупа сам разыскивал по перекупщикам ту швею, чтоб узнать историю до самого конца, но опоздал: старуха к тому времени уже померла, и концы оборвались.
Так мы и ходили по дому, переговариваясь вполголоса, я расспрашивал, он с охотой рассказывал, и время бежало незаметно. Простились тепло, уже как знакомцы, и маркиз взял с меня слово заглядывать, если ещё буду в его краях.
На следующий день мы собрались в обратный путь. У возка нас провожал Гущин: он крепко пожал мне руку и долго ещё тряс мою ладонь, повторяя, что я его, считай, спас и чтоб, если что понадобится, только свистнул.
Теплее всего вышло прощание с Азалией. Я позвал её к нам в Грозов, в гости, в Лавку. Она, всё ещё не остывшая от того, что Лавка эта принадлежала самому Апостофину, обещала приехать непременно.
Крепко, почти по-мужски, пожала всем нам руки, отдельно Сёме, который всю дорогу выуживал её из тёмных лазов, и сказала, что, как только разделается с описанием Радомировой машины для научной статьи, так сразу и нагрянет.
Я ей верил: не из вежливости обещала, а всерьёз. Мы погрузились в возок и тронулись. Обратная дорога была уже попроще, потому что все начало схватываться льдом и колеса больше не вязли в жиже.
Через несколько дней после возвращения, шел обычный день, и торговля шла своим чередом. Я стоял за прилавком, Ася наверху отдыхала, Лиза из своей рамы лениво поглядывала на зал. Звякнул колокольчик, и вошёл граф Дмитрий Андреевич Ростовцев.
Я нахмурился. И не только потому, что прошлая наша встреча кончилась скверно, но и потому, что выглядел он странно для себя самого. Держался прямо, но властная лёгкость в нём надломилась: челюсть сжата, желваки ходят, слова выталкивал натугой.
— Воронов. Мне нужна ваша помощь. Дело в моей жене, — заявил он.
Я ждал.
— Анна занемогла. Кожа пошла зеленью, вся, ровным дурным цветом, и не сходит который день. Ни мазью, ни мытьём, ничем, — продолжил он.
— Зелень от чего? — решил уточнить я.
— От кольца. Купила по случаю у перекупщика, польстилась на красоту и дешевизну. А кольцо оказалось краденое и позеленение это было вшито в него создателем как мера пресечения. Я бы обратился к кому-то другому, но шанс, что вы разболтаете, после всего, что я знаю про вас и про Морозова, минимальный.
Я слушал и отмечал про себя, что вся эта зелень скорее всего была пустяком. Один срам да испуг. Но для Анны, я понимал, срам был хуже всякой хвори.
— Кольцо у вас? — спросил я.
— Нет, осталось в поместье. Снимите с неё эту напасть. И с кольцом разберитесь. Я заплачу сколько нужно.
Просьбой это назвать было трудно. И ни словом, ни взглядом не помянул того, что было между нами в галерее. А я игнорировать это не собирался.
Я выслушал его до конца, не перебивая, и спокойно отказал.
— Не возьмусь, Дмитрий Андреевич, — сказал я. — Вспомните, чем кончился наш с вами разговор в галерее. Я тогда предложил вам определиться: просите вы помощи или унижаете. Одно из двух, потому что вместе они не ходят. Вы выбрали унижать. Что ж, ваше право было, дело хозяйское. Так теперь и ступайте за помощью к кому-нибудь другому.
Говорил я ровно, не повышая голоса, без злорадства и без нажима. Я не сводил счёты, а просто называл вещи своими именами. И удовольствия я от этого не получал, вопреки тому, что мог бы.
Добивать человека, пришедшего с протянутой рукой, пусть и спесивого, мне было не по нутру. Я просто не мог взяться: взявшись, я перечеркнул бы собственные слова, а слова я свои привык держать.
Он потемнел лицом. Он не привык, чтобы ему отказывали, тем более вот так, в лицо. Открыл было рот для возражения, набрал воздуху, но возразить ему было нечего.
Минуту он боролся с собой, с привычкой настоять, продавить, приказать. Потом челюсть его сжалась ещё крепче, он молча натянул шляпу и вышел, кипя, но проглотив этот кипяток.
Когда дверь за ним закрылась, из-за полки донесся голос Аси.
— Ишь, барин. Пришёл, как к лакею. Снимите ему, разберитесь ему. А «пожалуйста» где?
Я пожал плечами и вернулся к делам. Дело графа меня больше не касалось.
Но прошло несколько дней, колокольчик звякнул снова, и снова это был граф. Но теперь он словно стал другим человеком.
Усталый, помятый, под глазами тени, будто не спал ночами. Он остановился у прилавка, потоптался, не сразу находя слова, и это давалось ему явно тяжелее, чем прошлый тон свысока. Прямой человек, привыкший приказывать, как будто сломался всего за трое суток.
— Петр… — он помолчал. — Простите меня.
Я поднял бровь, но не ответил, позволяя графу продолжить.
— Анна всё ходит зелёная и пилит меня без передышки. И ей теперь мало снять напасть, она требует, чтобы я вдобавок купил ей такое же кольцо, точь-в-точь, только настоящее, не порченое. Из-за этого мы крупно разругались…
Он замолчал.
— Если вам есть что ещё сказать — то говорите, — я не собирался его жалеть. — У меня есть свои дела.
— Когда я вечером сидел в кабинете, отходил от этой свары, то вдруг осознал: я ведь сам до этого довел. Исключительно сам. Лену, с которой в молодости мы не могли оторваться друг от друга, я свел в могилу. Давлю на сына с женитьбой, сведя этим наше общение к чисто-деловому, при том что я так ни разу и не поговорил нормально с ним о том, что ему изменила невеста накануне смерти его матери. Наверное, после такого мало кому захочется снова искать себе невесту.
А, вот почему Николай был таким убежденным холостяком. Не удивительно.
— С Варей у нас черти что творится. Если бы не обещание Лене перед ее смертью, я бы давно обоих насильно заставил жениться и замуж выйти, и до сих пор я думал, что это огромная проблема, но теперь начинаю думать, что, возможно, это возможность для меня. Я помню, какими глазами Варя смотрела на меня в той галерее, когда с вами уходила. Она, кажется, уже давно не считает меня своим отцом. Ну… в смысле считает отцом, а не папой. Я в принципе никогда не был близок с детьми, ими занималась Лена, но настолько… я ведь не законченная сволочь. Жертвую деньги на благотворительность, даю рабочие места, прислушиваюсь к рабочим своей компании. Просто не умею иначе, слишком привык. Так я думал всегда и этим оправдывался. Но этим отвратил от себя детей, а жена, как я вдруг понял, любит не меня, а мои деньги. И вдруг я подумал: а что если я все-таки та самая сволочь и все мои оправдания — это лишь слова? — закончил он свою речь.
Я смотрел на него и видел, что извинение настоящее, не для виду и не чтобы добиться своего. Человеку и впрямь было стыдно.
И правда.
— Знаете, я скажу две вещи. Во-первых, вы — сволочь, по многим критериям. Но, и это во-вторых, раз у вас в принципе появились такие мысли или сомнения, то точно не законченная, — ответил я.
Граф невесело усмехнулся.
— Послушайте, может, прозвучит цинично после всего, что я наговорил, но, пожалуйста, помогите мне на этот раз с Анной. Не могу уже смотреть на ее зеленое лицо. Оно будто напоминание для меня о том, что я выбрал себе жадную и капризную девчонку в пару. О помощи с Морозовым уже ничего не говорю. Вы в своем праве отказаться, к тому же, с учетом всех его проблем, вряд ли он вспомнит про меня в ближайшее время, — быстро проговорил он, словно уже отчаявшись.
Я задумался. Вдобавок к явно искреннему извинению граф был отцом Вари и Николая, которые мне были не безразличны, а рвать с ним вконец, под корень, мне было ни к чему: ни ради них, ни вообще.
Да и сейчас он стоял передо мной скорее жалкий, чем противный, а держать зло на жалкого было бы мелко и недостойно. Да и, по правде, копить вражду там, где можно её распустить, мне самому не хотелось.
— Хорошо, Дмитрий Андреевич, — сказал я коротко. — Помогу. Берусь помочь вам авансом, с расчетом на то, что нынешние ваши слова — это не пустое и вы и правда сделаете выводы и изменитесь.
Граф поднял на меня взгляд не сразу поверив, что вышло так легко. Поблагодарил.
Видно было, что шёл он сюда, готовясь к худшему: к новому отказу, к упрекам и торгу. А вышло коротко и просто, и эта простота ему была явно некомфортна. Возможно, он поставил себя на мое место и прикинул, стал бы он сам вот так просто прощать человека, столько ему наговорившего, и пришел к неутешительным выводам.
В особняк Ростовцевых мы добрались на бричке самого графа. Прошли в гостиную.
В кресле у окна сидела Анна, прямая, с кожей дурного болотно-зелёного цвета, ровного, как покраска. Едва я вошёл, она протянула мне кольцо.
— Посмотрите, в чём там дело, — сказала она без «здравствуйте» и тут же прибавила, не сдержавшись: — Только поскорее, ради бога. Я уже который день хожу зелёная, как утопленница, ни в гости, ни на люди. Дальше некуда.
Граф стоял поодаль, у холодного камина, и молчал, не вмешиваясь.
Я сел, повернул кольцо к свету, ощупал ободок, оправу, оборотную сторону. Работа была действительно мастерская. Стоило кольцо явно несколько десятков тысяч, а то и под сотню.
Я уже и сам увидел. Дело было нехитрое. Достал из набора иглу-расшивку и тонкий щуп, поддел узел и распустил наговор прямо на кольце, аккуратно, чтоб не задеть лишнего. После чего осталось лишь снова надеть его Анне на палец, завязать узелочек еще раз, и зелень с ее кожи начала сходить на глазах.
Анна выхватила из сумочки зеркальце, придирчиво оглядела себя со всех сторон, повертела руками так и эдак и удовлетворённо выдохнула. Раздражение сошло с неё вместе с зеленью; на меня она глянула уже благосклоннее, но поблагодарить не подумала.
Кольцо я с нее снял и ей обратно не отдал. Поднялся и протянул кольцо графу со словами:
— Держите, Дмитрий Андреевич. Оно краденое, я с ним дела иметь не стану. А вы уж сами разбирайтесь, кому оно по правде принадлежит и как вернуть.
Граф молча взял кольцо и зажал в кулаке. По лицу его прошла тень: вещь была памятью о чужой беде и о собственной невнимательности, и держать её было ему неприятно.
Вернув себе человеческий вид, Анна тут же завела новое, будто только того и ждала.
— Ну вот и хорошо. — Она повернулась к графу, пряча зеркальце. — Купишь мне другое. Настоящее, такое же красивое.
Граф ответил коротко и твёрдо:
— Не куплю.
Анна вспыхнула, подалась вперёд, начала напирать, не веря, что ей отказывают.
— В смысле⁈ Ты, что, не хочешь, чтобы я была красивой⁈ Я уже всем подругам похвасталась! Купи!
— Нет, — отрезал он.
— Издеваешься? Испытываешь меня? Что ты хочешь за него? Что мне сделать? На колени встать? Купи мне кольцо!
В этот самый миг в гостиную вбежал их сын, румяный, в измятой рубашонке, с деревянной лошадкой в руке. Услышав материн голос на знакомой требовательной ноте, он тут же подхватил за ней, тыча пальцем то в часы на стене, то в кольцо в отцовском кулаке, и затянул на одной ноте, капризно и упрямо:
— Купи, купи, купи!
Граф посмотрел на сына, потом на жену, и сказал негромко, ни к кому в особенности, скорее самому себе, и в голосе его была горечь:
— Один в один с матерью.
— Нечего на меня сваливать, — огрызнулась Анна и дёрнула мальчишку за руку, унимая, отчего тот заканючил еще пуще.
Ссора их продолжила разгораться. Я стоял в сторонке, потому что с одной стороны было немного неловко просто уйти, а с другой мне очень хотелось увидеть, сможет ли граф отстоять свою точку зрения.
И вот, после очередного «Не куплю», Анна решила использовать тяжелую артиллерию.
— Праведника он строит. — Она усмехнулась графу в лицо, кивая на меня, будто я был свидетелем её правоты. — Благодетеля-филантропа! Ты-то? Святой выискался! Забыл, как со своими инвесторами в своё время обошёлся? Как делишки свои обделывал? Тебе ли теперь нос воротить да честность изображать после того как человека до инвалидности довел!
Граф дёрнулся осадить её, шагнул, но опоздал: слово вылетело. В гостиной разом стало тихо, сказанного было не вернуть.
В дверях гостиной стояла Варя. Она вошла на шум.
Переспрашивать «правда ли это» Варя не стала: по лицу отца было видно, что правда.
— Объясни, — только и сказала она, негромко.
И граф под этим её взглядом не стал отпираться, не посмел. Глядя в пол, тяжело, через силу, он рассказал про то, как из-за его финансовых махинаций в один момент глава рода Огаревых, перенервничав, схлопотал инсульт.
Деньги граф после того, когда дела поправились, вернул, и сейчас Огаревы не бедствовали. Но человек так и не встал на ноги, и скорее всего не встанет уже никогда.
Варя слушала, бледнея всё больше, руки у неё сжались в кулаки. Я стоял в стороне и не вмешивался, было не время.
Когда граф закончил, Варя просто развернулась и пошагала к выходу из дома. Прежде чем выйти из гостиной, остановилась, повернулась к графу и зло проговорила:
— Если хочешь со мной еще хоть словом обменяться, ты сделаешь все, чтобы тому человеку помочь и искупить свою вину.
После чего, не дождавшись ответа, двинулась дальше. Вот теперь я шагнул следом. За спиной остался растерянный, разом постаревший граф, окаменевшая Анна и канючащий, ничего не понявший мальчик. Хлопнула дверь.
Варю я догнал уже на улице, у крыльца. Она стояла на холодном ветру в одном домашнем платье, обхватив себя руками за плечи, и её колотило крупной дрожью, не то от стужи, не то от всего разом, что обрушилось на неё за эти полчаса.
Я снял с себя и накинул ей на плечи теплое пальто.
— Если хочешь, мы можем поехать к Ларе. Вы, вроде, неплохо подружились в галерее. Думаю, она не будет против дать тебе комнату на пару дней, пока не решишь, что дальше.
Она подняла на меня красные, готовые вот-вот излиться слезами глаза, и просто кивнула. Приобняв ее за плечи, я повел ее к воротам.
Зимний день начала декабря выдался серый и вялый, торговля была под стать ему. За окном по набережной мело, мутный свет едва пробивался сквозь стекло, и редкий прохожий проходил мимо, не заглядывая.
Колокольчик звякнул, и вошёл старик. Лет восьмидесяти, в добротном тёмном пальто, седой, чисто выбритый. Держался прямо, ступал твёрдо. Он притопнул на пороге, сбивая снег, снял шапку, огляделся без любопытства, по-деловому, и подошёл к прилавку. Назвался Борисом Саввичем.
Я отложил пинцет и предложил ему стул.
— С чем пожаловали? — спросил я.
Он сел, положил шапку на колени, помолчал, собираясь с мыслями.
— Дело у меня странное, Пётр Алексеевич, — начал он. — Боюсь, решите, что выжил старик из ума. — Он разгладил шапку на коленях. — Последние недели накатывает на меня ни с того ни с сего. То в жар бросит, как в горячке, то в холод, до костей, а то будто током продёрнет всего, насквозь. И без всякой причины. Сижу, читаю или иду по улице, и вдруг начинается.
— Часто?
— Раз в несколько дней. Накатит, помучает с четверть часа, а то и дольше, и так же само отпустит. А в промежутках я здоров, как видите. — Он развёл руками. — Ну, насколько можно быть здоровым в восемьдесят один год. Сегодня вот отпустило, я и собрался, пока в силах.
— С чем-нибудь это связано? С едой, с погодой, с временем дня?
— В том и беда, что ни с чем. — Он качнул головой. — Я уж и так и сяк прикидывал, записывать пробовал. Ни порядка, ни причины. В любой час, на сытый желудок, на голодный, всё едино. Разве что ночью не случается, всегда днем.
— У докторов были?
— У всех, кого знаю. — Он усмехнулся невесело. — Слушают, щупают, стучат молоточком. Сердце, говорят, для лет моих исправное, лёгкие чистые. Разводят руками. А оно идёт своим чередом, и с каждым разом будто крепче берёт. — Он опустил взгляд на свои руки. — Боюсь, не выдержит тело. В мои годы такое не шутка, тут и от меньшего сходят в могилу. Кто-то на улице обмолвился, что с эдакой чертовщиной, может, к вам податься. Вот я и решился, хоть и совестно вас тревожить.
— За тем и работаем, — сказал я.
Я обвёл Бориса Саввича взглядом ещё раз, медленнее. Одет добротно, без лишнего; ничего при нём не звенело магией, кроме одной малости. На мизинце левой руки сидело кольцо. Простое, старое, потёртое, вросшее в палец вровень с кожей.
— Это кольцо у вас давно?
Он накрыл мизинец ладонью, будто прятал.
— Давно, — сказал он наконец и убрал руку. — С молодости ношу.
Помолчал, словно решая, стоит ли говорить, и всё-таки решился.
— Их было два, одинаковых. Одно у меня, другое у жены.
— Парная вещь?
— Знаете такое? Да. — Он кивнул. — Через неё двое чувствуют друг друга на расстоянии. Тепло чужое. Если другой замёрз, и тебе зябко. Если занедужил, и тебе неможется. Прикоснулся к чему горячему, и у тебя ладонь печёт. Будто всё время в одной комнате сидите, как далеко ни разойдись. — Он повертел кольцо, оно не поддалось. — Молодыми были, дурными. Казалось, навек хотим знать друг про друга всё, до последнего. Память это теперь, больше ничего.
— Снимите, я посмотрю поближе.
— Не снимется. — Он качнул головой и потянул кольцо, показывая. Оно не сдвинулось ни на волос. — Вросло давно. Я и не упомню, когда снимал в последний раз. Палец без него уже и не палец.
Я обошёл прилавок, наклонился и взял его руку. Повернул ладонью к свету, что падал из окна, согнул и разогнул мизинец. Кольцо сидело намертво, кожа частично наросла на ободок, тонкая старая насечка стёрлась почти дочиста. Я провёл по ней пальцем.
Я выпрямился и сложил услышанное с тем, что Лавка чувствовала на госте.
— Тогда дело вот в чём, Борис Саввич. Вещь и впрямь парная, и сейчас её колотит чужими жаром да холодом. А это значит, что второе кольцо цело. Оно у кого-то на руке и в ходу. Вы через связь ловите чужое тело, чужие ощущения, оттого ваши приступы. Они и не ваши вовсе. — Я дал ему время понять. — Чтобы их прекратить, надо его найти. Где теперь ваша жена и что сталось с её половиной?
Он помрачнел, отнял руку, спрятал в карман.
— Этого я не знаю. Мы расстались давно, в браке не прожили и пары лет. Развелись, разошлись в разные стороны, и как она жила потом, где, с кем, мне неведомо. Не хорошо было бы следить за чужой жизнью. — Он поднялся со стула, опираясь на прилавок. — Но узнать могу. Адрес ее помню до сих пор и вроде как ту квартиру она не продавала. Схожу, разведаю про неё и про кольцо, а после вернусь к вам.
— Так и сделайте, — кивнул я.
Прошло несколько дней. Колокольчик звякнул снова, и вошёл Борис Саввич, поникший, ссутулившийся, разом постаревший против прежнего. Шёл медленно, даже как будто хромать начал. Я вышел ему навстречу и усадил на тот же стул.
Он заговорил, глядя в пол, и голос у него сел.
— Узнал я всё.
— Рассказывайте.
— Она умерла. — Он перевёл дыхание. — Года полтора назад примерно. В старости, тихо. — Он сжал шапку в руках. — Я ведь, грешным делом, шёл к родне с тайной мыслишкой повидать её напоследок. А её и нет уже на свете.
Я молчал, не торопил.
— Как же её кольцо ушло к чужому? — спросил я погодя.
— Через сына. — Он поднял на меня глаза. — Не моего, я бездетный. От той жизни, что у неё после меня сложилась. После её смерти всё, что осталось, перешло к нему. И этот сын недавно, не разобрав, что за вещь, решив, что с виду в ней проку нет, снёс кольцо в ломбард. А из ломбарда его выкупил кто-то чужой.
— И этот чужой теперь его носит, — я нахмурился.
— Носит и живёт своей жизнью. То в баню сходит, то на мороз выйдет, то захворает, а оно всё через связь бьёт по мне. — Он развёл руками. — Оттого, видимо, приступы и начались. Но в ломбарде мне отказываются говорить, кому продали, коммерческая тайна.
Я кивнул.
— Ну, тогда выход самый простой, Борис Саввич. Снимем ваше кольцо, и связь оборвётся сама собой. Чужого вы больше не почувствуете, и дело с концом.
Он тут же снова накрыл мизинец ладонью и помотал головой.
— Не сниму. И не дам снять. — Сказал он это тихо, но так, что спорить было не о чем. — Оно не идёт, вы сами видели. А и шло бы, не отдал бы. — Он погладил кольцо большим пальцем. — Мы развелись, верно. Но новой семьи я так и не завёл, никого после неё не встретил, весь век один. Эта вещь — всё, что осталось от той поры и от неё самой. Теперь, когда её и вовсе не стало, тем более с ней не расстанусь. Пускай хоть это при мне будет, до конца.
Он помолчал, потом добавил твёрже:
— Не отрезайте меня от кольца, Пётр Алексеевич. Найдите второе. Чтобы и приступы кончились, и моё при мне осталось. Заплачу, сколько назначите, не поскуплюсь.
Я смотрел на старика, на его ладонь поверх мизинца, на то, как он держал этот обломок прежней жизни, будто его и впрямь могли отнять.
— Хорошо, — сказал я. — О деньгах после. Будем искать то, проданное, к кому оно теперь ушло. Объясню, как будем это делать, — за ночь я уже обсудил с Лавкой этот вопрос. — Пока чужой человек живёт спокойно, связь между кольцами молчит. Взять её не за что, не нащупаешь. Но в миг его приступа она вспыхивает, ненадолго. Вот тогда я и пущу по ней вот его. — Я кивнул на полку. Мотылёк шевельнул крыльями. — Он успеет поймать направление, в какую сторону тянет.
— Это что же, живой он у вас? — Борис покосился на мотылька с опаской.
— По-своему живой. Это артефакт, но особенный. Долго объяснять. Главное, дело своё знает. — Я подался ближе. — Но для этого вы должны быть здесь, при Лавке. Накатит на вас, мы тут же его и пустим, по горячему следу. Будете дома, упустим миг, и придётся ждать нового приступа.
Борис кивнул, что понял.
— Тогда хорошо, что меня только днем схватывает.
Я кивнул.
— Да, — сказал я. — Днём приходите и сидите тут. А на ночь спокойно идёте к себе, отсыпаетесь в своей постели.
На том и порешили.
Потянулись дни ожидания. Борис приходил с утра, садился у прилавка и ждал, когда его прихватит. Сёма сразу взял над стариком опеку: то кружку горячего чаю подвинет, то миску каши с маслом, то хлеба с салом, и поглядывает постоянно, не нужно ли чего. Борис понемногу разговорился, как это бывает у одиноких, дорвавшихся до слушателя.
— Сами-то женаты, Пётр Алексеевич? — спросил он на второй день.
— Нет, ‐ ответил я.
— Ну, у вас все впереди. А я вот по молодости всё профукал, — сказал он без надрыва, привычно. — Разошлись мы с ней по глупости, по горячности, оба были хороши. Думал, найду ещё. А оно вон как: ни жены, ни детей, один как перст. И спохватился, да поздно.
Лавка слушала вместе со мной, своими стенами, и обронила тихо, словно Борис мог услышать:
Я слушал, отвечал, где надо. Сёма к концу второго дня уже знал, что старик любит чай покрепче и почти не ест сладкого, и подавал без напоминаний. За эти три дня мы притёрлись друг к другу, и в Лавке к Борису привыкли, как к своему.
И на третий день, среди дня, Бориса прихватило.
Он сидел с кружкой, и вдруг его повело. Руки затряслись, кружка звякнула о блюдце и выпала, разбившись об пол, плечи свело, лицо посерело. Зуб на зуб не попадал, хотя в Лавке было натоплено.
— Холодно, — выдавил он сквозь дрожь. — Господи, как холодно, до нутра!
— Началось, — сказал я и поднялся.
Мотылёк сорвался с полки сам, словно почуял. Я подставил руку, он сел, и я поднёс его к мизинцу Бориса, к вросшему кольцу. Мотылёк замер, повёл крыльями, будто принюхиваясь, поймал в воздухе что-то невидимое, ожившую нить связи, и метнулся к двери.
— Сёма, останься с ним, — бросил я, хватая пальто. — Грей, всеми способами грей!
— Понял. — Сёма уже накинул на старика свою куртку и придвинулся вплотную, заслоняя от двери.
Мы с Асей выскочили следом за мотыльком. На улице мело, снег лип к лицу. Мотылёк шёл низко над мостовой, ровно, не петляя, и вёл нас прочь от набережной, в город. Я держал его розовый огонёк в виду и не отставал.
Через мост, в малознакомые кварталы, мимо лавок и подворотен, и шли мы за ним добрых полчаса, не меньше, проваливаясь в снег, теряя дыхание.
— Далеко же его занесло, этого чужого, — выдохнула Ася, поспевая рядом и придерживая платок. — Хоть бы он в Грозове еще был…
Мотылёк привёл нас к большому приземистому зданию. Изнутри тянуло гарью и горячим металлом, доносился ровный гул работы.
Над дверью висела вывеска: «цех измерительных артефактов Власова». Внутри что-то стучало, и, судя по звукам, десятка три рабочих стояли у станков и верстаков, они что-то точили, выверяли по приборам, собирали.
И тут мотылёк сбился. Он влетел внутрь, заметался под высоким потолком, покружил без толку над головами рабочих и сел мне на плечо, погаснув.
Я принял к сведению. Мы вошли в дверь, оказавшуюся даже не запертой. Внутри, среди трёх десятков рабочих и сотен железок, искать наугад было нечего. Кольцо могло быть на ком угодно из них. Нужен был тот, кто скажет, что тут к чему.
К нам подошел охранник и спросил, что нам нужно. Я спросил, кто у них главный и сказал, что у меня к нему дело. Тот мотнул головой в сторону застеклённой конторки в углу. Мы с Асей пошли туда, лавируя между верстаками; на нас косились, но не останавливали.
В конторке, склонившись над разложенными бумагами, стоял управляющий, и его в две руки дёргали двое мастеров: один тыкал в накладную, требуя подписи, второй ждал решения по какому-то заупрямившемуся станку.
Немолодой, дёрганый, замотанный сверх меры, он отвечал то одному, то другому, ставил закорючки, не поднимая толком головы от бумаг.
Кажется, он был даже рад нашему появлению, потому что это был легальный повод отложить дела и остановить поток слов от мастеров. Назвался он Терентием. Я заговорил осторожно.
— Терентий Власович, прошу минуту. Я артефактор и ищу одно кольцо. Простое с виду, старое, потёртое, ничего особенного на взгляд. Думаю, оно могло попасть к вам, к кому-нибудь из ваших людей, недавно. Хотел бы расспросить, не носит ли кто такое, и оглядеться у вас, если позволите.
Он наконец глянул на меня, поверх бумаг.
— Кольцо? — Он отмахнулся ладонью, явно разочаровавшись в гостях. — Какое кольцо, помилуйте. У меня смена идёт, дела, вон, эти пристают. Кто там что носит на пальцах, я не знаю.
— Это важно. Второе такое же кольцо находится на руке пожилого мужчины и из-за связи двух артефактов ему может стать очень плохо. Позвольте просто пройтись по цеху и посмотреть, есть ли на ком-то такое же кольцо.
— Не-не-не, какой? В рабочий процесс вмешиваться? Не позволю!
— Плохо вплоть до летального исхода… — обозначил я.
Он помолчал.
— Всё настолько плохо?.. — зачем-то уточнил он.
— Да, — ответил я, хотя сам наверняка не был уверен.
Но в данном случае риск был оправдан. Эта связь старика легко может погубить. Сердце запросто не выдержит. Не хотелось бы.
— Ладно. Сейчас недосуг, видите сами, и самодеятельности я не потерплю. Но приходите-ка к вечеру, как смену распущу и освобожусь. Тогда и людей поспрашиваю, и с вами потолкую по-человечески. А теперь не обессудьте, — обозначил управляющий.
Его тут же снова потянул за рукав один из мастеров. Спорить и настаивать было уже незачем.
Мы с Асей вышли на улицу. Вернулись в Лавку уже на извозчике. Борис сидел у прилавка, кутаясь в Сёмину куртку: после дневного холода его всё ещё познабливало, плечи нет-нет да и подрагивали.
Сёма пристроился рядом, держа кружку горячего чаю наготове. Лиза следила за всеми из рамы.
Старик поднялся нам навстречу, и по лицу было видно, что он ждал этой минуты с самого приступа.
— Ну что? Нашли? — Он шагнул ближе. — Кончилось?
— Садитесь, Борис Саввич. — Я отряхнул снег с плеч, сел напротив и рассказал по порядку, ничего не приукрашивая. — Нашли, где искать. Мотылёк взял след от вашего кольца и повёл нас через весь город. Привёл к цеху измерительных артефактов. Там ваше второе кольцо, я уверен.
— Так это же хорошо! — Он подался вперёд.
— Хорошо, но не до конца. Пока мы туда добирались, у того, чужого, приступ затих, и связь оборвалась. А без живой связи мотылёк среди десятков рабочих точную вещь уже не указал. Довёл до здания, а внутри потерялся.
Борис помрачнел, опустился обратно на стул, ссутулился.
— А управляющий, — продолжил я, — был занят, у них смена шла, заказ горит. Толком поговорить не вышло. Велел зайти к вечеру, когда освободится, тогда и людей поспрашивает.
— Стало быть, не сегодня. — Он вздохнул, потёр ладонями колени. — А я-то, дурак, уже понадеялся, что нынче всё и кончится.
— Понимаю. Но главное уже сделано, и это немало. — Я говорил ровно, не давая ему раскиснуть. — Ещё утром мы знать не знали, в какой стороне искать, а теперь знаем здание и людей, что там работают. Дальше дело за расспросами. Это распутаем, Борис Саввич, никуда не денемся.
Он покивал, постепенно успокаиваясь.
— А вы вот что, — добавил я. — Поезжайте-ка домой ночевать. Приступы у вас только днём, значит, до утра вам ничего не грозит, можно спать спокойно. Да и с учетом того, что случается раз в несколько дней, скорее всего сегодня уже все будет в порядке. А на производство я наведаюсь сам, сегодня же вечером, как у них смена кончится.
— И то правда. — Борис подумал, кивнул увереннее. — Ночью-то меня не трогает, верно говоришь. Чего я тут просижу без толку. — Он допил чай, поставил кружку, поблагодарил Сёму за заботу и тяжело поднялся. — Тогда поеду, отлежусь. А завтра приду с утра, как условились.
Он надел шапку, запахнул пальто и ушёл в метель.
Я переоделся в сухое, выждал, пока к вечеру, пока у них там кончится смена, и снова собрался на тот конец города. Асю взял с собой.
К цеху мы подошли, когда оттуда уже тянулся поток расходящихся рабочих: смена кончилась, и люди валили на улицу, на ходу закуривая, переговариваясь.
Внутри гасили часть ламп, станки стихали один за другим, и шум, что стоял тут днём, оседал в тишину. В дальнем углу Терентий отпускал последних, отмечая что-то в засаленном журнале.
Дождавшись, пока цех почти опустеет, он заметил нас и подошёл сам, на ходу вытирая руки ветошью.
— А, это вы. — Он сунул ветошь в карман фартука. — Помню, помню. Кольцо.
— Спрашивали людей? — сказал я.
— Спросил, как обещал. Всех разом, на вечерней планёрке, перед тем как распустить. — Он покачал головой. — Описал, как вы давеча говорили: старое, простое, потёртое, ничего особого. Стоял, глядел на них. Ни один и бровью не повёл. Никто такого не носит, не приносил, не находил, не видел. Для верности я попросил всех руки показать, но ничего такого. — Он развёл руками. — Пусто у вас с кольцом, любезный. Нету его тут, по крайней мере, чтоб кто-то открыто на пальце таскал.
Я кивнул, нахмурившись.
— Жаль, — тихо сказала Ася рядом.
Уходить я, однако, не спешил.
— Раз кольца ни на ком нет, спрошу о другом, Терентий Власович, — сказал я. — Кто у вас работает по холодной части? На приборах, что меряют или держат холод, низкую температуру?
Терентий кивнул.
— Конечно. Цех-то измерительный, мы тут и для холодильных камер делаем датчики, и просто термометры артефактные, и другие, более специфичные приборы вроде охладителей для лабораторий. — Он почесал в затылке. — Работает четверо, сидят на этом постоянно, да подмастерье при них.
— Мне бы их расспросить, — сказал я.
— Так разошлись все, я последних при тебе отпустил.
— Я и не говорил про прямо сейчас, — сказал я. — Завтра можно будет прийти пообщаться?
— Хорошо, — кивнул Терентий, запирая журнал в стол. — Приходи к часу, у нас в это время обед. Я тебя с ними и сведу. Сам поспрашиваешь, поглядишь, что у них там и как.
— Так и сделаем. До завтра.
Мы с Асей вышли на тёмную, выстуженную улицу. Кольца в руках по-прежнему не было, но круг сузился ощутимо, что, опять же, было хоть какой-то новостью.
К часу, как условились накануне, я снова пришел на производство. Терентий Власович встретил нас, кивнул, как старым знакомым, и повёл к пятерым мужчинам, что сидели вокруг стола в обеденной зоне.
— Вот, — сказал он им, перекрывая гул, — те самые люди с расспросами, про которых я на планёрке говорил. Рассказывайте, что знаете, там вроде дело серьезное.
Мастера перевели на меня взгляды. Я спросил, над чем они работали в последние недели, что собирали, что налаживали.
— Да всё одно и то же, — пожал плечами самый старший, уже закончивший обед. — Термометры точные, охладители вот заканчиваем. Вчера новый станок ставили.
— Новый? — тут же зацепился я.
— Да. Гляньте, коли интересно.
Он провел нас в ту часть рабочей зоны, где они работали и показал недавно собранную установку для травления. Я обошёл ее, потрогал, прислушался своим чутьём к мане. Прибор был чист, обычная исправная вещь, ни отзвука, ни чужого следа, ни малейшего сбоя. Не он. Я понял это сразу и отступил.
Но зацепка была где-то рядом, я её чувствовал кожей. Я зашёл с другой стороны.
— А как вы его выверяете, такой прибор? Что для этого нужно? — уточнил я.
— Известно что, по эталону, — ответил старший мастер. — Мерный образец. Без него и не возьмёшься: сверяешь по нему, покуда показания не сойдутся в точность.
— Эталон используется только вами?
— Нет, он на все производство и на все виды воздействия один.
— И часто им пользуетесь? — спросил я, взвешивая болванку на ладони.
— Ну перенастройка станков периодически требуется, плюс установка новых… — он задумался. — Ну, думаю, раз в три-четыре дня достаем.
Вот оно.
— А сможете мне его показать.
— Конечно.
Он ушел и вернулся со сферой, сотканной будто бы из толстой проволоки, внутри которой виднелись несколько связанных с внешней оболочкой грузиков разных цветов.
— Без него никак: прибор сам по себе врёт, пока его по образцу не выставишь. Греем, студим, электричеством бьем, давлению подвергаем, сверяем показания, покуда в точность не сойдётся. Кропотливое дело, но, сами понимаете, точность нужна высочайшая.
Я взял эталон, присмотрелся. И на нём вскоре проступило то самое, что я держал в памяти с тех пор, как осматривал кольцо Бориса. Сомнений не было.
— Давно он у вас? — спросил я.
— Эталоны нам сторонний мастер льёт, не из цеха, — пожал плечами мастер. — Привозит готовый. Вроде как пару недель назад или около того Терентий Палыч новый заказал, потому что старый уже из строя начал выходить.
Я кивнул, вернул эталон в руки мастера и отступил, складывая про себя картину. Кольцо жены Бориса снесли в ломбард, оттуда оно ушло к стороннему мастеру, и тот, пустил старое золото в переплавку, в мерный образец.
И когда его подвергают экстремальным воздействиям, это сказывается на Борисе. Никто здесь и не догадывался, что держит в руках.
Я пошел в каморку Терентия.
— Мне нужен ваш эталон, Терентий Павлович. Хочу его у вас выкупить, — заявил я.
Он посмотрел на меня как на чудака, даже усмехнулся.
— Эталон? Помилуйте, он же рабочий, в деле через день. На что он вам сдался.
— Кольцо, что я искал, было переплавлено в один из грузиков эталона. Так что использовать его нельзя. Сколько вы за него хотите? — прямо спросил я.
Терентий прикинул, поскрёб подбородок, и в глазах у него зашевелился расчёт.
— Цена-то… Вещь, по правде, не уникальная, чего там, — заговорил он, думая вслух. — Так что продать могу, отчего не продать. — Он поднял палец. — Только сразу из рук не отдам. Сначала куплю новый. А то вдруг проверка, а у меня производство без эталона измерения. На это дня два уйдёт, пока мастер отольёт да привезёт. С вас сто тысяч.
— Два дня меня устроят, — кивнул я, не став даже пытаться торговаться. — Через два дня я забираю этот, когда у вас будет новый. По рукам?
— По рукам. — Он уже довольно кивал: сделка вышла выгодная, лишних денег не бывает. — Мастеру нынче же отпишу, чтоб лил новый, не мешкая. К послезавтрашнему дню поспеет.
Я придержал его, когда он уже отворачивался, и сказал так, чтобы он услышал не только слова, но и вес за ними.
— И вот что, Терентий Павлович. Это главное, потому слушайте внимательно. Пока я его не забрал, в работу его не пускайте. Совсем. Пусть лежит на полке и не идёт в дело ни на минуту.
Он хмыкнул на причуду.
— Да чего ему сделается, болванке? Лежит и лежит.
— Не болванке. — Я посмотрел ему прямо в глаза, чтобы дошло до конца. — От этого эталона зависит жизнь человека. Вещь связана с живым человеком напрямую, через неё ему передаётся всё, что с ней делают. Пустите её в дело, нагрейте, выстудите при выверке, и тому человеку снова станет плохо. А в его годы и вовсе до беды может дойти, как я уже говорил. Поэтому два дня она лежит и не работает. Это твёрдо?
Терентий поглядел на меня, на мою серьёзность, посерьёзнел и сам.
— Ну, коли так оборачивается… Понял, не тронем. Полежит ваша болванка два дня в сторонке, не убудет с неё. — Он развёл руками. — Чудной вы человек, Пётр Алексеевич, право слово. Но деньги ваши, дело хозяйское.
Я ушел.
В Лавке меня уже дожидался Борис. Ему была нужна развязка истории. Я рассказал ему всё как есть, без утайки.
— Нашлось ваше кольцо, Борис Саввич. Вернее, то, во что переплавили его. Кольцо, попав через ломбард к стороннему мастеру, пошло в переплавку, и металл из него ушёл в мерный образец, в эталон. Им на производстве пользуются изо дня в день, греют и охлаждают, оттого по вам и бьёт то жаром, то холодом. Я этот эталон выкупаю. Через два дня заберу к себе, и приступы кончатся.
Борис слушал, кивал, переваривал, потом решительно поднялся со стула.
— За сколько выкупаете? — решительно спросил он.
— За сто тысяч.
Он присвистнул, потом весь как-то съежился.
— Так я тогда… это… пойду деньги собирать? — он поднялся со стула. — Соберу, накоплено у меня кое-что, на старость берёг…
— Сядьте, Борис Саввич. Не надо денег.
— Это как же не надо? — Он нахмурился, не садясь. — Я вам не нахлебник какой, чтоб задаром на шее висеть. За работу платить положено.
— Часть мне вернётся самим эталоном и металлом. — Я говорил спокойно, не давая ему распаляться. — А остальное — моё желание помочь, и платить за это не за что. Считайте за подарок, мне так хочется.
— Не дело это, чужими подарками жить на старости лет, — упёрся он. — Совестно мне.
Мы попрепирались у прилавка, он не уступал, я тоже, и в конце концов он сдался первым: вздохнул, хмыкнул, развёл руками.
— Ну и упрямый же вы, Пётр Алексеевич, упрямее меня. — Он покачал головой и сел. — Ладно. Не стану отказываться от такого подарка, грех гордыню тешить, да и не в том я положении, чтобы дальше настаивать на том, чтобы сто тысяч отдавать. Спасибо вам. От души, по гроб жизни.
Назавтра Борис, как уже повелось, сидел в Лавке. Уже просто потому что ему было приятно внимание Семы и разговоры со мной, а не с какой-то конкретной целью. Они о чём-то негромко толковали с Семой, тот что-то рассказывал, и старик посмеивался. День уже клонился к вечеру.
И вдруг Бориса скрутило.
Лицо побагровело, налилось кровью, по лбу разом покатил пот. Он рванул ворот, будто ему перехватило горло, захрипел, задышал тяжело и часто, и стал оседать на стуле набок. Это был жар, и жар такой, какого с ним прежде не бывало: его трясло, корёжило, выгибало.
Сёма подхватил его, не дал свалиться.
Я понял в ту же секунду, всё разом. Эталон опять в работе, греется под выверкой. Терентий нарушил слово, не утерпел, пустил болванку в дело.
— Ася, займись Борисом, — бросил я, уже срываясь с места и хватая пальто. — Не отходи от него ни на шаг. Сёма, со мной, бегом!
Ася метнулась к старику, перехватила его у Сёмы. А мы с парнем выбежали из Лавки и кинулись через город на производство.
В цех мы влетели прямо с улицы, не отдышавшись. Я пробежал мимо охранника у дверей, не задерживаясь и не отвечая на оклик, и, окинув взглядом цех, нашел, на каком из станков сейчас работали с эталоном и рванулся туда.
— Прекратите! Выключайте, немедленно! — крикнул я им еще на подходе.
Мастера, занятые тонкой выверкой, на меня даже не оглянулись. Чужак, ворвавшийся с улицы, был им никто, а работа требовала рук и внимания.
Тогда я сам сунул руки прямо в настройку, между эталоном и станком, сбивая всё, что они выставляли. Точная работа полетела насмарку, и продолжать при мне они уже не могли при всём желании
Один выругался, второй замахал на меня кулаками. На шум из конторки выскочил Терентий, увидел меня и побагровел не хуже Бориса.
— Что вы?..
Я не позволил ему закончить.
— Сёма, — сказал я, не повышая голоса. — Если этот человек сейчас же не велит прекратить настройку, на счёт десять разбей ему лицо.
— Понял вас, Петр Алексеевич, — отчеканил Сема.
— Вы кем себя?.. — попытался возмутиться Терентий, но я его перебил.
— Раз.
Сёма пошёл на Терентия. На пути у него сразу встали двое охранников. Сёма, не сбавляя шага, просто раздвинул их в стороны, как раздвигают створки, и пошёл дальше.
Ближние рабочие побросали инструмент, обернулись на нас, но вступиться не торопились: лезть под Сёмину руку охотников не нашлось. В цеху стало тише, гул откатился, будто все разом прислушались.
— Два. Три, — продолжал считать я.
— Да вы что, белены объелись? — зачастил Терентий, пятясь от Сёмы и тыча в меня пальцем. — Станок с выверки слетел, понимаете вы или нет? Заказ горит, сроки на носу, мне сдавать через три дня! Один разок только и нужно было выправить, чтоб новый успели отлить, я ж не думал, что вы из-за этого…
— Четыре. Пять. Шесть.
— Послушайте же, это производство, дело, тут люди, заказы! Что мне теперь, весь цех под простой ставить из-за вашей болванки?
— Семь.
Охранники, которых Сёма отодвинул со своего пути, будто детей, держались поодаль, переглядывались, но соваться обратно не спешили.
— Я буду жаловаться в конце концов! — воскликнул Терентий.
— Восемь.
Сёма уже навис над Терентием, заслонив собой свет лампы, и тот, задрав голову, понял наконец, что считаные мгновения отделяют его лицо от кулака, и что это всё не шутка.
— Девять, — мой голос оставался ровным.
— Нет! Нет, всё, понял, понял, не надо! — заорал он рабочим, шарахнувшись назад и прикрываясь локтем. — Прекращайте! Выключайте, вынимайте его, живо, кому говорю!
Рабочие, теперь уже по слову своего управляющего, тут же прекратили настройку и вынули эталон из зажимов.
Я взял эталон себе, в руки.
— Это я изымаю. И о деньгах теперь забудьте, — заявил я.
Терентий, переведя дух и сообразив, что бить его не станут, пришёл в себя и вскинулся:
— Э, нет, постойте. С какой это стати? Это моя собственность, моё имущество. Вы обещали за неё заплатить, а не отнимать силой!
— А вы обещали её не использовать, — ответил я.
— Мало ли кто что кому обещал! Обещания вилами по воде писаны. А вот то, что вы тут устроили, с кулаками да угрозами — это воровство среди бела дня, при свидетелях, и я на вас управу найду!
Я посмотрел на него спокойно, и от этого он осёкся.
— Хотите подать в суд — подавайте, попробуйте. Только тогда я пущу в ход все связи и все средства, какие у меня есть, а есть их немало, и устрою так, что вы понесёте убытков куда больше ста тысяч. Разоритесь на одних тяжбах. А если, вернувшись к себе, я узнаю, что от того, что вы сейчас сделали, с тем человеком случилась беда, то прослежу, чтобы вас привлекли к ответственности по всей строгости, и тут уж деньгами не отделаетесь.
Терентий глядел то на меня, то на Сёму. Сглотнул. Видимо, оценил масштаб последствий. И не слишком был подкован в юридическом плане. Не скажу, что я очень хорошо понимал, но большой опыт работы с клиентами помогал составлять такие формулировки, с которыми никому не хотелось связываться.
— Ладно, ладно, — выдавил он, наконец, отступая и махнув рукой. — Забирайте, чёрт с вами. И чтоб глаза мои вас тут больше не видели, ни вас, ни вашего детину.
Я развернулся, и мы с Сёмой вышли, унося эталон. Всё-таки лицо Терентий оценил дороже, и хорошо.
В Лавку потом спешили как могли. И зашли с облегчением.
Успели. Борису было уже легче: Ася просидела с ним всё это время, не отходя, держала, отпаивала водой, и приступ отпустил, ничего непоправимого не случилось. Старик сидел выжатый, бледный, мокрый, но живой и дышал уже ровно.
Я не стал вываливать на него историю с цехом, с настройкой, с угрозами и отсчётом. Ни к чему ему было это знать, незачем.
— Вышла ошибка, Борис Саввич, — сказал я, ставя эталон на прилавок. — Недосмотр на производстве. Но теперь всё позади, окончательно. Эту вещь я забрал к себе и трогать не буду, пусть лежит в покое, никто её больше не нагреет и не выстудит. А раз она в покое, то и приступов у вас больше не будет. — Я кивнул на его руку. — И кольцо ваше останется при вас.
Борис посмотрел на свой мизинец, накрыл его ладонью по привычке, потом поднял на меня глаза, и в них стояли слёзы, которым он не давал пролиться.
— Спасибо вам, Пётр Алексеевич. — Голос у него подрагивал. — И тебе, дочка, — повернулся он к Асе. — Век не забуду вашей доброты.
Ему ещё было нехорошо, и он остался в Лавке прийти в себя. Сёма принёс ему свежего чаю. А когда отпустило совсем, мы тепло простились, и Борис ушёл домой. С кольцом на пальце и без своих приступов.
Прошло несколько дней после истории с Борисом. И этим зимним утром я собирался на торги: в тот день в частном аукционном доме Лагутина шла распродажа, и в присланном загодя перечне лотов мне ещё накануне попалась нужная вещь. Компактный генератор, по мощности несоразмерный своему виду.
Сёму я взял с собой, грузить покупки: дело предстояло не на одну вещь, и кому-то надо было таскать коробки. Ася оставалась приглядеть за залом. Денег у меня теперь было с запасом, какого прежде не водилось: месяцы бойкой торговли, оплата от барона за тварь на руднике, щедрый расчёт Гущина за дело в Белоречье, да по мелочи сверху.
Хватало на всё и ещё оставалось, так что на торги я ехал спокойно, рассчитывая неплохо затариться. Взяли извозчика и мы поехали через выстуженный город. Сёма помалкивал, глядел в окошко на заснеженные улицы, на лотки и вывески.
Аукционный дом Лагутина оказался солидным частным заведением. Зал со стульями в ряд, перед ними помост и конторка аукциониста, вдоль стен длинные столы предпросмотра самых ценных предметов, на них лоты под табличками с оценкой.
Публика собиралась чинная: перекупщики, мастеровые при деньгах, два-три господина из тех, что ходят на торги от скуки — всего человек семьдесят. До начала еще было немало времени оглядеться, и я пошёл вдоль столов, Сёма за мной.
На одном из столов стоял большой накопитель маны: гранёный короб в латунной обвязке, с парой клемм и циферблатом. Вещь на вид довольно заурядная, хотя все равно очень дорогая и высококлассная просто из-за своей огромной емкости. Я пригляделся, ничего особенного не заметил, но тут Лавка тихо обронила:
Я кивнул, лицом ничего не выдавая, и отметил про себя этот лот как обязательный к покупке.
У того же стола, по другую сторону, стояла женщина, и я не сразу её заметил, банально потому что короб накопителя ее от меня закрыл. Крошечная, хрупкая, едва доставала мне до груди, в толпе такую и не разглядишь.
Она молча, внимательно осматривала накопитель, обошла его кругом, наклонилась к клеммам, что-то прикинула, тронула обвязку пальцем. Видно было, что смотрит со знанием дела. Я отметил про себя, что вещью она заинтересовалась всерьёз.
Но друг другу мы ничего не сказали. Только коротко смерили друг друга взглядами и разошлись каждый в свою сторону.
Дальше я отошёл к своей цели, к генератору. Под стеклянным колпаком на бархате лежала небольшая латунная сфера, оплетённая патрубками и кольцами, с виду игрушка, а по табличке мощности целый зверь. Я обошёл стол, наклонился к колпаку, прикинул, как она ляжет в дело и хватит ли её на то, что я задумал. Хватало с избытком.
Вскоре к тому же колпаку подошла та же крошечная женщина. Генераторы, видно, тоже были по её части. Снова мы оказались над одним лотом, снова смерили друг друга взглядами, теперь уже с пониманием: становилось ясно, что на торгах мы сойдёмся, и не раз.
Подошло время начала, зал заполнился, аукционист поднялся к конторке, начались торги. Дело пошло бойко: лоты уходили один за другим, аукционист частил, публика лениво поднимала таблички. Дошло до накопителя.
Женщина заявила ставку первой, и я едва не вздрогнул: голос у этой крохи оказался резкий, командный, перекрыл гул зала, под стать кому-нибудь вдвое крупнее. И набавляла она напористо, жёстко, не давая другим вклиниться, и видно было, что отступать не намерена.
Я поднял табличку раз, другой, цена поползла вверх, перевалила за названные Лавкой семьдесят тысяч. Кто-то из публики, удивлённый, что за невзрачный короб дерутся двое, тоже сунулся было, но быстро отстал.
И по тому, как она набавляла, упрямо, выше всякой разумной цены для простого накопителя, я понял окончательно: она тоже разглядела второй уровень. Единственная во всём зале, кто увидел в этом коробе то же, что и я.
Я опустил руку и вышел из торга. Во-первых, мог бы навариться еще много на чем. Пока с Лавкой ходили, пометили не меньше тридцати предметов, что можно было бы продать в итоге раза в три-четыре дороже ожидаемой для продажи на аукционе цены. А денег, хотя и было достаточно, все-таки не было бесконечное количество.
Но была и еще одна причина. Эта вещь по праву принадлежала ей. Раз она одна сумела прочесть в накопителе то, что прозевали и оценщики, и весь зал, и я бы прозевал, не будь со мной Лавки, пусть ей и достанется честно. Перебивать её было бы мелочно.
Молоток упал, накопитель ушёл женщине. Она коротко, с прищуром, оглянулась на меня через плечо, и я понял, что она заметила: отступил я не от нехватки средств, а нарочно.
Еще где-то через час дошло до генератора, и тут я уже держался твёрдо: за ним я и приехал. Аукционист назвал начальную, и таблички пошли вверх. Желающих на мощную вещь нашлось больше, чем на недооцененный накопитель, но отваливались они один за другим, как только цена перевалила за серьёзную, и под конец против меня осталась она одна. Вдвоём мы погнали цену дальше.
Но в какой-то момент женщина, поймав мой взгляд через зал, опустила табличку. Отказалась сама, хотя могла бы тянуть ещё, и я видел, что могла. Опять же, явно специально.
Генератор достался мне дешевле, чем я готов был отдать. Объяснять тут было нечего: я уступил ей накопитель и сберёг её деньги, она тем же ответила на генераторе. Молчаливый расчёт двух умных людей, понимающих друг друга без слов.
Между делом я добрал и то, за чем заодно приехал: расходные материалы да недорогие артефакты на полки Лавки, обычную закупку, без разбора по штукам.
У конторки выдачи мы с женщиной сошлись уже не соперниками. Она подошла первой, окинула меня взглядом снизу вверх и заговорила без всяких церемоний, тем же резким голосом.
— А вы недурно разбираетесь. — Она кивнула в ту сторону, где раньше стоял накопитель. — Я уж думала, одна такая зрячая на всю эту распродажу.
— Грех было упускать, — сказал я. — Но вы её разглядели первой, и взяли по справедливости.
— Зоя Грозова. — Она протянула руку, и пожатие у неё оказалось крепкое, не под стать сложению. — Держу лавку «Грозовая сила» в центре. Накопители, генераторы, трансформаторы, — всё по этой части. Если что по моему делу понадобится, спрашивайте, не стесняйтесь.
Я назвал себя и сказал, где меня найти.
Сошлись мы быстро, как два честных мастера своего дела. В отличие от того же Савельева, с ней было очень приятно общаться и конкурировать. И мы оба, кажется, понимали, что увидимся ещё не раз, всё-таки торговый Грозов невелик.
Сёма вынес и погрузил все закупленное. Я поехал домой с тем, ради чего приезжал.
Добрались до Лавки и началась разгрузка. Я потратил больше шестисот тысяч, и хотя сто семнадцать из них ушло на генератор, это все еще оставалась крупнейшая из закупок с дня открытия Лавки.
Так что процесс затянулся и серьезно. Втроём с Асей разбирали привезённое: Сёма таскал ящики и расставлял что потяжелее, Ася раскладывала дешёвые артефакты по полкам, придирчиво поворачивая их лицом к залу, я прикидывал, что куда определить.
На время разгрузки я повесил на дверь табличку «Закрыто», однако в какой-то момент колокольчик над ней все-таки звякнул. Я вышел из второго зала, чтобы сказать, что пока что мы не торгуем, но остановился, увидев на пороге Николая.
Он поздоровался, оглядел разгром на прилавке.
— Не вовремя я, вижу.
— В самый раз. — Я отложил то, что держал в руках. — Что привело вас?
Он не сел, остался стоять у прилавка.
— Только сегодня вернулся из командировки и сразу заехал к отцу, в поместье. А там… — Он помолчал, подбирая слова. — Отец сам мне всё рассказал. Или нет, не совсем все. Что они крупно повздорили с Варей. Та в сердцах убежала из дома, потом вернулась за вещами и ушла насовсем. — Николай нахмурился. — А из-за чего весь сыр-бор, толком не объяснил. Темнит, отводит глаза. Сказал только, что где Варя теперь, скорее всего знаете вы, и отослал ко мне.
Я выложил всё по порядку: про зеленую Анну, ее ссору с мужем и брошенные в сердца слова про Огарева.
— Огарёв. — Николай произнёс это ровно, без удивления.
— Вы, вижу, в курсе, — кивнул я. — Ну вот Варя это услышала, заставила отца рассказать всё до конца. И ушла.
— А, ну понятно. — Он потёр переносицу. — Этого следовало ждать. Варя такого не спустит. — Помолчав, поднял на меня глаза. — Я отца не оправдываю, что бы он там ни наворотил. Дел его я в фирме насмотрелся, иной раз тошно становилось. Но и Варю одну бросать не дело. Где она сейчас?
— Не волнуйтесь, я ее не бросил. Отвёз к своей знакомой, у неё и живёт. Все в порядке, не тревожьтесь. Хотите, провожу прямо сейчас.
— Проводите. — Он уже застёгивал пальто.
Мы поехали к Ларе. И её дом встретил теплом и запахом печёного, как всегда у неё, но на этот раз не сладкого, а мясного. Лара открыла сама, в ярком платье, с лентой в волосах, узнала меня и всплеснула руками.
— Петя! Заходи, заходи, чего на пороге-то. И вы заходите, молодой человек, не май месяц на улице.
Из комнаты вышла Варя и, увидев брата, кинулась к нему. Николай обнял сестру, неловко, но крепко, и что-то отпустило в его резком лице. Лара тут же захлопотала, погнала всех к столу, на чай со свежим пирогом, расставляя чашки и тарелки с той хлопотливой радостью, с какой принимают дорогих гостей.
Я сел поодаль, с чашкой. В разговор брата с сестрой лезть было незачем, а остался я затем, чтобы после самому перекинуться с Варей словом.
Николай с Варей отошли к окну, говорили вполголоса, но мы все равно все слышали. Стороны чьей-либо Николай не принимал, ни её, ни отцовой, но было видно, что в целом сестру он готов поддержать чем только сможет.
— Понадобится своё жильё — только скажи. Устрою тебе квартиру, не пропадёшь. На отца в этом не оглядывайся, — говорил он.
Варя что-то отвечала тихо, мотала головой: жильё ей пока не надобно, у Лары хорошо. По лицу её было видно, что брату она рада, что от его приезда ей легче, как ни храбрилась она всё это время одна.
Потом Николай повернулся к хозяйке, поблагодарить.
— Я прошу прощения, что в дом к вам пришел, но с вами даже не познакомился нормально. Я — брат Варин, Николай. — Он чуть склонил голову. — Спасибо вам, что приютили её. Если в тягость, вы только скажите, я ее заберу, найду куда.
— Да что вы, какая тягость! — Лара отмахнулась, румяная от печи. — Мы с ней уже подружились, водой не разольёшь. Да и веселее мне вдвоем в такой большой квартире. Пусть живёт сколько хочет. Давайте, садитесь, пейте чай. Я, кстати — Лара.
Она подвинула Николаю кусок пирога побольше прочих, подлила ему чаю, и захлопотала вокруг него заметно живее, чем вокруг всех остальных за столом.
Николай, обычно собранный, на это чуть растерялся. Поблагодарил, неловко улыбнулся, чего я за ним прежде не видел, сказал, что пирог отменный, потом почему-то спросил рецепт и явно даже сам не понял, зачем.
Лара зарделась пуще прежнего и отрезала ему второй кусок, не спрашивая. Между ними с первой минуты проскочило что-то, и оба, кажется, сами слегка тому удивились. Мы с Варей поймали это разом и переглянулись с улыбками.
Чай допили, пирог тоже подошёл к концу. Я улучил минуту перекинуться с Варей наедине, у дверей.
— Ну как ты тут? — спросил я.
— Хорошо. — Она поглядела через плечо на Лару с братом. — Правда хорошо, Пётр. Я и не думала, что отвыкну от поместья так быстро.
— Вот и ладно. Надо будет что — знаешь, где меня найти. Помнишь, что у нас в субботу поход в театр?
— Ага. В пять, правильно?
— Да. А сейчас я пойду, у меня приемка товаров в лавке.
— Конечно, иди.
— Приглядишь тут за братом?.. — я сделал многозначительную паузу.
— Пригляжу… — хитро улыбнулась Варя в ответ.
Я оставил Николая на девушек и поспешил обратно. Все ящики с улицы Сема уже перетаскал внутрь и сейчас они с Асей занимались инвентаризацией.
Долго раздумывать, впрочем, было не нужно. Мастерскую я хотел давно, не раз о ней мечтал по вечерам: своё место для тонкой работы, с настоящим оснащением, где можно и плавить, и точить, и наносить контуры, не теснясь за прилавком или в маленьком кабинете.
— Мастерскую, — сказал я. — Давно пора.
Пара дней без Лавки. Ну, ничего, переживём. Поселимся пока в гостинице, не впервой.
Сёма поглядел на стены.
— Хозяюшка, ты как, справишься одна? — участливо спросил он.
Мы закончили инвентаризацию, как раз успели к вечеру, собрали нужное, заперли Лавку и ушли.
Два дня в гостинице на этот раз прошли спокойно, без приключений и хлопот. А через пару дней мы вернулись. Лавка снова бодрствовала, и встретила нас радостно.
Зал был на месте, прежний, но у стены, рядом с дверью ванной, появилась новая дверь. Вход в мастерскую.
Илья как раз пришёл помогать, и я позвал его с собой: пойдём вдвоём, как два артефактора, поглядим, что вышло. Толкнул дверь.
За ней открылось просторное помещение, оснащённое и для тонкой магической работы, и для грубой ручной. Я остановился на пороге, оглядывая.
Вдоль стен и посреди стояли стационарные магические приборы: большой гравёр, питающийся от отдельного аппарата, стабилизирующие установки, прочая тяжёлая снасть, какую в руках не поносишь, крупная или работающая прямо от энергии самой Лавки.
Но не только это. Тут же было всё, чтобы делать артефакты руками, по-старому: небольшая, но добротная печь с горном для плавки и литья, крепкие столярные верстаки, отдельный ювелирный стол с тонкой оснасткой, пара механических станков.
Ничего новомодного, всё привычное, основательное, как я люблю. Вдоль стены тянулись стойки и застеклённые шкафы со множеством пустых ячеек, под инструмент, которого пока не было.
Илья прошёлся по мастерской, разглядывая приборы и станки, потрогал оснастку печи, заглянул под гравёр, и присвистнул.
— Это же… Пётр Алексеевич, да тут на любое дело хватит. И горн настоящий, и гравёр такой, какой я только в книжках видел. — Он провёл ладонью по ювелирному столу. — А это под тонкую работу?
— Под неё. — Я прошёл следом.
— А это?..
В итоге оба мы остались довольны: место вышло на загляденье, хоть сейчас берись за дело. Собственно, так я и собирался поступить.
Когда Илья ушёл по своим делам, я остался в мастерской один. Я принёс и разложил на верстаке то, что копил под одно давнее, личное дело.
Помятую кошачью голову из ориалха, найденную в самый первый день, когда я ещё только переступил порог Лавки и ничего о ней не знал. Тяжёлый слиток того же ориалха, что взял у Пирогова. Остатки змея из рудника барона Дорохова. Ящерица-шпион работы Штерна. Эталон с завода Власова, разумеется, с изъятой золотой гирькой. И новенький генератор, добытый на аукционе.
Я оглядел разложенное, прикидывая, с чего начать. У меня не было ни полноценных чертежей, ни плана: делать предстояло с нуля, как почувствую руками. И пользоваться помощью Лавки я не собирался тоже.
Это должна была быть моя первая по-настоящему своя вещь как артефактора, собственное творение от первого штриха до последнего.
Я давно задумал оживить этого механического кота, которого мысленно достроил ещё тогда, в первый день, разглядывая помятую голову.
Мелькнула мысль, что с Лунной Чернильницей тонкая работа далась бы куда легче. Но Чернильницы давно не было, и горевать о ней теперь поздно: буду работать тем, что есть, и тем, что в руках. К тому же без нее было как будто бы честнее.
Я выбрал из оснастки нужное, придвинул кошачью голову ближе к свету и приступил к работе.
Несколько дней спустя выдался обычный, ничем не примечательный день. Я был в зале, разбирал расписки, Сёма подметал у порога. И тут дверь распахнулась так, что колокольчик едва не сорвался с пружины, и в Лавку влетел Вольский.
Обычно собранный, до последней пуговицы аккуратный оценщик, сейчас был взъерошенным, без шляпы, в пальто нараспашку, шарф съехал набок. И дышал он загнанно, будто бежал всю дорогу. Он ухватился за прилавок обеими руками, переводя дух.
— Пётр Алексеевич! Спасите! Не знаю, к кому и кинуться, к вам первому подумал. — Слова посыпались вперемешку, без порядка. — Дома творится несусветное. Вся уборочная утварь будто взбесилась, ожила и гоняет по квартире домашних. Швабры скачут, тряпки летают, совок, представьте, совок за кошкой гоняется! Я оценщик с многолетним стажем, всякого навидался, а тут стою посреди этого и понять причины не могу, голова кругом!
Дело явно было по моей части. Я отложил расписки.
— Сёма, поедешь со мной. Ася, останься в Лавке, приглядишь, — распорядился я.
— Поняла, — отозвалась Ася из-за стеллажа.
Сёма уже отставил метлу. Втроём с Вольским мы вышли, сели в повозку, на которой он приехал и поспешили к нему. Вольский всю дорогу не мог усидеть, ёрзал, поминутно поминал то вазы покойной матушки, то новый сервиз, и всё спрашивал, долго ли ещё ехать.
Квартира Вольского встретила нас форменным светопреставлением.
По комнатам носилась вся уборочная снасть, какая нашлась в доме. Швабры скакали на черенках, как на ходулях, тряпки летали под потолком, губки и скребки шныряли по полу, вёдра громыхали, перекатываясь с боку на бок.
Совок и правда с азартом гонялся за обезумевшей кошкой, а та металась по шкафам, опрокидывая всё на пути. Мочалка наседала на жену Вольского, а та, забившись в угол, отбивалась от неё полотенцем и кляла утварь на чём свет стоит. Восьмилетний сын, не разобрав толком, пугаться ему или веселиться, с визгом улепётывал от половой щётки, которая гналась за ним по пятам и норовила обмести.
Сёма с ходу включился. Поймал самую ретивую швабру, прижал, выхватил из воздуха пару тряпок, отбил мочалку от хозяйки, заслонил собой мальчишку. Половая щётка тут же зашла ему за спину и принялась деловито обметать сапоги; Сёма отбросил её ногой, не глядя, и она укатилась обметать ножку стола.
Я меж тем замер посреди этого бедлама и прислушался к своему чутью на ману. И ясно поймал: тянуло не отсюда, не из этих комнат. Источник был где-то наверху, прямо над квартирой Вольского.
— Алексей Кириллович! — перекричал я грохот. — Кто живёт этажом выше? Прямо над вами?
— Над нами? — Вольский, уворачиваясь от ведра, наморщил лоб. — Семейство одно, при деньгах, недавно въехали!
— Нам туда!
— Давайте!
Поднялись на верхний этаж. Соседская дверь оказалась заперта, и на стук с грохотом никто не отозвался: дома никого не было.
— Источник там, за дверью, — сказал я Вольскому.
Он, которому весь этот бедлам теперь нужно было расхлёбывать, махнул рукой, не раздумывая.
— Ломайте! Что хотите делайте! Если что, я заплачу за дверь, я перед ними сам объяснюсь. Хотя еще кому перед кем придется разбираться. Только уймите вы эту нечисть, пока она мне весь дом не разнесла!
Сёма налёг плечом, дверь хрустнула и поддалась.
Внутри было то же, что у Вольского, только еще хуже. Тут утварь никто не унимал всё это время, да и до источника рукой подать, оттого бесилась она вдвое злее.
Полквартиры было уже перебито: осколки по полу, опрокинутые вазы, сломанный стул с отлетевшей ножкой. И вся эта орда тряпок, щёток и совков деловито сгребала обломки в кучу, сметала «мусор», добивая заодно и то, что ещё уцелело.
Посреди комнаты, на самом видном месте, на резной подставке стоял артефакт, дорогой даже на вид. Судя по всему, он и был источником всех этих проблем. К счастью для дома, радиус воздействия у нее явно не мог быть большим, так что зацепило лишь квартиру Вольского этажом ниже.
И теперь артефакт почему-то закоротил и гнал свою команду без всякой меры.
Я двинулся к нему сквозь летающую снасть. Сёма шёл впереди, прикрывал, отбивал то швабру, нацелившуюся мне в голову, то ведро, катившееся под ноги, расчищал дорогу плечом.
Над самой подставкой кружила тряпка, норовя накрыть прибор и «прибрать» заодно и его; Сёма сбил её на пол. Я добрался до подставки, отвёл ручку щётки, тянувшейся смахнуть с корпуса пыль, нашёл настройку и одним резким импульсом маны перегрузил прибор и заставил его вырубиться.
Можно было, конечно, и чуть более аккуратно. Но, во-первых, я впопыхах не взял с собой инструментов, а во-вторых, меня слишком напрягала подкрадывавшаяся со спины швабра.
В квартире разом всё замерло. Утварь попадала где стояла, тряпки осели на пол, вёдра встали. Грохот стих, и в наступившей тишине стало слышно, как капает вода из опрокинутого кувшина.
Чуть позже мы сидели у Вольского за чаем, всё ещё немного ошарашенные, и понемногу отходили от пережитого.
Вокруг открывалась неожиданная картина. Пока утварь бесновалась, она ведь всё это время, в сущности, «убиралась», делала своё прямое дело, только без меры и разбора.
Вымыла и выскоблила всё, до чего дотянулась, надраила полы до блеска, а потом принялась наводить чистоту и там, где не следовало: посбивала со шкафов вазы, перебила половину посуды, пока усердно её «мыла», и всё, что переломала, тут же приняла за мусор и аккуратно вымела вон.
Квартира в итоге сияла стерильной чистотой, какой в ней отродясь не бывало. Только многих вещей в ней попросту не хватало: где стоял сервиз, где вазы, где разные мелочи с полок, там теперь блестела пустота.
Вольский медленно обвёл взглядом сверкающие чистые полки, где ещё утром стояло его добро, отхлебнул чаю и помолчал.
— Знаете, Пётр Алексеевич, — сказал он наконец задумчиво, — а ведь бывает, оказывается, слишком чисто.
Жена его только горестно вздохнула.
Было раннее утро, я только встал и даже не успел позавтракать. До открытия лавки оставалось еще полтора часа. Когда вдруг:
— Надеюсь, он ничего не натворил, — вздохнул я и пошел вниз, затягивая пояс халата.
Илья и правда выглядел странно. Напряжённый, бледный, он мялся у порога. Вполголоса попросил переговорить об одном важном деле.
Мы отошли в мастерскую. Он заговорил, понизив голос.
— Ночью ко мне домой, к дяде в смысле, тайком пробрался Олег. Через окно почти, тихо, чтоб никто не видел.
Имя я вспомнил быстро.
— Тот самый Олег? Друг твоего покойного отца, что носил тебе из части сломанные детали артефактов?
— Да, тот самый, — кивнул Илья, удивившись, что я помню.
— Помню. Что ему было нужно?
— В том и дело. — Илья сжал руки. — Пришёл сам не свой, говорит, что его подставили, что попал в беду и податься больше некуда. Просился перекантоваться у меня, пока всё не уляжется. А я… — Он замялся. — После той истории с Комаровым я зарёкся что-либо делать за вашей спиной. Но он отцу другом был, не мог его просто на улицу выставить.
— И что ты сделал?
— Я сказал ему, что позволю остаться, только если с утра я к вам приду и обо всем расскажу. Он согласился, когда я его убедил, что вы не из официальных служб и даже поможете, если его правда подставили.
Я ответил прямо, не раздумывая долго.
— Ты все правильно сделал, молодец. Сделаем так: если этот человек и впрямь не виноват, пусть приходит сюда и всё расскажет. Тогда помогу. Но прятать его вслепую я не стану. Ни сам в соучастники не пойду, ни тебя не пущу, если за этим тёмное дело или если он водит тебя за нос. Так что, если он откажется приходить, я заявлю о нем куда следует, так и передай.
Илья кивнул, заметно успокоившись от того, что решение теперь не на нём одном, и пошёл за Олегом.
Через час он привел немолодого человека в штатском, но подобранного, с военной выправкой, какую не спрячешь под гражданским платьем, невыспавшегося, с тенями под глазами и серым лицом. Я усадил его, предложил чаю, от которого он отказался, сразу перейдя к сути.
Служит он штабным офицером в части под Грозовом. На днях оттуда пропал секретный опытный образец, вещь под особым счётом, сама по себе небольшая, но стратегической важности.
Что это за вещь и какова она с виду, Олег не сказал, а я не стал допытываться: военная тайна есть военная тайна, мне она была ни к чему.
— Кражу повесили на меня, — продолжил он глухо. — Я, как назло, явился в часть той самой ночью, забрать оставленный рапорт. А когда понял, что вокруг стягивается обвинение, что на меня уже смотрят косо, не выдержал и сбежал. Чем, конечно, только всё себе испортил, укрепил подозрения. Но, боюсь, если бы меня все-таки взяли, доказать свою невиновность я бы уже не смог, потому что виновный бы нашел, как меня обвинить.
— А кто, по-вашему, взял на самом деле? — спросил я.
— Я почти уверен, что это был майор Гаврилов, мой начальник. — Олег потёр лицо ладонью. — По части давно ползут слухи, что туго у него с деньгами, что неладно что-то в семье. С год назад он переменился, замкнулся, отдалился от всех, ходит вечно загруженный, сам не свой. Но я доказать ничего не могу, оттого и в бегах.
— Отчего к Илье пошли? — спросил я.
— Мне больше не к кому, — Олег усмехнулся невесело. — Я человек военный, знакомств вне службы у меня раз-два и обчёлся. И из всех них Илья мне ближе всех, потому как с его отцом, Борей, мы были друзьями еще с того времени, когда оба в пеленках лежали. И кто станет искать беглого офицера у мальчишки?
Я слушал, потом прикинул вслух.
— Допустим. А есть у вас мысли, где образец может быть сейчас? — спросил я.
Олег оживился: над этим он, видно, и сам ломал голову.
— Есть. У Гаврилова присказка была, любил повторять, что часть — самое безопасное место на свете. Значит, рассудил я, пока он образец не продал и не придумал, кому сбыть, держит его где-то в самой части, наружу не вынося, под носом у всех.
Я снова кивнул.
— Хорошо, я вам помогу. Но действовать втихую мы не будем. Все, что рассказали мне, вы расскажете моему знакомому детективу из МОЛОТа.
Олег упёрся, подался назад.
— Это же отдать себя следствию с руками и ногами! Меня тут же и возьмут!
— Возьмут, наверное. Но Жарову можно верить, я его знаю не первый день: он разберётся честно, а не спишет всё на первого, кто под руку попался. — Я говорил твёрдо. — Иначе я за дело не возьмусь, и прятать вас тут не буду. Сами подумайте: в бегах вы всё равно пропадёте, а так есть шанс, что правду найдут.
Олег долго молчал, потом, глянув на меня, сдался и кивнул.
Жарова я привез уже через пару часов, и не одного, а вместе с нарядом оперативников МОЛОТа, которые, однако, остались ждать снаружи, у дверей. Мы же с ним вошли и я провел его в мастерскую, где все это время Олег сидел с Ильей.
В отличие от меня, Жаров с Олегом особо не церемонился и на месте устроил ему полноценный допрос. Но и ему Олег повторил всё по порядку: про образец, про ночной рапорт и бегство, про Гаврилова и слухи, про «самое безопасное место».
— И ещё догадка, — добавил он под конец. — Крыша здания столовой. Мы там когда-то вместе курили, когда у него еще нормально было все, и он любил повторять, что крыша — его место силы, его угол. Вид оттуда на лес открывался и правда красивый. Туда бы я и полез искать в первую очередь.
Жаров кивнул, записал еще одно замечание в блокнотик. Когда все закончилось, он кивнул, убрал записную книжку и сурово посмотрел на Олега.
— Задержать тебя я обязан, иначе никак, сам понимаешь, — сказал он Олегу по итогу, ровно, без нажима. — Но слово даю: версию про Гаврилова и часть мы проверим по-настоящему, не для галочки.
Уже у дверей Жаров обронил мне вполголоса, кивнув на Олега:
— Этот не врёт, я таких за версту чую.
Олег снова глянул на меня, я кивнул. Жаров вывел его и передал ожидавшему снаружи наряду. Дальше я уже не участвовал: моё дело было свести их и поручиться, а не вести следствие.
Спустя время дверь Лавки открылась, и вошли двое: Жаров и Олег, уже не арестант под конвоем, а свободный человек.
Его версия подтвердилась полностью. В части, в укромном тайнике, нашли тот самый пропавший образец, а на крыше, в условленном месте, был спрятан ключ от этого тайника, так что крыша оказалась неспроста, как Олег и думал. Олега оправдали и восстановили в должности.
Олег благодарил от души: Илью, что не отвернулся и не побоялся, и меня, что не дал замять дело и направил его по-честному, а не спрятал, как он сперва просил.
Жаров на прощание просто пожал мне руку со словами:
— Ты всё сделал правильно.
Больше ничего не сказал. Да и не нужно было.
Прошло около двух недель, и на пороге лавки уже, вроде бы, в пятый раз появился граф Ростовцев, но на этот раз не один и не с Николаем, а с немолодым мужчиной, которого я прежде не видел.
Выглядел он странно и в каком-то смысле даже футуристично: вся левая половина его тела была покрыта тонким, плотно подогнанным каркасом, латунно-кожанным, надетым поверх одежды. Каркас тихо поскрипывал на сгибах.
Сам граф был не тот, что прежде. Куда девалась командная твёрдость, с какой он когда-то бросил мне в галерее «лавочник»? Однако он не выглядел подавленным, скорее наоборот, будто бы он сбросил с плеч тяжелый груз.
Поздоровавшись, он представил своего спутника.
— Игорь Семёнович Огарёв. — Граф не отвёл глаз, говоря это. — Тот самый, кого из-за моей давней махинации хватил удар.
Он сделал то, что обещал Варе: через своих людей разыскал врачей и мастеров и оплатил лучшее лечение для Игоря, что только можно было организовать. Каркас, что держит и водит ослабевшее тело, и речевой артефакт, вернувший Огарёву внятную речь.
— Теперь я хочу поговорить с дочерью, — сказал граф, и в голосе его не слышно было прежней силы, одна тяжесть. — Но идти к ней одному мне стыдно. После всего, что было. Прошу вас, Пётр Алексеевич, пойти со мной.
Я усадил гостей, предложил чаю. Огарёв опустился на стул осторожно, давая каркасу время сменить конфигурацию. Я попросил его рассказать свою версию этой истории, чтобы быть уверенным, что граф ничего не темнит. А то зная его, можно всякого ожидать.
Речь давалась ему тяжело. Аппарат, пристёгнутый у челюсти и у виска, вытягивал её до разборчивой, но дефект убирал не до конца, и слова выходили смазанными, с проглоченными звуками, как, на самом деле, и ожидалось от человека с наполовину отнявшимся телом.
— Мы с гра’ом вели де’а, давно, — начал он, выговаривая через силу, с расстановкой. — Его махи’ация подко’ила мою торго’лю. Разо’ила вчис’ую. От уда’а по делу, по чести, по не’вам меня и хва’ил уда'. Я слёг. И долго не вста’ал.
Он перевёл дух и продолжил. Деньги граф потом вернул всем, с процентами, так что семья не обнищала, дело удержали сыновья. Но сам он так и остался прикованным, до недавнего времени.
— А по’ом он при’ёл к нам сам, — сказал Огарёв, и в смазанных словах его не было злобы. — В дом. Пред’ожил опла’ить лечение, э’и вот ш’уки на меня. Семья встре’ила его в ш’ыки, ясное дело, после всего-то иначе и нель’я. Сыно’ья гнать хо’ели. А я погля’ел ему в глаза и уви’ел: не отку’ается. Помочь хочет, по-нас’оящему, вину загла’ить. По’ому и со’ласился принять.
Я слушал и расспрашивал, не из праздного любопытства. Мне важно было понять, насколько граф искренен в раскаянии, не откупается ли он одними дорогими артефактами, и судить я хотел не по графу, а по самому Огарёву.
— И вы на него зла не держите? — спросил я. — После того, что он вам сделал?
Огарёв подумал, прежде чем ответить.
— Дер’ал. Долго. — Он качнул головой. — А тепе’ь нет. Виж’у: его само’о что-то пере’омило, по-нас’оящему. Не тот он стал чело’ек.
— И помог он один раз, артефактами, и забыл? — спросил я.
— Нет. — Огарёв качнул головой. — На’ещал. Не раз. Спра’лялся, как я, как се’мья. Сам, без посы’ьных. Отку’щик так не дела’т. А этот при’одит и сиди’т рядом.
— Встречу с Варей я устрою сам, у себя в особняке. Соберу всех, кого нужно. — Граф, когда я закончил с Игорем, заговорил уже сам. — От вас нужно одно: сходить к ней и попросить прийти. Сам я к ней идти не решаюсь. А вам она поверит. Вы были рядом во всех поворотах этой истории, увели её тогда из галереи и из поместья, она вам верит.
Я обдумал и согласился стать посредником. Условие своё Варя поставила ясно: не желала знать отца, пока он не поможет Огарёву. А отец условие выполнил, и не на словах, Огарёву и впрямь помогли, поставили на ноги, вернули речь.
Значит, по-честному, отца ей теперь стоит хотя бы выслушать. А как поступить дальше, мириться или нет, решать было только ей. Уговорились, что я съезжу к Варе сегодня же, не откладывая.
Дверь квартиры Лары мне открыла сама Варя. Между нами с ней всё это время теплело, и она встретила меня уже совсем по-свойски, обрадовалась, обняла. Лара, узнав, кто пришел, захлопотала с чаем, выставила что-то к столу и, поняв, что разговор нас с Варей ожидал не обычный, ушла на кухню, оставив нас вдвоём.
Я рассказал, с чем пришёл.
— Отец выполнил твоё условие, Варя. Нашёл Огарёва, оплатил ему поддерживающий каркас и речевой артефакт. Тот снова ходит и говорит, сам, я его видел: граф приводил его ко мне в Лавку. И отец просит тебя прийти в особняк, выслушать его.
Варя нахмурилась, отставила чашку. В ней боролись недоверие и что-то ещё, чего она сама, видно, до конца не понимала. Прощать с ходу она не собиралась.
— Выслушать, — повторила она негромко. — После всего, что он натворил. После Огарёва, после матери.
— Условие своё он исполнил, — сказал я то, что думал, не нажимая.
Варя долго молчала, глядя в чашку, водила пальцем по ободку. Потом подняла на меня глаза.
— Ладно. Приду и посмотрю, чего отец от меня хочет. Но решать буду сама.
— Сама, — согласился я.
В тот же вечер я привёз Варю от Лары к особняку Ростовцевых. Шла она неохотно, всю дорогу молчала, кутаясь в пальто, и у самых дверей помедлила, прежде чем войти в дом, который на самом деле не так давно покинула в гневе.
В доме уже собрались все, кого созвал граф. Сам он, Анна, державшаяся в стороне с поджатыми губами, Николай и Огарёв в своём каркасе. Чувствовалось, что собрались к чему-то решительному и важному. Граф встретил дочь сдержанно, без напора, просто поздоровался и представил ей Игоря.
— Зд’аствуйте, Ва’вара Дми’риевна, — выговорил Огарёв через свой аппарат, медленно, склонив голову. — Ра’д на’онец увиде’ь.
И сам, не дожидаясь расспросов, рассказал ей свою историю: как граф вёл с ним дела, как махинации подкосили его и свалили ударом, как потом граф пришёл к ним в дом сам и как он, Огарёв, разглядел в нём раскаяние.
Варя слушала того самого человека, из-за беды которого ушла из дома: живого, на ногах, говорящего, не держащего на её отца зла. И на глазах оттаивала.
Плечи её опустились, складка меж бровей разгладилась. Выслушать отца она теперь была готова куда больше, чем когда переступала порог.
Когда все расселись, граф взял слово.
— Я решил, как распорядиться, и хочу объявить при всех вас, сразу. — Он говорил тяжело, без прежней командной позы. — Дело и свою фирму передаю Николаю. Он и так в ней работает куда больше меня, потянет. Сам останусь при нём советником, помогу если что, но от управления отхожу.
Николай принял спокойно, лишь кивнул. Похоже, этот момент они уже обсудили заранее. Граф понимал, что отчасти просто перекладывает ношу на сына, что в решении есть доля его собственного эгоизма, но Николай был молод, ему по силам, а самому графу пора было заняться другим.
— Дальше. Поместье. — Граф помедлил и повернулся к сыну. — Николай, ты мой наследник, и в таком деле я обязан спросить тебя прежде всех. Я хочу отдать поместье Огарёвым. Что скажешь? Откажешь, и я не стану.
Николай подумал, посмотрел на Огарёва, на отца.
— Не против. Пусть будет так. У меня с ним все равно связаны в основном неприятные воспоминания.
Получив согласие сына, граф объявил твёрдо:
— Поместье отходит семье Огарёвых. — Он посмотрел на Игоря Семёновича прямо. — Как компенсация того, чего одними деньгами не вернёшь.
Огарёв оторопел от такого дара, замахал руками, насколько позволял каркас, забормотал, что это слишком, что он не примет.
— Что вы, гра', поми’уйте, э’о чересч’ур, не на’о…
Однако его перебили.
— Это как же понимать? — Голос Анны, заметно красневшей на протяжение последней минуты, зазвенел на весь зал. — Ты, не спросив меня, ни словом не обмолвившись, отдаёшь наше поместье каким-то купцам? А мы где будем жить?
— Куплю квартиру, — просто ответил граф. — Большую, комнат четыре-пять. На всех и на всё хватит.
— Это тебе на всё хватит! А мне нужно пространство! — снова взвилась Анна. — Нет, ты серьезно⁈ Перевозишь меня невесть куда, в какую-то квартиру, как мещанку? Распоряжаешься всем через мою голову, будто меня и нет?
— Поместье моё, Анна, — ответил граф ровно, не повышая голоса. — И так я решил.
Эта ровность задела её сильнее всякого крика. Она выпрямилась и бросила то, что прежде наверняка всегда срабатывало, как последний козырь:
— Отдашь поместье Огарёвым, и я уйду. От тебя. Совсем.
— Ну и уходи, — сказал граф так же спокойно.
Анна остолбенела. Такого она от него не ожидала. А графа будто прорвало, и он выложил ей в лицо всё, что копил и молчал.
— Я устал, Анна. Устал тянуть твои капризы и хотелки без конца, им же нет края. Устал за всё это платить, и деньгами, и своим именем, которое ты не раз уже подпортила. Устал убирать за тобой. Если та жизнь, что я теперь предлагаю, тебе не по нраву, ты вольна идти на все четыре стороны, держать не стану. А я займусь сыном. И выращу из него достойного человека, не такого, каким мы с тобой растили его до сих пор, балуя без меры. Таким, какими Лена вырастила Николая и Варю. Мне было приятно, что ты была рядом, молодая, красивая. Но в какой-то момент я понял, что вся твоя красота не стоит и минуты той любви и нежности, что Лена давала нашим детям и мне, когда я еще не начал воспринимать ее как должное. Я позвал тебя замуж, и не собираюсь тебя выгонять, это был мой выбор. Но как раньше ничего не будет. Поняла меня?
— Я отдала тебе лучшие годы! — выкрикнула она. — Привыкла к этому дому, к положению, а ты меня в квартиру, как прислугу!
— Положение и дом я тебе давал, — сказал граф. — А ты к ним только и была привязана. Не ко мне. Вот теперь и посмотрим, стоили ли чего-то твои лучшие годы.
Анна, задохнувшись от ярости и не найдя, что возразить, развернулась и выбежала вон. Чем кончится их брак, осталось висеть в воздухе нерешённым.
Когда буря стихла и в гостиной стало тихо, граф повернулся к детям и ко мне.
— Спасибо вам, Пётр Алексеевич. За всё, что вы сделали. И за то, чего не сделали.
Я улыбнулся и кивнул ему.
Потом граф повернулся к Николаю и Варе, и голос его дрогнул.
— Простите меня. Оба. За то, каким я был и что натворил за эти годы. Я всё исправлю, сколько успею.
И сказал Варе негромко, глядя на неё:
— А ты живи как знаешь. И встречайся с кем хочешь, я тебе больше не указчик.
По тому, как он при этом глянул в мою сторону, ясно было, кого он имеет в виду. Он не мог не понимать, что между нами с Варей что-то есть, и теперь давал на это своё молчаливое согласие.
И я, почувствовав, что лучшего момента может не представиться, прямо здесь, при графе, повернулся к Варе и спросил:
— Варя. Будешь моей девушкой?
Для меня это значило куда больше, чем виделось со стороны. Впервые после смерти Кати, с которой я прожил когда-то целую жизнь, я снова подпускал кого-то так близко, и слова дались мне непросто.
Варя посмотрела на меня, и лицо её просветлело.
— Да. Буду, — ответила она.
В Лавку вошёл молодой человек, представился Григорием. Держался смущённо, мял шапку в руках, но с надеждой. Про меня, сказал, что наслышан был от знакомых, и решил попытать удачу, обратившись по необычному, как он сам выразился, делу.
— Дело у нас с женой вышло чудное, Пётр Алексеевич, — начал он. — Поженились мы недавно. Денег нам на свадьбу подарили немало, так что мы продали старую квартиру и стали искать побольше, чтоб семьёй жить. Нашли хороший вариант, приехали смотреть. Глядим: посреди одной из комнат стоит здоровенный окованный сундук. Агент рукой махнул: остался, говорит, от прежнего жильца, не вывез, хотите — забирайте с квартирой даром. Мы и забрали, — Гриша вздохнул. — На радостях от того, какой был выгодный вариант, ничего не заподозрили, мало ли, сундук и сундук, вещь в хозяйстве не лишняя. Договорились, все оформили, начали въезжать. Попытались этот сундук к стене сдвинуть. А он не сдвигается! Стоит как вкопанный, крышка не поддаётся. При этом он к полу вроде как не прибит, не прикручен и не приклеен. Я и так, и сяк, рабочих звал, те ломами бились-бились, да плюнули, говорят, не иначе бесовщина. Громадина посреди комнаты, ни кровать не поставить, ни шкаф нормально не занести. Помогите, пожалуйста.
Дело было явно по моей части. Я согласился посмотреть и кликнул Асю.
— Поедешь со мной, поглядишь. Мало ли в чем там дело.
Ася кивнула, бросила тряпку, накинула пальто. Сёма остался держать Лавку. Мы поехали с Гришей.
Квартира оказалась средней руки, пока что пустоватая, при этом в гостиной явно было теснее, чем должно было быть: у стены стояла кровать, у другой стояло два шкафа, причем не вдоль, а один перед другим. Это явно была та мебель, что не удалось впихнуть в комнату с сундуком.
Пошли туда. И действительно, посреди комнаты громоздился сундук, почти нелепо большой для такого жилья, тем более для главного места в комнате. У сундука нас встретила Настя, молодая жена Григория, приветливая, с любопытными глазами.
Парень, войдя, первым делом подошел, обнял, поцеловал, представил ее нам с легко читающейся нежностью. Парой они были симпатичной, и видно было, что жили душа в душу. Таким хотелось помочь вдвойне.
К сожалению, а может и к счастью, Ася тут не пригодилась. Никаких следов колдовства она не заметила, так что просто встала в сторонке с Гришей и Настей и завела тихий разговор. А я тем временем осмотрел сундук, обошёл кругом, попробовал качнуть.
Он действительно стоял как влитой, будто весил не меньше тонны, хотя по виду столько весить не мог. Чутьё подсказывало: дело в артефакте, причем маной тянуло не от самого сундука, а будто бы изнутри него.
— Внутри что-то артефактное, — сказал я молодожёнам. — Оно и держит. Надо заглянуть, что там, только не разнося сундук. А для этого мне нужно съездить за инструментом, тут руками не управишься.
— Так он не злой, сундук-то? — осторожно спросила Настя.
— Не злой, — улыбнулся я. — Сейчас разберёмся.
Мы с Асей вернулись в Лавку, где я оставил ее заниматься своими делами, а сам зашел в мастерскую за ручной дрелью, что недавно купил у Пироговых вместе с прочим инструментом для мастерской, и поехал обратно.
Пилить весь сундук смысла не было, оковка не дала бы, да и вещь было жалко. Я приставил дрель к боковой доске, там, где дерево было чистым, без железа, и аккуратно высверлил небольшое окошко. Заглянул внутрь, посветив себе маной (недавно этот трюк освоил и теперь постоянно баловался).
Внутри было почти пусто. Лишь на дне лежала самая обыкновенная с виду чугунная гиря.
— И всё? — я был искренне удивлен. — Из-за неё столько шуму?
— А снять его как-то можно? — спросил я.
Я прикинул. Высверлить окошко побольше, а потом просверлить и саму гирю я, в принципе, мог. Добраться до её нутра и заглушить, но это возни на полдня, а то и больше.
И раз был способ снять эффект простым подъёмом, отчего не попробовать сперва его, выйдет куда быстрее. И я поехал за Сёмой.
Выслушав, что нужно сделать, он подошел к сундуку, примерился, обхватил его с двух сторон, схватившись за ушки, упёрся ногами понадёжнее и потянул, всем весом, в одиночку, без рывка.
В первый раз не сработало. Сундук сам по себе весил килограммов пятьдесят, плюс гиря в пуд. Я бы уже это ни в жизнь не поднял так просто, а ведь на все это еще и воздействовала магия тяжести.
Сема отступил, хмыкнул, примерился чуть по-другому, рванул. Снова нет, хотя я заметил, как сундук дернулся. На третий раз он снял рубаху, от чего Настя охнула и отвернулась, упершись мужу в плечо, плюнул на ладони (что, как известно, срабатывало лучше любой магнезии), вцепился так, что на предплечьях проступили вены, зарычал низким голосом…
И оторвал сундук на несколько сантиметров от пола.
Условие тут же сработало. Тяжесть разом ушла, я почувствовал, как она схлынула. Сундук сделался обычным, и Сема, только что тянувший вес в несколько раз больше реального, подбросил сундук почти к потолку, лишь в последний момент успев отскочить, чтобы этот короб не ухнул ему на ногу.
Сундук в итоге мы оставили ребятам. Он, конечно, был огромным, но, если его поставить в угол, уже не так бросался в глаза, к тому же был очень качественно сделан, а теперь еще и с интересной историей.
Гирю же с её аттракционной начинкой и плату за работу забрал я. Гриша с Настей благодарили нас с Семой наперебой, причем Настя теперь каждый раз при взгляде на парня слегка смущенно краснела.
Мы с Семой в отличном настроении добрались обратно до Лавки. Но там нас ждал неожиданный гость.
И судя по лицу Жарова, он пришел не просто так и не с хорошими вестями. Понизив голос, он рассказал, зачем пришёл.
— Знакомый у меня есть в ОБЛИКе, — сказал он. — Обмолвился мне на днях, по секрету: затеяли они там расследование, прочёсывают город. Ищут незарегистрированных колдунов и колдуний, кто практикует без лицензии. — Он посмотрел на меня в упор, сделав многозначительную паузу. — Ты человек толковый, сам сообрази, кому это знать не помешает.
Намёк я понял сразу. Проводив Жарова, я завёл разговор с Асей, отозвав её от витрины.
— До сих пор тебя прикрывало то, что официально ты не практикуешь, — сказал я. — Но если ОБЛИК взялся искать всерьёз, рано или поздно нащупает.
Ася помрачнела, обхватила себя руками. За отсутствие лицензии ей грозил не штраф, а тюрьма.
— А если подам на лицензию, всплывёт, кто я и откуда, — тихо сказала она. — Полезут в бумаги.
— Полезут. Но это всё равно лучше тюрьмы. Сделаем чисто, насколько выйдет.
Она помолчала, потом кивнула.
— Лучше уж сейчас, по своей воле, чем ждать, пока придут и возьмут. Делай, что нужно, — согласилась Ася.
Разбираться с нуля мне не пришлось. Как делается такая лицензия, я выяснил давно, ещё когда понял, в каком Ася положении и почему её нельзя просто взять и оформить.
Лицензию выдаёт ОБЛИК, и для неё нужен поручитель из колдунов не ниже пятого ранга, кто словом своим подтвердит благонадёжность. В Грозове таких было всего трое, но и это количество по сути было неправдой.
Один из них принципиально не ручался ни за кого и никогда, к нему и соваться не стоило. Вторая бралась поручиться только в обмен на годы службы на себя, то есть за кабалу, которая Асе не годилась тоже.
Оставался третий, Аркадий Силыч Вешний, колдун-растениевод. Про него говорили, что человек он насквозь прагматичный и циничный, а потому ради своей выгоды возьмётся за что угодно, в том числе и поручиться за незнакомую колдунью. На него вся надежда и была.
К нему я и поехал, не тратя времени. Один: показывать Асю раньше времени было незачем.
Владения его оказались большой тёплой оранжереей, душной от влажной зелени и сырой земли, под стеклянной крышей, с рядами диковинных растений, каких я прежде и не видывал, цветущих и плодоносящих не по сезону.
Сам хозяин расхаживал среди них как у себя дома. Немолодой, сухой, жилистый, с цепким недоверчивым взглядом. Говорил он ровно, по-деловому, без капли тепла или любезности.
Я представился владельцем лавки артефактов и изложил дело: нужно поручительство для лицензии одному знакомому колдуну. Вешний не стал ломаться и стоить комедию. Он сразу прикинул свою выгоду и назвал встречную цену.
— Услуга за услугу. Есть у меня артефакт, ускоритель роста растений, главный мой рабочий инструмент, без него вся эта красота теряет две трети пользы. Но летом, посреди ритуала, он сломался, и с тех пор лежит мертвым грузом. Починить никто не берётся. Мало высокого мастерства артефактора, нужна ещё и помощь колдуна. Причем не меня самого, так что своими руками я не выкручусь. А колдуны этого города мне помогать не станут, у нас с ними старые счёты, да и нрав мой им не по душе. — Он усмехнулся сухо, одними губами. — Но раз вам, любезный, понадобилось регистрировать колдуна, стало быть, колдун у вас под рукой уже имеется. Вот вы вдвоём мне эту штуку и почините. Выйдет, тогда и поручусь, слово даю.
Это да, и такие деловые отношения я понимал и ценил по-своему.
Я осмотрел артефакт, который он мне вынес. Покрутил, прикинул, что внутри и что с ним сталось при поломке. Работа была не из простых, но с помощью Лавки и Аси она мне точно была по силам, тем более что у меня теперь была мастерская. Так что я пообещал разобраться и забрал артефакт с собой.
Когда я вернулся, мы тут же, не откладывая, взялись за дело. Я вёл ручную и контурную часть, восстанавливал то, что испортилось внутри при поломке: выправлял погнутые контуры, заново сводил разорванные связи, чистил выгоревшие узлы.
Колдовскую долю Ася делала ритуалом. Расчертила на полу мастерской концентрические круги, расставила по ним свечи, разложила между ними сухие травы и нацарапанные на пластинах символы.
Свечи занялись низким сизым пламенем, потянуло горьким дымом. Ася встала в центр, на ее ладонях и над головой тоже вспыхнуло пламя, и я увидел, как дымок от свечей сгущается, объединяется в общий поток и, изогнувшись под потолком, устремляется в артефакт, позволяя мне работать дальше и разблокировывая некоторые места, где раньше инструменты будто наталкивались на невидимый барьер.
Через монокль я видел то, что подсказывала Лавка, но пока что у меня не было ее скорости реакции, так что помощь была действительно кстати. Так что я ловил момент и сводил контуры под Асиной силой, слой за слоем.
Работа заняла пару дней, с перерывами на сон и еду, и к исходу второго дня артефакт ожил. Ускоритель роста снова был в строю. Мы легли спать пораньше, а наутро я послал весть Вешнему, что заказ готов.
Он приехал уже через пару часов. Ася уже была наверху. Пока мы не договоримся, ей все еще не стоило показываться колдуну. Внизу остались только я да Лавка в своих стенах.
Я выложил перед Вешним на прилавок его артефакт. Живой, исправный, рост-ускоритель снова работал как новенький, ровно гудел внутри силой. Вешний оглядел его цепко, явно изучил ауру, потянулся было взять, но я придержал вещь рукой.
— Отдам, когда вы исполните свою часть, Аркадий Силыч. Поручитесь за регистрацию, как договаривались. Тогда и заберёте.
Недоверия я не выказывал, не в том было дело, просто держал порядок. Вешний хмыкнул, нисколько не обидевшись, такой подход был ему, как дельцу, понятен и близок.
— Справедливо. Услуга за услугу, не наоборот. — Он убрал руку. — Что ж, поедем в ОБЛИК хоть сейчас, чего тянуть. Где ваш колдун?
Я сходил и позвал Асю вниз. Она спустилась в зал.
И в этот момент я заметил, как Вешний переменился. Цепкий взгляд колдуна задержался на Асе, по сухому лицу его на миг скользнуло что-то неопределенное. Узнавание ли, расчёт ли, не разобрать, и он тут же убрал это вглубь, под обычную свою бесстрастность. Он что-то в ней приметил, это было ясно как день.
Я поймал и само это, и то, что он не желает ничего показывать. А потому и сам виду не подал, смолчал. Вешний ровно, по-деловому представился Асе, перекинулся с ней парой ничего не значащих слов, будто ничего и не было. Ни он, ни я не сказали об этом ни слова, не задали вопроса. Так оно и повисло между нами.
Перед их отъездом мы втроём сговорились, что Ася будет говорить в ОБЛИКе, чтоб не сбиться. История вышла простая и складная, без лишних узлов.
Будто новые её документы потерялись в дороге, и на руках остались одни старые, давно просроченные; а лицензия, мол, и нужна затем, чтобы потом уже по ней восстановить все бумаги в городской управе. Для колдунов, у которых, в отличие от магов, лицензия была почти буквально как второй паспорт, это была вполне нормальная версия.
Вешний на это поручится за неё своей лицензией колдуна пятого ранга, а если кто станет упираться, надавит и авторитетом.
Весь расчёт строился на простом: ОБЛИК ведает только колдунами, их рангами, практикой и благонадёжностью, а не учётом паспортов и прописок, это не их епархия. Стало быть, при таком поручителе, как Вешний, придираться к просроченной бумажке там не станут, не их забота.
На этом Вешний с Асей уехали в ОБЛИК, откуда они вернулись уже под вечер, уставшие, но явно с триумфом.
— Прошло как надо, — подтвердил мое впечатление Вешний. — Сразу лицензию на руки там не выдают, разумеется, но дело пущено в ход, прошение принято, поручительство моё записано. Через какое-то время ваша колдунья лицензию получит, никуда не денется. А уж с нею пускай идёт в городскую управу и выправляет себе новый паспорт. Тогда и заживёт спокойно, без оглядки.
Я поблагодарил его и отдал артефакт. Вешний принял его, проверил мельком, остался доволен. На том мы и разошлись.
На следующий день, когда хлопоты с лицензией остались позади, мы по обыкновению собрались на завтрак в кафе через два квартала от Лавки. С улицы тянуло стылым, снег на сапогах таял у порога мутными лужицами, а внутри стояло тепло и тесная толкотня голосов. Хозяйка принесла наше обычное, не спрашивая: чашки горького и пироги.
Ася отодвинула чашку, не пригубив.
— Бумагу приняли, поручительство записали, прошение в ход пустили. А лицензию скоро получу на руки, ждём. Сколько правда ждать, не сказали, — она явно нервничала.
— Столько, сколько у них заведено, — сказал я. — Работу конторы ты не ускоришь, прекрати дергаться, мы сделали все что могли.
— Ага, прямо вот так сразу прекратила дергаться после того как ты сказал! — огрызнулась она.
— Ну сама мне тогда скажи, насколько по-твоему поручительство Вешнего сработало на ОБЛИКовцев?
— Ну… — протянула она. — Сработало. Колдунов в империи, конечно, не любят, но при этом тех, кто готов работать на государство, ценят и уважают заметно больше магов того же ранга, так что перед ним все прямо стелились.
Сёма кивнул, не отрываясь от тарелки.
— Значит все в порядке. К тому же я по нему сразу увидел, что надёжный, — сказал парень.
— По нему он видел, — Ася фыркнула, но уже без злости, и придвинула к себе капустный пирог. — Знаток.
— Кто ее знает? — прошептал я.
— Чего сказал? — буркнула Ася.
— Ничего.
— Вот то-то.
Я смолчал, чтобы не сглазить ей хорошее утро, и взялся за кофе.
Хозяйка между тем вернулась за стойку и принялась перетирать и без того сухие кружки. И, откинувшись на спинку с чашкой горького, я зацепился за нее взглядом и заметил, что красные руки её двигались медленно, без обычной сноровки, а лицо было потухшим.
Кстати, прежде она встречала нас от порога, как постоянных клиентов, успевала и про погоду спросить, и пошутить, пока несла пироги. Нынче поставила тарелки молча и ушла к стойке, будто ей разом стало не до гостей.
Допив кофе, я поднялся и подошёл к ней.
— Глашенька. Что у тебя стряслось? — спросил я.
Ей было уже за сорок, но мы так хорошо общались, что уже давно обращались друг к другу на ты.
Она отложила полотенце, помолчала, словно решая, стоит ли изливать свое горе.
— Да птичка моя, Петя. Канарейка. — Голос у неё сел. — Я её третий год держу. Бывало, с рассвета до вечера пела и по клетке металась, на пальце сидела. А теперь забилась в угол комочком, перья нахохлила, головы не поднимает. Не поёт, не летает. Корм и тот клюёт нехотя. Уж я её к лекарю снесла на другой конец города. Он её осмотрел со всех сторон, и крылья щупал, и в горлышко глядел. Здоровая, говорит, всё при ней. А отчего сидит сиднем, того и сам в толк не возьмёт. Вот и я не возьму. Сердце изболелось на неё глядеть.
— Раз по лекарской части у неё чисто, дай, может, я зайду с другой стороны. По нашей. — Я говорил негромко, чтобы за соседними столами не было слышно. — Без платы, по-соседски. Мы у вас не первый месяц кормимся, сочтёмся потом как-нибудь.
Она глянула недоверчиво, потом потеплела.
— Да неужто ты и по птичьей хвори разумеешь? — поинтересовалась она.
— По всякой случается. Давай поднимемся к ней, погляжу, что за беда.
— Так пойдём, чего уж тянуть. — Она кликнула девчонку, что мыла посуду в углу, велела приглядеть за залом, развязала фартук и кинула его на стойку.
Я обернулся к своим.
— Открывайте Лавку, держите торговлю. Я задержусь, — предупредил я.
— Понял, Пётр Алексеевич. — Сёма поднялся во весь рост, пригнул голову под притолокой. — Ась, я тебя внутри буду ждать.
— Ага, — кивнула Ася, чуть быстрее начав двигать челюстями.
Следом за хозяйкой я двинулся к узкой лесенке за стойкой, что вела на второй этаж.
Квартирка наверху была в одну комнату с закутком под кухню, тёплая от плиты, что грела снизу через пол, обжитая до последнего угла. На окне в горшках стояла герань, по стенам в рамках висели выцветшие светописи.
Пахло чем-то печёным и сухими травами от занавесок. Клетка с птицей висела на крючке в простенке между окном и шкафом. Канарейка сидела на нижней жёрдочке, втянув голову в плечи, и не повела ею, когда мы вошли, только медленно моргнула, будто ей и на гостей сил было жаль.
Я подошёл вплотную, всмотрелся в птицу своим чутьём, сверху донизу, от хохолка до лапок. Ровно и пусто. Ни чужого следа на ней, ни порчи. Прошёлся ещё раз, медленнее, придирчивее, выискивая хоть тончайший зацеп. То же самое. Птица была чиста.
— По моей части она тоже здоровая, Глаш, — вынес я вердикт.
— Так где ж она тогда, хворь-то? — Хозяйка прижала руки к груди.
Ответил я не сразу. Птица чиста, стало быть, причина не в птице. А вянут обе разом, и канарейка, и хозяйка. Когда двое под одной крышей теряют силы в одну и ту же пору, разумнее искать одну общую беду на двоих, чем верить, что птица заболела сама по себе, а женщина просто загоревала ей вслед.
— А сама ты как? Как себя чувствуешь в последнее время?
— Я-то? — Она удивилась, что спрашивают про неё. — Да ничего особенного со мной. Устаю только быстро, к вечеру ног под собой не чую, валюсь как подкошенная, а прежде до ночи на ногах выстаивала. Так это я за неё, за глупую, извелась. Сердце не на месте, оттого и сил нет.
— А может, — я смотрел на клетку. — Может, у вас с ней одна беда на двоих, общая. Наверное пока не скажу, просто думаю вслух. Но чтобы вы обе разом сникли, это неспроста.
Она опустилась на табурет и поглядела на канарейку уже по-другому, с испугом.
— Скажи, Глаш, не появилось ли у тебя чего нового? В доме, в жизни. Незадолго до того, как птица начала сдавать. Вещь какая, человек?
Хозяйка порозовела, поправила платок на плечах.
— Да что у меня нового заведётся, в мои-то лета… — Она махнула рукой, смутясь. — Разве вот человек один объявился. Познакомились по осени, недавно совсем. Хороший, степенный. Работящий, своё дело держит, мастерскую сапожную. Заходит ко мне вечерами, посидим, чаю попьём, поговорим о том о сём… ну и… всякое прочее, — она слегка покраснела. — Без серьёзного пока что, но все-таки взрослые люди. А ты к чему про это?
— А что, если я с вашим знакомым повидаюсь? — Я сказал это легко, чтобы её не встревожить. — По-соседски, без всякой задней мысли. Гляну заодно, нет ли при нём какой вещи, что вам с птицей во вред идёт. Бывает ведь, человек хорош, а носит при себе что-нибудь недоброе, и сам про это не знает.
Она прыснула, и от смеха ей будто отлегло.
— Да отчего же не познакомить, познакомлю с превеликой радостью. Он завтра как раз придет. Сперва мы в кафе ужинаем с ним, часов в семь, а после ко мне поднимемся. Вот к тому часу и загляни, я вас и сведу.
Пообещав не опаздывать, я простился с хозяйкой, спустился вниз и пошёл в Лавку.
Назавтра я пришёл в кафе к назначенному времени. Сел в дальний угол, подальше от стойки, чтобы до поры не маячить на виду. За окном валил мокрый снег и тут же оплывал по стеклу, на улице уже было темно, день в декабре короток. Глаша кивнула мне от стойки, я кивнул в ответ. Взял горький и стал ждать.
Долго ждать не пришлось. Дверь стукнула, впустив с улицы клуб холода, и вошёл мужчина, на которого Глаша мне многозначительно показала глазами. С виду самый обыкновенный, чуть постарше хозяйки, с проседью в волосах, спокойный и неторопливый.
Снял шапку, обмёл снег с плеч. Глафира встретила его у стойки, и лицо у неё засветилось, помолодело враз. Они о чём-то заговорили вполголоса, она засмеялась.
Он снял теплые варежки и я заметил на безымянном пальце у него сидело кольцо, тёмного дерева, с тонким резным узором, что вился по всему ободку, необычным, каким-то геометрическим, тут чувствовалась рука неплохого мастера. От кольца ощутимо тянуло магией. Я ловил это своим чутьём, ровный негромкий фон.
Но само по себе это ничего не значило. Мало ли кто что носит на руке. Оберег на удачу в ремесле, памятная вещица, просто сувенир.
Но в эту самую минуту Лавка тихо подала голос.
Запретный артефакт. Однако это не всегда значило злой. Вещь могла быть безобидной по свойствам, в отличие от запрещенных предметов. Всё-таки это два разных вида артефактов. Запрещенный всегда нес в себе нехорошие свойства.
Вне закона запретный ставило не действие, а способ, которым его делали, дурной и негуманный, и каков он в этом кольце, я для себя уточнять не стал и смотреть со стороны и ждать, чем кончится, тоже не собирался.
Чашку я отставил и поднялся из-за стола. Сапожник всё стоял у стойки, говорил с Глашей вполголоса, и кольцо на его пальце было теперь хорошо видно при свете из окна. Я подошёл и встал так, чтобы он меня увидел, немного загораживая от него Глашу.
— Кто вы и что вам нужно от Глафиры Львовны? — прямо спросил я.
Он поднял на меня глаза, не понимая, чего от него хотят.
— Я… мы с ней знакомы. — Он оглянулся на хозяйку, ища поддержки. — А вы кто будете, простите?
— Пётр! — Глафира заторопилась из-за стойки, на ходу вытирая руки о фартук. — Да что ты, голубчик, что случилось-то? Это же он, я тебе про него только вчера и сказывала! Станислав Семёнович. А это Пётр Алексеевич, добрый наш гость… ой, да что ж это деется, я вас сама свести хотела по-людски, а вы уж сами как-то…
— Станислав Семёнович. — Я смотрел ему на руку. — У вас на пальце кольцо. Это запретный артефакт. Откуда оно у вас и почему вы его носите?
Сапожник побелел разом, до самых губ. Тут же рванул кольцо с пальца, будто оно жгло, отбросил его на пол, подальше от себя, и отдёрнул руку, а потом торопливо сложил пальцами охранный знак.
— Чур меня. Чур, чур. — Голос у него сорвался. — Запретный? Господи помилуй, да я не знал, не ведал такого за ним! Если вы таким занимаетесь и определили его, заберите его, заберите от греха, я к нему и пальцем больше не притронусь! Чем хотите клянусь, не знал!
Испуг был тот самый, обывательский, перед которым «запретное» значит беду и кару. Технически даже артефакт, в который мастер вложил лишь каплю собственной крови, считался уже запретным. Такое широкое толкование было специально введено для того, чтобы невозможно было найти ни одной лазейки в законе, чтобы оправдать производство или использование запретных предметов.
Но в людской молве «запретное» означало непременную жуть да беду, так что реакция Станислава была на первый взгляд вполне нормальной. По крайней мере на искренность она походила больше, чем на игру. Так что сразу бежать за стражей я не стал.
— Я не из службы и звать пока никого не стану, успокойтесь. Но вы мне расскажете, откуда у вас это кольцо. С самого начала и по порядку, — сказал я.
Глафира переводила взгляд с него на меня и обратно, не зная, на чьей быть стороне. Но когда увидела, что Станислав Семёнович напуган не меньше, а то и больше её самой, она перестала метаться, обошла стойку и опустилась на ближний стул. Сели и мы с сапожником, друг против друга.
— Кольцо мне тётка моя подарила, на день рождения, месяц назад. — Он говорил быстро, словно спешил оправдаться. — Сказала, вещь полезная, силой человека наполняет, чтоб и в работе спорилось, и чтоб духом не падал. Я и стал носить. И ведь действительно почуял, что легче мне, бодрее, руки к вечеру не так гудят, и на душе ровнее. Думал, добрая вещь, тёткин подарок. А откуда мне знать было, что оно… что с ним такое неладное.
Кольцо я поднял и теперь вертел в пальцах, всматриваясь в него и оценивая его свойства. Структура читалась ясно и просто.
Кольцо и впрямь наполняло того, кто его носит, жизненной силой, тут сапожник не соврал. Только силу эту оно не творило из ничего: оно тянуло её отовсюду вокруг, понемногу, с каждого, кто оказывался поблизости. Правда, брало скупо, по капле, было не из тех вещей, что высасывают живого досуха и валят с ног.
А дальше всё складывалось само. Станислав Семёнович за верстаком целый день, и через мастерскую его идут люди, клиенты приходят и уходят, и с каждого кольцо снимает самую малость, по чуть-чуть, так что никто и не замечает.
А с Глафирой они встречаются раз в несколько дней и на весь вечер, а то и на всю ночь, и с неё та же по каплям набегает на целые ведра истощения, пока не оборачивается упадком сил и унынием. Канарейка попадала под кольцо примерно в тех же масштабах, но с маленькой птицы накопилось достаточно, чтобы превратиться из недомогания в полноценную хворь.
— Вот она, твоя беда, Глаш. Все подтвердилось. И птицы твоей тоже. — Кольцо я положил на стол перед собой. — Эта вещь наполняет того, кто её носит, а силу для того берёт с тех, кто рядом. Станислав Семёнович день ото дня бодрел, а вы при нём вяли, и канарейка с вами заодно.
Глафира охнула, прижала ладонь ко рту. Взгляд её метнулся к Станиславу Семёновичу, и в нём стоял уже другой вопрос, недобрый.
— Глаша, да я не знал! — Он подался к ней через стол, чуть не опрокинув чашку. — Клянусь, не знал и не думал! Решил, само оно так устроено, мне на пользу, и в мыслях не держал, что тебе через него худо. Я ж в этих делах ни уха ни рыла, я сапожник, моё дело колодка да дратва. Да разве я тебе во вред хоть на ноготь…
— Я вас и не виню, Станислав Семёнович, — сказал я. — Похоже, вы и правда ничего не знали. Но оставить так это дело нельзя. Кольцо откуда-то взялось, и кто-то его выточил и оживил. Стало быть, надо к вашей тётке, узнать, где она его взяла. На родню вашу бежать с заявлением я не спешу, для начала просто поговорим с ней.
— Я с вами пойду, — сказал он, не раздумывая. — Тётя моя, Ольга Петровна, женщина простая, швея бывшая, на пенсии, с внуком сидит. Никакая она не колдунья и не магичка. Она и не поняла небось, что мне дарила, ей доброго хотелось.
— Тем нужнее с ней повидаться. Завтра сможете?
— Завтра смогу. С утра в мастерской побуду, а к полудню весь ваш.
— Тогда к полудню зайдите в мою Лавку. Оттуда вместе и двинемся.
Завтра Станислав Семёнович пришёл в Лавку ровно к полудню, и мы, прихватив Асю, отправились к его тётке втроём. Жила Ольга Петровна одна, в небольшой квартирке на третьем этаже, прибранной по-хозяйски до последней половицы.
Пахло у неё пирогами и чистым бельём, на подоконнике сохли вымытые горшки, в углу под чехлом стояла старая ножная швейная машина, а на спинке стула висела недовязанная детская кофтёнка.
Сама Ольга Петровна оказалась женщиной лет шестидесяти пяти, чуть полненькой, бойкой и хлопотливой, с живыми глазами и быстрыми руками.
— Славик! — всплеснула она руками, ещё толком не отворив дверь. — Заходи, заходи, родной, и со знакомыми! Ну что ж ты давно не заходил, я уж и не упомню, когда в последний раз! Проходите, проходите, гости дорогие, чего ж на пороге топтаться, раздевайтесь да к столу.
Не успели мы и пальто снять, как нас усадили за стол, придвинули блюдо с пирожками, ещё тёплыми, накрытыми полотенцем, и принялись разливать чай, не спрашивая, будем мы или нет.
На злодейку Ольга Петровна не походила ничем, и в квартире чутьё моё ничего недоброго не находило, бытовая артефактная мелочь у всех под рукой была одна и та же. Пирожки и чай я на всякий случай прощупал восприятием, пока тянулся за своим, чисто. Потом тронул Асю за локоть и шепнул ей на ухо.
— Проверь угощение. На яды.
— Уже проверила, — так же тихо отозвалась она, отложив надкушенный пирожок. — Чисто всё. Бабка как бабка.
Ольга Петровна между тем разлила чай по чашкам и подсела к нам.
— Тёть Оль, — начал Станислав Семёнович, отставив чашку и собравшись с духом. — Ты помнишь то кольцо, что мне на день рождения дарила? Деревянное такое, с резным узором. Откуда оно у тебя взялось?
— Кольечко-то? Помню, как не помнить, сама ж выбирала. — Она и не насторожилась, наоборот, обрадовалась случаю поговорить. — На рынке я его взяла, на нашем, куда всегда за овощами и за зеленью хожу. Там в углу, у самого выхода, ларёк новый открылся, незадолго до того, со всякими деревянными штучками. Колечки, серёжки, фигурки резные. Не задаром, понятно, а всё ж по карману. У тебя как раз день рождения подходил, я и приглядела тебе колечко, подумала, тебе, мастеровому человеку, в самый раз будет, по руке. Продавец сказал, поносить его надо сперва не снимая, чтоб оно в полную силу вошло да заработало. Сам приятный молодой человек, обходительный, вежливый. Только бледненький уж очень, болезненный с лица, я ещё про себя подумала, не застудился ли, бедный, или травами какими лечится от хвори. А что такое-то, Славик, не так с кольцом чего вышло?
Ниточка вела прямиком к ларёчнику. Кольцо, судя по всему, было его собственной работы, его рук, и бледность, про которую мимоходом обмолвилась Ольга Петровна, тоже ложилась в общую картину невероятно складно.
— Да всё хорошо, тёть Оль, не тревожься, — мягко проговорил Станислав Семёнович, переглянувшись со мной. — Просто узнать хотелось, где такая работа делается. Спасибо тебе, доброе колечко выбрала.
Мы допили чай, похвалили пирожки от души и стали собираться. Ольга Петровна непременно нагрузила племянника свёртком, сунула пирожков и Асе, и долго ещё махала нам рукой из дверей, пока мы спускались по лестнице.
На лестнице, у выхода, я придержал сапожника за рукав.
— Простите, Станислав Семёнович, что я на вас так насел при Глафире. Я за неё беспокоился, оттого и резко вышло.
— Да полно вам, Пётр, что вы. — Он покачал головой и улыбнулся через силу. — Я бы на вашем месте первым делом тоже меня бы заподозрил. Вы доброе дело делаете, незнакомым людям помогаете.
Я пожал ему руку и отпустил домой. Дальше дорога нам с Асей лежала на рынок.
Рынок был крытый, тесный, с длинными рядами под низким бревенчатым сводом, гудящий говором и стуком, пахнущий мокрой капустой и рогожей. Угловой ларёк, у самого выхода, мы нашли быстро, как Ольга Петровна и сказывала.
На прилавке его, на расстеленном холсте, лежали деревянные колечки, серьги, браслеты, подвески, всё тёмного дерева, в том же тонком узоре, что и кольцо Станислава Семёновича. За прилавком, ссутулившись на табурете, сидел молодой парень, действительно очень худой и бледный, с тёмными тенями под запавшими глазами. На вид ему было не больше двадцати пяти.
Я остановился у прилавка, будто приценяясь, и неспешно прошёлся взглядом по разложенному товару.
Бледность мастера я отметил про себя, но разгадывать её вслух не стал даже сам с собой, незачем. Чем оплачена такая работа и отчего сам резчик день ото дня тает, я уже понимал и без слов.
— Хороший товар. — Я поднял глаза на парня. — Сам режешь?
— Сам. — Он чуть оживился, приподнялся. — Что приглянулось? Недорого отдам.
— А приглянулось мне вот что. — Я понизил голос так, чтобы слышал он один. — Либо ты мне сейчас, не сходя с места, рассказываешь, откуда у тебя весь этот товар и зачем ты его делаешь, либо я зову стражу, а следом за ней МОЛОТ. За изготовление и торговлю запретными артефактами. Выбирай.
Парень дёрнулся, лицо у него застыло, кровь отлила и от бледного лица. Он сунулся было вбок, выскользнул из-за прилавка и хотел броситься в проход между рядами, но налетел грудью прямо на меня, которому было достаточно просто шагнуть вбок и перекрыть ему путь.
— Тихо, тихо. — Я придержал его за плечо, без всякого нажима, просто чтобы стоял. С учетом его худобы и слабости это было несложно. — Последний раз предупреждаю. Либо я сейчас кричу стражу на весь рынок, либо мы с тобой отходим в сторонку и разговариваем как люди. Вещи твои не больно мощные, людям от них большого вреда нет. Потому даю тебе шанс оправдаться. Не упусти его сдуру.
Парень обмяк под рукой, перестал рваться. Постоял, тяжело дыша, оглянулся на пустой ряд, на свой ларёк, потом молча, обречённо задёрнул полог, навесил замок и сунул ключ в карман. Мы отошли от рядов к глухой бревенчатой стене, где никто не толкался.
— Захар я. — Он смотрел в пол, теребя край рукава. — Дед у меня был колдун, слабенький совсем, на один ранг, ну на два, мелочью всякой торговал по соседям. Помер позапрошлой зимой, а мне от него наследство досталось, бумаги его да книжки. И среди них чертежи. Вот этих самых вещей. Их из дерева режут резцом, обычным, а оживляют… — Он запнулся, сглотнул. — Силой самого мастера. Кровью его да жизнью. Маг я небольшой, слабый, а вот на это меня хватает, много тут силы и не надо.
— А делаешь зачем? — спросил я.
— Учусь я. На артефактора, в Институте Веденеева, на первом курсе. — Он сглотнул опять, голос дрожал. — Родители только первый год мне и потянули оплатить, денег больше нет, дальше, говорят, сам выкручивайся, переходи на стипендию. А я не вытягиваю, силёнок не хватает, отстаю от других. До Института где только не пробовал подрабатывать, и грузчиком, и в лавке, ничего не клеилось, не моё. А вот это вот выходит, руки сами знают, как с артефактами работать. Не хочу я бросать учебу. Ну я и стал помаленьку делать эти артефакты и продавать. На второй год учёбы уже наскрёб, и на третий почти, думал ещё на два курса добрать и завязать насовсем. Мне ж самому противно таким торговать, вы не подумайте. Я ведь настоящим мастером хочу стать, понимаете? Честным. А не вот этим вот из-под полы.
Я слушал его и видел, что он не лжёт, ни в едином слове. Вещи он и впрямь делал слабее, чем мог бы при таких чертежах, нарочно глушил их в полсилы, чтоб и людям большого вреда не выходило, и чтоб не бросались никому в глаза.
Передо мной явно стоял не злодей, а загнанный в угол мальчишка, которому досталось дедово наследство не по росту.
— Слушай меня внимательно, Захар. — Говорил я ровно, не повышая голоса. — Трудности твои я понял. Поэтому сделаем с тобой так. Есть у меня в Заречье знакомый мастер, Кирилл Шепелёв, держит небольшую мастерскую, бытовая артефакторика, ремонт, мелкие заказы. Человек дельный и честный. Я тебя ему порекомендую в подмастерья, скажу за тебя слово. И при деле будешь, и заработок, и ремеслу настоящему у живого мастера поучишься, практика в любом случае тебе в учебе пригодиться. А запретным торговать ты прекращаешь, сегодня же, и навсегда. Совсем.
— А вы… — начал он, не смея поверить.
— А я буду тебя проверять, время от времени. У меня в Веденеевском тоже подмастерье учится, тоже на первом курсе, кстати. Илью знаешь?
— Федотов?
— Да.
— Кто его не знает, — фыркнул Захар. — Звезда курса. Лучший студент.
Было видно, что он завидовал, но тут уж было ничего не поделать.
— Вот я его попрошу над тобой шефство взять.
Захар аж поперхнулся.
— Я его на десять лет старше, акститесь!
— Ты уж не обижайся, но мастерство от возраста не зависит. А возьмёшься опять за старое, донесу на тебя прямиком в МОЛОТ, у меня там знакомый детектив работает. Один раз тебе шанс даю. Понял меня? — строго спросил я.
— Понял. Понял, спасибо вам. — Он вскинул на меня глаза, и в них стояли слёзы. — Завяжу, вот вам слово моё, завяжу хоть сейчас. К вашему этому Шепелеву пойду, в ноги поклонюсь, что хотите. Спасибо, что не выдали!
Товар из ларька я забрал весь, до последней резной фигурки, и кольцо Станислава Семёновича было при мне же. С Асей мы вернулись в Лавку уже в синих сумерках, когда зажигали фонари.
Тем же вечером я отправил весть Жарову. Кольцо и всё, что вышло из ларька, ушло к нему наутро без лишних слов. Марк провёл всё по-тихому, как умел.
Назавтра мне предстояло выбраться в Заречье, к Аркадию Тихоновичу, уговорить его взять нового подмастерье. А у Глаши с Станиславом теперь все должно было пойти на поправку. И у них, и у их птички.
Николай Ростовцев приехал под вечер двадцать седьмого декабря, и по тому, как он вошёл, я понял, что дело скверное. Обычно собранный и скупой на движения, теперь он был на взводе. В руке он держал сложенный вчетверо лист с тяжёлой сургучной печатью и мял его так, будто хотел и показать, и спрятать разом.
— Пётр. Простите, что без предупреждения, не до приличий мне сейчас. — Он положил письмо на стол передо мной и придавил ладонью. — Прочтите. Я весь день с этим хожу и не знаю, что делать. Может совет дадите какой, не знаю даже.
Письмо было от дома Морозовых. Официальное, на плотной кремовой бумаге, с оттиснутым в углу гербом и округлыми вензелями.
Дом Морозовых извещал, что ожидает вердикта Ростовцевых по предложению о назначении Виктора Петровича Морозова младшим партнёром компании «Перевозки Чёрного Льва», и просил с ответом не затягивать.
— Я был уверен, что Виктор после всех судов про вас, Ростовцевых, забыл, — сказал я, нахмурившись.
— Мы все так думали. — Николай не сел, заходил вдоль полок, не находя себе места. — Никаких документов мы не готовили, ни о чём таком и речи не вели, с акционерами после его обвинений вообще ничего не обсуждали. А теперь вот это. И самое скверное, давит уже не он один. Давит весь дом Морозовых, всем своим весом.
Род у Морозовых был графский, как и у Ростовцевых, но на том всё родство между ними и кончалось. Денег и связей у Морозовых было столько, сколько Ростовцевым и не снилось. Захоти такой дом дожать и так шатающийся после всего произошедшего в последние полгода род, ему и шантаж был бы без надобности.
— Вы во всей этой истории были изнутри, Петр, видели и знаете Виктора ближе, чем я. К тому же человек вы крайне незаурядный, я уже давно это понял. Вот и подумал, что, может быть, появятся у вас какие идеи, что мне в голову не пришли.
— Что же, — вздохнул я. — Давайте подумаем.
Я махнул рукой и мы поднялись на второй этаж и сели в кабинете. Николай, помолчал, собираясь, и разложил передо мной, как оно всё устроено.
— Виктор у нас в «Чёрном Льве» акционер мелкий, пакет у него тоже крошечный. — Он говорил ровно, по-деловому. — Но и такого пакета по уставу нашей фирмы довольно, чтобы метить в совладельцы. Ни устава, ни закона он не нарушает, всё чисто. А дом Морозовых подкрепил его предложение своим, приложил бумагу о сотрудничестве и посулил «Чёрному Льву» спонсирование, такие деньги, каких мы отродясь не видели. Откажем, и выйдет, будто мы от выгоднейшего партнёрства нос воротим из одной спеси.
— Ну, как бы, это ведь ваше дело, нет? — повёл бровью я.
— Вы ведь понимаете, что дело не только в предложении. — Он потёр лицо ладонью. — Я никак не поручусь, что в ответ Морозовы не пустят в ход всё то, что Виктор за годы насобирал на отца. Смерть матери. Хищение у инвесторов. И хуже того, хищение у империи.
— Понимаю, — кивнул я. — И разве у вас нет вариантов?
— Выход у меня есть, один, на самый крайний случай. — Голос у него сел, он смотрел на стол. — Сказать им в лицо, что отец давно отошёл от дел, я теперь глава фирмы, я ничего не знал. Тогда весь спрос будет с отца, а с меня и с фирмы взятки гладки. Только это уже не штрафы и не позор. Это тюрьма, и надолго. Выходит, я своими руками отца за решётку отправлю.
— Возможно, это и будет его способ искупить свою вину за все, — протянул я без всякого злорадства, просто подводя итог тянувшейся линии ошибок графа Ростовцева.
— Я думал об этом, признаюсь. Но он только-только жизнь начал заново: перед Варей повинился, с Анной этой разобрался, характер свой… — он запнулся, — поумерил. На это я пойду в самую последнюю очередь, когда уж совсем к стене припрут. Либо он в тюрьму, либо мы всем домом ко дну. Третьего пока не вижу.
— А Чернов? — спросил я. — Барон. Он же у вас в деле сидел не один год, воровал, мы с вашим отцом его за руку поймали и прижали. Может, через него?
— Чернов вёл перевозки да персонал. — Николай качнул головой. — К казённому подряду его и близко не подпустили бы, не по чину. На него не спихнуть ни рубля.
Еще минут пять мы накидывали друг другу варианты, но сами же их отметали. Тупик, со всех сторон тупик.
Неожиданно я зацепился за эту тихую мысль, оброненную будто невзначай, и она вдруг развернулась во мне целиком, от начала до конца.
— А ведь хищение у инвесторов и хищение у государства это две совершенно разные истории, — проговорил я.
Я приглядывал за тяжбами Виктора, без удовольствия наблюдая, как его адвокаты разваливают одно обвинение за другим. Обвинений против него оставалось много, и самое тяжёлое, про казённые деньги, никуда не девалось. Так что судиться ему предстояло долго, но тихо это дело, как с Савельевым, явно не смогло бы кончиться. Но пока в памяти людей был свеж этот скандал, на этом можно было сыграть.
— Что вы имеете в виду? — поднял взгляд Николай.
— Мы опередим их. Заявим сами, первыми, пока они только собираются. — Мысль шла легко, я едва поспевал её выговаривать. — Подадим вашего отца ровно таким, какой он на самом деле есть, просто опустив часть правды. Согрешил, да: жену вовремя не уберёг, инвесторов обобрал. Но раскаялся, и не на словах: он ведь разыскал Огарёва, поставил калеку на ноги. К тому же вернул людям деньги до копейки, а сейчас передал дело вам. Вот вам покаяние, живое, в делах. А про господряд, про казну, мы будем молчать. И если после этого Морозовы сами вытащат казну на свет, чтобы вас дожать, то при уже подмоченной репутации Виктора это ударит не по вашему отцу, а по самому Виктору. Подумайте, как это выглядит со стороны. Человек, которого только что прилюдно уличили в подлогах, шантаже, кражах и прочем вдруг обвиняет ещё одного, и как раз того, чью фирму ему до зарезу хочется прибрать. Кто ему поверит?
Николай долго молчал, не поднимая глаз, перекатывая в голове сказанное.
— А ведь это может сработать. — Он медленно поднялся. — Но тут надо с умом повернуть, найти верного человека, не абы какого писаку. Спасибо вам, Пётр Алексеевич. Знал ведь, что не зря к вам через весь город ехал.
Мы простились у дверей, и он уехал в ночь, в метель.
Когда дверь за ним затворилась и стук колёс растаял, Лавка тихо спросила:
— Честным я это не считаю, тут ты совершенно права. Скрывать правду нехорошо, как ни поверни.
— Пострадавшим вернули всё, до последней копейки, да ещё и с процентами сверху, никто из инвесторов в накладе не остался. А за казённое, которое, кстати, тоже вернул, граф расплачивается теперь иначе, не деньгами. Тем, что заново, с нуля строит жизнь, потеряв почти всё, что имел, и понимая теперь, до самого дна, что он натворил и чего уже не вернёшь.
— Не то же. И соразмерным я это, по совести, не назову, ты опять права. — Я посмотрел в тёмное, залепленное снегом окно. — Но Николай прав в другом, и это другое для меня перевешивает. После того как человек проделал внутри себя такую работу, по-настоящему, сажать его уже не хочется. Осознание вины, искупление, попытка исправить хоть что-то из того, что можно, и тюрьма — это разные вещи. Первому я рад от души. Ко второму отношусь максимально ровно, без торжества, но и без охоты.
Больше мы в тот вечер об этом не говорили. Я погасил лампу и поднялся к себе.
Через два дня, под самый канун Нового года, когда город уже пах хвоей и морожеными яблоками, я развернул за прилавком утреннюю газету и на целом развороте увидел свой собственный совет, развитый Николаем куда дальше и куда смелее, чем я ему предлагал.
В статье говорилось напрямую: сперва в совладельцы «Чёрного Льва» рвался сам Виктор Морозов, а теперь, не добившись своего, того же в открытую требует уже весь дом Морозовых.
Расследование очевидно вёл нанятый Николаем журналист, но подано всё было грамотно, без откровенного пиара или перетягивания одеяла, расписыванием вполне реальных фактов, «всего лишь» чуть подстроенных под нужную идею.
Тут было и интервью графа Ростовцева, и Николая, и даже барона Чернова. Чернов, надо полагать, играл против Виктора по графскому наставлению, через силу, но тут он был сам виноват.
Отдельной вставкой шло интервью Анны. Журналист, как пить дать, опросил её, не объяснив толком, к чему всё это затеяно, и она искренне пожаловалась ему на жизнь: живёт теперь хуже некуда, ничего у неё не осталось от прежнего, скучает по большому дому и по балам.
А журналист аккуратно повернул её жалобы по-своему: вот, мол, до чего довёл себя и жену этот человек, всё распродал, лишь бы искупить давнюю вину. Хорошо выкрутили, подумал я, не сумев сдержать улыбки.
Тут же лежала вся история: и про покойную Елену, первую жену графа, которую он когда-то не сумел и не захотел вовремя уберечь, и про Огарёва. Огарёв тоже давал интервью, и рассказывал, как граф сам явился к нему, повинился в глаза и поднял калеку на ноги.
А ещё хитрее было сделано вот что: ни один из этих случаев искупления в статье не имел при себе даты, ни числа, ни года. И у читателя само собой складывалось, будто граф кается уже давно и помногу, не первый год.
А под самый конец вся статья оборачивалась прямым уколом Морозовым. Журналист с негодованием возвращался к начальной теме статьи про желание Морозовых протиснуться в управление «Черного Льва». Заявлял, что подобное желание с высокой долей вероятности было вызвано падением доходов после начала всех тяжб против Виктора Морозова, из-за чего роду потребовался еще один источник дохода.
И в самом конце выворачивал, что такие как Виктор могут что угодно придумать, чтобы добиться желаемого, даже (О УЖАС!), заявить, что граф воровал еще и у самой империи. Но это было бы верхом наглости и бесчестия с их стороны.
Просто гениальный твист.
Чуть позже от нескольких клиентов я выяснил, что те же самые статьи, слово в слово, вышли в то утро и в других газетах, во всех, до каких Николай сумел дотянуться. Не поскупился, раструбил на весь город разом.
А вечером того же дня, едва стемнело, к Лавке подкатила крытая повозка на мягком ходу. Человек в тёплой ливрее, до приторности вежливый, вошел в лавку, снял шапку и передал, что меня покорнейше просят пожаловать в загородное поместье Морозовых, и что повозка целиком в моём распоряжении.
Лавка тут же начала меня отговаривать.
Я покачал головой, отвернувшись от посланника, чтобы он не видел, что я говорю:
— Будь Морозовы из тех господ, что решают дела ножом в тёмном переулке, я бы давно об этом знал. Записную книжку Виктора я прочел до последней строчки, и за все месяцы тяжб против него не всплыло ни единого такого случая. Не их это был почерк, не их манера. Они давили деньгами и законом, а не сталью.
— Я поеду, — сказал я тихо и снял с крючка пальто.
Дорога заняла около часа по укатанному снегу. Поместье оказалось действительно большим. За высокой чугунной оградой тянулась аллея под фонарями, а в глубине стояла тёмная громада дома в три этажа, с колоннами у входа и освещёнными окнами по всему фасаду.
Меня провели через просторный двор и впустили в зал. Я был уверен, что звал меня Виктор, и его и ждал. Но навстречу из глубины зала вышел не он.
Это был его отец. Граф Пётр Викторович Морозов, мужчина под пятьдесят, до того похожий на сына, что я узнал бы его и без всякого представления, по одному лицу: те же правильные черты, те же высокие скулы, только всё крупнее и тяжелее, налитое возрастом и властью.
Светлые волосы, ещё не тронутые сединой, аккуратные усы и короткая борода. И осанка человека, который за всю свою жизнь ни разу не усомнился, что перед ним полагается вставать.
Он отпустил слугу одним коротким движением кисти и заговорил лишь тогда, когда тяжёлая дверь за тем затворилась и мы остались в зале вдвоём.
— Граф Пётр Морозов. — Он не подал руки, просто назвался. — Вас сегодня звал к себе мой сын. Я об этом узнал и рассудил, что прежде, чем вы увидитесь с ним, нам с вами стоит поговорить самим. С глазу на глаз.
— Хорошо, но я скажу прямо, без обиняков. — Я выдержал его взгляд. — Разбираться вам нужно вовсе не со мной. А с вашим сыном. А если вы все эти годы про его дела знали и его покрывали, то и сами с ним заодно.
Он приподнял бровь, и в углах его губ дрогнуло что-то, на гнев решительно непохожее. Скорее любопытство.
— А вы не боитесь, Пётр Алексеевич, — произнёс он негромко, — что эдакие слова в моём доме сочтут прямым оскорблением дворянина? И поступят соответственно?
— Не боюсь, граф. Во-первых, мы здесь одни, без свидетелей. А во-вторых, я знаю, что попытками строить из себя оскорбленное достоинство и вызовами к барьеру, ни вы, ни ваш сын себя не утруждаете, не тот у вас размах. Вы, наоборот, прямоту цените выше расшаркивания. Оттого я и говорю прямо. К тому же, думаю, я бы разочаровал вас, если бы начал лебезить и заискивать.
Граф усмехнулся, коротко, одними губами, и без всякой злости.
— Уникальный вы персонаж, Пётр Алексеевич.
— Так зачем вы меня позвали, граф? — спросил я.
— Во-первых, — он не спешил с ответом, разглядывая меня без стеснения, — мне хотелось взглянуть, что вы за человек. Который меньше чем за год наворотил столько в моей семье и делах.
— Обычный лавочник, — пожал я плечами.
— Может быть, но лавка у вас далеко не обычная.
Я поднял бровь.
— Так вы знаете?
— О том, что Виктор как одержимый ищет тайник Апостофина? Конечно.
— Тогда может быть вы мне скажете, для чего?
Он помолчал.
— Не скажу. Но покажу. Пойдёмте.
Мы пошли длинными коридорами, всё дальше от парадных, ярко освещённых комнат, в тихую и сумрачную половину дома. У одной ничем не приметной двери граф приостановился, прислушался и приоткрыл её осторожно, едва-едва.
— Ступайте тихо, — прошептал он. — Она спит. Не разбудите.
В комнате горел приглушённый, прикрытый абажуром свет. Тяжёлые шторы были задёрнуты наглухо, ни щёлки, и в воздухе стоял тот особенный, сладковатый дух, какой держится только там, где болеют долго и без надежды.
На широкой кровати, утонув в подушках, лежала девочка лет двенадцати. Худая до прозрачности, с заострившимся, не по-детски усталым лицом и тёмными прядями, разметавшимися по белой наволочке. Она спала, но сон её не был покоем: дыхание шло трудно, с тонким присвистом на каждом вдохе, будто воздух доставался ей с боем.
Я смотрел на неё от порога и понимал теперь, задним числом, отчего, когда я давным-давно читал в толстом справочнике про знатные дома Грозова, про эту младшую дочь графа там не было сказано почти ничего, лишь две сухие строчки.
Граф постоял на пороге ещё мгновение, глядя на дочь, потом так же бесшумно притворил дверь и молча повёл меня обратно, к свету и теплу. В гостиной граф опустился в кресло у огня, указал мне на второе, напротив, и какое-то время молчал, собираясь то ли с мыслями, то ли со словами.
— У неё была ангина, — сказал он наконец, не глядя на меня, смотря в огонь. — Самая обыкновенная детская ангина. Полежала, поднялась. А потом всё пошло не так. Врачи, сколько мы их ни звали, говорят одно: порок сердца. Слабое, говорят, сердце, с тех самых пор и навсегда. Поддерживать можно. Вылечить нельзя. Мы возили её ко всем, кого только знали. И к простым лекарям, и к лучшим магцелителям столицы. Целительная магия и артефакты её держат, гасят приступы, когда совсем подопрёт, отводят беду. Но магия её не лечит, только поддерживает на плаву. Лет десять ей дают, не больше. Пятнадцать, если беречь как зеницу ока. И все эти годы пройдут вот так, как ты её сейчас видел. В постели, при задёрнутых шторах, от приступа до приступа.
— Мне жаль, граф, — сказал я, и это была чистая правда. — Искренне жаль. Это страшное горе.
Он коротко кивнул и принял мои слова просто, как принимает их тот, кто давно отплакал своё.
— Спасибо. — Граф помолчал. — А теперь про Виктора. Теперь ты, думаю, догадываешься, ради чего он все эти годы рвёт под себя всё, до чего дотянется. Есть одна легенда, старая, наполовину проверенная. Что архимаг Апостофин, один из лучших артефакторов в истории, будто бы изобрёл на склоне лет артефакт-панацею. Вещь, что исцеляет любую хворь, какую ни назови. И будто бы лежит она и поныне в его тайнике, которого с самой его смерти никто не нашёл.
— И Виктор, — медленно проговорил я, уже понимая, — все эти четыре года ищет тайник Апостофина, чтобы спасти сестру.
— Да. Чтобы вытащить оттуда панацею и поднять Лену на ноги. Всё, что он сделал, всё, что натворил, и тебе, и десяткам других, всё до последней мелочи было ради этого. Ради неё.
— Цель добрая, граф, спорить не стану. — Я не отвёл глаз. — А вот средства негодные, тут спорить тоже не о чем. Самый банальный вопрос: что скажет ваша Лена, когда выздоровеет и однажды узнает, какой ценой её спасали?
Граф долго, очень долго молчал, глядя в огонь.
— Об этом он не задумывается, — сказал он наконец. — И я, признаюсь честно, тоже долго не задумывался. Началось всё это четыре года назад, когда с Леной всё окончательно определилось и врачи развели руками. С того самого дня Виктор и начал подминать под себя всё подряд, без разбора. Я поначалу был даже рад. Сын спасает сестру, работает блестяще, с таким холодным умом, какого я мало в ком встречал. Я гордился им. А потом мало-помалу понял, что и сам уже толком не знаю, как далеко протянулись его сети и сколько народу в них запуталось. Но, подумав, останавливать его я не стал. Что там с посторонними людьми, до того мне дела нет. Они мне посторонние. А она мне дочь.
Он помолчал. Мне нечего было ответить.
— Теперь о деле, ради которого, в сущности, всё. — Голос графа стал ровнее и суше, ушло из него отцовское. — Я читал нынешние утренние газеты. И Виктор их читал. Он узнал вашу руку в этой статье, ваш почерк, и в этом я склонен ему верить. Особенно после того, как увидел, какой вы человек. Так вот, слушай внимательно, — он перешел на «ты» так резко, что меня внутренне аж дернуло. — Будешь и впредь мешать, путаться под ногами, ополчится уже не один Виктор, ополчится весь наш род, всем весом и всеми связями. Дочь свою я подниму, чего бы это ни стоило и кто бы ни встал поперёк. И кто встанет, того мы сметём. За прошлое я на тебя зла не держу. Сын мой ударил первым, ты лишь оборонялся, и в итоге ответил достаточно жестко. Теперь вы квиты. И вот тебе моё графское слово: лично Виктор тебя больше пальцем не тронет, за это отвечаю я сам. А понадобится ему что-нибудь из Лавки Апостофина, он придёт к тебе в открытую, спросит и предложит честную цену. Так теперь у нас будет заведено.
Он поднялся из кресла во весь рост.
— Но я твёрдо рассчитываю, что после нынешнего вечера, после всего, что я тебе показал и сказал, ты не станешь лезть в наши семейные дела впредь лишь оттого, что тебе не по нраву наши методы. Иначе, Пётр, последствия тебе сильно не понравятся. Я предупредил, и предупредил один раз.
— Я подумаю над вашими словами, граф, — сказал я ровно.
Он не стал ни давить, ни требовать ответа сейчас же.
— Думай, думай, время пока есть. — Граф протянул руку и позвонил в колокольчик. — А теперь ступай, тебя ведь, как-никак, звал Виктор, нехорошо томить. Тебя проводят к нему. Всего доброго, Пётр.
Меня провели через весь огромный дом, в другое его крыло, и впустили в кабинет. Виктор сидел за массивным столом над бумагами и, увидев меня, неторопливо поднялся навстречу.
— Пётр Алексеевич. — Он чуть склонил голову, безупречно учтиво. — Рад, что вы приехали. Хотя, признаться, не ждал, что отец перехватит вас первым.
— И вам здравствовать, Виктор Петрович. — Я оглядел кабинет. — Уютно тут у вас под арестом. Хорошо устроились.
— Дом располагает. — Ни тени смущения, ни даже паузы. — Отец мой, я полагаю, уже всё вам изложил. От себя добавлю коротко. Покуда вы не лезете в мои дела, я не трогаю ваши. Такой порядок меня устраивает. Но в одном пункте я с отцом расхожусь, и хочу, чтобы вы услышали это от меня лично.
Голос у него оставался ровным, почти любезным.
— Если я однажды узнаю, что тайник Апостофина находится в вашей Лавке. Или что ключ от него у вас в руках. Или хотя бы что у вас есть верные сведения, ведущие к нему, а вы откажетесь отдать мне это добром или за честную плату, то цивилизованно, как просит отец, я вопрос решать не стану. Я начну с вами настоящую войну. Без всяких правил.
— Я был сейчас у вашей сестры, Виктор Петрович. — Я смотрел ему в глаза. — Видел её. И то, что с ней приключилось, действительно ужасно. Её мне жаль, искренне, до боли. А вот вас не жаль нисколько.
Он молчал и слушал, не перебивая.
— Так что ты тоже послушай мое предупреждение, — продолжил я. — Если спасение Лены не будет грозить ни мне, ни моим близким, я готов помочь. По-настоящему помочь, потому что речь будет идти о жизни маленькой девочки. Но если ты хоть раз нарушишь слово или тронешь кого-нибудь из моих, я тоже мигом забуду про всякую цивилизованность. И тогда мы с тобой поглядим, кто из двоих останется стоять на ногах в самом конце.
Виктор смотрел на меня долго, изучающе, без вражды и без тепла.
— Договорились, Пётр Алексеевич, — наконец сказал он.
— Договорились, Виктор Петрович.
Меня отвезли обратно в город той же мягкой повозкой, в той же услужливой тишине. В Лавку я вернулся уже к полуночи, продрогший и голодный. Ася и Сёма не легли спать, дожидались меня, и по лицам видно было, что все извелись.
Я рассказал им всё, без лишних подробностей, но честно: и про девочку за задёрнутыми шторами, и про то, ради чего на самом деле Виктор четыре года кряду ломал чужие судьбы.
Сёма сидел, сцепив на столе свои огромные руки, и долго, тяжело молчал, переваривая.
— Сестрёнку, стало быть, спасает. — Он медленно покачал головой. — А я-то на него думал, что он просто гад, каких ещё поискать. А оно вон как обернулось.
— Гад он и есть, — резко, не дав себе размякнуть, сказала Ася. — Оттого, что у гада сестра больна, методы его ни на волос чище не делаются. Ты подумай, сколько народу он под себя подмял, скольким жизнь поломал ради этой панацеи. И не поморщился.
Они оба замолчали надолго, переваривая услышанное. Я ясно видел, что Виктор открылся к ним с новой, неожиданной стороны, и эта сторона не давала им покоя. Но дальше этого дело не пошло.
— Противник, — сказала наконец Ася, подбирая слово. — Ладно, врагом мы его пока перестанем считать. Но противник, каким был, таким и остался.
Сема кивнул. Я тоже.
Утром тридцатого декабря я развернул за прилавком свежую газету, ещё пахнущую типографской краской, и сразу, на первом же развороте, увидел ответ на вчерашний укол от Николая.
По каждой строчке чувствовалось, что написавший статью журналист говорит от лица дома Морозовых. По ней выходило так.
Никаких планов подмять под себя «Чёрный Лев» у Морозовых, мол, и в мыслях не бывало, грешно о таком даже думать. Дом Морозовых предлагал Ростовцевым искреннюю, дружескую поддержку, и только.
Прознав, что граф Ростовцев передал дела сыну и задумал переменить жизнь, Морозовы от чистого сердца захотели поддержать доброе начинание соседа по сословию. Да и связь у двух домов с фирмой давняя: Виктор Петрович, как-никак, акционер «Чёрного Льва», и всякий успех этой фирмы для Морозовых отчасти и их собственный успех.
Цель у них одна, как говорилось в статье, это чистое взаимное сотрудничество, и ничего сверх того. Вчерашняя же газета с её мутными подозрениями дом Морозовых искренне и глубоко опечалила.
А чтобы развеять последние сомнения в чистоте намерений, Морозовы тут же, безвозмездно, без всяких условий, вложат в «Чёрный Лев» крупную сумму. Саму сумму деликатно не называли, но по тону было понятно, что она велика, из тех, что закрывают рты надёжнее любых слов.
Я перечитал дважды и оценил, до чего ловко вывернул граф Морозов. Одним ходом он сделал сразу два дела. Отмыл репутацию дома: кто же станет всерьёз чернить людей, что раздают миллионы безо всякой корысти. И заодно обесценил обвинения, что вчера полетели в их сторону из статьи Николая.
А раз наезд Ростовцевых обмяк и потерял в весе, это могло аукнуться и на судах Виктора, качнув общий настрой в его пользу. Это был крайне неглупый ход.
— Это точно.
Я сложил газету и занялся делами. А к полудню приехал Николай, и газету он, само собой, уже читал.
— Видели? — спросил он с порога.
— Видел, — ответил я.
— Жуки хитрые. — Он сел, бросил перчатки на прилавок. — За одно утро всё переиграли.
— Так и мы с вами не лучше. — Я усмехнулся. — Сами вчера такую же штуку проделали. Так что все мы, получается, жуки.
— С этим, пожалуй, и не поспоришь.
Он рассказал, как оно вышло на деле, без газетных красот. Морозовы и впрямь отозвали своё предложение о младшем партнёрстве, тихо, без шума и объяснений. И также действительно пожертвовали в фирму несколько миллионов, прямым даром, без единого условия и без процентов, и деньги эти уже легли на счета «Чёрного Льва».
— Кстати, к отцу в тот же самый день, как вышла наша статья, наведались из финансовой комиссии. Прямо на новую его квартиру. По делу о хищении у инвесторов, в частности по старой истории с Огарёвыми. Допрашивали долго, всё выпытывали детали, даты, имена и другие подробности. Но отец говорит, что особых мер ждать не стоит. Пока сами пострадавшие официального обвинения не подали, а они после всего, что он для них сделал, и не подадут. Про маму тоже спросили, но так, вскользь, для проформы, и тут же махнули рукой. Это дело сугубо личное, и его старая вина перед ней. По сути кому она нужна, кроме нас с Варей.
— Стало быть, вроде всё и закончилось, — проговорил я, помолчав.
— Вроде всё.
— Жаль только, что счастливого конца тут не выйдет. — Я смотрел на лежащую газету. — Своей вчерашней статьёй и тем, что мы позволили Морозовым так красиво на неё ответить, мы, похоже, Виктору же его суды отчасти и облегчили. Дали ему фору. Но закончилось как закончилось, и на том спасибо.
— Закончилось как закончилось, — кивнул он. — А нам остаётся работать дальше и держать фирму.
Мы помолчали, каждый думая о своём.
— Слушайте, Николай. — Я отложил газету в сторону. — Мы тут, своим кругом, надумали на Новый год собраться. Приходите и вы, будем рады.
— Ну как-то неудобно, у вас ведь своя компания…
— Мы Лару тоже позвали.
— Лару? — он замялся. Потом впервые за весь разговор улыбнулся, и с лица его сошла усталость. — Ну, возможно, я и загляну. Во сколько?
— К шести.
— Хорошо, спасибо вам.
Простились мы по-доброму, и Николай уехал к своим делам.
Тридцать первого я поднялся затемно, в половине шестого, и, сколько ни ворочался, заснуть снова не сумел. За окнами стояла глухая чернота, и весь город ещё спал крепким предпраздничным сном.
Половицы холодили босые ноги, пока я надевал халат и тапочки. Заварил себе крепкого чаю, согрелся об горячую кружку и спустился вниз, в тёмный торговый зал, рассчитывая до света посидеть в мастерской и поработать над котом, с которым уже начало кое-что вырисовываться.
Сквозь стеклянный верх входной двери я и сам разглядел его, прежде чем он постучал. У порога стоял мужчина в дорогом, представительном пальто с меховым воротником, гладко выбритый, с породистым нервным лицом, и пар от его дыхания облачком оседал на стекле.
За его спиной, у тротуара, темнела крытая повозка с лошадью, от которой тоже валил пар. Сам мужчина при этом выглядел так, будто увидел привидение. Еще не паника, конечно, но видно было, что человек держится на самом краю. Однако руку, уже занесённую для резкого и мощного долбежа в дверь из расчета на то, что в такую рань еще все спят, он опустил и постучал тихо, костяшкой одного пальца.
Я пошел открывать, ловя себя на мысли, что знаю его откуда-то. Отпер засов.
— Я извиняюсь, но мы сегодня не работаем. Да и время еще слишком раннее, — сообщил я.
Однако вместо ответа он начал активно жестикулировать, показывая себе на горло, открывать беззвучно рот, сипеть, складывать руки в умоляющих жестах. Прогонять его после такого было как-то совсем неправильно.
Так что я впустил его, впустив заодно клуб морозного воздуха. У прилавка он обернулся ко мне, снова открыл рот, но тут же закрыл.
— Не выходит говорить? — Я достал из-под прилавка листок и карандаш, положил перед ним. — Тогда напишите, в чём беда.
Он торопливо вывел несколько слов и развернул листок ко мне. «Эдуард Цаплин, солист Грозовской оперы». Я вгляделся в лицо и в самом деле узнал его: был однажды с Варей и видел этого человека на сцене, в свете рампы.
Писал он рублеными фразами. «Потерял голос. Вечером новогодний концерт, главный в году. Пропустить никак нельзя. Сменщик слег с воспалением горла три дня назад. Про вас знаю от Лары, она сказала, вы такое можете. Очень срочно, умоляю».
Ну, после такого захода было грех не помочь. Уже даже то, что он пришел по рекомендации Лары, поднимало его статус, а то, что без моей помощи потенциально этим вечером сотни человек останутся без новогоднего представления, окончательно перевешивало чашу весов в его пользу.
— Хорошо, я посмотрю, что у вас стряслось и что можно сделать, — сказал я. — В чем дело?
Цаплин закивал, благодарно прижал руку к груди, метнулся к двери, выскочил на улицу и вскоре вернулся вместе с извозчиком, втаскивая большой деревянный ящик, едва ли не в метр шириной и в полметра высотой.
Они опустили его на прилавок. Извозчика Цаплин отпустил коротким жестом, сунув ему монету, а мне нетерпеливо показал на крышку: открывайте скорее.
Внутри, угнездившись на бархатной подложке, лежал нагрудник, похожий на что-то из средневековых доспехов, охватывающий шею высоким воротником. Весь блестящий, из светлого, чуть голубоватого металла, оплетённый поверху тонкими гнутыми трубками, что сбегались к горловой части и оплетали её особенно густо. По кромке шёл неброский чеканный узор.
Дорогая вещь, видно было с одного взгляда, не из тех, что лежат на прилавках, и не из тех, что по карману простому человеку.
— Вот что мы с вами сделаем, Эдуард. — Я кивнул на нагрудник. — Вы снова его наденете и приведёте в действие, как привыкли, а я уберу то, что закоротило у вас на горле. Будет немного непривычно, но не больно. Не бойтесь.
Он с явной опаской приложил артефакт к груди и к горлу, застегнул на боках и замер. Я тронул устройство, пустил в него тонкую струйку маны, и, едва контуры внутри ожили и потеплели, надел монокль Апостофина.
Сквозь стекло мне разом открылось всё то, что видела сама Лавка: тонкая мерцающая вязь контуров, разбегающаяся по нагруднику золотыми нитями, а среди неё, на горловом участке, тёмный спёкшийся узел, залом, в котором линии сбились и замкнулись сами на себя, питаясь по кругу.
Я сходил в мастерскую за инструментами, разложил их на прилавке и принялся за работу. Осторожно я распускал спёкшийся узел и разводил замкнувшиеся линии по их законным местам, следя, чтобы ничего не повредить дополнительного. Дело оказалось недолгим, руки уже сами знали, что им делать.
Но едва я снял последнюю спайку и узел распался, нагрудник запел. Причём сам, без Цаплина: из светлого металла полилось пение, его собственное, до поры удержанное где-то в недрах устройства.
Громкое и мощное, оно в один миг наполнило весь зал от пола до тёмного потолка, ударило в стены, отдалось дрожью в склянках на полках и в стёклах витрин. Высокая чистая нота повисла под потолком и не думала гаснуть.
Я тронул было устройство, чтобы погасить, но оно меня не послушалось и пело себе дальше, во всю мочь, заливая Лавку праздничным звуком новогодней оперы.
На лестнице торопливо застучали босые пятки. В дверях, что вели со второго этажа, возникли заспанные Ася в длинной ночной сорочке и Сёма в одних спальных штанах, оба всклокоченные, перепуганные спросонок этим внезапным голосом.
Ася замерла, уставившись на поющий нагрудник, Сёма заслонил было её плечом, ища глазами беду. Но спустя пару секунд они оба поняли, что ничего никому не угрожает, расслабились и просто остались стоять.
Мы с Цаплиным тоже молчали. Он отстегнул от себя витализатор и положил его на прилавок. Прижал обе ладони к горлу. Потом осторожно, недоверчиво попробовал голос: сперва вышел один сиплый шёпот, а за ним и слабый, но настоящий звук. Лицо его так и просияло, на глаза навернулись слёзы. Он показал мне на горло, потом на грудь и закивал быстро-быстро: вернулся, вернулся голос.
Однако прервать свое же записанное представление не решился. Так мы и стояли, ранним чёрным утром, посреди Лавки, и слушали, как во всю ширь поёт пустой нагрудник.
Голос, поющий на незнакомом мне языке о чем-то сказочном, наполнял пространство и будоражил нервы. Маленький камерный концерт солиста Грозовской оперы только для нас троих.
А когда всё затихло, подала голос уже Лавка.
Я объяснил Цаплину трактовку Лавки, он рассмеялся в полный голос. Историю с тем, что распевался с утра, он подтвердил.
После он горячо, теперь уже вслух, рассыпался в благодарностях, затряс мне руку обеими своими и позвал нынче же вечером в ложу оперы, на новогоднее представление, не желая уходить просто так.
— Спасибо сердечное, но никак не выйдет, — сказал я. — Мы своим кругом празднуем, здесь, дома.
— Тогда приходите на повтор концерта, первого числа вечером! — настаивал он.
— Вот первого, пожалуй, придем, — кивнул я. — С большим удовольствием.
Он бережно уложил витализатор обратно в короб, прикрыл крышкой, простился со мной самыми тёплыми словами и уехал в светлеющее утро, а я остался с Асей и Сёмой встречать рассвет, не в силах согнать с губ улыбку.
К вечеру Лавка наполнилась голосами и теплом. Съехались все к шести: Сёма с Асей были дома, чуть погодя подоспели Варя с Ларой, румяные и заснеженные с мороза и с целой корзиной снеди, а потом подъехал и Николай.
Илья встречал праздник у дяди, а графа Ростовцева звать не стали, рассудив, что собирается одна молодёжь. Мы с Лавкой потом втихомолку посмеялись над этим: молодёжи этой, если считать по моим настоящим годам, было без малого восемьдесят.
Сёма с самого утра колдовал над новогодним столом, и из кухни в этот вечер тянуло жареным мясом и сладким печёным тестом. Остальные принялись наряжать Лавку.
Варя, привстав на цыпочки, развешивала по верхним полкам длинные бумажные гирлянды, и они мягко обвисали меж склянок и шкатулок. Лара цепляла на нитки разноцветные стеклянные шарики, и те покачивались, ловя боками свет ламп и дробя его по стенам. Я подавал снизу шары и мишуру и придерживал табурет.
Досталось украшений и небольшой елке в углу: ее обвили мишурой и навесили шаров, и даже с учетом размера она создала минимум треть новогодней атмосферы. Лавка выносила всю эту весёлую возню с явным удовольствием.
Большой стол одолжила Глафира из своего кафе, оттуда же мы взяли и пару стульев, чтобы всем досталось места. Второй стол мы вынесли с кухни и составили с первым в один длинный. Накрыли белой скатертью. Расставили посуду, снесли из кухни горячие блюда, и зал, обычно деловой и строгий, стал вдруг очень похож на дом, где ждут гостей.
Сели тесно, плечом к плечу, по-домашнему. На столе теснились тарелки с закусками и дымился горячий картофель, а от свечей по лицам ходил тёплый рыжий свет. Пахло хвоей и тёплым воском.
Мы закусывали, говорили друг другу тосты и добрые пожелания за уходящий год и на тот, что вот-вот наступит. Расселись парами. Я оказался рядом с Варей, Николая усадили подле Лары, и эти двое весь вечер только и искали повод обернуться друг к другу да обменяться словом.
Ася с Сёмой сидели бок о бок. Между ними с самого Белоречья, почти без малого два месяца, висело недосказанное, но оба прилежно делали вид, будто ничего такого и нет.
— Наслаждайся, Лад, — прошептал я.
В углу зала стояли большие, в человеческий рост, старинные часы. Время подбиралось к двенадцати. Мы подняли бокалы за уходящий год, проводили его добрым словом. Часы, дрогнув, начали бить полночь, медленно и гулко.
Под этот бой я повернулся к Варе и чокнулся с ней, с ней одной из всех.
— С Новым годом тебя, Варя. Счастья тебе. И любви.
— Кажется, — она смутилась и опустила глаза, чуть улыбаясь, — что-то из этого уже и сбылось.
Я понял, что это та самая минута, которую нельзя упустить ни за что. Поставил бокал, наклонился и поцеловал её. Потом чуть отстранился и заглянул ей в лицо. Варя подняла на меня глаза, уже без смущения, и сама поцеловала в ответ, смелее моего. Мы оба не сдержали улыбки.
После чего, на девятом ударе курантов, я обернулся к столу и увидел, что Ася смотрит на меня в упор, не отводя глаз. Потом она медленно перевела взгляд на Сёму, и Сёма, словно почувствовав его на себе, повернул к ней голову.
Какое-то долгое мгновение они глядели друг на друга. А потом Ася, не сказав ни единого слова, отставила бокал, поднялась с места, нависла над ним, взяла Сёму обеими руками за лицо и поцеловала, крепко, мощно, не таясь больше ни от кого и ни от чего.
Выехали мы ранним утром, ещё затемно, когда фонари на нашей улице только-только погасли. Варя ещё накануне собрала вещи у Лары, у которой жила всё это время, и приехала к Лавке с одним небольшим саквояжем.
Сани подали прямо к крыльцу, просторные, на четверых с поклажей, и мы погрузились всей командой: я, Варя, Ася и Сёма. Лару с Николаем не звали, у тех на каникулы были свои планы, и я не исключал, что планы эти у обоих были друг на друга.
Первого числа мы всей компанией побывали в Грозовской опере, на повторе новогоднего представления, по личному приглашению Цаплина. Голос его звучал во всю вернувшуюся мощь, со сцены он отыскал глазами нашу ложу и поклонился в её сторону, и понравилось всем, даже Сёме, который оперы прежде сторонился как чумы.
А второго числа, то есть вчера, в Лавку постучал посыльный из ОБЛИКа и под расписку вручил Асе долгожданную лицензию. Длинный путь, с поручительством Аркадия Силыча и прошением, завершился: отныне Ася была вправе колдовать открыто и практиковать за деньги. Так что на курорт она ехала уже законной колдуньей, и по ней было видно, что это знание греет её не хуже печки.
Дорога лежала на север, в «Снегирёво», день санного пути по зимнику. Зима стояла глубокая, настоявшаяся.
Всё кругом замело за последние дни: поля лежали белые и нетронутые до самого горизонта, и настил на них блестел под низким солнцем колкими искрами. Ели вдоль дороги несли на лапах шапки снега, и время от времени какая-нибудь из них, не выдержав, роняла свою ношу с мягким ухом, оставляя за собой снежную пыль.
Полозья шли по накатанному с ровным шипением, лошади дышали паром, и в этом всём было что-то усыпляющее, отчего разговор то завязывался, то сам собой стихал.
Посередине саней, между сидений, стояла печка-артефакт, обогревавшая нас всех, и от неё по ногам шло ровное тепло. Но часа через три пути она вдруг крякнула, мигнула нутром и потухла.
Холод подобрался быстро, минут за десять: сначала остыли ноги, потом начали стынуть и спины. До перекладной станции оставалось ещё далеко, никак не меньше двух часов, и я полез чинить на ходу.
Чинить артефакт в трясущихся санях оказалось занятием на большого любителя. Я снял кожух, заглянул внутрь и понял, что контуры полуживые, выработались, и по-настоящему их тут, в чистом поле, не починишь, нечем.
Оставалось одно: привести печку в чувство, перевязать обводы так, чтобы она дотянула до станции хотя бы на самом малом ходу. Я согнулся над ней в три погибели и принялся за дело. Сани подбрасывало на каждом ухабе, меня дёргало вместе с ними, и особенно весело дёргало в те мгновения, когда пальцы шли над горячей ниткой питающего контура, к которой никак нельзя было прикасаться: чуть тряхнёт не вовремя, и обожжёт до волдыря.
Я ловил ритм дороги, выжидал между ухабами и вязал по чуть-чуть. На очередном броске сани наподдали так, что меня сорвало с места и кинуло прямо на Варю.
Я не упал, упёрся рукой в борт, но прижал её собой всю, и, прежде чем сесть обратно к печке, не удержался и чмокнул её в нос. Варя порозовела до ушей и спрятала улыбку в воротник, а Ася со своего места демонстративно закатила глаза.
Печка в итоге ожила, затеплилась вполсилы, на честном слове, но этого хватило: до перекладной станции мы дотянули, не закоченев. Там нам сменили лошадей, отпоили всех горячим сбитнем, и дальше сани пошли уже с исправной казённой печкой.
В «Снегирёво» въехали после обеда, часам к пяти, уже в ранних северных сумерках. Курорт открылся издали, с поворота зимника: в синеющей долине меж лесистых холмов горело огнями целое селение.
Богатое было место, ухоженное. Главное здание в три этажа сияло всеми окнами, дорожки были расчищены до самого камня и подметены, фонари горели вдоль всех аллей ровными цепочками, и даже снег по обочинам лежал аккуратными белыми валами, как по линейке.
Консьерж за стойкой сверил наши бумаги, одобрил заселение и щёлкнул пальцами носильщикам, чтобы те подхватили багаж. Сёма свой не отдал, удержал тюк на плече и так и понёс сам: непривычно ему было, чтобы за него носили, всю жизнь сам таскал.
Нас проводили по аллее к домику номер шесть и представили хозяйство. Дом был ладный, бревенчатый, на четверых с запасом. Большая гостиная с печью и мягкими креслами, четыре спальни, каждому своя, плюс большая ванная комната.
А за гостиной открывалась пристройка с банной зоной, ради которой сюда мы, собственно, и ехали. Купальня с большой каменной чашей, в которую подавалась железистая минеральная вода: грел её не котёл, а магический контур, вделанный в камень, и температуру можно было двигать, хочешь горячее, хочешь холоднее.
Парная, рубленая, что топилась дровами, безо всяких артефактов, по-честному. Её уже натопили к нашему приезду, а впредь, сказали, зовите работника из главного корпуса или топите сами, дровница в сенях.
И бассейн для ныряния, метра три на пять и глубокий, с тёмной неподвижной водой. Под конец нам рассказали про столовую и рестораны разных кухонь, про часы завтрака, обеда и ужина, пожелали приятного отдыха и с поклоном удалились.
Решили первым же делом, до ужина, опробовать банную зону. Разошлись по спальням переодеваться.
Первым в гостиную вышел я, в своём купальном костюме. Покупал я его в Грозове без затей: сказал в лавке «дайте купальный костюм», и мне выдали цельный, похожий на то, в чем ходили в цирках силачи, шёлк с шерстью, майка и шорты разом, тёмно-синий и мелкую полосочку. За мной из своей двери выдвинулся Сёма, но он выдвинулся в одних шортах, голый по пояс, со всей своей грудой плеч и груди.
Потом появилась Ася, и я невольно задержал на ней взгляд. Костюм у неё был открытый: плечи и спина голые, короткая юбочка поверх шортиков, и вязаное полотно облегало её так, что фигура читалась вся, без недомолвок. Сёма уставился на неё во все глаза и так и глядел, не отрываясь и забыв закрыть рот, пока она шла через гостиную.
— Ты это, — выдавил он наконец, сглотнув. — Красиво. Очень.
— Спасибо, — невозмутимо отозвалась Ася и в свою очередь оглядела его, в одних-то шортах, с головы до ног, не спеша. — А ты смело выглядишь.
Последней вышла Варя, в костюме уже куда более консервативном, с закрытой спиной и плечами, и всё же я поймал себя на том, что смотрю на неё совсем не отвлечённо: качественная вязка, почти полностью шелковая, сидела на ней как влитая, подчеркивая фигуру, обычно скрытую под слоями платьев. Изящные линии, чуть более пышные чем у Аси и более приятные глазу, по крайней мере на мой вкус, формы. Она явно и смущалась, и одновременно готовилась произвести на меня впечатление, но подняла глаза, увидела Сёму во всей красе и ахнула, закрыв лицо руками.
Я подскочил к ней, не понимая, что стряслось.
— Что случилось? Что с тобой?
— Сёма, — проговорила она сквозь пальцы, пунцовая до самых ушей. — Где твой костюм? Почему ты в одних… в одних шортах?
— Так привык я, — пожал плечами Сёма безо всякого смущения. — У нас в Новограде все так ходят. А с пацанами на речку, так и вовсе без всего бегали.
Варя ахнула ещё раз и отвернулась к стене.
— А костюма у тебя нет? — спросил я, почесав затылок.
— Не нашлось на меня, — развёл руками Сёма. — Какой ни мерили, всё мало. Дали что было, и на том спасибо.
— Вот как Пётр оделся, — проговорила Варя из-за ладоней, — вот как надо одеваться.
— А давай Петру верх отрежем, — предложила Ася, — чтоб одинаковые были.
— Нет-нет! — испугалась Варя и замахала руками.
— И правильно, — согласилась Ася, резко переобувшись. Она явно не просто так все это разводила, а пыталась немного Варю растормошить. — Не хочу Петра в одних шортах видеть.
— Меня, значит, не хочешь, — подыграл я, — а Сёму нормально?
— А у тебя, может, животик, — отрезала Ася. — И дряблый наверняка. Или бледный, как поганка. Вечно в костюмах ходишь, кто тебя знает, что ты там прячешь.
— Бледный, может, и бледный, — вступился вдруг Сёма, — но Петр Алексеевич не дряблый. Я каждое утро вижу, как он зарядку делает.
— Спасибо, что отстоял мою честь, — кивнул я, улыбнувшись. — Хотя с тем, как зарядку делаешь ты, мне всё одно не сравниться.
— Да какая там зарядка, — смутился Сёма и потёр затылок. — Ничего такого.
— Как это ничего? Я вот с кроватью на плечах точно не присяду.
Варя прыснула, не выдержав, выглянула из-за ладоней, и напряжение ушло само собой. А уж потом договорились по-доброму: при Варе Сёма носит большое полотенце на плечах, чтобы оно свисало, закрывая торс, в нём же и купается.
Полезли мы в чашу. Вода была тёплой, мягкой и без всякого запаха, и контур держал её ровно, градус в градус, а захочешь, тронь камень и грело горячее.
Тело в ней отпускало понемногу, слой за слоем: сначала разошлись плечи, потом поясница, потом ноги. Дорожная тряска выходила из костей вместе с мелкой дрожью. Сидели по шею, отдувались, переговаривались лениво.
Я вспомнил, как когда-то, в той ещё жизни, ездил с Катей на минеральные воды. Но там всех разводили по отдельным кабинкам, и каждый лежал в своей казённой ванне, глядя в потолок. Давно это было, я и подзабыл, как оно. А тут компанией, в общей чаше, да с магическим подогревом. Разница была вся в пользу нынешнего.
Потом пошли в парную. Натопили её к приезду на совесть, жар стоял плотный, духовитый, с хлебным дровяным духом, и сухое дерево полока было горячим под ладонью.
Баню я любил еще с прошлой жизни. Так что поддал воды на камни, дождался, пока ухнет и выдохнет паром, забрался на верхний полок и тут же разомлел, чувствуя, как жар берётся за спину.
Варя, насколько я знал, была в парной впервые в жизни, Ася тоже, а Сёма бывал пару раз в детстве с отцом и оба раза не оценил. И, как выяснилось почти сразу, жара он не выносил напрочь: посидел минуту на нижнем полке, а потом сполз на пол и лёг там, страдая в голос.
Асе было полегче, но и она устроилась на нижней полке, подобрав ноги, и наблюдала за всеми с исследовательским интересом. Варя же, к моему удивлению, полезла повыше. Не прямо ко мне, под потолок, но на вторую полку, посидела, прислушалась к себе, и ей понравилось.
Когда все привыкли, завели разговор о том и о сём, вернулись к обсуждению оперы и Цаплина, не оконченный в дороге.
Минут через десять девочки ушли окунаться, за ними выполз и Сёма. Я остался на верхней полке один и осоловел в самом лучшем смысле слова, до звона в ушах.
Через время, сам не знаю какое, Сёма сунул голову в дверь:
— Вы там нормально, Пётр Алексеевич?
— Нормально, — сказал я. — Сходи-ка лучше в сени, глянь, что там у них с вениками. И ведро воды сразу притащи, если найдешь.
Вскоре Сёма принёс из сеней целую связку веников, берёзовых, дубовых и еловых, и ведро воды. Я слез с полки, замочил их, чтоб дошли, и вместе с Семой мы пошли окунаться.
Сёма, зайдя в зал с бассейном, разбежался по мокрому камню и ухнул бомбочкой в дальний угол, подняв волну и окатив Варю с её собранным в пучок волосами. Варя взвизгнула, начала бранить Сему и пытаться отыскать на ощупь бортик, чтобы опереться и вытереть воду с глаз.
Асе с её распущенными было всё равно, она уже, судя по всему, окуналась с головой, и не раз. Я вошёл рыбкой, и холодная вода обожгла кожу и тут же отпустила. Поплескались минут десять, не больше, потом пришла пора для банных процедур.
— Девочки, — сказал я, вылезая и отжимая костюм, — в парную пока не заходите. Сема, пошли.
— Это зачем? — подозрительно спросил Сёма, которого я поманил за собой.
— Увидишь. — Мы вошли в парную, я закрыл за нами дверь. — Ложись на полок, снимай шорты, буду тебя парить.
— Да зачем⁈ — Сёма попятился к двери.
— Надо, Сёма. Надо. — Я взял веник из ведра и отряхнул.
Я начал берёзовым, мягко, с протяжкой, прогоняя жар вдоль спины. Сёма ухал в полок при каждом проходе, но лежал. А потом я резко сменил веник и наподдал еловым.
Сёма заорал так, что, верно, слышали в главном здании: тут тебе и испуг, и жар, и колется. Но он лежал, вцепившись в полок, не убегал, только орал на каждый шлепок.
— Молодец, — приговаривал я, работая. — Терпи.
Минут через пять его отпустило: дошёл до настоящего пропаренного состояния, обмяк всем телом и замолчал, только постанывал, но уже благостно. Я прошёлся ему по спине ещё раз, перевернул и пропарил живот и грудь.
— Вставай. Надевай шорты и бегом в снег.
— Не хочу я в снег… — простонал Сёма, но послушался, сполз с полка и выбежал.
С улицы донеслись вопли на всю округу. Я тем временем подкинул дров в топку. Сёма вернулся красный, как варёный рак, и совершенно блаженный, с глуповатой улыбкой во всё лицо.
— Теперь ты меня, — сказал я и лёг на полок.
Сёма взялся за веники с лёгким, но различимым мстительным посылом и парил меня заметно сильнее, чем я его, от всей души. А мне было только того и надо: к бане и веничкам я был привычен с той ещё жизни, полвека стажа, а молодое тело держало жар играючи, только просило ещё.
После десяти минут охаживания елью я кое-как натянул костюм и тоже выбежал в снег, ухнул в сугроб с разбега, повалялся, погрёб его на себя руками, чувствуя, как от кожи идёт пар и как все тело колет и подрагивает. А потом уже неторопливо вернулся в пристройку и спокойно опустился в холодный бассейн, отдыхать у края, положив затылок на бортик.
Подплыла Ася. Крики она, разумеется, слышала все до единого, а банной культуры, кажется, не знала вовсе.
— Что это вы там друг с другом делали? — спросила она.
Я объяснил ей про веники и пар, про кровь, что разгоняется, просто очистку через пропотевание и прочее.
— Нет, — сказала Ася, выслушав, и отплыла на спине подальше. — Нафиг.
— А меня можешь попарить? — смущённо спросила Варя с другого края.
— Могу, — сказал я и поднялся. — Пойдём.
Снимать с себя ничего я ей, понятно, не велел, легла как была, в костюме. Над ней я работал берёзовым веником, аккуратно, вполсилы, но Варя втянулась быстро: задышала глубже, расслабилась, обмякла на полке. Прошёлся по спине, по плечам, попросил перевернуться и легко прошёл по животу.
— А теперь в снег, — сказал я, отложив веник.
— Куда⁈ — Варя аж приподнялась на локтях: про снег я Асе в бассейне не рассказывал, и она про это не слышала.
— Да, в снег. Традиция такая.
Она явно была не слишком довольна, но побежала тоже. Вылетела за дверь босиком, с разбега упала в сугроб, завизжала на всю округу и заохала, барахтаясь. Сёма выбежал следом поглядеть, что за крик, и стоял в дверях, ухмыляясь.
— Странно, — выдохнула Варя, вернувшись в пристройку вся в тающем снегу, с горящими щеками. — Но здорово.
Мы сделали ещё по паре заходов, с чашей и бассейном вперемешку, пока тело не стало лёгким и гулким, и отмокли в тот вечер по самой полной программе.
Наконец, переоделись, купальные костюмы развесили сушиться у печки и пошли ужинать в главное здание. На улице уже стояла полная ночь, морозная и звёздная, и курорт горел в ней огнями: окна и фонари, да цепочки лампочек по карнизам.
После ужина решили прогуляться по расчищенному парку, благо дорожки вели меж заснеженных елей и фонари стояли часто. Под фонарями снег искрился почти празднично, а чуть в стороне, за кругом света, лежал синим и глухим, и ели стояли в нём неподвижными белыми башнями.
В какой-то момент сами собой разбились на пары: Ася с Сёмой ушли вперёд, его длинный шаг да её резвая походка этому способствовали, а мы с Варей отстали, не сговариваясь.
— Слушай, — сказал я ей тихо, кивнув вслед тем двоим. — Давай незаметно развернёмся и оставим их вдвоём. Они же с самого Нового года ни разу наедине не были.
Варя поняла с полуслова, заговорщицки кивнула, и на ближайшей развилке мы тихонько повернули назад. Осели в кафе главного здания, в тепле, взяли чаю с пирожными и проговорили весь вечер обо всём подряд, и вечер этот пролетел незаметно настолько, что опомнились мы лишь когда нас вежливо попросили из кафе, потому что оно закрывалось в десять.
Вернулись в домик, переоделись ко сну. Аси с Сёмой всё не было. Пришли они ещё через час, уже в двенадцатом часу, и по обоим всё было видно без слов: гуляли не зря.
Оба были тихие, светящиеся изнутри, пьяные безо всякого вина. Я прикинул про себя, к чему оно идёт, и мешать не собирался ни в коем случае. А вот Варя атмосферу не выкупила и, заметив ребят, уже открыла было рот, чтобы что-то спросить, но я мягко взял её под руку, развернул к двери её комнаты и шепнул: «Иди, не мешай». И сам ушёл к себе.
Утром я направился в ванную и по дороге увидел, что дверь Асиной спальни открыта. Кровать стояла нетронутая, заправленная с вечера, пустая. И в ванной никого не было. Стало быть, Ася ночевала у Сёмы.
Варя уже встала и, судя по лицу, тоже всё поняла. Вслух она мне не сказала ровным счётом ничего, не из тех она была, кто судачит за спиной: только губки поджала и коротко качнула головой.
Я-то был за них обоих попросту рад, и мне, по совести, было всё равно, сексом они там занимались или просто уснули рядом, оба взрослые. А вот в Варе говорил её дворянский дом, и говорил отчётливо: «Четыре дня от первого поцелуя, как же так можно?»
К завтраку эти двое, понятно, не вышли. Будить я их не стал, имеют право, и мы отправились завтракать вдвоём с Варей.
В столовой за соседним столом сидела пара средних лет, муж с женой, из тех степенных пар, что ездят на источники поправлять здоровье. Посреди завтрака мужчина вдруг захрипел, выронил вилку, схватился обеими руками за горло и стал задыхаться, наливаясь багровым. Жена вскочила и закричала на весь зал.
Благо, память о пионерском прошлом и тому, чему нас там обучали, держалась в памяти лучше, чем мне бы даже хотелось. Поэтому я подлетел к нему раньше, чем кто-либо в зале успел понять, что происходит. Сдёрнул его со стула, обхватил сзади, сцепил кулак под рёбрами и резко рванул на себя и вверх, раз, другой.
На третьем рывке застрявший кусок вылетел на стол, и мужчина судорожно задышал. Я усадил его обратно на стул, налил ему воды и придержал за плечи, пока он приходил в себя.
Тут только подбежали работники, но делать им было уже нечего. Жена плакала и благодарила, хватая меня за руки, мужчина, отдышавшись и побледнев обратно, долго тряс мне руку и предлагал прислать вина в домик.
— Ты настоящий герой, — сказала Варя, когда мы сели обратно за свой стол.
— Да что тут такого, — отмахнулся я. — Простой приём, его всякий может выучить за вечер.
— Нет уж. — Она накрыла мою руку ладошкой и посмотрела упрямо, снизу вверх. — Ты мой герой.
Спорить я не стал. После завтрака мы вернулись в домик. Ася с Сёмой уже проснулись и ждали нас в гостиной как ни в чём не бывало, разве что Сёма прятал глаза старательнее обычного. Когда выходили из главного корпуса, я глянул расписание на доске: между завтраком и обедом в главном здании играли в карты.
— Скучно, — сказала Ася, не отрываясь от чашки.
— Зато проветримся, — сказал я. — И вам двоим поесть надо, не то до обеда не доживёте.
Сёма смутился и закашлялся еще больше, Ася выдержала лицо, бровью не повела, но споры автоматически прекратились. Завтрак в столовой уже закончился, так что мы пошли в то кафе, где сидели накануне. Мы с Варей взяли по чаю, а эти двое наелись как следует, со второй добавкой у Сёмы. Потом пошли в игровой зал.
Он был просторный, на дюжину столов под зелёным сукном, и играли там в разное: в подобие лото с бочонками, в кости и в карточные игры на сброс и набор взяток.
За одним из дальних столов сидела четвёрка мужчин лет за тридцать со скучающими лицами и это был единственный стол, за который еще было достаточно мест, не считая пустых. Но играть всего вчетвером было скучно, так что мы подсели к этой компании.
Правил этой игры никто из нас не знал, но крупье терпеливо объяснил с азов: игра парная, заходы по кругу, взятки пишутся на грифельной доске и так далее. Рассадили нас через человека, как тут было заведено, и вышло: я с Асей, Сёма с Варей и еще две пары из тех мужчин.
Варя с Семой явно были тут не совсем в своей тарелке. А вот мы с Асей быстро начали выигрывать, и выигрывали раз за разом, партию за партией. У меня был опыт и навык: я с молодости умел считать и карты, и людей, помнил вышедшие масти и читал по лицам, у кого что на руках.
А у Аси оказался чистый талант: правила она схватила на лету, а чужие задумки видела раньше, чем их успевали разыграть. Играли мы сперва на интерес, и мы брали у них партию за партией и одному из четвёрки, самому громкому, это надоело.
— На интерес всякий смел, — бросил он, тасуя. — На деньги бы так играл!
— Давайте на деньги, — пожал плечами я и подвинул ему колоду.
Четвёрка завелась и согласилась. С собой ни у кого ничего не было, так как тут все записывалось на счет, но уговорились, что проигравшие потом принесут деньги в домик победителей.
Записали первую ставку на доску. И мы быстро выиграли и её, и следующую, и еще одну… Они удвоили, отыгрываясь, проиграли опять, загорячились, заспорили между собой и удвоили снова, и ставки росли сами собой, как тесто на дрожжах.
Ася брала взятки с непроницаемым лицом, я подсчитывал вышедшие масти и вёл партию, корректируя ее горячные ошибки. Часа через два, к самому обеду, они были должны нам на круг около десяти тысяч. Сёма к тому времени заскучал и отошёл к соседним столам смотреть лото, а Варя сидела за моим плечом и следила за доской со счётом.
— Обед, господа, — сказал я, поднимаясь и разминая спину. — Выигрыш принесите в шестой домик.
Четвёрка позыркала на нас исподлобья и, промолчав, встала и ушла.
После обеда мы вернулись в домик и снова пошли отмокать по вчерашнему кругу, от чаши до снега. Асю я в этот раз уговорил попробовать веник, но ей решительно не понравилось, так что она просто отмокала в чаше, выставив на бортик одни плечи.
А вот Варя с Сёмой к банному делу прониклись всерьёз, и я попарил обоих по паре раз. Сёма, как и прежде, сидеть в жаре просто так не мог ни минуты и заходил в парную только под веники, ради того самого обжигающего контраста со снегом.
А Варя пару раз даже попыталась забраться ко мне под потолок, но это все-таки пока что был не ее уровень. Сам же я сидел на верхнем полке спокойно, по-стариковски, и, как говорили в моем прошлом мире молодые, кайфовал.
Вечером снова переоделись и пошли на ужин. И, неожиданно, навстречу нам попалась из соседнего домика та самая четвёрка, тоже одетая на выход.
— Добрый вечер, — сказал я ровно. — Когда принесёте нам деньги?
— А никогда, — ответил тот самый, громкий, что предлагал играть на деньги. — Не отдам. Кто ты вообще такой? На деньги нечестно вышло.
— Не будем платить, — подхватили остальные, оживившись. — Вы соврали, что играть не умеете. Жулики вы!
Денег этих мне было, по чести, не жалко: не мои и не последние, а конфликт на отдыхе мне был нужен меньше всего.
— Ну и идите тогда, куда шли, — отмахнулся я. — Можете не отдавать.
Но тут вперёд шагнула Ася.
— Это как это не отдадите? — Глаза у неё сузились в две щёлки. — Законный выигрыш зажимать вздумали? А ну деньги на бочку!
— Молчи, — гоготнул один. — Баба должна молчать, когда мужчины говорят.
Сёма тут же надвинулся на них всем корпусом, и взгляд у него стал нехороший, какой я у него видел, кажется, лишь один раз. Когда Алексей Белозеров рассказал, что его отец по пьяни швырнул бутылкой в пса.
Хотя тут был даже более серьезный повод. Девушку оскорбили, такого он не явно спускать никому и никогда не собирался. Но четвёрка не стушевалась, наоборот, сбилась кучей, расправив плечи.
— Чего, амбал? Вчетвером и тебя уложим, и трусливого в костюмчике заодно. Пусть девки ваши посмотрят, как вы валяетесь мордами в снегу!
И тут Ася открыто, не таясь и не оглядываясь, зажгла над раскрытой ладонью колдовское пламя. Гудящий, плотный ком огня в полголовы величиной, от которого по снегу на десять шагов кругом легли голубые отсветы и потянуло жаром.
Четвёрку как ветром сдуло. Толкаясь плечами в дверях, они влетели в свой домик, и щеколда лязгнула за ними с явно чрезмерной силой. Показав ей большой палец, я махнул рукой, призывая продолжить путь к главному корпусу.
И мы бы быстро забыли про этот момент, Ася, остыв, и сама решила, что не сдались ей совершенно их деньги, однако на середине ужина к нашему столу подошёл администратор, человек выученной, безупречной вежливости.
— Прошу прощения за беспокойство, господа. Нам сообщили о конфликте у домиков. — Он с полупоклоном повернулся к Асе. — Сударыня, могу я взглянуть на ваши документы?
Ася неторопливо, по-барски, достала из кармана лицензию и подала ему двумя пальцами. Администратор изучил ламинированную карточку, сверил печать и вернул с поклоном ещё ниже прежнего.
— Всё в полном порядке, сударыня. Приношу извинения за поведение наших постояльцев, им будет закрыто посещение нашего курорта. — Он выпрямился. — В качестве компенсации вам за доставленные неудобства: завтра вечером в большом зале состоится концерт. Вход по билетам, но вас четверых мы приглашаем безвозмездно, от заведения.
— Придём, — сказал я. — Благодарю за приглашение.
Администратор ещё раз извинился и отбыл так же бесшумно, как появился.
— Ну что, — спросил я Асю, — приятно с лицензией жить?
— Очень приятно, — сказала Ася и убрала её обратно в карман бережно, как драгоценность.
Концерт на следующий день давал камерный оркестр, инструментов десять, от скрипок до рояля. Играли они эдакую модерновую классику, размашистую, с рваными ритмами, непривычную здешнему уху.
Зал был полон: большой, с высоким потолком и рядами кресел тёмного дерева, со сценой в мягком свете. Я наслаждался от души, Варя слушала, чуть подавшись вперёд и не шевелясь. А вот Асе с Сёмой стало скучно минуте на пятой, по ним было видно.
— Можно мы пойдём? — шепнула Ася, наклонившись ко мне.
— Нельзя, — шепнул я в ответ. — Минут сорок всего. Посидите, потерпите, культура. Приобщайтесь.
Она недовольно хмыкнула и затихла, и я растворился в музыке. Но через время слева от меня послышался шёпот, шорох и подозрительная возня. А потом раздалось:
— Эй, прекратите, вы что себе позволяете⁈
Я повернулся: эти двое целовались, прямо посреди зала, активно и самозабвенно, забыв и про оркестр, и про соседей. Я пихнул Асю локтем в бок.
— Прекратите немедленно! Культурное место, концерт идёт, люди кругом.
Варя тоже заметила, скосила глаза. Но ничего не сказала, только выпрямилась ещё ровнее. Сёма смутился и сел по стойке смирно, Ася отмахнулась, иди ты, мол, но целоваться они всё же перестали. Концерт доиграли до конца, все похлопали, и мы вернулись в домик.
Назавтра предстоял отъезд, и решено было единогласно: напоследок отмокнуть по самому полному разряду. Переоделись в костюмы, попарились, накупались всласть и под конец засели всей компанией в тёплой чаше, лениво разговаривая.
— Я сейчас вернусь, — сказала вдруг Ася, вылезла из чаши и ушла в дом.
Её не было долго, слишком долго для «сейчас вернусь». Сёма поёрзал, поглядывая на дверь.
— Пойду посмотрю, что с ней, — сказал Сёма, не глядя ни на кого, и тоже выбрался из чаши.
И тоже ушёл, прихватив с бортика своё полотенце. Куда и зачем они оба ушли, было вполне понятно без объяснений. Мы с Варей остались в чаше вдвоём. Пар тихо поднимался над водой и таял под балками, вода чуть слышно гудела над контуром, и в пристройке сделалось очень тихо.
Я видел, что Варю с самого утра что-то тревожит, и понимал, что именно, и собрался было увести разговор куда-нибудь в сторону, но она не выдержала первой.
— Ты как к этому относишься? — спросила она, показав глазами в сторону дверей в дом.
— Я за них рад, — честно сказал я, не торопя её.
— Нет, ты скажи. — Она подняла глаза, серьёзные и просящие разом. — Тебя не смущает, что они… что они развратом занимаются?
— Да не считаю я это таким уж страшным развратом, — сказал я. — Оба совершеннолетние, влюблены друг в друга. Что им теперь, за ручки только держаться до седых волос? Молодые ребята, кровь кипит, все дела.
Варя помолчала, обдумывая, и пальцы её чертили по воде круги. Почему-то мне показалось, что смелость Аси её не столько возмущает, сколько впечатляет, и зависть с восхищением спорят в ней на равных с приличиями и воспитание. И, кажется, атмосфера курорта и полной расслабленности перевесила внутри нее чашу весов в сторону первого.
Она пододвинулась ко мне вплотную, плечом к плечу, кожа к коже.
— И это? — спросила она. — Не развратно?
— Нет, — сказал я, глядя ей в глаза.
Она потянулась и легко, коротко поцеловала меня в губы.
— А это?
— Нет.
Она поцеловала снова, дольше и глубже, и отстранилась на ладонь, не отводя глаз.
— А это?
— И это не считаю.
Тогда Варя, красная до корней волос, обплыла меня и забралась ко мне на колени, села лицом к лицу, обжигая дыханием и не зная, куда девать глаза.
— И это тоже? — пробормотала она, выглядя настолько прекрасно и мило, что спокойно отвечать я уже не мог.
Одна моя рука легла ей за талию, другая на затылок, в тяжёлые мокрые волосы, я притянул ее к себе и поцеловал её по-взрослому, всерьёз, как давно хотел. Варя на один миг вся напряглась в руках, а потом выдохнула и подалась навстречу.
— Ребята! — В пристройку влетела Ася. — Там северное сияние!
Варя отскочила от меня так быстро, как только позволяла вода, подняв волну через край чаши на камни. Ася замерла на пороге, мгновенно сообразив, что именно она сейчас прервала.
Я посмотрел на неё с самым откровенным недовольством. Ася пожала плечами: извини, мол, кто ж знал.
Чтобы сгладить неловкость, решили идти смотреть всем вместе. Накинули на мокрые плечи полотенца, поверх натянули пальто прямо на купальные костюмы и вышли гурьбой в ночь.
Сияние стояло над всем северным краем неба, и от него нельзя было отвести глаз.
Здесь, на этой широте, оно было редкостью, событием, и казалось, весь курорт высыпал из домиков на снег: повсюду по аллеям темнели фигуры с задранными головами, и никто не разговаривал громче шёпота.
Через чёрное, в крупных звёздах небо текли длинные зелёные полотнища. Они колыхались медленно и беззвучно, истончались до полной прозрачности, сквозь которую проступали звёзды, и наливались светом вновь, и по нижней их кромке время от времени пробегал розовый, почти алый огонь, как пробегает пламя по краю бумаги.
Свет этот не освещал землю, а парил над ней сам по себе, и снег под ним отзывался слабым, неверным зелёным отблеском, то проступавшим, то гаснущим. Стояла полная, глубокая тишина, и в ней было слышно, как поскрипывает снег под ногами соседей да как дышит рядом Варя.
Она, всё ещё смущённая, тихонько придвинулась и положила голову мне на плечо. Я обнял её за плечи, и мы стояли так все вчетвером и смотрели на север, пока сияние не начало бледнеть и гаснуть.
Прошла почти неделя, прежде чем у меня снова дошли руки до дневника настоящего Петра.
Снегирёво ещё держалось в теле приятной ломотой после веников и долгих часов в горячей воде. Дома же ждало обычное: отложенные на каникулы заказы, недовольный простоем Илья, две тетради счетов.
И в Лавке прибавилось народу. Ася и Сёма теперь держались рядом иначе, чем прежде. Не напоказ, без воркования, только Сёма всё чаще оказывался там, где была она, а она перестала его от себя отгонять. Я делал вид, что не замечаю, и они делали вид, что замечать нечего.
Над дневником Воронова я бился весь год. Нашёлся он ещё в его квартире, в первые дни, и с тех пор не давал мне покоя, но до сих пор кроме ритуала поиска я из него ничего так и не выудил. Сначала мне мешал слишком замысловатый код с кучей анаграмм, а потом я как-то переключился на записную книжку Виктора и дневник отодвинулся на второй план.
Но в эту субботу, когда Илья ушёл к дяде, а Ася с Сёмой поднялись к себе, сел я к верстаку, разложил тетрадь под лампой и вдруг увидел.
То ли отдых вышиб из головы лишнее, то ли в Снегирёве, в чужой стороне и чужом распорядке, у меня сбился привычный угол зрения. Шифры, над которыми я ломал голову месяцами, вдруг улеглись в порядок.
И между строк я прочитал то, что Воронов так хотел скрыть.
Ритуал над предметом наследия. Чем дальше я разбирал, тем тише становилось в комнате, и я понял, что Лавка читает вместе со мной, через мои глаза и мою руку.
Я переписывал расшифрованное на чистый лист, сверял, возвращался к началу. Кое-чего недоставало, и за недостающим я полез в библиотеку: два старых трактата, на которые мне указала Лавка, оба чужими словами подтверждали выведенное Вороновым.
К полуночи на листе передо мной лежал весь ритуал, от первого шага до последнего, целый и связный. Шаги его были просты на вид и оттого пугали сильнее: ни один не требовал ни редкой травы, ни заёмной силы со стороны. Всё, что для него нужно, у меня было под рукой. Собственно, по большей части требовался только я сам.
Однако смотрел я на него и не торопился радоваться. За год я свыкся с его телом и его именем, врос в них. Но я до сих пор не понимал и до сих пор очень хотел понять, чем был так одержим этот человек, и это не давало мне сидеть спокойно. Дело покойного, не доведённое до конца, теперь лежало в моих руках, готовое к проводу.
— Не знаю, — ответил я. — Но хочу попробовать.
Я достал часы, откинул цепочку и положил их на ладонь рубином вверх. Камень поймал свет лампы и налился тёмно-красным.
Вторая рука с начертанными на ладони символами легла на рубин. Я закрыл глаза. Готовился к ритуалу привязки…
Голос Лавки прозвучал так резко, что я замер с часами над самым мелом.
— Что не так? — уточнил я.
— Помню. Мы тогда решили, что, видимо, в зоне поиска просто нет других артефактов.
Я открыл глаза и нахмурился. Логика была простая, и именно поэтому я злился, что не увидел её сам. Мы проверяли, и повторный ритуал с часами не показал ничего, и с перстнем в центре круга тоже было пусто.
Нынешнее объяснение Лавки было логичнее старого. Оно объясняло заодно и то, почему молчал перстень: предмету наследия незачем искать самого себя.
— Да.
В кабинете тикало, и под этим тиканьем, на самой грани слышимости, стояло тёплое гудение Лавки. Я стоял с часами на ладони и смотрел на рубин, на четыре его грани, отполированных кем-то задолго до меня.
Чуть меньше года назад я умер в кресле своей мастерской и проснулся в чужом теле, потому что один молодой человек провел тот же ритуал, что сейчас собирался провести я. Повторять его движение след в след, не разобравшись, чем оно было, мог либо очень храбрый человек, либо очень глупый.
— И какой вариант по-твоему вероятнее?
Часы вернулись в карман жилета. Я выдвинул верхний ящик стола, отвёл в сторону записные книжки Воронова и достал перстень. Он пролежал в этом ящике много месяцев, среди бумаг покойника, бесполезный, я брал его в руки от силы трижды. Серебро холодило кожу. Изумруд в печатке был тёмен и спокоен.
Перстень лёг на ладонь, на то самое место, где только что лежали часы.
— Хорошо, — сказал я. — Пробуем с перстнем.
В отличие от ритуала поиска, ритуал привязки, который я и повторял, не требовал ни круга, ни особой подготовки. Все, что было нужно — это накопитель маны со средней энергоемкостью, чтобы подпитывать процесс, а также рассчитанный по сложным формулам узор, который нужно было нанести на одну из ладоней.
Примечательно было то, что Лавка, прекрасно помогавшая мне с точным начертанием узора, когда он был закончен полностью, вдруг резко перестала его видеть и с уверенностью заявляла, что моя ладонь совершенно чиста, даже понимая, что только что я выводил на ней линии перьевой ручкой.
Уже одно это было достаточным показателем того, что что-то я делал правильно. Но, похоже, вбив себе в голову, что, раз меня в этот мир перенесли именно часы, то и ритуал мне проводить на них, я оказался слеп к более рациональным признакам и доводам. Благо, Лавка в последний момент меня все-таки остановила.
Накопитель я сжал между мизинцем и безымянным пальцем, поближе к ладони, поскольку руку с узором полагалось держать с широко расставленными пальцами, и активировал на накопителе режим сброса маны.
Начавшая стекать из небольшого устройства энергия тут же начала поглощаться узором, а когда он наполнился целиком, из него, уже в иной, какой-то тяжелой и вязкой форме стала просачиваться в перстень.
Перстню нужно было немного. Прошла лишь пара минут, когда что-то внутри него будто бы щелкнуло на энергетическом уровне, и я, как и почти год назад, провалился в видение.
Каменная набережная. Узкий канал, тёмная вода в гранитном жёлобе, низкий парапет с выщербленным краем. Вдоль парапета, вниз, к самой воде, уходила лестница, истёртая посередине ступеней, и ныряла под пролёт небольшого моста.
Под сводом стояла глухая тень, и в этой тени взгляд упёрся в кладку: один камень, ничем не отличимый от соседей, будто держал на себе весь фокус этого кадра. Серый, грубо тёсанный, со светлой царапиной у нижнего края. Я успел запомнить царапину, и счёт камней от лестницы, и наклон тени от пролёта.
Свет погас.
Глаза открылись сами. Кабинет, лампа, кольцо. Я убрал ладонь, посмотрел на нее. Линии исчезли, будто впитались в ладонь. На языке стоял знакомый привкус, медный и чуть горький, и я сглотнул, пережидая, пока уймётся сердце. По вискам стекало тепло, как после крутого чая.
А потом я понял, что в кулаке у меня не просто кольцо.
Это трудно было назвать словом. Перстень не грелся и не светился. Он просто был, и я чувствовал его так же, как чувствуют собственный палец: не думая о нём, но безошибочно зная, где он. Тонкая, ровная нить на самом краю восприятия.
Я переложил перстень в левую руку: нить не шевельнулась. Положил его на стол: нить осталась. Она не зависела от касания и никуда не девалась, она теперь была частью меня, как слух или память.
Перстень лежал на ладони, прежний с виду: та же тяжесть, тот же холод. Я надел его на палец правой руки, и нить на краю восприятия не дрогнула, не усилилась, но продолжила быть.
Минуту я сидел на полу посреди дотлевшего круга и вслушивался в неё, как вслушиваются в новый, ещё не обкатанный механизм: ровно ли идёт, нет ли биения. Но нет, все было ровно.
Оставался мост, маленький и горбатый. Я перебирал в памяти мосты Грозова и нашёл его быстрее, чем ожидал: видел такой на отшибе, в дальнем конце Старого города, где набережная глохла и дома стояли с заколоченными первыми этажами.
Глухой мост, так его, кажется, и звали. За год я прошёл по нему от силы дважды, и оба раза не встретил там ни души.
Мел я стёр, предметы убрал по местам и погасил лампу. Спать я лёг с перстнем на пальце, и сквозь дрёму ещё долго проверял, на месте ли нить. Нить привязки была на месте.
Набережная у Глухого моста и днём выглядела так, будто город про неё напрочь забыл.
Снег здесь не чистили, только тропка вдоль парапета была протоптана редкими ногами, и под свежей порошей в ней темнели старые, оплывшие следы. Дома по другой стороне стояли с забитыми окнами первых этажей, с одного фасада свисала жестяная вывеска без букв и поскрипывала на ветру.
Единственным живым звуком, кроме неё, была вода: канал на быстрине у опор не замерзал, и под мостом она шла тёмная, облизывая наросший по краям серый лёд.
Ася, которая отправилась со мной, остановилась шагах в десяти от моста и сощурилась на пролёт.
— Уверен, что нам сюда? — спросила она.
— Вполне, — кивнул я.
Лестница уходила под пролёт довольно круто. Ступени были истёрты посередине, точно как в видении, и на нижнем марше блестела наледь; я придержал Асю за локоть, на что она дёрнула плечом, но локоть не отняла.
Под сводом стоял сырой полумрак. Пахло водой и старым камнем, от лестницы тянулась узкая полоса дневного света и умирала на середине кладки, дальше глаз привыкал к серой полутьме. Эхо здесь жило своё: каждый шаг отдавался дважды, под сводом и где-то под водой.
Я снял перчатку и пошёл вдоль стены, ведя ладонью по камням. Камень был ледяной и шершавый, в зернистых наростах соли. Перстень я держал в той же руке, и нить привязки на краю восприятия впервые с ночи ритуала ожила: чем дальше я уходил под свод, тем плотнее она становилась.
Третий камень от лестницы, пятый, восьмой. У девятого мелькнула светлая царапина по нижнему краю.
На нём ладонь и провалилась в выемку.
Небольшая, по середине камня, с ровными краями. Я наклонился, посветил себе маной. В сером граните была выбрана пятигранная лунка, аккуратная, как гнездо в ювелирной оправе, и пять её граней повторяли огранку изумруда один в один. Внутри лунки камень был чистый, без соли и наростов, точно её вырезали вчера.
— Ну? — Ася заглянула мне через плечо. — Что встал?
Я приложил перстень камнем к выемке.
Кладка дрогнула. Беззвучно, как уходит в пазы хорошо смазанная деталь, часть стены подалась внутрь и вбок, открыв низкую дверцу: взрослому можно было пройти, только согнувшись вдвое.
Из проёма дохнуло сухим, застоявшимся воздухом, который никто не тревожил очень давно. Открылась ниша, тесная, в рост человека глубиной, с гладкими тёсаными стенами, и в ней было только одно.
Машина.
Иначе я назвать это не мог. Аппарат из тёмного металла и шлифованного камня, в половину моего роста, без зазоров и украшений. Металл матово отблёскивал в свете с лестницы, каменные блоки были вшиты в корпус заподлицо, и в верхней его плите темнело гнездо. Я посветил ближе. Гнездо было гранёное. Пятигранное.
— Так, — сказала Ася за моей спиной. Голос у неё стал на тон ниже. — Под кольцо твоё, что ли?
— Похоже на то.
— И что она делает?
— Понятия не имею.
Я стоял на пороге ниши и не торопился ничего трогать. Шестьдесят лет научили меня одному твёрдому правилу: незнакомый механизм сначала смотрят и только потом берут в руки. Эта машина простояла под мостом дольше, чем я прожил обе свои жизни, и пять лишних минут осмотра она как-нибудь потерпела бы.
— Чем я всю жизнь и занимаюсь, — сказал я вслух, и эхо под сводом согласилось со мной дважды.
Разбирался я четыре дня, перетащив в нишу кучу инструментов, в том числе, с помощью Семы, и пару более крупных приборов вместе с генератором. Сначала я занимался исключительно анализом и диагностикой.
И к концу первого дня у меня в блокноте сложилась карта: живого в машине было много, но мёртвых узлов набралось как минимум три, и все они сидели в глубине, под защитными плитами.
Плиты, благо, снимались. Кто бы ни строил эту машину, он строил её с расчетом на будущее обслуживание. Вот только все форматы зажимов нещадно устарели, такие я видел разве что в архивных чертежах двух- и даже трехсотлетней давности.
Но, опять же, то, что у меня не было подходящих один в один инструментов, не значило, что я не мог ничего раскрутить или отщелкнуть. Я снимал панель за панелью, со скрипом отходившую от насиженного места, проверял манощупом открывшиеся жилы, слушал, как меняется под сводом тихий гул маны, делал замеры.
Жилы внутри были уложены щедро, с запасом сечения, пайки на них я рассматривал в лупу и дважды ловил себя на том, что просто любуюсь. Пальцы стыли, дыхание оседало на металле инеем, и каждые полчаса я растирал руки, чтобы не потерять точность, но я искренне наслаждался этим процессом.
— Передающих контуров нет, — рассуждал я вслух на третий день, сидя на корточках перед вскрытым нутром. — Она ничего не отдаёт наружу. Все жилы свёрнуты внутрь, к гнезду.
— Слушает и преобразует. Вот этот блок, с каменным сердечником, очень похож на преобразователь. — Я тронул щупом холодную жилу, и под кварцевым наконечником слабо отдалось встречное давление. — Она работает на камень. Принимает его, раскачивает и что-то в нём будит.
Вечера я просиживал в библиотеке, в тёплом свете ламп, под шелест страниц и домашнее гудение Лавки. Поднимал с полок справочники по структурному анализу, листал рукописные лекции Апостофина, раскладывал на длинном столе свои замеры и искал схему хоть отдалённо похожую на те, что срисовывал с устройства.
Не нашёл ни одной: ни в теории потоков, ни в каталогах гильдии. Но по крупицам, от противного, сложил все-таки остальное. Два мёртвых узла из трёх умерли от времени: обычная усталость контура, истончившиеся жилы, и их я мог перебрать сам. Третий был хуже.
В третьем выгорела сердцевина: пластина размером с пол-ладони, и от неё остался только серый прах в посадочном ложе. Я выбрал его кисточкой до крупинки. По остаткам прах был металлическим, тяжёлым, с холодным синеватым отливом, и ничего подобного я в руках раньше не держал: ни в этой жизни, ни в прошлой.
Щепоть этого праха я принёс домой в пробирке и выложил на верстак под лампу.
— Никогда не слышал.
— То есть мне нужен накопитель столетней давности. На разбор.
Я откинулся на табурете и потёр переносицу. К счастью, я знал человека, разбирающегося в энергетических артефактах едва ли не лучше самой Лавки.
Но перед тем как идти к ней, я собрался под мост ещё раз: довести замеры на третьем узле и снять точные размеры посадочного ложа, чтобы было от чего отливать будущую пластину и можно было не путаться в данных, о которых спрашивать Зою.
День был серый, с мелким сухим снегом: сыпал он без перерыва. Я шёл вдоль парапета с саквояжем инструмента, и на полпути к лестнице увидел на дальнем конце набережной фигуру: мужчина в тулупе двигался в мою сторону, неторопливо, по той же тропке.
Расстояние было приличное, но тропка одна, и разминуться на ней можно только лицом к лицу. Мы встретились за пару десятков метров до спуска на лестницу, он вежливо отошел с дороги, позволяя мне пройти, я не стал отказываться. Мы кивнули друг другу и разошлись.
Я чуть замедлил шаг, чтобы подойти к спуску попозже, чтобы он успел уйти, а потом еще и постоял с полминуты у парапета, аккуратно исподволь глядя вслед удаляющейся фигуре.
Спустился, нырнул под свод, приложил перстень к выемке и, согнувшись, шагнул в нишу. И только приступил к работе, как услышал скрип снега и шаги на лестнице.
Изнутри на дверце была вырезана ручка, утопленная в камень, предназначенная для того, чтобы закрывать и открывать тайник изнутри. Я тут же потянул её на себя, и кладка встала на место с тем же беззвучным ходом, срезав полосу света до нитки и затем до полной темноты.
Я стоял, согнувшись над машиной, подсветив себе огоньком, дышал тихо и слушал.
Сквозь камень всё было слышно глухо, но при этом все-таки довольно отчетливо. Шаги спустились по лестнице, замедлились. Остановились.
— Эй! Есть кто?
Я не шевелился.
— Шёл же… вот же шёл человек, — проговорили с обидой. — Померещилось, тьфу ты.
Шаги потоптались ещё, шаркнули и пошли прочь, стихая. Я стоял в темноте и считал про себя. Досчитав до трёхсот, я накинул ещё сотню, для верности.
— Сравнила, — шепнул я. — У тебя хоть потолки выше.
Я открыл проход, выглянул. Никого, и снег уже присыпал чужие следы вместе с моими. Замеры я снял быстро, в четверть часа, выбрался наверх и ушёл другим берегом, сделав крюк в два квартала.
«Грозовая сила» располагалась в самом центре города и встречала покупателя густым гулом.
Гудел демонстрационный стенд у окна: на нём, под стеклянным колпаком, крутился небольшой трансформатор, перегоняя ману из одной банки в другую и обратно, видимо, круглые сутки.
Гул был низкий, однообразный, и через минуту переставал замечаться, также как тиканье в часовой мастерской. По стеллажам от пола до потолка стояли накопители всех калибров, от карманных, с напёрсток, до башенных цилиндров в целый, и на каждом, от мала до велика, висела бирка с номером и датой последней проверки.
Генераторы выстроились отдельной шеренгой вдоль стены, по росту, как солдаты на смотру. Над всем этим стоял плотный запах металла, масла и горячей латуни, а порядок держался такой, что собственная мастерская вспоминалась мне с лёгким стыдом: ни пылинки, ни лишнего предмета, проходы выметены до блеска половиц.
Зоя Грозова стояла за прилавком и при моём появлении подняла голову от приходной книги. Перо она держала на отлёте, чтобы не капнуть.
— О. Какие гости. — Перо легло поперёк страницы. — Дайте угадаю: генератор, который я вам уступила, оказался с гнильцой?
— Генератор работает как зверь.
— Что же, рада слышать. Зачем пришли?
— Мне нужна маногарь.
Зоя приподняла бровь. Помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы я оценил паузу.
— Недурно. — Она вышла из-за прилавка, вытерла ладони о фартук и встала напротив, задрав подбородок. — Большинство моих покупателей такого слова не знает. Половина продавцов, если честно, тоже. И много ли вам его нужно?
— Пластинку с пол-ладони. Толщиной в спичку.
— С пол-ладони. — Зоя посмотрела на мою ладонь так, словно прикидывала, не великовата ли. — Это не «пластинка», уважаемый. Это сердечник возрастом лет в двести, который придётся выпотрошить. У меня такого на складе нет.
— Но вы знаете, у кого есть?
— Я знаю всё, что в этом городе гудит, искрит и держит заряд. — Она вернулась за прилавок и опёрлась на него обеими ладонями. — Есть один собиратель. Покупает всякое отжившее: приборы, которых больше не делают, неудачные изобретения, штучные курьёзы. Дом забит до потолка, ходишь боком, и сам он в этом доме давно уже не хозяин, а сторож при коллекции. У него я однажды своими глазами видела накопитель времен еще формирования магии. Так что у него скорее всего найдется.
— Сможете договориться о том, чтобы он мне его продал?
— В том и беда. — Она усмехнулась, коротко и не без уважения. — Деньги он не берёт. Принципиально. Говорит, за деньги всякий дурак получит. Только обмен, вещь на вещь, и вещь ему нужна такая, чтоб глаза загорелись. Я ему как-то предлагала новейший генератор, втрое дороже его рухляди. Не взял. Сказал: новое мне приносят каждый день. — Зоя развела руками. — Так что вопрос не ко мне, а к вам: что вы можете предложить человеку, у которого всё уже есть?
В ответ на вопрос Зои моя мысль ушла к собственным полкам. Товара на них хватало, но он был именно товаром: хорошие, исправные, понятные вещи, у каждой нашёлся бы свой покупатель и своя цена. Глаза от таких не загораются.
— Мне нужно подумать.
— Думайте. — Она снова взялась за перо и склонилась над книгой, давая понять, что аудиенция окончена. Уже над страницей добавила, не поднимая головы: — Только не год. Старик не вечен, а наследники у таких собирателей обычно первым делом зовут старьёвщика.
Картотеку я собирал с самого открытия библиотеки, скорее для души.
Идея была простая. В лекциях и справочниках то и дело попадались упоминания задуманных артефактов, расчерченных, но так и не построенных: где мастер умер, где заказчик разорился, где схема оказалась дороже пользы.
Поначалу я просто загибал уголки и ставил карандашные птички на полях, пока Лавка не выразилась в том смысле, что за птички на полях её книг в приличных домах бьют канделябром. Тогда я завёл под выписки ящик с карточками, разлинованными по моему образцу: название, автор, год, суть, причина, по которой вещь не родилась, ссылка на том и страницу.
Зачем, я и сам толком не знал. Видимо, за шестьдесят лет привычка подбирать брошенные кем-то механизмы въелась глубже, чем я думал.
Теперь ящик встал на библиотечный стол, под тёплую лампу, и я перебирал карточки уже с прицелом. Картон шуршал под пальцами, на некоторых карточках чернила были свежие, недельной давности, на первых уже даже начали потихоньку выцветать.
— Маяк обратной тяги… нет, его без полигона не соберёшь, а полигона у меня нет. Весы для проклятий. Любопытно, но тут половина расчётов утрачена, восстанавливать год. Самопишущий камертон… мелко. А вот это?
Я вытащил карточку, перечитал и положил перед собой, отдельно от ящика. Манотопка. Печь-преобразователь: закладываешь органику, хоть дрова, хоть солому, хоть огрызки от яблок, топка сжигает её и отдаёт вместо тепла ману.
Тонкий, жидкий поток, который не окупал ни топлива, ни труда, отчего вещь так и осталась на бумаге: автор схемы честно дописал внизу выкладку убыточности, подвёл черту и бросил затею. Выкладку я проверил тут же, на полях, и пришёл к тому же итогу: поленница сжигала энергии больше, чем производила, и никакой доработкой это не лечилось.
Но схема была полная, до последнего контура, с допусками и спецификацией материалов. И сама мысль: печка, которая топится пищевыми отходами и выдаёт ману, звучала достаточно оригинально.
— И при этом честно работающая. — Я постучал пальцем по карточке. — Бесполезная, но настоящая. Для коллекции самое то.
Чертёж я перерисовал начисто, в трёх проекциях, с выноской жаровой решётки крупным планом, и через день положил его на прилавок «Грозовой силы».
Зоя вытерла руки ветошью, склонилась над листом и довольно долго молчала, водя пальцем по контурам, не касаясь бумаги. Палец прошёл топку, поднялся по отводному жёлобу, вернулся к решётке и остановился.
— Это что же. Топка?
— Манотопка. Сжигает органику, отдаёт ману. — Я разгладил лист ладонью. — Схема в своё время не пошла: невыгодна. Построена не была ни разу. Я соберу первую.
— Первую и последнюю. — Зоя выпрямилась, и в глазах у неё стояло то самое выражение, которое я надеялся увидеть у собирателя: смесь насмешки и зависти, и зависти, пожалуй, было побольше. — Самая бессмысленная вещь, какую я видела за прилавком. — Она побарабанила пальцами по краю листа. — Он за неё удавится.
— Узнаете наверняка?
— Узнаю. — Чертёж она свернула бережно, в трубку, и перевязала шнурком из ящика под кассой. — Сама отвезу, такое в чужие руки давать жалко.
Через два дня, утром, мальчишка-посыльный позвонил в дверь Лавки, сунул мне в руки сложенный вчетверо листок, шмыгнул носом и убежал, не дожидаясь ни ответа, ни монетки. В листке стоял косой решительный почерк, три слова и подпись: «Согласен. Несите. З.»
Правда, для изготовления мне нужен был особый инструмент, какого не было в моем арсенале и за которым пришлось ехать к Пироговым.
В манотопке вся соль сидела в жаровой решётке, контур на которую следовало сводить прямо по раскалённой заготовке, и без держателя с кварцевыми губками было не обойтись. У меня такого не водилось, заменить было нечем: обычный зажим по горячему ведёт, а руками контур на жару не удержишь, будь у тебя хоть три руки.
В магазине у братьев было тихо и тепло, пахло деревом и чем-то медным. За прилавком, на стене, тикали часы, которых не было в прошлый раз и которые я машинально оценил на слух: чуть спешат, в неделю на минуту. Роман, завидев меня, вышел из-за прилавка навстречу.
— Пётр Алексеевич. Рад, рад. — Рукопожатие у него было двойное, второй ладонью сверху, как у доктора. — Олег! Глянь, кто приехал.
Олег высунулся из мастерской, в фартуке, с недопаянной коробочкой в руке, кивнул мне как своему и тут же ткнул коробочкой в сторону брата:
— Очень кстати. Пётр Алексеевич, вот пусть он вам расскажет, как мы уже почти месяц ждём кварц из столицы. Месяц! Раньше возили за две недели.
— Потому что раньше возили через Белоречье, а теперь напрямик, по новому тракту, — со вздохом отозвался Роман, которого возмущения брата, похоже, успели утомить, возвращаясь за прилавок. И насчет месяца ты преувеличиваешь. Прошло всего двадцать дней с заказа.
— Все равно дольше! А все потому что на новом тракте каждая станция норовит подержать груз у себя. В Белоречье перегрузка одна, на пароме, и та с песней. А тут шесть станций, и на каждой груз отлёживается, как барин после обеда.
— Зато страховка дешевле. На треть.
— Страховка! — Олег воздел коробочку к потолку, как вещественное доказательство. — Ты ещё скажи, накладные красивее. Страховка дешевле, потому что по новому тракту возят то, что не жалко. Кварц по нему возить, это как яйца в мешке.
— Яйца в мешке у тебя выходят, когда ты слишком долго у печи стоишь. — Роман, раздражаясь еще больше, резко раскрыл конторскую книгу и провёл пальцем по столбцу. — Вот, изволь. Прошлый год, Белоречье: три недели, паром стоял по ледоходу. И страховку нам тогда так и не выплатили, заметь.
— Ледоход раз в год. А станции на новом тракте круглый год.
— Напиши жалобу.
— И напишу! — Олег сказал это с такой угрозой, что стало ясно: жалоба пишется в этом доме третью неделю и будет писаться ещё год. Он повернулся ко мне за подкреплением: — Пётр Алексеевич, вот вы человек дела: что важнее, чтоб дешевле или чтоб вовремя?
— Смотря кому, — сказал я. — Вам, который ждёт кварц, вовремя. Ему, который платит за провоз, дешевле.
— Во-от, — с глубоким удовлетворением протянули оба брата одновременно и одинаково, каждый в свою пользу, переглянулись и сами же первыми рассмеялись.
— За чем приехали? — Роман отодвинул спор в сторону, как отодвигают со стола готовую работу.
— Держатель с кварцевыми губками нужен. Под горячее сведение, — ответил я.
Держатель у них нашёлся, и не один: Роман выложил передо мной на сукно целых три, от простого до щегольского, с зажимным винтом из ориалха. Простой я отложил сразу, у него губки ходили с небольшим заеданием на середине хода из-за конструкции. Щегольской подержал, взвесил и тоже отложил: за винт из ориалха просили как за пол-инструмента, а винту в этой работе цена была та же, что латунному.
Средний лёг в руку отлично. Я повертел его к свету, проверил ход губок на полное раскрытие. Ход был мягкий, без люфта, кварц чистый.
— Под какую горячую работу берёте? — Олег, забыв про кварц из столицы, смотрел, как я щёлкаю зажимом.
— Решётку, — кратко пояснил я.
— И не спросишь ведь, какую. Всё равно не скажет. — Он покачал головой с притворной скорбью. — Знаете, Пётр Алексеевич, у нас покупатели делятся на два сорта: одни час рассказывают, что мастерят, и ничего не покупают. А есть как вы: вы покупаете и молчите. И я ещё не решил, что хуже.
— Хуже третий сорт, — сказал Роман, выписывая мне счёт. — Который час рассказывает и потом просит в долг.
— Это не сорт. Это кара небесная.
Пока я отсчитывал деньги, Олег сам, не дожидаясь брата, завернул держатель в вощёную бумагу, перевязал бечёвкой и пристроил сверху узелок петлёй, чтобы нести на пальце. Делал он это с той же воркотнёй, с какой спорил о тракте, и с той же основательностью, с какой паял свою коробочку.
— Кварц у губок берегите от перепада, — сказал он, вручая свёрток. — С жара в воду не суйте, лопнет. Остудите на воздухе сначала.
— Он знает, — сказал Роман.
— Знает. А я всё равно скажу. Потому что так правильно.
Я рассчитался, пожал обе руки, простился и вышел на мороз с покупкой на пальце.
Манотопку я собирал в мастерской три вечера.
Корпус выгнул из листовой меди, по шаблонам, снятым с чертежа в натуральную величину: швы прокатал на оправке, пропаял и прошёл шабером, чтобы ни один не царапал ладонь. Под топочную камеру выложил каменное ложе, посадив каждый камень на состав, который не боится жара.
Жаровую решётку отливал в горне, под снопы искр от поддува, и сводил по ней контур горячей, по малиновой ещё заготовке, держателем с кварцевыми губками: они держали мёртво, рука шла спокойно, и линии легли с первого прохода, все до единой. Я дал решётке остыть на воздухе, проверил контур камертоном, которым я наконец-то научился четко различать хотя бы наличие и отсутствие дефектов, и только после этого позволил себе разогнуть спину.
Преобразующий узел, сердце всей затеи, занял один вечер целиком: семнадцать контуров на пластине с ладонь, один в другом, со сходом в общую точку. Я гравировал их под лампой, сверяясь с выкладками с карточки после каждого третьего штриха, и к концу вечера у меня ныли пальцы и рябило в глазах, зато все семнадцать звенели под камертоном в один тон.
К исходу третьего вечера печка стояла на верстаке, начищенная, на четырёх литых лапах, с дверцей на кованой петле, и всем своим видом просилась в купеческую гостиную. Я заложил в камеру горсть щепы и поднёс огня.
Щепа занялась, я закрыл дверцу. Через минуту в подключенный накопитель поползла мана: жидкий, ленивый ручеёк, который я ощущал кожей как слабое тёплое щекотание. Когда щепа дотлела и в камере осталась щепоть седого пепла, в накопителе набралось где-то половина от той маны, что ушла из встроенного в топку накопителя на поддержание преобразования.
— Великолепно, — сказал я печке. — Промышленность может спать спокойно.
— В тридцать? — я прикинул в уме. — Это значит высота будет не сорок сантиметров, а где-то метр тридцать? Ну в целом не так страшно кстати.
Я присвистнул. С учетом того, сколько денег я потратил на изготовление обычной топки, создание чего-то в… двадцать семь тысяч раз большего должно было окупиться производимой маной лет через… не знаю, восемьсот?
— Тут я с тобой соглашусь. — Я обтёр корпус ветошью, дал остыть и стал подбирать ящик под упаковку. Ящик нашёлся из-под лампового стекла, по росту, и я поставил печь в него, переложив стружкой со всех шести сторон. — Завтра отнесу, пока сам не привязался.
Зоя обошла манотопку кругом, дважды, открыла дверцу, закрыла, заглянула в отводной жёлоб, провела пальцем по шву и зачем-то постучала ногтем по медному боку.
— Звенит, — констатировала она таким тоном, будто это решало дело. — Топили?
— Один раз, для проверки. Работает, — ответил я.
— Лучше бы не работала, было бы ещё бессмысленнее. — Зоя отступила на шаг, оглядела печку целиком, от лап до жёлоба, и что-то в её лице помягчело. — Ну что. Оставляйте. Дня через два-три приходите за своим старьём, раньше он из дому не выберется: он и за хлебом-то выходит раз в неделю.
За накопителем я пришёл на третий день. Он уже стоял на прилавке. Цилиндр в локоть высотой, тёмная бронза с латунными обручами, по верхней крышке гравировка вязью, заводское клеймо с короной, смотровое окошко в гранёном стекле, и за стеклом, в глубине, угадывался тот самый сизый отлив. Такие вещи делали, когда мастеру было не всё равно, как его работа будет выглядеть через сто лет. И через сто лет она выглядела лучше половины моего товара.
— Забирайте, забирайте. — Зоя наблюдала за мной из-за прилавка с откровенным весельем. — Он, к слову, вашу печь принял не глядя. Я ему в прошлый раз чертёж развернула, он два часа над ним просидел, про меня забыл вовсе. Потом спросил только, правда ли, что построена не была. Я говорю: правда, первая и единственная. Тут он и пропал. — Она побарабанила пальцами по прилавку, а потом вдруг: — Скажете, зачем вам маногарь?
— Честно? — Я взял накопитель на руки.
— Честно, конечно.
— Секрет.
— Вот так всегда. — Зоя вздохнула и махнула рукой, отпуская. — Самое интересное в этом городе происходит молча.
Дома, на верстаке, под яркой лампой, накопитель было по-настоящему жалко разбирать.
Сначала сошли латунные обручи, один за другим, с лёгким усилием и без единой задиры. Потом крышка с гравировкой, сидевшая на резьбе такой чистоты, что её хотелось показывать ученикам.
Дальше я пошёл вглубь, слой за слоем. Внутри он был так же хорош, как снаружи: жилы уложены виток к витку, каждая пайка зачищена и заполирована, изоляционный камень подогнан без щёлки, и на внутренней стороне корпуса, там, где её никто и никогда не должен был увидеть, стояло то же клеймо с короной, выбитое так же тщательно, как на крышке.
Мастер, собиравший его, давно лежал в земле, а пайки держали, как в день сборки. Разбирать такую работу ради щепотки накипи было всё равно что пускать хронометр на запчасти для часов, и я делал это медленно, аккуратнее, чем требовалось, складывая детали на сукно в том порядке, в каком снимал, собираясь обязательно собрать всё обратно после того как изыму маногарь и найду замену той части, на которой она наросла.
Сердечник сидел в самом центре, в каменном стакане. Я вынул его на свет. Столбик тёмного металла в палец толщиной, и весь он, от основания до макушки, оброс плотным серовато-синим налётом: тяжёлым, холодно поблёскивающим, лежащим на металле плотно, как эмаль. Сто лет тихой работы, осевшие на металле слоем в спичку.
Маногарь снималась узким резцом, листками, с сухим хрустом, и листки я складывал в фарфоровую плошку, пересчитывая, как купюры. К ночи плошка была полна. А голый сердечник, изъеденный коррозией от самой маногари и теперь, без ее же защиты, бесполезный, неожиданно тусклый без своей сизой шубы, лежал на сукне среди прочих деталей.
Пластину я отлил тоже дома, в мастерской. Но чуть позже. Листки маногари сплавлялись неохотно, при злом белом жаре, от которого пришлось дважды менять тигель, но сплавились, и отливка по снятым размерам вышла с первого раза, гладкая, с тем же холодным сизым отливом.
Под мостом осталась подгонка. Там я работал при двух фонарях, в перчатках с обрезанными пальцами: обтачивал кромку надфилем, примерял, снимал и примерял снова, пока пластина не вошла в посадочное ложе без перекоса, всей плоскостью. Потом перебранные дома узлы встали на свои места, каждый в своё гнездо, и я затянул последний скрытый крепёж.
Камертон к первому узлу. Ровная мерная дрожь. Ко второму. Дрожь. К третьему, к тому, что четыре дня молчал, как камень.
Дрожь. Чистая, в общий тон.
С камертоном я обошёл всю машину, узел за узлом, не пропустив ни одного, и она отзывалась теперь вся, целиком, единым согласным гулом, который я чувствовал уже не только ладонью: подошвами, грудью, и воздух в нише потеплел.
Оставалось гнездо.
Я снял перстень с пальца, подержал его в горсти, давая серебру согреться. Нить привязки на краю восприятия держалась ровно, как и все эти дни. Потом я наклонился и вставил перстень в гранёное гнездо.
Машина приняла его с мягким толчком, который я ощутил подошвами. По жилам, от основания к верхней плите, пошла волна, гул поднялся на тон.
Глубокое зелёное свечение легло на стены ниши, на старую кладку, на мои инструменты, и в этом свете я увидел собственные руки зеленоватыми, как у утопленника, о чём подумал с совершенно неуместным весельем.
А нить на краю восприятия раскрылась в нечто совершенно новое.
Это было похоже на то, как если бы весь год я слушал нить привязки через стену, а теперь эту стену убрали.
Перстень теперь не просто был. Он отзывался. Я чувствовал ход маны в нём, как чувствуют пульс под пальцами. Это было совершенное новое ощущение, и к нему еще предстояло привыкнуть.
Шевелиться я не стал. Изумруд горел спокойно, машина гудела на своей новой ноте.
— Для кого?
— Ну, попытаться стоило.
Хотя жаль, что Лавка не может знать всего. Было бы в разы проще.
Перстень я вынул из гнезда. Изумруд пригас до прежнего тёмного спокойствия, гул машины осел на старую ноту, но нить осталась раскрытой: то новое, что пришло, никуда не делось.
Машина выполнила свою задачу и активировала перстень, который я привязал к себе (до этого он был простым украшением), чтобы он дал кое-что мне. Больше она была не нужна.
— Что он умеет?
Проверить было на чем. В саквояже у меня лежал латунный амулет, который я брал под мост эталоном для камертона. Я достал его, надел перстень на палец, положил амулет на ладонь и посмотрел. Просто посмотрел, без монокля, без приборов, как смотрел на такие вещи весь этот год, видя при этом в лучшем случае мутную дымку ауры.
Теперь же сквозь дымку проступил рисунок. Слабо, как водяной знак на просвет: четыре контура, питающая жила, узел в центре. Я провёл над амулетом пальцами, медленно, от края к краю, и рисунок отозвался под кожей, отчётливее, чем когда-либо: контуры тёплыми нитями, узел плотным зерном.
До монокля в стенах Лавки этому было как до луны. Но ещё час назад, чтобы увидеть в амулете хотя бы это без помощи Лавки, мне понадобились бы камертон, манощуп или прочие инструменты. А теперь я видел все своими глазами.
И больше в этом тайнике под мостом мне было делать нечего. Машину, к сожалению, забрать с собой было невозможно, так что я ее закрыл, плиты поставил на место, перед уходом провёл ладонью по верхней плите, по холодному, насквозь продуманному металлу, который сто лет ждал под мостом одного-единственного камня, и вышел, затворив за собой кладку.
Проснулся я затемно и, не дожидаясь завтрака, спустился в мастерскую. За окнами стояла глухая зимняя темень, и лампу над верстаком я зажёг, пожалуй, первым во всём квартале.
Печь с вечера остыла, дыхание висело в воздухе паром, и первым делом я растопил её заново: работа предстояла на весь день, и пальцам в этой работе полагалось быть тёплыми.
Пока разгорались дрова, я поставил на край печи кофейник, разложил по верстаку инструмент и протёр стёкла лампы. Всё это можно было сделать и позже, но мне хотелось, чтобы к началу всё в мастерской стояло на своих местах. День предстоял такой, какие в жизни мастера наперечёт.
Кот ждал меня под холстиной, там, где я оставил его накануне. Я стянул ткань и позволил себе минуту просто постоять.
Он был почти готов. Корпус собран начисто, открытой оставалась одна спинная панель, под последние контуры. Ориалх отливал в свете лампы благородной тёмной зеленью, глубокой у крупных пластин и посветлее на тонких, и поверх этой зелени лежала шерсть.
С шерстью я провозился, может быть, не дольше всего, но это было самым муторным. Отливал её на горне тонкими металлическими пёрышками, по одному, и счёта им не вёл, чтобы не пугаться.
Потом сажал ряд к ряду, от загривка вниз и назад, подгоняя каждое к соседним, и корпус из голой машины понемногу становился гладким зверем. Свет на нём уже не лежал единым бликом, а дробился, тёк и переливался при каждом движении лампы, как на настоящем мехе. Если провести ладонью от головы к хвосту, рука шла гладко, а против шерсти пёрышки приподнимались и отблёскивали светлой изнанкой.
Я прошёлся пальцами по посадке пёрышек от загривка до самого кончика хвоста, проверяя каждое, и перепосадил два у левой лопатки, легших с зазором: на просвет зазор был волосяной, но рука его слышала. На боках и на бёдрах посадка держалась ровно, у горла, где пёрышки шли самые мелкие, я подтянул крепёж в двух местах, скорее для совести, чем по нужде.
Подправил постав ушей, у правого чуть подобрал наклон. Уши я делал поворотными, на скрытом шарнире, и теперь они вставали и складывались послушно, с едва слышным шёлковым ходом. Я погонял оба от крайнего до крайнего положения, послушал ход: ровный, без единой запинки.
Дольше всего я простоял над мордой. Переносица, надбровья, разлёт усов из калёной проволоки, посадка глаз из дымчатого камня: тут счёт шёл на полволоска, и они решали, будет это живой зверь или истукан.
Усы я выровнял по разлёту, один, левый нижний, переставил на полделения вниз. В дымчатом камне глаз при наклоне лампы зажигалась и гасла искра, и от этой искры взгляд кота делался осмысленным. Провёл большим пальцем по темени, где когда-то была вмятина, но теперь под пальцем на нее не было и намека. Морда вышла спокойная и чуть надменная, как я и хотел.
Я отступил на шаг и обошёл верстак кругом. Потом ещё раз, медленнее. Хорош. Чего уж там, за такую ручную работу мне не было бы стыдно ни в одной из моих двух жизней.
После полудня я взялся за главное.
Монокль сел в глаз привычно. Контуры кошачьей подвижности я видел в нём давно и насквозь: вся будущая сеть лежала поверх механики, как разметка на заготовке, от подушечек лап до кончика хвоста, с узлами на каждом суставе.
Первую нить я повёл с передней левой лапы, с самого капризного канала. Изумруд в перстне, который я быстро приспособил под более тонкий контроль маны в инструментах, отозвался ровным теплом, в такт импульсам, и мана пошла с руки такой тонкой, какой я её ещё совсем недавно даже не представлял.
Нить легла в канал волосок к волоску. Я довёл её до узла на запястном суставе, выдержал и замкнул. В глубине корпуса щёлкнуло пружинное сухожилие, под пластинами коротко, в одну дрожь, отозвался трос, и лапа сама собой подобралась на верстаке, мягко, по-кошачьи.
Я перевёл дух и повёл вторую.
Дальше мое дыхание само выстроилось под длинные протяжки: вдох на подводе нити, медленный выдох, пока она идёт по каналу, короткая пауза на узле.
Пахло маслом и тёплым металлом, лампа потрескивала, кофе в кофейнике остыл нетронутым, и за этим потрескиванием я не заметил, как за окнами стемнело снова. Контур за контуром: лапы, одна за другой, плечевой пояс, гибкая цепь вдоль хребта, где узлы шли через каждые два позвонка.
На хвост ушёл целый отдельный час, потому что каналов в хвосте оказалось больше, чем в иной лапе, и каждый требовал своей толщины. Щёлкало очередное сухожилие, дрожал и затихал трос, и я подводил следующую нить. Руки слышали разницу с прежними пробами так ясно, что я временами ловил себя на улыбке.
Обедал я, не отходя от верстака, хлебом с сыром, который Сёма молча оставил на табурете у двери. Заметил я этот хлеб часам к трём, когда он успел подсохнуть.
На передышках, разминая пальцы, я думал о том, что вещь эта выходит едва ли не первой по-настоящему моей за обе жизни, от первого штриха до последнего, своя от ушей до кончика хвоста.
Потому что этого зверя не придумывал никто. Это был подарок дому, который меня приютил. И, чего уж там, немного самому себе.
Последний контур я замкнул к семи вечера. Снял монокль, долго растирал глаз, потом закрыл спинную панель, обтянул крепёж и поставил кота на пол посреди мастерской. Постоял над ним, оттягивая минуту, как оттягивают первый завод собранных часов. Положил ладонь на загривок.
Пусковой импульс.
Кот ожил без рывка. Поднял голову, повёл ушами, сперва одним, потом обоими. Потом сошёл с места и двинулся по мастерской кругом, ставя лапы беззвучно, с той перекатывающейся ленцой, которой я добивался два месяца.
Я катнул ему по полу шпульку. Он проводил её головой, ударил лапой точно в бок, и шпулька улетела под печь. Потом он присел, в корпусе сухо лязгнула защёлка, и одним залпом катапульты он ушёл на шкаф, под самый потолок, добрых два метра с лишком, погасив приземление так мягко, что на полках не звякнула ни одна склянка.
Вышло безупречно. Но кот просто стоял на шкафу, смотрел ровно туда, куда был развёрнут в момент приземления, и ждал следующей команды. Я подошел, поднялся на цыпочки, повёл ладонью у самой его морды, сбоку. Голова не повернулась.
Я пощелкал пальцами у его глаз, чтобы он перевел на меня фокус, указал на верстак. Он спустился тем же изящным залпом, поднялся на столешницу и встал. Я снял импульс, и он застыл как стоял, обернув хвост вокруг лап.
Спина у меня к тому часу уже не разгибалась, глаз после монокля слезился, и любоваться сделанным я решил завтра, на свежую голову. Накрыл верстак холстиной, погасил лампу и пошёл наверх, и уснул, едва коснувшись подушки.
Проснулся я около девяти, выспавшийся до звона, спустился вниз и на пороге мастерской остановился.
Холстина лежала на полу. А кот ходил.
Сам, без импульса и без команды. Пусковой импульс я вчера снял своими руками, в этом я был уверен так же твёрдо, как в собственном имени. А кот шёл вдоль дальней стены, неторопливо, опустив морду к самому плинтусу, и вёл ею вдоль кладки, как будто принюхивался.
Я пригляделся: морду он вёл точно по жилам маны, что шли в стене к станкам. Их и вынюхивал, жилу за жилой, и у разветвления задержался, разбираясь, куда которая идёт.
У угла он развернулся, заметил меня и пошёл через мастерскую ко мне, мягким кошачьим шагом, глядя прямо. В шаге сел и поднял морду.
— Лада, — сказал я, не сводя с кота глаз. — Что ты сделала?
Я опустился на табурет. Кот сидел напротив и смотрел мне в лицо, и взгляд его шёл за мной, стоило мне шевельнуться: я подвинулся на табурете, и дымчатые глаза подвинулись следом.
— Чего тебе это стоило? — спросил я с недовольством. — Тебе сейчас каждая капля самой нужна для расширения. Могла бы хотя бы спросить.
Я посидел, подбирая возражение поувесистее. Возражения не нашлось: всё было правдой, от первого слова до последнего, включая то, что проспорили бы мы до весны. Крыть было нечем, и я махнул рукой.
— Поздравляю, — сказал я коту. — Тебя подарили дважды.
И присел на корточки. Кот шагнул вперёд и толкнулся твёрдым лбом мне в ладонь. Ориалх был тёплым изнутри, от генератора, и тепло это шло ровно, толчками, в такт ходу сердца. Я почесал его за поворотным ухом, понимая всю бессмысленность этого жеста, но кот, к чести его, выслушал жест благосклонно.
Потом он отнял лоб от ладони, прошёл к стене и улёгся возле неё, прижавшись боком к самой кладке.
От двери потянуло кашей: Сёма встал к плите.
Кухня встретила нас теплом и кашей: плита гудела, окно стояло в инее до половины, и на столе уже ждали три тарелки. Кот вошёл первым, по-хозяйски, и уселся посреди.
Сёма обернулся от плиты, и ложка повисла у него над кастрюлей. Он посмотрел на кота, потом на меня, потом снова на кота.
— Ожил! — сказал он так радостно, будто ждал этого кота дольше моего. — Пётр Алексеевич, ожил ведь! Как Хозяюшка и говорила!
Ася поставила чашку, поднялась и отступила к подоконнику. Оттуда она оглядела кота с ушей до хвоста, обстоятельно и чуть настороженно.
— Так, — сказала она. — Он ходит.
Похоже Лавка сказала Семе, но не Асе, возможно, опасаясь, что она мне наябедничает.
— Ходит, — подтвердил я.
— Сам.
— Сам. Лавка вложила в него свою частичку.
Ася перевела взгляд с кота на стену и обратно.
— Доброе утро, — отозвалась Ася.
Кот тем временем неспешно обошёл кухню по стенам, держа морду у самого пола: прошёл вдоль печной кладки, задержался у плиты, откуда пахло кашей, обследовал угол с вёдрами и закончил обход у подоконника. Там он обнюхал Асины штанины, потоптался и улёгся, слека придавив ей ступни.
— Сгони, — велела она мне.
— Сгоняй сама. Он теперь живой, с живыми договариваются.
Она осторожно потянула одну ногу из-под тёплого бока. Кот приподнял голову, переждал и улёгся обратно, уже плотнее. Так Ася и пила свой чай стоя, у окна, и вторую чашку Сёма поднёс ей прямо к подоконнику, с самым серьёзным лицом, на какое был способен.
Каша поспела, Сёма разложил по тарелкам, не забыв подвинуть Асе её тарелку на подоконник. Ели сперва молча, поглядывая на новосёла; кот к тому времени сменил пост: отпустил Асины ступни, перебрался к столу и сел рядом, наблюдая за ложками с таким достоинством, будто это мы тут были новостью, а он жил в доме всегда.
Каша его, понятно, не занимала: занимало движение. Ложка шла от тарелки ко рту, и дымчатые глаза шли за ней, от тарелки ко рту, у каждого из нас по очереди.
Сёма доел первым, не выдержал, присел напротив кота на корточки и поскрёб по затылку.
— Хороша зверюга, — сказал он. — Одно только, Пётр Алексеевич… а чего не собаку? Собака и сторож, и в дороге веселей. И на охоту с ней можно.
— Голова была кошачья, — сказал я. — От неё и плясал.
— Это да, — согласился Сёма и тут же зашёл с другого края: — А следующего, может, пса? Я бы с ним и в Новоград, и куда хочешь. На медведя бы с таким сходил.
— На медведя ты и без пса сходишь, вы с ним в одном весе, — хмыкнула Ася, явно немного оттаяв к коту, поняв, что он не станет творить ничего странного. — Ты уж сразу коня заказывай, механического. С санями.
Сёма прикинул. По лицу было видно, что конь ему приглянулся, но он в итоге все-таки покачал головой.
— Конь, — сказал он раздумчиво, — коню стойло надо. А пёс при доме живёт.
Кот перебрался на пятно света под окном и разлёгся в нём, вытянувшись во всю длину, и литая шерсть на нём переливалась при каждом вздохе генератора.
— Механический, — проговорил Сёма, — а вроде как в меху. Мехоня, выходит.
— Что выходит? — переспросила Ася.
— Мехоня. Имя. Раз механический и в меху.
Ася посмотрела на кота. Кот смотрел в стену.
— Мехоня, — повторила она, пробуя слово на вес. — Пока выговоришь, он уйдёт. Хоня.
Кот повернул голову.
— Хоня, — сказал я для проверки.
Кот посмотрел на меня.
— Хоня! — обрадовался Сёма, и кот перевёл взгляд на него.
Сёма расплылся до ушей, Ася фыркнула в чашку, и даже стены потеплели. Вопрос был решён.
Теперь оставалось познакомить Хоню с другим, более непредсказуемым обитателем этого места.
До Лизы Хоня добрался к вечеру того же дня.
В зале уже горели лампы, и Лиза кружилась у себя на холсте, когда кот вышел из-за стеллажа, заметил движение на стене и направился прямо к раме. Шёл он деловито, как и полагается коту.
Танец остановился. Лиза замерла в полушаге, разглядела, что именно к ней направляется, и отступила в глубину холста. Там она подобрала подол и оттуда, сверху, разглядывала блестящего зверя.
Кот уселся перед рамой и принялся разглядывать её в ответ, склоняя голову то вправо, то влево. Человек на стене, который только что двигался, а теперь стоял неподвижно, его явно озадачивал.
Он выжидал, не шевельнётся ли. Лиза не шевелилась. Тогда он поднялся на задние лапы и опёрся передними о стену под рамой, дотянувшись мордой почти до нижнего багета.
Лиза вскинула подбородок и смотрела теперь холодно.
Сёма за прилавком хохотнул. Ася оторвалась от записей и наблюдала с откровенным интересом, чем кончится.
— Хоня, — позвал я. — Иди сюда.
Кот опустился на четыре лапы и пошёл ко мне, дважды оглянувшись на портрет. Лиза выдержала оба взгляда не дрогнув, и только когда он скрылся за прилавком, вернулась на середину холста. Танца она в тот вечер не возобновляла и стояла к залу вполоборота, спиной к коту, насколько это позволяла поза.
С того вечера маршрут по залу кот проложил себе вдоль другой стены, а портрет обходил по широкой дуге. Ширину дуги, подозреваю, утвердила Лиза.
Следующие дни дом привыкал к жильцу.
Первой окончательно оттаяла Ася. В один из дней я застал её в зале с фантиком на нитке: она вела его по полу короткими рывками, то замирая, то дёргая в сторону, и вела, надо сказать, мастерски, с выдержкой настоящего птицелова.
Кот стелился за прилавком, прижав уши, мёл хвостом половицы и выцеливал. Замирал фантик, замирал и он; фантик шёл рывком, кот докрадывался на поллапы. Бил он так точно, что фантик слетал с нитки с первого удара, и Асе оставалось только завязывать новый.
— Третью нитку рвёт, — пожаловалась Ася, но прозвучало это как похвальба.
Сёма сходил на кухню и принёс моток бечёвки. Бечёвки хватило до вечера, и до заката из зала доносилось то Асино «ах ты ж», то сухой щелчок лапы по половице.
Было, правда, немного жаль, что при всей своей живости Хоня не понимал прикосновений. Ася как-то провела ладонью по литой шерсти от загривка к хвосту, как гладят обычного кота.
Кот переждал это с вежливым недоумением, посидел для приличия ещё немного и ушёл по своим делам, поглаживание проходило для него где-то за пределами ощутимого мира.
Зато когда внимания хотелось ему самому, он приходил и толкался твёрдым лбом в ладонь или в колено, смотря до чего дотягивался, и стоял так, пока ладонь не накрывала лоб, что ему явно нравилось.
Верх дальнего стеллажа он облюбовал под наблюдательный пост. Уходил туда с места, одним залпом, без разбега, и подолгу озирал зал сверху: покупателей, прилавок, дверь, всё хозяйство разом.
Охотиться сверху ему тоже нравилось больше: если что-то вдруг падало на пол, особенно если оно было маленьким и необычной формы, удар лапой звучал раньше, чем я успевал заметить сам прыжок, и я лишь по лязгу защёлки понимал, откуда он пришёл.
В среду заглянул Илья, занести тетрадь с институтскими расчётами. Начал с порога про неподдающийся контур из задачки и осёкся на полуслове: кот как раз спускался со стеллажа.
Тетрадь так и осталась у него под мышкой. Он подошёл, обошёл кота кругом, раз и другой, присел на корточки, разглядел посадку пёрышек у лопатки, наклонился ниже и заглянул, насколько кот позволил, под брюхо. Кот сносил осмотр терпеливо.
— Это вы… сами? — спросил Илья.
— Литьё на горне, посадка вручную, — сказал я.
— Каждое пёрышко? — Илья поднял на меня глаза, прикинул про себя и тихо присвистнул. — А ходовая? Тросовая передача, да?
— Тросы и пружины. Всё силовое в корпусе.
— Покажете прыжок? Пожалуйста.
Я кивнул коту на стеллаж. Кот, вот умная скотина, присел, лязгнула защёлка, и он ушёл наверх одним залпом. Илья проводил его взглядом до самой полки, постоял с задранной головой, цокнул языком и выдал высшую похвалу, какую я от него слышал:
— Я бы так пока не смог.
«Пока» мне понравилось.
По вечерам кот укладывался у стены, и каждый вечер у другой: то в зале возле лестницы, то на кухне у печной кладки, то в коридоре, где, на мой взгляд, лежать было вовсе не на чем и незачем.
Искать его в сумерках приходилось по блеску: пёрышки ловили любой огонёк, и из тёмного угла отвечал залу зелёный отлив. Я было решил, что он ищет, где теплее, и оказался недалёк от истины.
А в пятницу вечером Ася села с книгой на стул в зале. Читала она долго, ничего не предвещало, и кот, выйдя из-за стеллажа, остановился, примерился, повёл хвостом и одним скачком, со всей своей нежностью, устроился у неё на коленях.
Стул хрустнул и сложился.
Грохнуло на весь дом. Книга улетела в одну сторону, Ася в другую, а на обломках, поверх всего этого безобразия, стоял кот и с участием смотрел на неё сверху вниз: чего, мол, расселась на полу.
Первым прибежал Сёма, оглядел картину, всё понял и поднял кота одной рукой под брюхо, отставив его в сторону. Ася поднялась, держась за поясницу, отряхнула юбку и высказала коту всё, что думала о его литье, о его воспитании и о людях, которые отливают котов с такими габаритами.
Досталось и катапульте, и пёрышкам, и дымчатым глазам персонально. Кот выслушал с интересом, не перебивая. Я под горячую руку решил не соваться.
Разумеется, я знал, сколько он весил, но в «живом» состоянии еще никогда не поднимал. Так что, любопытства ради, попробовал. Подвёл ладони под брюхо, как подводил Сёма, потянул одной рукой, оценил бесполезность этой затеи, добавил вторую.
Постоял так, согнувшись, под участливым взглядом дымчатых глаз, выпрямился и оставил это занятие, пока цела спина.
Кот же выводов из истории с табуретом не сделал никаких, или, вероятно, наоборот, сделал, но были они не в нашу пользу, потому что он продолжил примериваться к коленям: к Асиным, к моим, один раз, на моей памяти, к Сёминым. Его сгоняли на моменте подготовки и он уходил к себе на стеллаж, всем хвостом показывая, что в этом доме его недолюбливают и вообще что мы все приемные.
Задачка, впрочем, была решаемая, и решение давно лежало у меня в мастерской под верстаком.
Наутро я выкатил из-под верстака чугунную ярмарочную гирю, ту самую, аттракционную, обтёр с неё пыль, зажал в тиски и вскрыл по старому литьевому шву, зубилом и терпением. Шов поддался к концу первого часа.
Контур тяжести сидел внутри на грубой оправке, и под моноклем было видно, чего он стоит: сработан по-балаганному, размашисто, на один-единственный фокус, давить всегда и на всех, кто возьмётся. Ни регулировки, ни меры, ни ума. Зато основа в нём оказалась здоровая, честного старого литья, нити толстые и немного поехавшие, но живые.
Кот всё это время лежал рядом на верстаке с открытой спинной панелью и следил за моими руками. Когда я заносил над ним инструмент, он только провожал его взглядом, до того спокойно, что я невольно вспомнил пациентов, которые засыпают в зубоврачебном кресле.
Переразводку я вёл перстнем, нить за нитью, весь день до сумерек. Из балаганного «давить» предстояло сделать обратный контур, причем с куда более тонкой настройкой, но из книг в библиотеки я помнил как раз такой эксперимент, описанный крайне тщательно, так что мне было, на что опереться.
Старые нити я разводил по одной, выправлял и укладывал заново, тоньше и в два хода; на узлах перстень держал ману так ровно, что самая грубая балаганная вязка распускалась без обрыва. К вечеру контур был перенастроен и срабатывал только на команду, поданную с намерением, как хороший регулятор хода.
Встал модулятор в корпус ладно, под самым буфером, будто там для него с самого начала было оставлено место. Я замкнул его на общую сеть, проверил узлы по второму разу, закрыл панель, обтянул крепёж и проверил всё в деле.
По умолчанию кот оставался в полном весе: так он стоял на лапах неколебимо, не сдвинешь. По команде, которую по идее нужно было пускать маной, но которую теперь, после добавления в кота частички разума Лавки, можно было «натренировать» на просто голосовой приказ, контур включался, и кот легчал до почти обычного кошачьего: лапы те же, повадка та же, а веса как не бывало.
Пока что это работало только от маны. Я скомандовал, подвёл ладони и поднял его. Он, конечно, не стал пушинкой, я специально оставил около десяти килограммов веса, чтобы было сопоставимо с его габаритами.
Он повозился у меня в руках, примерился, перетёк на плечи, обернул хвост вокруг шеи и устроился, свесив передние лапы мне на грудь. Щекой я чувствовал ровный ход его сердца.
В дверях мастерской возникла Ася. Постояла, оглядела картину: я посреди мастерской, кот хомутом на плечах.
— Так, — сказала она. — Он теперь лёгкий?
— По команде.
— Давай, я тоже хочу.
Мы вышли в зал, и она устроилась на новый стул, осмотрела его предварительно с пристрастием, проверила рукой на прочность, уселась и похлопала себя по коленям. Кот перескочил с моих плеч сначала на пол, а потом ей на колени, покрутился, укладываясь, и улёгся. Ася с видом победителя раскрыла книгу.
Через несколько дней выдался бойкий торговый день, какие случаются перед концом недели: у полок толклись покупатели, я считал за прилавком сдачу, Ася заворачивала очередной свёрток, Сёма таскал из подсобки ящики, и колокольчик над дверью почти не умолкал. Кот лежал у прилавка, сложив лапы под грудь, и созерцал зал с видом совладельца.
Колокольчик звякнул в очередной раз, в зал вкатился клуб морозного пара, и вошёл мужчина в тулупе с собакой на поводке. Пёс был дворовый, крепкий, килограммов на тридцать, ростом и статью заметно больше кота. Хозяин стянул шапку, сделал шаг, открыл рот…
Договорить ему пёс не дал. Он увидел кота и взорвался: лай ударил по всему залу, покупатели у полок обернулись разом, пёс встал на дыбы и рванулся. Хозяин повис на поводке обеими руками и, извиняясь на ходу через плечо, потащил его к двери.
Но у самой двери поводок лопнул. Пёс пошёл через зал одним броском, стелясь и уже молча, всерьёз. Когти проскрежетали по половицам на развороте.
Кот лежал как лежал. Только уши развернулись навстречу. Подпустил. У самого прилавка он коротко перенёс вес назад и ударил, один раз, лапой, без замаха.
Пса просто снесло. Он покатился по половицам, проехал юзом полметра, кое-как собрался на лапы и, поскуливая, забился за ноги хозяина.
Сёма застыл в дверях подсобки с ящиком на весу. Ася так и держала недотянутый узел на чьём-то свёртке. Покупатели у полок стояли, и смотрели под прилавок.
— Виноват!.. — Хозяин уже сидел на корточках, ощупывал псу бока и лапы и заглядывал ему в глаза. — Простите ради бога, сроду за ним такого… Цыган, тихо, тихо… Цел вроде, помят только… — Он поднял на меня виноватые глаза и перевёл их на прилавок, где кот лежал в прежней позе, сложив лапы под грудь. — А зверь-то ваш… статуя статуей, а как приложил!
— Артефакт сторожевой, моей работы, — сказал я. — На собак не в обиде. Что вы хотели?
— Да уж, — пробормотал я.
В общем Хоня быстро и накрепко стал частью нашей жизни.
Колокольчик звякнул ближе к полудню.
Вошёл мужчина средних лет, в хорошем пальто и с хорошей тростью. Дверь за собой он притворил аккуратно, придержав, чтобы не хлопнула, и уже по одному этому жесту читался человек воспитанный и основательный. Он сделал три шага к прилавку, остановился, отступил на полшага, снова подошёл. Снял перчатку, подумал и надел обратно.
— Добрый день, — сказал он наконец.
— Добрый. Чем могу помочь?
Вместо ответа он полез во внутренний карман пальто, достал большую записную книжку и положил её на прилавок передо мной. Положил бережно, двумя руками, и руки тут же убрал, словно книжка была горячая.
Вещь была дорогая. Кожаный переплёт глубокого вишнёвого тона, с тиснением по краю. Уголки латунные, ляссе из шёлковой ленточки. Такие книжки покупают не для списка покупок: такие дарят к юбилею и потом стесняются в них писать.
Брать её в руки я не торопился.
От переплёта к человеку тянулась манная нить, тонкая и туго натянутая. Не обрывок старой привязки, какие болтаются за вещами после прежних владельцев, а живой, рабочий канал.
И сам переплёт не спал. В готовой вещи на полке контуры лежат неподвижно, как остановленный механизм, а здесь под кожей шло движение: линии перетекали, и что-то мерно тянуло по нити, укладывая взятое внутрь.
По строению этих линий читалось и третье, самое неприятное: вещь была сильная, и завязана она была не на ману из накопителя. Накопителя в ней не было вовсе. Рисунок был того редкого рода, что работает от живой человеческой силы.
— Мерцалов, — представился гость. — Антон Григорьевич. Мне рекомендовали вас как мастера, который берётся за… за необычные вещи.
— Случается, берусь. Рассказывайте, Антон Григорьевич, — ответил я.
Он оглянулся на дверь и заговорил, понизив голос.
— Эта книжка пришла мне по почте. Посылкой, полгода назад. Без письма, без записки, без обратного адреса. Я справлялся на почтамте: отправитель не указан, оплачено наличными, приметы никто не вспомнил. Адрес мой, имя моё, всё верно. Я рассудил, что раз вещь адресована мне, то и ошибки нет. И стал ею пользоваться.
— Как пользоваться?
— Ну, как обычной записной книжкой. — Он развёл руками. — Сначала деловое: встречи, обещанные суммы. Потом как-то само пошло шире. Стал записывать вечерами, что за день случилось. Потом… — он замялся, — потом и сокровенное. Бумага располагала, понимаете. Пишется в ней легко, как ни в одной другой. Перо само идёт. А потом она начала писать сама.
Я поднял бровь.
— Интересно.
— Полтора месяца назад, — сказал он совсем тихо. — Я открыл её утром, хотел дописать вчерашнее. А вчерашнее уже было дописано. Моим почерком, словами моими. Но как бы изнутри моими, понимаете? То, что я думал и никому не говорил. С тех пор она пишет всё. Всё, что со мной происходит, день за днём, сама. — Он сглотнул. — Прямо сейчас, наверное, тоже пишет.
— Посмотрим.
Я открыл книжку на последней исписанной странице.
По бумаге шли строчки. Не проступали готовыми, а именно шли: невидимое перо складывало слово к слову у меня на глазах, неторопливо и чисто, без помарок.
«Решимости моей хватило ровно до двери. У двери я остановился, поправил шарф, и взялся за ручку прежде, чем успел передумать в четвёртый раз. Колокольчик встретил меня звонко и, как мне показалось, насмешливо. За прилавком стоял молодой человек представительного вида, спокойный, со внимательными глазами, и на него одного я возлагал теперь всю свою надежду.»
Проза была гладкая, литературная, от первого лица. С настроением, с самоиронией, с ритмом. Я поднял глаза на Мерцалова.
— Что именно вас тревожит? –спросил я.
И тут же, ниже последней строки, у меня на глазах сложилось новое предложение:
«Молодой человек поднял на меня глаза и спросил, что именно меня тревожит.»
Ощущение было странное. За свою жизнь я повидал достаточно, чтобы не пугаться бегущих по бумаге строчек, но это цепляло иначе, глубже: книга писала нас обоих, здесь и сейчас, как писатель пишет придуманных им людей, и мы стояли одновременно по обе стороны страницы.
Я пробежал текст сверху вниз ещё раз, медленно, выискивая. Себя я нашёл в нём только снаружи: мои слова, переданные точно, мой спокойный взгляд, и всё это глазами Мерцалова, его оценкой и его надеждой.
Внутрь меня книжка не заглядывала. Она писала одного человека, и человек этот стоял сейчас передо мной, бледный, и смотрел на собственную страницу так, как смотрят на нарыв.
— Вот это и тревожит, — сказал Мерцалов. — Сначала я думал, диковинка. Даже забавно было: перечитываешь вечером собственный день, будто чужой роман, и день этот в книжке выходит интереснее, чем был. А потом я начал её чувствовать. — Он прижал ладонь к груди. — Вот здесь. Чем дальше, тем явственнее. Я её теперь телом чувствую, как руку или ногу. Как будто я к ней приращён. Или она ко мне. — Он сглотнул. — Я, Пётр Алексеевич, не трус и не паникёр, я всю жизнь верю цифрам больше, чем нервам. Но арифметика тут простая: она пишет мою жизнь, но страниц в ней конечное количество. И я всё чаще просыпаюсь ночью с одним вопросом: что будет, когда страницы выйдут? Перестанет писать она… и тогда… не перестану ли быть я?
Мужчина сказал это ровно, заранее отрепетированными словами, и оттого вышло только страшнее.
— Избавиться от неё не пробовали, надеюсь? — уточнил я.
— Боюсь. — Он ответил сразу, просто, без стыда. — Думал и в печку, и в реку. А если она мне ответит? Если связь работает в обе стороны и по ней ударит назад, в меня? Я её лишний раз пальцем тронуть боюсь. А с собой ношу, потому что без неё ещё хуже: места себе не нахожу, как будто что-то своё забыл и не помню где. — Он усмехнулся криво. — Видите, до чего дошло. Ношу при сердце вещь, которой боюсь до холодного пота.
Это я уже видел и сам. Я закрыл книжку, и Мерцалов выдохнул так, словно я притворил дверь, из которой дуло.
— Вы правильно сделали, что не стали пытаться нее уничтожить. Присядьте, Антон Григорьевич. — Я указал на стул у окна. — Мне нужно посмотреть её в мастерской, на инструменте. Это займёт время.
— Я подожду. — Он сел на самый край стула, не расстёгивая пальто. — Сколько нужно, столько и подожду.
В мастерской я положил её на верстак, под ровный свет рабочей лампы, и вставил монокль.
Контуры открылись во всю глубину, слой за слоем, и стало видно то, о чём снаружи я только догадывался. Верхний ярус был письменный: разбор речи и укладка слов в строки, изящная плотная работа, на которую при иных обстоятельствах я бы залюбовался.
Ниже лежал ярус памяти. А под ним, у самого переплёта, тонким сплошным полем шёл слой совсем иного рисунка. Не линии, а корневая сетка, мелкая, ветвистая, и вся она была обращена наружу, к той самой нити, что тянулась сейчас сквозь стену, к человеку на стуле в моём торговом зале.
— Питание смотри, — сказал я, ведя монокль вдоль корневого слоя. — Накопителя нет. Совсем.
— Видела когда-нибудь такое?
Пауза вышла длинная. Для Лавки, которая помнит каждую вещь, когда-либо прошедшую через её полки, очень уж длинная.
— Тогда главный вопрос. Страницы кончатся, письмо остановится. Что станет с ним?
— Я тоже.
Я отложил монокль, и без него книжка снова стала просто красивой дорогой вещью, в которой неторопливо, изнутри, проступали строчки. Заглянул внутрь. Страница заполнялась ожиданием Мерцалова: как он сидит на краю стула в чужом магазине, считает удары часов и запрещает себе вставать и подслушивать под дверью мастерской.
— Хорошо, — сказал я. — Пойдём по порядку.
— Согласен, это не наш вариант. Тогда от обратного: не дать страницам кончиться. Дорастить ресурс. Грубо говоря, добавить бумаги.
— Пересадить связь на другой носитель? Больший, с запасом страниц на три жизни?
Я встал и прошёлся вдоль верстака. Книжка лежала в круге света и писала. В магазине на другом конце нити Мерцалов в эту минуту как раз услышал мои шаги за стеной и затаил дыхание.
Часы в углу мастерской тикали ровно, как им и положено. Я слушал их и думал о водопроводе.
— А если не трогать связь вообще? — сказал я. — Ни рвать, ни пересаживать, ни подкармливать. Пусть живёт как живёт. Но поставить на неё кран.
— Оборвать запись нельзя, мы это установили. А приостановить? Сделать запись управляемой. Чтобы он сам решал, когда книжка пишет, а когда молчит. Тогда страницы перестают быть приговором: при разумном расходе треть книжки растягивается на годы, хоть на всю жизнь. Связь цела, никто никого не рвёт и не пересаживает. Просто у вещи наконец появляется хозяин. А не наоборот, как сейчас.
Лавка помолчала, прикидывая.
— Именно. В исходные контуры мы не полезем вовсе, твоё «слишком тонко» остаётся в силе. Делаем отдельный управляющий слой. Физически… — Я повертел книжку, не раскрывая, примерился. — Физически это будет обложка. Металлическая накладка поверх переплёта, по всей площади, чтобы хватило места под гравировку. Сидит сверху, со связью соприкасается, но внутрь не вторгается. Вентиль на трубе, а не новая труба.
— Покажешь?
Я вышел, жестом показал Мерцалову подождать, поднялся на второй этаж. В библиотеке над третьим стеллажом теплилась мягкая подсветка маной, и нужная папка едва заметно выдавалась из ряда корешков.
Через четверть часа схема лежала на верстаке рядом с книжкой: разворот плотной пожелтевшей бумаги, регулятор потока в шестьдесят с лишним линий, с расчётными пометками на полях, сделанными чьей-то быстрой рукой лет, наверное, за пятьдесят до рождения еще даже Апостофина.
Я прикинул объём работы. Перечертить регулятор под другую геометрию. Рассчитать сопряжение с живой связью, чтобы кран садился на трубу, а не пережимал её. Перенести на металл. Выгравировать начисто. Дня два, если не геройствовать по ночам.
— Берёмся, — сказал я.
Я снял размеры, перенёс на лист рисунок нижнего слоя в том месте, где нить выходила из переплёта, и понёс книжку хозяину.
Мерцалов при моём появлении вскочил со стула.
— Ну что?
— Сядьте, Антон Григорьевич. Новости рабочие, и это хорошие новости, — чуть улыбнулся я.
Он сел. Книжку я положил перед ним на прилавок, и он тут же накрыл её ладонью.
— Сразу о главном. Рвать вашу связь с этой вещью нельзя. Разрыв ударит по вам, и насколько сильно, не скажет никто, а проверять на вас мы не будем.
Он побледнел.
— Значит… — начал он, но осекся.
— Значит, пойдём другим путём. Связь оставим в покое. А вот запись сделаем управляемой. Я поставлю на книжку новую обложку, с ней вы сможете останавливать письмо и запускать его снова. Сами. Когда захотите и на сколько захотите. Книжка перестанет тратить страницы без спроса.
Он слушал, чуть приоткрыв рот, и рука его, лежавшая на книжке, медленно разжалась.
— Это… возможно?
— Это работа. На неё мне нужно два-три дня: схему придётся подгонять под ваш случай, он единственный в своём роде. Приходите послезавтра утром. Либо всё будет готово, либо я скажу точно, сколько ещё ждать.
— Послезавтра утром. — Он поднялся, одёрнул пальто и впервые за весь разговор посмотрел не на книжку, а на меня. — Пётр Алексеевич, я ведь к вам шёл как к последней инстанции. Был у двух магов и у одного знахаря. Все трое посоветовали не трогать и молиться.
— Совет не трогать был дельный. Остальное добавим послезавтра. Книжку заберите: мерки я снял, а вам с ней спокойнее.
— Спокойнее, — согласился он виновато, убирая её во внутренний карман.
Колокольчик проводил его, и я вернулся в мастерскую.
Следующие два дня во многом прошли у верстака. Я перечертил регулятор начерно, но в перечерченном виде он работать отказался: геометрия книжной крышки ломала две узловые развязки.
Пересчитали с Лавкой, развели узлы по углам пластины, стало сходиться. Латунную пластину под обложку я выбрал из запаса, отжёг и выправил. Примерил по меркам, подогнал кромку под корешок. Потом пошла гравировка: сперва пробные дорожки на обрезках, чтобы подобрать глубину и шаг.
Два обрезка ушли в брак, третий вышел начисто. К вечеру второго дня лампа над верстаком горела уже в темноте, на полу серебрилась металлическая стружка, а на пластине лежал почти весь контур, ровный, глубокий, в шестьдесят четыре линии.
Почти весь.
У самого корешка оставалось чистое поле в ладонь шириной, и оно было оставлено чистым не от усталости.
Следующим утром колокольчик звякнул прежде, чем я успел допить кофе. Мерцалов стоял на пороге свежевыбритый, в новом пальто, но глаза у него были невыспавшиеся.
— Доброе утро. Готово? — сразу спросил он.
— Почти, Антон Григорьевич. Пройдёмте в мастерскую. Есть разговор.
В мастерской я снял с пластины полотняную салфетку. Латунь тускло блеснула под лампой, и гравировка побежала по ней от угла к углу. Мерцалов наклонился, рассматривая, и руки заложил за спину, как в музее.
— Вот ваша будущая обложка. Контур перенесён и подогнан почти весь. Остановился я вот здесь. — Я показал гравёром на чистое поле у корешка. — И остановился сознательно. Дальше начинается то, о чём вы должны знать прежде, чем я продолжу.
— Говорите.
— Схема, по которой построено управление, создавалась для другого артефакта. На вашей книжке она не заработает, пока контур не узнает ту силу, которой книжка живёт. А живёт она вашей жизненной силой. Значит, и замыкать последние линии нужно на неё. Самый простой и самый безопасный способ: ваша кровь. Несколько капель на пластину, и поверх них я довожу гравировку. Кровь войдёт в рисунок, и контур признает хозяина.
Он выпрямился и пожал плечами.
— Кровь так кровь. Я, признаться, боялся, что вы скажете что-нибудь страшное.
— Страшное я скажу сейчас. — Я отложил гравёр. — Артефакт, созданный с использованием крови, вне зависимости от обстоятельств по букве закона относится к запретным. Производство таких вещей в империи контролируется, и контролирует его ведомство серьёзное.
Ведомство называлось МОЛОТ, и в Грозове это слово означало для меня вполне конкретного человека: Марка Жарова, с которым мы были знакомы лично и не худшим образом. Но именно поэтому я не мог подставлять Марка и рисковать, создавая запретный артефакт просто так.
Играть следовало чисто. Одно дело прятаться за спину приятеля с властью, и совсем другое: вести дело так, чтобы прятаться не пришлось ни мне, ни ему.
Мерцалов смотрел на меня, и пальцы его легли на край верстака.
— Вы отказываетесь? — осторожно спросил он.
— Нет. Я вам помогу, и помогу охотно: бросать вас один на один с этой вещью я не намерен. Но вы должны понять мою дилемму. Поэтому сейчас мы с вами составим договор, по которому будет ясно, что вы заказываете работу, а я выполняю её по вашему прямому заказу, с вашего согласия и с применением вашей крови, о чём вы осведомлены и что подтверждаете подписью. Бумага будет храниться у меня. Если когда-нибудь кто-нибудь спросит, у меня будет что положить на стол.
— И всё? — Он моргнул. — Подписать бумагу?
— И всё.
— Пётр Алексеевич, если это сработает, я вам присягу подпишу. Давайте вашу бумагу.
Мы перешли в кабинет. Я достал чистый лист, перо, и под тиканье часов мы составили договор: коротко, без единого слова, которое можно было бы прочесть двояко. Кто заказывает и кто исполняет, что за работа.
Отдельной строкой: заказчик добровольно соглашается на применение собственной крови, и инициатива исходит от него самого. Число, подписи. Мерцалов прочёл дважды, второй раз шевеля губами, и подписал не дрогнувшей рукой.
Подписал и я. Свой экземпляр он сложил вчетверо и спрятал туда же, где жила книжка. Свой я убрал в ящик стола, под ключ.
В голосе Лавки иронии было ровно столько, чтобы не принять её слова за чистую монету, и ровно столько тепла, чтобы не принять их за насмешку.
Вернулись в мастерскую. Я протёр ланцет, прокалил кончик над горелкой и подал Мерцалову вместе с чистой салфеткой.
— Три-четыре капли вот сюда, на чистое поле, — указал я.
Он снял перстень с печаткой и уколол себя в палец, не поморщившись, только отвернул лицо в самый момент надреза. Тёмные капли легли на латунь одна к одной, и я кивнул ему на стул.
Дальше начиналась самая тонкая часть работы.
Резец вошёл в металл сквозь свежую каплю. Кровь не размазывалась и не сохла, как ей положено: она шла за остриём, втягивалась в канавку, заполняла её и темнела в ней, становясь частью рисунка.
Линия за линией я довёл сопряжение: восемь коротких дуг, замыкающих управляющий контур на корневой слой, и одну длинную, главную, вдоль самого корешка. На последней дуге пластина под пальцами едва заметно потеплела.
Я вставил монокль. Контур был завершен. Полный, живой, и цвет его был теперь тот же, что у корневой сетки под переплётом записной книжки: они узнали друг друга.
— Книжку, Антон Григорьевич, — попросил я.
Он подал её обеими руками. Я наложил пластину поверх старого переплёта, выровнял по корешку и обжал крепёжные лапки по кромке, одну за другой. Латунь села плотно, как будто там и была.
Сквозь монокль было видно, как слои совместились: корневая сетка потянулась вверх, тронула новый контур, помедлила и приняла его. Вентиль встал на трубу.
Я снял монокль и положил книжку на верстак перед хозяином. В новой обложке она стала тяжелее и строже.
— Теперь слушайте внимательно, — сказал я. — Пользоваться этим просто, но просто не значит сразу. Кладёте ладонь на обложку, на металл, и мысленно приказываете тексту остановиться. Не просите. Приказываете. С первого раза может не выйти: контур должен привыкнуть к вашей руке, а вы к нему, это вопрос навыка, как свистеть. Поэтому не тревожьтесь и не торопитесь. Заодно и проверим работу. Без результата я вас отсюда не выпущу.
— А запустить обратно как? — уточнил он.
— Тем же способом, приказом писать. Но это потом. Сначала научитесь её останавливать.
Мерцалов сел к верстаку, открыл книжку на последней странице, по которой неспешно бежала строка, и положил ладонь снизу, на латунь. Закрыл глаза. Лицо его напряглось.
Я смотрел на страницу.
«Я положил ладонь на холодный металл и велел строкам остановиться. Стой, сказал я ей. Остановись. Я приказываю тебе остановиться. Я приоткрыл один глаз, чтобы проверить. Строки бежали дальше, и сердце мое устремилось бежать вместе с ними. Только бы получилось. Только бы получилось, ведь не может же быть, чтобы всё это…»
— Не вышло, — глухо сказал Мерцалов, не открывая глаз.
— Я вижу. Это нормально. Ещё раз. Не уговаривайте её. Вы хозяин, она вещь.
Он вдохнул, выдохнул и попробовал снова. Строка дрогнула, замедлилась, и я уже было решил, что готово, но она выправилась и побежала дальше:
«Во второй раз мне показалось, что она услышала. Что-то подалось под ладонью, как дверь, которую толкнул, а она заперта изнутри. Я испугался своей надежды и, кажется, от этого всё испортил.»
— Близко, — сказал я. — Она вас слышит. Третий раз. Спокойно.
Мерцалов расправил плечи, и желваки у него встали твёрдо, он плотно зажмурился, видимо чтобы на этот раз не появилось соблазна подглядеть.
«Я собрался, как перед прыжком в холодную воду, и в третий раз велел ей: замри. Замри, кому гово»
Строка оборвалась на полуслове. Прошла секунда, другая, пятая: ни одной новой буквы.
— Всё, — сказал я. — Открывайте глаза. Получилось.
Он открыл глаза и долго, не дыша, смотрел на застывшую посреди слова строку. Потом осторожно, одним пальцем, тронул бумагу, словно проверял, не обожжётся ли.
— Стоит, — сказал он.
— Стоит. И будет стоять, пока вы не велите ей продолжать. Страницы ваши, Антон Григорьевич. И всё остальное теперь тоже ваше.
Он встал, и его наконец отпустило: плечи опустились, лицо ожило, и весь он сразу стал на десять лет моложе того человека, что три дня назад мялся у моего прилавка.
— Я ведь, Пётр Алексеевич, почти что прощаться приходил, — сказал он. — Себе я в этом не признавался, а вам признаюсь: шёл к вам, а в голове прикидывал, как дела передать и кого душеприказчиком звать. Очень боялся. Стыдно сказать, как боялся.
— И зря стыдно. Бояться тут было чего, ваш страх смотрел в правильную сторону. Зато теперь у вас в руках, я бы сказал, уникальная вещь: ею можно писать самые честные мемуары на свете. Захотели, включили. Передумали, выключили.
Мерцалов усмехнулся, впервые за наше знакомство, и усмешка у него оказалась хорошая.
— Об этом я ещё подумаю. Честность, знаете ли, хороша в меру. Особенно в мемуарах. Сколько я вам должен?
Я назвал честную цену. Он отсчитал не торгуясь, выложил деньги на верстак ровной стопкой и сверху, помедлив, положил визитную карточку.
— Контора Мерцалова, торговое посредничество. Если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится из того, что возят или достают, вы знаете, к кому идти. В любое время и вне очереди.
Мы вышли в зал. У дверей он обернулся, приподнял шляпу, и колокольчик звякнул ему вслед. Через витрину было видно, как он идёт по набережной: шагов через десять он остановился, достал книжку, открыл, заглянул и спрятал обратно. И пошёл дальше уже другой походкой.
— Напишет мемуары, купим первый экземпляр.
Ярмарка заняла городской парк целиком. Поверх заснеженных аллей развернулись ряды балаганов и палаток, между столбами повисли гирлянды флажков, выцветших за много зим, и флажки эти трещали на ветру.
Над лотками стоял дым: в одних пекли, в других кипятили сбитень в медных баках. Пахло жжёным сахаром и горячим тестом. Где-то в глубине рядов играла шарманка, перекрикивались зазывалы, и у жаровен грели руки те, кто уже нагулялся. По расчищенным дорожкам в обе стороны стекал народ, нарядный, по-воскресному неторопливый.
Мы вошли вчетвером со стороны набережной: я под руку с Варей, за нами Ася с Сёмой. У самого входа кувыркались акробаты в коротких полушубках с блёстками; снег под ними был затоптан до самого льда, и сальто они крутили с него, как с трамплина.
Чуть дальше фокусник тянул из рукава бесконечную алую ленту, и мальчишка в первом ряду заглядывал ему за спину, проверяя, где у ленты конец. Возле дощатого помоста кривлялись двое клоунов, и детвора вокруг визжала от восторга.
— Сначала еда, — сказал Сёма и потянул носом в сторону лотков.
— Мы час назад завтракали, — сказала Ася.
— Так то завтрак.
— А это что будет?
— А это ярмарка, — со всей важностью ответил Сема.
Ася открыла рот, подумала и закрыла: крыть было нечем.
— Давай сначала все-таки аттракционы? — просто предложила она.
— Ладно. Еда никуда не денется, — мирно согласился Сёма, помолчав. — Я подожду.
— По рядам еда встретится первой, еще на подходе к аттракционам, — подытожил я.
— Вот видишь, — сказал Сёма Асе, тут же снова вернувшись на свои старые рельсы.
Шарманка тем временем доиграла одно и завела другое, такое же.
Я усмехнулся. Варя поймала усмешку и подняла бровь.
— Что?
— Шарманка фальшивит, — сказал я чистую правду. — Профессиональное.
— И тебя это веселит?
— Меня это умиляет. Столько лет не чинена, а играет.
— Сейчас ты пойдёшь её чинить.
— Удерживай меня.
Варя взяла меня под руку покрепче, и мы пошли по рядам, никуда не торопясь: торопиться в этот день было некуда. Сёма шёл первым, и толпа расступалась перед ним сама, а мы двигались следом, как за плугом. Зазывалы кричали с обеих сторон разом, и каждый обещал такое, чего больше нигде во всём свете не покажут.
Силомер встретился первым: дощатый помост, столб с разметкой до самого верха и тяжёлый молот на длинной рукояти. Колокол на верхушке был начищен до сияния: звонил он, судя по всему, нечасто.
Удар по наковальне подбрасывал груз вверх по столбу, и кому хватало силы, у того груз доставал до колокола на верхушке. Вдоль разметки шли надписи, от обидного «Попробуй ещё» внизу до «Богатырь» под самым колоколом. Смотритель зазывал прохожих:
— А ну, кто силён! Колокол звонит, ярмарка слышит, приз даём!
— Иди, — сказала Ася Сёме.
— Зачем?
— Затем. Хочу посмотреть.
Сёма посмотрел на столб с сомнением, на молот с уважением. Молот он взял так, как берут чужой инструмент: осторожно, примеряясь к весу. Перехватил рукоять раз и другой, повернулся к смотрителю.
— Бить сильно? — спросил он.
— Бей, милок, как умеешь, — разрешил смотритель.
Зря он это сказал.
Груз взлетел по столбу и грянул в колокол так, что тот завертелся вокруг оси. Планку с отметкой рекорда снесло, сам груз заклинило под верхушкой, и внутри столба отчётливо хрустнуло. Эхо пошло гулять по рядам. От соседних лотков начали оборачиваться, и вокруг помоста стала собираться публика: даровое представление на ярмарке чуют издалека.
Смотритель схватился за голову.
— Сломал! Ну кто ж так бьёт, оглашенный!
— Я не ломал, — виновато сказал Сёма и аккуратно прислонил молот к помосту. — Просто ударил.
— А рекорд? — спросила Ася. Голос у неё подрагивал. — Рекорд-то он побил?
— Рекорд! — смотритель всплеснул руками. — Да у меня тут механизм, барышня! Где я вам посреди зимы мастера найду?
Мастер стоял прямо перед ним. Руки у меня по старой памяти чесались заглянуть внутрь: судя по звуку, там соскочила собачка храповика, работы на полчаса. Но чинить ярмарочные силомеры в свой выходной я не нанимался, а потому просто отсчитал ему на починку. Смотритель повеселел на глазах, пересчитал и спрятал деньги куда-то в недра кармана.
— Засчитан рекорд! — объявил он во всеуслышание. — Засчитан, и побьют его нескоро! Только… не пытайтесь больше, пожалуйста.
Публика одобрительно загудела. Из задних рядов попросили повторить. Смотритель замахал руками так, что чуть не слетела шапка.
Ася отвернулась и давилась смехом в варежку.
— Сёма, — сказала она, отсмеявшись, — ты первый человек на моей памяти, которого так вежливо попросили больше не быть сильным.
Сёма пожал плечами. Спорить с очевидным он не привык.
Зал кривых зеркал стоял через два балагана: дощатый коридор, обитый изнутри тёмной тканью, и дюжина зеркал в простых рамах. В первом же стекле Варя вытянулась под потолок, а я расплющился в лепёшку. У следующего мы поменялись: я взлетел верстой, Варя осела вширь, и муфта у неё сделалась размером с бочку.
Дальше нашлось зеркало, в котором моя голова уезжала в плечи целиком, и зеркало, в котором ног у меня стало заметно больше двух. Висело среди них и одно честное, обычное: возле него никто не задерживался. В широком угловом зеркале мы с Варей поместились вдвоём, и вышла пара хоть куда, оба изгибающиеся волной, будто пустынные миражи.
— В целом похоже, — оценила Варя, после чего не выдержала и засмеялась в голос, запрокинув голову. Такой её смех я слышал редко и про себя отметил, что надо бы почаще ее смешить.
Марину я водил в такую же зеркальную комнату лет сорок назад, в другой жизни. Дочь тогда дохохоталась до икоты, и уводить её пришлось за руку, спиной вперёд: отворачиваться от зеркал она отказывалась.
Сёма в одном зеркале вышел толстым коротышкой, в соседнем совсем уж колокольней, и долго переводил взгляд с одного отражения на другое, выбирая, которое обиднее. Ася за его спиной отражалась сразу в двух зеркалах, и оба ей не нравились.
— Не смешно, — сказала она, глядя на себя, круглую.
— Очень смешно, — сказал Сёма, глядя туда же.
— Сёма!
— Молчу.
Балаган по соседству был расписан черепами и зелёными рожами, и вывеска над входом обещала ужасы, от которых стынет кровь. Из дверей как раз выбирались две барышни, смеясь и держась друг за друга. Ася остановилась.
— Детский лепет, — заявила она.
— Тогда заходим, — сказал я.
Внутри было темно. Коридор петлял между фанерными стенами, под ногами поскрипывало, из глубины подвывало на два голоса, и второй голос явно простыл. Бутафория была простая: фанера, марля да фонарики за цветными стёклышками. Пугало это ровно настолько, насколько зритель сам соглашался пугаться.
Из первой же ниши нам навстречу вылетело нечто белое, в простыне и маске.
Ася взвизгнула. И тут же, со злостью, сообщила простыне:
— Привидений не существует!
Простыня, не ожидавшая отпора, убралась обратно в нишу.
Из-за поворота высунулось второе, с зелёными светящимися глазами.
— Привидений! Не существует! — объявила ему Ася уже громче.
На очередном вое кто-то взял Асю сзади за плечо. Ася подпрыгнула, совершенно по-девичьи, чего я от нее слышал еще реже, чем от Вари заливистый смех, взвизгнула.
— Это я, — пояснил Сёма.
— Руку. Убери. Руку! — потребовала она.
К третьему пугалу она подходила первой, набрав воздуха заранее, и выкрикивала своё коронное заявление раньше, чем оно успевало высунуться. Четвёртое предпочло не высовываться вовсе. Где-то за фанерой простывший голос чихнул, сбился и завыл снова, но уже без души.
Сёма шёл позади всех, пригнувшись под низким потолком и старался держаться к Асе поближе. Места он занимал полкоридора, и ряженым приходилось протискиваться из ниш боком. Одному он от неожиданности сказал «извините».
Мы же с Варей шли как по музею. В самом тёмном колене коридора Варя нашла мою руку. Боялась она вряд ли, но руку я на всякий случай сжал. Первая же простыня, вылетев на меня, наткнулась на вежливый интерес и сникла.
— А подсветка хорошая, — вполголоса оценила Варя, разглядывая зелёные глаза в нише. — Стёкла подобраны со вкусом.
На выходе Ася поправила шапку, одёрнула пальто и сказала, ни к кому не обращаясь:
— Я же говорила. Детский лепет.
Голос у неё после коридора был заметно севший.
Сёма закивал, пожалуй, чересчур охотно.
Лоток со сластями нашёлся на углу ряда, и пах он на десять шагов вокруг. Печёные яблоки в карамели сидели рядком на лучинках, и карамель на морозе застыла до стеклянного блеска. Орешки в сахаре грелись на жаровне, кульки для них были свёрнуты из старых афиш.
На моём кульке значилось «…небывалое предст…», и обрывалась афиша на самом интересном месте. Сёма навис над всем этим богатством и взял два яблока сразу. С первым он расправился, пока лавочник заворачивал орешки, и Ася молча отобрала у него второе, про запас.
Лавочник, шустрый малый в фартуке поверх тулупа, посчитал скороговоркой, ссыпал мне в ладонь медь и повернулся к следующему покупателю. Меди не хватало ровно на полтину.
Я взвесил монеты на ладони. Считают скороговоркой там, где не хотят, чтобы пересчитывали: эту науку я выучил задолго до этого мира.
— Любезный… — начал я.
Сёма молча шагнул и встал у меня за плечом. Тень от него легла на весь прилавок.
Лавочник поднял глаза, потом поднял их ещё выше, похлопал фартук и нашёл полтину с такой скоростью, словно всё это время держал её наготове.
— Обсчитался, — сказал он несчастным голосом.
— Бывает, — посочувствовал я.
Шатёр гадалки стоял чуть на отшибе, между рядом и старыми липами парка: полосатый, с расшитым звёздами пологом и жестяной луной на шесте. Вывеска обещала судьбу и тайны сердца, причём буква «д» в судьбе смотрела в другую сторону, что было не так чтобы сильно заметно, но цепляло мой глаз хуже любой орфографической ошибки.
Из-за полога тянуло свечным дымом, доносился голос нараспев, слов было не разобрать, и в такт ему позвякивал бубен: внутри уже кому-то ворожили.
Магию в этом мире чинили и продавали на вес, её можно было взвесить, измерить щупом и внести в опись. Но будущим торговали здесь ровно те же люди, что торговали им в моём прежнем мире, и ровно с тем же успехом.
Полог откинулся и выпустил немолодую купчиху, очень довольную. Бубен внутри смолк, переводя дух.
— Чушь же, — сказала Ася, останавливаясь у полога.
— Чушь, — согласился я.
— Полная, — подтвердила Ася с удовольствием. — В том и смех. За правду я бы полтину пожалела. Сёма, пошли зайдём.
— Ась. — Сёма попятился и упёрся спиной в соседний лоток. — Может, не надо? Бабка вон. С бубном.
— Бубен тебя не съест.
— Бубен-то не съест… — Сёма помялся. — А вдруг она чего узнает?
— Что узнает? — нахмурилась колдунья.
— Ну. Чего не надо…
— Сёма. Она всем одно и то же поёт!
Сёма вздохнул так, что качнулся полог, и сдался.
— А вы? — спросил он у нас с надеждой, как зовут с собой свидетелей.
— Я в судьбу не верю, — сказала Варя. — Скучно жить, если всё заранее решено. И вон там тир. — Она смотрела через дорожку, где у соломенных щитов раздавали луки. — Лучный. Пойдём? Я сто лет лука в руках не держала.
— Мы к тиру, — сказал я Асе. — Встретимся здесь же.
— Угу, — Ася уже приподнимала полог гадалки. — Сёма!
Полог опустился за ними, и изнутри сейчас же зачастил бубен.
— Бедный Сёма, — сказала Варя, когда мы отошли.
— Ничего. Ася его в обиду не даст. Она это дело никому не уступит.
Тир оказался нехитрым: три соломенных щита с бумажными мишенями да связка гнутых луков на барьере из жердей. Стрелы были ученические, с тупыми наконечниками, и солома вокруг мишеней была избита ими в труху.
За три попадания в яблочко полагался приз, о чём сообщала табличка над щитами; писал её, судя по почерку, человек, уверенный, что трёх в яблочко не бывает. Смотритель в заячьем треухе выдал нам по пять стрел и отступил от греха в сторонку.
Луки были казённые, гнутые кое-как. У моего тетива стояла с перекосом, и я первым делом её поправил: не удержался.
Стрелять это, впрочем, не помогло. Первая стрела ушла выше мишени. Вторую я положил по левому краю, третью по правому, к четвёртой я, кажется, начал понимать, чего лук от меня хочет, но пятая снова ушла куда-то вверх.
— Не ваше, — посочувствовал смотритель.
— Не моё, — согласился я.
Варя взяла лук. Повертела в руках, примерилась. И вдруг встала в стойку, поставленную явно не вчера: спина ровная, локоть точно на линии. Пальцы сами нашли тетиву, плечи опустились. Выдох, и тетива щёлкнула.
Стрела легла в кольцо у самого центра.
Варя посмотрела на мишень. Потом на лук в своих руках.
— А не забылись уроки, — сказала она тихо.
Наложила вторую стрелу, уже не примериваясь.
Вторая воткнулась рядом. Третью она послала почти не целясь, и смотритель крякнул: третья встала ещё ближе к центру. Четвёртая и пятая встали туда же.
Смотритель привстал и оживился ещё на второй стреле, после четвёртой заёрзал, а после пятой сдвинул треух на затылок и почесал макушку.
— Девушка, вы, часом, не из цирка? — поинтересовался он.
— Что вы. — Варя опустила лук и посмотрела на мишень с тем же недоумением, что и он. — Мне в детстве давали уроки: осанка да немного стрельбы. Несколько занятий. Я была уверена, что всё забыла.
— Оно и видно, что забыли, — смотритель покосился на мишень. — Кучно-то как забыли.
Я кашлянул в кулак, сдерживая смех. Варя, кажется, отнесла это на счёт мороза.
Выигрыш смотритель выдал со вздохом: бумажку с печатью, по которой у сладкого лотка полагался кулёк орешков. Отдавал он её так, словно отрывал от сердца.
— Заходите ещё, — сказал он без всякой радости.
За орешками вернулись к тому же лавочнику. Узнал он нас ещё на подходе, печать на бумажке изучил с обеих сторон. Я взял приз, и дополнительно купил ещё один кулек орешков, и сдачу лавочник на этот раз пересчитал при нас дважды, вслух.
К шатру мы подошли вовремя: Ася как раз выныривала из-под полога, мрачная. Сёма выбрался следом, согнувшись в низком проёме, красный, и принялся изучать снег у себя под ногами.
— Ну? — спросил я. — Что говорит судьба?
— Чушь, — отрезала Ася.
— Это было ясно заранее. Подробности?
— Перебьёшься.
— Полтину-то она хоть отработала?
— Трижды, — сказала Ася с чувством. — Такого вранья я давно не слышала. Свечки, бубен, рука над блюдцем. Голосом завывает.
— Сёма? — перевел я на него взгляд.
Сёма покраснел гуще и посмотрел на Асю. Ася закатила глаза.
— Ладно. Всё равно вытянешь. — Она кивнула на шатёр, набрала воздуха и выдала скороговоркой: — Мне эта провидица нагадала, что я сегодня же разденусь перед незнакомым мужчиной.
Варя прыснула и тут же сделала серьёзное лицо. Получилось не сразу.
— А Сёма, — закончила Ася с мстительным удовольствием, — сегодня же поцелует незнакомую женщину.
— Я не буду, — твёрдо сказал Сёма.
— Конечно, не будешь, — успокоила его Варя.
— До конца дня, заметьте, — Ася подняла палец. — Не когда-нибудь, а сегодня. Во размах у женщины.
— За полтину двоим пообещали столько, сколько иной роман не даёт за четыре тома, — сказал я. — Щедрая!
Смеялись все, кроме Сёмы. Сёма размышлял.
— О чём задумался? — спросил я.
— Я не задумался, — сказал Сёма, подумав.
Я поперхнулся орешком.
Орешки пошли по кругу, и про гадалку забыли раньше, чем опустел кулёк.
За рядами, на утоптанной площадке, собиралась толпа: давали огненное представление. Над головами летали горящие факелы, и время от времени поверх толпы с гулом распускалось рыжее облако, на секунду перекрашивая снег в закатный цвет. Сёма вытянул шею.
— Глядите, как плюётся! — указал он.
— Огонь как огонь, — сказала Ася, но Сёма уже тянул её за рукав, и она пошла, всем видом показывая, какое это одолжение. Вдвоём они протолкались в первый ряд. Мы с Варей пристроились следом.
Двое жонглёров перебрасывались факелами через головы друг друга. Закончили они разом, погасив огонь о снег, раскланялись, и на круг вышел третий: голый по пояс, блестящий от пота или, возможно, от какой-то жидкости, препятствующей ожогам, с оплетённой бутылью в руке.
Он отхлебнул, поднял факел, и над кругом развернулось первое облако пламени. Толпа ахнула, качнулась назад и тут же, по ярмарочному закону, подалась вперёд вдвое плотнее прежнего. Облака пошли одно за другим, каждое выше предыдущего, и Сёма ухал вместе со всеми, приоткрыв рот.
Пахло горючим, резко и знакомо: в прежней жизни так пахла паяльная лампа. Сзади поджимали, каждому хотелось ближе к огню. Варю я на всякий случай придержал за локоть. Ася стояла со скрещенными руками и смотрела на всё это вполглаза.
Сёма наклонился к Асе что-то сказать. Она повернулась к нему, и в этот самый момент сзади навалились в очередной раз. Я видел, как это случилось, но сделать не успел ничего: между нами было два ряда плеч.
Асю вытолкнуло вперёд, к самому кругу, ровно когда огнеглотатель запрокинул голову и выплюнул очередное облако. Несколько капель сорвались мимо факела и осели тёмными точками на её пальто.
Пола занялась сразу в двух местах. Варя ахнула и стиснула мой локоть. Передние ряды отхлынули от круга.
Ася, впрочем, не растерялась. Рванула пуговицы и сдёрнула горящее пальто с плеч. Швырнула его в снег, прямо под ноги огнеглотателю, и тот так и застыл, с бутылью в руке и с полным ртом.
Сёма подоспел через секунду и аккуратно затоптал то, что ещё дымилось. Пламя пошипело в снегу и погасло. Огнеглотатель, опомнившись, осторожно сплюнул горючее в сторонку.
— Барышня! — старший труппы, в куртке поверх трико, подбежал первым и запричитал на всю площадь. — Барышня, голубушка, простите дураков! Ветром снесло, сами видели, ветром! Целы? Не обожгло?
— Цела, — процедила Ася таким голосом, что старший на всякий случай отступил на шаг.
— Мы возместим! До копейки возместим, вот, извольте! Пять лет работаем, ни искры мимо, ни единой искры!
Деньги он совал не считая. Ася их взяла и пересчитала, не сходя с места. Белая от злости, она подняла пальто, накинула на плечи и двинулась на выход, и толпа вокруг неё раздалась сама собой, без подсказок.
— Ася, — сказал я, когда мы отошли, выждав ровно столько, сколько требовало приличие. — Не хочу показаться суеверным. Но ты только что разделась перед незнакомым мужчиной.
— Совпадение, — буркнула Ася.
— Конечно, совпадение.
К выходу пошли вдоль ряда у проезжей дороги, между лотками. Ася понемногу отходила: деньги труппы оттопыривали карман, и вид после того, как она осознала произошедшее полностью и на трезвую голову, у неё сделался почти довольный.
— Совпадение, — сказала Ася снова, ни к кому не обращаясь.
— Совпадение, — согласился я снова.
— Бывают же совпадения, — поддержал Сёма.
— Вот только попробуйте переглянуться, — буркнула Ася.
Переглядываться мы не стали: себе дороже.
— Я бы на вашем месте до полуночи поостереглась, — сказала Варя Сёме самым светским тоном.
— Я остерегаюсь, — серьёзно ответил Сёма.
— Пальто, положим, совпадение, — рассуждал я дальше. — Но со второй половиной пророчества выйдет осечка. Сёма у нас человек серьёзный, целоваться с незнакомками не станет.
— Не стану, — подтвердил Сёма.
— Вот. Так что все в порядке.
Ася открыла рот, чтобы ответить, но тут сзади послышался дробный топот, и сейчас же закричали.
Я обернулся. По проезду, взрывая снег, с ржанием неслась лошадь без седока, с оборванным поводом, и мчалась она прямо на нас. Народ брызнул от неё к лоткам.
Мы шарахнулись в стороны кто куда. Я дёрнул Варю за собой, к шатрам. Ася метнулась за нами. Лошадь прошла точно между Асей и Сёмой, обдала обоих снегом из-под копыт и унеслась дальше по проезду.
Сёма же отпрыгнул не в сторону центра парковой дороги, а к обочине. И вышло так, что в этот момент мы проходили мимо лотка мастера ледяных скульптур, где среди прочих фигур красовалась девушка в полный рост, прозрачная до синевы.
Её Сёма и снёс, всем телом, с разгона. Оба ухнули за обочину, в мягкий сугроб, со звоном и хрустом, и осколки брызнули по снегу. Шапка с Сёмы улетела отдельно и дальше всех. У девушки отломились обе руки. Сам он приземлился сверху, лицом к её лицу: нос к носу и губы к губам.
Над ярмаркой на секунду стало тихо. Потом грохнул хохот. Хохотала, кажется, вся улица.
Сёма барахтался в сугробе и никак не мог подняться: руки проваливались в снег. Подняться ему удалось с третьей попытки. Встал он мокрый, в снегу с головы до пят и с таким лицом, что хохот вокруг только окреп. Варя прижала ладони ко рту и переводила взгляд с него на скульптуру. Плечи у неё тряслись.
Мальчишка лет восьми принёс Сёмину шапку, держа её перед собой, как трофей, и был вознаграждён орешками.
Подошёл мастер, пожилой, с пешнёй на плече. Оглядел обломки, потом Сёму. Поднял отломанную руку, повертел и положил рядом с хозяйкой.
— Танцевать с ними пробовали, — сказал он. — А целоваться при мне ещё никто.
Я потянулся было за бумажником, но мастер отмахнулся:
— Да чего там. Воды наморожу, новых нарублю. Зато будет что рассказать.
— Я нечаянно, — сказал Сёма сверху вниз.
— Да уж видели, что не свататься лез.
Я повернулся к Асе и кивнул на ледяную девушку, лежавшую в сугробе без обеих рук.
— А вот и поцелуй с незнакомкой.
— Да иди ты, — сказала Ася.
— Заметь, я в гадание по-прежнему не верю. Это просто совпадение.
— Иди. Ты.
Трое вошли в Лавку под вечер, когда я заканчивал с дневными заказами, и я поднял глаза от прилавка раньше, чем звякнул колокольчик: такую публику слышно было по шагам.
Впереди шла молодая женщина, лет под тридцать. Взгляд её прошёлся по полкам и по мне, всё взвесил и убрал в память. За ней ступал пожилой господин, прямой, как линейка, с лицом человека, которого всю жизнь слушали не перебивая. Замыкала дама лет сорока пяти, в дорогой шубе, с улыбкой светской и холодной, как стекло витрины.
— Добрый вечер, — сказала молодая. — Меня зовут Эвелина Стоцкая.
— Прохор Ильич Гудимов, — представился пожилой.
— Зинаида Матвеевна Корф, — сказала дама.
Без титулов, без должностей.
— Пётр Алексеевич Воронов, — ответил я. — Чем могу служить?
— У нас деловое предложение, Пётр Алексеевич, — заговорил Гудимов. — Мы представляем общество, заинтересованное в поставках артефактов определённого рода. Ваша мастерская нам рекомендована. Подробности здесь.
Он достал из внутреннего кармана визитную карточку и протянул мне через прилавок. Плотный кремовый картон, тиснение. Я потянулся за ней почти машинально, как тянулся за тысячами визиток до того…
Голос Лавки ударил так резко, что рука у меня остановилась сама, на полпути к визитке. Я сделал вид, что передумал, и опёрся ладонью о прилавок.
В её голосе, кроме тревоги, была досада, и это я прекрасно понимал: я еще ни разу не видел, чтобы Лавка чего-то не понимала в артефакте, который попадал в ее стены.
— Благодарю, оставьте на прилавке, — спокойно сказал я. — А ещё расскажите, что за поставки вас интересуют?
Трое быстро переглянулись. Гудимов положил карточку на доску, не настаивая.
— Часовые механизмы тонкой работы, — уверенно сказала Стоцкая. — Охранные контуры. Возможно, реставрация старых вещей. Объёмы скромные, а вот оплата щедрая.
— И постоянство, — добавила Корф со своей стеклянной улыбкой. — Наше общество ценит долгие отношения.
— Что же, — развел я руками, — разговор у прилавка такие вещи не решает. Прошу наверх, в кабинет. Там и обсудим обстоятельнее.
Я вышел из-за прилавка к ним. И когда я поравнялся с Гудимовым, тот вдруг развернулся, перехватил мою кисть сухими сильными пальцами и вложил карточку мне в ладонь. Я не успел ничего сделать.
Картон коснулся кожи и вспыхнул, даже учитывая, что я сразу отпустил визитку.
Пламя было зелёное, глубокого, изумрудного тона, без жара и без дыма. Оно охватило карточку целиком, свернуло её в чёрный лепесток и осыпало пеплом на половицы. Ладони моей огонь не тронул, я не почувствовал даже тепла.
Зато кое-что почувствовал Гудимов: к этому моменту Сема уже держал его за отвороты пальто, и держал крепко.
— Объяснитесь, — велел я.
Но они смотрели на пепел. Все трое, и лица у всех троих менялись на глазах: деловая броня сошла, и под ней оказалось что-то среднее между испугом и счастьем. Первой опомнилась Стоцкая. Она отступила на шаг и склонила голову, низко, всерьёз. Корф, секунду помедлив, поклонилась следом.
— Приветствуем Хозяина Грани Изумруда, — произнесла Стоцкая дрожащими губами.
— Пётр Алексеевич, — просипел Гудимов, которого Сема всё ещё держал за грудки. — Отпустите, прошу вас. Я обязан был удостовериться.
Я кивнул Семе. Концы в голове уже начинали сходиться, и то, во что они сходились, мне не больно-то нравилось.
Наверху, в кабинете, я усадил их на стулья, сам сел за стол и приготовился слушать. Свет я оставил приглушённым: лица в полутени читаются хуже, зато и собеседник меньше следит за своим.
Рассказывал в основном Гудимов, а женщины лишь добавляли. И чем дальше он говорил, тем тише делалось в комнате…
— Нынешней эпохе, Пётр Алексеевич, около полутора тысяч лет. Её называют Рассветом. А до неё был Серебряный век, и от него остались реликвии, рядом с которыми всё, что умеем мы — это ремесло подмастерья. На заре Рассвета землями, что сейчас именуются Российской Империей, правили восемь древних родов. И у каждого рода был свой артефакт наследия с Гранью: регалия Хозяина и опора его силы, перелитая из реликвии Серебряного века. Их переделывали веками, каждый род под себя.
— Единственный до сих пор уцелевший и не только сохранивший свое могущество, но и приумноживший его, — продолжила Корф. — Это род Диамантовых. Вам он может быть известен под именем Романовы — императорская семья.
— Остальные сгинули: войны, усобицы, резня между своими. Какие-то линии угасли за столетие, какие-то держались дольше. Род Смолиных вымер бесследно, до последнего человека, и Грань его утрачена. Но у прочих кровь не прервалась. Остались потомки. Дальние, перемешанные с простыми родами.
— И эти потомки собрались в общество. В Ложу Граней. Потомки шести родов, без династии и без Смолиных. Вход по приглашению, свои правила, свои отделения в больших городах. Мы ищем своих, Пётр Алексеевич. Потомков, которые не знают о своей крови. И ищем Грани, которые лежат неузнанными.
— Сколько же их найдено? — поинтересовался я.
— До недавнего времени мы знали три. Жемчужная Грань рода Перловых и топазовая Грань Хрисолитовых. И еще третья, аквамариновая Грань Лазоревых. Вот эта наша давняя рана. — Гудимов поморщился. — Камень есть, а силы в нём нет: артефакт, оправа, в которой Грань только и работает, утрачен много лет назад, а с самим Хозяином вышла история тёмная и невесёлая. Считайте, что эта Грань у нас и есть, и нет её вовсе.
— Интересно выходит, — подметил я вслух.
— А месяц назад мы почувствовали новую. Четвёртую. Изумрудную, перстень. — Гудимов подался вперёд, и глаза его блеснули. — Кто-то открыл тайник, сохранившийся с времен, когда Смарагдовы еще были сильны, и сумел пробудить камень и привязать его к себе. След был слабый, мы месяц вели его по городу. Он привёл сюда.
— А карточка?
— Старый способ удостовериться. Огонь рода. Он узнаёт кровь и привязку и не ошибается никогда. — Гудимов покосился на свою ладонь и впервые за вечер усмехнулся. — Обычно карточку человеку дают, а не вкладывают силой. Прошу простить мне эту вольность, но это была вынужденная мера. Чтобы Грань нашлась, да ещё сразу с живым Хозяином, который поднял её своей рукой, не зная о Ложе… такого не бывало никогда.
Дальше пошло то, чего я и ждал.
— Через четыре дня Грозовская Грань собирается в клубе, — сказала Стоцкая. — Это закрытый дом, только для своих. Собрание будет в честь обретения перстня. Мы просим вас прийти, Пётр Алексеевич. Одному, без сопровождающих: таков порядок.
— И что от меня ожидается? Клятвы, взносы, обеты? — сразу спросил я.
— Ничего, — Корф позволила себе улыбку чуть теплее стеклянной. — Вы Хозяин, а не проситель. Это Ложа будет искать вашего расположения, не наоборот. Придите, посмотрите на нас. Решать вам и только вам.
— Кто у вас принимает решения?
— Глава Грани. Вы познакомитесь с ним на собрании.
Я кивал, запоминал. Но был один момент, который я должен был сразу прояснить:
— Привязку перстня можно снять? Чисто теоретически. Передать его, скажем, другому потомку.
Пауза вышла короткая, но она была. Они явно поняли, к чему я спросил. Гудимов посмотрел на меня, и по лицу его прошло выражение, которого я не сумел прочитать до конца. Что-то в нём было от сожаления, а что-то от очень старого, привычного знания.
— Можно, — сказал он. — Смертью носителя. Иного способа нет.
— Понятно, — сказал я. — Благодарю за откровенность.
Проводив их вниз и заперев за ними дверь, я постоял у прилавка. Пепел от карточки так и лежал на половицах тёмным пятном.
Считать я умел. Если рядовых членов в одном Грозове десятки, то в столице их сотни. У рода Смарагдовых тоже немало членов.
Перстень, по их сведениям, лежал в тайнике для кого-то из них, ждал много лет, и тут на него возьми и свались двадцатитрёхлетнее недоразумение с лавкой на набережной. А снимается перстень, как мне любезно объяснили, вместе с жизнью.
— Я бы тоже, — сказал я. — Но уже поздно. Они меня нашли, и спрятаться обратно я уже не могу. Кто не играет, тем играют. Будем значит играть.
Четыре дня спустя, собираясь, я снял перстень и убрал его в тайник под полом мастерской. Идти в гнездо Ложи с их же святыней на пальце было бы слишком щедрым подарком.
Часы я, однако, взял: канал с Лавкой стоил любого риска, а рубин в крышке за камень рода там сочтёт разве что тот, кто станет разглядывать его в упор. Слишком велико было бы совпадение. Я опустил их во внутренний карман жилета, поглубже, и пристукнул сверху ладонью.
— Слушаюсь, — улыбнулся я уголком рта и пошёл за пальто.
Клуб стоял в тихом переулке: тяжёлый особняк без вывески, окна в плотных шторах, у дверей фонарь и двое в одинаковых тёмных шинелях. Когда мы подошли, один из двоих вгляделся в меня и тут же открыл дверь со словами:
— Добро пожаловать, Петр Алексеевич.
Это скорее напрягало, чем было приятно. Благо, кроме этого он не сказал ничего и я спокойно прошел внутрь. Тут все выглядело дорого и было негромко.
Дубовые панели, ковры, глушащие шаг, потолки в два человеческих роста; зал, в котором человек сорок по моей прикидке, и все они обернулись на меня, когда я вошел.
Я пошёл сквозь них, раскланиваясь, и приглядывался. У каждого, у всех до единого, было при себе по камню. Не как украшение, а одним предметом: у кого брошь, у кого кулон, у кого булавка в галстуке.
Белый жемчуг, оранжевый янтарь, синий аквамарин, красный рубин, жёлтый топаз. Зелёных камней я насчитал три, и владельцы их стояли в разных концах зала.
Знакомиться ко мне двинулась вся толпа сразу, и пошло как по писаному. Только вот представители изумрудной грани пока не спешили.
— Дольский, Эраст Поликарпович, — представился господин с топазовой булавкой, мягкий, ухоженный, с банкирским рукопожатием обеими ладонями. — Безмерно рад. Если вашей Лавке когда-нибудь понадобится кредитная линия, любые условия, без формальностей.
— Стахович! Илья Стахович, — пророкотал широкий человек с рубиновой печаткой, стискивая мне руку. — Заводы Стаховича, слыхали? Литьё, прокат. Понадобится металл, особые сплавы, что угодно, день и ночь для вас открыто!
— А я ведь ваш коллега, — доверительно сообщил сухонький старичок с янтарным кулоном. — Артефактная лавка на Мельничной, тридцать лет торгую. Как же я рад, что это оказались вы, голубчик. Я ведь к вам и заходил однажды, посмотреть, кто таков. Обращайтесь запросто, по-соседски.
И так далее, и так далее… Мне жали руку, мне предлагали кредит, металл, протекцию, ложу в опере и домашнего доктора. Люди, видевшие меня впервые в жизни, светились мне навстречу, как родному племяннику, приехавшему в гости.
Я улыбался, благодарил и держал спину. Враждебности я бы не испугался: это честная вещь, с ней понятно, как быть. А вот эта дружная, без единой фальшивой ноты сыгранная любезность настораживала меня всерьёз. Так встречают вещь, которая всем нужна.
В какой-то момент гул стих сам собой, и по тому, как он стих, я понял, что выходит хозяин.
Он был грузен. Тяжёлый, оплывший книзу человек за пятьдесят, с полным лицом и совершенно не подходящими к этому лицу глазами: маленькими, быстрыми, цепкими. Двигался он с ленцой большого зверя, которому некуда торопиться. В зажиме для галстука у него сидела крупная белая жемчужина.
— Граф Залесский, — шепнул мне под руку давешний старичок с янтарём. — Сильвестр Аркадьевич. Глава нашей Грани, род Перловых. Двенадцатый год бессменно.
Граф встал посреди зала, обвёл собравшихся взглядом и заговорил. Голос у него был под стать корпусу, низкий и плотный, и нёс через зал без всякого усилия.
— Друзья мои. Я не любитель речей, и вы это знаете. Скажу коротко. Века мы собираем то, что осталось от наших родов. Имена. Кровь. Память. И то, что дороже памяти. — Он выдержал паузу. — Жемчужная Грань вернулась к нам двести шестьдесят лет назад. Топазовая сто сорок один год. Третья, аквамариновая, нашедшаяся первой еще когда Империя не была Империей, обернулась бедой, о которой здесь знают все и не любит говорить никто. С тех пор мы стояли на месте, и многие из нас успели поверить, что новых не будет вовсе. Сегодня я счастлив сказать им: будут. Найдена четвёртая из шести, Изумрудная Грань, и не просто найдена, а пробуждена, привязана, жива! Прошу приветствовать: Пётр Алексеевич Воронов, Хозяин Грани Изумруда!
Зал зааплодировал, негромко и дружно. Я наклонил голову в одну сторону, потом в другую.
А сам считал. Ложе ведомы три Грани. Жемчужная и топазовая, живые, при Хозяевах в столице. Третья, аквамариновая, есть, если я правильно понял Гудимова, больше формально, то есть использовать ее силу ее Хозяин не может без самого артефакта.
При этом в тайнике под полом мастерской лежал перстень, изумрудная Грань, четвёртая, та самая, ради которой меня сегодня и чествовали. В жилетном кармане тикали часы, и рубин в их крышке был Гранью Яхонтовых, о которой в этом зале не знал никто.
А серебряный браслет с пустым треугольным гнездом, тот, что я когда-то нашёл и отдал Илье, скорее всего приходился оправой той самой Аквамариновой Грани.
Выходило, что у меня одного было, по сути, столько же этих артефактов, сколько у всей Ложи вместе взятой. И весь зал, аплодируя, об этом не подозревал.
Говорить дальше остался граф, и из его слов, между здравицами, проступило для меня то, чего я не успел спросить у троих. Почему за века такая сила людей не собрала свои Грани сама.
Ритуал поиска, которым я нашел перстень, оказывается, бил недалеко, в пределах города или около того, и искать им можно, получается, лишь возя живую Грань с места на место, из губернии в губернию.
При этом рода, владеющие Гранями Жемчуга и Топаза, как выразился граф с тяжёлой усмешкой, «не пришли к согласию относительно очерёдности».
В переводе с графского это значило, что Перловы скорее закопают серьги, чем дадут другим искать с их помощью своё. Так они и сидели многие годы: с ключами и без единой двери, которую согласились бы отпереть друг для друга. Часы к тому же скорее всего экранировали силу спавшей до недавнего времени Лавки.
Вот тебе и тайное общество, настолько погрязшее во внутренних распрях, что не смогло отыскать за столетия то, что я нашел в первые пару месяцев в этом мире. Когда аплодисменты сошли на нет, мне, по всем законам жанра, было предоставлено ответное слово. Я вышел на середину и взял паузу, дав залу разглядеть меня как следует.
— Господа. Я в вашем кругу человек новый и говорить буду как новый: коротко и по делу. Мне не нужно долго слушать вас, чтобы понять: к большому сожалению для всех, и меня в том числе, за многие годы в этом зале накопилось множество конфликтов. Старые обиды, новые деловые разногласия, семейные распри — все это невозможно куда-то деть и просто отмахнуться — я это понимаю тоже. Но, как я и сказал, среди вас я новый человек. И у меня нет никаких предпочтений или, наоборот, антипатий. Если вам понадобятся мои услуги — приходите ко мне, если захотите что-то предложить мне, как деловому партнеру — приходите тем более. Насколько я успел понять, Хозяева Граней в вашей Ложе — далеко не последние люди. — По залу прошёл короткий смешок, и я переждал его. — Так давайте сделаем так, чтобы Ложа Грани в прекрасном городе Грозове, в котором, так уж получилось, появился новый Хозяин Изумрудной Грани, начала постепенно избавляться от всех противоречий, чему я постараюсь всячески способствовать. — Это был пряник, но, пожалуй, стоило показать и кнут. — Но хочу вас предупредить. Мое обещание радушия не означает, что это радушие будет сохраняться несмотря ни на что. И, если что, я буду полностью готов начать уже собственный конфликт с тем, кто посчитает, что моя молодость и неопытность могут стать причиной относиться ко мне несерьезно.
Секунду зал молчал. Потом захлопали, и захлопали уже не вежливо, а всерьёз. Правда, многие из них в этот момент скорее всего посмеивались над наивностью молодого парня, посмевшего так нагло говорить подобные вещи в лица акулам Грозова. Что же, посмотрим.
Да, Лад. Прекрасно тебя понимаю.
Официальная часть растворилась в фуршете, и общие любезности тут же начали отвердевать в конкретные дела. За год Лавка нажила в городе имя, и публика, как выяснилось, шла на вечер с готовым домашним заданием: справки обо мне навели все.
— У меня от деда шкатулка с секретом, никто вскрыть не берётся…
— Партия охранных контуров для конторы, двадцать штук, сроки не горят…
— У нас в имении орга́н, представьте, с тысяча сотых…
Я раздавал обещания посмотреть, записывал имена и чувствовал, как вокруг меня за один вечер нарастает сеть, какой иной мастер не наживает за десять лет. Каждая нитка этой сети была одновременно заказом и поводком, и я старался брать нитки так, чтобы заказов выходило больше, чем поводков.
Сквозь толпу ко мне пробилась пожилая дама с изумрудной брошью у горла, маленькая, прямая, с молодыми тёмными глазами.
— Верещагина, Аделаида Кирилловна, — сказала она и взяла меня за руку обеими руками, по-родственному. — Род Смарагдовых, голубчик, наш с вами род! Дайте-ка я на вас посмотрю. — Посмотрела, и глаза у неё заблестели. — Сорок лет я в Ложе. Сорок лет наш род ходит на эти вечера смотреть, как чествуют чужие находки. Я уж не чаяла дожить. Спасибо, что нашлись, Пётр Алексеевич. Вы кушайте, тут стерлядь хороша, и держитесь меня: я вам про всякого здесь расскажу такое, чего вам сам про себя не расскажет никто.
Она просидела при мне с полчаса, и щебет её стоил иного досье.
— Вон тот, с аквамарином, это Лапин, он Дольскому должен столько, что здоровается с ним раньше, чем тот войдёт. А эти две дамы в жемчугах друг с другом восемь лет не разговаривают, обе из-за места в правлении, и обе на него так и не сели… Кушайте, кушайте, я вам не мешаю.
Я кушал, слушал и мотал на ус.
Второй изумруд представляться не подошёл. Он стоял поодаль, у колонны: сухой господин лет пятидесяти, носил перстень с зелёным камнем на правой руке, бокал держал в левой, и смотрел на меня поверх него долгим, нехорошим взглядом. Когда нас случайно свело у стола, он слегка поклонился и отошёл к своей колонне.
— Это Тенишев, Олег Глебович, не обращайте внимания, голубчик, — шепнула Верещагина, проследив мой взгляд. — Он большой сторонник одного из Старейшин, так что вы ему как кость поперек горла. Но не переживайте, он безобидный. А вон там…
К концу вечера я знал Грозовскую Грань едва ли не лучше, чем иной её член. И чем яснее становилась картина, тем меньше она мне нравилась: слишком многим я тут был нужен и слишком по-разному.
Гости начали разъезжаться, когда ко мне неслышно подошёл распорядитель.
— Его сиятельство просит вас задержаться, — сказал он вполголоса. — На два слова.
Два слова граф говорил в отдельном кабинете, при коньяке, к которому сам не притронулся. Залесский усадил меня в кресло напротив, сел сам, и кресло под ним основательно охнуло.
— Говорить буду прямо, Пётр Алексеевич, без светской пудры, вы человек дела и я человек дела. — Он сцепил пальцы на животе. — Сегодня вам надавали просьб и обещаний на год вперёд. Я хочу, чтобы моё дело вы сделали первым.
— У очереди, Сильвестр Аркадьевич, есть начало, — сказал я. — И в начале её стоят те, кто обратился раньше. Чем вы намерены брать: чином или ценой?
Граф усмехнулся одними глазами.
— Ценой. И цена моя такая, какой вам никто здесь не даст. — Он подался вперёд, и кресло охнуло снова. — К вам поедут знакомиться столичные Старейшины Грани Изумруда. Собственно, они уже поехали, так как о перстне им уже сообщили. И вы пойдете на эту встречу слепым: вы не знаете ничего о них. А я знаю. Сделайте моё дело первым, и перед их приездом вы будете знать о них всё, что знаю я: чего ждать, чего опасаться и о чём они вам не скажут ни при каких обстоятельствах.
Вот, значит, как. У сегодняшнего радушия имелось дно, и хозяин дома только что, не торгуясь, показал мне его краешек: сам факт, что о Старейшинах надо знать, «чего опасаться», стоил всех вечерних улыбок.
— Хорошо, согласен, — ответил я. — Что за дело?
— Не здесь. — Граф поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Приезжайте ко мне в поместье. Скажем, через три дня, я пришлю адрес и подорожную. И вот ещё что, Пётр Алексеевич. — Он посмотрел на меня своими маленькими цепкими глазами, и взгляд этот был уже без всякой усмешки. — Дело может оказаться опасным. Подготовьтесь как следует. И я говорю это не для красного словца.
Предупреждение графа я принял всерьёз: человек с такими глазами не пугает для удовольствия. И утром я уже сидел в кабинете у Жарова.
— Мне нужно оружие, Марк. И защита. Еду на несколько дней за город по одному частному делу. Сам не знаю, чем оно обернется.
— За город, значит. По частному делу. И дело такое, что просишь у МОЛОТа оружие. — Жаров побарабанил пальцами по столу. — Рассказать, конечно, не можешь.
— Дело чужое. Чужих дел не пересказываю.
— Угу. — Он встал, отпер железный шкаф в углу и принялся выкладывать на стол. — Как консультанту, я могу выдать, но под расписку, с возвратом. И ещё, если из этого придётся стрелять по людям, я хочу узнать об этом от тебя, а не из сводки. Договорились?
— Договорились.
Он мне доверял, а потому лишних вопросов не последовало. Знал, что я не стану использовать оружие из-за пустяка или нарочно кому-то вредить.
На стол легли две вещи. Первая походила на короткий тяжёлый пистолет, только без ствольного отверстия: вместо него тускло светилась линза.
— Манапистолет. Бьёт сгустком чистой маны. По человеку это как оглоблей поперёк груди: сшибает, глушит, кость, может, сломает, но не более. Заряд на двенадцать выстрелов. После разрядки магазин восстанавливает ману сам за несколько часов, но запасных магазинов я тебе не дам. Взводится вот так. — Жаров показал, я повторил. Рукоять легла в ладонь непривычно: за восемьдесят без малого лет жизни оружия я в руках почти не держал. — Вторая вещь.
Вторая вещь была свёрнута в рулон и на вид походила на стёганый жилет из тонкой серой ткани.
— Поддоспешник. Надевается под сорочку, на голое тело. Магический удар держит до известного предела, — он указал на цифры, написанные сзади поддоспешника. — Предел проверять не советую.
— Мне нужно два, — попросил я. — Со мной едет помощник.
— Не наглей, Петр. — Жаров посмотрел на меня спокойно. — И так тебе даю то, что только детективы МОЛОТа и частные охранники князей носят. Остальное докупай у частников. И вот ещё. Рекомендую пристрелять пистолет где-нибудь за городом. Оружие, которое осваивают на месте, опаснее для хозяина, чем для цели.
— Дельный совет, спасибо, учту.
За эти два дня я успел съездить на стрельбище три раза. Стрелял по мешкам с песком и по мишеням, пока сгустки не стали ложиться туда, куда я смотрю, привыкал к жилету, который поначалу давил под мышками. Сёме я тем временем купил у частного оружейника защиту потяжелее. Найти кованые пластины на кожаной основе, его размера само по себе было той еще задачей, и к ней взяли артефактные перчатки: толстые, со вшитыми в тыльную сторону пластинками, дающие хвату столько силы, что в первой пробе Сёма смял дверную ручку в Лавке, как хлебный мякиш. Хотя мне кажется, что она поддалась. Ведь обычно её ничем не пробьёшь.
— Виноват, — сказал он тогда, разглядывая ручку.
— Ничего. Зато примерно понятно, что будет с тем, кого ты в них возьмёшь, — отозвался я.
Вечером перед выездом мы собирались в зале. Ася переносила вниз свои склянки и перебирала их в саквояже по одной ей понятному порядку. Сёма сидел на ящике и мял новые перчатки, разрабатывая кожу. Кот Хоня ходил по залу кругами, отчего половицы чуть поскрипывали, и заглядывал в каждый собранный тюк.
— Чует, — сказал Сёма с уважением. — Что не на ярмарку едем, чует.
— На ярмарку, — отозвалась Ася, не поднимая головы от саквояжа. — Только призы там кусаются. Сёма, если что, кота можно кидать в противника.
— Кота, Ась, кидать не надо, он сам на кого хочешь кинется.
— Вот и я говорю: самостоятельный снаряд, мечта артиллериста!
Я слушал их и проверял своё: часы во внутреннем кармане, перстень на пальце, камертон, инструмент в плоском несессере, манапистолет в кобуре под пальто. Жилет уже сидел на теле под сорочкой.
— Слышу, — сказал я. — Постараемся даже без царапин.
Выехали мы затемно, наняв на весь день крытую повозку с молчаливым извозчиком. Полсотни вёрст зимнего тракта это полдня пути: сначала пригороды, потом голые поля с перелесками, потом лес встал по обеим сторонам сплошной стеной, и дорога пошла просекой, почти полностью белой.
Кот лежал в ногах и грел всех четверых по очереди. К полудню лес расступился, и за ним, у самой опушки, открылось поместье: тяжёлый каменный дом, ограда, ворота с гербом.
Граф встретил нас на крыльце, и я не сразу узнал в нём давешнего клубного хозяина. От той ленивой барственности осталась одна комплекция: передо мной стоял сухо-деловой человек в тёплой рабочей тужурке, и поздоровался он со мной так, как здороваются с приглашённым мастером, без чинов и без фуршетного мёда.
— Доехали, хорошо. Это ваши люди? — Он окинул взглядом Асю, Сёму и кота, на Хоне взгляд задержался, но вопросов граф задавать не стал. — Тоже хорошо. Идёмте, время нынче дорого.
Повёл он нас не к дому, а в обход, через парк, по тропе, протоптанной в снегу одной парой ног. Тропа упёрлась в строение, которое я сперва принял за сторожку: каменный домик в одно крошечное окно, дверь железная. Но ещё шагов за десять почувствовал благодаря перстню: на домике лежала защита, многослойная, какой не всякий банк удостоит своё хранилище.
Граф достал из тужурки ключ, большой, размером с хорошее зубило, и отпер дверь. За ней была винтовая лестница, штопором уходившая в землю, в темноту, и из нее тянуло ровным мёртвым холодом.
Спускались мы долго. Граф шёл первым с фонарём, ступени отзывались под ногами глухо, и по моему счёту мы ушли метров на двадцать вглубь, когда лестница кончилась коротким коридором. Коридор упирался в дверь. Дверь была бронированная, со штурвальным запором, как на корабле.
Я кивнул, зная, что Лавка поймет этот жест.
У двери граф остановился и повернулся к нам с фонарём в руке. Свет снизу делал его тяжёлое лицо ещё тяжелее.
— Прежде чем я её открою, есть одно условие. Что бы вы там ни увидели, об этом не узнает никто и никогда. Ни власти, ни Ложа, ни ваши близкие. Нарушите слово, и наша сделка мертва: никаких сведений о Старейшинах вы не получите, а получите в моём лице врага. Это касается всех четверых. — Он покосился на кота и поправился: — Троих.
— Принято, — ответил я. — Теперь моё условие, Сильвестр Аркадьевич. Мы подписывались на работу, а не на самоубийство. Прежде чем эта дверь откроется, вы расскажете, что за ней. Всё и без украшений. Рисковать мы готовы, класть головы за ваши секреты нет. Не устроит рассказ, развернёмся и уедем, и я верну вам слово вместе с делом.
Граф посмотрел на меня, на Сёму, занявшего полкоридора, на Асю, которая ответила ему самым скучающим из своих взглядов. И кивнул.
— Справедливо. Рассказ будет недлинный, но начать придётся издалека. — Он поставил фонарь на пол, и тени по стенам выросли до потолка. — Мой отец активно спонсировал и армию, и ученую сферу. Четверть века назад он вошёл в один казённый проект на стыке этих двух граней. Проект назывался «Стальной Клык». Боевые псы со вживлёнными артефактами. Сила, скорость, выносливость, живучесть. Всё то, на что у обычной собаки не хватает тела. Замысел был по-своему гуманный: пусть в пекло первым идёт зверь, а не солдат.
— И проект упёрся в стену, раз я про подобное ничего не слышал? — догадался я.
— Упёрся. — Граф невесело усмехнулся. — В предел вживления. До известного порога организм артефакты терпит. За порогом начинается распад: мышцы, нервы, всё сыплется. Сколько ни бились, порог не сдвинулся. Боевой единицы не вышло, казна закрыла дело. А отец закрыть не смог. Он перевёз часть работы сюда, под поместье, нанял нескольких человек из проекта и продолжил частным порядком. Здесь лаборатория. Он вёл её до самой смерти, умер в своей постели, от старости, три года назад.
— А собаки? — спросил Сёма из-за моей спины. Голос у него был нехороший.
— Собак, принимая наследство, я велел осмотреть. То, что я увидел… — Граф впервые за разговор подбирал слова. — Это были уже не собаки, молодой человек. Это были мучения на четырёх ногах. Я распорядился прекратить их страдания, всех до одной. Людей распустил с подпиской о молчании, лабораторию законсервировал. Но полгода назад, при консервации уже второй очереди, рабочие вскрыли потайную камеру, о которой не знал даже я. Кто-то из ученых держал там один экземпляр отдельно. Образец номер сорок семь.
Он помолчал. Потом продолжил:
— Сорок седьмой выжил там, где легли все. Принял полный курс вживлений, набрал расчётную силу. Цель проекта, достигнутая полностью. С одной поправкой: он безумен. Не зол, не одичал, а именно безумен, необратимо. Рабочих, которые его выпустили, он подрал так, что смотреть было жутко, но благо все выжили. Комплекс заперли. С тех пор он там один. Есть ему не нужно, артефакты питают его сами. Полгода я ищу человека, способного с ним справиться, но не нахожу никого подходящего.
— Справиться, — повторил я. — Уточним терминологию. Убить?
— Отключить. — Граф выделил слово. — Он, Пётр Алексеевич, давно уже наполовину артефакт, и в нём заложена штатная система отключения. Усыпить, остановить, как останавливают механизм. Не убивая.
— Зачем?
Вопрос повис в холодном воздухе. Граф поднял фонарь, и тени съёжились обратно.
— Затем, что живой работающий образец это доказательство, что проект не был безнадёжен. Безумие можно изучить и снять, стабильность докрутить. С таким доказательством работы отца можно предъявить военному ведомству как успех, а не как преступление, и возобновить проект.
— Любопытно выходит, Сильвестр Аркадьевич, — сказал я. — Собак вы добили из человеколюбия. Но этого зверя, безумного и мучающегося не меньше тех, велите сохранить, чтобы проект, который их всех погубил, можно было однажды продолжить. Если вы и вправду не хотите его продолжения, отчего не избавить от мучений и сорок седьмого? Было бы и милосерднее, и проще: на мёртвого зверя нашёлся бы исполнитель в первый же месяц.
Граф выдержал мой взгляд не моргнув.
— Оттого, что сохранить образец не значит снова мучить. Он не страдает в обычном смысле: его рассудка больше нет. А если его изучить, то и возобновленные эксперименты уже перестанут быть такими негуманными, ведь все будет куда проще и для людей, и для животных. Я не учёный и не палач, Пётр Алексеевич. Я наследник, разбирающий завалы, и разбираю их теми средствами, какие есть.
Сказано было гладко, и в свою пользу он, возможно, даже верил искренне. Только гуманизмом тут не пахло: пахло собственной шкурой, добротно выделанной и очень дорогой её хозяину.
Что ж, по крайней мере честная валюта.
— Условия принимаются, — сказал я вслух. — Открывайте.
Граф взялся за штурвал. Запор провернулся с длинным ржавым стоном, и бронированная дверь подалась внутрь, в темноту.
— Дальше я не пойду, — сказал граф. — Буду ждать тут. Постучите в дверь четыре раза, когда закончите. — Он помедлил. — Очень надеюсь услышать этот стук.
За дверью стояла темнота, и темнота эта пахла. Железом, плесенью, холодной пылью и поверх всего зверьем: густым, застарелым псиным духом, въевшимся в самый камень.
Ася засветила над ладонью шар синего огня и подняла его над головами. Из темноты проступил коридор: длинный, прямой, с потолком в трубах и проводке, со стенами, крашенными когда-то в казённый зелёный цвет.
Краска лежала лохмотьями, с потолка свисали погрызенные провода. По штукатурке, на высоте колена и ниже, шли борозды. Четыре параллельные глубокие борозды, потом ещё четыре, и ещё, десятками, сотнями, во всю длину коридора, словно кто-то месяцами ходил тут и точил когти о стены за неимением другого занятия.
Кот пошёл первым. Он ступал на удивление тихо для своих кило, низко неся голову. Литая шерсть его ловила Асин огонь, и уши поворачивались на каждый звук. Звуков, впрочем, было два: наши шаги да редкая капель где-то в трубах.
Первый зал открылся по левую руку: вольеры. Два ряда клеток в полтора человеческих роста, решётки в палец толщиной. Дверцы стояли распахнутыми, внутри темнели истлевшие подстилки, у решёток миски с присохшим окаменевшим месивом. На табличках по клеткам шли номера: сто девятый, двести одиннадцатый, двести четырнадцатый. На некоторых решётках прутья были выгнуты наружу.
Дальше пошли операционные, со столами под широкими лампами, с ремнями на столах. У стены лежала опрокинутая каталка, рядом рассыпался лоток: инструмент, ржавый, назначение половины его я понимал и предпочёл бы не понимать дальше. По полу везде шли следы: широкие, когтистые, кругами и восьмёрками, поверх друг друга.
На столе у стены лежали папки. Серые, казённые, с грифом и номерами по корешкам: «Образец 31», «Образец 82», без имён. Верхняя была раскрыта, и с пожелтевшего листа на меня глянула вычерченная тушью собачья фигура в разметке: посадочные места под вживление, аккуратные цифры вдоль хребта. Чертёж как чертёж. Я за свою жизнь прочёл их тысячи. Только размечен был не механизм.
Сёма посмотрел на чертёж через моё плечо и отвернулся. Больше он по сторонам не глядел: шёл и смотрел только вперёд, и желваки у него ходили под кожей.
Мы прошли весь главный коридор, заглядывая в залы. Склад с пустыми стеллажами. Душевая с сорванной дверью. Зверь побывал везде. И зверя не было нигде.
Коридор повернул и вывел к двустворчатым дверям с круглыми окошками. За ними угадывался зал побольше: столы в ряд, перевёрнутые стулья. Бывшая столовая для работников.
Кот у дверей остановился. Шерсть-имитация на его загривке поднялась дыбом, медленно, пластина за пластиной, со звуком, с каким раскрывается веер.
Из глубины зала, из темноты за дальними столами, на нас смотрели два тусклых жёлтых огня. Они мигнули и начали подниматься над полом.
Волкодав. Громадный, мне по пояс в холке, со свалявшейся бурой шерстью, сквозь которую по всему телу проступали артефакты: пластины и оплётки на суставах, тускло отблескивающие металлом и камнем.
Я видел их разом, во всей красе, и от этого делалось нехорошо: контуры шли по зверю гроздьями, врастая друг в друга, и добрая половина их была боевая. Всё то, о чём рассказывал граф, в сборе и на полном ходу.
Глаза у оружия были пустые, с ровным жёлтым светом со дна, и смотрели они сквозь нас.
— Назад к дверям, медленно, — сказал я вполголоса. — Заманиваем его в узкий коридор. Ася, заслон. Сёма…
Договорить я не успел. Зверь снялся с места без рыка, одним длинным стелющимся броском, так быстро, что глаз дорисовал его движение уже с опозданием. Сорок седьмой прыгнул не на Сёму, стоявшего ближе, а через стол, в обход, на Асю.
Грохнуло. Кот встретил его в воздухе.
Килограммы ориалха, выброшенные катапультой, ударили зверя в плечо и снесли с траектории; оба прокатились по столам, ломая столешницы, и расцепились у стены.
Кот вскочил первым. Зверь поднялся следом, мотнул головой и пошёл на нас уже шагом, забирая вбок, и вот теперь он рычал.
— Жги, — сказал я.
Ася выбросила обе ладони. Синее пламя встало от пола до потолка широкой стеной, перекрыв зверю дорогу, загудело, дохнуло жаром. Сорок седьмой не остановился. Он прошёл сквозь стену огня шагом, только шерсть затрещала и завоняла палёным, и по ту сторону стены прибавил ходу.
— Бесполезно! — крикнула Ася, отступая. — Дайте мне время на холод!
Время смог выиграть Сёма. Он шагнул зверю наперерез, и они сошлись: пёс взвился ему на грудь, метя в горло. Сёма принял его на перчатки, поймал за челюсти, верхнюю и нижнюю, и они закружились по залу.
Будь это обычный пёс, хоть вдвое больше, Сёма свернул бы его одним движением. Но этот таскал Сёму по полу, как куль, рвался, бил лапами, и Сёма, упираясь, съезжая сапогами по плитке, держал ему пасть на разрыве и хрипел сквозь зубы что-то новоградско-бранное.
Я уже тоже не стоял на месте, а стрелял. Сгусток за сгустком, в круп, в плечо, мимо Сёмы, и каждое попадание вело зверя в сторону, сбивало с упора, гасило рывок. Кот заходил сбоку и бил в задние ноги, валя, не давая встать в полную силу.
Зверь держал всё. Контур живучести на нём наливался жаром, расход шёл чудовищный, но запаса там было предостаточно.
А потом он извернулся так, как не может изворачиваться позвоночник, вырвал нижнюю челюсть из Сёминой перчатки и достал-таки его.
Клыки прошли по плечу, с разворотом, рванув ткань, пластину и то, что под ней. Сёма взревел, но перехватил глубже, по-борцовски, навалился всем весом и впечатал зверя лопатками в пол.
— Холод! — крикнула Ася, успевшая состряпать из своих склянок и трав оперативный ритуал, и голос у неё зазвенел.
Воздух над зверем побелел. Иней пал на шерсть и на Сёмины перчатки; зверя повело, движения его стали отставать. Кот вцепился ему в загривок и повис всем своим весом. Сёма надавил грудью, кровь с его плеча закапала зверю на морду.
Я уже был рядом, на коленях, с инструментом в одной руке и растопыренной пятернёй другой: где-то здесь была штатная система, ближе к сердцу… вот. Узел с палец величиной, под пластиной на грудине. Я подвёл лезвие из маны инструмента и рассёк перемычку.
Зверь обмяк разом, весь, как обрывается ход у часов со снятым маятником. Жёлтый свет в глазах ушёл на дно и погас, веки опустились. Бок, однако, ходил медленно и ровно: он дышал. Спал, остановленный, где-то очень глубоко и, хотелось бы верить, что без снов.
В зале стало тихо. Только гудело, опадая, остаточное Асино пламя, да тикали у меня в жилетном кармане часы.
Плечо оказалось лучше, чем выглядело: клыки распороли мякоть, но кость и сустав Сёмина броня отстояла. Уже спустя пять минут он сидел у стены, голый по пояс в холодном подвале, и Ася, сдёрнув с него остатки рубахи, промывала рану из своей склянки и отчитывала, не прерывая перевязки.
— Терпи. Сам напросился… — Узел она затянула точно и зло, а поверх повязки вдруг положила ладонь и на секунду оставила. — Жить будешь. Шрам останется.
— Шрам это ничего. Шрам это к разговору, — чуть улыбнулся парень.
Кот обошёл спящего зверя по кругу, обнюхал, сел рядом и остался сидеть, как часовой. Я сидел на корточках напротив и переводил дух. Дело было сделано: образец отключён, цел, заказ исполнен. Оставалось позвать графа. Вот только…
— Пётр Алексеевич. — Сёма смотрел на меня поверх Асиной головы, и лицо у него было такое, какого я у него не видел ещё ни разу. — Просьба у меня. Вы ведь умный, вы придумаете. Сделайте так, чтоб они это больше не начали. Никогда. А то ведь начнут. Граф не начнёт, так после графа кто-нибудь. И опять пойдут клетки. — Он сглотнул. А вы ведь тоже видели, что здесь творилось.
Я думал о том же.
— Дай мне время, — сказал я. — Полчаса.
Я перебрался к зверю и теперь, без боевой горячки, стал разбирать его по-настоящему, контур за контуром. И по всему должно было выходить, что сорок седьмой был обязан умереть, как умерли все: доза вживлений на нём стояла тройная против любого порога. Тело должно было посыпаться раньше. Но этого не произошло. Почему?
— Их так не ставят, — пробормотал я, перебираясь к хребту. — Их так никто не ставит…
Полчаса растянулись на час. Мы шли по зверю вдвоём с Ладой, я водил перстнем и руками, Лавка через часы вела счёт и спорила со мной у каждой развилки, и постепенно из-под гроздьев чужой работы проступила картина, от которой у меня по спине пошёл холодок, никакого отношения к подвальной стуже не имевший.
Контуры сместились. Не все, но многие. Каждый артефакт был устроен уже не совсем так, как когда его только ставили. И в новом своём положении они складывались в новую замкнутую структуру. Замкнутую, самоподдерживающуюся, идеально пригнанную к этому телу конфигурацию.
Она и тащила его сквозь тройную дозу. Дрейф. Крайне редкий, но описанный во многих книгах эффект. В сложных комплексах из нескольких артефактов контуры могли смещаться, занимая более оптимальные траектории, хотя и случалось это раз на тысячу, а то и десять тысяч случаев.
Тело конфигурация вытащила. Однако рассудок сгорел.
Я сидел над спящим зверем и видел всю развилку разом, как видишь её с горы. Вот он, единственный настоящий ключ к «рабочему» варианту: не методики, не дозы, а вот эта случайная, невоспроизводимая удача.
Сейчас её не видит никто: граф не знает, его будущие учёные будут искать в дозах и методиках, потому что про дрейф не написано в папках. Но если копать достаточно долго, на смещённые контуры наткнётся любой добросовестный исследователь.
Снимет схему. И тогда «Стальной Клык» воскреснет, и клетки, как сказал Сёма, пойдут опять, потому что подгонять дрейф под расчёт станут на живых телах, сотнями.
А можно было иначе. Конфигурация после дрейфа держалась на полудюжине ключевых смещений. Вернуть их на штатные места, аккуратно, и зверю это не повредит, он уже слишком сросся с артефактами, так что ему будет все равно.
Просто из него исчезнет ответ. Исследуй потом хоть десять лет: перед тобой будет ровно то, что в папках, тупик, одинаковый со всеми сорока шестью предыдущими и с неизвестным количеством последующих. А дрейф случаен. Дрейф не повторяется по заказу.
— Лада, — сказал я тихо. — Проверь меня. Если я верну вот эти узлы, он не проснётся и не умрёт?
Я работал ещё около часа. Со стороны это выглядело, должно быть, как возня мастера, проверяющего отключение: подтянуть да простучать. Шесть смещённых узлов один за другим вставали на свои штатные, тупиковые места. С последним зверь стал тем, чем значился в папках: образцом номер сорок семь, неудачей, как все.
Разогнулся, и спина отозвалась за все часы на холодном полу. Ася с Сёмой смотрели на меня молча и ни о чём не спросили при этих стенах. Вопросы у обоих были написаны на лицах, и оба приберегли их до дома.
— Всё, — сказал я. — Зовём заказчика.
Граф открыл дверь на четвёртый стук, с фонарём, я провел его в столовую и от двери он оглядел картину: перевёрнутые столы, копоть по стенам, иней, спящий зверь.
— Жив? — первое, что спросил он.
— Жив. Отключён штатной системой, дышит, не проснётся. Можете звать своих исследователей хоть завтра: трогать его теперь безопасно. — Я начал собирать инструмент в сумку, не торопясь, по одному. — Заказ исполнен, Сильвестр Аркадьевич.
Граф подошёл к зверю, присел, тяжело, с одышкой, и долго смотрел. Потом осторожно, одним пальцем, тронул пластину на загривке.
— Как вам это удалось?
— Удалось трудом. — Я кивнул на Сёмино плечо. — И кровью. Подробности ремесла, вы уж простите, оставлю при себе: у мастера, как и у графа, есть свои секреты.
Он поднял на меня взгляд, и целую секунду мы смотрели друг на друга. Спроси он прямо, я бы не сказал ни слова сверх сказанного, и он это понял, и настаивать не стал: в его картине мира секрет мастера был валютой понятной и уважаемой.
— Что ж. — Граф поднялся, отряхнул колено. — Сделка есть сделка. Сведения о столичных Старейшинах будут у вас в Лавке до конца недели. Там всё: имена, расклады и то, чего от вас захотят на самом деле.
Наверху, у повозки, он коротко поклонился Асе, пожал руку Сёме, здоровую, посмотрел на кота. Мне сказал на прощание только одно:
— Вы дороже, чем я думал, Пётр Алексеевич.
Обратный тракт лёг под полозья в ранних синих сумерках. Лес по сторонам стоял уже чёрный. Ася дремала вполглаза, и Сёма долго молчал, придерживая перевязанное плечо, а потом сказал, глядя в лес:
— Зря мы его оставили, Пётр Алексеевич. Вот что хотите со мной делайте. Лежит он там, а они над ним опять с инструментом. Я просил же.
— Сёма. — Я подождал, пока он повернётся. — Скажи мне как огородник. Если из земли вынуть семя, взойдёт грядка?
— Не взойдёт. Чего ей всходить-то.
— Вот я и вынул. — И я рассказал. Про смещённые контуры, про дрейф, про единственное положение из миллионов, в которое артефакты встали сами. Про то, что час назад я разобрал это положение. — Пусть исследуют сколько угодно. Почему сорок седьмой выжил, не узнает никто и никогда. Случай по заказу не повторяется, Сёма. На том и похоронено.
Сёма слушал, и лицо его менялось на глазах: сперва окаменело, когда до него дошло, что я сделал это у графа под носом, потом оно пошло трещинами, и наконец парень расплылся в улыбке так, что стало больно смотреть на его драное плечо, которым он попытался развернуться ко мне всем корпусом.
— Так это что ж выходит. Выходит, всё? Совсем всё? Никаких больше клеток? Ай да вы! — Он покрутил головой и повторил с чувством: — Ай да вы, Пётр Алексеевич. Спасибо. От меня и… ото всех… них. Они сказать не могут, так я за них.
— На здоровье, — отозвалась за меня Ася, не открывая глаз. — А теперь оба помолчите, дайте женщине поспать. Жечь холодом, чтоб вы знали, это вам не дверь плечом вынести.
Сёма притих, посмотрел на неё и заботливо, здоровой рукой, приобнял ее за плечи.
В город въехали каждый со своим. Грозов спал. Повозка катила по пустым улицам, фонари горели через два на третий, окна стояли тёмные. Ася спала уже по-настоящему, привалившись к здоровому плечу Сёмы. Кот сидел между нами, тёплый изнутри. Я смотрел на проплывающие тёмные дома и считал повороты до Лавки.
Повозку осадило так, что нас швырнуло вперёд и тут же вмяло обратно в спинку. Ася вскинулась. Сверху ругался извозчик:
— Тпру-у! Стой! Стой, тебе говорят!.. Вот же зараза мелкая!
Мы выглянули. Лошадь топталась и шевелила ушами, а посреди дороги, в трёх шагах от копыт, стояла собачонка. Мелкая, кудлатая, на коротких ножках, светлой масти, под самый цвет снега, оттого с козел её и углядели в последний миг. Стояла она столбиком и не двигалась.
— Под самые копыта, а! — Извозчик привстал и махнул на неё рукавицей. — Кыш! Кыш, дура! Задавлю!
Собачонка метнулась к сугробу у обочины, прижалась к нему и осталась там, поджав хвост. Видно было, как её трясёт.
— Погоди шуметь, — сказал ему Сёма и полез вниз, держась за борт здоровой рукой.
Подошёл он не сразу. Остановился шагах в пяти, присел на корточки прямо в снег и заговорил тихо, нараспев:
— Тихо, тихо. Никто тебя не тронет. Иди сюда. Ну, иди.
Собачонка отползла вдоль сугроба. Сёма остался где был, только опустил руку в снег ладонью кверху и говорил дальше, всё так же ровно, без единого резкого звука.
Понемногу дрожь в ней унялась. Она вытянула шею, обнюхала ладонь с безопасного расстояния, подобралась ближе, обнюхала ещё раз. Сёма погладил её пальцем по голове, переждал и взял на руки, бережно, прижав к здоровому боку.
Поднёс к повозке, под фонарь. Вблизи собачонка оказалась куда более ухоженной, чем казалось, просто по породе оказалась самым классическим двортерьером, а так шёрстка ухоженная, откормленная, даже постриженная.
Ася нащупала у неё на шее ремешок, светлый, в тон шерсти, оттого мы его и проглядели. К ремешку была приклёпана жестяная бирка.
— Жужа, — прочитала Ася, повернув бирку к свету. — И адрес. Купеческая, восемь.
Сёма посмотрел на меня поверх собачьей головы.
— Слышал? — спросил я извозчика.
— Это ж крюк, барин, — запротестовал он.
— Заплачу я за твой крюк.
Извозчик зачмокал на лошадь и стал разворачиваться.
Ехали недолго. Жужа сидела у Сёмы на коленях и трястись перестала совсем. Кот разглядывал её с сиденья напротив, не мигая; она покосилась на него и теснее вжалась Сёме в колени.
Нужный дом отыскался скоро. Старый, доходный, с лепниной над подъездом. Поднялись на второй этаж, Сёма с Жужей на руках впереди. Я постучал.
За дверью зашлёпали шаги, звякнула цепочка. Открыла женщина в накинутом на плечи платке, со свечой, глянула на нас троих с понятной опаской, потом увидела собачонку и ахнула в голос:
— Жужа! Жуженька!.. Да где ж ты была, мы ж тебя третий день всем двором!.. — Она прижала свободную руку к груди и закричала вглубь квартиры: — Дети! Дети, Жужа нашлась!
В глубине дома затопало, и в прихожую вылетели двое мальчишек и следом девочка в ночной рубашке, заспанные. Сёма едва успел опустить Жужу на пол. Её обхватили в шесть рук, и она разом оттаяла: завертелась волчком, тыкалась носом в ладони и в щёки, и хвост её ходил так, что заносило весь зад.
Мы стояли на пороге и смотрели. Из квартиры на тёмную лестничную площадку ложился тёплый жёлтый свет, и в нём кружилась поднятая всей этой радостью пыль.
— Спасибо вам, — сказала хозяйка, и глаза у неё были мокрые. — Спасибо, родимые. Да вы погодите, я сейчас… — Она оглянулась в квартиру, прикидывая, чем нас отдарить.
Я покачал головой и поднял ладонь. Она поняла, прижала руки к груди и поклонилась нам, низко, по-старому.
Мы постояли ещё немного. Девочка села на пол прямо в прихожей, и Жужа влезла к ней на колени и лизала её в нос; мальчишки тормошили её с двух сторон, и она успевала ко всем. Я думал о другом псе, оставшемся далеко за городом, под землёй, и впервые за эту ночь думал о нём спокойно.
Сёма тронул меня за рукав. Мы кивнули хозяйке и пошли вниз, к повозке, а дверь наверху всё стояла открытая, и по лестнице вслед нам летели детский смех и счастливый собачий визг.
С утренней почтой в Лавку пришла посылка от графа Залесского: пакет в плотной коричневой бумаге, увесистый, перетянутый шпагатом, с сургучной печатью. Я унёс его наверх, в кабинет, разрезал шпагат и достал толстую папку в твёрдых корках. Дела на столичных Старейшин Грани Изумруда.
Я положил папку перед собой, придвинул лампу, сел поудобнее и успел только откинуть верхнюю корку, когда снизу позвала Ася:
— Пётр! Спустись, у нас гости!
По её голосу было слышно: гости не из простых. Я закрыл папку, так и не прочитав ни строчки, и пошёл вниз.
В торговом зале стояли двое, и снег на их одежде ещё даже не начал таять. Первой я увидел Азалию, ту самую, из Белоречья: очки привычно сидели на лбу, из пучка во все стороны торчали пряди, у ног стоял пухлый саквояж, а сама она глядела на меня смущённо и виновато.
Шагах в трёх от неё, нарочито отдельно, высился представительный господин в цилиндре: в возрасте, с круглым пузиком под добротной шубой, с роскошными усами, переходившими в пышные, ухоженные бакенбарды. Дорогой, солидный и очень злой.
Ася стояла за прилавком и переводила взгляд с одного гостя на другого.
— Пётр Алексеевич! — Азалия просияла мне навстречу так, что смущение на миг слетело с неё начисто. — Вот и я. Приехала, как обещала. Только, кажется, привезла с собой неприятности.
На своего спутника она при этом даже не оглянулась, словно его в зале и не стояло.
— Здравствуйте, Азалия, — я пожал ей руку. — Как вы доехали?
На этом господина в цилиндре прорвало.
— Для вас я, выходит, пустое место⁈ — Голос у него оказался густой, купеческий, привыкший перекрывать ярмарочный гул. — Любезности они разводят! Сперва дело, сударь, а обниматься будете потом!
— Мы с этой барышней не виделись с самого Белоречья, и она моя добрая знакомая, — сказал я спокойно. — Дайте нам поздороваться, дойдёт черёд и до вас. Пётр Алексеевич, хозяин этой лавки. С кем имею честь?
— Брюханов. Иван Кузьмич Брюханов, купец. — Он коротко приложил два пальца к цилиндру, не потрудившись его снять. — А насчёт чести, милостивый государь, это мы ещё поглядим. Ваша добрая знакомая объявила мой товар подделкой. При страже, при всём честном народе, во весь голос. Сорвала мне сделку, опозорила имя. И кто-то за это ответит, уж будьте покойны: либо она сама, либо тот, к кому она прибежала прятаться!
На последних словах он шагнул ко мне, навис, насколько позволял рост, и голос его пошёл вверх, заполняя зал до самых полок. Азалия съёжилась.
— Сёма, — позвал я негромко.
Из подсобки выдвинулся Сёма. Подошёл неторопливо, обогнул прилавок и встал у купца за плечом, молча, заслонив собой полстены вместе с окном. Брюханов осёкся на полуслове, оглянулся, смерил его взглядом снизу вверх, раз и ещё раз, словно надеялся, что со второго раза выйдет поменьше. Со второго раза вышло столько же.
Голос купца осел обратно до разговорного.
— Вот так лучше, — сказал я. — В моём доме разговаривают, а не кричат. Присаживайтесь, Иван Кузьмич, и вы, Азалия, садитесь. Я выслушаю обе стороны, по очереди и без крика. Начнём с вас, Иван Кузьмич, раз уж у вас претензия.
— Извольте. — Брюханов уселся на предложенный стул, поставил трость между колен, сложил на набалдашнике обе ладони и заговорил с напором. — Я везу в Грозов антиквариат. Большую партию, два года собирал её по всем северным губерниям, по усадьбам, по наследникам, по разорившимся домам. Сделка у меня с Грозовским историческим музеем, на полтора миллиона. Бумаги подписаны, задаток внесён, музей ждёт груз к описи. Ехали мы торговым обозом, и эта вот особа, — он повёл подбородком в сторону Азалии, — ехала тем же обозом, попутчицей. На въездном досмотре стража сверяла грузы по накладным. Дело обычное, законное, я к досмотрам привычный. И тут ваша знакомая, которую никто не звал, не спрашивал и близко не подпускал, лезет к моим телегам, хватает мой товар голыми руками и на весь досмотровый двор кричит: фальшивка! Стражники, понятно, уши навострили и арестовали груз целиком, до разбирательства. Сделка стоит. Музей ждать не станет, у музея свои сроки, у них там какая-то выставка. Двадцать лет я имя строил, по кирпичику! И всё, что я теперь потеряю, до копейки, до последнего гроша, оплатит мне либо она, либо вы, милостивый государь, раз уж вы за неё вступаетесь!
Он выговорился и умолк, тяжело дыша. Сёма стоял у стены, сложив руки, и взгляд купца нет-нет да и съезжал в его сторону.
— Вы закончили? — спросил я.
— Пока да.
— Тогда у меня два вопроса. Первый: что вы, собственно, предлагаете? Где и как вы намерены разбираться: в управе, в суде, у экспертов? Назовите место и порядок, и я приду туда с ней вместе. Второй вопрос: есть ли у вас хоть одно доказательство её злого умысла, кроме вашего голоса?
Брюханов открыл рот, закрыл его и побагровел.
— Доказательство у меня одно: арестованный груз и сорванная сделка!
— Это доказательство вашего убытка, Иван Кузьмич. А не её клеветы. Разницу вы, как человек торговый, понимаете лучше моего. — Я повернулся к Азалии. — Теперь вы. Расскажите, как было дело.
И потом уже рассудим, кто прав.
И тут с Азалией произошла та перемена, которую я уже видел под Белоречьем, в раскопанных подвалах. Виноватая растерянность сошла с неё разом: спина выпрямилась, подбородок поднялся, и передо мной сидела уже собранная женщина, говорившая коротко и по существу.
Только очки она по привычке сняла, взялась их протирать, обнаружила, что протирает их подолом дорожной кофты, и решительно вернула на обратно.
— Досмотр шёл медленно, телег в обозе много, я ждала своей очереди и от скуки смотрела, как проверяют груз Ивана Кузьмича. Стражник зачитывал по накладной: кувшин, древлянское княжество, шестой век от Рассвета. А кувшин стоял прямо передо мной, на откинутом борту, на самом виду. И это не шестой век, Пётр Алексеевич. Глазурь ровная, печная, наведена в современной муфельной печи: шестьсот лет назад так обжигать попросту не умели, у древлянской посуды глазурь всегда с наплывами и прогарами. Донце срезано с быстрого гончарного круга, видна спиральная борозда, а быстрый круг в тех землях появился лет на двести позже. Роспись набита по трафарету, мазок мёртвый, без нажима. Это новодел, и даже не из лучших. Я так и сказала. Вслух, да. Громко, наверное. — Она на секунду запнулась и упрямо тряхнула головой. — Стражники стали расспрашивать, кто я такая и откуда такие познания. Я предъявила документы: я сотрудница Новоградского исторического института. Тогда старший попросил меня поглядеть остальной товар, раз уж я тут. Я поглядела. Часть подлинная и хорошая, честная. А часть точно такой же новодел, как тот кувшин: где глазурь, где литьё, где трафарет. Груз опечатали до разбирательства, мне выдали повестку: явиться, когда вызовут эксперты. Вот и всё. Никакого умысла у меня не было и быть не могло, я этого господина до обоза в глаза не видела. Я увидела подделку и сказала, что вижу. Это моя работа.
— Работа! — Брюханов хлопнул ладонью по набалдашнику. — Топить честных людей среди бела дня, вот её работа! Начиталась книжек и судит о товаре, который ей не по карману!
— Иван Кузьмич, — сказал я. — Эту барышню я знаю по делу. Своими глазами видел, как она работает, и видел, чего стоит её слово в её ремесле. Поэтому скажу вам прямо, как и обещал: из вас двоих неправду здесь говорите вы. Но допустим даже, что я ошибаюсь. Допустим, о подделках вы знать не знали, и вас самого надули поставщики по всем тем северным губерниям. Тогда тем более: до заключения экспертов обвинять её в клевете и требовать денег вы не вправе. Экспертиза разберёт ваш товар по косточкам и скажет своё слово. Вот его и дожидайтесь, а в моём доме вам делать больше нечего.
Брюханов посидел ещё мгновение, двигая желваками под бакенбардами. Потом поднялся, одёрнул шубу, перехватил трость и пошёл к дверям, и Сёма посторонился ровно настолько, чтобы дать ему пройти. У самого порога купец остановился, обернулся, и в голосе его вдруг прорезалась вкрадчивая, почти ласковая нотка.
— Стало быть, так и запишем: ждать экспертизы. А ежели экспертиза, милостивый государь, никаких подделок не найдёт? Ежели весь мой товар окажется подлинным, до последней плошки, а? Тогда вы, заступник, возместите мне всё, что я потерял? При свидетелях спрашиваю.
— Если вы окажетесь правы, деньги найдутся, — сказал я.
— Запомню, — сказал Брюханов, водрузил цилиндр поглубже и вышел.
Колокольчик отзвенел ему вслед, и в зале сделалось тихо.
Азалия сникла на стуле и стащила со лба очки, повертела их в пальцах и зачем-то убрала в карман кофты.
— Простите меня, Пётр Алексеевич. Ехала к вам в гости, мечтала, как переступлю этот порог. И вот переступила: втянула вас в дрязгу, да ещё и денег ему наобещали из-за меня.
— Вы всё сделали правильно, — сказал я. — Грош цена такому эксперту, который видит подделку и молчит. Так что совесть ваша чиста. А вот гость наш мне очень не понравился, и совсем не тем, что кричал. Дело нечисто.
— Чем нечисто? — спросила Ася из-за прилавка. — Наглец и наглец, каких на базаре пучок за пятачок. Сёма на него надышал, он и сдулся.
— В том и штука, что слишком быстро сдулся. Человеку, если верить его же словам, грозит разорение: сделка на полтора миллиона, внесённый задаток, имя, которое он строил двадцать лет. За такие деньги бьются до последнего: грозят судом, нанимают стряпчих, осаждают дом. А он покричал, получил один отказ, развернулся и ушёл. Почему?
— Понял, что здесь не выкричит? — предположила Ася.
— Допустим. Но тогда зачем он вообще сюда приходил? Товар арестован, экспертиза вскроет подделки и без всякой Азалии, своим чередом. Её после этого никто ни в чём не обвинит, и взять с неё будет нечего, хоть кричи, хоть не кричи. Он торговец, считать умеет. Выходит, шёл он сюда не разбираться.
— А зачем? — Азалия подалась вперёд и слушала уже во все глаза.
— Вижу два ответа. Либо он надеялся выбить деньги нахрапом, с ходу, пока вы напуганы, одна в чужом городе и без поддержки. На это похоже было первые пять минут. Либо, что вернее, он приходил, чтобы взять с меня обещание, что в случае отсутствия подделок я возмещу ему потерю сделки.
— Но подделки ведь есть!
— Вот именно, — кивнул я. — Оставайтесь у нас, Азалия, никуда не уходите, я скоро буду.
Жаров выслушал меня, не перебивая. Сидел он за своим столом, вертел в пальцах карандаш и только раз, на полутора миллионах, сделал пометку на четвертушке листа.
— Какие у тебя в итоге подозрения? — спросил он, когда я закончил предысторию.
— Пока идёт разбирательство, его товар лежит на складе и дожидается экспертов. Но я уверен, что его накладные не описывают предметы в грузе досконально. Вряд ли даже музейные работники заполняют свои документы настолько тщательно, а он частное лицо. Скорее всего в документах будет просто: кувшин, тарелка, ларец. Без описания узоров, без точных годов, без чего-либо. По такой бумаге кувшин от кувшина не отличит ни один писарь. Подменить на складе фальшивый кувшин на подлинный, тарелку на тарелку, и ни одна душа потом и не вспомнит, тот ли это кувшин был при досмотре или другой. Достать подлинники ему по средствам: настоящий товар дорог, но куда дешевле разорения и тюрьмы. И тогда экспертиза честно покажет: всё подлинное, от первой вещи до последней. Моя подруга окажется клеветницей, а я — должником на круглую сумму.
— Складом твоим ведает не МОЛОТ, — сказал Жаров, немного подумав. — Арестованный антиквариат, предметы искусства и истории, всё немагическое: это спецотдел стражи. Не моя епархия. Но люди там знакомые имеются, все-таки сферы довольно часто пересекаются.
— Что за склад хоть? — поинтересовался я.
— Ангар на хозяйственном дворе стражи. Здоровенный: туда свозят всё, что арестовано по городу, от картин до мебели, телеги закатывают целиком, чтоб груз не перетряхивать. Охрана есть, не думай: искусство дорого, его крадут, поэтому контуры на воротах, обходы, пара дежурных магов при дворе. Но без фанатизма. Сверхзащиты туда никто не ставил и не поставит: казне дорого, а считается, что вору проще обнести лавку, чем двор стражи.
— Вот на это «считается» он, по-моему, и рассчитывает.
— Не исключаю. — Жаров отложил карандаш и побарабанил пальцами по столу. — Скажу тебе как человек, который всякого навидался: полтора миллиона сделки и публичный позор на весь Грозов, треть коллекции фальшивая, музей, газеты. За такое убить могут, не то что подлог устроить. Твоя версия похожа на правду, очень похожа. Торгаш готовит себе почву, тут ты тоже скорее всего прав. — Он поднялся. — Сделаем так. Я сегодня же переговорю со спецотделом и организуем более плотную охрану ангара.
— У меня была другая идея, — покачал я головой. — Брюханов, если эксперты найдут-таки подделки, сможет просто от них откреститься. Сказать, что был не в курсе, что его подставили и все такое. На доказательство обратного уйдут месяцы. Мы подготовим ему ловушку. Пометим подделки и, если он попытается их выкрасть, вы это сразу заметите и поймаете его с поличным. Так, чтобы он сам, своими руками, при всём честном народе показал, чего стоят его накладные и его честное имя.
— Что конкретно нужно?
— Доступ в ангар для меня и Азалии. Под присмотром, разумеется, мы протоколы соблюдаем.
Он помолчал, кивнул.
— Хорошо. Поручусь за тебя: скажу, дело серьезное, человек проверенный. Доступ устрою тихий, без рапортов через всю стражу. Чем меньше ушей, тем лучше: если он надумал подмену, мог уже и прикормить кого-нибудь при дворе. И сам с вами пойду, пригляжу.
— Я твой должник.
— Сочтёмся, не впервой. Ты мне лучше вот что скажи: метить чем будешь? Краской, что ли?
— Зачем краской. Грозов город торговый. Тут на всякое дело найдётся лавка.
Я вошел в лавку Зои, брякнул звоночком на прилавке. Она вышла из подсобки.
— Пётр Алексеевич. Чем могу помочь? — спросила хозяйка
— Добрый вечер, Зоя. Мне нужны метки-маячки. Следящие, с приёмником. Штук десять.
Я знал, что у нее такие были, потому что видел в прошлый раз, когда приходил спрашивать про маногарь.
— Десяток найдётся. — Она прошла к одному из стеллажей и выдвинула плоский ящик, откуда достала латунную коробку с откидной крышкой. Внутри, в суконных гнёздах, лежали метки: маленькие, с ноготь, тусклые лепёшки с цепким составом по тыльной стороне. Рядом легла коробка побольше: приёмник, латунный, со множеством стрелок под стеклом. — Глядите, как работают.
Она вынула одну метку, активировала, нажав кнопочку сверху, щёлкнула на приёмнике рычажком. Одна стрелка дернулась и тут же наставилась на метку. Тогда Зоя сдвинула метку и в тот же миг стрелка ожила, развернулась и снова упёрлась точно в метку.
— Дальность в полгорода. Заряда в метке на месяц с лишним, — предупредила она.
Я взял метку с прилавка, повертел в пальцах. Контур внутри читался даже сквозь латунь: простой, чистый, сведённый без единой лишней линии.
— Беру все десять и приёмник, — сказал я.
Зоя назвала цену, уложила метку обратно в гнёздо, обернула коробку бумагой и перевязала бечёвкой:
— Удачной охоты, Пётр.
— Спасибо, Зоя. Понадобится что по моей части, вы знаете, где меня искать.
К складу мы подъехали уже в десятом часу: я, Азалия и Жаров. У ворот хозяйственного двора нас дожидались трое из спецотдела, старший с кольцом ключей. Жаров коротко представил нас, старший кивнул, снял с ворот сторожевые контуры и откатил тяжёлую створку.
Ангар внутри был огромен, под высокими тёмными сводами. Вдоль стен громоздились штабеля опечатанных ящиков, посередине стояли укрытые холстами статуи, у дальней стены поблёскивали стёкла снятых со стен картин в ярусах стеллажей. А правее, закаченные внутрь целиком, с грузом и пломбами на верёвках, выстроились в ряд пять телег Брюханова.
Старший запалил и раздал фонари. Азалия взяла свой, перехватила поудобнее, привычным движением сдвинула очки со лба на нос и пошла вдоль телег, и опять её было не узнать: движения скупые, взгляд цепкий.
Нужные телеги нашлись быстро.
— Это новодел. — Она показала пальцем на какой-то кувшин, не задержавшись возле него и пяти секунд. — Тот, с досмотра, с него всё началось. Дальше. Блюдо подлинное. Кубок подлинный, хорошая вещь, береговая чеканка. А вот ларчик — нет: петли литые, фабричные, а корпус нарочно побит и прокопчён под старину. Дальше…
Так она и шла от телеги к телеге, водя фонарём над грузом, и в каждой телеге находилось по паре десятков вещей, на которые опускались её палец и короткий приговор: фальшивка.
Я двигался следом со своей коробкой. На примерно каждую десятую помеченную вещь, обязательно такую, чтобы было внутреннее пространство, вроде горшка, и метку нельзя было так просто обнаружить я лепил их изнутри, куда не заглянет случайный глаз.
Цепкий состав схватывался намертво, метки садились как влитые. Работники отдела ходили за нами и поглядывали с любопытством. Когда обход закончился и десятая метка легла на место, я вынес приёмник к фонарю старшего и отдал ему в руки.
— Теперь главное. Охрану не усиливайте. Вообще ничего здесь не меняйте: ни постов, ни обходов, ни замков. Всё должно остаться ровно так, как заведено. Посадите одного человека при этом приборе, и пусть смотрит на стрелки. Как заметит движение, значит, меченые вещи пошли с места. Тогда поднимайте караул и берите всех, кто окажется при них, с поличным, — объяснил я.
— А ждёте вы, стало быть, чего? — Старший покрутил приёмник в руках, разглядывая стрелку.
— Подмены. Хозяин этого груза, я полагаю, попытается, пока идёт разбирательство, подменить фальшивые вещи на подлинные. Тогда экспертиза покажет чистый товар, и он выйдет из дела честным человеком, а заодно стрясет с меня дополнительных полтора миллиона за клевету. Доказательств у меня нет, есть расчёт. Если я ошибся, ваш человек поскучает недельку у прибора, вот и весь убыток.
— Я за него ручаюсь, — сказал Жаров. — И за расчёт его тоже. Сделайте, как он говорит.
Старший пожал плечами:
— Одного при приборе посадить нетрудно. Посадим, отчего ж.
— А я за этим делом пригляжу, — сказал мне Жаров уже у ворот, пока контуры возвращались на место. — Сдвинется что, узнаешь первым.
В Лавку мы с Азалией вернулись уже в полной темноте, намёрзшиеся и голодные, и с порога нас встретило тепло и запах сдобы: Сёма расстарался к приезду гостьи и накрыл на кухне настоящий приветственный ужин. Пироги у него вышли высокие и румяные, с рыбой и с капустой, и Азалия, едва попробовав, подняла на него удивлённые глаза.
— Это же наши. Новоградские.
— Конечно, наши, — степенно согласился Сёма. — Какие дома пекут. Землячка в гостях!
И за этим ужином Азалию наконец отпустило. Страх, привезённый ею еще с того самого первого визита с Брюхановым, сходил с неё на глазах: она ела с дорожным аппетитом и, отвечая на расспросы Аси, рассказывала.
Как всю весну дописывала статью про Радомирову машину и дважды ездила к Гущину на завод сверять обмеры. Как в день, когда рукопись ушла в печать, она собрала саквояж и взяла место в первом же обозе до Грозова.
Очки её за ужином опять переехали на лоб, а потом и вовсе пропали, и искали их намеренно активно всем столом, пока Ася, которой надоели наши с Семой шуточки, молча сняла их с её собственной макушки и не вложила ей в ладонь.
А потом Азалия вспомнила, где находится, и её накрыло уже совсем другим образом. Она положила вилку, медленно обвела глазами кухню и тёмные балки потолка.
— Подождите. Я ведь так до сих пор и не… Это же его стены. Настоящие, его собственные. Он их поднимал, он по этим лестницам ходил, в этой кухне, может быть, чай пил. Я с четырнадцати лет читаю всё, что о нём написано. Я его лекционные курсы конспектировала по чужим студенческим запискам, по третьим рукам. И вот я сижу в Лавке Апостофина и ем пирог. — Она прижала ладони к щекам. — Дожила…
— А библиотека? — Азалия вскинулась так, что чуть не смахнула чашку. — У него же была библиотека! Она сохранилась? Можно поглядеть? Одним глазком. Я ничего не трону. То есть трону, конечно, но очень осторожно!
Удерживать её никто и не пытался. В библиотеке она застряла до поздней ночи. Ходила вдоль стеллажей и ахала на каждом третьем корешке, даже тех, что никак с Апостофиным не были связаны.
Снимала с полки том и утыкалась в него, тут же забыв, с какой полки сняла. Села было выписывать что-то в записную книжку, уронила карандаш, полезла за ним под стол и оттуда, из-под стола, продолжала рассказывать нам, какая редкость это издание и что в Новограде за него удавятся.
Лавка подсвечивала ей полки мягким тёплым светом, услужливо ярчевшим именно там, куда гостья тянулась, и я мог только надеяться, что Азалия в своём счастье не задумается, отчего здешние лампы такие понятливые.
Спать её отправили чуть не силой, с томом под мышкой, который она выпросила до утра. Устроили гостью в моей комнате, постелив свежее, а сам я перебрался ночевать к Сёме, прихватив подушку и одеяло.
— Пётр Алексеевич, — сказал Сёма, когда я укладывался, — а барышня эта, выходит, гостит у нас, покуда дело её не кончится?
— Покуда не кончится, Сём. Будем надеяться, что кончится оно быстро.
Кончилось оно уже через день.
Жаров пришёл под вечер, отряхнул снег с плеч ещё на пороге, и по его лицу я понял всё раньше, чем он открыл рот.
— Ты был прав, — сказал он. — Этой ночью взяли.
— Рассказывай.
— Красиво сработали, между прочим, я почти залюбовался, когда читал рапорт. Ангар, ты видел, стоит вплотную к наружной ограде: с земли на него не залезть, стена глухая. Так они с улицы, из-за ограды, подвели ночью подъёмный кран, перекинули стрелу через стену и спустили людей прямо на крышу. Четверых. Те вскрыли кровельный лист, спустились внутрь на верёвках и занялись делом: подделки из телег вон, подлинники из своих мешков на их место. Работали аккуратно, по описи, ничего не побили: видно, что наняли не уличных, а людей с понятием. Час провозились, упаковали фальшивки, подняли на крышу. А у человека при приёмнике в этот момент как раз дернулись стрелки. Поднял караул. Взяли всех четверых прямо на крыше, с мешками в руках. С поличным, чище не бывает.
— А Брюханов?
— А что Брюханов. Воры люди наёмные, своя шкура дороже чужой репутации: к утру выдали нанимателя со всеми подробностями, кто платил, сколько и за что. Сейчас твой Иван Кузьмич уже у следователя. Подмена арестованного имущества, попытка обмануть казённую экспертизу, а заодно и сами подделки ему теперь припомнят, все до единой: раз заплатил за подмену, значит, знал. Тюрьма ему светит. Сделка с музеем, понятно, погибла. Так что остался он ровно при том, чего пуще всего боялся лишиться: ни денег, ни репутации.
— Ни денег, ни репутации, — повторил я.
— Чего только люди не делают ради этих двух вещей, — сухо сказал Жаров. — И до чего ловко умудряются терять обе разом.
Мы переглянулись с полным пониманием, и в наставшей тишине стало слышно, как неторопливо тикают часы над прилавком.
Азалии в тот вечер выпало праздновать: повестка её превращалась из угрозы в пустую формальность, слово её эксперты получали подтверждённым, к тому же Грозовский музей, куда это все должно было быть продано, так впечатлился ее навыками, что пригласил как эксперта разобраться с подлинной частью коллекции Брюханова. Она просидела с нами допоздна, счастливая, и грозилась с самого утра засесть в библиотеке всерьёз и надолго.
А я, уйдя в кабинет, зажёг лампу и сел дочитывать папку от Залесского. Столичные Старейшины Грани Изумруда были уже на пути в Грозов. Из столицы до нас было около двух с половиной-трех недель, и из них с визита ко мне троицы во главе с Гудимовым, уже прошло полторы.
Ждать гостей стоило уже совсем скоро.
Граф прислал не бумаги, а полноценный труд. Три дела в отдельных обложках, каждое со своими закладками, и в каждом первым листом шел портрет, писанный с натуры сухим пером: видно было, что художник получил задание передать сходство, а не польстить.
Я вынул все три портрета и разложил перед собой в ряд.
— Ну что, Лад, — сказал я. — Знакомься. Столичные Старейшины Грани Изумруда, собственными персонами.
— Пока все трое. Но давай по порядку.
С первого листа глядел тяжелый старик с широким лбом и глубокой складкой поперек переносицы. Федор Кузьмич. Единственный колдун среди старейшин всех шести Граней, и по выпискам выходило, что поднялся он тяжелым путем: полжизни в казенной службе, потом четверть века в Ложе.
И на каждой странице его дела сквозило одно и то же слово. Сила. Свой вес он набрал сам, и набрал так, что с ним считались люди, у которых кровь куда гуще, несмотря даже на колдовское естество.
Второй портрет был полной противоположностью первому: сухонький господин с мягким, ухоженным лицом и внимательными глазами. Лицо это в жизни явно запоминалось плохо, и я подозревал, что это тоже тяжелая работа.
Иван Архипович. Маг сильный, судя по перечню должностей при столичной ячейке: четверть страницы мелким писарским почерком. Связи с двором через третьи руки, множество союзов с другими старейшинами Ложи. Ни одного громкого дела за ним не числилось, зато к трем чужим громким делам он, если верить пометкам графа на полях, приложил руку так, что следов не осталось.
— Кузьмич будет говорить все напрямик. А этот прямо не скажет ничего.
Третьей легла на стол дама. Немолодая, с высокой прической по старой моде и с совершенно неискренней улыбкой: углы губ вверх, глаза пусты. Любовь Ильинична. Тоже маг.
Про нее пометки были самыми обильными: семейные тяжбы и примирения, займы между домами, и всюду она стояла где-то сбоку от события, никогда в середине.
— Пирогов, чую, мы от нее и дождемся.
Дальше шли листы, ради которых граф, надо думать, и собирал папки годами. Положение троих в столичной ячейке, кто кому чем обязан, кто с кем не кланяется.
Отдельная закладка, тонкая, но заботливо выделенная, касалась рода бриллианта: с кем из троих двор здоровается теплее. Я прочел ее дважды и отложил, ничего пока не решая: до двора мне было как до луны. Но запомнить стоило, граф не стал бы подшивать пустое.
К полудню, я вообще не заметил, как прошла ночь, а за ней завтрак, слишком углубившись в изучение бумаг, от которых могла зависеть моя, Аси, Семы и еще мало ли чья жизнь. Картина сложилась, и я откинулся в кресле, глядя на три лица разом.
— Знаешь, что тут самое интересное? Я ведь ждал увидеть буквально троицу. Как у Гудимова: один говорит, двое кивают. А тут никакой троицы нет. Есть три отдельных дела, и все три говорят об одном. Место верховного старейшины Грани. Формального наместника в отсутствие наследника, лидера из лидеров. Оно одно, а их трое, и по всем этим займам и назначениям выходит, что грызутся они за него не первый год. Влияние примерно поровну: у Федора Кузьмича сила и служба, у Ивана Архиповича деловые связи. У Марфы Ильиничны родня. Перевесить друг друга нечем. Сдвинь любую гирю на золотник, и весы бы уже упали, но они висят годами.
Я собрал портреты, выровнял стопку и убрал в папку, в ящик стола.
— К тому, что это нужно использовать.
Они объявились через неделю с небольшим.
Я работал в мастерской, когда внизу звякнул колокольчик, и почти сразу поднялся голос Аси:
— Петр! Спустись, пожалуйста. К тебе.
По этому «к тебе» все было ясно заранее. Не «у нас гости» и не «клиент спрашивает». К тебе.
Я вытер руки, снял фартук, одернул жилет и вышел.
За окном, у самых ступенек, стояли сани, каких на нашей набережной не видели: лаковые, огромные, и кучер в форменной поддевке сидел на облучке так прямо, будто вез не седоков, а знамя.
А посреди торгового зала стояли трое, и я узнал их раньше, чем они раскрыли рты: сухое перо графского художника оказалось очень точным.
Впереди, уже расстегнув шубу, стоял сухонький господин с мягким лицом и глядел на меня с готовым, заранее разогретым радушием. За его плечом высилась дама в собольей шубе. А чуть в стороне, не снимая перчаток, стоял тяжелый старик с глубокой складкой поперек переносицы.
Сема возился у прилавка, раскладывал по коробам вчерашний мелкий привоз от Карпова. Ася встала за кассу и сделала вид, что занята книгой записей.
— Петр Алексеевич, я полагаю. — Сухонький господин шагнул навстречу и наклонил голову ровно настолько, насколько положено. — Иван Архипович. Счастлив познакомиться лично. Позвольте представить: Любовь Ильинична. Федор Кузьмич.
Дама присела в намеке на поклон, улыбнувшись ровно как на портрете. Старик коротко кивнул, глядя при этом не на меня, а на полку с часами за моей спиной.
— Петр Алексеевич Воронов, — сказал я. — Добро пожаловать. Дорога из столицы была неблизкая. Хорошо добрались?
Пока я это говорил, все трое, не сговариваясь, посмотрели на мою правую руку. Перстень я надел специально в открытую, прятать его от этих гостей было бы смешно, и пятигранный изумруд поймал свет из окна. Три пары глаз задержались на нем на долю секунды дольше, чем позволяли приличия.
— Три недели ехали, — сказал Федор Кузьмич так, будто предъявил мне счет за эту поездку.
— Три чудесные недели, — пропела Марфа Ильинична. — Федор Кузьмич считал версты, а я смотрела в окно. У вас тут, оказывается, настоящая зима. В столице снег нынче стаивает, не долетев. Заводы, трубы, гарь. Ужас, одним словом.
— Вы, вероятно, теряетесь в догадках, чему обязаны, — мягко заговорил Иван Архипович. — Все просто, Петр Алексеевич. Устав велит: нового наследника Грани приветствуют все старейшины рода, лично и в полном составе.
— Это честь для моего дома, — сказал я. — Прошу на второй этаж, господа. С дороги полагается чай.
Лавка, не дожидаясь просьбы, прибавила в кухне тепла, и от половиц потянуло печной сухостью. Гости двинулись к столу, и по дороге Марфа Ильинична обвела зал долгим ласковым взглядом.
— Как у вас… уютно, — сказала она, отыскав слово после паузы и подав его двумя пальцами, брезгливо и бережно разом. — По-домашнему. И все это, представьте, работает! Наш род, Иван Архипович, чего только не видел за тысячу лет, а вот лавочника, кажется, еще не было.
— Лавочник — дело честное, — отозвался я, отодвигая ей стул. — За прилавком сразу видно, что почем.
— И то верно, — согласилась она с удовольствием, будто я подтвердил ее мысль, а не свою.
Ася пришла, вежливо и молча расставила чашки и вазочки с вареньем. Любовь Ильинична проводила ее взглядом, коротким и цепким. Федор Кузьмич сел тяжело, стул под ним крякнул, и перчатки он снял только теперь, за столом.
На правой руке у него сидел перстень с зеленым камнем, темным и глубоким; у Ивана Архиповича такой же камень был в булавке галстука, у Марфы Ильиничны зеленела брошь на груди.
— Стало быть, вот здесь наследие Смарагдовых и нашлось, — сказал Федор Кузьмич, оглядывая полки. — В лавке. Среди чайников.
— Среди артефактов, — поправил я. — Чайники — это чуть выше по улице.
— Среди артефактов, — повторил он без улыбки. — Триста лет род искал свою Грань. Искал людей с именами, со средствами, с породой. А находит ее лавочник. Занятно у судьбы устроено чувство юмора.
В коридоре коротко кашлянули. Сема прошел мимо кухни с большим ящиком, кажется, чернозема для сада, весившим явно под полцентнера. Трое обернулись.
Сема невозмутимо кивнул им вообще без следа пиетета и двинулся дальше. Я поймал Семин взгляд и отрицательно качнул головой. Сема выдохнул и потащил ящик дальше.
— Прошу простить, у нас день привоза, — сказал я. — Так что же чувство юмора у судьбы, Федор Кузьмич? По мне, она распорядилась практично. Грань триста лет искали в золоте и серебре и, к сожалению, никому не пришло в голову поискать ее в железе и меди. Мне — пришло. Так что судьба на моей стороне вполне честно.
— Да, вам пришло, — сказал Иван Архипович прежде, чем старик успел открыть рот. — Именно так, Петр Алексеевич. Мы ведь и приехали отдать должное вам. В одиночку, без архивов рода и без наставника. Это, воля ваша, талант. — Он отпил чаю и поставил чашку бесшумно обратно на блюдце. — Редкий талант. В таком неожиданном… сосуде.
— Иван Архипович хочет сказать, что вы молодец, — перевела Любовь Ильинична. — Он всегда говорит так, что хочется переспросить. Столичная привычка, не обращайте внимания. А скажите, голубчик, родители ваши чем занимались? Тоже торговали?
М-да. Гудимов и его спутницы тоже пришли ко мне не с открытым сердцем, но те хотя бы старались: держали лицо, взвешивали слова, работали над собой. Эти трое даже не пытались.
Вежливость сидела в них, потому что они не умели по-другому. Но из-под нее с первой минуты, не таясь, глядело одно и то же: «Ты нам не ровня». Им было лень притворяться перед лавочником, и сама эта лень говорила о раскладе больше любых слов.
— Отец был музыкантом, — сказал я. — Мать — поэтессой.
— Как… славно. Я обязательно изучу, через кого из них к вам пришла наша кровь.
— Марфа Ильинична у нас знаток родословных, — сказал Федор Кузьмич. — По части чужих предков ей нет равных. Но про своих она рассказывает реже.
— Про своих мне рассказывать скучно, Федор Кузьмич, там все записано. Зато вот у вас по материнской линии такие просторы для беседы… закачаешься.
Старик медленно повернул к ней голову. Иван Архипович поднял ладонь на вершок от скатерти.
— Мы утомили хозяина дорожными разговорами, — сказал он. — А между тем у нас ведь к нему дело, и дело радостное.
Я разлил чай по второму кругу и приготовился слушать «радостное».
— Видите ли, Петр Алексеевич, в обычном порядке все происходит иначе, — начал Иван Архипович. — Сперва человека вводят в род. Обряд, о котором я скажу позже. И лишь потом, уже своего, его представляют Ложе, зовут на собрания и все прочее. С вами вышло наоборот: вас пришлось представить прежде обряда. Но наследник с живой, привязанной Гранью не может ходить незаписанным, это непорядок. О вас доложено в столицу, вы внесены в книги рода. Осталось привести форму в согласие с содержанием.
— То есть? — уточнил я.
— То есть вам надлежит пройти обряд посвящения, — сказал он так ласково, будто дарил мне что-то. — Внутренний обряд рода Смарагдовых. Каждый из нас прошел его в свое время. Теперь ваш черед.
— И в чем он состоит?
— На месте узнаете, — сказал Федор Кузьмич.
— Проводить будем мы, — сказала Марфа Ильинична. — Все трое, по чину. Сочтите за честь.
— От вас потребуется немногое, — продолжил Иван Архипович. — Прибыть в назначенное место в назначенный час. И иметь при себе перстень. Все остальное будет приготовлено.
— Перстень, — повторил я. — Хорошо. Что-то еще мне следует знать?
Трое переглянулись, и на этот раз я не успел поймать, что прошло между ними.
— Следует, — сказал Федор Кузьмич и поставил чашку. — Не думайте, что это поклоны и свечки. Обряд настоящий. Старый. Тело его переносит тяжело, а держаться придется до конца, за вас его не пройдет никто. Так что выспитесь. Ослабевших там не ждут.
— Федор Кузьмич суров, но прав, — вздохнула Марфа Ильинична. — Впрочем, вы молоды, голубчик. Раз уж вы стали наследником, значит, выдержите без проблем.
Она улыбнулась мне так участливо, что захотелось проверить карманы.
Спрашивать «а если я откажусь» было незачем: ответ я знал и без них. Меня уже нашли и записали в книги. Обратно эту запись не сотрешь.
Наследник, который отказался от обряда, для рода не человек, а неудобство, и неудобство это разрешается просто: тихий визит глухой ночью и перстень, который, как мне уже любезно объясняли, снимается с руки одним-единственным способом, покинет мой палец.
Никто из этих троих не сказал мне ни слова угрозы. Но им и не нужно было: угроза приехала вместе с ними в санях и сидела сейчас за моим столом, прихлебывая мой чай.
— Я приду, — сказал я. — Когда и куда?
— Дадут знать, — ответил Иван Архипович. — Нам потребуется два-три дня на приготовления, место надобно подготовить. Не покидайте города, Петр Алексеевич. Впрочем, вы ведь и так не собирались?
— У меня заказы в лавке, — сказал я. — Куда мне из города?
— Заказы, — повторил Федор Кузьмич, и в устах его это слово прозвучало как приговор всему моему роду занятий.
Они поднялись.
— А варенье у вас, голубчик, дивное, — ворковала Любовь Ильинична, пока Федор Кузьмич любезно укутывал ее в соболя. — Неужто свое? В столице такого уже не сыщешь, все покупное, все с рынка. Непременно передайте похвалу тому, кто варил.
У дверей Иван Архипович обернулся:
— Рад был познакомиться, Петр Алексеевич. Поверьте, для рода ваш случай праздник. Первый наследник за триста лет. О таком будут писать в книгах.
— Смотря что писать, — сказал Федор Кузьмич, надевая перчатки.
— Федор Кузьмич хотел сказать «до скорой встречи», — пропела Любовь Ильинична.
Колокольчик проводил их, дверь затворилась, и в окно было видно, как они рассаживаются по саням: старик вперед, не подав даме руки, Иван Архипович последним, оглянувшись на вывеску.
— Скажи что-то, чего я не знаю.
Вечером, закончив с заказами, я поднялся в кабинет, достал из ящика папку и снова выложил три портрета в ряд.
За окном шел снег, редкий и отвесный. В кухне Сема гремел заслонкой печи, Ася что-то говорила ему вполголоса, и от этих звуков думалось лучше, чем в тишине.
— Давай разберем, Лад, — сказал я.
— Начнем с простого. Что сегодня приезжало к нам в гости?
— Почти. К нам приезжала задача.
Я повернул руку к лампе, и пятигранник на пальце тускло зазеленел.
— Вот чего они хотят. Самый прямой путь перебороть остальных, какой только можно придумать. Убить меня и забрать кольцо. При этом любой из троих сильнее меня настолько, что и обсуждать нечего. И, к сожалению, ни ты, ни Ася, ни Сема не способны им что-либо сделать тоже. А если бы я исчез, у них достало бы власти, чтобы заткнуть рты кому угодно из наших знакомых.
— Это пока не задача. Это лишь условие. А задача такая: почему они этого не сделали? Пили мой чай и пытались поддеть меня моей профессией, а потом встали и уехали. Почему?
Я встал и прошелся от стола к окну. Снег за стеклом валил все так же отвесно, без ветра.
— Первое, что приходит в голову: не решились. Но это ерунда. Такие люди уже давно ничего не боятся. Значит, они не могут. И вот тут спасибо Ивану Архиповичу, он мне сегодня сам все сказал, только упаковал в любезность. «Вы представлены прежде обряда. О вас доложено в столицу. Вы внесены в книги рода». Он думал, что объясняет мне протокол, а объяснил, почему я жив. Сорок человек на собрании и доклад в столицу. Запись в книгах рода. Я больше не находка, которую можно потерять на глухой дороге. Я факт, о котором известно уже даже двум другим наследникам. А факт не сотрешь так просто, его можно только объяснять, и объяснять придется всем: и роду, и остальным Граням. Наследник, найденный впервые за триста лет, погиб через месяц после того, как его вписали в книги? Кому достанется кольцо, на того и покажет всякий, кто умеет складывать два и два. Репутации конец. И не только его репутации.
— Именно. Ложа живет тем, что свои ей верят. Убей меня открыто, и вся их вековая ловля кончится: следующий найденный потомок побежит от их приглашения, как от чумы. Это цена, которую не окупит и Грань. Так что убийство должно быть тихим, безупречно чужим, и вот именно тут судьба на моей стороне, а не в поиске перстня.
Я вернулся к столу и положил палец на средний портрет, на мягкое, плохо запоминающееся лицо.
— Их трое, Лад. В этом все дело. Допустим, Иван Архипович нашел бы способ: тихий и чистый, не подкопаешься. Убрал меня, взял кольцо. Что произойдет с балансом их сил?
— Разом и навсегда. Грань в руках, слава при нем. Место верховного, считай, тоже. А теперь скажи мне, позволят ли ему это те двое, которые тридцать лет стерегут каждый его шаг? Да они будут охранять меня лучше всякой стражи. Каждый из троих смотрит не на меня, а на двух других: не потянулся ли кто первым. И пока они грызутся за верховенство, ни один не даст другому решить вопрос. Я для них не добыча, я приз.
Я сел и какое-то время просто смотрел на три лица в ряд. Складка поперек переносицы. Мягкие глаза. Улыбка отдельно от глаз.
— Честно? Не знаю. Хватит, пока им выгоднее терпеть меня, чем рисковать. Пока весы висят. Стоит одному из троих набрать перевес где-то в другом месте, при дворе, в роду, неважно где, и вся моя охрана кончится в один день: тому, кто уже победил, свидетели не страшны. Так что запомним, Лад: наше дело, чтобы весы висели подольше. И чтобы никакие добрые люди не втянули меня в игру, где меня можно будет убрать законно, с общего одобрения.
— У людей, которые тысячу лет пишут свои книги рода? Найдется. Не удивлюсь, если мне ее еще и предложат. Вежливо. С улыбкой.
В коридоре раздался голос Аси:
— Петр! Стол накрыт, остынет ведь!
Я собрал портреты, убрал папку в ящик и повернул ключ.
Весть пришла через два дня, под вечер. Посыльный сунул Асе конверт без подписи и исчез раньше, чем она успела спросить, от кого. Внутри лежал один лист, и на листе значилось четыре строки, писанные ровным писарским почерком: «Сегодня. Полночь. Старая ратуша за Мельничной заставой. Перстень при вас. За вами приедут к одиннадцати».
— Ратуша? — Ася заглянула мне через плечо. — Знаю это место. Там же лет сто никого нет. Она заколоченная стоит.
— Значит, сегодня расколотят.
Я сжег лист в печи, поднялся к себе и стал собираться. Часы выложил. Не стоило брать с собой в стан врага второй артефакт наследия.
Ужинали молча. Сема наложил мне каши с верхом, подвинул хлеб и сало. Весь ужин смотрел так, что кусок поперек горла вставал у меня, а не у него.
— Петр Алексеевич, — не выдержал он наконец. — Ну хоть до дверей я вас провожу. Постою в стороне, у меня и дело найдется: снег, скажем, у ратуши почистить.
— В полночь-то, Сема.
— А я запасливый. Фонарь возьму.
— Нельзя, Сема. Это не шутки. Я вернусь, не переживай.
Ася ничего не просила. Просто молча вынесла мне из своей комнаты маленький полотняный мешочек на шнурке, теплый от ее рук, и затянула его мне на запястье, под рукав.
— Полынь. Это не что-то колдовское, просто примета. На удачу.
— Спасибо, Ася, — чуть улыбнулся я ей.
— Вернешься, расскажешь все, — сказала она строго, будто это тоже был оберег.
Сани пришли ровно к одиннадцати: черные, глухие, без гербов, с поднятым верхом. Возница за всю дорогу не сказал ни слова и ни разу не обернулся.
Город кончился быстро, фонари поредели, потом пропали совсем, и с четверть часа мы ехали вдоль темных заборов Мельничной заставы, где снег лежал нетронутый, синий от луны.
Ратуша выросла из этой синевы разом, всей своей громадой. Старая кладка, темная и грубая. Узкие окна под самой крышей, а над ними башенка с давно остановившимися часами.
Я по привычке отметил, что стрелки стоят на без четверти четыре, и неизвестно какого года. Внизу, у высоких дверей, горели два факела, живым смоляным огнем, и снег перед крыльцом был вытоптан множеством ног.
Дверь отворилась прежде, чем я поднялся по ступеням.
За ней стояли двое в зеленых балахонах до пола и в зеленых же масках, гладких, без лиц, с одними прорезями. Ни слова не говоря, они посторонились, пропуская меня внутрь.
И я вошел, ещё не зная, как круто изменится моя жизнь после этого момента.
От авторов:
Дорогие друзья! Благодарим Вас за поддержку серии, надеемся что она Вам нравится. Делитесь своими впечатлениями в комментариях.
Продолжение уже выложено здесь:
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: