Экипаж остановился перед бронзовыми воротами Императорской Магической Академии, и я окончательно понял — обратно дороги нет. Даже не от того, что за спиной остались казавшиеся до того масштабными проблемы, просто передо мной теперь было место, где старые мои силы теперь не имели такого эффекта, как сама воля Академии, казавшейся сейчас титаническим организмом.

Сама она совершенно на университет не походила. Старые корпуса из тёмного камня поднимались за стеной тяжёлыми уступами, башни с кристаллическими навершиями держали небо, между зданиями тянулись стеклянные переходы, а над всем комплексом дрожал почти невидимый защитный купол. Каменная мостовая перед воротами была исписана рунами, и я уже через дверцу автомобиля чувствовал мощный поток прущей прямо оттуда энергии.

Шофёр за рулём молчал. Даже он, будучи человеком вечно спокойным, сейчас держался излишне напряжённо. Носов же пытался взглядом контролировать, казалось, сразу всё, хотя и было ясно, что его навыков для этого может и не хватить. Что здесь сделает простой боец, когда здание напичкано магами разной степени опасности?

— Красиво, — сказал я.

— Опасно, — ответил он.

— Вы умеете портить впечатление.

У ворот теснились дворянские экипажи, автомобили, военные повозки, слуги с сундуками, курьеры с гербовыми папками, студенты в серо-синих форменных куртках, родители, охрана, лакеи. Академия собирала весь цвет Империи: наследников родов, детей промышленников, младших князей, будущих боевых магов, маготехников и чиновников магического надзора. В общем, всех тех, кто имел хотя бы начальные навыки владения магией.

Я вышел из машины, поправил перчатки и сразу поймал на себе несколько взглядов. За прошедшее с императорского приёма время фамилия приобрела ещё больше узнаваемости. Всё же Курков смог выбить для нас несколько хороших контрактов по поставкам для армии и других государственных структур. Этот военачальник оказался удивительно деловитым, когда вопрос касался помощи армии. И ладно бы дело закончилось поставками кирзы и провианта в армию, так он требовал от меня всё большего и каждый раз с охотой принимал новые мои идеи. Плащ-палатка? Дайте сразу партию. Чехлы для пулемётов? Обязательно. Долгожданные кофейные поставки? Как же без этого! Так что контракты эти принесли мне достаточно большую известность, чтобы оставаться лишённым чужого внимания.

Носов взял мой саквояж и шагнул следом, намереваясь пройти со мной если не до комнаты, то хотя бы до ближайшей внутренней двери. Академический привратник остановил его вежливым движением ладони.

Это был не старик у калитки, а сухой мужчина лет пятидесяти в тёмной форме, с серебряной цепью допуска на груди. Позади стояли двое служащих и три латунные стойки, выглядевшие подозрительно опасно.

— Сопровождающие внутрь не проходят, — сказал привратник.

— Я отвечаю за безопасность господина Читалова, — произнёс Носов.

— На территории Академии за безопасность отвечает Академия и никто другой. Ежели у вас имеются магические способности, то требуется заявить о них в ведомство по месту проживания.

Носов посмотрел на него так, что многие разумные люди тут же вспомнили бы важное дело в другом конце города. Привратник не вспомнил. Руны под его ногами светились ровно и спокойно, а я понял: спорить здесь бессмысленно.

Академия подтвердила это тут же. Рядом молодой дворянин в светлом дорожном пальто попытался провести через ворота двух личных телохранителей. Он был из тех людей, которым с детства слишком редко говорили «нельзя».

— Я князь Барятинский! — громко заявил он. — Мой род имеет право на сопровождение, а ваши правила оставьте для мелких чиновников!

Привратник повернулся к нему.

— На территории Академии частная сила не имеет допуска.

— Вы не поняли, с кем говорите!

— Понял.

Руны на мостовой вспыхнули. Воздух вокруг телохранителей сгустился, и оба здоровяка рухнули на колени. Один попытался подняться, но плечи его продавило вниз ещё сильнее. Сам Барятинский открыл рот, чтобы закричать, и не смог. Голос исчез, оставив только беззвучное движение губ.

Толпа от такого короткого представления притихла.

— Каждый год одно и то же, одно и то же. Ваша фамилия учтена, — ровно сказал привратник. — Ваш допуск тоже. Допуск ваших людей отсутствует.

Свет погас. Телохранители поднялись уже без прежней уверенности. Барятинский схватился за горло, пытаясь протолкнуть хоть немного воздуха в лёгкие, но выходил лишь только страшный хрип.

Носов посмотрел на меня достаточно многозначительно, — Одному, значит.

— Похоже на то.

— В комнате проверяете лампы, зеркало, изголовье, плинтус у двери и любые подарки.

— Думаете, прослушку поставят в первый день?

— Думаю, уже поставили. Комнату для вас должны были подготовить заранее, так что и необходимую для этого подготовку провели обязательно. Не думайте, что императорская воля автоматически делает вас неприкасаемым.

— Михаил Алексеевич, — Сергей подошёл ближе, — если что понадобится…

— Передам через канцелярию или пришлю записку. Прекрасно знаю, что мне нужно сделать.

— Мы будем у ворот до заселения. Если что-то случится, то сразу к нам.

Привратник вежливо заметил:

— Ожидание у ворот допускается не более получаса. Если у вас есть желание провести время в ожидании, то прошу вас сделать это в другом месте.

Я забрал саквояж и повернулся к воротам. Первое правило Академии было усвоено: сюда нельзя просто привезти своего Носова и решить вопрос привычными методами.

Внутрь я пошёл один. Проверка у ворот напоминала смесь паспортного контроля, медицинского обследования и попытки аккуратно разобрать душу на составляющие. Каждый новичок подходил к диагностической пластине, вмонтированный прямо в высокий каменный столб, отдалённо напоминающий столб со сводом законов Хаммурапи — столь много на нём было надписей. Будущий ученик, клал ладонь, представлялся и получал ответ Академии. Пластина вспыхивала цветом стихии, над ней проступали строки: фамилия, род, допуск, факультет или направление, ограничения, корпус. Для большинства это было формальностью.

У стройной девушки из Нарышкиных вспыхнула вода. У широкоплечего Демидова — густая земляная охра. У княжича Одоевского — серебристый воздух. У мрачного юноши из Апраксиных — чистый огонь. Причём сам Апраксин выстрелил в мою сторону таким взглядом, будто моё наличие среди магов для него является личным оскорблением. Впрочем, плевать мне было на его взгляды.

— Михаил Алексеевич Читалов, — сказал я.

Привратник уже смотрел внимательнее. Один служащий держал отдельную папку, что особенно «радовало». Когда у системы на тебя есть отдельная папка, ничего хорошего ждать не приходится.

Я положил ладонь на пластину. Камень был холодным. Сначала всё шло ожидаемо. По внутренним прожилкам разлился красный свет. Огонь. Родовая линия Читаловых, позднее раскрытие, допуск особого слушателя. Затем красный свет дрогнул, и вокруг него появилась тонкая серебристая окружность воздуха. Привратник уважительно покивал при виде отражения второй стихии и излишне напрягся, когда проступил синий проблеск, который пластина никак не хотела преобразовывать в стихию.

Рунные дуги ворот вспыхнули одна за другой, бронзовые створки сомкнулись, а вокруг меня поднялась прозрачная клетка. Толпа обернулась. Кто-то прошептал мою фамилию. Кто-то вспомнил дуэль, кто-то дирижабль, кто-то газетные сплетни про странный синий свет. Я стоял в центре прозрачного цилиндра и чувствовал, как давление сжимает грудь.

Инстинктивно я попытался разжать воздухом пространство в стороны, попытаться хоть как-то добавить себе пространства, но получалось откровенно плохо. Руны вспыхнули ярче, по поверхности побежали искры, один из проверяющих резко отступил.

— Не пользоваться даром! — рявкнул один из наставников у ворот.

Своевременный, чтоб их, совет. Я сжал ладони в кулаки, стараясь погасить отклик. Клетка задрожала, под ногами появились новые руны, и отчего-то ясно стало, что если система посчитает меня угрозой, то разговор длинным не выйдет.

— Остановите контур, — произнёс спокойный голос.

Толпа расступилась, и к воротам подошёл высокий худощавый мужчина с серебристыми волосами, аккуратной бородкой и ироничным взглядом. Я узнал его почти сразу по фотографии, которую передали мне за неделю до момента поступления.

Профессор Арсений Валерьевич Лебедев. Человек, которого прежний Михаил видел в ресторане рядом с отцом перед взрывом. Мой назначенный куратор. Главная причина, почему я за лето так и не смог спокойно думать об Академии. Я бы и не вспомнил его лица, если бы не эта фотография, но сейчас был почти уверен в том, что именно он был тогда за столом.

Он подошёл к клетке, достал плоский жетон из тёмного металла и приложил к рунной линии.

— Разрешение куратора. Допуск особого наблюдения. Снятие первичной блокировки.

Клетка погасла. Давление исчезло так резко, что я едва не качнулся. Пластина ещё несколько секунд светилась красным, серебристым и тем странным синим, затем всё ушло в камень.

Лебедев посмотрел на меня.

— Господин Читалов, прошу вас больше не дышать магией у ворот. Они у нас нервные.

Я заставил себя ответить спокойно:

— В следующий раз постараюсь дышать по расписанию.

— Прекрасное намерение. Академия ценит расписания. Даже когда сама их нарушает. — Он повернулся к привратнику. — Формальности завершены. Я провожу господина Читалова.

— Слушаюсь, профессор.

Внутри Академия оказалась живой. Она не была мёртвым величием камня и рун. Она шумела, спорила, шипела, гремела, переговаривалась голосами студентов, преподавателей, механизмов и вещей, которые в нормальном мире не должны были иметь собственного мнения.

Мы прошли через длинную галерею, где портреты прежних ректоров не просто висели, а обсуждали происходящее. Один седой старик в мантии возмущался, что современные первокурсники ходят слишком быстро и думают слишком медленно. Другой спорил со студенткой о формуле водяного щита. Третий, заметив Лебедева, демонстративно отвернулся.

— Он вас не любит? — спросил я.

— Он не любил меня ещё при жизни, — ответил профессор. — Смерть нисколько не улучшила его характер. А влиять на слепки личности мы так и не научились. Скорее всего, к счастью.

Лестница впереди изменила направление, едва мы подошли. Нижний пролёт ушёл вправо, верхний поднялся выше, образовав новый проход. Студенты даже не обратили внимания и пошли дальше, словно каждый день передвигаться по изменчивой архитектуре было делом обычным.

Со двора донёсся тяжёлый удар заклинания о барьер, затем чей-то восторженный крик и голос наставника:

— Я сказал пробить щит, а не попытаться снести восточный корпус!

Мимо нас протащили поломанного тренировочного голема. Он был ростом с человека, собран из латуни, дерева и камня, у него не хватало правой руки, но говорить это не мешало.

— Неправильная стойка! — скрипел он металлическим голосом. — Совершенно неправильная! Я требую реванша! Я был собран для обучения, а не для унижения второкурсниками с плохой осанкой!

— Заткнись, Семён, — устало сказал маготехник, тянувший его за ремень.

— У меня есть педагогическое достоинство!

— У тебя нет головы.

— Это не оправдание!

Я невольно улыбнулся.

— Впечатляет.

— Первые три дня, — сказал Лебедев. — Потом начинает раздражать.

Трое старшекурсников стояли у окна, делая вид, что обсуждают расписание. Слишком расслабленные плечи, слишком точное расположение, слишком равнодушные взгляды. Когда мы поравнялись, один лениво поднял пальцы, и мне в лицо выпорхнул огненный мотылёк.

Маленький, красивый, почти безвредный. Если не считать того, что он летел прямо к глазам. Одновременно второй старшекурсник едва заметно сдвинул воздух у моих ног, создавая подножку. Третий улыбнулся и произнёс:

— Господин Читалов, правда ли, что теперь в Академию принимают не по экзаменам, а по высочайшей милости?

Лебедев не вмешался. Лишь отступил на шаг в сторону. Наверняка он счёл это за первый экзамен, ведь нужно было хоть как-то проверить меня.

Можно было пожаловаться, но это глупо и слишком просто. Я же сделал лёгкий пас рукой, вырывая воздух из пламени мотылька, полностью лишая того кислорода, отчего пламя потеряло форму и насекомое рассыпалось прахом. Подножку же удалось отвести обратно в сторону, возвращая её в сторону ботинок старшекурсника.

— Не знаю. Меня принимали по императорскому приказу. Экзамены, кажется, будут каждый день.

Его улыбка стала тоньше.

— Острый язык не заменяет школы.

— Надеюсь, Академия исправит хотя бы что-нибудь одно.

Пальцы у него чуть дрогнули, но тут вмешался Лебедев.

— Господа, проверка новичков допустима на полигоне, в рамках правил и при наличии хотя бы крупицы вкуса. Коридор под портретом третьего ректора для этого не подходит. Во-первых, он ябеда. Во-вторых, я тоже.

Портрет над нами возмущённо кашлянул.

— Я не ябеда, профессор Лебедев! Я блюду традиции!

— Именно это я и сказал, Евлампий Саввич. — Лебедев повернулся к старшекурсникам: — По взысканию каждому. Подробности получите в канцелярии. И передайте друзьям: господина Читалова можно проверять только там, где Академия потом не будет оплачивать ремонт витражей, который обязательно вычтут из кошельков ваших семейств.

Старшекурсники поклонились, но глаза их обещали продолжение. Зато несколько проходивших студентов смотрели уже иначе: кто-то с интересом, кто-то с уважением, кто-то с желанием проверить меня позже. Я заработал новых врагов раньше, чем увидел свою комнату. Держусь в кондициях.

Зал распределения находился под большим куполом, расписанным гербами факультетов.

Боевой факультет — меч и пламя на красном поле. Маготехнический — шестерня вокруг кристалла. Лекарский — чаша с серебряной ветвью. Надзорный — глаз в руническом круге. Промышленно-артефакторный — молот, молния и три стихийные линии. Отдельно висел старый герб кафедры наследственной проводимости дара: переплетённые ветви, внутри которых горели цветные огни.

Мне этот герб сразу не понравился. В зале стояли новые студенты. Одни волновались, другие делали вид, что скучают, третьи уже сбивались в родовые группы. У стены находились профессора и наставники. Над центральной платформой висели магические таблицы, где появлялись имена, корпуса, наставники, расписания и ограничения.

— Смотрите внимательно, — сказал Лебедев. — Академия любит писать важное мелким шрифтом.

Имена шли одно за другим. Барятинский, тот самый безголосый герой у ворот, получил боевое направление и ограничение на применение личной охраны. Нарышкина — водную школу и лекарский факультет. Демидов — маготехнику. Одоевский — воздушную практику. Апраксин — огневую боевую подготовку с повышенным контролем.

Потом появилась моя фамилия:

«Читалов Михаил Алексеевич. Особый императорский стипендиат. Направление: промышленное применение стихийной магии. Статус: особый слушатель под наблюдением Совета профессоров. Куратор: профессор А. В. Лебедев. Допуск к полигонам: ограниченный. Допуск к лабораториям: по разрешению куратора. Повторная диагностика: обязательна.»

— Повторную диагностику необходимо провести немедленно, — сказал лысеющий профессор с золотой цепью Магического ведомства на груди. — Такой контур нельзя пускать в общий поток до заключения комиссии.

— Императорская воля утверждена, — ответила сухая профессорша в тёмно-синей мантии. — Господин Читалов допущен к обучению.

— Допуск не отменяет риска.

— Риск не отменяет приказа.

— Речь не о приказе, а о безопасности Академии.

— Речь всегда о приказе, когда он подписан государем.

Они спорили так, словно меня рядом не было. Как о лабораторном образце, опасном артефакте или спорном имуществе. Стоишь себе, дышишь, держишь саквояж, а почтенные люди уже решают, в какой шкаф тебя поставить.

Я выдержал минуту. Потом сказал достаточно громко:

— Господа, если вы решите, кто именно будет мной владеть, сообщите. Я внесу это в расписание.

В зале несколько человек не выдержали и рассмеялись. Профессор с цепью побагровел. Сухая профессорша едва заметно улыбнулась глазами. Лебедев посмотрел на меня с выражением человека, которому одновременно досадно и любопытно.

— Господин Читалов, Академия не владеет студентами, — сказал он.

— Рад слышать.

— Она только распоряжается их временем, доступом, нагрузкой, безопасностью, дисциплиной и, в редких случаях, дыханием.

— Почти свобода.

— Не злоупотребляйте.

Отдыхать мне не дали.

После распределения любой нормальный студент отправился бы в общежитие, распаковал вещи, написал домой и попытался понять, где столовая. Я, разумеется, пошёл на полигон первичной оценки. Формально — для проверки безопасности дара. Фактически — чтобы Академия решила, насколько крепкий ошейник мне нужен.

Малый полигон находился во внутреннем дворе за стеклянной перегородкой. Он напоминал смесь спортивной площадки, лаборатории и артиллерийского тира: каменные мишени, защитные щиты, измерительные столбы, водяные желоба, земляные валы, рунические круги, отметки дистанции. Над всем этим висели кристаллы наблюдения.

Меня встретил профессор боевой магии.

Широкоплечий мужчина с сединой в коротких волосах, тяжёлыми руками и лицом человека, который видел слишком много самоуверенных юнцов до и после ожогов.

— Полковник в отставке, профессор Огнев, — представился он. — Проверю, насколько вы опасны для себя, окружающих и государственного имущества.

— В каком порядке?

— Обычно одновременно.

Но задания начались с самого простого, и для обученных магов это наверняка было бы подобно азбуке, но я был едва ли не в пролёте. Меня запросили вызвать огонь, но тот не держался ровной свечой, а вспыхивал клоками пламени. Когда приказали удержать температуру, то попытка едва не сорвалась, чуть полностью не уйдя в состояние полного отсутствия огня. В общем, косячил едва ли не на каждом шаге. Одномоментно я был способен выпустить много разрушительной энергии, но вот работать с ней оказалось сложнее. С воздухом оказалось не лучше, так что, когда меня запросили поразить мишень, я её лишь погладил слабым ветерком.

— Совместить стихии. Малый огненно-воздушный импульс по подвесной мишени.

Я посмотрел на мишень, затем на ассистента у механизма.

— Уверены?

— Нет, — сказал Огнев. — Поэтому здесь щиты.

Прекрасно. Я попытался повторить то, что вышло на дуэли с Воробьёвым, только меньше. Воздух сжать, огонь вложить внутрь, не ударить широко, а направить. На словах всё звучало почти разумно. На деле вышла воронка. Она родилась у ладони горячим неровным вихрем, зацепила пыль, сорвала защитную ленту у мишени и ударила по креплению. Мишень оторвалась и полетела не туда, куда нужно, а прямо к стеклянной перегородке, за которой стоял ассистент.

Времени не было, и я потянул воздух вверх. Через боль в висках, через резкий удар крови из носа поток сменил направление, подхватил мишень и швырнул её вверх, где она врезалась в защитную сетку под куполом и застряла, дымясь.

Из носа у меня пошла кровь. Я вытер её рукавом, чем окончательно убил все старания Екатерины по воспитанию во мне приличного человека.

Профессор Огнев подошёл ближе.

— Талант есть. Школы нет. Контроля нет. Инстинкт выживания чрезмерный. Оставлять без надзора запрещаю.

— Приятно, когда тебя понимают с первого занятия.

— Это не занятие. Это диагностика. На занятии я бы вас уже выгнал.

— За что?

— За всё.

После полигона меня пропустили. Мы шли через внутренний корпус. Лебедев ненадолго ушёл, передав меня молодому служащему канцелярии, который тащил папку с моими бумагами и точно боялся потерять меня из виду. Я устал, но больше меня распирала злость.

В одном из коридоров навстречу вышла девушка с ключами. На первый взгляд в ней не было ничего необычного. Самое простое платье в обозначенных заведением рамках, толстая папка в руках, не до конца смытые пятна на пальцах. Её легко можно было принять за служащую в архиве или на каких-то младших административных должностях. Вот только раскрывали её детали. Прямая осанка, дорогое кольцо с драгоценным камнем, отчего-то повёрнутое внутрь ладони, а манжеты были не из начищенной стали, а аккуратно отполированного серебра. Да и служащий, что меня сопровождал, вытянулся едва не струной, хотя должность девушки не должна была быть выше него.

Девушка листала ведомость, аккуратно перелистывая страницы в папке. В блеске её глаз я видел сотни фамилий, которые она пропускала, но вот на моей на миг сбилась.

— Читалов… странно. Ваш отец уже проходил по закрытой описи.

Я остановился:

— Мой отец был здесь?

Она сразу поняла, что сказала лишнее. Папка захлопнулась.

— Простите. Я ошиблась.

— Нет, не ошиблись.

— Мне нужно в архив.

Она резко свернула в боковой коридор. Я пошёл по её следам.

— Михаил Алексеевич! — пискнул служащий за спиной. — Вам в жилой корпус!

— Потом.

Коридоры Академии оказались соучастниками. Девушка шла быстро, сворачивала там, где таблички на дверях менялись прямо при приближении, спускалась по лестнице, которая через секунду уже вела не вниз, а вбок. Я не отставал только потому, что успевал заметить направление раньше, чем Академия пыталась убедить меня, что я ошибся.

— Подождите! — крикнул я. — Я просто хочу знать, что значит «закрытая опись»!

Ответом стала захлопнувшаяся дверь в архивное крыло. У самого входа передо мной поднялся охранный голем. Латунно-каменная фигура с кристаллическим глазом выросла из ниши и шагнула на путь. По полу вспыхнула сетка рун. Голем протянул руку, и я понял, что если он меня схватит, дальше будет крайне неловкий разговор с Лебедевым, Огневым и, возможно, половиной Академии, а подставляться прямо сейчас как-то не хотелось.

Я ушёл в сторону, но руны под ногами активировались, замедляя движение. Голем оказался быстрее, чем положено по ходячему шкафу. Его пальцы сомкнулись в вершке от моего плеча.

Энергия сама вырвалась у меня из ног, воздух подхватил меня, и я взлетел вверх, сам едва удержавшись от мата. Рука ухватилась за массивную люстру. Люстра звякнула, пламя в магических лампах дрогнуло, снизу служащий канцелярии издал тонкий звук, который человеку его пола и возраста лучше бы не издавать при свидетелях.

Я висел под потолком и смотрел вниз на голема. Голем смотрел вверх на меня кристаллическим глазом. Ситуация была идиотская, но даровала мне понимание, что магия дарила мобильность в движениях, о чём я раньше как-то не задумывался.

Девушка-архивариус выглянула из приоткрытой двери. Посмотрела на меня, на голема, снова на меня. В её глазах были испуг и интерес. Затем она приложила палец к губам и исчезла за дверью архива.

Я переждал ещё несколько секунд, дождался, пока голем получит внутренний приказ не ломать люстру вместе со мной, и осторожно отпустил руку. Воздух подхватил падение неровно, но достаточно, чтобы я не разбился о пол, а тяжело опустился на ноги.

Служащий дрожал.

— Вам нельзя в архивное крыло.

— Я уже понял.

— Это нарушение.

— Запишите в расписание после пункта «мной владеет Совет профессоров».

До комнаты я добрался ближе к вечеру. Жилой корпус для особых слушателей находился не в общем общежитии, что одновременно было удобством и ещё одним напоминанием о наблюдении. Комната оказалась неожиданно уютной: письменный стол, кровать, шкаф, книжные полки, лампа с мягким светом, графин с водой, окно на полигон, аккуратная ваза у стены, зеркало в тёмной раме. Даже кресло было хорошим. Слишком хорошим для обычного студента.

Именно потому я не доверился бы даже мелкой пылинке. Оттого закрыл дверь и некоторое время просто слушал. Затем проверил стандартные места, где наверняка должны были расположиться «жучки» наблюдения. И ведь не ошибся. Первого нашёл за зеркалом.

Маленький бронзовый паучок с мутным кристаллом в брюшке. В лампе, под плинтусом, под столешницей, в вазе. Всё было расположено без нужной фантазии. Я просто выложил свои трофеи на стол и некоторое время на них смотрел.

Потом подхватил в ладонь и сжёг одним импульсом, отчего кристаллы легко лопнули, а бронза оплавилась в странную каплю, разнося по комнате запах расплавленного металла.

— Первая ночь в Академии началась удачно, — сказал я вслух. — Уже нашёл пять чужих ушей.

У дверей что-то прошуршало. Я не подошёл, лишь погасил лампу и прислушался. В коридоре было тихо. Бумага лежала у порога, белая на тёмном полу, и выглядела слишком невинно для вещи, появившейся сразу после уничтожения прослушки.

Я подтолкнул её воздушным движением и подцепил край листа, развернув к себе исписанной стороной:

«Ваш отец погиб не случайно».

Сон как рукой сняло. Какое-то время я просто сидел за столом и смотрел на записку, лежащую рядом с оплавленными остатками «жучков». Если верить записке, то отец действительно погиб отнюдь не случайно. Хотя об этом я уже давно догадывался, но сейчас подтверждение окончательно забило последний гвоздь в крышку гроба возможности того, что дело с отцом закончилось.

Я ещё раз поднёс клочок бумаги к глазам. Не было ни подписи, ни герба, ни одного намёка на возможного отправителя. Бумага самая обычная, плотная на ощупь. Сгиб на листе ровный, без спешки. Чернила успели просохнуть, запаха духов не было. Разве что пахла пылью, что для свежей бумаги достаточно необычно. А где у нас много пыли? Там, где что-то долго хранится. А у меня сейчас была одна единственная идея — архив.

Перевернул лист. Ничего. Поднёс к лампе, потом вовремя вспомнил о собственной паранойе и сначала проверил лампу ещё раз. Уже пусто. На бумаге не проявилось скрытых строк, не вспыхнул магический знак, не открылся портал в кабинет убийцы моего отца. А жаль, было бы достаточно удобно.

Зато на краю листа осталась почти незаметная серая пылинка. У меня в комнате было достаточно чисто, видно было, что убирались если не в день моего прибытия, то уж за сутки точно. Но что тогда? Архивная? Коридорная? Обычная? Я не знал. И именно поэтому не мог спокойно погрузиться в царство Морфея.

В прошлой жизни кризисы учили простой вещи: если данных мало, не нужно заполнять пустоту паникой. Нужно собрать то, что доступно. Запах, время, способ доставки, маршрут, возможные лица, которые знали о моей комнате, и те, кто имел желание подбросить мне такую фразу в первый же вечер. Список получался неприятно широким: от Лебедева до неизвестной архивариусши, от академической охраны до Тайной полиции, от людей Воробьёвых до… Да едва не до бесконечности этот список можно было продолжать. Во всей канцелярии чернил не хватит, чтобы записать все имена.

Я погасил лампу, сунул записку во внутренний карман и осторожно приоткрыл дверь. Коридор жил. Как ни странно, но после отбоя Академия будто бы получала второе дыхание. Лампы приглушённо горели, тени лежали на полу широкими пятнами, а где-то далеко гулко шагал голем.

Пришлось присесть у порога и присмотреться к полу. И здесь мне не повезло, ведь отпечатков следов не обнаружилось, однако кто-то явно ходил. Вдоль пола тянуло слабым сквозняком, несмотря на закрытые окна коридора.

Прикрыл глаза, стараясь обратиться к ощущениям. Среда несла в себе следы использованной здесь магии. Но даже по ней, вместо ясной картины, я поймал сразу всё, пусть и крупными мазками: тёплые струи от ламп, прохладный ход из-под лестницы, тихое дыхание защитного контура в стенах, слабые завихрения у дверей, далёкую пульсацию полигона, остаточный жар в собственных пальцах. Голова быстро начала гудеть. Воздух не хотел становиться камерой наблюдения. Он был слишком живым, слишком многослойным, слишком шумным.

И всё же один след выделился. Короткое движение в сторону лестницы, ведущей к служебному крылу. Не было во мне интереса насчёт того, кто там прошёл, — главное, что у меня теперь есть путь, по которому можно идти. Глупо? Конечно. Меня могли легко заманить в ловушку и там разделаться, но приходилось надеяться на охранные системы Академии. Уж они не должны будут допустить магической битвы прямо здесь.

Первые десять шагов дались легко. Потом за поворотом раздался металлический стук. Я успел спрятаться за статуей какого-то ректора с лицом человека, который даже после смерти продолжал считать всех вокруг недостаточно подготовленными. Из-за угла вышел младший голем-надзиратель. Он постоянно останавливался и вертел головой, освещая округу и не позволяя мне двигаться.

Проклятая академическая ночь. Паркет под ногой предательски скрипнул бы, сделай я хоть полшага. Я присел ниже, поднял ладонь и осторожно толкнул воздух вдоль пола. Тонкая струя подняла пыль, приглушила звук моего дыхания, легла под подошву почти невидимой подушкой. Получилось неуклюже, я едва не чихнул от поднятой пыли, но голем прошёл мимо, не повернув голову. И ведь не додумались же снабдить его нужными анализаторами…

След обрывался у коридора, ведущего к архивному корпусу. Хотя обрывался даже не сам след, сколько его уже стало заглушать само здание. Я постоял у границы, прислушиваясь к пустоте, и понял: на сегодня хватит.

Кто-то из людей архива или связанных с ним служб хотел, чтобы я копал дальше. И ведь молодцы, вовремя мне напомнили, подкинули очередную улику, позволяющую мне двигаться дальше. Не представляю, кто это именно был, но это ещё предстоит выяснить, а для начала совершенно точно нужно проникнуть внутрь архива. Отец рылся там и точно должен был оставить хоть какие-то зацепки.

Пришлось вернуться обратно в кровать и уснуть, хотя долгого сна мне никто и не обещал. Утро началось с обязательной вводной тренировки.

Никого не интересовало, что я почти не спал, вчера едва не устроил аварию на полигоне, ночью охотился за призраком записки и всё ещё привыкал к мысли, что моя комната, возможно, прослушивалась не только пятью найденными жучками. Академия не давала времени думать спокойно.

В центре тренировочного двора стояла полоса препятствий: высокая стена, подвижные каменные плиты, узкий мост над водяным жёлобом, участок с давящим контуром, несколько тренировочных зарядов, которые нужно было обходить, не разрушая, и в конце — рунический круг устойчивости.

Новички выстроились вдоль линии старта. Многие держались уверенно. Слишком уверенно. У родовитых магических семей дети, судя по всему, начинали тренироваться раньше, чем нормально говорить. Для них всё это было разминкой после домашних наставников, родовых полигонов и частных учителей. У меня же ситуация вышла совершенно иной, ведь никакой тренировки тело это не помнило.

Тренер оказался сухим жилистым мужчиной с хриплым голосом и палкой, которой он указывал на ошибки так выразительно, что палка почти становилась отдельным педагогическим методом.

— Задача проста, — сказал он. — Пройти полосу. Не разрушить. Не покалечить соседа. Не использовать чрезмерную силу. Академия не оценивает, насколько громко вы падаете. Она оценивает, насколько точно вы управляете собой.

Кто-то на галерее над двором тихо рассмеялся. Там уже собрались старшекурсники, явно пришедшие посмотреть, как новые студенты будут пачкать форму и достоинство.

Первой вызвавшейся оказалась Нарышкина. Двигалась она легко, водой создавая плиты, по которым она едва не летела. Демидов напротив двигался грубее, пусть и уверенности ему было не занимать. Землёй тот пользовался просто отлично. Апраксин с огневым контуром двигался резко, красиво, слишком напоказ, зато без провалов.

Стена была первым препятствием. Нужно было использовать небольшой воздушный толчок, чтобы помочь себе подняться, затем руками перехватить край и перевалиться на другую сторону. Я рассчитал плохо. Толчок вышел слишком резким, меня швырнуло вверх, я перелетел стену не благородно и не спортивно, а почти как мешок, потерявший уважение к земле. Приземлился на другой стороне тяжело, успел перекатиться и только поэтому не отбил себе всё, что ещё не успели отбить за лето.

С галереи засмеялись — Высочайше перелетел! — крикнул кто-то.

Я поднялся, стряхнул пыль с рукава и пошёл дальше. На подвижных плитах стало хуже. Они смещались в разные стороны, требуя не силы, а баланса. Я попытался удержать равновесие воздухом, но поток сорвался и едва не сбил парня, шедшего по соседней дорожке. Он потерял шаг, плита ушла из-под ноги, и студент полетел бы в водяной жёлоб, если бы я не схватил его за рукав и не дёрнул обратно.

— Благодарю, — выдохнул он.

Тренер подошёл ближе — Сначала создали угрозу. Потом устранили. Итог — ноль, Читалов.

— Справедливо.

— Не спорьте, когда я и так прав.

Дальше я прошёл лучше, но не хорошо. Давящий контур заставил дыхание сбиться, тренировочный заряд я обошёл слишком широко, потеряв время, а в руническом круге устойчивости продержался меньше Апраксина и Нарышкиной почти вдвое. Для человека, который пережил падение дирижабля и бой на лесной дороге, это было унизительно. Для Академии — показательно.

С галереи снова донеслось — Высочайший недоучка!

На этот раз голос был знакомый. Один из вчерашних старшекурсников. Огонь в груди дрогнул, но я задавил его. Я слишком устал, чтобы отвечать словами, и слишком поумнел, чтобы отвечать огнём. Академия только и ждала, когда я докажу, что за мной нужен постоянный надзор.

Тренер, к его чести, даже не посмотрел на галерею.

— Читалов, после занятий явитесь на индивидуальную отработку базовой устойчивости.

— Сегодня?

— Вы хотите завтра стать устойчивее самостоятельно?

— Нет.

— Тогда сегодня.

Я кивнул. Внутри поднималась злость, но вместе с ней приходило понимание: Академия будет ломать мою привычку побеждать импровизацией. В бизнесе импровизация спасала, если за ней стояли процессы. В магии у меня были только инстинкты и удача. А удача, как уже доказала моя жизнь, любила брать оплату заранее и кровью.

После тренировки я отправился в административный корпус за учебными ведомостями.

Тело заныло, голова казалась излишне тяжёлой, а форма приобрела не самый приятный вид. Будь где-то рядом Екатерина, то наверняка бы отчитала меня по полной программе. Впрочем, сестры рядом не было, а вот уже знакомый стан девушки-архивариуса я таки заметил.

Сегодня она стояла за стойкой выдачи документации. Вновь она была столь неброско одета, но в этот раз мне даже захотелось рассмотреть её внимательнее, цепляясь взглядом за детали, а их было с достатком. Ткань хорошей фабричной выделки, на рукавах платья почти заметная серебристая сетка, кольцо снимать она не стала, а в ушах появились серьги. Здесь уже умели делать подделки, хотя до пластиковых камней оставалось ещё очень немало, но сейчас я готов был отдать язык на отсечение, что ювелиру семья девушки отдала толстую пачку купюр.

Ткань платья была дорогой. Не броской, без купеческого блеска, но плотной, хорошей, с правильной посадкой. На рукавах — тончайшая вышивка почти в цвет ткани, которую заметит только тот, кто привык смотреть на детали. Кольцо на пальце по-прежнему было развёрнуто камнем к ладони. Старший канцелярский служащий, обращался к ней подчёркнуто официально:

— Варвара Андреевна, опись четвёртого шкафа вернётся к вам до полудня.

— Проследите, чтобы без замены листов, — холодно ответила она.

Служащий не возмутился и просто кивнул. А проходивший мимо профессор первым слегка склонил голову.

— Ольгова, — тихо сказал кто-то из студентов у окна. — Что она вообще делает в архиве?

Я замер на долю секунды, поймав точно ту же мысль. Ольговичи пусть и не так часто мелькали на страницах истории, окончательно пав в летах в моём мире веке этак в пятнадцатом. Здесь же они, судя по всему, пережили поражение в династических играх, но исчезать не планировали, сохранив положения, что хоть немного, но возвышает их над обычной знатью. Как-никак, одна из ветвей Рюриковичей, а не пни с горы. Младшая архивариус из Ольговичей. Звучало так же «естественно», как княжна на должности сторожа ночной смены. И это, похоже, понимали здесь все.

Я подошёл, когда служащий отошёл.

— Варвара Андреевна.

Она повернулась. Лицо спокойное, взгляд холодный.

— Господин Читалов. Учебные ведомости получите у третьего стола.

— Меня интересует не ведомость.

— Зря. Сегодня у вас ещё три занятия, и два из них не любят опоздавших.

— Вчера вы сказали, что мой отец проходил по закрытой описи. Что это значит?

Её пальцы на папке чуть напряглись — Архив не обсуждает закрытые материалы с первокурсниками. Даже если эти первокурсники прибыли по особому императорскому распоряжению.

— Я спрашиваю не как первокурсник.

— А как кто?

— Как сын человека, который погиб после встречи с моим нынешним куратором. Как ни посмотрите, а мне бы хотелось узнать чуть больше информации.

Холодность дала трещину. Небольшую, почти незаметную, но я увидел. В глазах Варвары Андреевны мелькнула не жалость даже — знание. Она действительно знала больше. Вопрос был только в том, готова ли сказать хоть что-то.

— Алексей Петрович не просто бывал в Академии, — произнесла она тише. — Он подавал запрос.

— Какой?

— В раздел контурных аномалий.

Слова легли тяжело.

— Запрос был принят?

— Отклонён.

— Когда?

Варвара захлопнула папку — Не сегодня вам это знать.

— Варвара Андреевна…

— Не сегодня, — повторила она, уже громче. — Получите ведомости, господин Читалов.

Она развернулась и пошла прочь.

На стойке осталась учебная ведомость. Моя. С расписанием, аудиториями и отметками допуска. На первый взгляд обычная. Но у нижнего края тонким карандашом стояла едва заметная пометка:

«Синий зал. Третий ярус».

Я медленно сложил ведомость. Ольгова помогала.

Первое занятие по теории стихий проходило в римской аудитории с демонстрационным столом в центре.

Я рассчитывал отсидеться на заднем ряду, записать основные термины, понять, где в местной магической теории заканчивается наука и начинается родовая гордость, а после занятия попытаться узнать, что такое Синий зал. Разумеется, Академия снова решила иначе.

Преподаватель, худой мужчина с длинными пальцами и голосом человека, способного объяснить пожар так скучно, что тот потухнет от тоски, начал с основ стихийного равновесия. Огонь, воздух, питание пламени, изоляция, контурная оболочка, стабилизация температуры. В моей голове школьная физика из прошлой жизни недовольно напоминала, что воздух помогает горению. Местная магия добавляла: помогает, если ты идиот. Мешает, если ты умеешь. Потом преподаватель поднял глаза.

— Господин Читалов. К демонстрационному столу.

В аудитории сразу стало живее. Я поднялся, чувствуя на спине взгляды. У демонстрационного стола лежали три кристалла, медная чаша, огнеупорная пластина и тонкая прозрачная рамка для удержания воздушной оболочки.

— Задача проста, — сказал преподаватель. — Создаёте устойчивое пламя. Затем заключаете его в воздушную оболочку, не усиливая горение. С вашим выраженным союзом стихий это не должно стать большой проблемой.

Я вызывал огонь, стараясь не двигаться и даже не дышать быстрее нужного. Оно легло неровно, сжалось в дрожащий сгусток. Ладонь сразу стало жечь. Я же начал выводить воздух вокруг, осторожно, стараясь не накормить пламя кислородом, а именно создать оболочку. На словах это звучало легко. В реальности воздух рвался в стороны, пламя тянулось за ним, температура прыгала.

С задних рядов послышался шёпот. И в этот момент кто-то подтолкнул поток. Тонко. Аккуратно. Почти незаметно.

Но я уже слишком хорошо знал, как выглядит чужое вмешательство. Воздух вокруг моей оболочки дрогнул не по моей воле, пламя резко вытянулось к правой стороне, прямо к тяжёлой занавеси у стены.

Вот ведь сволочи. Каждый лоб здоровый, а проказничают как малолетки. Ну глупость ведь.

Я перехватил сгусток. Ладонь обожгло, чернильницу со стола снесло воздушным рывком, кристаллы звякнули, несколько студентов вскочили. Но пламя свернулось, ударилось в прозрачную рамку и погасло, оставив чёрное пятно на краю пластины.

Преподаватель молчал, после чего повернул голову к третьему ряду.

— Господин Апраксин.

Мрачный огневик, тот самый, который ещё у ворот смотрел на меня с особой любовью, замер.

— Да, профессор?

— К столу.

— Но я…

— К столу.

Апраксин вышел. Самоуверенность у него не исчезла, но стала осторожнее.

— Повторите упражнение господина Читалова. С тем же внешним вмешательством, которое вы только что столь любезно организовали.

Аудитория затихла. Апраксин побледнел ровно настолько, чтобы это заметили все, кто хотел заметить. Он создал пламя. Хорошее, чистое, поставленное. Затем попытался заключить его в воздушную оболочку. Первый этап вышел лучше, чем у меня. Второй — нет. Когда преподаватель сам добавил внешний толчок, пламя дрогнуло, сорвалось, ударило в сторону и лизнуло край стола. Профессор погасил его одним движением.

— Посредственно, — сказал он. — И это при вашей школе. Вашему преподавателю должно быть стыдно за такую бездарность.

Апраксин ушёл под тихий шорох аудитории, уже не такой гордый.

— Господин Читалов, — добавил преподаватель, — вы действуете грубо, но заметили вмешательство и спасли аудиторию от пожара. Это не освобождает вас от необходимости научиться делать упражнение правильно.

— Понял, профессор.

— Надеюсь.

После занятия ко мне подошёл тихий студент, которого я утром едва не сбил с подвижных плит. Невысокий, русоволосый, в форме без родовой броскости, с аккуратно заштопанным манжетом. Он не выглядел ни врагом, ни другом. Скорее человеком, который отлично понимает цену обоих слов.

— Савелий Костров, — представился он. — Небогатый род, плохие связи, приличная память. Благодарю за утро.

— Михаил Читалов. Богатых связей стало подозрительно много, с памятью пока разбираюсь.

Он едва заметно улыбнулся, но быстро стал серьёзным.

— Если ищете Синий зал, узнайте расписание големов. — Поймав мой взгляд, он улыбнулся: — Не удивляйтесь. Я уже успел узнать, что вы говорили с Варварой Ольговной. Так что мой вам совет — найдите расписание големов, и тогда вам будет гораздо проще пробраться туда.

— И что в Синем зале?

— Много чего, но достоверно об этом почти никто не знает. Не просто же так он находится под охраной.

— Почему вы мне это говорите?

— Вы утром вытащили меня из жёлоба. Я возвращаю долг дешёвой информацией. Дальше сами.

Вечером я решил не ждать официального допуска. Неизвестно, сколько на это понадобится и насколько удачно мне нужно для этого обучаться, чтобы получить заветный доступ. Всё равно ведь путь мне уже известен, а здание Академии ещё не успело научиться обманывать меня и путать планы.

После отбоя Академия изменилась. Днём она была живой, шумной и самоуверенной. Ночью стала длиннее. Некоторые лестницы блокировались серебристыми лентами. Световые указатели исчезали, словно здание решило, что после определённого часа студент должен сам знать, где находится, или страдать заслуженно. Руны на полу реагировали на шаги слабым теплом. Главное было не топать в полную силу — и тогда коридоры меня пропустят.

Я прошёл дальше, лавируя так, чтобы никто меня не заметил. Причём делал всё с такой аккуратностью, что стоило бы мне поступать не в магическую академию, а куда-то к японским шиноби. Впрочем, образование сейчас было не так важно, сколько сама аккуратность.

Старая, тяжёлая, тёмно-синяя, почти чёрная, с тремя уровнями защиты. Механический замок под бронзовой пластиной. Магический контур, проходящий по косяку тонкой сетью. И родовой допуск — круглая вставка с семью гнёздами, куда, вероятно, нужно было прикладывать не ключ, а кровь, жетон или фамилию, достаточно древнюю для такой наглости.

Это был другой голем. Куда более тонкий, сделанный с большей душой и значительно высшей аккуратностью. Этот оказался куда проще, сделанный из латуни или чего-то похожего, причём двигался он с непредсказуемым ритмом, отследить который не представлялось возможности.

Я успел прочитать несколько строк, пока голем разворачивался у дальнего конца коридора.

Душевой контур. Разрывы. Наложения. Родовые случаи. Посмертные отклонения. Аномалии проводимости.

Холод прошёл по спине. Дело отца касалось не только убийства. Оно могло касаться того, что случилось со мной. На подоконнике рядом с нишей лежала тонкая бумажная полоска. Я взял её двумя пальцами так аккуратно, будто она сейчас рассыпится на атомы.

На бумаге имелась достаточно подробная схема движения голема. Внутри было всё, начиная от интервалов и поворотов, заканчивая временными рамками. Всё выведено аккуратным почерком. В прошлом бы я решил, что почерк женский, настолько он был аккуратным, но здесь почти каждый обученный имел такое аккуратное письмо.

Семь секунд — именно столько было написано на записке. Я дождался поворота голема и шагнул ближе. Ошибка случилась на пятой. Голем повернулся раньше.

Кристаллический глаз вспыхнул, и по коридору прошёл тонкий луч сканирования. Обычным движением я уже не успевал уйти. Руки сами потянули воздух снизу, тело сорвалось вверх, и я взлетел на книжную галерею над дверью, цепляясь за перила. Луч прошёл подо мной, мазнул по стене, замер у двери и двинулся дальше.

Я не дышал. Голем стоял внизу. Слишком долго. Потом развернулся и продолжил маршрут. Внутрь я не попал. Но получил главное: подтверждение направления.

Синий зал существовал. Разделы существовали. И где-то там лежал запрос Алексея Петровича Читалова. В комнату я возвращался уверенный, что ушёл незамеченным.

Разумеется, ошибался. На столе лежала жёлтая карточка Академии.

Нарушение ночного режима. Попытка доступа к закрытому крылу. Первое предупреждение.

Я долго смотрел на карточку, и с каждой секундой приходило всё большее понимание того, что Академия видела если и не всё, то уж точно большую часть всего происходящего внутри.

Жёлтая карточка Академии лежала на столе до самого утра. Я не убрал её в ящик, даже не стал сжигать или рвать. Пускай лежит, никуда не денется. Иногда полезно иметь перед глазами напоминание, что место, куда тебя красиво и торжественно поместили по императорской милости, уже в первый день успело поставить тебе предупреждение за попытку сунуть нос туда, куда совать его не положено.

Ночь после этого вышла паршивой. Я вроде бы спал, но мозг продолжал крутить одни и те же вещи: отец, закрытая опись, Синий зал, душевой контур, разрывы, наложения, странный синий отклик у ворот и то, как быстро Лебедев оказался рядом, когда Академия решила упаковать меня в прозрачную клетку. Всё это слишком ровно складывалось в цепочку, чтобы считать её случайностью, но слишком криво, чтобы понять, за какой конец тянуть. А я ведь никогда не был плох в подобного рода детских загадках.

На утро у меня опять не было времени на долгие размышления. Я вообще просыпался здесь слишком дурно, несмотря на всю глубину привычки спать где это вообще возможно.

На столе рядом с карточкой обнаружилось расписание, доставленное кем-то совершенно бесшумным. Первой строкой значилось занятие, которого я ждал куда сильнее, чем очередной бег по рунической полосе или упражнения по удержанию пламени.

Основы кристаллической зарядки. Аудитория маготехнического корпуса.

Вот это уже было интересно. Кристаллы в этом мире заменяли слишком многое: холодильники Звёздина, печи на кухне, лампы с летучими огнями, академические щиты, подавители, диагностические пластины, охранные системы, часть транспорта и почти всю бытовую маготехнику, которая в моём прошлом мире давно бы работала от электричества. Я видел их в деле, платил за них, ругался на их цену, слушал жалобы шефа и уже успел заподозрить, что именно их господство было одной из причин технологической отсталости электрических направлений, несмотря на всю её перспективность и куда большую дешевизну.

Но до этого момента кристалл оставался для меня почти чёрным ящиком. Дорогим, ярким, удобным и опасно монопольным. Теперь же мне наконец должны были объяснить, почему обычная каменная или стеклянная штука стала основой целой промышленной цивилизации.

Маготехнический корпус находился в стороне от главных учебных залов. Дорога к нему шла через крытую галерею, откуда открывался вид на внутренний двор с тренировочными площадками, складом артефактов и длинным навесом, под которым двое студентов пытались заставить медного паука размером с телёнка идти ровно. Паук идти ровно не хотел. Он то и дело разворачивался боком, щёлкал лапами и, судя по выражению лиц студентов, имел собственное мнение о качестве их команд.

Сама аудитория оказалась на редкость просторной. Столы стояли полукругом. Перед каждым — небольшая руническая пластина, медные зажимы, толстое стекло защитного колпака, подставка для кристаллов и перчатки из тёмной кожи с вплетёнными серебряными нитями. На стенах висели схемы: «Структура кристаллической решётки», «Типы стихийной проводимости», «Перегрузка и разрушение накопителя», «Безопасное рассеивание заряда». Последняя схема привлекала особенно. На ней мелко, но выразительно было нарисовано, что происходит с рукой, столом и ближайшим студентом, если зарядить кристалл с большим энтузиазмом и малым разумом.

Я сел во втором ряду и стал ожидать лектора, вошедшего, к моему удивлению, без большого опоздания. Невысокий мужчина с густыми бровями, короткой бородой и руками мастера, а не кабинетного теоретика. На правой кисти у него не хватало двух фаланг мизинца, и я почему-то сразу решил, что произошло это не из-за неудачного обращения с дверью.

— Профессор Ефремов, — представился он. — Кафедра кристаллической энергетики и промышленной артефакторики. Для тех, кто пришёл сюда мечтать о великих накопителях, боевых жезлах и домашних лампах вечного света, сообщаю сразу: сегодня вы будете делать простейшие учебные кристаллы. И если аудитория к концу занятия останется на месте, я сочту это успехом.

По рядам прошёл смешок. Ефремов взял со стола маленький прозрачный кристалл размером с ноготь большого пальца. В утреннем свете он и правда походил на стекляшку. Хорошо огранённую, но всё равно стекляшку.

— Посмотрите внимательно. Что это?

— Кристалл-накопитель, — сказал кто-то с первого ряда.

— Неверно.

Студент смутился. Ефремов спокойно положил кристалл на металлическую пластину и ударил по нему маленьким молоточком. Кристалл треснул и рассыпался прозрачной крошкой.

— Это заготовка, — сказал профессор. — Без заряда она стоит немногим дороже стекла, из которого её, если совсем грубо, и делают. Сырьё важно. Огранка важна. Чистота важна. Но сила кристалла не в камне, а в том, что маг способен в него вложить и как именно он это сделает. Плохой маг испортит хорошую заготовку. Хороший маг из средней заготовки сделает полезный накопитель. Великий маг из прекрасной заготовки сделает вещь, за которую люди будут готовы рвать друг другу горло. — он поднял вторую заготовку. — Кристалл не создаёт энергию. Он хранит отпечаток силы, проводит её и отдаёт в заданном режиме. Именно поэтому кристаллическая техника стала основой нынешнего хозяйства. Лампы, печи, охладители, подавители, защитные купола, медицинские приборы, часть армейского снабжения, дирижабельная автоматика — всё это не магия само по себе. Это труд магов, заключённый в материю.

Вот здесь у меня внутри щёлкнуло. Труд магов, заключённый в материю. То есть кристаллы были не просто аналогом батарей. Они являлись ещё и формой накопленного труда одарённых. Поэтому дороги. Поэтому гильдии с едва не цеховыми отношениями. Поэтому лицензии. Поэтому маги держат рынок за горло. Поэтому электричество, которое не требует человека с даром при каждом цикле производства энергии, становится для них угрозой не хуже и даже опаснее, чем возможная революция. Всё же никому из производителей не хотелось встречаться с опасной силой, способной их монополию не просто пошатнуть, а прямо уничтожить.

Ефремов тем временем зажал кристалл между пальцами.

— Смотрите.

Профессор прикрыл глаза. Сначала ничего не произошло. Потом внутри прозрачной заготовки появилась крошечная жёлтая искра. Она расширилась, стала глубже, плотнее, наполнила кристалл мягким золотистым светом. Не вспышкой, не ударом, а ровным внутренним горением. Через несколько секунд перед нами был уже не кусок стекла, а маленький накопитель огненной стихии. Я чувствовал тепло от него даже со второго ряда. Аудитория зашепталась множеством голосов, смотря на появившийся кристалл.

— Быстро, — не удержалась Нарышкина.

— С опытом становится быстрее. Но скорость — последнее, на что стоит смотреть новичку. Зарядка отнимает силу, внимание и часть нервов, если они у вас есть. Перегрузите — кристалл треснет. Не выровняете контур — он даст выброс. Ошибётесь с направлением — получите не накопитель, а маленькую мину, которая взорвётся в руках первого же неграмотного пользователя. Вопросы?

Вопросов не последовало.

— Тогда открывайте учебники на второй главе. Каждый работает только со своей основной стихией. Смешанные, двойные и прочие одарённые сегодня не проявляют творческую самостоятельность.

Несколько голов тут же повернулись ко мне, сидящему с поднятой рукой.

— А если основная стихия вызывает вопросы?

— Для вас, господин Читалов, сегодня основная стихия — огонь. Изначально она у вас была обнаружена, так что с ней вам и предстоит работать.

Передо мной поставили три маленькие заготовки. Первая мутноватая, учебная. Вторая чище. Третья совсем прозрачная, но её сразу велели не трогать без разрешения. Перчатки защищали руки, но не мешали чувствовать поверхность. Я положил ладонь на пластину, как было написано в учебнике, коснулся заготовки двумя пальцами и попытался вызвать огонь.

Ожидаемого сопротивления не встретилось. Кристалл мне казался прозрачным. И не по способности пропускать свет, сколько по его внутренней структуре. И ведь это было где-то за гранью привычных органов чувств, которые вообще были у человека разумного.

Огонь, который в ладони обычно шёл рывками, внутри кристалла вдруг подчинился охотнее. Сила не расползалась, а наоборот вошла в единую структуру, заполняя ту слой за слоем, ложась по граням и уплотняясь вокруг центра. Я же действовал иначе, чем следовало, но ошибок не ощущал.

Кристалл налился красно-золотым светом. Пластина под ним тихо зазвенела.

— Господин Читалов, — голос Ефремова прозвучал ближе, чем я ожидал. — Руки от заготовки.

Я убрал руки и только теперь заметил, как учебный кристалл светится. Гораздо сильнее, чем должен был. Да и свет плотный, излишне плотный как для кристальной мелкашки.

Ефремов взял кристалл щипцами, поднёс к глазам, и его брови медленно поползли вверх.

— Любопытно.

От профессора это прозвучало хуже, чем «караул».

— Плохо?

— Сильно. Что в данном случае почти то же самое. Для такого малого кристалла заряд чрезмерен. Контур заложен неровно, но мощно. Очень мощно. При аккуратном использовании он даст приличный жар. При неграмотном — может привести к детонации.

И вот это слово оказалось лишним.

Детонация. Я не успел даже испугаться как следует. Просто увидел возможное развитие событий так отчётливо, что тело решило: оно уже началось. Кристалл треснул сначала почти музыкально, а затем красно-золотой свет сжался внутри до белой точки.

— Лечь! — рявкнул Ефремов.

Но для меня время уже стало другим. Не замедлилось красиво, как в кино моего мира. Я просто стал ощущать мир отдельными действиями и сразу осознал, что огонь использовать нельзя, а скрыться от взрыва почти в упор банально не успею. Значит, нужно вооружиться воздухом. Выбросить энергию детонации в окно.

Первая струя воздуха выбила стекло в окне наружу, выталкивая цельным пластом. Вторая легла между кристаллом и рядами, сжимаясь в плотную стену. Третья, самая грубая, подхватила вспышку в момент взрыва, направляя её в образовавшийся проём.

Кристалл наконец детонировал. Хлопок с последующей вспышкой ударил по глазам, сорвал со стола лак и превратил в ничто лежащую на столе тетрадь. И если для всех вокруг это был лишь короткий миг, то для меня этот взрыв растянулся на многие секунды.

Я держал воздух, чувствуя, как он режет ладони без лезвий. Поток выворачивался, сопротивлялся, пламя пыталось расползтись, но я давил его к окну, выбрасывая наружу вместе с кинетическим ударом. За пределами аудитории вспыхнуло красное облако, защитный внешний контур корпуса тут же принял его на себя и рассыпал по куполу рябью. Потом время вернулось.

Меня швырнуло на пол. В ушах зазвенело. Правая рука онемела до локтя, из носа снова пошла кровь, а во рту появился мерзкий привкус железа. Несколько студентов кричали. Кто-то ругался. Учебники валялись на полу. Окно отсутствовало полностью. На стене вокруг рамы чернел широкий след.

Зато никто не был ранен. Наверное…

Дверь аудитории распахнулась. Внутрь ворвался Лебедев. Именно ворвался, хотя даже это он умудрился сделать с видом человека, который просто ускорил прогулочный шаг.

— Что произошло? — с любопытством спросил он, оглядывая внутренности аудитории.

Профессор Ефремов выпрямился.

— Моя оплошность.

Лебедев посмотрел на него.

— Ваша?

— Я допустил перегруженный учебный кристалл к демонстрации. Не рассчитал, что заготовка даст внутренний разрыв. Господин Читалов предотвратил поражение аудитории.

Я не сразу понял, что он сделал. Ефремов действительно не понимал, что именно стало причиной взрыва. Для него всё выглядело как перегруз, его недосмотр и моя реакция. Он не видел того странного мгновения, когда мысль о детонации совпала с трещиной в кристалле. Или не акцентировал на этом внимание.

Лебедев, похоже, ситуацию понимал несколько иначе.

— Господин Читалов, — произнёс он мягко, — вы сегодня решили начать знакомство с кристаллической энергетикой с попытки выбить окно из маготехнического корпуса?

— Я решил не выбивать студентов.

— Похвально. Но постарайтесь быть аккуратнее. Такими темпами мы скоро перейдём от учебного расписания к расписанию пожарных команд.

По аудитории прошёл нервный смешок. Напряжение чуть спало. Ефремов повернулся к студентам.

— Занятие продолжается. Все, кто не истекает кровью, возвращаются к заготовкам. Господин Читалов, вы сегодня к кристаллам больше не прикасаетесь.

— Разумно.

— Это не обсуждение.

— Я и не спорю.

Лебедев подал мне руку и помог подняться. Пальцы у него были сухие и холодные.

— После занятия зайдёте ко мне.

— Уже начинаю привыкать к этой фразе.

— Зря. Обычно после неё жизнь становится сложнее.

— А до неё была простой?

Он чуть улыбнулся:

— Для Академии — да.

Лебедев, вопреки угрозе, не устроил долгого допроса. Ограничился тем, что велел больше не заряжать кристаллы без наблюдения Ефремова или его самого, выдал направление на дополнительную диагностику и попросил, чтобы в следующий раз, если мне захочется «героически перенаправить кинетическую энергию взрыва через окно», я хотя бы заранее убедился, что под окном никто не гуляет.

— Под окном кто-то гулял? — спросил я.

— Нет.

— Значит, я угадал.

— Угадывание не является академическим методом.

— А выживание?

— Ваша привычка выживать начинает беспокоить кафедру сильнее, чем ваша привычка нарушать правила.

С этим он меня и отпустил.

К вечеру я вернулся в комнату, где жёлтая карточка по-прежнему лежала на столе. К ней я добавил направление на диагностику, расписание дополнительных занятий по устойчивости, запрет на самостоятельную зарядку кристаллов и мысленную пометку: «кристаллы чувствую лучше, чем должен».

Прекрасное начало новой научной карьеры.

Я как раз собирался написать Екатерине короткое письмо, в котором, разумеется, не было бы ни слова о взрыве, когда в дверь постучали. За дверью оказался молодой служащий в форме Академии.

— Господин Читалов, у внешних ворот просит приёма человек из вашего дома. На территорию Академии не допускается. Канцелярия разрешила краткую встречу в гостевом павильоне за пределами защитного контура. Под наблюдением.

— Из моего дома?

— Представился человеком Степана Кузьмича Носова.

Вот это было уже совсем не по учебному расписанию.

Гостевой павильон находился снаружи, но рядом с воротами. Небольшое каменное здание с широкими окнами, двумя академическими служащими у входа и рунами на полу, которые так и говорили: здесь можно разговаривать, но не забывайте, что стены имеют уши, а если не имеют, им выдадут казённые.

Внутри павильона ждал Фёдор, один из молодых людей Носова. Самый обычный парень, похожий на разносчика, но с глазами щенка, заранее решившего перегрызть кому-нибудь горло по приказу хозяина. На нём была простая куртка, дорожная пыль на сапогах и напряжённое выражение лица, моментально мне не понравившееся.

— Фёдор?

Он поклонился:

— Михаил Алексеевич.

— Что случилось?

Он бросил быстрый взгляд на академического служащего у стены. Я повернулся к сопровождающему.

— Разговор семейный.

— Встреча проходит под наблюдением Академии.

— Под наблюдением — не значит с вашим носом в каждом слове.

— Хорошо, я отойду к дверям.

— Благодарю.

Он отошёл ровно настолько, чтобы формально не слышать тихий разговор и фактически всё равно иметь шанс услышать половину. Пришлось наклониться ближе к Фёдору.

— Говорите.

— Степан Кузьмич велел передать: вокруг Воробьёвых движение.

— Какое?

— Слухи о сборе людей. Судя по всему, они проводят скрытую мобилизацию. Степан Кузьмич обнаружил информацию о том, что не так давно где-то в Поморье исчезло несколько ящиков оружия прямо на частном полустанке, связанном с Воробьёвыми. Также они собирают людей, всё больше отставных из армии, а также обратились к Аляскинскому казачеству. В двух местах интересовались домом Читаловых и нашими цехами. Один человек крутился возле квартиры, ушёл, когда его заметили.

Холодная злость сразу вытеснила усталость.

— Игорь?

— В свет не выходит. После дуэли его почти никто не видел. Ходят слухи, что лицо лечат тяжело. Другие говорят, что старший Воробьёв запретил ему показываться, пока не решит, как обернуть дело. Но люди шевелятся не по его личной прихоти. Слишком широко. Так децентрализованно Воробьёвы действовать бы не стали.

— Что сделал Носов?

— Усилил наблюдение за квартирой. Людей Гладковых предупредил через их контору. У ресторана теперь двое наших постоянно. Цеха смотрят по сменам. Но Степан Кузьмич сказал, что если Воробьёвы решат ударить серьёзно, своих людей мало.

— Гладковы?

— Дали двух наблюдателей и обещали ещё, если будет подтверждение угрозы. Но пока всё на уровне слухов и движения.

— Слухи людей не убивают. Люди, которые под ними ходят, убивают.

— Степан Кузьмич так же сказал. Только короче.

Я оглянулся на Академию за окном. Башни стояли спокойно, кристаллы на вершинах сияли в вечернем свете, защитный купол дрожал тонкой плёнкой над корпусами. Красивая клетка. Очень красивая. С расписанием, кураторами, предупреждениями, полигонами, Синим залом, архивами и тайнами отца.

Ещё утром мне казалось, что главная задача — добраться до закрытых материалов. Теперь всё сдвинулось. Чёрт с ними, с секретами. Если Воробьёвы готовят удар, важнее защитить семью.

— Передайте Носову, — сказал я. — Первое: квартира под постоянную охрану. Не показную, но плотную. Сёстры без сопровождения никуда. Даже Мария и Вера. Особенно они. Второе: Екатерину предупредить лично, но без паники. Пусть работает из ресторана только днём, вечером — домой под охраной. Третье: цеха закрыть на журнал посещений. Новых людей не брать без проверки. Четвёртое: Сергей меняет маршруты каждый день. Пятое: связаться с Гладковыми повторно и сказать, что угроза касается их вложений тоже. Так они поймут быстрее.

— Запомнил.

— Шестое: Рыжова и Кольцова перевести в защищённые помещения. Если начнут бить по производству, ударят по людям, без которых оно встанет.

— Сделаем.

Я помолчал, затем всё же выдохнул:

— И скажите Носову, что я постараюсь выбраться.

— Из Академии?

— Да.

— Вас выпустят?

— Хороший вопрос. Вот и узнаем.

Вернувшись из гостевого павильона, где Фёдор передал новости от Носова, я ещё долго стоял у окна и смотрел на башни Академии. Кристаллы на их вершинах сияли ровным холодным светом, защитный купол едва заметно дрожал над корпусами, а где-то вдалеке шагал очередной голем-надзиратель.

Снаружи это место казалось почти неприступным. Толстые стены. Руны. Купол. Привратники, способные одним словом поставить на колени чужую охрану. Сотни студентов-магов, десятки профессоров, ведомственный надзор, академические правила — всё это должно было быть направлено на обеспечение безопасности тех, кто находился внутри Академии. Это было почти стопроцентной гарантией того, что членов Академии никто не тронет снаружи. Но что, если враг будет изнутри?

Академия была полна молодых магов. Сильных, голодных до признания, злых, обиженных, бедных, зависимых от будущего покровителя или просто глупых настолько, чтобы принять чужие деньги за собственную храбрость. Воробьёвы могли не пытаться протащить сюда убийцу с улицы. Им хватило бы найти внутри одного-двух студентов, готовых «случайно» не рассчитать силу.

Сломанная рука на тренировке. Ожог лица, слишком сильный удар в позвоночник или удар камня. Всё это легко можно было объяснить очередной ошибкой среди магов. Все ведь молодые, мало кто головой полноценно думает, так что ведь можно и простить. Так ведь? Так ещё и профессура вполне может сделать так, чтобы замять скандал, особенно если конфликт произойдёт с кем-то из малых родов.

Я поставил карандаш на дверь. Способ почти смешной, что видел каждый, кто хоть иногда поглядывал детективы. Определил его так, чтобы при любой попытке открыть дверь он просто упал бы на пол. Лучше положить бы какую щепку, она незаметнее, но кто станет обращать внимание на карандаш в комнате студента? Рассеяных в наших рядах более, чем достаточно. Да и решение достаточно простое, а его могут обнаружить далеко не все.

Затем я передвинул кресло так, чтобы в темноте оно давало тень сидящего человека, пришлось даже поставить подушку туда, для полноты всей сцены. Лампу оставил погашенной. На стол положил тяжёлое пресс-папье, трость поставил у кровати, а в уме прикинул, куда первым делом ударить воздухом, если дверь распахнётся.

Глупо? Совершенно точно «да». Но после информации от Носова я был готов пустить в ход любые методы работы. И пусть буду выглядеть последним идиотом, но смогу вовремя узнать врага и уберечь семейство. Плевать, что они не мои кровные родственники. Меня-то они считали братом и мне передали эстафету охраны семьи.

Половину ночи я сидел без сна. Слушал, пытаясь выявить возможную опасность сильно заранее, чем та объявится перед моим носом. Но никто не пришёл, и отчего-то сей факт меня совершенно не успокаивал. Так бы хоть понимал, кто является реализатором моих идей.

К утру я чувствовал себя отвратительно. Голова гудела, глаза резало, в плечах сидела тяжесть. В расписании первым занятием стояли учебные сражения. Обязательные для всех направлений магического обучения. Отлично. Просто прекрасный выбор дня для человека, который подозревает половину Академии в готовности купить себе будущее за его сломанную руку.

Я умылся холодной водой, проверил карандаш, убрал его в карман и вышел. До тренировочного двора я не дошёл. У поворота к галерее меня перехватил Лебедев, совершенно точно меня там и ожидающий, пусть и делал вид, что просто стоял. Но часто ли у профессуры нет никаких задач? Вот то-то и оно.

— Господин Читалов.

Я остановился. Профессор выглядел как обычно: спокойный, сухой, слегка ироничный. Только взгляд был внимательнее, чем хотелось бы.

— Профессор. Если вы по поводу вчерашнего кристалла, то сегодня я ещё ничего не успел взорвать.

— День только начался. Не лишайте себя перспектив.

— Тогда что случилось?

— Вы понадобились мне. Немедленно.

Я посмотрел в сторону двора, откуда уже доносились голоса студентов и глухие удары учебных заклинаний по барьеру.

— У меня учебные сражения.

— Именно поэтому вы понадобились мне немедленно.

Вот это уже было интересно. Лебедев не стал объяснять. Просто развернулся и пошёл по коридору. Пришлось следовать за ним. Формально он был моим куратором. Фактически — человеком, который то ли защищал меня, то ли изучал, то ли вёл к какой-то цели, которую я пока не видел. Возможно, всё сразу. Хотелось бы мне выяснить всё и сразу, но раз такой возможности пока нет, то приходится подчиняться существующей иерархии.

Он привёл меня в малый тренировочный зал без окон. Каменные стены, мягкая защитная сетка на полу, три манекена, стол с учебными кольцами и несколько потемневших мишеней. Пахло нагретым камнем, пылью и старой магией.

— У нас мало времени, — сказал Лебедев. — Ваши сегодняшние сражения могут оказаться менее учебными, чем хотелось бы.

— Вы знаете про Воробьёвых?

— Я знаю достаточно, чтобы не делать вид, что Академия отделена от Москвы непроницаемым стеклом.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ, который вы получите до завтрака.

Он взял со стола тонкое металлическое кольцо и бросил мне. Я поймал левой рукой.

— Наденьте на указательный палец.

— Что это?

— Ограничитель импульса. Он не подавляет дар, в отличие от тех ограничителей, которые вам нацепили мятежники на той арене. Этот работает иначе: старается стабилизировать вашу энергию. В условиях вашего неровного импульса это можно назвать быстрым спасением.

Пришлось всё же нацепить кольцо, моментально подстроившееся под размер моего пальца, оказавшееся на удивление холодным. Увидев это, Лебедев указал пальцем на манекен.

— Ваша главная проблема не в силе. Силы у вас не так много, как любят шептать в коридорах. Проблема в том, что вы выпускаете её рывками. Это хорошо в критических ситуациях, но поединок далеко не всегда может закончиться за несколько секунд. В поединке против обученного мага это приведёт к тому, что вас измотают, спровоцируют и добьют.

— Очень вдохновляющее начало урока.

— Я не вдохновляю. Я сокращаю вероятность похорон.

Он поднял ладонь. На кончиках пальцев возник тонкий огненный шнур. Затем вокруг неё легла воздушная оболочка, и пламя вытянулось, не усиливаясь. Щелчок — шнур ударил по манекену и оставил на груди чёрную точку размером с монету.

— Малый атакующий импульс. Не убивает. Не ломает. Не тратит силы зря. Делаете вы.

— Сразу?

— Нет. Сначала будете страдать.

И Лебедев, чтоб его, совершенно не ошибся, и я вправду страдал. Сначала огонь выходил широким и жадным. Потом воздух гасил его полностью. Затем пламя вырывалось из оболочки и пыталось лизнуть стену. Кольцо на пальце холодело каждый раз, когда импульс становился слишком резким, и в какой-то момент мне захотелось сорвать его и бросить профессору в лицо. Лебедев не повышал голоса. Это раздражало сильнее.

«Меньше плеча. Больше кисти», «Вы не топором машете», «Воздух не слуга. Он среда. Работайте с ним, а не против него», «Не давите. Направляйте», «Ещё раз».

На очередной попытке получилось.

Не так красиво, как у него, но огненный импульс действительно стал тоньше, собраннее, предсказуемее. Он ударил в манекен и оставил тёмное пятно. Главное — я впервые почувствовал не только результат, но и путь силы: от груди к плечу, от плеча к пальцам, через кольцо, сквозь воздушную оболочку, в точку.

— Запомните ощущение, — сказал Лебедев. — Именно ощущение контроля. Формы меняются. Ощущение остаётся.

— Вы очень вовремя решили меня учить.

— Я вообще люблю своевременность.

— Профессор.

Он посмотрел на меня.

— Вы знаете, что на сегодняшних боях меня могут попытаться покалечить.

— Предполагаю.

— И именно поэтому вы вытащили меня сейчас.

— Я вытащил вас до занятия. Разница существенна. Академия не любит пропуски.

— А убийства любит?

— Академия любит делать вид, что убийств в её стенах не бывает.

— А на самом деле?

— На самом деле, — Лебедев чуть улыбнулся, — Академия существует слишком давно, чтобы верить собственным легендам.

Он заставил меня повторить импульс ещё несколько раз. Затем показал воздушный сдвиг — не грубый рывок, а лёгкое смещение траектории. Потом связку: шаг, сдвиг, малый огненный удар, отход. Через полчаса он вернул меня на тренировочный двор.

— Извините за задержку, коллега, — сказал Лебедев профессору Огневу. — Господин Читалов был на кураторской корректировке.

Огнев окинул меня взглядом.

— Корректировка завершена?

— В общих чертах.

— По лицу господина Читалова не скажешь.

— Увы, с лицом работа долгосрочная и не по моему профилю, — Лебедев развёл руками и улыбнулся. — Но если вам не нравится лицо моего подопечного, то я обязательно отведу его к магу, занимающемуся изменением внешности.

— Это лишнее.

— В строй, Читалов. Смотреть, слушать, не умирать без команды.

— Постараюсь.

Двор был уже заполнен. В центре находился круг с защитным барьером, по краям — студенты, ассистенты и преподаватели. На верхней галерее толпились старшекурсники, явно пришедшие развлечься. Чуть дальше, под аркой, стояли несколько профессоров. Среди них я заметил Ефремова, сухую профессоршу из зала распределения и лысеющего чиновника с цепью Магического ведомства. Лебедев остался рядом с ними, но теперь не скрывал интереса.

Первые бои были именно учебными.

Нарышкина против Демидова. Вода против земли. Она двигалась легко, быстрыми дугами и скользящими щитами, он — тяжело и надёжно, поднимая плиты и заставляя её обходить барьеры. Оба сдерживались. Никто не хотел нажить себе врага из-за случайно сломанной руки.

Потом Апраксин вышел против Одоевского. Огонь против воздуха. Апраксин хотел выглядеть эффектно, но после недавнего позора на теории стихий явно боялся переборщить. Одоевский уклонялся почти танцевально, сбивал пламя воздушными резами и больше думал о том, как смотрится со стороны, чем о победе.

Академически и слишком чисто. Без настоящей злобы, которая должна быть присуща любому настоящему поединку.

Я наблюдал и считал. Сильные роды были опасны, но нужны ли им были деньги Воробьёвых? У каждой известной фамилии есть приличное число предприятий и концернов, отчего и зависимости от выплат не существует.

А вот с бедными семействами, провинциальными талантами и младшими ветвями без состояния — вот тут дело другое. Вот для таких хороший спонсор мог означать если и не всё, то вот почти всё. Тут тебе и оплата обучения, возможное место после выпуска, служба и хорошее денежное снабжение. И ведь если для этого нужно просто-напросто покалечить очередного дворянчика-выскочку…

— Вы Михаил Читалов? — спросил рядом весёлый голос с лёгким иностранным акцентом.

Я повернулся, смотря на обладателя голоса. Передо мной стоял смуглый юноша с тёмными волосами, живыми глазами и такой открытой улыбкой, что в Академии она выглядела почти подозрительно. Форма сидела на нём иначе, чем на местных, а на воротнике был маленький знак иностранного слушателя.

— Допустим.

— Марио Вега. Испания. Мадрид.

— Михаил Читалов. Москва. Приятно познакомиться.

Он говорил быстро и охотно, с таким обаянием, которое позволяло человеку болтать лишнее и не сразу получить за это по лицу.

— Почему Москва? — спросил я.

— Потому что Императорская Академия — одна из лучших в мире. А Мадрид сейчас больше занят тем, кто кому должен поклониться, чья бабушка была ближе к королевскому двору и почему один кузен другого кузена не пригласил на охоту. Паутина аристократических интриг. Очень красивая, если ты паук. Я не паук. Здесь я гость и ученик, к которому пока ни у кого нет наследственных претензий. Это освежает.

— Не расслабляйтесь. Здесь быстро находят новые претензии.

— Уже заметил.

Он наклонился чуть ближе, не теряя улыбки.

— Кстати, раз уж мы заговорили о претензиях. Среди бедных студентов ходит интересный слушок.

— Какой?

— Некий меценат готов нанять на службу уже сейчас. Стипендия, покровительство, место после выпуска. Условие одно: на сегодняшних или ближайших учебных боях нужно немного или много помять одного из обучающихся.

Я медленно повернул голову к нему.

— Описание выскочки есть?

— Поздно раскрывшийся маг. Императорская милость. Две стихии. Ресторан, армия, дуэль, дурная привычка не умирать. Вы очень заметный человек, Михаил.

— И вы решили сказать мне это просто так?

— Я дружелюбен.

— И всё?

— И не люблю, когда учебные бои превращают в наёмную драку. Это дурной вкус. Убивать надо либо из страсти, либо из политики, либо от очень большой любви к девушке, когда ты готов посвятить ей всю ночь, распивая самые известные серенады. Вы слышали серенады от Хоакина Малатса? Да это же чистый мёд для ушей и сердца!

— Практичная мораль.

— Испанская.

Я посмотрел на круг. Всё становилось слишком ясным. Тренировочный поединок был идеальным предлогом. Слишком сильное заклинание. Сорвавшийся контур. Не услышал команду. Не рассчитал дистанцию. Не хотел, но вышло. Преподаватели пожурят, Академия сделает выводы, Воробьёвы отсчитают крупную пачку денег.

— Кто интересовался предложением? — спросил я.

Марио едва заметно кивнул в сторону группы провинциальных студентов.

— Айрат Булатов. Земля и воздух. Откуда-то из-под Казани, если я правильно понял. Сильный, горячий, бедный, очень гордый. А голодная гордость часто покупается под видом уважения.

Имя я услышал почти сразу после этого.

— Читалов. Булатов. В круг.

— Очень вовремя…

Мой соперник вышел без улыбки. Высокий, крепкий, широкоскулый, с тёмными глазами и коротко остриженными волосами. В нём чувствовалась не салонная школа, а тяжёлая работа. Такие не растут на мягких коврах родовых домов. Такие либо сами пробивают дорогу, либо ломаются по пути. Его форма была чистой, но старой, манжеты перешиты, сапоги начищены до блеска, хотя кожа уже видела не один год. По нему всему было видно, что семья из всех сил старается обеспечить своего сына, хотя их фамильной казне это крайне тяжело даётся.

— Готовы? — спросил Огнев.

Булатов кивнул. Я тоже. Барьер поднялся.

Первые секунды он не нападал. Мы ходили по кругу, смотрели друг на друга, и я пытался понять, есть ли в его глазах желание убить. Не увидел. Злость — да. Напряжение — да. Решимость — да. Но не убийство. Возможно, Марио ошибся. Возможно, Булатов просто хотел победить. Возможно, задание было не убить, а сломать. Хотя какая вообще разница?

Прозвучал сигнал, и татарин ударил моментально. Земля под моими ногами вспучилась тремя острыми гребнями. Я ушёл в сторону, сдвигая себя воздухом, но он уже бросил второй удар: каменная плита поднялась из пола круга и пошла мне в грудь. Я едва успел отбить её воздушным рывком. Плита развернулась, ударила в барьер и рассыпалась.

Третья атака пришла сверху.

Не камень. Песок и мелкая крошка, поднятые воздушным вихрем и закрученные так, что перед глазами стало серо. Я вслепую откатился вбок, чувствуя, как земляной шип прошёл там, где мгновение назад была моя нога.

Он не давал выдохнуть.

Айрат атаковал сериями, грамотно, с нажимом. Земля поднималась стенами, плитами, шипами, хлестала каменной крошкой. Воздух помогал ему менять траектории, ускорять обломки, сбивать мой шаг, закрывать обзор. И главное — земля отлично защищала его от моих контратак. Дважды я бил малым огненным импульсом, как учил Лебедев утром. Оба раза перед Булатовым вырастала каменная пластина, принимая удар на себя.

— Читалов, стойка! — рявкнул Огнев.

Спасибо. Очень полезно.

Я пытался держать дистанцию, уходить, сбивать траектории воздушными сдвигами. Утренний урок помогал. Без него меня бы уже впечатали в барьер. Но Айрат был обучен, и от чего-то мне становилось понятно, что он умел сражаться, причём системно и даже не просто до крови. Каждая его атака была частью давления, тогда как я сражался импровизационно.

И это съедало силы. С галереи больше не смеялись. Бой слишком быстро перестал выглядеть учебным.

Огнев стоял у края круга, лицо у него стало каменным. Профессора под аркой наблюдали внимательно. Слишком внимательно. Лебедев не вмешивался. Сухая профессорша что-то говорила Ефремову. Но никто из них не проявлял никакого желания остановить сражение.

Айрат шагнул вперёд, ударил ногой по земле, и из пола вырвался мощный булыжник. Я успел уйти от прямого попадания, но камень ударил по правой руке. Боль вспыхнула белым. Руку отбросило назад, пальцы онемели, локоть словно раскололи изнутри. Меня развернуло, я едва удержался на ногах.

Но даже так бой не останавливали. Айрат тяжело дышал. На лице пот. В глазах — понимание, что границу он уже перешёл. Но назад не отступал.

— Сдавайтесь, Читалов, — сказал он глухо.

— Чтобы вы получили деньги за половину работы?

Он дёрнулся. Попал. Значит, испанец предупредил меня правильно и достаточно вовремя, чтобы я мог полностью быть уверенным в том, что предо мной враг.

— Вы ничего не знаете.

— Знаю достаточно.

Айрат ударил снова. Земля пошла волной, воздух сжал её края, превращая в каменный вал. Я отступил, но рука не слушалась, голова плыла, сил становилось меньше. Ещё один такой удар — и меня прижмёт к барьеру. Потом можно будет случайно не услышать команду. Случайно ударить сильнее. Случайно оставить меня калекой на всю оставшуюся жизнь.

Ну уж нет, с такой перспективой я совершенно не согласен.

Я поднял левую руку и потянул воздух вокруг Булатова вверх и в стороны, создавая над ним купол. Он сразу понял, что что-то не так, и ударил землёй наружу. Каменные шипы пробили край купола, но я не держал камень. Я держал воздух. Потом дал внутрь огонь с единственной целью выжечь внутри весь кислород. Магия позволяла сделать это быстро. Слишком быстро.

Булатов вдохнул и не смог добрать дыхание. Его глаза расширились.

Он поднял каменную стену, но она не помогла. Ударил воздушным рывком изнутри, пытаясь разорвать купол, но я держал, чувствуя, как эта манипуляция стихиями сама выжигает из меня остатки силы. Но это был единственный шанс успеть победить.

— Читалов! — крикнул кто-то.

Я слышал плохо. Айрат рухнул на одно колено. Земля вокруг него осыпалась. Воздушный контур сорвался. Он хватал ртом пустоту, пальцы скребли по камню. Ещё две секунды — и можно будет распрощаться с жизнью одного продажного мага.

Булатов рухнул лицом вниз, уже почти сравнявшийся в цвете лица с баклажаном. Лишь тогда преподаватели двинулись со своих мест. Лекарь подбежал к Айрату, когда я отпустил купол, Огнев оказался рядом, когда я уже не мог стоять. Мир пред глазами качался, тёмные круги перекрывали всё пространство вокруг меня.

В это же время профессура постепенно принялась расходиться с разочарованными лицами, сильно контрастирующими с сияющим Лебедевым, что едва ли не в открытую смеялся, торжествуя свой триумф. Хотя много ли его заслуги в этом? Сомневаюсь.

Последнее, что я услышал перед тем, как темнота накрыла меня, был спокойный голос Лебедева:

— Занесите в протокол. Самостоятельное формирование замкнутой воздушно-огневой среды. Реакция на угрозу жизни. Контроль прекращения воздействия сохранён.

Проснулся я от запаха лекарств. Где-то рядом ровно потрескивал какой-то магический прибор, а сверху на меня бил слишком яркий свет, как для того, чтобы можно было продолжать находиться в бессознательном состоянии.

Правая рука болела. Грубо и вязко, с неприятным постоянным импульсом под кожей. Видно, лекари успели что-то сделать со мной. Иначе после булыжника Булатова я не смог бы чувствовать пальцы. Но я всё же попытался шевельнуться и тут же понял, что тело серьёзно протестует перед такими решениями.

— Не стоит, — произнёс знакомый голос. — Вы и так вчера проявили достаточно самостоятельности.

Разумеется, это был Лебедев. Профессор стоял у окна, общаясь с кем-то рядом стоящим. Собеседник его мне не был знаком. Я попытался сфокусироваться, но тут же понял, что взгляд просто соскальзывает, не желая подчиняться приказу. На лицо словно накладывали фильтр, не позволяя мне узреть хоть одну черту вида этого человека.

— Ворота… — голос незнакомца прозвучал тихо, — уверены?

Голос его изменился. Стал мягче, ниже, почти ленивым. Я хотел ухватиться за слова незнакомца, но мысли вдруг поплыли, теряя между собой связи, становясь как мокрый песок.

Я заставил себя выдохнуть: — Не надо… — проговорил я.

Лебедев оказался рядом, прикладывая к моей голове ладонь: — Что не надо, господин Читалов?

— Путать мне голову…

— Любопытно. — Он посмотрел на меня с интересом. — Большинство в вашем состоянии даже не замечает вмешательства.

— У меня богатый опыт… Уже сталкивался с теми, кто так может.

Незнакомец тихо усмехнулся: — Сопротивляемость выше ожидаемой.

— Я сказал: рано, — повторил Лебедев уже жёстче.

Неизвестный замолчал. Я попытался повернуть голову, рассмотреть его лучше, но Лебедев намеренно шагнул так, чтобы заслонить обзор.

— Вы потеряли сознание после учебного поединка, — сказал он. — Правая рука получила сильный ушиб кости и связок, перелома нет. Магическое истощение средней степени. Носовое кровотечение, перегрузка воздушного контура, мелкие ожоги левой ладони. В целом, для человека, который едва не задушил соперника на глазах у преподавателей, вы отделались на удивление легко.

— Булатов жив?

— Жив.

— Повреждения?

— Удушье, потеря сознания, повреждение горла от резкого вдоха после снятия купола, сильное истощение. Лекари недовольны. Профессор Огнев недоволен. Совет профессоров будет делать вид, что недоволен только вами.

— А на самом деле?

— На самом деле половина Совета недовольна, что бой пришлось прекращать до полного проявления вашего контура.

Я закрыл глаза. Вот оно что. Все они смотрели ради проверки. Разница между ними и Айратом была лишь в том, что одних питал интерес, а другого подталкивали к бою деньги. А у Академии любопытства был вагон и маленькая тележка.

— Прекрасное учебное заведение, — сказал я.

— Одно из лучших в мире.

— Это многое объясняет.

Лебедев склонил голову.

— Отдыхайте. Сегодня занятий нет. Выходной день Академии.

— Как мило с её стороны.

Незнакомец у окна сделал шаг к двери.

— Мы продолжим позже, Арсений Валерьевич.

— Позже, — согласился Лебедев.

Он ушёл, не представившись. Я смотрел ему вслед до тех пор, пока дверь палаты не закрылась. Сфокусироваться на лице всё равно не удалось. В памяти остались только тёмный костюм, спокойный голос и обрывок фразы про ворота Академии.

Как только Лебедев тоже ушёл, я сел. Голова отозвалась тяжёлой болью, но достаточно терпимо. Рука, правда, ныла, и пальцы сгибались с большим трудом. На тумбе лежала повязка, рядом стакан воды и записка лекаря с самыми базовыми рекомендациями: покой, тёплое питьё, запрет на активную магию, явиться на повторный осмотр вечером.

В Академии мне больше не было смысла чувствовать себя в безопасности. На меня напали прямо на тренировочном круге. Да, не ножом в коридоре, не пулей из окна, не ядом в чае. Гораздо элегантнее. Через учебный бой. Через бедного, сильного, гордого мага, которого кто-то успел подцепить обещанием будущего.

И это произошло слишком быстро. Воробьёвы только начали шевелиться — и уже достали меня внутри Академии. Или не они? Может, кто-то другой решил воспользоваться удобным моментом? В любом случае вывод оставался прежним: если я отбился один раз, не факт, что отобьюсь во второй. Да, можно попытаться обучиться получше, чтобы сражаться и дальше, но вот на это уйдёт уйма времени, а снаружи у меня семья.

Екатерина могла сколько угодно быть умной, собранной и сильной, но против родовой войны этого мало. Вера и Мария вообще не должны были становиться частью такой игры. Носов и люди Гладковых усилят охрану, но охрана всегда действует хуже, когда вынуждена только ждать.

Выходной день, который Академия мне подарила, я провёл не за отдыхом, а за планом побега. Сначала в очередной раз проверил комнату, ничего так и не найдя, затем вернулся за стол и принялся думать об ответе. А отвечать нужно было и как можно скорее.

Кристаллы. Мне нужны были кристаллы. Обычные заготовки. После вчерашнего занятия у Ефремова я слишком хорошо понял, что могу заряжать их сильнее, чем должен. И ещё понял кое-что куда более неприятное: кристалл треснул не просто от перегруза. Он треснул ровно после того, как я представил детонацию. Это могло быть самым простым совпадением, а может, и нет…

Если кристалл, заряженный мной, оставался связан с моим контуром хотя бы тонкой нитью, значит, его можно было не только наполнить, но и сорвать. Мысленно. На расстоянии, превращая тот в нехилый такой заряд тротила или чего там военные моего времени пользовали для дистанционного подрыва.

Проверять это в Академии было безумием. Но иногда безумие — это просто действие, совершённое раньше, чем противник готов его принять.

Маготехническое крыло в выходной день было полупустым. Часть студентов отдыхала, часть торчала в лабораториях, потому что люди, добровольно изучающие артефакты, явно отличались от нормальных. Я нашёл нужных ребят не сразу: двое из малых родов, оба старше меня на пару курсов, один из них с вечным запахом медной стружки на рукавах, второй — с глазами человека, который умеет считать деньги быстрее, чем здороваться. Таких я знал отлично и, чего греха таить, иной раз пользовался. У них всегда была своя цена, и если ты можешь её выплатить, то сделать они способны многое.

— Заготовки? — переспросил первый. — Учебные?

— Десяток.

— Зачем вам десяток?

— Учиться.

Второй усмехнулся: — После вчерашнего взрыва вам бы сначала учиться не учиться.

— Хороший совет. Сколько?

Они переглянулись.

— Нам нельзя продавать академическое имущество.

— Значит, мне нужны не академические.

— Частные заготовки всегда стоят дороже.

Я улыбнулся, слыша в его голосе такие нотки, что сразу показывают возможность договориться. Прекрасно становилось понятно, что до последнего до невозможности стоять он не станет, а значит стоит немного прожать и просто назвать нужную сцену для того, которая перевалит за эту границу допустимости.

— Перевод средств на счета ваших семей. Сегодня. Через торговую контору Гладковых. Более чем легитимно, и никто вопросов не задаст.

Как и ожидалось, всё сработало. Через два десятка минут у меня был небольшой кожаный мешочек с десятком кристаллических заготовок. Не самые лучшие, но и мне не разносолы вбирать, так что для задумки должно будет сработать.

В комнате я запер дверь, снова поставил карандаш и разложил заготовки на столе. Первая зарядка далась тяжело. Силы после боя с Айратом восстанавливались медленно. Огонь шёл тонко, с провалами. Рука болела, голова быстро начинала гудеть. Но кристалл снова оказался понятным. Структура открывалась изнутри, и я осторожно заполнял её огнём, уже не гонясь за мощностью. Важно было другое: оставить внутри отпечаток. Не просто зарядить, а сделать так, чтобы кристалл помнил меня. Так что к пятому я начал понимать принцип. Пусть и так кристалл миной не был, отчего я до конца не мог быть уверенным в том, что в следующий раз подобное сработает, но узнать такое можно исключительно на практике.

Когда десяток был готов, карандаш рухнул с двери, и стук оказался оглушительнее выстрела. Я поднял левую руку, чувствуя, как огонь собирается в ладони. Дверь открылась без спешки. На пороге стоял Лебедев.

— Похвальная предусмотрительность, — сказал он, посмотрев на карандаш. — Простая механика до сих пор унижает сложные магические системы своей надёжностью.

— Входить без приглашения у вас считается хорошим тоном?

— У кураторов дурные привилегии.

Он вошёл и закрыл дверь. Взгляд его скользнул по столу, по ткани, по моему лицу, по руке, которую я всё ещё не опустил.

— Выглядите хуже, чем утром.

— Зато живее, чем мог бы.

— Спорно.

— Разбирательство с Булатовым началось, — сказал он.

Я медленно опустил руку.

— Уже?

— Академия медленно учит, быстро карает и очень не любит скандалов, которые невозможно спрятать. Его хотят исключить. Магическое ведомство настаивает на передаче материалов для уголовного дела. Формулировка предварительная: умышленное превышение силы в учебном поединке с угрозой жизни особого императорского стипендиата.

— Удобно.

— Для кого?

— Для всех. Академия покажет строгость. Ведомство получит отчёт. Воробьёвы, если это их работа, избавятся от использованного пешего. А обездоленный маг без будущего, изгнанный и сломанный, через пару лет станет проблемой уже совсем другого уровня. Таким решением вы делаете моим врагам такую услугу, масштаб которой даже описать непросто.

— Вы просите за Булатова?

— Да.

— Он пытался вас покалечить.

— Именно. Не убить. Покалечить. Разница есть.

— Не всегда.

— Для суда, возможно, нет. Для будущей войны — есть. Если его выкинут и раздавят, он станет чьим-нибудь оружием. Если оставить ему шанс, может, он однажды хотя бы задумается, кто действительно оплатил его глупость.

— Вы слишком добры.

— Нет. Я слишком практичен. Нет у меня никакого желания клепать врагов. И так их полная обойма, так что нового мне не надо. Сделайте так, чтобы уголовного дела не было. И если возможно — чтобы его не выгнали. Пусть получит взыскание, надзор, обязательные работы на полигоне, что угодно. Но не превращайте его в готового убийцу с испорченной жизнью.

— Вы понимаете, что часть Совета сочтёт это слабостью?

— Пусть. Те, кто путает милосердие со слабостью, обычно дорого платят за плохую аналитику.

Впервые за разговор Лебедев почти улыбнулся.

— Вы иногда говорите так, словно заседаете не в Академии, а в совете директоров.

— Вредная привычка из прошлого. Не могу до сих пор избавиться.

— А теперь вопрос, на который вы всё равно не ответите честно. Что вы собираетесь делать?

— Учиться.

— Неудачный ответ. Вы упаковали что-то в ткань, выглядите как человек, который уже решил нарушить минимум шесть правил, и при этом старательно делаете вид, что вас интересуют лекции.

— У меня бывают периоды прилежания.

— Они длятся меньше минуты.

Я помолчал: — Многие знают о том, что между Читаловыми и Воробьёвыми начинается война?

— Начинается? Нет. Многие ждут. Некоторые хотят. Большинство пока считает, что Воробьёвы ограничатся давлением, судами, газетами и попытками обрезать ваши контракты. Полномасштабная атака на ваш дом была бы глупостью. По крайней мере, с оружием в руках.

— Потому что за мной присматривает император?

— В том числе.

— Вы правда верите, что это остановит род, если он решит, что теряет слишком много?

Лебедев не ответил сразу.

— Я верю, что Воробьёвы не самоубийцы.

— А я верю, что люди, поставленные в угол, часто начинают путать самоубийство с решительностью.

— Поэтому вы решили бежать?

— Вы меня остановите?

— Должен.

— Но?

— Но у меня дурная привычка наблюдать за развитием процесса до момента, когда вмешательство становится неизбежным. — Он развернулся к выходу. — И ещё. Если вас поймают, это не гарантирует исключения. Не стройте план на надежде, что Академия избавится от неудобства. — Профессор положил на стол передо мной карандаш. — Вернуть не забудьте.

Карандаш я поднял, поставил обратно и продолжил готовиться. Когда наступила ночь, я вышел через окно. Нет, убиваться было рано, да и проблемы без меня не рассосутся. Так что я просто шагнул вперёд, стараясь сделать под собой плотную воздушную подушку, медленно опускающую меня в самый низ.

Как только опустился на землю, зашагал по территории, стараясь держаться теней, гасил шаги воздухом, дважды пережидал обходы охранных големов. У ворот уже горели лампы, привратник стоял там на посту, уже знакомый мне по первому прибытию в Академию.

Он заметил меня. Я понял это сразу. Его взгляд скользнул по тени, где я замер, затем вернулся к дороге. Лицо не изменилось. Ни тревоги, ни удивления. Он просто сделал шаг в сторону, потом ещё один, будто решил проверить боковую стойку с рунами. Латунные артефакты у ворот на мгновение повернулись вслед за ним.

Проход открылся достаточно, чтобы туда проникнуть, а потому я рванулся вперёд, решив оставить на потом размышления о том, кто же такой особо умный подстроил данный сценарий. Если это мифическое «потом» вообще случится.

До первой улицы, где ещё можно было поймать извозчика, добрался мокрый от пота настолько, что любой маг-водник мог использовать мой пот в качестве ресурса для атаки. Пришлось прыгнуть в первый попавшийся транспорт, несмотря на то, что сидящий там извозчик почти клевал носом, покуривая трубку.

— К Пречистенке, — выдохнул я, будя сонного трудягу, попутно вваливаясь внутрь. — Только быстрей, доплачу изрядно.

— Ночью быстро дороже, барин.

— Ночью медленно опаснее. А золота у меня достаточно.

Он хмыкнул и тронул с места так, что колёса едва не заскрипели на старте.

Дома меня встретили испугом. Сначала Сергей, который открыл дверь с таким лицом, словно увидел покойника. Потом Екатерина, выбежавшая из гостиной в халате и с распущенной косой. За ней Вера и Мария, обе бледные, сонные, в одинаковом ужасе.

— Миша⁈ — Екатерина схватила меня за рукав. — Что случилось? Тебя отпустили? Ты ранен? Почему ночью?

— Тише.

— Не смей мне говорить «тише», когда появляешься из Академии посреди ночи!

— Я сбежал.

Повисла пауза, и нарушил её лишь появившийся из кабинета Носов. Одетый, с пистолетом в руке и с решительным лицом. — Вот уж не думал, что вас так просто выпустят.

— Меня не выпустили. Мне позволили уйти.

— Ещё хуже.

— Согласен.

Екатерина смотрела на меня так, что любая Академия со всеми своими големами показалась бы мягким заведением.

— Объясни.

— Потом. Сейчас времени мало. Степан Кузьмич, мне нужен отряд. Ваши люди и люди Гладковых. Два часа на сбор. Мы ударим первыми в открытую. Они уже попытались меня убить, у них не получилось, так что теперь наш черёд действовать.

— Уже собрал. — Спокойно кивнул глава зарождающейся службы безопасности.

— Что? — Я на мгновение застыл с открытым ртом.

— После известий о Воробьёвых я решил, что вы либо пришлёте приказ, либо появитесь лично, либо учините глупость из Академии. На первые два случая люди готовы. На третий повлиять не мог.

— И где они?

— Конспиративная квартира Гладковых у старых складов.

— Кто?

— Ветераны Африканских кампаний. Несколько моих. Несколько гладковских. Люди тихие, злые, опытные. Вопрос только в цели. А с оплатой решим.

Я достал из внутреннего кармана свёрток с кристаллами. Екатерина побледнела ещё сильнее.

— Миша, что это?

— Ответ.

— На что?

— На войну.

— Цель?

— Производство Воробьёвых. Не жилое. Без рабочих ночью. Чтобы мы маньяками не выглядели, но смогли показать себя в сильной позиции. Думаю, такой объект у них совершенно точно должен быть.

Екатерина шагнула ко мне.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Да.

— Нет. Ты собираешься напасть на имущество крупного рода. Это уже не дуэль, не защита на арене, не случайность. Это родовая война.

— Она уже началась.

— Ты можешь ошибаться.

— Да, могу. Но если я ошибаюсь, то очень скоро может появиться ещё четыре могилы с фамилиями Читаловых на надгробных плитах. Я такого расклада для нас не желаю.

Она закрыла глаза. На мгновение я увидел не сильную Екатерину, которая держит ресторан, поставщиков, сестёр и половину моей жизни, а девушку, которой снова приходится смотреть, как её семья летит в бездну. И мне стало больно. Но отступать я уже не мог.

— Всё, едем.

Конспиративная квартира оказалась над старой чайной лавкой в районе складов. Внутри пахло табаком, кожей, оружейным маслом и мокрой шерстью. За столом сидели восемь человек. Ещё трое стояли у окон. Ни одного лишнего движения, ни одной громкой фразы. Ветераны Африканских кампаний выглядели не одинаково, но в каждом чувствовалось одно и то же — эти люди умеют убивать и не задавать лишних вопросов.

Носов представил коротко:

— Господин Читалов. Цель меняется. Работа сегодня.

Один из гладковских, седой широкоплечий мужчина с тёмной кожей на обветренном лице, кивнул.

— Слушаем.

Я развернул на столе карту.

— Нужна фабрика Воробьёвых. Ночью без рабочих. Достаточно ценная, чтобы они почувствовали удар. Не настолько центральная, чтобы поднять весь город до утра.

Носов ткнул пальцем в район у железнодорожной ветки.

— Малая фабрика технических ремней и кожаных деталей. Ночью не работает. Охрана есть. После последних слухов — усиленная. До жилья далеко. Рядом пустой склад и подъездная дорога, так что никого ненароком зацепить не должны.

— Но охрану придётся снять.

— Живыми, если возможно.

— Если будут стрелять?

— Тогда как выйдет.

Он кивнул. План был простым. Слишком простым, а потому имел шанс сработать. Отряд заходит через задний двор, снимает охрану, я закладываю кристаллы в ключевых точках. Уходим. Я подрываю заряд с расстояния. Никто не задавал лишних вопросов. Только седой гладковский посмотрел на меня внимательно.

— Вы раньше такое делали, господин?

— Нет.

— Хорошо.

На фабрику мы вышли ближе к трём ночи. Небо было тёмным, низким, беззвёздным. Над окраиной Москвы висел дым, где-то далеко стучали колёса ночного состава. Малая фабрика Воробьёвых стояла за кирпичной стеной, вытянутая, тёмная, с высокой трубой и рядом складских пристроек. Обычное промышленное здание, каких в Москве становилось всё больше. Если не знать, что за ним стоят деньги и родовая власть, можно было пройти мимо и не заметить. Да и большинству людей откровенно плевать, кто владеет тем или иным цехом.

Охрана была. И действительно слишком избыточная, как для не самого большого объекта.

Это были отнюдь не сонные сторожа, у которых из оружия разве что палка, чтобы всяких воров по хребту пару раз пройти. Тут у всех было оружие, карабины и револьверы, а у двоих так и вовсе защитные амулеты на груди. Это кто угодно, но точно не фабричная охрана, и определённо не самые стандартные сторожа. Значит, Воробьёвы действительно профессионалов сумели мобилизовать.

Носов заметил то же и посмотрел на меня. Молча. Мол, теперь видите? Видел. Отряд работал быстро.

Без геройства, без криков, без красивых бросков. Один охранник получил удар прикладом у ворот и осел в руки подхватившего его бойца. Второго сняли у склада, зажав рот и выкрутив руку так, что карабин даже не стукнул о землю. Третий успел повернуться, но гладковский ветеран ударил его в горло и тут же подхватил, чтобы тот не рухнул слишком громко. У дальнего угла всё пошло хуже: охранник успел выстрелить, пуля ударила в кирпич, но через мгновение Носов сбил его с ног и приложил о стену.

Жив. Наверное.

Мы вошли на территорию. Внутри темно, ни одного искусственного источника света, только дежурная лампа работала над основным входом. Я же двигался за Носовым, стараясь особо не думать о том, что впервые для себя начал войну. И не сказать, что я был в большом от этого восторге. Впрочем, теперь я был не бизнесменом, а главой рода и наносил удар по другому роду.

Кристаллы пришлось размещать под подсказками одного из бойцов нашей группы так, чтобы от удара фабрика сложилась вовнутрь. Однако боец боялся к ним прикасаться, так что вся работа легла на мои плечи.

Когда последний оказался на месте, я уже едва стоял. Сил после зарядки и недавнего боя было мало. Но на подрыв их должно было хватить.

— Уходим, — сказал Носов.

Мы отошли к пустому складу за дорогой. Оттуда фабрика была видна целиком: тёмный корпус, труба, крыша, окна, кирпичная стена. Охранников связали и оставили у ворот, достаточно далеко от здания. Один из ветеранов проверил двор ещё раз и вернулся.

— Чисто.

Я поднял левую руку. Восемь нитей в голове дрожали. Каждая — маленькое солнце, завёрнутое в стекло.

Можно было ещё остановиться. Можно было сказать, что это слишком. Что мы не такие. Что цивилизованные люди не взрывают фабрики по ночам. Что нужно писать жалобы, искать доказательства, идти к Куркову, к Гладкову, к Сомову, к государю, к кому угодно.

А потом я представил Екатерину у разбитого окна. Веру и Марию в подъезде. Сергея за рулём, по которому стреляют из темноты. Носова, опоздавшего на минуту. Ну уж нет, я сжал пальцы и потянул. Первый кристалл взорвался в котельной. За ним второй. Третий. Четвёртый.

Дальше уже не было отдельных хлопков. Фабрика вспыхнула изнутри серией красно-золотых ударов. Окна вылетели наружу огненными квадратами, крыша поднялась, будто её ударили снизу гигантским кулаком, труба треснула и медленно пошла в сторону. Потом с грохотом рухнула пристройка. Внутри механического цеха что-то детонировало вторично, выбросив в небо сноп искр и чёрного дыма.

Красиво…

Сомов

Сомов руины не любил. Не из-за того, что они действовали на нервы с большим усилием, не оттого, что среди руин обычно хватало мельтешащих людей, криков и суеты от тех, кто вовсе к делу никак не причастен. Руины он не любил за честность.

Целое здание умело врать. В нём можно было переставить мебель, убрать бумаги, вымыть полы, дать сторожам одинаковые показания, спрятать оружие за конторскими шкафами и повесить на стену икону столь украшенную и холёную, как будто всю жизнь фабрика только и делала, что пошивала одёжку для сироток.

Руины же врать не умели. Они показывали направление удара, слабые места конструкции, качество охраны, привычки хозяев, настоящую цену имущества и, что особенно неприятно, уровень того, кто бил.

Малая фабрика Воробьёвых умерла некрасиво. Крыша в центральной части провалилась внутрь. Кирпичная труба лежала поперёк двора, разбитая на три крупных куска и россыпь обломков. Окна выбило. Часть стены у механического цеха вывернуло наружу, а в котельной до сих пор дымились железные кишки труб. Пожарные уже сделали своё дело, залив очаги, но от здания остался такой скелет, что восстановление обошлось бы не дешевле постройки новой фабрики. Наверняка Сомов так бы и сделал, коль владел бы зданием, но у него профессия была совершенно иной.

Люди Тайной полиции работали вокруг молча и споро. Один опрашивал ночных извозчиков у ворот. Второй разговаривал с пожарным десятником. Третий проверял связанных и уже приведённых в чувство охранников. Жандармам же было приказано просто держать внешний периметр, не позволяя зевакам и корреспондентам многочисленных столичных газет подобраться слишком близко.

И чем дольше опрашивали, тем больше становилось понятно, что полезной информации добыть почти не получалось. Окрестные сторожа видели разве что тени. Вроде как кого-то схватили, но лиц не разглядели, а нападавшие сработали слишком быстро, чтобы привлечь к себе внимание. Один охранник только и дело, что толдычил о том, что слышал южный казачий говор, а второй, наоборот, рушил его слова, заявив, что то были горцы. В общем, каждый глаголил на свой лад, а потому Сомов только и смог, что посоветовать сторожам пить поменьше, дабы ум был ясным и ничто не мерещилось.

Впрочем, отсутствие показаний само по себе было показанием. Случайные хулиганы так не действуют. Рабочие мстители тоже редко умеют бесшумно снимать посты и закладывать заряды так, чтобы сложить фабрику внутрь себя, не задев соседний склад. Обычная банда унесла бы деньги, инструменты, кожу, оружие охраны, хоть что-нибудь. Здесь ничего не взяли. Только разрушили.

Оперативник вздохнул, вспоминая свой боевой опыт в Африке. Там часто отряды французов и русских бились друг с другом, проводя операции по факториям и колониям. Это ведь на высокой сцене правители относились друг к другу с показным уважением, а вот «в поле» война шла непрекращающаяся, пусть и армии исчислялись сотнями, а не тысячами.

И на этот раз это точно была диверсия.

— Виктор Андреевич! — взвизгнул неприятный голос за спиной. — Я требую немедленного объяснения, почему ваши люди ничего не делают!

Сомов не обернулся сразу. Управленец Воробьёвых, присланный от конторы, уже полчаса ходил вокруг, краснел, брызгал слюной, мешал жандармам, пытался командовать пожарными и трижды произнёс слова «наш род этого не оставит». Невысокий, полный, в дорогом пальто, с красным до состояния кирпича лицом.

— Ваши люди допустили нападение на имущество одного из уважаемых родов Империи! — продолжал он, подходя ближе. — Вы обязаны немедленно задержать виновных! У нас есть основания полагать, что это дело рук…

— Что вы хотели сказать? — Сомов повернулся, почувствовав интерес.

— Все понимают, кому это выгодно! — управленец осёкся, но тут же вновь набрался храбрости, приобретя красный цвет лица. — Это выскочки Читаловы!

— У вас есть доказательства?

— Доказательства должны искать вы!

— Я и ищу. Вы мешаете.

— Да как вы смеете⁈ Я представляю интересы дома Воробьёвых!

Сомов взял его за руку почти лениво. И через мгновение управленец оказался согнут, а его запястье вывернуто под неестественным углом. Боль пронзила лицо служащего, прекратив всяческие потуги кричать и командовать людьми ему не по чину.

— Дом Воробьёвых, — спокойно произнёс Сомов, — может прислать человека, способного стоять молча, не лезть под ноги следствию и не шантажировать Тайную полицию на месте преступления. Вас, к сожалению, прислали раньше, чем успели обучить.

— Вы… вы за это…

Сомов чуть усилил давление. Управленец побледнел.

— Старший унтер, — позвал Сомов.

К ним подошёл жандарм.

— Ваше высокоблагородие?

— Оформить господина в ближайший участок. Статья о хулиганстве и воспрепятствовании действиям властей. Продержать до утра. Кормить можно. Слушать не обязательно. Желательно не бить, но если посчитаете нужным, то…

— Будет исполнено. — жандарм понимающе улыбнулся.

Сомов уже думал о Читаловых. Воробьёвы за последние недели наделали достаточно, чтобы получить ответ, да и слухи о сборе среди них людей тоже не добавляли ощущения, что столица дальше будет жить в мире между родами. Но как-то молод сам Читалов был для того, чтобы ответить столь резко в месте, где от него никто не ожидал. Но какой толк от подозрений без доказательств?

И доказательств не было совершенно. Ни одного лица. Ни одного тела. Охрана жива, хотя избита. Соседние здания не задеты. Рабочих не было. Удар точный, демонстративный и при этом аккуратный настолько, что Сомов невольно отметил профессионализм исполнителей. Много ли таких специалистов? Если посидеть пару часов над архивами, то в столице можно было найти сотню-другую профессионалов, которые способны показать такой уровень умений.

К нему подошёл оперативник Рябцев, худой, бледный, с вечными чернильными пятнами на пальцах, хотя работал он не в канцелярии.

— Виктор Андреевич.

— Что?

— Предварительно — подрыв магический.

Сомов посмотрел на него. Рябцев смутился.

— Я понимаю, что вы и сами это видите, но теперь это предварительное заключение.

— Прекрасно. Что именно?

— В полевых условиях пока не можем определить. Но зарядов было несколько.

Сомов кивнул. Это он тоже уже понял.

— Академический специалист где?

— Запрос отправлен. Ждём.

Но не успел Рябцев договорить, как рядом остановился самый обычный чёрный автомобиль. Сомов же позволил себе удивиться вышедшему оттуда специалисту, признав в нём Лебедева Арсения Валерьевича.

— Профессор, — сказал он, когда Лебедев подошёл ближе. — Не знал, что вы теперь выезжаете на полевые осмотры.

— Я тоже не знал. Сегодня утром решил разнообразить жизнь.

— Кристаллическая кафедра прислала вас?

— Кристаллическая кафедра хотела прислать человека очень скверного характера. Я решил вызваться и пожалеть вас.

— Очень трогательно.

Лебедев осмотрел фабрику с интересом не следователя, а учёного, которому показали редкую поломку сложной машины.

— К тому же, — добавил он, — в Академии последнее время стало немного интереснее. С прибытием господина Читалова скучать трудно, но всё равно иногда полезно проветриваться.

Сомов отметил фразу и тон.

— Вы слышали о ночном происшествии?

— Я его вижу. — Лебедев улыбнулся. — К тому же, если вы привыкли читать газеты, то не заметить это было почти невозможно.

Сомов повёл Лебедева к котельной. Профессор почти сразу присел у одного из очагов, провёл пальцами над обугленным железом, не касаясь, затем достал маленький прибор с тремя тонкими пластинами. Пластины дрогнули, одна вспыхнула красным, вторая жёлтым, третья осталась тёмной.

— Да, — сказал Лебедев. — Магический подрыв. Кристаллы низкого качества. Делал, похоже, дилетант, но с хорошей силой. При этом точно не фабричное производство. Слишком личный отпечаток остался.

— Личный?

— Каждый маг оставляет стиль. Большинство — невнятный. У опытных кристаллистов он вычищен до ремесленной гладкости. Здесь отпечаток яркий, но дикий. Много силы, мало школы, хорошее ощущение структуры и полное пренебрежение к безопасности.

Сомов посмотрел на него.

— Напоминает вам кого-нибудь?

— Меня в молодости, — невозмутимо ответил Лебедев. — Но я, к счастью, был изящнее.

— Профессор.

— Виктор Андреевич.

— Михаил Читалов вчера на занятии по кристаллам устроил взрыв.

— Слухи преувеличены. Он предотвратил последствия взрыва.

— Сегодня ночью взрывают фабрику Воробьёвых перегруженными кристаллами. У Читаловых с Воробьёвыми конфликт.

— Вы очень красиво складываете картину. Жаль, что она неверная.

— Почему?

Лебедев поднялся.

— Потому что господин Читалов находился в Академии.

— Всю ночь?

— Академия фиксирует нарушения режима. Если бы особый императорский стипендиат покинул территорию, вы бы уже держали соответствующий протокол.

— Удобно.

— Не то слово.

— Вы утверждаете, что он не мог быть причастен?

— Утверждаю, что у вас нет оснований считать его причастным.

— Это разные фразы.

— Я профессор, а не присяжный свидетель. Точность формулировок — моя профессиональная болезнь.

Сомов сощурился и попытался ментально коснуться мозга профессора, почти рефлекторно, по старой привычке полицейского. Лёгкий поиск поверхностной реакции часто помогал вовремя скорректировать диалог. Но разум Лебедева даже не вздрогнул, будто всегда был стеной. Скорее идеально гладкой сферой без зацепок, от которой ментальное усилие Сомова отскочило и вернулось обратно ледяным холодом. В висках мгновенно вспыхнула боль. На мгновение руины перед глазами поплыли.

Лебедев слегка повернул голову.

— Не советую, Виктор Андреевич. Утро и так тяжёлое.

Сомов медленно вдохнул:

— Хорошая защита.

— Дурная юность. Хорошие враги. Долгая практика.

— Вам есть что скрывать.

— Разумеется. Я работаю в Академии.

— Эта история может перерасти в бойню.

Лебедев посмотрел на разрушенную фабрику, на мокрый кирпич, на дымящиеся балки, на жандармов у ворот.

— Это может стать большой проблемой. — Сомов выдохнул, утирая выступившую на лбу испарину. — Если сейчас это не купировать, то может перерасти в бойню. Воробьёвы пойдут на Читаловых, а где Читаловы, там и Гладковы. И тогда моим коллегам приходится расследовать бои по всем западным губерниям. И боюсь, что одним-двумя боями никак не обойдётся.

— Я понимаю.

— Тогда пишите такой отчёт, чтобы Москва не загорелась к вечеру. — Сомов выдохнул. — Я сам поговорю с Читаловым. Надеюсь, он достаточно благоразумен.

Михаил Читалов

Я сидел в учебной аудитории и старательно пользовался навыком, который приобрёл ещё в прошлой жизни, — делал вид, что слушаю, хотя сам был где-то очень далеко. Преподаватель рассказывал о бытовых контурах безопасности, защитных рунах и типовых ошибках при установке домашних артефактов. После ночного подрыва воробьёвской фабрики тема должна была интересовать меня особенно сильно, но мысли всё равно возвращались к огню над окраиной Москвы.

Назад в Академию я вернулся всё тем же путём, каким её и покинул. Через всё те же ворота. Привратник снова очень вовремя «отвлёкся», чтобы у меня была возможность проскользнуть внутрь, не встретившись с защитными артефактами. Это было слишком удобно, чтобы быть простой случайностью. Кто-то позволял мне двигаться, хотя и вариантов хватало. И это могло означать, что мой ночной удар был не исключительно моим решением.

Рядом сидел Марио Века и старательно делал вид, что конспектирует. На самом деле его тетрадь, насколько я мог увидеть, была покрыта схемами и зарисовками, которые я машинально пытался считать, но понимал лишь сегментами. Не то это была проблема в обозначениях, которые во времени различались, не то просто мне не хватало знаний для этого.

Испанец сначала попытался закрыть страницу своей смуглой ладонью, потом, оценив моё выражение лица, тихо признался в том, что работает над портативным передатчиком информации. Не магическим, насколько это вообще возможно себе позволить. Судя из его слов, он пытался сделать нечто похожее на кристаллические передатчики, которые и без того существовали, пусть и зависели от крайне дорогих технологий. Вот испанец-то и мечтал придумать технологию, чтобы связь не зависела от дорогих кристаллических станций, лицензированных операторов и компаний, привыкших считать передачу сообщений своей родовой кормушкой.

Я не удержался и произнёс слово «радио». Марио замер слишком резко.

В этом мире слово существовало, но явно не в обычном обращении. Он долго смотрел на меня, потом тихо рассказал историю, от которой у меня внутри стало неприятно холодно. Маркони здесь имелся, родной Попов тоже. Оба работали над беспроволочной передачей сигналов. Оба погибли рано и подозрительно: один при пожаре в лаборатории, другой после неудачной демонстрации в Кронштадте. Ученики, пытавшиеся продолжить их дело, сталкивались с закрытием лабораторий, внезапными запретами, потерей финансирования, несчастными случаями и странными болезнями.

Марио считал, что за этим стояли магические связные компании. И я не мог назвать его подозрения фантазией. В моём прошлом мире монополии тоже не любили конкурентов. Здесь же конкуренция могла ударить не просто по прибыли, а по всей системе власти магических гильдий. Дешёвая передача сигналов без мага на каждом узле, без кристаллического оператора и без лицензированной станции меняла бы флот, железные дороги, армию, торговлю, полицию, газеты и даже частную жизнь.

Такую технологию могли бы попытаться купить, могли запретить, а могли бы и вовсе уничтожить вместе с изобретателями, что было куда как надёжнее всех остальных методов.

Марио же, как оказалось, признавал в себе пусть и дружелюбного, но крайне невысокого качества мага. Но чувствовалось это и без большой диагностики. На любой практике он показывал данные, которые по распутинской шкале не выходили за четыре балла. Однако же в нём мелькала инженерная жилка. Он ошибался, путался, но двигался в правильную сторону. И именно поэтому был ценен.

— Вечером зайдите ко мне, — сказал я.

— Уже звучит как заговор.

— Потому что это он и есть.

— Великолепно. Я ради этого и приехал в Москву.

Вечером я сидел в комнате над чистыми листами.

Передо мной лежали перо, чернила, блокнот Марио и моя собственная дырявая память. О радио я знал не как специалист. В прошлой жизни я управлял промышленным холдингом, а не собирал радиостанции. Но у меня был дядя. Заядлый радиолюбитель, человек, способный три часа подряд рассказывать ребёнку, почему антенна важнее корпуса, чем отличается приёмник от передатчика, зачем нужен колебательный контур и почему хороший заземлитель иногда спасает больше, чем дорогие детали.

Тогда я слушал вполуха. Теперь мысленно проклинал себя за каждую минуту невнимательности.

Я пытался вспомнить всё. Искровой передатчик. Источник питания. Индукционная катушка. Конденсатор. Разрядник. Колебательный контур. Антенна. Земля. На приёме — когерер, трубка с металлическими опилками, которые меняют сопротивление под действием радиоволны. Реле. Звонок или телеграфный регистратор. Потом встряхиватель, чтобы когерер возвращался в исходное состояние. Настройка через катушку и ёмкость. Дальность зависит от мощности, антенны, помех, высоты, земли. Часть слов могла звучать иначе, иные материалы можно было наверняка заменить маготехническими аналогами, а моя память легко могла заменить часть схем нерабочими узлами, но направление уже было, и нужно было по нему двигаться.

Я чертил до глубокой ночи. Зачёркивал. Начинал заново. Писал. Пытался вспомнить, как дядя показывал мне старую схему Попова в каком-то журнале. Вспоминал запах раскалённого паяльника и горячего припоя, коробку с деталями, медную проволоку, фарфоровые изоляторы, огромную катушку, которую он называл «почти музейной». Потом переносил это на бумагу академическим языком, чтобы Марио не решил, что я просто брежу.

Под утро на столе лежала не идеальная схема. Когда Марио пришёл, я уже не чувствовал пальцев. Он взял листы сначала весело, потом осторожно, затем совсем перестал улыбаться. Читал быстро, возвращался к отдельным местам, что-то бормотал по-испански, кажется, даже матерился, сверяя с собственными записями. Лишь через четверть часа он посмотрел на меня с очень большой подозрительностью во взгляде.

— Откуда?

— Дядя любил технику.

— Ваш дядя был учеником Попова?

— Нет.

— Маркони?

— Тоже нет.

— Герц?

— Мимо.

— Тогда откуда это?

— Марио, если я начну объяснять, вам придётся либо не поверить, либо поверить, испугаться и уехать от греха подальше в Мадрид. Так что считайте, что это лишняя информация, которая мешает работе.

Испанец улыбнулся:

— Вы интересный человек, Михаил.

— Знаю.

Утро после разговора о радиосвязи началось с неприятного вывода: если я продолжу действовать только через Лебедева, то однажды проснусь внутри клетки, которую сам же помогу ему построить.

Профессор был полезен. Слишком полезен, чтобы отказываться от его помощи из одной только гордости. Он мог выбить допуск, замять скандал, прикрыть формулировкой, открыть кабинет, дать совет, вовремя появиться и так же вовремя не заметить лишнего. Проблема заключалась в том, что я до сих пор не понимал, где проходит граница между его интересом ко мне как к ученику, как к объекту исследования и как к фигуре в какой-то старой игре, начавшейся ещё до смерти отца.

С такими людьми можно работать. Поэтому первым делом я всё-таки пошёл к нему. Лебедев принял меня в своём кабинете. Профессор во время моего появления внимательно читал бумаги и с удивлением посмотрел на меня, отложив документ в сторону так, чтобы я не мог его рассмотреть.

— По вашему лицу вижу, что либо вы опять что-то взорвали, либо пока только планируете.

— Второе. Но на этот раз я пришёл заранее.

— Прогресс Академии налицо.

Я не стал садиться сразу. В таких разговорах лучше стоять, если хочешь, чтобы собеседник выслушал.

— Мне нужен отдельный кабинет для опытов Марио Веги. Не просто комната с ключом, а помещение с надёжностью от случайных посещений, возможность поставить собственные замки, если такое вообще возможно. И лучше так, чтобы официально это проходило не как частная авантюра двух студентов, а как предварительное исследование под вашим кураторским надзором.

Лебедев отложил перо:

— Вы умеете начинать с малого.

— Малое плохо защищается.

— Радиосвязь ещё не создана.

— Именно поэтому её проще убить. Когда технология станет работающей, вокруг неё появятся интересы, деньги, ведомства, армия, флот, Гладковы, возможно, государь. Пока есть только иностранный студент со странными чертежами и я, который слишком часто оказывается рядом с неприятностями. Если Марио будет работать у себя в комнате, его записи украдут за неделю. Если в общей лаборатории — за день. Если под вашим надзором, к нему хотя бы побоятся подойти без разрешения.

— Вы полагаете, моего имени достаточно?

— Нет. Я полагаю, что вашего имени достаточно, чтобы враги сначала подумали, а потом уже делали глупость. Иногда этого хватает.

Лебедев посмотрел на меня почти весело:

— Аргументация стала лучше. Продолжайте.

Я продолжил. Сказал, что радиосвязь в случае успеха может дать Империи немагические каналы передачи сигналов для поездов, кораблей, дирижаблей и армии. Что зависимость от кристаллических операторов хороша только до первой перегрузки сети или саботажа. Что иностранный слушатель Вега, если его не поддержать здесь, рано или поздно либо уедет, либо попадёт под чужое покровительство, либо погибнет при «несчастном случае», как уже погибали люди, занимавшиеся похожими направлениями. Да, пришлось признать, что магам это не так выгодно и мне бы лучше стоило обратиться к более «классическим» образовательным организациям, но это пока невозможно, а Лебедев достаточно разумен и заинтересован в том, чтобы утереть остальной профессуре нос перспективными технологиями, рушащими их старый, некогда неприкасаемый авторитет.

Лебедев слушал без насмешки. Когда я закончил, он некоторое время молчал, затем взял с полки маленькую связку ключей и снял с неё один — длинный, тёмный, с синей эмалевой меткой.

— Нижний маготехнический корпус. Кабинет 17-Б. Раньше там испытывали малые сигнальные контуры для экспедиций. Потом направление закрыли как бесперспективное, слишком шумное и обидевшее трёх профессоров сразу. Стены толстые, окна высокие, вытяжка есть, запасной выход есть, о котором вы, разумеется, ничего не знаете. Доступ получите вы, Вега и я. Четвёртого человека впишем только после моего согласия.

— Нужны материалы.

— Пишите перечень. Половину не дадут, треть заменят чем-нибудь опасным, остальное поставите сами под моим надзором.

— Это согласие?

— Это академическая форма капитуляции перед хорошо сформулированной наглостью. Но предупреждаю сразу: если из кабинета 17-Б начнут идти искры, дым, иностранные песни или политические последствия, первым делом я запру вас обоих внутри до выяснения.

— Справедливо.

Ключ лёг мне в ладонь холодной тяжестью. Я поблагодарил, но, выходя из кабинета, уже думал не о Марио. Точнее, не только о нём. Кабинет решал одну задачу. Внутри Академии мне нужны были не только помещения, а люди. Разные. Не обязательно друзья. Иногда достаточно тех, кто обязан, заинтересован, напуган, куплен, спасён или просто видит в тебе шанс. Лебедев мог быть зонтом. Но под одним зонтом долго не проживёшь, если вокруг начинается град из ножей.

Отправился к Кострову, ощущая, что он — один из немногих, с кем можно наладить связь. Внутри Савелий сидел у окна в читальном зале, заваленный со всех сторон разномастными справочниками и учебниками. Рядом стояла чашка остывшего чая с почерневшими стенками.

— Вы ищете меня? — спросил он, не поднимая головы.

— Да.

— Если по Синему залу, то новой информации у меня нет. И если бы была, я бы сначала подумал, насколько мне хочется прожить до выпуска.

— Сегодня не по Синему залу.

Он наконец посмотрел на меня:

— Тогда странно. Обычно люди вроде вас вспоминают людей вроде меня только по делу.

— Я и пришёл по делу. Только сначала хочу понять ваше.

Разговор не стал быстрым. Костров был осторожен, и это мне нравилось. Люди, которые сразу раскрывают душу первому же почти незнакомому человеку, обычно либо глупы, либо что-то продают. Савелий не был ни тем, ни другим. Пришлось говорить долго, немного витиевато, всё больше расспрашивая студента о его проблемах.

История вышла простой и мерзкой, как многие семейные беды. У Кострова была младшая сестра. Девочке двенадцать. Несколько лет назад семья ездила в остзейские губернии к дальним родственникам, и там она подхватила болезнь, которую местные лекари сначала приняли за обычную горячку. Потом горячка прошла, но оставила после себя слабость, гнойные воспаления, приступы жара, кашель, боли в груди и странную повторяемость: стоит девочке немного окрепнуть, как болезнь возвращается. Лекари поддерживали её, снимали жар, чистили кровь, подпитывали жизненный контур, но полного исцеления не давали. Семья тратила почти всё, чтобы держать её живой. Отсюда и происходила некоторая внешняя бедность.

— Я не стану выдавать себя за врача, — сказал я, когда он закончил. — Но по описанию похоже, что вам не хватает не силы исцеления, а средства против самой заразы. Лекари поддерживают организм, но не убивают причину.

— Мы пробовали настойки серебряного корня, вытяжку из горькой полыни, очищение крови, прогревания…

— Я говорю о другом. В моём мире… — я вовремя остановился и исправился: — В некоторых зарубежных работах встречались упоминания о плесневых грибках, которые подавляют рост болезнетворных микроорганизмов. Не всех. Не всегда. Но направление перспективное. Ищите Penicillium notatum. Плесень. Зелёно-синяя, часто на старом хлебе, фруктах, влажных органических остатках. Важна не сама грязь, а выделяемое вещество, которое стоит очистить.

— Плесень?

— Да.

— Вы предлагаете лечить мою сестру плесенью?

— Нет. Не нужно кормить её плесенью, ради всего святого. Работайте с культурами, вытяжками, очисткой, малыми дозами на образцах. Если у вас есть доступ к лекарским лабораториям, ищите там.

Он молчал долго.

Я видел, как в нём борются надежда и страх. Надежда опасна, когда человек слишком долго живёт рядом с болезнью близкого. Она может дать силы. Может добить хуже приговора.

— Почему вы мне это говорите? — спросил он наконец.

— Потому что вы уже помогли мне. Потому что мне нужны люди. И потому что, если у вашей сестры есть шанс, глупо держать его у себя в голове только потому, что я не умею очистить нужное вещество сам.

— Вы не лекарь.

— Нет. Но я умею находить людей и направления. Иногда этого достаточно, чтобы настоящий специалист сделал работу.

— Если… — Костров сжал пальцы на карандаше, — если это окажется пустым…

— Тогда я буду виноват в том, что дал ложную надежду. Поэтому не обещаю чуда. Для пущей гарантии сегодня же напишу домой. Через Екатерину направлю к вашей семье хорошего мага-целителя и средства на поддержание лечения. Выиграем время.

— Я не просил денег.

— Знаю.

— Я не смогу быстро вернуть.

— Я не банк. Считайте это вложением в лекарское направление, которое однажды может спасти куда больше людей, чем одну девочку.

— А если я откажусь?

— Тогда я всё равно пришлю целителя. Деньги можете не брать, но врача не прогоняйте из гордости.

Он опустил глаза.

— Вы странный человек, Михаил Алексеевич.

— Мне часто говорят. Обычно перед тем, как попросить ещё объяснений.

— Я попробую найти этот грибок. Penicillium notatum?

— Да. И, Савелий, аккуратно. Если это направление действительно работает, однажды им заинтересуются те, кому не понравится дешёвое лекарство без дорогой магии. Но вы знаете, у кого просить помощи, если у вас будут лишние проблемы. — Я улыбнулся.

К Булатову я пошёл после полудня. Его не выгнали. Лебедев, значит, действительно что-то сделал. Или Огнев решил, что исключение слишком удобно для тех, кто подтолкнул Айрата. Наказание, однако, вышло тяжёлым: месяц без права участия в поединках, ежедневные работы на полигонах, урезание стипендии, надзор боевой кафедры, запрет покидать Академию без разрешения и отдельная отметка в деле. Для небогатого провинциального мага это было почти ударом ножом в печень.

Нашёл я его у заднего тренировочного двора. Он таскал каменные блоки, восстанавливая повреждённую полосу после чьего-то неудачного занятия. Делал это молча, зло и упрямо. Когда увидел меня, не опустил глаза, не отвернулся, не попытался извиниться. Это мне понравилось. Стыд часто бывает дешёвым спектаклем. Айрат, похоже, был не из тех, кто играет в раскаяние из-за глупой «необходимости».

— Пришли посмотреть, как меня наказали? — спросил он.

— Нет. Пришёл поговорить.

— О чём нам говорить?

— О том, что ты не враг мне. Пока.

Он коротко усмехнулся.

— Я едва не сломал тебе руку.

— Едва. Не преувеличивай заслуги.

Глаза у него сверкнули, но он удержался.

— Я сделал то, что должен был.

— Для семьи?

Айрат замолчал. Попал. Я не стал давить сразу. Рассказал ровно то, что нужно. Айрат слушал с каменным лицом, но камень постепенно трескался.

В конце тот всё же сказал:

— У нас земля плохая. Долги старые. Отец после ранения почти не работает. Младшие на мне. Если я получу покровителя, у семьи будет шанс. Если нет — они продадут всё. Я не стыжусь, что хотел вытащить своих.

— И правильно. Стыдиться нужно не желания помочь семье, а плохого выбора инструмента.

— Ты пришёл читать нравоучения?

— Я пришёл предложить перемирие.

Он нахмурился:

— Зачем тебе это?

— Потому что сильный маг из Поволжья с обидой на Читаловых — это проблема. Сильный маг из Поволжья, который понимает, что Читаловы не добивают людей после первой ошибки, — возможный союзник. Я люблю менять проблемы на активы.

— Говоришь как купец.

— Я хуже. Я промышленник. Пусть пока и не большой, но это, поверь мне, временно.

Айрат не сразу, но всё-таки улыбнулся краем губ.

— И что хочешь?

— Ничего сегодня. Сначала помощь твоей семье. Деньги. Без кабального договора, без унижения и без требования целовать мне сапоги. Оформим как частную стипендию или поддержку регионального студента, если так будет приличнее. Ты остаёшься в Академии, учишься, не берёшь деньги у людей, которые просят ломать мне кости, и иногда говоришь мне, если вокруг тебя снова начинают шептаться интересные меценаты.

— Почему ты думаешь, что я соглашусь?

— Потому что из Академии тебя не выгнали из-за меня.

Вот это уже ударило в полную силу. Татарин вскинул голову и с подозрением смотрел мне в глаза, не двигаясь и силясь понять, правду ли я говорю или болтаю почём зря.

— Что?

— Я попросил Лебедева не превращать твою жизнь в руины. Не знаю, насколько помог именно я, но уголовного дела нет, и ты всё ещё здесь. Можешь считать это глупостью с моей стороны. Я считаю это вложением.

Гордость в глазах Айрата боролась с нуждой, а привычная его народу упрямая прямота старалась осознать, что упущенный, казалось бы, шанс теперь лежал прямо перед ним. Наконец Айрат вытер ладонь о штаны и протянул мне руку.

— Не дружба.

— Нет.

— Перемирие.

— Для начала достаточно.

Мы пожали руки. Его хватка была крепкой, почти болезненной. Хорошо. Пусть помнит, что может ломать камень, но иногда полезнее держать слово. Такой человек точно не будет мне лишним. Конечно, сейчас всё это выглядело так, что я его купил, но это лишь по первому взгляду. Посмотрит чуть дольше и осознает, что человек я не столь плохой и всегда к сотрудничеству готовый.

Вечером меня ждали отчёты.

Екатерина прислала толстый пакет с курьером через академическую канцелярию. Внутри были финансовые сводки, записи по поставкам, письма от управляющих, отдельная записка Носова и короткое личное письмо, начинавшееся с фразы: «Если ты опять скрываешь ранение, я узнаю». Сестра знала меня слишком хорошо.

Я разложил бумаги по столу и на несколько часов снова стал тем, кем был в прошлой жизни. Ресторан больше не был главным источником денег.

Это стало очевидно почти сразу. Он оставался символом, лицом рода, точкой встреч, местом слухов, влияния и престижа. Его нельзя было бросать, нельзя было превращать в придаток фабрик, нельзя было терять качество кухни и уважение гостей. Но прибыль теперь давали другие направления.

Кирза росла быстрее всего. Военные заказы, интерес железнодорожников, первые частные закупки от фабрик, запросы на ремни, сумки, чехлы, рабочую обувь. Производство требовало расширения, но маржа уже выглядела лучше, чем я ожидал. Сухие концентраты держались стабильно и начинали расходиться через благотворительные каналы, военные склады и лавки. Газировка после первых уличных опытов медленно превращалась в узнаваемый городской товар. Не взрывной рост, зато широкий. Если не задушат стеклом, пробками и распространением, будет сильное направление.

Батареи Кольцова пока оставались почти скрытым проектом. Правильно. Рано показывать. Слишком много врагов у такого маленького источника энергии.

В отдельной записке Носов сообщал, что нанимает новых людей. Больше, чем мы обсуждали.

Бывшие военные. Несколько ветеранов Африканских кампаний. Двое с опытом службы на Аляске. Один бывший жандармский инструктор. Пара людей для наблюдения у цехов. Отдельная смена возле квартиры. В обычной ситуации я бы спросил, не перегибает ли он, но после подрыва фабрики можно было сказать, что делает он всё правильно. Мобилизоваться должны были не только они.

В ответ нужно было написать поручение. Екатерине — выделить средства Костровым, найти через Гладковых хорошего мага-целителя, желательно не связанного с крупными лекарскими кланами, и отправить его к сестре Савелия под предлогом частной благотворительности. Также указал собрать всё, что можно, по остзейским болезням, местным горячкам, хроническим воспалениям и лекарским неудачам последних лет.

По Булатовым — перевести деньги аккуратно, через стипендиальный фонд или помощь провинциальным одарённым, чтобы не унизить семью прямой подачкой. Отдельно поручил узнать их положение в Поволжье: долги, земля, связи, местные враги, кто мог давить на Айрата.

В конце письма добавил: подготовить средства для нового проекта. Не пояснял какого. Екатерина наверняка рассердится, но выполнит. Потом потребует объяснений. И будет права.

Закончив с бумагами, я ощутил, что впервые за последние дни не отбиваюсь, а, наоборот, наращиваю союзнический корпус. Это требовало серьёзных вложений, но что поделаешь? Молодые маги вырастут, а значит, могут и оказаться хорошим подспорьем в будущем, если не забудут того, кто помог им сейчас.

Ближе к ночи пришёл служащий Академии и сообщил, что меня ждут в библиотеке.

— Кто?

— Вам не назвали имени, господин Читалов.

— А если я не пойду?

Служащий посмотрел на меня с искренним недоумением человека, которому нечасто задают разумные вопросы.

— Тогда, полагаю, вас будут ждать дольше.

Библиотека к этому времени была почти пуста.

Днём здесь наверняка шумели студенты, шуршали страницы, спорили портреты библиографов и катались между рядами маленькие тележки с книгами. Ночью остались только высокие окна, тяжёлые тени между стеллажами, лампы с приглушённым огнём и запах старой бумаги. В дальнем читальном зале, за столом под зелёной лампой, сидел Сомов.

Один, а тот в разы опаснее.

— Михаил Алексеевич, — сказал он.

— Виктор Андреевич.

— Садитесь. Разговор будет неприятный, но недолгий.

Я сел напротив. Сомов выглядел усталым. Не физически даже, а внутренне. Таким бывает человек, который видит слишком много чужих мотивов и слишком мало хороших исходов.

— У вас удивительная способность оказываться рядом с событиями, после которых у следствия появляются руины, ожоги и неудобные политические последствия.

— Академия развивает таланты.

— Не прибедняйтесь. Характера в вас много. Купеческой жилки тоже. Причём не по годам много. Иногда мне кажется, что вы прожили куда больше восемнадцати лет.

Я промолчал. Сомов чуть склонил голову, будто отметил молчание.

— Фабрика Воробьёвых уничтожена профессионально. Рабочих не задело, соседние здания почти не пострадали, охрана жива. Но доказательств против вас у меня нет, наверняка к неудовольствию Воробьёвых.

— Тогда я не понимаю предмета разговора.

— Понимаете. Просто проверяете, насколько я готов произносить вслух вещи, которые не смогу положить в дело. — Он сложил руки на столе. — Я не пришёл вас арестовывать. Если бы пришёл, разговор был бы другим, и библиотека не понадобилась бы. Я пришёл сказать: остановитесь. Не потому, что мне дороги Воробьёвы. Не потому, что я считаю их невинными. И даже не потому, что закон вдруг стал для всех одинаковым. Он, к сожалению, чаще всего одинаков только на бумаге. Остановитесь, потому что родовая война в Москве сейчас нужна слишком многим.

— Кому же?

— Многим. Слишком многим. Я не буду сейчас называть имён, они вам ныне не нужны. В любом случае, родовая война приведёт к гибели многих, а среди них часто те, кто не знает, за что вообще.

— Вы предлагаете мне ждать, пока ударят по моей семье?

— Я предлагаю вам не превращать ответ на угрозу в открытый пожар.

— Пока я ждал, мою семью травили через газеты, меня пытались использовать через учебный бой, вокруг наших цехов крутились люди, а Воробьёвы собирали оружие.

— Я знаю.

— Тогда вы понимаете, почему я не верю в спокойные просьбы.

Сомов посмотрел прямо.

— Понимаю. Поэтому и пришёл лично, а не прислал предписание. Вы не трус и не дурак. Но вы начинаете думать как человек, которому позволено всё, если он считает угрозу достаточно серьёзной. Это опасное состояние. Сначала взрывают пустую фабрику. Потом склад, где случайно окажется сторож. Потом экипаж, где по ошибке будет ребёнок. Потом уже никто не помнит, кто первым перешёл грань, а ям для могил становится всё больше.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость, но удержал её.

— Я услышал вас.

— Этого мало.

— Хорошо. Я согласен отказаться от активной войны, если Воробьёвы не тронут мою семью, людей и предприятия. Это максимум, на который я согласен. Но если всё случится иначе, Воробьёвы ударят вновь, то я отвечу сторицей. За мной, поверьте, не заржавеет.

— Я так и думал. — Сомов кивнул. — Я попробую удержать Воробьёвых. Попробую. Не обещаю успеха. Вы, в свою очередь, сделайте так, чтобы ваши люди не решили проявить инициативу без вас. Особенно Носов. Он опасный человек, чем-то даже похож на меня. — Сомов кивнул, пошёл в сторону двери, но остановился у выхода между стеллажами: — И ещё, Михаил Алексеевич. Не доверяйте тем, кто слишком охотно позволяет вам нарушать правила.

Сомов оказался хорошим переговорщиком. Не в том смысле, что он убедил меня сложить оружие, пока Воробьёвы старательно двигают людей, деньги и слухи. Нет. До такой наивности я ещё не дожил. Но после разговора в библиотеке прошли несколько дней, и Москва не вспыхнула. Носов писал, что вокруг наших цехов стало тише. Подозрительные люди у квартиры исчезли или начали работать тоньше. Гладковы усилили наблюдение за своими объектами, Екатерина держала управление, Вера и Мария ворчали на сопровождение, но подчинялись. А Воробьёвы демонстративно молчали, заявив, что инцидент был случайностью.

В таких молчаниях обычно больше стали, чем в крике. И всё же несколько дней тишины были лучше, чем несколько дней постоянных похорон.

Я даже успел снова заняться тем, ради чего, по официальной версии, находился в Академии: учёбой. Правда, моя учёба всё чаще напоминала не послушное посещение лекций, а попытку построить в углу Императорской Магической Академии небольшой подпольный научно-промышленный заговор.

Кабинет 17-Б в нижнем маготехническом корпусе оказался именно таким, как обещал Лебедев: толстые стены, высокие окна, старая мебель, запах пыли, металла и давно забытых опытов. Вытяжка скрипела, но работала. Запасной выход, о котором я, разумеется, ничего не знал, находился за узким шкафом с треснувшей дверцей. Марио обнаружил его через десять минут после первого осмотра и был совершенно счастлив.

— Видите? — сказал он, вытаскивая из шкафа паутину, старую руническую пластину и мёртвую мышь. — Это место создано для науки.

Однако работа шла медленнее, гораздо медленнее, чем хотелось бы мне. Здесь мы упирались в каждый кусок проволоки, каждый изолятор, каждый источник питания, каждую попытку заменить одно вещество другим. Марио спорил с моими чертежами, я спорил с собственной памятью, потом мы оба спорили с реальностью, которая отвечала треском, искрами и запахом перегретой обмотки.

Но прогресс был. Маленький, упрямый и настоящий.

Мы собрали первый черновой контур передатчика, добились устойчивого разряда, проверили несколько вариантов опилок для когерера и даже однажды сумели заставить стрелку на приёмной рамке дрогнуть без прямого контакта. Марио после этого пять минут ходил по кабинету кругами, бормоча по-испански так быстро, что я разобрал только имя какого-то святого и несколько слов, которые святому, вероятно, слышать не следовало.

— Если мы получим хотя бы передачу через коридор, — сказал он, — я напьюсь.

— Я куплю тебе лучшее питьё во всей Москве.

Но когда мы продолжали работать, скрипя мозгами до дыма из голов, пришло объявление:

«Учебно-ознакомительная выездная практика. Направление: северо-запад, природные зоны Невского учебного округа. Срок: два дня. Участники: студенты разных кафедр согласно приложенному списку. Явка обязательна.»

Сорок студентов. Разные кафедры. Боевые, маготехнические, лекарские, промышленные, надзорные. На первый взгляд — обычная смешанная группа для полевой практики. Но в списке почему-то оказались почти все, кого я уже мог назвать своими внутренними точками опоры.

Я пошёл к расписаниям. Там выяснилось, что изначально студентов должны были везти цеппелином Академии: быстро, красиво, безопасно, с посадкой прямо на учебной площадке. Затем, без объяснений, маршрут изменили на железнодорожный. Официальная причина: погодные условия и занятость дирижабельной площадки.

Небо в этот день было ясным. Дирижабельная площадка, если верить служащим, стояла почти пустая.

— Вам тоже не нравится? — спросил Костров, когда я нашёл его у канцелярии.

— Мне редко нравится, когда план меняют без причины.

— Причины есть всегда.

— Значит, нам не называют настоящую.

В день выезда Академия выглядела почти празднично.

Студенты собрались у ворот с дорожными сумками, тёплыми плащами, учебными футлярами, термосами, книгами и выражениями лиц от восторга до раздражения. Профессора и сопровождающие суетились вокруг списков. Големы таскали ящики. Кто-то шутил про Неву, кто-то обсуждал, какие станции будут по пути, кто-то надеялся, что в учебном округе кормят лучше, чем в Академии.

Я смотрел на людей и пытался понять, кто из них играет роль, а кто просто едет на природу.

Лебедев вместе с нами ехать не стал. Это тоже было неприятно. Вместо него группу сопровождали профессор Огнев, двое наставников боевой кафедры, преподаватель по природным контурам и несколько служащих. Достаточно, чтобы поездка выглядела защищённой, и лишних вопросов совершенно никто не задавал.

Мне снова повезло так удачно, что захотелось проверить под сиденьем бомбу заранее. В одном вагоне со мной оказались Марио, Костров, Айрат и ещё несколько студентов, с которыми я хоть немного, но старался говорить. Из членов Академии старше нас — только младший наставник, скучный человек с фамилией Белов, который сразу сел у двери, раскрыл книгу и сделал вид, что его миссия выполнена самим фактом присутствия.

Поезд тронулся мягко. Первые часы прошли спокойно. Даже слишком.

За окнами уходила Москва, затем пригородные станции, склады, дачи, поля, редкие деревни, лесные полосы. Вагоны покачивались, колёса стучали ровно, паровоз тянул состав на северо-запад, а студенты постепенно расслаблялись. Кто-то достал карты, кто-то спорил о последнем поединке на полигоне, Нарышкина читала, Одоевский пытался объяснить Демидову, почему воздух — более изящная стихия, а земля — просто упрямая тяжесть. Демидов отвечал мало, но по его лицу было видно, что при желании земля может изящно похоронить этого любителя вентиляторов.

Марио разложил на коленях блокнот.

— В поезде лаборатории не хватает, но идеи едут с нами, — сообщил он.

— Главное, чтобы они не решили выйти раньше нас.

— Вы слишком много думаете о катастрофах.

— Это профессиональное.

Костров, сидевший напротив, усмехнулся. Айрат держался отдельно, у окна. После нашего разговора перемирие между нами стало реальностью, но дружбой не стало. Он мало говорил, больше слушал и время от времени бросал на меня тяжёлые взгляды, в которых подозрение постепенно уступало место чему-то более сложному. Возможно, уважению. Возможно, расчёту. Меня устраивало и то и другое.

— Ты слишком напряжён, — сказал он вдруг.

— Люблю железные дороги.

— По тебе не скажешь.

— Я люблю их, когда они едут туда, куда должны.

Айрат посмотрел в окно. — Лес пошёл чаще. Скорость сбрасываем.

Я тоже заметил. Сначала совсем чуть-чуть. Потом ощутимее. Стук колёс стал медленнее, паровоз впереди дал протяжный гудок, вагон слегка качнуло. И тут из леса выехали мотоциклисты. Один, потом второй, а затем ещё больше.

На несколько мгновений я ощутил странный флёр чужого жанра. Железная дорога, лес, налётчики на мотоциклах, поезд, который начинает сбрасывать скорость. Почти вестерн, только вместо прерии — северный лес, вместо револьверов — карабины, вместо бандитских платков — тёмные маски и очки авиаторов.

Потом стало не до литературных ассоциаций. Люди на мотоциклах действовали быстро. Двое ушли к паровозу, ещё трое — вдоль состава, остальные рассредоточились по вагонам. Где-то впереди раздался крик. Поезд дёрнулся и начал тормозить сильнее. Кто-то в соседнем вагоне заколотил в окно. Потом прозвучал одиночный выстрел.

В нашем вагоне все замерли. Белов вскочил, но дверь уже распахнулась. Внутрь вошли двое в тёмных куртках, с карабинами и повязками на нижней части лица.

— Всем сидеть! Руки на виду! Ценности на столы! Кто колдует — первым получает пулю!

Несколько студентов потянулись к амулетам. Я поднял руку, останавливая. Вагон был полон людей. Дерево, стекло, узкие проходы, паника, маги без подготовки к бою в тесном пространстве. Один неверный огненный импульс — и мы получим не победу, а мясорубку. Я уже почти решил всё равно ударить воздухом, когда Айрат тихо сказал:

— Не сейчас.

— Они не ради нас пришли?

— Не знаю. Но если начнём в вагоне, погибнут люди.

Айрат был прав, и мне это не понравилось.

Грабёж шёл почти спокойно.

Налётчики проходили по вагонам, забирали деньги, часы, украшения, портсигары, кошельки, перстни, дорогие заколки, дорожные футляры. Простых пассажиров не били, если те не сопротивлялись. У студентов забирали только ценности, не трогая учебные вещи и личные бумаги. Похоже, задача действительно была похожа на грабёж.

Марио сидел рядом со мной и улыбался так напряжённо, что любой внимательный человек понял бы: испанец мысленно уже разбирает нападавших на детали.

— Не геройствовать, — тихо сказал я.

— Я потомок гордых кабальеро! — попытался тот всплеснуть руками.

— Я тоже не человек с горы, — шикнул я. — Сиди на месте.

Всё сорвалось в третьем вагоне от нас. Какой-то пассажир, судя по голосу, мужчина немолодой и очень уверенный в собственной храбрости, решил не отдавать часы. Или схватился за револьвер. Или просто посчитал, что бандиты обязаны испугаться честного человека. Сначала раздался крик. Потом выстрел. Потом ещё два.

Паника побежала по составу быстрее огня. Один из налётчиков у нашей двери повернулся на звук, второй отвлёкся на окно. Этого хватило.

Айрат ударил первым — воздухом. Короткий плотный толчок бросил ближайшего налётчика в стенку вагона. Карабин вылетел из рук и ударился о пол. Я подхватил движение, сдвинул поток в проходе и сбил второго с ног. Марио пнул оружие под сиденье, Костров рывком оттащил Нарышкину от окна, где снаружи уже мелькнула тёмная фигура.

Дальше всё пошло быстро.

Мы выскочили из вагона почти одновременно с Айратом. На насыпи творился хаос: пассажиры кричали, кто-то падал в траву, налётчики пытались собрать линию, один мотоцикл валялся на боку, паровоз впереди выпускал пар. Огнев где-то у начала состава уже бился с двумя нападавшими, используя короткие огненные вспышки, аккуратные и злые. Один наставник держал защитный щит у пассажирского вагона.

Я не использовал огонь. Слишком много людей, слишком много дерева, слишком много шансов устроить беду больше той, что уже началась.

Воздух работал лучше. Мы с Айратом действовали почти в связке, хотя никогда её не отрабатывали. Он валил нападавших резкими порывами, сбивал с ног, бросал мелкие предметы в лица. Я сдвигал траектории выстрелов, выбивал оружие из рук, ударял короткими воздушными кулаками в грудь и плечи. Одоевский, к моему удивлению, не сбежал, а помог оттянуть поток от группы пассажиров. Нарышкина подняла водяной экран, когда один налётчик попытался выстрелить по окну.

За пару минут всё почти закончилось. Часть нападавших лежала на земле. Часть бросилась к мотоциклам. Один пытался отползти под вагон, но Демидов спокойно поднял перед ним земляной вал, отрезав путь.

И тут из нашего вагона закричали:

— Здесь механизм! Он тикает!

Мы с Марио бросились обратно.

В вагоне уже стояла паника. Белов пытался вывести студентов, Костров помогал пожилой женщине, кто-то плакал, кто-то лез в проход. Под сиденьем у дальнего конца, за декоративной деревянной панелью, торчал край металлического корпуса. Его явно не успели спрятать как следует. Начавшаяся стрельба сорвала налётчикам время, чтобы установить её окончательно.

Марио упал на колени рядом с устройством. Я сел рядом, чувствуя, как холод ползёт по спине. Металлическая коробка, часовой механизм, провода, два кристалла, какой-то химический заряд, медные контакты — не заводской вариант, но и кустарщиной сие творение назвать было нельзя.

— Можешь снять? — спросил я испанца.

Марио молчал несколько секунд, а потом махнул головой, отчего его жест можно было воспринять лишь как просьбу увести людей подальше, что я и бросился делать, выгоняя словами и магией выпихивая из вагона. Айрат же понял мои намерения и понёсся по другим вагонам, заставляя всех покинуть состав.

Вагон пустел мучительно медленно. Каждая секунда тикала вместе с механизмом. Марио работал тонкими пальцами, осторожно отгибая панель, удерживая пружину, проверяя контакты. Его обычная болтливость исчезла полностью. Остался инженер.

— Здесь двойной запуск, — сказал он наконец. — Часы и рывок. Если просто вытащить, замкнётся. Если ждать — тоже замкнётся. Очень вежливая штука.

— Сколько времени?

— Мало.

— Марио.

— Очень мало.

Он достал из кармана необычный тонкий нож, который носить права не имел, но сейчас я радовался тому, что испанец нарушил правила. Он вскрыл корпус и принялся действовать. Секунды потянулись мучительно медленно.

Я застыл, готовясь перекрыть взрыву доступ к кислороду, чтобы хотя бы снизить урон от взрыва. Но в следующее мгновение прозвучало два быстрых щелчка, после которого тиканье стало быстрее и сильно громче. И лишь когда прозвучал третий щелчок, Марио тихо выругался.

— Она снята, но нестабильна. Её нельзя трясти.

— Насколько нельзя?

— Совсем нельзя.

Я осторожно подхватил корпус воздухом, не касаясь руками. Мягко, как чашу с кипятком, которую нельзя расплескать. Бомба поднялась на несколько вершков. Марио побледнел, но не спорил.

— Окно, — сказал я.

Айрат снаружи понял быстрее остальных. Земляной удар выбил раму наружу, не осыпав стекло внутрь. Я направил бомбу к проёму, чувствуя каждую дрожь механизма. И как только поднёс её к окну, со всех сил запустил снаряд в сторону густого леса, который с обеих сторон.

Взрыв ударил через несколько секунд.

Лес вспыхнул бело-оранжевым шаром. Ударная волна прошла по веткам, согнула молодые сосны, докатилась до поезда и тряхнула вагоны так, что люди закричали снова. В нашем вагоне посыпалась пыль с потолка. Где-то лопнуло стекло. Паровоз дал короткий испуганный гудок.

Если бы это рвануло внутри, от вагона осталось бы месиво из дерева, стали, стекла и людей. Я опустил руку.

Марио сидел на полу и дышал так, словно только что пробежал полноценный марафон где-то в Греции.

— Теперь, — сказал он хрипло, — я точно напьюсь.

Наёмники

Наёмник, которого в документах не существовало, смотрел на поезд с лесного склона и понимал, что дело испортилось.

Не сразу. Поначалу всё шло почти по плану. Цеппелин отменили, железнодорожный маршрут утвердили, список студентов прошёл через нужные руки, сопровождающие были достаточно сильны, чтобы поездка не выглядела беззащитной, но недостаточно подготовлены к настоящей диверсии. Налётчики получили простую задачу: остановить состав, создать шум, собрать ценности для правдоподобия, отвлечь преподавателей и пассажиров, дать человеку в третьем вагоне время поставить устройство.

Дальше бомба должна была сделать своё дело, когда состав продолжит движение. Взрыв в нужном вагоне уничтожил бы тех, кого требовалось уничтожить, а выжившие потом сами заполнили бы газеты криками о бандитском налёте.

Хорошая схема. Недешёвая, правда, но пришлось идти на жертвы, когда не получилось заложить бомбу прямо в депо, так что приходилось рисковать. Но не плевать ли на это самому заказчику? Он заплатил деньги и теперь ждал результата, несмотря на придуманную схему.

Слишком сложная для обычного ограбления и достаточно грязная, чтобы заказчик потом морщился, делая вид, что ничего не знал. Наёмник не любил таких заказчиков. Они хотели результата, но презирали руки, которые его приносили. Впрочем, деньги пахли одинаково, если держать их достаточно далеко от совести.

Проблемы начались, когда какой-то пассажир решил геройствовать. Ранний выстрел сорвал темп. Студенты вышли из оцепенения быстрее, чем должны были. Особенно Читалов и татарин. Грабёж рассыпался. Отход пришлось дать раньше.

Но это ещё можно было пережить. Главное — устройство было на месте. Потом в вагоне началась новая паника. Наёмник сжал бинокль. Испанец.

Вот чего в расчётах не было. Болтливый иностранный студент, которого считали приложением к Читалову. Он полез к механизму. Читалов прикрывал. Остальные выводили пассажиров.

Наёмник тихо выругался.

Он почти хотел, чтобы бомба рванула у них в руках. Не из злобы даже. Просто тогда провал хотя бы превратился бы в успех. Но испанец снял устройство. Нестабильно, судя по осторожности, но снял. Затем Читалов выбросил его из вагона магией воздуха.

Это было красиво и крайне неприятно.

Взрыв в лесу поднял над деревьями бело-оранжевый шар. Ударная волна дошла до склона приглушённым толчком. Птицы взлетели с веток. Один из отходящих людей обернулся, но наёмник жестом приказал ему двигаться дальше.

Вагон остался цел. Читалов остался жив. Более того, теперь все поймут, что налёт был не ограблением.

Наёмник опустил бинокль и несколько секунд смотрел на дым, осознавая, что после такого фейерверка заказчик точно будет недоволен. Уже сейчас можно было представить, сколько нелестных слов посыплется на его голову. Наёмник повернулся к своим:

— Уходим. Разделиться по двое. Мотоциклы бросить у второй точки. Встреча только завтра ночью. Кто попадётся — грабёж, никакой бомбы, никаких имён. Из тюрьмы вытащим.

— А если возьмут менталисты?

— Тогда молись, чтобы успел умереть раньше.

Академия жила тотальным возбуждением, прослеживающимся в каждом коридоре, гудящем как нижегородская ярмарка в самый добрый для торговли день.

У лекарского корпуса толпились студенты. Кто-то хромал, кто-то демонстративно носил повязку, кто-то пересказывал собственное участие в бою так, что к полудню, подозреваю, успел бы лично остановить поезд, обезоружить всех налётчиков и вынести бомбу зубами. Марио, который действительно возился с механизмом, сидел в лекарском крыле с забинтованными пальцами и пользовался внезапной славой так, словно родился для неё. Он уверял двух студенток с лекарского направления, что испанские инженеры не обезвреживают бомбы без комплиментов, кофе и достойного свидетеля. Я же испанцу не мешал: пусть славу возьмёт на меня, так будет ко мне меньше вопросов.

А вокруг шептались, и сколь бы я ни старался преуменьшить своё участие в произошедшем, всё равно молву это никак не останавливало. Сам бы на их месте с большим удовольствием уселся бы в другой вагон, где вокруг меня вертится не так много событий.

В коридоре маготехнического корпуса один второкурсник восторженно рассказывал, что видел через окно, как я отправил бомбу в лес воздушным броском. Второй уточнял, правда ли, что испанец разобрал механизм за двадцать секунд. Третий спросил куда более разумно:

— А почему нас вообще повезли поездом, если сначала собирались цеппелином?

После вопроса разговор стал тише. Вот именно. Почему? Если бы бомба сработала внутри вагона, эти коридорные разговоры звучали бы иначе. Не было бы весёлых преувеличений, героических историй и глупой гордости. Были бы закрытые гробы, письма семьям и заседание Совета, где все делали бы вид, что трагедия стала следствием разбойничьего налёта, а не чьей-то идеально подготовленной ловушки.

К Лебедеву пришлось идти сразу же после осмотра академического лекаря. У меня почти ничего не болело, но пропустить этот шаг было невозможно. И всё же сейчас меня волновало то, что пока я нахожусь внутри этих стен, моё время принадлежит уж точно не мне. А снаружи — семья и производство, на которые нацелены противники, с которыми вступить в сражение не получалось. И чем дольше я не отвечал, тем более резвыми были враги.

Лебедев выслушал меня в кабинете, не перебивая.

Это уже было плохим знаком. Когда он молчал слишком внимательно, значит, заранее понимал, к чему я иду.

— Я хочу вынести вопрос на Совет Академии, — сказал я. — Официально.

— Какой именно вопрос?

— Моё исключение или перевод в особый внешний статус.

Лебедев отложил перо:

— У вас талант выбирать неудачное время для просьб.

— Я не прошу поблажки.

— Вижу. Вы сразу просите невозможного.

— С первого дня мне объясняют, что я не обычный студент. Особый стипендиат, наблюдение Совета, куратор, диагностика, ограничения, протоколы. Прекрасно. Тогда пусть Академия решит, что делать со своей аномалией. Или вы учите меня так, чтобы я мог выполнять обязанности главы рода, или исключаете, чтобы я мог выполнять их без вас.

— Совет глав кафедр не собирают ради одного студента. Это физически невозможно.

— Ради одного студента, может быть, никто и не станет, но меня государь назначил лично, и вокруг моей фамилии крутится конфликт. Лучше разобраться с ситуацией на местном уровне, не дожидаясь того, пока моё письмо ляжет на стол к государю.

— Вы понимаете, что после такого Совета вас могут не отпустить, а наоборот, закрутить гайки?

— Понимаю.

— И всё равно хотите?

— Если меня собираются держать в клетке, я предпочитаю услышать, кто держит ключ.

В глазах Лебедева мелькнуло что-то похожее на раздражение. Не сильное, но настоящее.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я передам запрос.

— Когда?

Профессор не обманул, и Совет собрали уже к полудню. Сказать, что такой скорости я не ожидал, — не сказать ничего. Со слов студентов можно было сделать вывод, что Совета можно было дожидаться неделями и далеко не факт, что они вовсе соберутся. А здесь — буквально по одной просьбе.

Большой зал Совета находился в старом корпусе, куда обычных студентов, судя по выражению служащих, водили примерно так же часто, как преступников к месту казни. Высокий купол, тёмные деревянные панели, гербы кафедр, портреты прежних ректоров, длинный овальный стол, вокруг которого сидели люди, привыкшие решать не расписания, а судьбы направлений, школ и, при необходимости, самих студентов.

Главы кафедр пришли лично и все. Удивительно, но раз для моей персоны, а других выступающих как-то не наблюдалось, собрали столь важных людей, то посчитали за важную проблему, которую стоит решить как можно быстрее.

Лебедев, пусть и не был столь важным человеком, оставался внутри, сидя по правую сторону от центрального кресла, которое пока что пустовало, не занятое ректором Академии.

Я же стоял под их взглядами. Очень знакомое ощущение. В прошлой жизни я не раз выступал перед советом директоров, инвесторами, банками, министерскими комиссиями и людьми, которые с улыбкой могли уничтожить проект на миллиард. Здесь вместо экранов были магические таблицы, вместо графиков — свитки с печатями, вместо финансового директора — профессор боевой магии, способный при желании выбить из меня аргументы вместе с воздухом. Суть особо не менялась.

— Господа профессора, — начал я. — Я не пришёл просить освобождения от учёбы. Я пришёл обозначить конфликт обязанностей, который Академия не может больше игнорировать.

Несколько лиц стали холоднее. Хорошее начало. Если совету директоров не нравится первая фраза, значит, она хотя бы не пустая. К тому же, раз реагируют на мои слова, то сидят здесь не для галочки, а для действительного решения вопросов.

Я перечислил всё без лишней драматизации. Дом Читаловых. Три сестры. Производства. Рабочие. Контракты с военным ведомством. Совместные проекты с Гладковыми. Нападение на поезд. Попытка пронести бомбу именно в вагон, где ехала группа студентов, среди которых оказались почти все люди, с кем я успел установить рабочие контакты. Непонятная замена цеппелина на железнодорожный маршрут. Угроза, которая стала очевидной не только для меня, но и для Академии.

— В нынешнем виде моё положение невозможно, — сказал я. — Академия требует полного присутствия, но за её стенами остаётся род, за который я отвечаю. Если меня держат здесь как обычного ученика, мои враги используют моё отсутствие. Если я покидаю Академию самовольно, я нарушаю правила и подставляю уже вас. Поэтому я прошу решить вопрос прямо: исключить меня или предоставить особый внешний статус с правом покидать Академию в неучебное время.

— Вы весьма уверенно ставите условия, — заметил чиновник с цепью.

— Я формулирую проблему. Условия ставит реальность. Будь живы мои родители, то не было бы никаких проблем, но реальность сейчас совершенно иная. Я не могу дольше ждать очередного нападения на мою семью и отвечать постфактум.

— Вы считаете Академию виновной в нападении? — спросила профессорша контурной диагностики.

— Я считаю, что Академия несёт ответственность за студентов, которых вывезла по изменённому маршруту. Но сейчас важнее другое: если нападение было направлено против меня, то опасность для остальных студентов возникает от моего вынужденного присутствия там, где я не могу действовать как глава рода. Если нападение было направлено против группы, значит, Академия тем более должна перестать делать вид, что всё решается расписанием.

Профессор Огнев хмыкнул.

— Жёстко.

— Нагло, — поправил кто-то.

— Иногда это одно и то же, — сказал Огнев.

Я рассчитывал, что Лебедев хотя бы частично поддержит. Не из доброты. До того он старался всячески мне помочь, пусть и из личных желаний и пока что скрытой от меня выгоды. Раз уж у него имелись на меня планы, то лучше постараться сделать так, чтобы я остался живым-здоровым.

— Господа, — произнёс он спокойно. — Михаил Алексеевич говорит убедительно. Это не делает его позицию безопасной. Перед нами поздно раскрывшийся маг с нестабильными силами, слабым обучением и сильным инстинктом выживания, магия которого не до конца поддаётся обучению и классифицированию. За время его нахождения здесь он успел доказать, что его силы нужно контролировать. Да, он не раз спасал людей. Но именно это создаёт опасную иллюзию контроля. — Лебедев помолчал, посмотрев мне в глаза. — Отпустить его сейчас в свободное перемещение, — продолжил профессор, — значит поставить под угрозу не только его самого, но и окружающих. Господин Читалов умён, решителен, склонен к самостоятельным действиям и не умеет останавливаться там, где обычный студент испугался бы. Академия должна не ослаблять наблюдение, а усилить обучение и контроль.

И сколько бы он ни пытался скрыть за своими речами свои интересы, я отлично понимал, что он страстно желает меня удержать, наблюдать, изучать. Слишком многое уже сходилось вокруг него: встреча с отцом перед взрывом, назначение куратором, появление у ворот во время сбоя, помощь с радио, прикрытие после фабрики, теперь — безупречная речь против моей свободы. Глупо было представлять, что он будет на моей стороне до последнего решения.

Спор затянулся. Боевой факультет считал, что меня нужно учить под надзором, но признавал, что глава рода не может быть заперт как гимназист. Маготехники хотели сохранить доступ к моим «необычным практическим реакциям», что прозвучало почти оскорбительно. Лекарская школа напомнила, что после каждого моего «практического проявления» им достаётся работа. Надзорное направление требовало формального протокола любого выхода. Чиновник с цепью осторожно намекал, что императорская воля не отменяет академического регламента, но и регламент не должен создавать политический скандал.

Тупик разрубил тихий голос.

— Хватит.

Центральное кресло больше не было пустым. Когда именно вошёл ректор, я не заметил.

Столетний старик из рода Толстых сидел под гербом Академии так неподвижно, что на миг мог показаться частью мебели, если бы не глаза. Возраст высушил его тело, согнул пальцы, оставил на лице глубокие складки, но в этих глазах не было старческой мутности. Там стояла ясность человека, пережившего столько студентов, министров, императорских фаворитов и научных революций, что любая текущая буря казалась ему не больше чем лёгким ветерком.

— Михаил Алексеевич, — сказал ректор Толстой. — Вы понимаете, что за пределами Академии вас могут убить?

— Да, ваше превосходительство. Опаснее всего быть запертым и не понимать, кто держит ключ. За стенами Академии я хотя бы вижу часть угроз. Внутри я вижу правила, но не всегда понимаю, чьи интересы они защищают.

— Готовы отвечать за последствия своих выходов?

— Да.

— Не перед семьёй. Не перед самолюбованием. Перед Академией, государем и законом.

— Да.

— Лжёте?

— Надеюсь, нет.

Вот теперь старик, кажется, почти улыбнулся.

— Хороший ответ. Тот, кто уверен, что не лжёт самому себе, чаще всего уже начал. — Он повернулся к Совету: — Решение. Михаил Алексеевич Читалов остаётся особым императорским стипендиатом Академии. Исключение не рассматривается. Ему предоставляется личное право покидать территорию Академии в неучебное время с обязательной отметкой у ворот, указанием места назначения и ответственностью перед куратором. На учебные часы, лабораторные занятия, диагностику и вызовы Совета право не распространяется. Самовольный выход вне условий — нарушение повышенной тяжести. Куратор получает право требовать отчёт, но не право произвольно запрещать каждый выход без мотивированного основания. Академия будет учить господина Читалова, но не держать под замком человека, являющегося главой рода.

Зал заговорил сразу. Недовольно, резко, вразнобой. Лебедев молчал. Лицо его оставалось спокойным, но я видел: он недоволен. Не разгневан, нет. Скорее его вынудили изменить расчёт, который уже был удобен. Ректор поднял руку. Шум стих.

— Академия существует не для того, чтобы прятать сильных за стенами. И не для того, чтобы выпускать опасных без обучения. Компромисс одинаково плох сразу для всех. Значит, он, вероятно, годится.

Через полчаса я вышел за ворота Академии официально.

Не сбегая через тень, не ловя момент, когда привратник «отвлечётся», не ощущая себя мышью в чужом опыте. Я поставил подпись в журнале, указал направление и получил пропуск к удивлению прохожих. Что уж сказать, мало можно было назвать студентов, которых так спокойно выпускают за стены Академии. Всё же для того нужна большая и важная причина, может, те же похороны близкого родственника, а тут — я.

Привратник посмотрел на меня поверх журнала.

— Теперь дышать у ворот будете по правилам?

— Постараюсь.

— Ваше «постараюсь», господин Читалов, уже стало причиной отдельного примечания в инструкции.

— Рад вносить вклад в развитие Академии.

За воротами меня ждал Носов. Не спрашиваю, как он узнал. У таких людей свои способы узнавать то, что ещё не объявили. Он стоял у автомобиля, в тёмном пальто, с лицом человека, который провёл утро не в ожидании, а в работе.

— Выпустили? — спросил он.

— С условиями.

— Значит, наконец можно работать нормально.

— Вы уже начали?

— Разумеется. Железнодорожники говорят много, если задавать вопросы не в кабинете начальника. Официальное следствие смотрит в основном на поезд, бомбу и пойманных налётчиков. Окрестности прочёсывают плохо. Деревни опросили для отчёта. Лесную сторожку возле места отхода вообще не смотрели.

— Почему?

— Потому что чиновник ищет там, где ему удобно поставить подпись.

— Тогда едем.

Состав, на котором мы ехали, уже давно успели убрать. На насыпи остались следы вперемешку с несколькими предупредительными колышками от жандармерии. Лес вокруг стоял плотной стеной, хотя теперь, без вездесущей человеческой паники, можно было рассмотреть картину произошедшего значительно проще.

Носов уже успел провести разведку без моего непосредственного участия, за что ему наверняка стоило бы выписать благодарность, но это потом. Сначала нужно было решить, как же действовать быстрее. Так что Носов принялся указывать мне на возможную точку наблюдения координатором операции, место, где была небольшая, прикрытая просека, из которой и вылетели мотоциклы, точку для паровоза, на которой он начал торможение. Из того выходило, что операция оказалась отлично организованной, где участвовали не только сами налётчики, но и машинист состава. Отлично.

Дальше сработал Носов, напоминая мне оперативника из сериалов моего времени. Он старался говорить с каждым, кто мог хотя бы в теории знать информацию о нападении, и через несколько часов картина стала складываться в единое полотно. Уже только глупец был готов сказать, что это было нападение разбойников.

Нападение требовало людей, но люди — не больше чем вершина. Для атаки нужно было снаряжение, которое достанет далеко не каждый. И мало было просто достать, это нужно было доставить, а логистика — это стезя Воробьёвых.

Как оказалось, за два дня до нападения появились «охотники». Без собак. Без интереса к дичи. Слишком много молодых мужиков для простой охоты, слишком одинаковая обувь, слишком чистые деньги. Покупали хлеб, сало, керосин, табак. Платили новыми купюрами — ровными, свежими, словно только из пачки. К счастью, нам указали направление, по которому мы и двинулись вперёд, едва ли не как ищейки утыкаясь носом в землю.

Следы сапог нашлись уже ближе к лесной сторожке. На сырой земле отпечаталось косое рифление и маленькая метка у каблука. Носов долго смотрел, потом показал мне.

— Знакомо?

— Нет.

— Дочерняя фабрика Воробьёвых. Они такую подошву недавно начали ставить на охотничью и охранную обувку. Можно купить в лавке одну пару. Две — почти эксклюзив. Но здесь отпечатков больше десятка, износ почти нулевой, разве что слегка успели разносить сапоги, и не больше.

Лесная сторожка стояла в низине, среди старых елей. Её почти вычистили. Почти.

Внутри пахло керосином, сыростью и холодным пеплом. На полу оставались следы масла от мотоциклетной цепи. Под лавкой Носов нашёл кусок деревянного ящика с частью номера партии. В щели между досками — обгоревший фрагмент бумаги от промышленного таймера. За печью — пустую коробку от патронов. А возле двери, зацепившуюся за гвоздь, тканевую бирку складской выдачи.

Я плюхнулся на скамью, Носов сел рядом, сложив в небольшой кулёк найденные улики. Юридически их было слишком мало, чтобы достать врага в суде, но вот понимание они укрепляли. Я смотрел на дорогу и думал о том, как легко старые роды прячутся за прокладками, поставщиками, охотниками, списанным имуществом, выданными купюрами и чужими руками. Если бы бомба сработала, Воробьёвы оплакивали бы трагедию вместе со всеми. Возможно, даже прислали бы венок на мои похороны.

— Прикажете готовить людей? — спросил Носов наконец.

— Да.

На столе лежали доказательства. Для суда этого было мало, и я прекрасно понимал, что любой опытный адвокат большого рода разорвёт такую цепочку на части. Новые купюры? Случайность. Армейская резина? Можно купить через третьи руки. Гильзы? Старые запасы после списания. Сапоги дочерней фабрики Воробьёвых? Половина Москвы в чём-то ходит. Показания деревенских? Напуганные люди всегда путаются. Да, для кого-то данных было достаточно для того, чтобы привести к обвинению, но вот в реальности… У Воробьёвых должна была быть целая когорта хороших адвокатов, которые это дело за десяток минут размажут, при этом попивая чай.

Вместе они становились верёвкой, которую можно неплохо так обмотать вокруг шеи Воробьёвых.

Носов стоял у стола, сложив руки за спиной. На лице у него не было ни злости, ни азарта. Только спокойствие человека, который уже мысленно разложил будущую работу по часам, людям, маршрутам и отходам.

— Для суда мало, — сказал он. — Для войны достаточно.

Я провёл пальцами по краю карты.

На ней были отмечены не воробьёвские особняки, не загородные дома и не родовые усадьбы. Склады. Лавки. Прокладочные фирмы. Малые производства. Станционные погрузочные точки. Сырьевые базы. Парковки автомобилей. В общем, мы постарались достать всё, что могло дать сей фамилии реальную силу.

В прошлой жизни я отлично знал, что иногда компания зависит от вывески, а не от директора или логистики. Ударь в правильную точку — и огромная машина начнёт кашлять, задыхаться, терять сроки и злить клиентов. И пусть они ударили по нам чужими руками, нам следовало ударить в ответ не по исполнителям, а по нервам.

— Правила, — сказал я.

Носов чуть поднял бровь.

— Слушаю.

— Жилые дома не трогать. Семьи не трогать. Простых работников не калечить, если они не участвуют в охране или нападениях. Сторожей, приказчиков, извозчиков, случайных людей — вывести, запереть, связать, обмануть, подкупить. В общем, применить любые средства обмана, но не убивать. Цель наших действий не в устрашении простого народа, а в том, чтобы уничтожить активы Воробьёвых. Если где-то будет риск задеть людей, то задача отменяется. Даже если она нанесёт большой урон врагу.

— Войны без крови не бывает. Сколько бы мы ни пеклись о жизнях людей, всех сберечь всё равно не получится. Разве что в мечтах.

— Считайте меня последним мечтателем, но действуйте по моему приказу.

— Понял. — Носов кивнул. — Будем работать аккуратно.

Почему-то именно тогда я понял, насколько же Носов опасен. До того его будто держали на цепи, ограничивая задачами охраны, но теперь эту цепь сильно удлинили, позволив пустить в ход клыки и хранящуюся внутри сердца силу. Я же своим приказом дал этой силе выход.

Первый удар пришёлся по складу армейской резины. Формально склад принадлежал небольшой торговой фирме с безликим названием, где в документах не было ни одного Воробьёва. Фактически через него проходили ремни, мотоциклетные комплектующие, резина, запасные части, чехлы и прочая мелкая, скучная, жизненно важная дрянь, которая завоёвывала рынок всё больше и больше.

Ночью Носов взял туда восемь человек. Я пошёл с ними, но не в первых рядах. Эту глупость он пресёк ещё на стадии формирования у меня мысли. Роль у меня была совершенно другая — контролировать дым так долго, насколько это вообще было возможно. Впрочем, тактическая необходимость в этом была. Чем позже узнают о пожаре, тем позднее объявится возможный противник, который совершенно точно захочет окончить нашу диверсию.

Но я всё равно пошёл. Сторожей сняли без крови. Одного выманили к задним воротам, второго оглушили, третьего заперли в будке, предварительно убедившись, что там есть воздух, вода и нет открытого огня. Носов проверил соседние строения, отправил двух людей по периметру и только после этого дал знак.

Резина дымила жирно, чёрно, мерзко. Я держал поток, отводя дым вверх и в сторону пустыря, не давая огню лизнуть соседние постройки. Сил уходило много, но не как в бою. Здесь требовалась не ярость, а упрямое внимание. Поток вправо. Жар вниз. Искры убрать. Дым не пустить к сторожке. Не дать пламени перекинуться на деревянный навес.

Я стоял у горящего склада и думал о том, что когда-то погиб, вытаскивая людей из огня. Теперь сам помогал его разводить. Занимательно.

Следующие дни слились в цепь коротких ударов. В одну ночь остановился пустой цех, где шили ремни и подсумки для частных охранных команд. Никого не убили, но станки вышли из строя, а партия, которую должны были отгрузить утром, стала грудой бесполезной кожи и металла. В другую ночь сгорел склад упаковки и сырья. Не большой, не главный, но такой, через который проходили поставки сразу на три малых производства. Огонь заметили поздно, документы чудесным образом оказались залиты водой, а потом выяснилось, что запасные ведомости хранились в той же комнате. На третью ночь погрузочная эстакада возле железнодорожной ветки просела так удачно, что через неё нельзя было провести ни один тяжёлый ящик без риска отправить груз, лошадей и грузчиков в яму. На четвёртую испортилась партия обуви с дочерней фабрики. Не сгорела, не исчезла, не была украдена. Просто оказалась в таком состоянии, что приёмная комиссия потребовала полной проверки. Проверка означала сроки. Сроки означали штрафы. Штрафы означали злость тех, кому Воробьёвы обещали надёжность, которую до того они продолжали постоянно соблюдать.

Носов работал, совершенно никого не погружая в собственные дела. Он в этом деле напоминал автомат, убойный и безотказный. Вместо криков о громких победах он возвращался с подробными отчётами о проделанном.

Я всё яснее понимал, какой человек оказался рядом с моим родом. Носов думал не дракой. В его исполнении родовая война была не яростной скачкой с саблями, а бухгалтерией боли, где каждая строка имела адрес, стоимость и последствие.

Отдельной линией пошла улица. Я даже удивился, что такое предложение пришло не от меня.

— Большие дома боятся не только пожаров, — сказал он. — Они боятся смеха.

Через уличных посредников его люди начали подкармливать беспризорников. Давали мелкие деньги, хлеб, иногда старую одежду. Ничего героического. Никаких приказов жечь или грабить. Только подсказать, какая лавка воробьёвского посредника обсчитывает бедняков. Какая вывеска слишком красивая. Где на двери можно оставить сажу. Где камень в витрину запульнуть.

Через два дня на нескольких лавках появились грубые надписи. На третью ночь кому-то разбили стекло. На четвёртую мальчишки под окнами одной из воробьёвских контор начали орать прозвище, настолько обидное и глупое, что оно немедленно пошло по рынку.

Газеты сначала писали осторожно.

«Странные происшествия вокруг поставщиков Воробьёвского дома».

Потом смелее.

«Цепь несчастий или промышленная небрежность?»

Затем совсем ядовито.

«Почему армейские подрядчики не могут защитить собственные склады?»

Становилось понятно, что эти новости уже точно должны были дойти до верхов. Опасно ли было скрытно воевать с теми, кто во многом обеспечивает главную силу государства — армию? Конечно! Ещё как. Но даже так я всё равно не желал останавливаться.

Скрытые угрозы надоели. Нападение на поезд надоело. Попытки ударить по моей семье надоели. Я хотел, чтобы Воробьёвы наконец перестали двигать чужими руками и почувствовали цену каждого своего движения.

В дом Наталья Гладкова приехала на пятый день. Её появление резко изменило воздух в гостиной. После ночных операций, газетных слухов, запаха дыма на одежде и постоянных докладов Носова она принесла с собой светскую собранность, холодную ясность и ту особую уверенность богатого дома, который привык не просить места, а занимать его.

Наталья была в тёмном дорожном платье, с тонкими перчатками и короткой шляпкой, без лишних украшений. Но выглядела так, что любое украшение рядом с ней показалось бы попыткой улучшить уже готовую картину. С последней встречи она будто стала взрослее. Не старше, но сильно опаснее.

Я позволил себе улыбнуться.

— Наталья Сергеевна, с каждым разом вы всё опаснее для душевного равновесия окружающих.

— Тогда хорошо, что вы, Михаил Алексеевич, равновесием никогда особенно не отличались.

— Удар ниже пояса.

— Всего лишь наблюдение.

Флирт длился ровно столько, сколько позволяли обстоятельства. Потом её лицо стало серьёзным.

— Гладковы в курсе происходящего. Дедушка просил передать, что поддержка Читаловых остаётся в силе, но теперь удар может прийти и по нам. А значит, ваши сёстры в этой квартире — слишком удобная цель.

Вот оно как… Не сказать, что я не ожидал такого появления, но думал, что Гладковы пришлют кого-то менее известного. Впрочем, я никогда бы и не подумал запрашивать у них помощь, а сейчас они сами её предлагали. Причём Наталья приехала с разумной целью. Я уже сам подумывал о том, чтобы отправить их куда-то подальше от Москвы, в которой всегда достаточно людей.

— Ваше предложение?

— Вывезти Екатерину Алексеевну, Веру и Марию в один из защищённых домов Гладковых. Не в главный дворец, он слишком заметен. Но всё равно достаточно крепкое убежище с охраной из очень надёжных людей.

— То есть спрятать.

— Сохранить.

— Екатерина будет против.

— Разумеется. Поэтому вы будете убеждать её, а я — делать вид, что всё это совершенно обычная поездка в гости.

Екатерина действительно была против. Мария и Вера испугались быстрее, но и поняли быстрее. Младшие за последние недели слишком многое видели, чтобы считать опасность взрослой выдумкой. Страх у них был живой, девичий, но разум уже успел повзрослеть и понять всю серьёзность происходящего. Старшая же держалась иначе.

— Я не уеду, — сказала она сразу. — Это наш дом.

— Именно поэтому я хочу, чтобы ты временно была не в нём.

— Я не груз под охраной, Миша.

— Знаю.

— Не знаешь, если предлагаешь мне спрятаться, пока ты будешь опять решать всё один.

— Я не хочу решать один. Я хочу хотя бы один раз решать, не думая каждую минуту, что где-то рядом ошивается человек, которому заплатили за тебя, Веру или Марию. А может, и за всех сразу.

— Мы можем усилить охрану. — Девушка поджала губы. — Мы можем усилить охрану.

— Мы уже усилили. Воробьёвы ударили по поезду, где было сорок студентов и преподаватели Академии. Ты думаешь, их остановит наш подъезд?

— Ты не уверен, что это были они.

— Достаточно уверен.

— Тогда у меня условия. Связь будет ежедневной, Носов проверит охрану. И если ты помрёшь, то я найду некроманта и подниму тебя из мёртвых, а потом самолично убью.

— Согласен.

Наталья организовала всё безупречно. Две машины, одна открытая для вида, вторая закрытая, запасной экипаж, люди на мотоциклах, охрана впереди и позади, смена маршрута после третьего поворота.

После отъезда сестёр удары стали смелее. Не кровавее. Нет. Это правило я не отменял. Но теперь Носов перестал тратить половину сил на защиту квартиры, и вся машина двинулась вперёд. Воробьёвские посредники начали паниковать. Поставщики требовали гарантий. Охрана их объектов стала нервной, дорогой и бесполезно многочисленной. Складские приказчики перестали ночевать на местах. Несколько контор внезапно закрылись «на переучёт».

Но всё не могло оставаться столь же хорошим. В дверь квартиры постучались, я не успел заметить, как в руках у Носова уже оказался пистолет, а в гостиную вбежал один из людей Гладковых. Лицо у него было рассечено, на рукаве кровь, дыхание сбито.

— Нападение на дом, — выговорил он. — Дом Гладковых. Где барышни.

— Живы? — спросил Носов.

— Наталья Сергеевна жива. Ранена легко. Екатерину Алексеевну, Веру и Марию взяли.

Слово не сразу дошло до сознания. Оно было слишком коротким для того, что означало. Взяли — как чемодан, ящик, документ, груз. Взяли моих сестёр.

Наталья приехала через полчаса.

С перевязанной рукой, рассечённой бровью и порванной перчаткой. Платье было в пыли, на щеке — тонкая полоса крови. Но держалась она прямо, и глаза у неё были такими, что я впервые по-настоящему увидел в ней не только благотворительницу, купеческую дочь и красивую женщину, а наследницу дома, способного отправлять караваны через полмира и не дрожать перед князьями.

— Они ударили грамотно, — сказала она без вступления. — Ложный вызов увёл часть внешней охраны. Подавляющие артефакты легли на ворота и боковой вход. Две группы вошли почти одновременно. Наши держали двор, вывели часть людей, но им нужны были только ваши сёстры. Екатерина сопротивлялась. Вера ударила одного канделябром, вроде бы даже убила. Мария успела запереть дверь в библиотеку, но её вскрыли. Я была в соседнем корпусе. Когда вернулась, они уже уходили.

— Кто?

— А ты не знаешь? Теперь мы официально в войне.

К полуночи мы были уже не в квартире, а в одном из гладковских складских домов на окраине. Большое каменное здание превратилось в штаб. Карты на столах. Телефонные и магические связные линии. Посыльные. Охрана. Носовские люди. Гладковские бойцы.

Гладков-старший не приехал по здоровью, но его воля чувствовалась в каждом приказе. Наталья говорила от имени дома, и никто не переспрашивал, имеет ли она право. Имела.

Разведка Гладковых сработала пугающе быстро. Через несколько часов стало известно место. Боковое имение, связанное с Воробьёвыми через одну из младших ветвей. Убежище было удобным, вдалеке от больших дорог, пусть и не напоминало мне детище фортификации. Впрочем, они наверняка надеялись, что наша разведка до них просто не дойдёт. Но они ошиблись.

На карте вокруг имения начали появляться отметки.

Дороги. Лес. Ручей. Старый мост. Вероятные посты. Место для санитарной повозки. Точки подхода. Отход. Резерв.

Я смотрел на всё это и понимал: мы действительно собираем маленькую армию. Почти две сотни бойцов. Среди них были даже действующие офицеры Имперской армии, которые официально взяли увольнение на несколько дней. Один капитан, сухой и спокойный, заметил на мой взгляд:

— Гладковы помогали нашему полку не раз. А мы просто оказались в отпуске рядом с нужной дорогой.

Официальную ноту отправили Императору. Это было важно. Читаловы и Гладковы не собирались выглядеть разбойниками, которые ночью идут громить чужое имение. Мы заявляли: наши люди похищены и удерживаются силой. Но пока бумага шла по высоким коридорам, отряды уже занимали позиции.

К рассвету дата атаки была решена. Я стоял рядом с Носовым и Натальей у карты. На мне был защитный жилет под пальто, револьвер, несколько кристаллов, которые я не хотел использовать рядом с сёстрами. На солдата я походил слабо, но боевито.

Мы в сотый раз проверяли планы, возможности отходы противника, гипотетические ситуации, которые могли бы случиться во время штурма. С моего взгляда где-то должны были быть ошибки, но Носов и приставленный офицер убеждали меня в том, что шанса у противника просто нет.

Я уже было хотел поверить в их уговоры, ощущая, как в груди колотится сердце от напряжения и страха, как один из разведчиков ворвался к нам в комнату.

— На дорогу вошла колонна!

— Воробьёвы? — спросил Носов.

— Нет. Тайная полиция.

На миг я решил, что всё кончено. Если Император встал на сторону Воробьёвых, если Тайная полиция сейчас прикажет нам сложить оружие, то Читаловы и Гладковы окажутся в шаге от мятежа. Почти две сотни вооружённых людей вокруг чужого имения — это уже не семейная ссора. Это вызов государству.

По дороге к имению двигались автомобили и конные группы с тёмными знаками Тайной полиции, тихо шурша без большой суеты. Впереди шёл Сомов.

Он даже не посмотрел сразу на нас. Просто поднял руку, и колонна разделилась. Одна группа пошла к главным воротам, вторая — к боковой дороге, третья растеклась вдоль парка. Подавители включились почти одновременно. Над имением дрогнула защитная сетка. Где-то внутри закричали. Потом раздались короткие выстрелы.

Мы стояли и смотрели, как государство делает то, на что мы собирали родовую армию. Быстрее, холоднее и злее они вершили своими руками нашу месть.

Через двадцать минут ворота открылись.

Первой вывели Веру. Бледную, злую, с порванным рукавом и таким выражением лица, что я едва не рассмеялся от облегчения. За ней Мария, заплаканная, но живая. Потом Екатерина. Она шла сама, прямо, хотя на шее был след от грубой верёвки, а губа разбита.

Я двинулся к ним, но Сомов остановил меня взглядом. Сначала к сёстрам подошли лекари и люди Гладковых. Только после проверки их подвели ко мне. Вера врезалась в меня первой, Мария почти сразу следом. Екатерина обняла меня последней и даже ничего не сказала.

Сомов вызвал меня позже. Внутрь имения, где уже стоял стол, два стула, графин воды и такая тишина, что любой разговор автоматически становился допросом.

— Сёстры живы, — сказал он.

— Благодаря вам.

— Благодаря тому, что Император не любит, когда частные роды начинают воевать армиями без его разрешения. Уж извините, но времена раздробленности успели миновать, так что пока за ружья вам хвататься рановато.

— Вы пришли вовремя.

— Мы пришли раньше вас. Это разные вещи. И то мы могли бы не успеть, будь у вас более расторопные начальники. — Сомов взглянул на одного бойца, стоящего у дверей. — Отправляйся к Носову. Пусть своих «отпускников» они распустят, чтобы никто лишний не заметил. — После этого он повернулся ко мне лицом. — Столкновение Читаловых, Гладковых и Воробьёвых заставило провести проверку всех участников конфликта. Всех, Михаил Алексеевич. Не только ваших врагов.

— И что нашли у нас?

— Много дерзости. Несколько сомнительных решений. Однако ничего лишнего, что можно было бы назвать государственной изменой. — Он раскрыл папку. — А вот у Воробьёвых нашлось больше. Фирмы-прокладки. Завышенные цены на армейские поставки. Подмена качества. Незаконное списание снаряжения. Откаты интендантам. Утечка армейских патронов и имущества. Часть этого имущества, судя по всему, всплыла в нападении на поезд. Ваш конфликт стал ниткой, за которую потянули. За ней оказался клубок, интересный уже не вам, а Империи. Но пока не обольщайтесь. Это не ваша победа. Вам крупно повезло. Снова.

Судилище над Воробьёвыми растянулось на несколько дней. Я сначала думал, что это будет обычное громкое дело: пара открытых заседаний, много газетного шума, несколько показательных арестов, десяток виноватых исполнителей, один-два пожертвованных родственника и красивое заявление о торжестве имперского закона. В прошлой жизни большие структуры умели переживать скандалы именно так. Отрезать поражённую часть, сменить вывеску, уволить пару директоров, выплатить штраф и через год вернуться на рынок с новыми лицами и теми же привычками.

Но на этот раз Империя решила судить Воробьёвых всерьёз. Даже не судила, а вспарывала тех слой за слоем. В дело шло всё, начиная от похищения моих сестёр, заканчивая их армейскими поставками. Нитка, за которую Сомов и его люди потянули после похищения, оказалась не ниткой даже, а толстым гнилым канатом. И этот канат уходил далеко за пределы Москвы.

Проверки начались в воинских частях по всей Империи. Где-то недосчитались патронов. Где-то нашли склады, в которых на бумаге лежало качественное снаряжение, а на деле — дешевеющая дрянь с подменёнными клеймами. В одной части ремни от Воробьёвых лопались прямо при строевой проверке. В другой сапоги, поставленные для зимних учений, трескались на морозе. В третьей обнаружили, что часть чехлов и подсумков не выдерживает даже штатной нагрузки.

Чертовски знакомая картина. На бумаге армия снаряжена, хватает оружия, одежды, снаряжения, солдаты накормлены и обучены, а потом волонтёрам и простому народу приходится скидываться буквально на всё. Линии истории меняются, время тоже, а вот ситуация везде одна и та же.

Курков, когда мы случайно встретились в коридоре суда, был мрачен так, что рядом с ним хотелось не говорить, а сразу извиниться.

— Если хотя бы половина подтвердится, — сказал он тихо, — их мало повесить за казённый счёт.

— Повесят?

— Нет. Слишком много родни, старых заслуг и тех, кто захочет купить себе молчание. Но фамилию им испепелят.

Слово оказалось точным. Именно испепелят. Жаль, что не прибегнут к римской практике проклятия памяти, но уже не просто отпустили, а значит, уже плюс.

Я участвовал в процессе как истец. От моего имени шли обвинения в похищении Екатерины, Веры и Марии, в организации нападений на меня, в попытке повредить имущество и сорвать дела рода Читаловых. На деле же моё личное дело всё быстрее становилось лишь одной частью громадного суда. С каждым новым заседанием к делу добавлялись новые эпизоды, новые фамилии, новые ведомства, потерпевшие и свидетели. И количество дел росло почти в геометрической прогрессии. И чем сильнее шатался дом Воробьёвых, тем больше вокруг них собиралось хищников, изливающихся слюнями на лакомый кусочек.

Я видел это даже в зале. Представители старых родов сидели с лицами оскорблённой добродетели, но глаза у них считали активы. Купцы обсуждали не мораль, а доли рынка, которые скоро освободятся. Военные смотрели на Воробьёвых так, словно уже решали, какие поставки передать другим подрядчикам. Журналисты жадно ловили каждое слово. Аристократы шептались за веерами и воротниками. Приказчики бегали с бумагами. Адвокаты Воробьёвых бледнели всё сильнее, стараясь удержать последние правовые рубежи.

К середине третьего дня я уже ненавидел зал суда.

Высокий потолок, тёмные панели, запах бумаги, чернил, лака, духов, человеческого пота и чужого страха. Длинные речи усыпляли с первых секунд. Юристы говорили и говорили, слова их становились убедительнее. Судейские чины слушали с каменными лицами. Свидетели путались. Адвокаты ловили их на мелочах. Воробьёвские родственники держались с достоинством, которое с каждым часом всё больше походило на плохую театральную маску.

Сомов передал через своего человека короткую записку: «Исход предрешён. Род будет лишён статуса. Основную ветвь разденут почти до нитки. Часть — ссылка, часть — изгнание, часть — каторга по сопутствующим эпизодам. Не расслабляйтесь: самые опасные всегда уходят раньше суда».

Записку от него я прочитал трижды, и что-то в ней мне не нравилось. Казалось бы, Воробьёвых схватили прямо за яйца, а при объёме обрушившейся на них кары сбежать, казалось, было просто невозможно, но специалист Тайной полиции точно знает, о чём говорит.

Среди журналистов я заметил её ещё в первый день.

Девушка сидела во втором ряду прессы, чуть в стороне от основной газетной стаи. Не самая громкая, не самая напористая внешне, но почему-то именно вокруг неё постоянно возникало движение. Ей приносили записки. С ней шептались корреспонденты постарше. Один судебный пристав, проходя мимо, задержал взгляд на секунду дольше положенного и тут же сделал вид, что просто осматривал зал.

Она была слишком красива для своей профессии. Мысль вышла глупая, и я сам это понял. Красота не запрещает человеку быть умным, злым, талантливым, упрямым или готовым сидеть в душном зале суда по восемь часов подряд. Но если она была высокородной, даже по самым нижним порядкам, для неё должна была быть уготована судьба неплохого, а если низкородная, то богатых покровителей для красивой девушки всегда будет достаточно.

Ей не нужно было сидеть здесь, терпеть пыль, скуку и бесконечные речи. Она могла бы вертеть ухажёрами, принимать цветы, появляться на вечерах и скучать в окружении мужчин, которые считают себя остроумными.

Вместо этого она записывала каждую важную фразу, почти не моргая. Тонкое лицо, тёмные волосы, убранные под маленькую шляпку, внимательные серые глаза, перчатки без единого пятна чернил — значит, пишет аккуратно или имеет привычку менять их чаще, чем разумно. Не бедная газетная девочка. Не случайная стенографистка. Репортёр с хорошими манерами, хорошим платьем и опасно живым умом.

На выходе из зала она перехватила меня так ловко, что даже Носов, шедший в нескольких шагах позади, не успел вмешаться.

— Михаил Алексеевич Читалов? Александра Гиляровская, «Московские ведомости». Позволите несколько вопросов?

Я остановился.

— Судя по тому, как вы уже стоите у меня на пути, моё разрешение было не главным препятствием.

— Привычка профессии. — Девушка мило улыбнулась, стрельнув глазами в мою сторону. — Ваш род проходит по делу как потерпевшая сторона, но в обществе многие говорят, что именно столкновение Читаловых и Воробьёвых запустило цепь событий, приведшую к нынешнему суду. Считаете ли вы себя человеком, развязавшим войну родов?

Хорошо начала. Не «как вы себя чувствуете после похищения сестёр», не «довольны ли вы решением суда», а сразу крючок в самое мясо.

— Нет, — сказал я. — Войну развязывает тот, кто первым решает, что чужую семью можно использовать как рычаг давления.

— Но до похищения уже были конфликты: газетные статьи, дуэль, пожары на объектах, нападение на поезд. Вы утверждаете, что Читаловы всё это время только защищались?

— Я утверждаю, что дом Читаловых не нападал на детей, не минировал пассажирские вагоны и не воровал армейские патроны.

— Уклончиво.

— Зато точно.

— В обществе также говорят, что вы были готовы собрать вооружённых людей и идти на штурм имения, где держали ваших сестёр.

— В обществе много говорят. Оно этим живёт.

— А вы готовы были?

Я посмотрел на неё внимательнее. Глаза у Александры Гиляровской были совершенно спокойными. Она знала, как нужно вести меня в правильную сторону. Каждый ответ должен был вести меня на следующую ступень, всё ближе к признанию. Дескать, да, я был готов развязать полноценную войну прямо под столицей, собрать людей и бросить вызов государству, а если придётся, то и пролить реки крови за своих родственников, пусть по-настоящему родными они мне и не были.

Молодец.

— Я был готов вернуть сестёр, — сказал я. — Законными средствами, если бы они успели сработать. К счастью для всех, Тайная полиция сработала быстрее, чем отчаяние.

— Очень красивая формулировка.

— Можете использовать.

— Использую. Но читателю интереснее не красота, а правда.

— Тогда напишите, что правда сложнее газетного заголовка.

Она снова улыбнулась.

— Вы не похожи на восемнадцатилетнего юношу, впервые оказавшегося в центре большого процесса.

— А вы не похожи на журналистку, которую можно сбить первой приличной фразой.

— Это комплимент?

— Предупреждение.

— От вас они часто звучат одинаково?

Я вдруг поймал себя на том, что смотрю не только на её лицо. И это оказалось неприятным открытием. До сих пор у меня почти не было времени думать о женщинах в нормальном человеческом смысле. Наталья Гладкова была слишком яркой, слишком опасной и слишком связанной с большими делами, чтобы рядом с ней расслабиться. Екатерина, Вера и Мария занимали место семьи. Варвара Ольгова была загадкой архива. Остальные девушки проходили мимо на фоне взрывов, переговоров, больниц, цехов, дуэлей, судов и похищений.

А сейчас, на выходе из душного суда, после того как Воробьёвы начали падать и главная угроза будто отступила на шаг, молодое тело внезапно напомнило, что ему восемнадцать.

Александра стояла слишком близко. Пахла бумагой, лёгкими духами и улицей после дождя. И я, человек с памятью другой жизни, опытом управления компаниями и привычкой просчитывать риски, на пару секунд стал просто молодым мужчиной, которому понравилась красивая умная девушка.

Осознав это, я мысленно выругался. Поздно.

— Если вы хотите получить ответы без толпы у дверей, — сказал я прежде, чем успел полностью вернуть контроль над собственным языком, — сегодня вечером я смогу покинуть Академию. Мой ресторан открыт. Там меньше шума, лучше чай, а кухню лучше почувствовать самой.

Александра нисколько не удивилась. Вообще. Будто ждала, когда я наконец произнесу именно это.

— В восемь?

— В восемь.

— Я приду, Михаил Алексеевич. И предупреждаю сразу: вопросы не станут мягче от хорошей кухни.

— Тогда предупреждаю в ответ: хорошие ужины иногда делают ответы длиннее.

— Проверим.

Она кивнула и с удивительной лёгкостью исчезла в толпе. Я же захотел сам себе отвесить такую оплеуху. Всегда ведь относительно женщин мог держать себя в руках, а тут как потерял самого себя. Но отступать было слишком поздно. Если я не могу совладать с журналисткой, то кто я тогда вообще такой? Придётся проявить себя наилучшим образом. Во всех плоскостях.

Екатерина стояла у колонны и смотрела на меня с выражением, которое не предвещало ничего хорошего.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Когда женщина говорит «ничего» таким голосом, мужчине лучше проверить завещание.

— Я просто рада, что мой брат после похищений, суда, взрывов и Академии наконец вспомнил, что ему пора искать жену.

— Екатерина.

— Что Екатерина? Род надо укреплять не только фабриками и кристаллами.

— Я пригласил журналистку на разговор.

— Конечно. А она, разумеется, идёт исключительно за правдой.

— Возможно.

— Миша, она красивая, умная и опасная. То есть ровно твой тип, если судить по тому, как ты выбираешь себе проблемы.

— У меня нет типа.

— Да-да, конечно.

Я решил сменить тему. Не из слабости. Из стратегической необходимости.

— Деньги на новый проект подготовлены?

Екатерина моргнула.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— Мы только-только пережили едва не начавшуюся родовую войну. Наших сестёр похитили. Воробьёвых судят. Ты ещё не знаешь, чем всё это обернётся для нас. И ты спрашиваешь про деньги на новый проект?

— Именно сейчас и спрашиваю. У нас нет времени ждать.

— Миша…

— Пока Воробьёвы падают, рынок перестраивается. Пока все смотрят на суд, нужно занимать освобождающиеся места. Пока государство проверяет армейские поставки, нужно предлагать своё. Пока магические гильдии заняты чужим скандалом, можно тихо двигать батареи, связь и новые производства. Если мы остановимся, нас обгонят или задавят. Победа — это не когда враг упал. Победа — когда ты занял пространство, которое он потерял.

Она смотрела на меня долго, а потом и вовсе вздохнула.

— Деньги подготовлены. Не все, что ты просил. Часть пришлось придержать на охрану, лечение, выплаты людям и возможные судебные расходы. Но стартовать можно.

— Отлично.

— Я иногда думаю, что ты сошёл с ума.

— Только иногда?

Игорь Воробьёв

Игорь Воробьёв садился на корабль последним.

Он ждал до самого края, пока грузчики закончат возиться с ящиками, пока матросы начнут ругаться на задержку, пока другие пассажиры исчезнут внутри, а на пристани останутся только те, кому либо некуда спешить, либо слишком важно не привлекать внимания. Рижский порт шумел вокруг него чужими голосами, скрипом снастей, криками чаек, плеском воды и тяжёлым дыханием парового судна, уходящего в Швецию.

Он ненавидел этот звук. Ненавидел запах мокрого дерева, угля, рыбы, дешёвого табака и чужой свободы.

Ненавидел Ригу, до которой добирался почти без сна, меняя экипажи, имена, одежду и людей. Ненавидел грязный плащ на плечах, пыль на сапогах, боль в лице, скрытом под широкополой шляпой и повязкой. Ненавидел кошель с монетами за пазухой, который ещё недавно показался бы ему карманной мелочью, а теперь стал единственным, что осталось от прежней жизни.

Больше всего он ненавидел то, что уходил. Не уезжал по делам рода. Не отправлялся в путешествие. Не сопровождал дипломатическую миссию.

Бежал.

Это слово жгло хуже ожога.

Левая сторона лица болела постоянно. Лекари говорили, что шрам можно будет смягчить, если найти хорошего специалиста за границей, если провести несколько дорогих процедур, если не будет заражения, если повезёт. Слишком много «если» для человека, который привык получать не вероятность, а результат.

И всё из-за Читалова. Фамилия сидела под кожей, как заноза.

Михаил Читалов.

Выскочка. Трактирщик. Поздний маг. Любимчик газет. Человек, который отказался продать сестру, ожёг ему лицо, пережил нападения, поднял вокруг себя Гладковых, армию, Тайную полицию, Академию, а теперь смотрел, как Воробьёвых режут на куски в суде.

Сначала Игорь думал, что отец всё исправит. Потом — что родственники договорятся. Потом — что жертву принесут не их ветвь. Потом пришёл человек, которому уже нельзя было отказать, дал деньги, документы и приказал исчезнуть до утра, если Игорь не хочет стать удобным трупом или ещё более удобным подсудимым.

Он последовал приказу. Пришлось исчезнуть, но не сломаться. Пусть вся столица сейчас думает, что Воробьёвы кончились. Пусть Читалов принимает поздравления о победе, а газеты лижут ему руки, называя молодым гением, героем, жертвой, да кем угодно! Пусть.

Игорь поднялся по трапу и остановился у борта. На востоке, за сотнями вёрст дорог, дыма, судов и чужих земель, оставалась столица. Её не было видно. Только серое небо, портовые мачты и холодная вода. Но он всё равно повернул голову туда, где должна была быть Москва.

Там остались дома, фамилия, лицо и жизнь. У него отняли всё.

Повязка на лице чуть сдвинулась. Под ней ожог заныл так сильно, что Игорь стиснул зубы до хруста. Боль помогала. Она не давала забыть, не позволяла размякнуть, не оставляла места жалости к себе.

Матрос крикнул, что пора отходить. Трап убрали. Судно дрогнуло, медленно отрываясь от пристани.

Игорь стоял у борта, пока Рига не начала отползать назад, превращаясь в мокрый серый рисунок из крыш, труб и мачт. В кармане лежали документы на чужое имя. За пазухой — монеты. Впереди — Швеция, чужой язык, чужие люди, чужие правила.

Но изгнание нельзя было назвать концом. Только отсрочкой. Если он вернётся, то не как побитый сын падающего рода. Он вернётся так, чтобы вся Москва запомнила его новую фамилию по крикам.

И первым, кто заплатит, будет Михаил Читалов.

В Академию я вернулся уже ближе к полудню, ощущая, как сам воздух после всех судебных тяжб стал совершенно другим. Если раньше на меня смотрели как на странного выскочку, то теперь появилась во взглядах осторожность.

Студенты Академии были слишком молоды, слишком горды и слишком уверены в силе своих фамилий, чтобы честно признаться себе в страхе. Но разговоры стихали, когда я проходил мимо. Старшекурсники больше не бросали огненных мотыльков в лицо. Апраксин, встретившись со мной у лестницы, неожиданно вспомнил, что ему срочно нужно свернуть в другой коридор. Даже несколько профессоров, прежде смотревших на меня как на удобный лабораторный случай, теперь держались холоднее.

Все поняли, что именно после столкновения со мной Воробьёвы посыпались.

Не я один их уничтожил. Разумеется. Империя просто потянула за нитку, а за ней обнаружился гнилой ворох их действий. Но людям редко нужна точная картина. Им нужна удобная. А удобная картина выглядела просто: молодой Читалов пришёл в Академию, а через несколько недель один из старых домов Империи лишился будущего.

Очень полезная репутация. И очень опасная.

Потому что если тебя начинают бояться, это не всегда значит, что тебя перестанут трогать. Иногда это значит, что в следующий раз ударят сразу насмерть. Всё же «неудачный» опыт Воробьёвых покажет многим, что не стоит биться в долгую. Наймут профессионалов, которые уже в открытую завалят меня прямо в ресторане или сфабрикуют дела так, чтобы меня закрыли далеко и очень надолго.

Я прошёл через нижнюю галерею маготехнического корпуса, отметился у служащего и спустился к кабинету 17-Б. За дверью что-то трещало, шипело и пахло нагретой пылью. Я постучал костяшками пальцев.

— Если вы принесли плохие новости, оставьте их за дверью! — крикнул Марио. — Если хорошие — входите осторожно! Если это профессор Лебедев — я всё отрицаю!

— Тогда мне можно.

Я вошёл. Кабинет за последние дни успел перестать быть заброшенной комнатой и превратился в настоящий инженерный бардак. На столах лежали катушки, провода, фарфоровые изоляторы, обрезки медной ленты, инструменты, блокноты, стеклянные трубки с металлическими опилками, два разобранных учебных кристалла и маленький телеграфный ключ, который Марио собрал из деталей, добытых явно не совсем академическим путём.

В центре стояло устройство. Громадным его уже назвать было нельзя. На стол его всё ещё несли бы двое осторожных людей, но оно перестало походить на лабораторную печь с приделанной антенной. Деревянный корпус, закреплённые катушки, искровой промежуток, аккуратно уложенные провода, гнездо под кристалл питания, складная рамочная антенна, которую при желании можно было снять и перенести отдельно. Рядом — приёмная часть, тоже грубая, но уже собранная не из надежды и ругани, а из работающих узлов.

— Неужели? — спросил я.

— Сотня метров. — Марио выпрямился. — Через двор.

— Передача устойчивая?

— Устойчивая, если не считать, что она нестабильная.

— Великолепное техническое заключение.

— Я инженер, а не чиновник. Чиновники назвали бы это «перспективным режимом частичной работоспособности».

Он показал мне записи. Точки, тире, расстояния, мощность кристалла, характер помех, время работы, нагрев катушки. Схема действительно продвинулась. Передатчик уже можно было назвать относительно переносным, если иметь крепкие руки, крепкие нервы и готовность объяснять каждому встречному, почему ты тащишь по коридору деревянный ящик с проводами и искрами.

Питание шло от кристалла. И это мне сразу не понравилось.

— Дорого, — сказал я.

— Очень, — согласился Марио. — И капризно. Кристалл даёт мощность, но плохо держит ровный режим. Ваши батареи Кольцова, о которых вы упоминали так туманно, были бы куда интереснее. Но пока у меня нет ни батарей, ни допуска к ним, ни желания быть найденным утром в канаве после попытки купить несуществующую электрическую ересь.

— Разумно.

— К тому же Академия мешает. Здесь слишком много магической энергии. Контуры, защитные сети, учебные полигоны, кристаллические линии, диагностические приборы, големы, даже проклятые лампы — всё шумит. Я пытаюсь ловить чистый сигнал, а вокруг эфир, если позволите такое слово, похож на рынок во время пожара.

— За пределами Академии будет лучше?

— Должно быть. Особенно в поле, у воды или на открытом месте. Но есть маленькая проблема: я иностранный слушатель, и меня не выпускают по вашему прекрасному новому правилу главы рода. Вы теперь человек почти свободный, а я всё ещё декоративный испанец в клетке.

— Не декоративный.

— Спасибо. Инженерный испанец в клетке.

Я задумался. Обращаться к Лебедеву было проще всего. Он уже дал кабинет, уже видел схемы, уже фактически взял нас под свой кривой зонтик. Одно слово — и, возможно, он организовал бы испытание за пределами Академии. Но чем дальше, тем меньше мне хотелось складывать все ключи в его карман.

Марио, как обычно, слишком быстро прочитал моё лицо. Уж как-то этот гордый ибериец слишком быстро умел считывать эмоции.

— Почему не попросить профессора Лебедева? Он опасен, странен, слишком много знает, но он помогает.

— Именно поэтому.

— Не понимаю.

— Если есть возможность не зависеть от одного человека, ею нужно пользоваться. Лебедев помогает, пока наши интересы совпадают. Но я не знаю, где заканчивается его забота и начинается опыт. Нам нужна вторая дверь.

— И кто будет этой дверью?

— Генерал Курков.

Марио присвистнул.

— Военные?

— Радиосвязь на расстоянии сотен метров уже интересна. Если доведём до версты, станет ещё интереснее. Курков понимает пользу связи. Вот много ли у вас в Испании кораблей военных оборудовано кристаллическими передатчиками связи?

Испанец крепко задумался, что-то шепча на своём языке и разгибая пальцы.

— Мой дядюшка Хуан говорил, что только на двух-трёх дредноутах.

— Вот! — я многозначительно поднял указательный палец вверх. — А ты представляешь, сколь нужна эта связь? Если у нас получится добить связь до нескольких километров, то у нас их с руками оторвут. Причём без разницы, какой это вообще будет флот, воздушный или морской, да и пешая армия будет готова с руками оторвать. Сколько сейчас нужно времени для того, чтобы от одной армии передать весть другой? Часы, даже если курьер будет ехать на быстрой машине. И это только среди крупных подразделений. Хорошо ещё, что на одну армию есть по четыре-пять передатчиков, но для большой заварушки этого будет мало. Так что главное, что испытания будут оформлены как предварительный показ для военного ведомства перспективной разработки.

— Вы хотите вытащить меня из Академии приказом армии?

— Не приказом. Просьбой, которую неудобно отклонить.

— Интересное решение.

— Я сам по себе интересен. И знакомства, стараюсь, заводить интересные.

Письмо Куркову я написал прямо там, за рабочим столом, пока Марио ходил вокруг аппарата и что-то поправлял в катушках. Текст вышел осторожным: предварительная разработка немагической переносной системы передачи сигналов, возможный интерес для полевых штабов, колонн снабжения и железнодорожных эшелонов, необходимость испытания вне насыщенной магическими контурами среды Академии, просьба о содействии в организации закрытой проверки с участием иностранного слушателя Марио Веги и меня как особого императорского стипендиата.

В письме Куркову я старался не делать громких обещаний. Он уже знает меня как человека дела, а потому готов посмотреть на очередную выдумку. К тому же магические связанные компании однажды начнут просыпаться в холодном поту.

Курьера я отправил через академическую канцелярию, но с пометкой личной доставки. После суда, Воробьёвых и недавних событий мою корреспонденцию больше не держали сутками. Служащий принял конверт, увидел имя Куркова и стал очень вежливым. Репутация, как выяснилось, работала не только на страх, но и на скорость.

Вечером я должен был ехать в ресторан. К Александре Гиляровской.

И чем ближе становилось восемь часов, тем больше я ловил себя на странном раздражении. Не на неё. На себя. Я привык держать внимание на угрозах, деньгах, людях, технологиях, родовых связях и политических последствиях. А сейчас часть головы, причём далеко не самая разумная, постоянно возвращалась к тому, как она улыбалась у дверей суда, как стояла слишком близко, как спокойно загоняла меня в ловушки вопросами и как я сам, не до конца заметив, пригласил её в ресторан.

Молодое тело жило своей жизнью.

В прошлой жизни мне было проще. Возраст, усталость, ответственность, привычка к переговорам, цинизм после десятка неудачных романов и сотни деловых ужинов — всё это приглушало лишнее. Здесь мне досталась кровь восемнадцатилетнего, магический дар, постоянная опасность и слишком мало сна. Организм, видимо, решил, что после уничтожения Воробьёвых можно наконец отвлечься на женщин.

Очень «своевременное» решение. Перед выходом я всё же заглянул в зеркало и понял, что Екатерина была права. Практичное и приличное — разные вещи. Пришлось сменить костюм на тёмный, лучше сидящий, убрать следы лабораторной пыли с манжет и даже потратить несколько минут на то, чтобы выглядеть не как студент, сбежавший с пожара. Всё же, как ни посмотри, в других случаях мой немного напряжённый вид вполне могли простить, а вот сейчас… Нужно было быть во всей красе.

У ворот привратник отметил мой выход с почти незаметным выражением лица.

— Ресторан? — спросил он, глядя в журнал.

— Ресторан.

— Возвращение до полуночи.

— Постараюсь.

Он поднял глаза.

— Прошу вас не пополнять этим словом новые инструкции.

— Сделаю всё возможное.

— Вот и оно.

Москва встретила меня вечерним шумом. После Академии город ощущался иначе. Не безопаснее, нет. Скорее честнее. Здесь опасность пахла дымом, мокрой мостовой, керосином, лошадьми, бензином, газетной краской и дорогими духами у входа в ресторан. В Академии она пряталась в расписаниях, допусках и кабинетах профессоров.

Ресторан оказался полон. Это каждый раз действовало на меня сильнее, чем хотелось признавать. Столы заняты, официанты двигаются быстро, на кухне гремит посуда, из зала идёт ровный гул голосов, кто-то смеётся, кто-то спорит о суде, кто-то заказывает газировку с собой, кто-то обсуждает бульонные концентраты, кто-то просто ест. Когда-то это заведение было почти единственным нашим якорем. Теперь прибыль давали и производство, хотя и ресторан всё равно оставался лицом рода, красивым, прекрасно пахнущим и весьма популярным.

Екатерина встретила меня у кабинета управляющего.

— Она уже здесь.

— Кто?

— Не делай вид, что у тебя сегодня десять журналисток назначено на вечер.

— В зале?

— Разумеется. И да, выглядит она так, что половина мужчин уже забыла, зачем пришла ужинать.

— Ты преувеличиваешь.

— Миша, я девушка и кое что, знаешь ли, в поклонниках я понимаю. — Екатерина улыбнулась, продемонстрировав собственную красоту, которую не отметить было невозможно. — Одного ты обжёг на половину лица, а теперь… Даже не знаю, где он. Но не обо мне сейчас речь. Девушка ждёт, и она красива. Постарайся не ударить в грязь лицом.

Я вошёл в зал и понял, что сестра не преувеличивала. Александра Гиляровская сидела у окна, за столиком, который явно выбрала не случайно: достаточно уединённым для разговора, но достаточно открытым, чтобы никто не мог назвать встречу тайной. Простое, но сногсшибательное тёмно-зелёное платье подчёркивало фигуру без вульгарности, маленькая шляпка лежала рядом, перчатки были сняты, на столе — блокнот и тонкий карандаш. Волосы собраны так, что несколько прядей будто случайно выбились у виска, хотя я подозревал, что случайность эта стоила времени перед зеркалом.

Я остановился на полсекунды дольше, чем следовало. Потом заставил себя идти. Спокойно. Не пялиться. Предо мной не простая легкомысленная девица, а грамотная журналистка, способная направляющими вопросами выводить к нужным ей ответам. Нельзя выключать при виде красавицы голову. Не забывать, что она пришла не только ради моих глаз, фамилии и кухни.

— Александра, — сказал я, подходя. — Рад, что вы пришли.

— Михаил Алексеевич. После вашего приглашения было бы невежливо отказаться. К тому же мне обещали кухню честнее судебного буфета.

— Это несложно.

Я сел напротив. Официант принёс лёгкое вино для неё, чай для меня и несколько закусок, которые Екатерина, конечно же, выбрала сама. Александра оценила подачу быстрым взглядом, каким хороший репортёр оценивает не только блюдо, но и то, что оно говорит о доме.

— У вас здесь уютнее, чем ожидаешь от заведения, владелец которого последние недели почти жил в судах, Академии и скандалах.

— Рестораном управляет моя сестра. Всё хорошее здесь обычно её заслуга.

— А всё взрывающееся?

— Зависит от отчёта следствия.

Она улыбнулась и открыла блокнот. Вопросы начались мягко.

О суде. О реакции семьи. О том, как Екатерина, Вера и Мария пережили похищение. О том, как Читаловы собираются восстанавливать деловую репутацию после конфликта. О том, почему я продолжаю обучение в Академии, если за стенами явно хватает дел. Она спрашивала не напором, а движением воды: обтекая прямые запреты, возвращаясь к важному с другой стороны, оставляя мне пространство для красивого ответа и тут же проверяя, не спрятал ли я за ним пустоту.

Я отвечал осторожно. Говорил, что суд над Воробьёвыми — дело государства, а не личной мести Читаловых. Что семья благодарна Тайной полиции за освобождение сестёр. Что производство будет развиваться, потому что лучший ответ на разрушения — не новые руины, а работающие цеха. Что Академия для меня не убежище, а необходимость, потому что необученная магия опасна не только врагам. Я же сейчас не могу оставаться тикающей бомбой, которая сможет стать проблемой для людей вокруг меня.

Иногда получалось почти хорошо. Иногда Александра ловила меня на слишком деловой формулировке и уточняла:

— Вы говорите «производство будет развиваться» так, словно уже знаете, какие рынки займёте после падения Воробьёвых.

— Хороший управленец всегда смотрит на освободившееся пространство.

— Даже если оно освободилось после суда и крови?

— Особенно тогда. Иначе его займут те, кто сделает следующий суд неизбежным. Мы живём в мире, где просто нельзя быть слабым и медленным. Голодный волк сожрёт медленную черепаху, несмотря на её панцирь.

Она записала это полностью. Я успел подумать, что фраза неплохая. Потом заметил, как её пальцы поправляют выбившуюся прядь, и все разумные мысли на мгновение потеряли строй. Девушка смотрела прямо, чуть насмешливо, будто понимала, какое действие производит. Возможно, понимала. Возможно, использовала. Возможно, просто была красивой и умной, а я пытался всё превратить в схему, чтобы не признавать простого факта — мне хотелось продолжать этот разговор и не только как интервью. А это было очень опасно. Девушка может влёгкую вскружить мне голову, а теряться мне нельзя.

— Вы сейчас не слушаете, — сказала Александра.

— Слушаю.

— Нет. Вы смотрите.

— Это запрещено?

— Для героя газет — нет. Для человека, который пытается не сказать лишнего журналистке, — рискованно.

— Значит, вы признаёте, что стараетесь добиться лишнего?

— Я журналистка, Михаил Алексеевич. Я стараюсь добиться правды.

Я рассмеялся из приличия, и в это мгновение дверь ресторана открылась. Сначала я не понял, почему зал изменился. Не затих полностью, нет. Но движение стало чуть другим. Официант у соседнего стола выпрямился. Двое купцов у стены замолчали на половине фразы. Екатерина, стоявшая у входа в кабинет, подняла голову. В ресторан вошла Наталья Гладкова.

И тут я понял, что попал.

Наталья Гладкова вошла в ресторан так, словно не собиралась ничего доказывать. Именно поэтому все сразу обратили на неё внимание.

Официанты выпрямились. Один купец у соседнего столика замолчал на середине фразы. В дальнем углу кто-то сделал вид, что рассматривает меню, хотя держал его вверх ногами. Екатерина, стоявшая у входа в кабинет управляющего, чуть приподняла голову, и по этому едва заметному движению я понял: сестра уже оценивает не только гостью, но и возможные последствия её появления. Да, они были нашими официальными союзниками, но совершенно непонятно, насколько этот союз продолжится в условиях отсутствия общего врага.

Наталья была в светлом вечернем платье под тёмным плащом, с тонкими перчатками, сдержанными украшениями и той безупречной собранностью, которую нельзя купить только деньгами. С последней нашей встречи она стала ещё красивее, но красота эта уже не казалась мягкой или девичьей. В ней появилось что-то острое. Уверенность женщины, которая успела увидеть кровь на полу собственного дома, пережить нападение, не сломаться и стать только сильнее.

Её взгляд нашёл меня почти сразу. Потом скользнул к Александре Гиляровской. И воздух за нашим столиком стал заметно холоднее.

Я встал. Александра поднялась следом — легко, без спешки, с той профессиональной улыбкой, за которой у хорошего журналиста обычно прячутся не зубы даже, а набор тонких ножей.

— Наталья Сергеевна, — сказал я. — Рад вас видеть.

— Михаил Алексеевич, — ответила она. — Вижу, вы с редким усердием восстанавливаете репутацию после суда.

Александра улыбнулась чуть шире:

— Я лишь уточняю обстоятельства. Репутация господина Читалова и сама восстанавливается достаточно шумно.

— Шум редко помогает правде, — заметила Наталья.

— Зато хорошо показывает, где её прячут.

Обе девушки улыбались и обе уже сражались. Без бабьих криков, без кабачной грубости и без открытых выпадов. Вежливость в таких случаях может быть в разы опаснее грубой брани. Саму брань можно пресечь, а вежливость приходится выдерживать, улыбаться и понимать, что любое неверное слово потом превратится в шпильку под ребро.

Я вдруг остро понял, что оказался между двумя очень умными женщинами, каждая из которых прекрасно знает, как пользоваться голосом, взглядом, паузой и собственным положением. Одна пришла за материалом, другая — явно не только за делом. И обе в эту секунду решали, сколько прав на моё внимание они готовы признать за другой.

Чудесно, чёрт возьми. Даже в поединках мне было сильно проще. Там хоть был всего один соперник с вполне понятной задачей.

— Наталья Сергеевна, — сказал я, пытаясь разрядить обстановку, — с каждой встречей вы всё опаснее для душевного равновесия окружающих.

Она мягко улыбнулась.

— Обычно вы так говорите, когда выигрываете время.

Александра сразу повернулась ко мне:

— Это был комплимент или оборонительный манёвр?

— В моём положении комплименты лучше считать частью обороны.

— Разумно, — сказала Наталья. — Хотя не слишком храбро.

— Храбрость, как показывает опыт, часто переоценивают те, кто не оплачивает ремонт после её проявления.

На этот раз улыбнулась уже Александра. Наталья сняла плащ, передав его мгновенно появившемуся официанту, и села за наш столик, даже не спрашивая разрешения. Не вызывающе. Светски. Так, словно её место здесь было очевидно всем разумным людям, а если кто-то считает иначе, то это его личная трагедия.

Я сел последним. Ошибкой было уже то, что я заметил: Наталья выбрала место чуть ближе ко мне, чем требовала нейтральная беседа. Не настолько, чтобы это выглядело нарушением приличий. Ровно настолько, чтобы Александра заметила, что от взгляда журналистки явно не ускользнуло.

— Полагаю, союз Читаловых и Гладковых после последних событий укрепился? — спросила Александра, вновь открывая блокнот. — Позвольте уточнить: он теперь деловой, политический или семейный?

Я едва не подавился чаем. Наталья опустила взгляд к чашке, и я готов был поклясться, что она наслаждается моментом, что для неё можно было назвать по меньшей мере странным. Раньше она казалась для меня совершенно спокойной в любой ситуации, а теперь проявляла необычные для неё эмоции.

— Пока деловой, — сказал я.

Александра тут же подняла глаза.

— Пока?

— Журналисты особенно опасны тем, что слышат даже знаки препинания, — заметила Наталья.

— А представители больших домов особенно опасны тем, что ставят их там, где выгодно, — парировала Александра.

— Зато мы хотя бы не печатаем их на первой полосе.

— Не у всех есть собственные торговые каналы, чтобы обходиться без газет.

Я медленно поставил чашку на стол:

— Дамы, если вы продолжите, мне придётся заказывать ещё один чай. Для восстановления после дипломатической катастрофы.

— Вы преувеличиваете, — сказала Наталья.

— Вы недооцениваете, — сказала Александра почти одновременно.

Они посмотрели друг на друга. И снова улыбнулись.

Я вдруг очень ясно ощутил собственное тело. Молодое, усталое, недоспавшее, успевшее пережить несколько покушений и боёв, но совершенно как-то неготовое к тому, что рядом за столом окажутся две красивые девушки, каждая из которых говорит так, будто жонглирует ножами, выбирая наиболее острый для атаки.

Александра была ближе к огню: живая, быстрая, цепкая, с искрой в глазах и опасной привычкой превращать любое слово в вопрос. Наталья — к стали: спокойная, собранная, выверенная, способная одним взглядом напомнить, что за её спиной стоит дом Гладковых, но в этот момент дело не только в доме.

Я заставил себя сосредоточиться. Не хватало ещё, чтобы репортёр заметила, как меня выбивает из равновесия её вырез и Натальина рука рядом с моей чашкой. Хотя, судя по взгляду Александры, она уже всё заметила.

Интервью продолжилось, но теперь стало совсем другим. Александра спрашивала о суде, о судьбе Воробьёвых, о моём отношении к решению Империи лишить их почти всего, о том, считаю ли я падение старого дома справедливым или удобным. Наталья вставляла короткие замечания, то смягчая мои ответы, то, наоборот, подталкивая их в более сильную сторону. Получалось так, словно меня допрашивали сразу две стороны, но каждая делала вид, что всего лишь поддерживает беседу.

— Считаете ли вы себя победителем после падения Воробьёвых? — спросила Александра.

— Победитель спит спокойно, — ответил я. — Я пока только реже просыпаюсь от плохих новостей.

— Хорошая фраза.

— Плохая привычка.

— Вы понимаете, что общество всё равно будет считать вас человеком, вокруг которого сгорел старый род?

— Общество любит простые истории. Особенно если они помещаются в газетный заголовок.

— А вы какая история?

— Пока не знаю. Надеюсь, не некролог.

Александра записала и это.

Наталья молчала несколько секунд, затем легко положила ладонь на край стола.

— Александра… простите, не знаю вашего отчества.

— Сергеевна.

— Александра Сергеевна, вы пришли за историей о Михаиле Читалове или о том, что происходит с Империей, если один старый род слишком долго считает себя незаменимым?

— А вы хотите направить мой материал в сторону государственной пользы? — журналистка прищурилась.

— Я хочу понять, насколько вы опасны.

— Для кого?

— Это зависит от ответа.

Александра засмеялась тихо, почти искренне:

— Вы тоже умеете брать интервью, Наталья Сергеевна.

— Я просто люблю знать, кто сидит за столом.

— Тогда мы похожи.

Я уже начал думать, что вечер окончательно превращается в поединок без судьи, когда Наталья вдруг изменила тон. Совсем немного. Но я уловил. Гладкова пришла отнюдь не только для эпизода странной, неожиданной ревности, да и не только для того, чтобы проверить мою сверкающую глазами собеседницу.

— Михаил Алексеевич, — сказала она, — у меня есть несколько деловых бумаг, которые могут быть вам интересны.

Александра тут же замерла. Не внешне. Со стороны она продолжала сидеть абсолютно расслабленно. Но карандаш в её пальцах остановился.

— Из воробьёвских бумаг? — спросил я.

— Из того, что начало расходиться по деловым каналам после вмешательства Тайной полиции. Часть документов ушла в государственные ведомства, часть — к пострадавшим поставщикам и кредиторам, часть всплыла у тех, кто слишком быстро решил перестроить связи. Наши люди нашли любопытный след.

— Какой?

Наталья не ответила сразу. Вместо этого чуть повернула запястье, продемонстрировав мне тонкой отделки золотой браслет, внутри которого было интегрировано несколько красивейших терракотовых камней, намекающих на тесные связи с китайцами.

— Простите, у меня застёжка браслета зацепилась за перчатку. Поможете?

Просьба была светской и совершенно обычной. И при этом слишком очевидно не обычной.

Я наклонился ближе. Наталья подала мне руку. Её кожа сквозь тонкую перчатку была тёплой, почти горячей, пальцы задержались в моей ладони чуть дольше, чем нужно. Браслет действительно был застёгнут неудобно, но вместе с движением её второй руки в мою ладонь лёг маленький сложенный пакет.

Для Александры это выглядело как почти интимный жест. И, кажется, именно так должно было выглядеть.

— Не открывайте при ней, — едва слышно сказала Наталья.

— Вы ревнуете к журналистке или опасаетесь утечки?

— Я девушка практичная. Одно другому не мешает.

Пакет исчез у меня во внутреннем кармане. Александра, конечно, заметила движение. Не сам пакет, но перемену. Она слишком внимательно смотрела, чтобы пропустить такое. И теперь её улыбка стала острее.

— Я пришла за статьёй о человеке, вокруг которого сгорел старый род, — сказала она. — А получила материал о человеке, которому не дают остаться в стороне даже женщины.

— Это войдёт в статью?

— Пока не решила.

— Рад, что у меня ещё есть шанс повлиять на редактуру.

— Шанс есть всегда. Обычно он ничего не меняет.

Александра задала ещё несколько вопросов, уже не столь широких, но более точных. Она явно понимала, что важная часть вечера прошла мимо её блокнота, и это её злило. Но злило красиво: без обиды, без лишней резкости, с холодным интересом охотника, увидевшего за деревьями след более крупной добычи.

— Михаил Алексеевич, — сказала она, надевая перчатки, — я не стану спрашивать, что именно Наталья Сергеевна передала вам так изящно, что половина зала решила не дышать.

— Очень любезно с вашей стороны.

— Я не спрашиваю только потому, что вы всё равно солжёте.

— Возможно, я бы промолчал.

— Это хуже. Ложь можно поймать. Молчание приходится вскрывать. — Она взяла блокнот. — Спасибо за вечер. Кухня действительно гораздо лучше судебного буфета. Ответы — нет.

— Журналистская оценка?

— Женская.

На этот раз я не сразу отвёл взгляд. Когда Александра исчезла в дверях, Наталья тихо сказала:

— Осторожнее с ней.

— Вы говорите как союзница или как женщина?

— Я уже сказала: я практичная.

— Значит, оба варианта.

— Именно.

Она не улыбалась. Оставшись без Александры за столом, Наталья словно позволила себе чуть меньше светской брони. Не расслабилась, нет. Просто стала говорить ниже и прямее.

— Я принесла документы именно вам, чтобы не начинать нового разбирательства рядом с вашей фамилией. Возможно, что у вас получится обнаружить там что-то, что может подсказать вам судьбу отца. Я не успела полностью проверить всю информацию. Там достаточно странных платежей. Они начались задолго до открытого конфликта с вами. И потому что имя, вокруг которого крутятся деньги, никто не может найти.

— Имя?

— Сухопарский.

Я нахмурился, силясь вытянуть эту фамилию из обоих своих жизней, но результата эти попытки не приносили. Фамилия ничего мне не говорила. Одна из сотен, которые можно встретить в каталогах.

— Чиновник?

— Нет.

— Подрядчик?

— Нет.

— Бывший военный?

— Нет.

— Посредник?

— Его нет, Михаил. В этом всё дело. — Наталья чуть наклонилась ближе. — Нет Сухопарского в купеческих реестрах. Нет в дворянских книгах. Нет в списках поставщиков. Нет в ведомственных службах. Нет среди умерших, лишённых прав, банкротов, ссыльных. Есть платежи. Счета. Отметки. Переадресации. Но нет человека. Это не обычный псевдоним. Это финансовая тень.

— И вы хотели увидеть моё лицо при этом имени.

— Да.

— Проверяли?

— Да.

— И?

— Вы не узнали. Значит, либо связь глубже, либо её нет.

— Вот уж спасибо.

Она вдруг подняла руку и поправила мне воротник. Жест был короткий, почти невинный, но слишком близкий. На грани дозволенного. Ровно такой, чтобы любой наблюдатель решил: между нами есть больше, чем деловой союз. Возможно, Наталья делала это специально. Возможно, нет. Я уже перестал быть уверенным в женских действиях.

— Журналистки любят тайны, — сказала она. — А я люблю людей, которые умеют их пережить.

— Это пожелание или предупреждение?

— Практическое наблюдение.

Она встала. Я тоже.

— Спасибо за документы.

— Не благодарите раньше времени. Возможно, я принесла вам новую проблему.

— С проблемами у меня давние деловые отношения.

— Тогда постарайтесь хотя бы не погибнуть до следующей встречи. Екатерина Алексеевна будет недовольна, если мне придётся извиняться перед ней за вашу смерть.

— Только Екатерина?

Наталья посмотрела на меня чуть дольше:

— Не злоупотребляйте выигранным временем, Михаил Алексеевич.

И ушла. Екатерина появилась почти сразу после этого, как будто всё время ждала за углом. Впрочем, скорее всего, так и было.

— Это было не интервью, — сказала она. — Это были торги за твою глупую голову.

— И какова цена?

— Пока высокая. Но ты старательно делаешь всё, чтобы её сбить.

— Спасибо за поддержку.

После разговора я сразу отправился в Академию. В комнате я первым делом проверил жучки.

Привычка уже стала почти ритуалом. Лампа, зеркало, плинтус, стол, ваза, спинка кресла, подоконник. Ничего нового. Это не успокоило. В Академии отсутствие найденной прослушки не значило отсутствие прослушки. Оно значило только, что сегодня меня слушают лучше.

Я закрыл шторы, поставил чайник, сел за стол и вскрыл пакет Натальи. Внутри лежали копии платёжных поручений, банковские выписки, отметки коммерческих обществ, несколько карточек посредников и тонкий лист с аккуратно выписанным именем:

Сухопарский Н. Е.

Имя выглядело мёртвым.

Не в мистическом смысле. В деловом. У настоящего человека всегда есть хвост: адрес, родственники, подписи, имущество, налоги, должность, ошибки, привычки, свидетели, маршруты. У фирмы — учредители, счета, склады, контрагенты. У чиновника — ведомство, чин, жалованье, архив. У преступника — хотя бы следы попыток спрятаться.

У Сухопарского были деньги. И пустота вокруг.

Так меня научила прошлая жизнь. Хронология полезна, когда ты пишешь отчёт. Когда ищешь схему, надо смотреть иначе: кто платит, кто принимает, через какой банк идёт, где меняется основание платежа, какая сумма повторяется, какая дробится, где появляются одинаковые формулировки, где разные люди используют один стиль.

Первые платежи шли через Волжско-Камский коммерческий банк. Затем часть цепочки переходила в Московский купеческий банк. Потом появлялся Русско-Азиатский банк. Дальше — коммерческие общества, страховые товарищества, транспортные конторы, фиктивные авансы за сырьё, возвратные займы, консультационные выплаты, аренда складов, оплата «экспертных заключений».

Фамилии мелькали богатые и тяжёлые. Рябушинские, Морозовы, Демидовы, Строгановы. Ещё несколько купеческих домов, два дворянских имени, одна страховая контора с безупречной репутацией и три мелких фирмы, которые, судя по всему, существовали только для того, чтобы умереть после нужного перевода. Слишком много громких фамилий. Именно поэтому я не поверил ни одной.

Ширма, и не больше. Если копать грубо, можно заподозрить половину деловой Москвы, начать ссориться со всеми сразу и ничего не доказать. Сухопарский был спрятан не в пустоте, а в шуме. Его платежи проходили рядом с настоящими сделками, прятались в чужих потоках, цеплялись к уважаемым фамилиям так, чтобы любой следователь десять раз подумал, прежде чем лезть дальше.

Я взял чистый лист. Слева — плательщики. Справа — получатели. Посередине — банки и основания платежа. Через час на бумаге появилась сеть. Через два — сеть стала понятнее. Через три — я начал вычёркивать тех, кто был просто фоном. К утру остались не фамилии, не банки и не суммы. Осталась одна повторяющаяся мелочь. Старая служебная отметка магического отдела.

Маленький код внизу нескольких документов, который, возможно, вообще не предназначался для внешнего чтения. Сначала я принял его за архивный номер. Потом увидел повтор. Затем ещё один. Отметка появлялась там, где деньги меняли назначение платежа и уходили дальше, уже почти чистыми.

Я достал академические справочники. Потом внутренний список ведомственных сокращений, который удалось получить через канцелярию под предлогом подготовки работы по промышленной артефакторике. Потом старый реестр младших служащих магического надзора.

К шести утра передо мной лежало имя: Павел Егорович Кривцов.

Десять лет назад — младший делопроизводитель при магическом отделе. Низкий чин, маленькая должность, почти невидимый человек. Именно через его руки впервые прошли документы, в которых появлялась отметка, связанная с Сухопарским. Это был мелкий чиновник, но сейчас он оставался единственным, кто мог дать мне ещё один шаг в направлении раскрытия тайны.

С ним нужно было встретиться. Обязательно.

Два дня после ночного расследования прошли под знаком ожидания. Я терпеть не мог ждать. В прошлой жизни ожидание почти всегда означало, что решение зависит от чужого письма, чужой подписи, чужого банка, чужого министерства или чужой глупости. В этом мире к списку добавились ещё и магические ведомства, родовые интриги, Академия, Тайная полиция и силы, о которых я мог ещё просто не знать.

Сам Кривоцов был вопросом. Казалось бы, самый обычный мелкий чиновник. Младший делопроизводитель магического отдела. Человек, через чьи руки десять лет назад впервые прошли отметки, связанные с несуществующим Сухопарским. Не громкая фамилия, не купец, не дворянин, не профессор, не банкир. Песчинка в механизме, которая легко способна скрыться в любой песочнице. Удивительно удобно.

Сразу после того утра я передал Носову поручение найти Павла Егоровича Кривцова. Не официально. Не через запросы. Не так, чтобы имя всплыло в канцелярии и кто-нибудь успел предупредить нужных людей. Мне нужен был адрес, привычки, нынешнее положение, место службы, если служит, и понимание, почему человек, связанный с Сухопарским, до сих пор живёт тихо и не мелькает ни в одном серьёзном списке.

Носов задаче не удивился. Похоже, он уже успел свыкнуться с мыслью, что если от меня и поступает приказ, то его нужно выполнять. Был ли я уверен в том, что он отыщет человека? Конечно же нет. Он не всесилен, пусть и достаточно умён.

Пока он искал Кривцова, я пытался делать вид, что возвращаюсь к обычной академической жизни. Получалось откровенно плохо.

Не потому, что занятия стали сложнее. Наоборот, после суда и падения Воробьёвых многие студенты перестали лезть ко мне с глупыми проверками, старшекурсники больше не пытались устроить случайную травлю в коридоре, а преподаватели говорили со мной чуть осторожнее. Это было почти удобно. Слишком удобно.

Куда сильнее мешал Лебедев. Он будто решил появляться везде и всюду. Утром — в коридоре у зала стихийной теории. Днём — рядом с маготехническим корпусом. Вечером — у библиотеки, где ему совершенно нечего было делать, если только он внезапно не заинтересовался каталогами по промышленной алхимии. Один раз я увидел его на лестнице к лекарскому крылу, где он беседовал с профессором так неторопливо, что было ясно: разговор можно было провести в любом другом месте, но почему-то выбрали именно мой маршрут.

— Господин Читалов, — сказал он в первый раз. — Хотел обсудить ваше последнее занятие по кристаллической стабилизации.

— Боюсь, опаздываю на консультацию.

— С кем?

— С совестью. Она редко бывает свободна.

Во второй раз он поймал меня у библиотеки.

— Михаил Алексеевич, не уделите несколько минут?

— С удовольствием, но Марио ждёт меня в лаборатории, а он в одиночестве способен разобрать прибор быстрее, чем потом объяснит, куда делись детали.

В третий раз я просто свернул в боковой коридор, едва заметив серебристые волосы за поворотом.

Это было уже не случайное внимание к протеже. Лебедев искал разговор. Именно поэтому я от него уклонялся.

Профессор не стал бы так настойчиво проявляться без причины. Возможно, он знал о документах Натальи. Возможно, заметил, что я что-то ищу в старых справочниках магического отдела. Возможно, его насторожил мой запрос к Носову, каким-то образом прошедший мимо академических ушей. А может, он просто понял по моему лицу, что я снова нашёл нитку, ведущую к отцу, и теперь хотел первым увидеть, куда она тянется. Всё же я до сих пор не знаю, почему он тогда встречался с ним.

На третий день ожидания пришло письмо Куркова.

Мы с Марио сидели в столовой Академии. На столе стояли тарелки с тушёным мясом, хлеб, чай и две бутылки моей газировки. Я машинально отметил, что она уже закрепилась даже здесь, за академическими стенами, куда любая городская новинка обычно попадала либо с опозданием, либо с презрением. Причём появились новые вкусы: лимонный, смородиновый лист, мята и экспериментальный вишнёвый, который, судя по выражению лица Одоевского за соседним столом, кому-то нравился больше, чем он был готов признать.

— Ваши пузырьки захватывают Академию, — сказал Марио, крутя бутылку в руках. — Сначала напитки, потом концентраты, потом сапоги, теперь радио. У вас очень странная и непоследовательная привычка вести производство.

— Я стараюсь применять знания на практике. А знания у меня разносторонние.

Служащий принёс конверт с печатью военного ведомства. Марио замолчал сразу. Я вскрыл письмо.

Текст был коротким, сухим и прекрасным. Генерал-майор Курков выражал интерес к предварительному осмотру переносного аппарата немагической передачи сигналов, просил Академию содействовать временному выезду Михаила Читалова и иностранного слушателя Марио Веги на закрытую проверку, указывал, что испытания пройдут на военном учебном поле за городской чертой, и добавлял, что в случае успешной демонстрации направление может получить дальнейшее рассмотрение Инженерным корпусом.

Марио прочитал письмо дважды. Потом посмотрел на меня огромными глазами, сильно превышающими своими размерами пять копеек. У испанца и без того были достаточно широкие глаза, а теперь так и вовсе едва не вылазили из орбит.

— Вы сделали невозможное.

— Пока только неудобное.

— Нет, Михаил, вы не понимаете. Меня выпускают из Академии по письму генерала. Иностранного слушателя. С сомнительной репутацией, сомнительным прибором и, как вы любезно напомнили, склонностью разбирать вещи быстрее, чем объяснять. Это невозможно.

— Курков любит практические вещи.

Через час мы уже тащили прототип из кабинета 17-Б.

Вернее, тащили его двое нанятых через канцелярию здоровых служащих, а мы шли рядом и делали вид, что всё под контролем. Марио каждые десять шагов проверял крепления, ругался на испанском, поправлял коробку с приёмником и объяснял, что если кто-нибудь уронит катушку, он лично вызовет нарушителя на дуэль инженерной чести. Служащие слушали молча и, кажется, жалели, что согласились.

У ворот нас ждал военный автомобиль, от которого нас отделял лишь привратник, засыпавший нас стандартным количеством вопросов. Пришлось отвечать на них спокойно, а когда спросили о приборе, который не был зарегистрирован в архиве Академии, впрочем, мне удалось быстро отбрехаться и просто сказать, что это самая обычная коробка.

Испытательный полигон находился за городской чертой, на территории большого учебного лагеря, где военные проверяли сигнальные системы, малые артефакты и полевое снаряжение. Открытое пространство, редкие строения, несколько деревянных вышек, проволочные линии для учебного телеграфа, дальний вал, за которым время от времени глухо бухала артиллерия. Главное — вокруг не было академического магического шума. Никаких плотных защитных контуров, десятков учебных кристаллов, големов, лабораторий и студентов, не умеющих вовремя прекратить опыт.

Курков встретил нас лично. В парадной форме он выглядел внушительно. В полевой форме — значительно опаснее, несмотря на достаточно уже немалый возраст. Рядом стояли несколько офицеров, двое инженеров, один маготехник с кисло-скептическим лицом и чиновник из военного снабжения, который сразу начал смотреть на аппарат как на будущую строку расходов.

— Господин Читалов, — сказал Курков. — Господин Вега. Надеюсь, вы привезли не только интересную коробку, но и причину, по которой я отвлёк людей от нормальной службы.

— Причину привёз он, — сказал я, кивнув на Марио. — Я только обеспечиваю покровительство и иногда мешаю ему погибнуть от собственной изобретательности.

Марио побледнел от волнения, но поклонился.

— Ваше превосходительство, аппарат несовершенен, груб, капризен, собран почти вручную и питается пока от кристалла, что дорого и неправильно. Но он передаёт сигнал без магического оператора между двумя точками. В поле, где нет академических помех, он должен показать лучший результат.

Один из инженеров нахмурился.

— Беспроволочная передача? Что-то подобное уже предлагали лет двадцать назад. Кажется, Попов? Или итальянец какой-то…

— Да, — сказал я. — Попов и Маркони. Попытки уже были. Мы надеемся, что наша попытка окажется хоть немного удачнее.

Все посмотрели на меня. Я позволил себе улыбнуться.

— Идея не возникает из пустоты. Иногда ей просто не дают вырасти.

Маготехник скривился:

— Если идея хороша, она пробьётся без всякого покровительства. Но, раз мы не видим радио до сих пор, то…

— Только если её не засыпать землёй вместе с изобретателем.

Курков поднял руку, обрывая спор.

— Давайте без философии. Мне нужен результат. Что показываете?

Мы разнесли передатчик и приёмник на сто метров. Сначала — короткий сигнал. Точка. Потом две. Потом серия. Приёмник трещал, опилки в когерере упрямо капризничали, Марио нервно поправлял контакты, один инженер делал пометки, другой говорил, что слышит слишком много шума. Но сигнал проходил. О его чистоте и стабильности ещё можно было поспорить, но так или иначе сигнал проходил.

На ста пятидесяти метрах стало хуже. Марио заменил катушку, поднял антенну выше, заставил одного солдата держать изолятор на вытянутой руке и пообещал назвать в его честь улучшенную модель, если тот не уронит стойку. Солдат стоял как памятник, боясь, кажется, даже дышать.

Сигнал снова пошёл. На двухстах метрах мы все уже молчали. Даже скептически настроенный маготехник. Передатчик дал серию: тире, точка, точка, точка. На приёмнике стрелка дрогнула, реле щёлкнуло, бумажная лента отметила слабый, но читаемый сигнал.

Марио закрыл глаза:

— Есть, — сказал он почти шёпотом. — Есть.

Курков медленно посмотрел от приёмника к передатчику:

— Двести метров. Достаточно неплохо, господин Вега. Признаться честно, когда господин Читалов присылал мне письмо, я рассчитывал на значительно худшие результаты.

— Почти, — выдохнул Марио. — С нынешней сборкой. С кристаллом, который даёт дрянной режим. С плохой настройкой. С грубой антенной. Если дать нормальную мастерскую, батареи, металл, изоляцию, людей и время, я сделаю лучше. В разы лучше. Стабильнее. Дальше. Быстрее. Это сейчас полукустарная чудовищная коробка, ваше превосходительство. Она не должна была работать так хорошо. Но она работает.

Курков отвёл нас в сторону после испытаний. Не сразу. Сначала офицеры и инженеры ещё раз проверили аппарат, попросили повторить передачу, заглянули в записи, задали вопросы о питании, дальности, помехах, возможной установке на поезд и дирижабль. Марио отвечал уже увереннее, иногда слишком быстро, но я видел: он держится. Испанец, которого в Академии многие считали болтливым иностранным слушателем, впервые стоял перед людьми, способными дать его идее жизнь.

Когда мы остались втроём, Курков говорил прямо.

— Господин Вега, в Академии вас будут терпеть, изучать, ограничивать и, возможно, однажды похоронят под комиссией. В Инженерном корпусе вас тоже будут мучить, но с большей пользой. У нас есть мастерские, материалы, полигоны, связь с железными дорогами и флотом. Если вы готовы, я могу предложить перевод из Академии. Строевого солдата мы делать из вас не собираемся, но как специалист вы точно лишним для нас не будете.

Марио открыл рот, закрыл, посмотрел на меня. Я не стал отвечать за него.

— Это значит отказаться от учёбы? — спросил он.

— От академической — да. От настоящей — нет.

— Я иностранец.

— Поэтому сначала будет больше проверок.

— Я испанец.

Курков развёл руками:

— Это не лечится, но не помешает вашему обучению. По крайней мере, медицинский корпус испанцам служить не запрещает. — Курков чуть смягчил голос: — Подумайте не о форме, а о деле. В Академии вы докажете, что аппарат может работать в комнате. У нас — что он нужен армии.

Марио молчал долго. Потом всё же сказал:

— Я согласен. Но с условием.

Курков поднял бровь:

— Диктовать условия императорской армии? Это более чем смело.

— Это не только моё изобретение. Господин Читалов помог схемой, пониманием и средствами. Дальнейшее производство, права, имя, доходы, секретность — всё это придётся обсуждать. Я не хочу уйти в корпус так, будто украл у него половину работы. И не хочу, чтобы потом меня самого объявили просто руками при чужом капитале.

Я посмотрел на него с уважением. Курков тоже.

— Хорошо, — сказал генерал. — Значит, будем обсуждать. С юристами, военными и, боюсь, людьми, которые испортят вам настроение на много недель. Но это лучше, чем если бы вы не понимали цену своего труда.

Марио выдохнул и улыбнулся:

— Тогда я согласен.

В Академию я не вернулся. Не сразу. У испытательного поля меня ждал Сергей. Он стоял у машины, держа в руке сложенный конверт. По выражению его лица я сразу понял: хорошие новости так не привозят.

— От Степана Кузьмича, Михаил Алексеевич.

Я вскрыл письмо, обнаружив внутри адрес и короткую приписку: «Кривцов найден. Живёт скрытно. Меняет ночлеги. Сегодня будет у указанного дома до заката. Дальше может уйти».

Я посмотрел на Академию, куда должен был вернуться по правилам. Потом на испытательное поле, где Марио уже обсуждал с военными свой будущий переход. Потом на адрес.

— Едем, — сказал я. — И как можно быстрее.

Адрес привёл нас в старый район на окраине Москвы, где каменные дома перемежались деревянными пристройками, лавками, складами и дворами, в которых вечная сырость казалась частью архитектуры. Улица была не бедной до нищеты, но усталой. Здесь жили люди, которые когда-то надеялись подняться выше, потом застряли, потом привыкли.

Кривцов обитал не в доме даже, а в задней части флигеля, выходившего в узкий двор. Носовских людей поблизости не было видно, но я чувствовал их присутствие так же ясно, как запах мокрого дерева и дешёвого угля. Сергей остался у машины. Я пошёл один, хотя понимал, что это глупость. Если уж он прячется прямо сейчас, то от отряда бойцов он точно моментально решит сбежать — как пить дать.

Павел Егорович Кривцов оказался ниже, чем я представлял. Сутулый, худой, с редкими волосами, в потёртом пальто, с лицом, успевшим плотно запечатлеть на себе старый страх, ставший его неотъемлемой чертой. Он вышел из флигеля, оглянулся и тут же увидел меня.

Наши взгляды встретились. Он понял. Не знаю, что именно. Возможно, мою фамилию. Возможно, то, что я пришёл за Сухопарским. Возможно, просто опасность.

Кривцов побежал. Резко, отчаянно, совсем не так, как должен бегать усталый бывший чиновник. Страх дал ему силы. Он бросился через двор, опрокинул пустой ящик, проскочил между сараями и рванул к узкому проходу.

— Стойте! — крикнул я.

Разумеется, он не остановился.

Я ударил воздухом под ноги не сильно, только чтобы сбить темп, но промахнулся: узкий двор мешал, бельевые верёвки хлестнули по лицу, какая-то женщина завизжала из окна. Кривцов выскочил в проулок. Я бросился следом, чувствуя, как в груди поднимается знакомое раздражение: человек, у которого есть ответы о моём отце, сейчас уходит прямо из-под рук.

На повороте я догнал его. Схватил за рукав, дёрнул к себе. Кривцов вскрикнул, обернулся, глаза у него были совершенно безумные.

— Не надо! — выдохнул он. — Я не хотел! Я только бумаги…

Выстрел прозвучал сухо, почти буднично. Кривцов дёрнулся в моих руках. На груди его пальто расползлось тёмное пятно. Пуля вошла куда-то в область сердца. Он осел, и я едва успел подхватить его, чтобы не уронить на грязную мостовую.

— Стрелок! — крикнул я.

Где-то за спиной хлопнула дверь. Из окна закричали. Сергей уже бежал к нам с револьвером в руке, но стрелка я не видел. Только пустой верхний этаж дома напротив, приоткрытую створку чердачного окна и дрожащую занавеску. Кривцов хрипел. Жить ему оставалось меньше минуты.

— Павел Егорович, — сказал я резко. — Сухопарский. Где документы?

Он попытался сфокусироваться на моём лице.

— Церковь… старая… под Москвой…

— Какая церковь?

Кровь пошла у него изо рта.

— Разрушенная… у Горелова ручья… под плитой… левый придел…

— Что там?

Он вцепился в мой рукав с неожиданной силой.

— Не верьте… магическому… отделу…

Глаза его начали стекленеть.

— Кто такой Сухопарский?

Кривцов попытался ответить, но уже больше ничего не мог. Только губы шевельнулись, складываясь то ли в имя, то ли в молитву. Потом пальцы разжались, и он испустил дух.

— Чёрт…

Лебедев

Профессор Лебедев не любил встречаться вне Академии. За её стенами всё становилось грубее. Слишком много случайных глаз, случайных ушей, случайных извозчиков у ворот, лакеев в прихожих, гуляющих парочек в аллеях и праздных людей, которые ничего не понимают, но всё замечают. Академия была иной. Там каждый камень, каждый коридор и каждый служебный пропуск существовали в системе, которую можно было читать, обходить или заставлять работать на себя.

Но сегодняшний разговор нельзя было вести в Академии. По меньшей мере не после того, что случилось.

Человек напротив стоял у окна съёмной квартиры на втором этаже тихого дома неподалёку от Поварской. Шторы были задёрнуты. Лампа горела тускло. На столе лежали две пары перчаток, закрытый футляр с инструментами и тонкая папка без печатей.

— Он снова вышел из-под контроля, — сказал незнакомец. — Сначала Академия, потом фабрика, потом суд, теперь Кривцов. Вы уверяли, что он будет держаться ближе к вам.

— Я уверял, что его можно направлять. Не держать.

— Разница стала слишком дорогой.

Лебедев стоял у стола, не садясь. В пальцах он перекатывал гладкий серый камень, ещё не активированный, но уже неприятно тёплый.

— Воробьёвы должны были держаться дольше, — произнёс он. — Они должны были давить, угрожать, вынуждать Читалова раскрываться постепенно. Вместо этого их вскрыли слишком быстро. Тайная полиция потянула не ту нитку, а государь решил сделать из них показательный костёр.

— Вы говорите так, будто сожалеете о коррупции в армейских поставках.

— Я сожалею о потере управляемого раздражителя, крайне удобного в использовании. Много ли тех, кто способен столь хорошо злить мелкого дворянина, у которого ещё не хватает наглости, чтобы действовать настолько в открытую? Они выглядели фаворитами в столкновении между родами. Воробьёвы могли спокойно держать на расстоянии Читалова без использования сил государя, заставлять его постепенно раскрываться, не демонстрируя такого роста.

— Не путайте мораль и инструмент.

— Это ваша любимая ошибка, Арсений Валерьевич. Вы думаете, что инструменты не ломают руку тому, кто ими пользуется. А мне теперь кажется, что у вашего Читалова выросли такие клыки, что он перекусит руку сначала вам, а затем доберётся и до нас.

Лебедев впервые поднял взгляд:

— Кривцов?

— Ушёл с прежнего места. Прячется. Но ваши люди правы: он не профессионал. Если Читалов нашёл его имя, то скоро найдёт и адрес.

— Уничтожить. — Лебедев поймал взгляд своего собеседника. — Если понадобится, вытащите его из-под земли и уничтожьте, — повторил Лебедев. — Он слишком близко к документам, которые не должен был увидеть.

— А если Читалов уже получил след?

— Тогда нам придётся ускориться.

— Значит, протокол «Ошейник».

Слово повисло в комнате. Лебедев сжал камень сильнее. Тот отозвался слабым внутренним светом.

— Это риск.

— Риск — позволить ему дальше бегать между Академией, военными, Гладковыми, журналистами и собственными догадками. Он не желает находиться под контролем ни одной силы. Не вашей, не тайной полиции, не государя, не семьи. Это красиво для романа и неприемлемо для проекта, над которым мы должны иметь возможность следить. Так что мы будем действовать.

Читалов

К указанной церкви я уже просто не успевал, и это меня раздражало. Кривцов умер у меня на руках, оставив только обрывок адреса: разрушенная церковь у Горелова ручья, левый придел, под плитой. В нормальном мире я бы сразу сел в машину, взял Носова, двух надёжных людей, фонари, оружие и сам полез бы под эту плиту, потому что документы, связанные с отцом, Сухопарским и магическим отделом, не стоило доверять даже собственным теням. Но старый мир закончился достаточно давно.

После выстрела во дворе, смерти Кривцова и необходимости объяснять Сергею, почему я снова стою с кровью на рукаве рядом с трупом, время сжалось до нескольких решений. Я не мог лично сорваться к церкви, не отметившись в Академии, не нарушив выданный Толстым внешний статус, не дав Лебедеву или кому-то ещё удобный повод сказать, что Читалов окончательно вышел из-под контроля.

Поэтому я сделал то, что должен был сделать глава рода, а не упрямый идиот: послал вместо себя Носова. Короткая записка ушла через Сергея: взять людей, проверить церковь, найти левый придел, поднять плиту, забрать всё, что спрятано, никому не показывать, не везти в ресторан и не передавать через посторонних. Если там ловушка, то ни в коем случае не идти на штурм. Если будут бумаги, то необходимо спрятать их так, чтобы даже сам Сомов со всей его агентурой и опытом не смог бы обнаружить. Но если чудным образом они наткнутся на кого-то, кто уже достаёт документы, то обязательно проследить.

Сам я вернулся в Академию почти под ночь. У ворот привратник отметил время и посмотрел на мой рукав. Кровь Кривцова я успел смыть не полностью.

— Несчастный случай? — спросил он.

— Чужой.

— В журнал такое не вписывают.

— Тогда напишите: возвращение без происшествий.

Он молча поставил отметку. Я уже собирался идти к себе, когда ко мне подошёл служащий в серой академической форме.

— Господин Читалов. Профессор Лебедев просит вас немедленно явиться к нему.

Конечно. Видимо, день начался слишком идиотски для того, чтобы теперь ещё и Лебедева миновать. Конечно, можно было просто попытаться отказаться. Ведь и час уже поздний, привести себя в порядок необходимо, в конце концов отчитаться у ворот нужно. Но всё это не больше чем формальности. Внутри Академии я не был на своей земле. Здесь каждый коридор, каждый пропуск и каждый приказ лежали в чужой системе. С позиции силы я не мог говорить даже с големом-носильщиком, не говоря уже о Лебедеве.

А ещё я хотел увидеть его лицо. Спросить про отца. Про встречу в ресторане. Про Сухопарского. Про Кривцова, который умер за несколько секунд до ответа. Про то, почему Лебедев слишком много знает и слишком вовремя помогает, но при этом никак не хочет отпускать меня из-под своего контроля, пусть и постепенно вытягивал цепь почти до комфортного расстояния.

Кабинет профессора находился в старом корпусе. В это время там было почти пусто. Лампы горели вполсилы, тени лежали длинно, шаги отдавались по камню так чётко, словно здание само считало, сколько мне осталось до двери.

Я постучал.

— Войдите, Михаил Алексеевич.

Лебедев сидел за столом в одиночку. На первый взгляд — обычная сцена: профессор, бумаги, лампа, закрытые шкафы, кресло для посетителя. Но в его правой ладони лежал странный светящийся камень. Серый, гладкий, с внутренним синим отблеском, который то появлялся, то пропадал, будто внутри спал слабый холодный огонь.

Я остановился у порога.

— Что это?

— Необходимость.

Я сделал шаг назад, но дверь за спиной закрылась сама, мягко встав на место. Сначала мне показалось, что сердце внутри пропустило удар. Потом внутри груди что-то резко натянулось, как раскалённая проволока. Огонь, воздух и тот чужой синий отклик, который я привык чувствовать на краю сознания, вдруг не просто проснулись. Их рванули наружу. Дёрнули, как зверя за крюк в мясе. Я упал на одно колено, стиснув зубы так, что они едва не посыпались крошкой.

— Лебедев…

— Держите силу, — сказал он тихо.

— Что вы… делаете?

— То, что давно следовало сделать сильно раньше.

Огонь пошёл первым. Красный, привычный, яростный. Он поднялся по рукам, сорвался с пальцев, ударил в пол и расползся по рунам, которые вспыхнули вокруг меня кольцом. Я попытался задавить его, сжать, вернуть внутрь, как учил Лебедев сам же несколько дней назад. На мгновение получилось.

Но только на мгновение, ведь за ним пришёл воздух. Страшный, широкий, рвущий. Шторы ударили в стены, книги сорвались с полок, кресло перевернулось и врезалось в шкаф. Окно треснуло, но не выбилось — защитный контур кабинета удержал стекло. Воздух ходил вокруг меня спиралями, швыряя бумаги, пепел, пыль, осколки пера, всё, что мог подхватить.

Лебедев в это время сидел просто неподвижно, и только камень, сжатый в его ладони, продолжал светиться ярче. Он переливал в артефакт мою силу. Или через артефакт вытягивал её. Я не мог понять. Всё внутри болело, рвалось, раскручивалось. Магия перестала быть частью меня. Она стала стаей, которую выпустили из клетки и одновременно били хлыстом, заставляя метаться.

— Прекратите! — выдохнул я.

Лебедев не ответил. Синий отклик пришёл последним. Сначала ледяным холодом откуда-то из пучин Нифльхейма. Потом это сменилось просто адским жаром.

Он не был похож ни на обычное пламя, ни на воздух, ни на то, что я уже видел в себе раньше. Из-под кожи будто вырвался свет мёртвой звезды: сине-белый, плотный, безжалостный. Он прошёл поверх красного огня, и тот на его фоне показался почти тёплой свечой. Температура взлетела так резко, что край стола начал чернеть, а металлическая подставка для бумаг побелела от жара.

Но вместе с жаром пришла ледяная пустота. Не смерть. Хуже. Отсутствие того, что должно быть живым. Я понял, почему ворота Академии тогда среагировали как на угрозу. Это не была обычная стихия. Это было что-то, что не должно было гореть в человеке. Камень в руке Лебедева засиял почти ослепительно.

— Интересно, — произнёс он, и в его голосе впервые дрогнул настоящий страх. — Глубже, чем ожидалось.

Я пытался подняться. Не смог. Воздух бился вокруг, огонь рвался, синий свет лизал руны на полу, едва не выливаясь у меня из глаз. Кабинет уже не выдерживал. Шкафы трещали, стекло в окнах стало молочно-белым от напряжения, на стенах вспыхивали защитные знаки один за другим. Где-то снаружи забили тревожные колокола Академии.

Я постарался сфокусироваться на Лебедеве. Если причина в нём, то нужно было ударить по нему. Пусть даже не убить, но хотя бы сбить с ног, выбить камень из рук, прервать связь с камнем. Я с трудом сумел поднять руку всего на несколько сантиметров вверх. Синий огонь собрался на кончиках пальцев, но тут же Лебедев резко сжал камень. Боль прошла через меня такой волной, что мир стал белым.

Последнее, что я увидел, — лицо профессора. Спокойное, бледное, напряжённое. И глаза человека, который сделал выбор и уже не может отменить начатое.

Потом пол исчез, и я рухнул в темноту.

Совет

Совет собрали ночью, что для Академии было большим событием. Профессора приходили без мантий, в дорожных костюмах, в домашних накидках. В старом зале пахло холодным камнем, чернилами и озоном после недавней тревоги. За громадными окнами светали первые серые лучи утра. Но большинство здесь собравшихся волновало то, что созвали их не по случаю начала большой войны или магического коллапса, устранить последствия которого могут лишь сильнейшие маги государства, а по делу всего лишь одного студента. И пусть он был императорским стипендиатом, но мало ли вообще было таких за всю историю Академии?

Михаил Читалов находился в лекарском крыле под тройным контуром удержания. Не под арестом. Пока что. Именно это слово висело над столом тяжелее любого приговора.

Лебедев стоял перед Советом и выглядел усталым. На правой ладони у него была свежая повязка. Серый камень, расколотый на две части, лежал в защитной шкатулке на столе перед ректором Толстым.

— Повторите заключение, — сказал ректор.

Голос старика был тихим, но никто не просил говорить громче. Профессор контурной диагностики подняла лист.

— Зафиксирован неконтролируемый выброс огня, воздуха и отклика неизвестной природы. Температурный уровень синего пламени превышает показатели обычного огненного контура в несколько раз. Энергия не соответствует ни одной зарегистрированной стихийной школе. Защитные руны кабинета выдержали частично. При отсутствии удерживающего контура возможны жертвы.

— Причина выброса?

В зале на миг стало тихо. Но Лебедев нашёл силы и уверенность ответить сам:

— Провокация нестабильного контура внешним артефактом. Под моим наблюдением.

— Без санкции Совета, — сухо сказала профессорша.

— Да.

— Вы понимаете, что ваши действия могли убить студента?

— Да.

— И всё же сделали?

— Да.

Толстой смотрел на него долго.

— Почему?

Лебедев не отвёл взгляда, с готовностью встретив вопрос ректора.

— Потому что дальнейшее сохранение иллюзии контроля опаснее контролируемого срыва. Господин Читалов уже неоднократно демонстрировал реакции, выходящие за рамки заявленной силы. Его силы слишком нестабильны и развиваются скачкообразно, непредсказуемо. Совет требовал данных. Теперь они есть.

— Дорогие данные, — сказал Огнев.

— Дешевле похорон.

— Пока.

Несколько профессоров заговорили сразу. Боевая кафедра требовала изоляции. Контурная диагностика — полного запрета на посещение занятий до завершения обследования. Маготехники хотели доступ к остаткам артефакта и показаниям рун кабинета. Лекари настаивали, что любое новое воздействие может повредить душевой контур, если он вообще поддаётся обычному описанию. Представитель ведомства сказал главное:

— Оставлять Читалова обычным студентом невозможно.

Слово «обычным» прозвучало почти насмешкой.

— Он и не был обычным, — заметил Огнев.

— Тем более. Особый статус должен быть пересмотрен. До выяснения природы отклика — содержание под стражей Академии. Ограничение выходов. Запрет на самостоятельную магию. Контакты — по разрешению Совета. Внешняя переписка — через контроль.

— Вы предлагаете заключить главу рода? — спросил Толстой. — Читаловых сейчас трудно назвать обычной фамилией, которая неспособна организовать ответ. В крайнем случае таким нашим решением может заинтересоваться сам император, ведь мы выносим решение без его ведома.

— Я предлагаю предотвратить бедствие.

Лебедев молчал. Толстой перевёл взгляд на него.

— Ваше мнение, Арсений Валерьевич?

— Я считаю, что господина Читалова нельзя отпускать без надзора. И нельзя ломать грубым заключением. Но если выбирать между его свободой и безопасностью Академии, Москвы и его собственной семьи, Совет уже знает мой ответ.

— То есть стража.

— Временное удержание.

— Не играйте словами.

Лебедев чуть склонил голову.

— Да. Стража. Но с сохранением полного суточного лекарского наблюдения и запретом на любые дальнейшие опыты без полного Совета.

Профессорша контурной диагностики добавила:

— Необходимо вызвать Распутина.

После того как назвали фамилию, голоса неожиданно стали значительно громче. Все знали, что Распутин был отнюдь не рядовым специалистом, которого можно просто так призвать для помощи, не аргументировав это действие критически важным событием.

— Он в алтайской экспедиции, — сказал кто-то.

— Значит, вернуть.

— Это займёт время.

— У нас нет другого специалиста подобного уровня.

Толстой закрыл глаза. Старик долго молчал. Настолько долго, что даже Лебедев впервые за заседание опустил взгляд. Когда ректор заговорил, голос его стал ещё суше.

— Решение Совета. Михаил Алексеевич Читалов временно лишается права покидать территорию Академии. До прибытия Григория Ефимовича Распутина и проведения полного обследования он содержится в лекарском крыле под охраной и контурным наблюдением. Самостоятельное применение магии запрещено. Контакты ограничены. Куратор Лебедев отстраняется от единоличного доступа к студенту до отдельного разбирательства.

Лебедев едва заметно поднял глаза. Вот этого он не ожидал. Толстой посмотрел на него прямо.

— Вы хотели данных, Арсений Валерьевич. Академия их получила. Теперь Академия будет решать, как ими распоряжаться.

Печать Совета вспыхнула на протоколе. И в это мгновение Михаил Читалов перестал быть студентом, которого держали под наблюдением. Он стал тем, кого Академия боялась выпустить.

Михаил Читалов

Я очнулся от холода, пронизывающего всё тело. Каменного, сырого, въедливого, забирающегося под кожу и заставляющего тело вспоминать, что оно всё ещё живо, даже если ему самому это не очень нравится.

Потом пришла боль. Голова страшно гудела, будто я засунул её внутрь церковного колокола, по которому со страшным усердием колотили молотом. Горло саднило, грудь отзывалась тяжестью, руки дрожали от слабости. Я попробовал вдохнуть глубже и тут же закашлялся. Воздух пах мокрым камнем, пылью, железом и чем-то горьким, похожим на остаточный след подавляющих артефактов.

Я открыл глаза. Потолок был низким, каменным, давно не видевшим руки профессионального строителя. В углу тускло горела лампа с жёлтым огоньком, заключённым в толстое мутное стекло. Не магическое пламя в красивом академическом светильнике, а грубый казематный фонарь, созданный не для уюта, а чтобы заключённый не смог сказать, что его держали в полной темноте. Кровать подо мной оказалась не кроватью даже, а узкой железной рамой с тонким матрасом и грубым одеялом. У стены — деревянная лавка. У другой — кувшин с водой и металлическая кружка. В противоположной стороне — решётка. Не каземат, конечно, но до норвежских тюрем совершенно уровень не доходил.

Я сел, и мир качнулся, но это ощущение не сопровождалось болью, что уже можно было назвать успехом. Хорошо хоть не мёртв, что уже не плохо.

— Ну здравствуй, Академия, — прохрипел я. — А я-то думал, отношения у нас развиваются слишком романтично.

Я вспомнил, как красное пламя ползло по рунам пола, как воздух срывал книги с полок, как синий огонь оказался горячее и холоднее всего, что я когда-либо чувствовал. Вспомнил лицо Лебедева. Не торжествующее. Не злое. Почти испуганное. Но не настолько испуганное, чтобы остановиться.

Я медленно поднялся. Ноги держали плохо. Левая ладонь была перевязана, на правом запястье темнел синяк в форме чьих-то пальцев или фиксирующего браслета. На груди под рубашкой обнаружился круглый след от диагностической пластины. Значит, меня обследовали. Раздели, проверили, снова одели. Прекрасно. Всё в лучших традициях академической заботы о студенте.

Шагнул к решётке, осторожно делая каждое движение. Сначала просто поднял ладонь к прутьям, не касаясь ничего вокруг. Воздух между рукой и металлом казался сильно плотнее. Я взялся за прутья и не заметил, как улетел в противоположную стену камеры. Пролетел всего пару метров, но впечатало так, что со стен посыпались остатки штукатурки.

Боль пронзила глаза, мощный разряд прошил тело от головы до пят, выбивая дыхание. В пальцах плясали искры, мышцы сводило, зубы сжались так, что хрустнуло в челюсти.

— Понятно, — выдавил я, когда воздух наконец вернулся в лёгкие. — Гостеприимненько…

Решётка снова мерцала спокойно. Я поднялся не сразу. Сначала перекатился на бок, потом сел, потом, матерясь про себя, вернулся на кровать. Вероятно, ещё и сигнал тревоги. Если я попробую ломать прутья силой, меня либо вырубит, либо вызовет сюда охрану, либо сделает и то и другое.

Внутренние казематы Академии. Вот где я оказался. Раз уж меня засунули в каземат, то без решения Совета здесь точно не обошлось. И причём я был императорским стипендиатом, а значит, должна была быть санкция самого Толстого.

Но сколько прошло времени? Часы забрали, окна не имелось, но по затеканию конечностей легко сделать вывод, что валяюсь тут несколько часов, может, и вовсе сутки. Голод где-то рядом, а вот с жаждой сложнее. Я схватился за кувшин, понюхал воду, проверяя на яд, потом улыбнулся собственной паранойе, но затем с удовольствием сделал несколько мощных глотков. Вкус обычный. Или яд очень хороший. Хотя какой толк травить меня сейчас? Могли бы убить и без этого решения, списав всё на обезумевшего мага, которого оставалось только устранить как бешеную собаку.

Сообщили ли семье? Почти наверняка ответ был отрицательным. Академия не станет посылать Екатерине письмо: «Ваш брат, особый императорский стипендиат, заключён во внутренние казематы после неконтролируемого выброса синего пламени неизвестной природы, просьба не волноваться». Гладковым тоже не сообщат. Наталье — тем более. Официально меня, вероятно, держат в лекарском крыле под наблюдением, если вообще кто-то спросит. Лебедев умеет формулировать. Совет умеет молчать. Академия умеет закрывать двери так, что снаружи кажется: их никогда не существовало.

Второй вопрос: кто теперь контролирует ситуацию? Лебедев? Совет? Ректор Толстой? Магическое ведомство? Императорские люди? Тот неизвестный с лицом, которое я не смог запомнить после палаты? Или все сразу, каждый за свой кусок моей шкуры?

Третий вопрос был самым неприятным. Что я сделал не так? Перечень получался длинным: доверился Лебедеву, позволил ему стать куратором, не настоял на собственных людях внутри Академии, слишком открыто копал линию Сухопарского, слишком часто действовал сам, слишком поздно понял, что «полезный наставник» и «главная угроза» могут оказаться одним человеком.

Но если отбросить мелочи, оставалось одно.

Я посчитал Лебедева не такой большой угрозой, чтобы сразу направить против него все силы. Он помогал. Обучал. Прикрывал. Давал кабинет. Спорил со мной. Предупреждал. Иногда говорил вещи, которые действительно спасали. И именно этим стал опаснее обычного врага. Врага видно. Врага учитываешь. Врагу не позволяешь стоять у тебя за спиной с артефактом в руке. Лебедев стоял. И я вошёл к нему сам.

Я крикнул, призывая к вниманию, подождал, затем вновь крикнул. На этот раз дальше по коридору что-то шевельнулось. Большая тень у поворота повернула голову. Кристаллический глаз вспыхнул холодным светом. Голем. Разумеется. Кто же ещё?

— Мне нужен врач! — сказал я. — Или адвокат. Или хотя бы человек с чувством юмора.

Голем молчал.

— Понял. С юмором в Академии всё плохо.

Я сел обратно. Надо было искать выход. Физически вырваться будто было почти невозможно. Решётка бьёт током, стены, вероятно, укреплены, дверь в коридоре под охраной, магия гасится. Внешняя помощь — возможна, но только если кто-то узнает, где я. Носов может начать искать, когда я не вернусь. Екатерина поднимет тревогу в дворянских кругах. Наталья тоже присоединится к сестре, если узнает. Варвара Ольгова… вот она могла знать. Архивариус из старого рода, связанная с Синим залом, слишком много видящая внутри Академии. Но захочет ли она лезть? Да и зачем? Она мне ничем не обязана, так что нет никакого смысла в её прямом вмешательстве. К тому же она простой архивариус, пусть и с известной фамилией.

Я устроился на полу, скрестив ноги. Получилось глупо и неудобно. Медитацией я в прошлой жизни не занимался, если не считать тех минут в кабинете, когда хотелось уволить сразу двенадцать человек, но приходилось сначала досчитать до десяти.

Огонь я знал, плохо и рывками мог им пользоваться, но знал. С воздухом сложнее, зато всё чаще чувствовал средой, а не стихией. Но что за синий огонь? После кабинета Лебедева он больше не был далёким отблеском. Я помнил его. Помнил температуру, цвет, пустоту, страшную силу. Помнил ощущение, что он не просто горит, а выжигает само право вещи оставаться прежней. Не обычная стихия. Не просто пламя.

Только боль в груди, зуд в ладонях, тяжесть в голове и злость. Много злости. На Лебедева. На себя. На Академию. На то, что снова оказался не игроком, а предметом на столе. Злость мешала. Обычный огонь на неё отзывался охотно, но синий — нет. Он лежал глубже. Ему, казалось, было всё равно, злюсь я или боюсь.

Дыхание стало ровнее. Камера, холод, решётка, голем, боль — всё отступило чуть дальше. Внутри появились обычные огненные нити. Красные, тёплые, резкие. Рядом — более широкое ощущение воздуха, как движение вокруг невидимого центра. Я опустился ниже, туда, где раньше старался не смотреть.

Там было темно, и в этой темноте медленно мерцал синий свет. Скорее крошечная трещина в чём-то большом и закрытом. Я осторожно потянулся к ней. Свет не отозвался. Тогда я перестал тянуть и просто стал рядом. Мысленно. Терпеливо. Насколько мог.

Не знаю, сколько прошло времени. Потом на ладони стало холодно. Я открыл глаза. На коже горело голубое пламя.

Небольшое. Тихое. Оно лизало пальцы тонкими язычками, не причиняя боли. Цвет был не таким яростным, как в кабинете Лебедева. Скорее глубоким, плотным, с белым краем у основания. Я чувствовал его температуру, но оно не жгло меня. Камера в его свете стала иной: прутья решётки почернели, руны на стенах проявились ярче, а воздух вокруг ладони чуть дрожал.

— Вот ты какой, — прошептал я.

Пламя шевельнулось. Обычный огонь хотел вверх, хотел жрать, хотел расширяться. Синий не хотел. Он просто был. Холодный в основе, невозможный по температуре, плотный, как мысль, которую нельзя додумать до конца.

Потом руны камеры вспыхнули. Сначала на полу. Потом на стенах. Затем тонкие линии пробежали по решётке, и весь каземат ответил низким гудением. Пламя на ладони вздрогнуло. Я попытался удержать, но синий свет словно придавили сверху невидимой плитой. В груди что-то кольнуло, пальцы онемели. Пламя моментально погасло.

— Понял, — сказал я тихо. — Без внешней помощи не выйдет.

Дом Гладковых

Гладковы привыкли к гостям. К купцам, чиновникам, военным, иностранцам, просителям, благотворителям, артистам, поставщикам, врачам и людям, которые приходили с таким видом, будто их дело не терпит ни минуты, а потом полчаса путались в собственных бумагах. Но Ольговы не приходили просто так. Тем более молодая женщина из старой ветви, чьё имя в московском обществе и без того произносили осторожнее, чем положено для простой академической архивариусши.

Карета остановилась у бокового входа, что само по себе было знаком. Варвара не хотела парадного шума, но и не скрывалась как проситель. Слуги встретили её со всей положенной вежливостью. Поклон, приглашение, снятый плащ, вопрос о чае, немедленная передача имени наверх.

Она была одета скромно, почти академически: тёмное платье, высокий ворот, тонкие перчатки, волосы убраны строго. Но ткань, посадка, едва заметная вышивка на манжетах и то, как слуги сами выпрямлялись в её присутствии, выдавали больше любых украшений. Кольцо на пальце, как всегда, было развёрнуто камнем к ладони.

Наталья вышла к ней первой.

— Варвара Андреевна, — сказала она, не скрывая удивления. — Не ожидала увидеть вас у нас.

— Я бы предпочла не приходить, Наталья Сергеевна.

— Значит, дело неприятное.

— Да.

Через несколько минут Варвару принял старый Гладков.

Он не стал устраивать встречу в большом кабинете. Вместо этого велел подать чай в малый зимний сад — застеклённое помещение при внутреннем дворе, где среди лимонных деревьев, китайских карликовых сосен и тёплого влажного воздуха можно было говорить тише, чем в кабинете, и слышать больше, чем в гостиной.

Старик сидел в кресле у круглого стола. Болезнь давно иссушила его тело, но глаза оставались ясными. Наталья стояла рядом, не садясь, пока дед не сделал ей короткий знак.

— Варвара Андреевна, — произнёс глава дома Гладковых. — Ваше появление — честь для нашего дома. И, полагаю, проблема для чьего-то другого.

— Возможно, и для вашего тоже.

— Тогда начнём с чая. Плохие новости лучше входят в дом, когда их хотя бы встретили прилично.

Слуга разлил редчайший китайский чай и исчез так бесшумно, как умели исчезать только в домах, где секреты ценились не меньше серебра. Гладков немного помолчал, глядя на гостью.

— Простите старику прямоту. Почему Ольгова служит в архиве Академии на должности, которая по весу не соответствует её фамилии?

Наталья бросила на деда быстрый взгляд. Вопрос был слишком личным для начала беседы, но старый Гладков прожил достаточно, чтобы иногда позволять себе такую роскошь.

Варвара не смутилась:

— У каждого человека есть своё дело. Не всем нужно сидеть по дорогим ресторанам и каретам из золота. Но сейчас не об этом. Я пришла из-за Михаила Читалова.

— Что с ним?

Варвара повернулась к ней.

— Его задержали. После инцидента в кабинете профессора Лебедева Совет счёл его слишком опасным элементом. Сейчас он, вероятнее всего, находится во внутренних казематах Академии под контурным удержанием.

Чашка в пальцах Натальи звякнула о блюдце.

— В казематах?

— Да.

— Он ранен?

— Данных нет. После выброса его перевели под охрану. Официально — ради безопасности студентов и самой Академии. Неофициально — потому что результаты, представленные Совету, неполны и, возможно, поддельны.

Гладков перестал улыбаться.

— Поддельны кем?

— Я не могу доказать. Пока.

— Но можете предположить.

— Могу. И это предположение приведёт меня к людям, которым мой род пока не готов открыто бросать вызов.

Старый Гладков медленно поставил чашку.

— Расскажите то, что можете.

Варвара сложила руки на коленях.

— Сила Михаила Алексеевича имеет не обычное происхождение. В Академии это знают или, по крайней мере, подозревают. Его отец незадолго до смерти подал запрос именно в этот раздел. Теперь Михаила обвиняют в неспособности контролировать магию, но есть признаки, что выброс был спровоцирован внешним артефактом.

— Лебедев, — тихо сказала Наталья.

Варвара не подтвердила и не опровергла. Старый Гладков смотрел на неё долго, затем вздохнул, легко постучав по подлокотнику кресла.

— Гладковы не лезут в дела Академии. Никогда. Это не купеческая контора и не министерский подряд, где можно найти цену, посредника или слабую печать. Академия — отдельная держава внутри Империи. Старые дома, которые забывали это, потом долго вспоминали.

— Я знаю.

— Тогда вы понимаете, о чём просите.

— Да.

Наталья резко повернулась к деду.

— Он спас меня.

— Знаю.

— Трижды за сутки, дедушка. Если бы он не бросился на нашу защиту, то я бы сейчас здесь не сидела.

— Я помню, Наташа.

— Тогда мы должны помочь.

Старик прикрыл глаза.

— Должны — плохое слово в политике. Ты достаточно умна, Наталья, чтобы понимать цену таких действий с нашей стороны.

— Это долг жизни. — Наталья в одно мгновение стала страшно серьёзной. — Мы должны его вернуть.

Наталья не опустила взгляда. Старый Гладков вздохнул.

— Варвара Андреевна, что вам нужно от нас?

— Пока нужно организовать давление. Официальный запрос о местонахождении Михаила Читалова от дома Гладковых как его деловых партнёров и свидетелей его заслуг перед вашей семьёй. Параллельно — письмо в Тайную полицию, не через обычную канцелярию, а лично Сомову. Контакты с ним у вас есть — это я знаю. А он знает Михаила, так что просто так делу не даст пропасть. Если Академия поймёт, что исчезновение Читалова заметили сразу три стороны, держать его в тишине будет сложнее.

— А ваш род?

— Ольговичи пока не вступают в игру. Я не имею достаточного влияния в семье, чтобы направить ресурсы на это.

— Значит, играть будем вежливо. — Гладков кивнул, поднял руку, и у двери сразу появился слуга. — Писаря. Старшего поверенного. Срочно.

Екатерина Читалова

Екатерина закончила работу поздно. Позднее, чем собиралась. Сначала задержался поставщик муки, потом управляющий цехом прислал расчёты, где цифры не сходились на неприятную сумму, потом пришлось проверять новые заказы на газировку, потом повар сообщил, что один из молодых помощников испортил партию грибной основы для концентратов, и Пётр Иванович Звёздин собирается либо учить его ремеслу, либо закопать в мешке соли. С этим тоже пришлось разбираться, потому что шеф, добрейший человек с лицом мясника из кошмара, в такие минуты становился опасно убедительным.

К моменту, когда Екатерина вышла из ресторана, стрелки часов уже перевалили далеко за обычное время. Она только на улице вспомнила, что не сказала Сергею точный час. Это было глупо. После всего случившегося — совсем глупо.

Но день оказался длинным, Михаил был в Академии, Носов занимался какими-то своими делами, а у входа обычно дежурил один из людей охраны. Сегодня у двери тоже стоял человек. Правда, новый. Екатерина помнила лица почти всех, кого Носов поставил к ресторану, а этого видела, кажется, впервые.

Он поклонился:

— Сергей задерживается, Екатерина Алексеевна. Просил подождать несколько минут.

— Вы от Степана Кузьмича?

— Так точно.

Екатерина посмотрела на него внимательнее. Молодой, крепкий, пальто простое, шапка низко надвинута, руки в перчатках. Ничего странного. Именно это и было странным. Люди Носова не выглядели одинаково, но в них почти всегда чувствовалась особая собранность. Этот держался правильно, но пусто. Как актёр, выучивший позу.

— Как ваша фамилия? — спросила она.

— Мельников.

Она не знала Мельникова. Осенняя прохлада вдруг стала резче.

— Я подожду внутри, — сказала Екатерина.

— Сергей просил на улице. Машина вот-вот…

Она уже повернулась к двери ресторана. В этот момент у тротуара резко остановился автомобиль. Дверца распахнулась. Екатерина успела только вдохнуть, чтобы крикнуть.

Молодой «охранник» схватил её за плечо. Из машины выскочил второй человек, зажал ей рот ладонью с резким химическим запахом. Она ударила каблуком по ноге первому, локтем — назад, попала кому-то в скулу и услышала короткое злое ругательство. Почти вырвалась. Почти.

Третий вывернул ей руку. Боль вспыхнула от плеча до пальцев. Екатерина попыталась укусить ладонь у рта, но запах стал сильнее, голова поплыла. Мир не исчез сразу. Он начал рваться кусками: свет фонаря, испуганное лицо официанта за стеклом, чёрный бок автомобиля, чья-то перчатка, стук каблука по мостовой.

Её грубо затолкнули внутрь, дверца громко хлопнула, и машина рванулась с места, скрипя шинами по брусчатке.

Я медленно обошёл камеру, держась на расстоянии от решётки. Кровать прикручена к полу, лавка тоже, кувшин глиняный, толстый, без острых краёв, кружка металлическая, потерявшая уже всю эмаль, но такая тупая и тяжёлая, что из неё ничего не сделаешь даже при большом желании. Вентиляционная щель под потолком слишком узкая даже для руки ребёнка, зато воздух через неё шёл ровно, значит, где-то выше была общая шахта, которую активно обслуживали. Пыли почти не осталось, мусора нет, стены вычищены, камни подогнаны плотно. Никакой человеческой ошибки, никакой забытой ложки, крючка, плохо закреплённого прута или щели, куда можно было бы сунуть обломок. Академия точно подготовила клетку так, чтобы внутри можно было содержать не самого слабого мага.

С трудом я присел у стены и провёл пальцами над рунными линиями пола, не касаясь. Контур не давил постоянно, иначе я бы не смог вызвать синий отклик даже на пару секунд. Значит, камера работала иначе: ждала всплеска, считывала намерение, реагировала на направленную силу. Почему надо мной уже сейчас не расправились? Совет кого-то ждёт? Неясно. Однако сомневаюсь, что Лебедев сможет оставить у себя эксклюзивную возможность единолично надо мной властвовать. Значит, кто-то либо расширил решение Совета, либо воспользовался лазейкой между словами «наблюдение», «безопасность» и «изоляция». А если Академия умела так ловко превращать одно в другое, то мои шансы на честное разбирательство падали быстрее, чем уважение к местному праву.

Я отломил крошечный кусок штукатурки и бросил к решётке. Камешек ударился о прут и упал. Никакой реакции. Второй я кинул сильнее — тот отскочил в коридор, и руны даже не дрогнули. Предметы система пропускала. Тогда я попробовал воздух. В паре сантиметров от металла линии вспыхнули жёлтым, поток развалился, а по пальцам прошёл слабый укол, не разряд, а предупреждение. Я повторил ещё тише, осторожнее и получил тот же ответ, только слабее. Значит, защита реагировала не на сам воздух, иначе вентиляция давно держала бы клетку в тревоге. Она ловила магическое намерение.

Огонь дал более неприятный результат. Я зажёг на пальце маленькую красную искру, не атаку, не вспышку, просто точку нагрева, и приблизил её к пруту, не касаясь. Металл чуть потемнел, но руны мгновенно перестроились: одна линия ушла в сторону, вторая вспыхнула холодным белым, третья потянула тепло из искры, как сухая земля тянет воду. Огонь не погас сразу, но начал худеть, тускнеть, терять форму, словно камера не просто блокировала силу, а пробовала её на вкус, записывая, как именно я действую. Я убрал руку и невольно усмехнулся: меня посадили не в камеру. Меня посадили в экзамен, который умеет бить током и становится умнее после каждого неправильного ответа.

Огонь отдельно она ела. Воздух отдельно рассеивала. Значит, нельзя было биться в лоб, нельзя было повторяться, нельзя было давать системе время привыкнуть. Я снова сел у решётки и начал смотреть на мерцание рун уже не как заключённый, а как инженер, которому подсунули чужую схему без пояснений. Большая часть линий шла вдоль прутьев, но между третьим и четвёртым, ближе к полу, сходились сразу три тонкие жилки. Если ударить не по металлу, а по месту, где защита решает, куда деть мою силу, можно заставить её ошибиться.

Я долго ловил ритм. Руны пульсировали неравномерно: короткая вспышка, пауза, слабый отклик у нижнего узла, потом переток вверх. Воздух я сжал в узкий клин, не рывок, а плотную иглу давления, внутрь вложил тонкий огненный импульс, почти тепловую жилку, спрятанную в движении. На полигоне Лебедев наверняка назвал бы это дикостью, но сейчас его отсутствие радовало меня почти так же сильно, как возможность однажды ударить его этим же клином в лицо. Ритм повторился. Раз. Пауза. Два. Слабый отблеск. Я ударил.

Клин вошёл в узел сухо, без красивого взрыва, но с треском, похожим на ломающийся лёд. Рунная жилка мигнула, потемнела, по металлу пошла тонкая чёрная полоса, и на мгновение в груди вспыхнула радость: получилось. В следующую секунду клетка ответила. Часть моего же удара развернулась внутрь, воздух саданул в грудь, огонь лизнул плечо, оставляя резкую боль под рубашкой, и меня швырнуло на пол так, что из лёгких выбило весь воздух. Я лежал на камне, глотая кровь и пыль, а в ушах звенело, как после близкого выстрела. Больно, грязно, неэффектно. Зато на решётке остался след.

За стеной кто-то засмеялся.

Смех был хриплый, сухой, будто его долго не использовали по назначению. Я резко повернул голову. Звук пришёл не из коридора, а из соседней камеры или из вентиляционного стыка, куда уходила щель под потолком. До этого там не было ни вздоха, ни шороха, и потому чужой голос прозвучал почти как продолжение самой стены.

— Первый узел всегда самый сладкий, — сказал он. — Потом клетка начинает злиться.

Я медленно сел, придерживая обожжённое плечо. В голове сразу вспыхнули десятки вариантов: подсадной, сумасшедший, старый заключённый, часть испытания, иллюзия от удара током. Все они были плохими, но молчать было ещё хуже.

— Кто здесь?

— Вопрос новичка.

— Тогда ответьте старику.

Снова смешок. Теперь ближе. Или просто мне так показалось.

— Умный. Значит, ещё не совсем сломали.

— Имя?

— Здесь имена портятся быстрее хлеба. Был студент. Потом ассистент. Потом ошибка. Потом перестал читать собственные дела, чтобы не расстраиваться.

Голос тянул слова обрывками, но в нём не было простого безумия. Сломанность, усталость, осторожность присутствовали, но никак не безумие. Он прекрасно понимал, где они находятся, но знал достаточно, гораздо больше меня самого.

— Где мы?

— Там, куда официальные журналы не любят смотреть. Верхний уровень внутренних казематов. Тебе повезло.

— Это называется повезло?

— Нижний контурный блок хуже камеры. Здесь держат. Там вскрывают.

Слова были сказаны почти буднично, и от этого мороз прошёл по спине. Если верхний уровень — только клетка, то ниже находилось то, ради чего меня сюда и тащили.

— Сюда сажают студентов?

— Когда как. Опасных, неудобных, мешающих, слишком амбициозных, разных. Можете выбрать, кто вы именно такой.

— Что вы знаете о Сухопарском?

Пауза стала такой долгой, что я уже решил: попал. Голос либо понял слишком много, либо испугался слишком сильно.

— Значит, дошёл, — наконец произнёс он.

— Кто такой Сухопарский?

— Не человек.

— Псевдоним?

— Можешь считать и так, но я бы сказал, что это такая же часть проекта, как и ты. Академия не всегда ждёт, пока люди вырастут, а то, что сделали с тобой, ты ещё не мог запомнить лиц.

— Что именно сделали⁈ — спросил я.

Стена молчала.

— Эй!

Ответа не было. Ни кашля, ни смешка, ни движения. То ли сосед сам решил оборвать разговор, то ли его заставила система, то ли он сказал ровно столько, сколько мог, и теперь снова стал частью казематов. Я ударил кулаком по стене и получил только боль в костяшках. Прекрасно. Загадок прибавилось, ответов нет, зато снизу меня, вероятно, ждёт блок, где «вскрывают».

Я закрыл глаза и полез туда, куда не любил смотреть. Чужое тело. Чужая фамилия. Настоящий Михаил, который умер или исчез, оставив мне сестёр, долги, врагов, кровь и контур. Моя прошлая смерть, огонь, дым, боль в лёгких. Пробуждение здесь. Две жизни, наложенные неровно одна на другую. Было ли это частью эксперимента? Хотелось бы сомневаться, но я даже примерно знал ответ.

Синяя сила пробудилась где-то внутри груди. Руны решётки начали мерцать неровно, не вспыхивая сразу. Я не стал концентрировать её для удара, но просто позволил этой пустоте коснуться повреждённого узла, и тот на миг исчез из общей сети, словно защита закрыла глаза на один крошечный участок.

Этого хватило.

Я оторвал нитку от обожжённого края рубахи, смешал её с пеплом с плеча и пылью с пола, сжал всё тончайшим воздушным импульсом и протолкнул через мёртвый участок решётки. Не атака. Не побег. Сигнал. Нитка и пепел ушли в коридор — может, к голему, может, в вентиляцию, может, под дверь соседней камеры. Я не знал. Главное, они прошли.

Камера взвыла.

Разряд ударил уже не через решётку, а через пол. Тело выгнуло так, что я едва не сломал себе шею, зубы клацнули, мышцы свело, мир стал жёлто-белым и беззвучным. Когда удар отпустил, я лежал на боку, вцепившись пальцами в камень, и какое-то время просто пытался вспомнить, как дышать. Сознание не потерял. Значит, победил, насколько вообще можно победить, валяясь на полу и пахнув палёной тканью.

Шаги появились быстро.

Не одиночная тяжёлая поступь голема. Люди. Несколько. Сухой стук каблуков, шорох ткани, металлический звон инструментов. У решётки вспыхнул свет, и я поднял голову. Пришли не обычные стражи. Двое в тёмных халатах контурной диагностики — пожилой с длинным лицом и серебряной оправой очков, молодой почти без выражения, с футляром инструментов. За ними человек в серой ведомственной форме с жетоном магического отдела, двое стражей и голем у поворота.

Они смотрели на меня не как на студента. И даже не как на заключённого. Как на прибор, который внезапно начал вести себя опаснее инструкции.

— Синий отклик подтвердился, — сказал молодой диагност.

— Узел повреждён, — добавил старший, глядя на решётку.

Человек с жетоном магического отдела не повысил голоса, но от его спокойствия стало только хуже.

— Перевод ускорить. Нижний блок готов?

— Готовность была назначена на утро.

— Значит, будет сейчас.

Я сел, прислонившись спиной к кровати. Тело хотелось оставить на полу и уйти без него, но такой роскоши не предлагали.

— Вы будете переведены в более безопасное место.

— Для меня или для вас?

Ответа не последовало. Старший диагност коснулся решётки металлическим жезлом, и руны вспыхнули, перестраиваясь. Они собирались открыть дверь, не снимая контура полностью. Миг переключения. Миг, когда одна система отпускает, а другая ещё не схватила. И этим мигом нужно было воспользоваться, чтобы вырваться из клетки.

Я опустил взгляд, будто смирился. Решётка щёлкнула. Один прут дрогнул, дверца пошла в сторону.

— Не делайте глупостей, — сказал человек магического отдела.

— Поздно предупреждать.

Я бросил кружку не в него, а в лампу за спинами стражей. Металл ударил по стеклу, свет качнулся, тени рванулись по стенам. Одновременно я поднял пыль с пола и ударил воздушным рывком в лица первых двоих. Молодой диагност вскрикнул, старший отшатнулся, человек с жетоном шагнул назад, но не упал. Первый страж попытался выставить дубинку, я ушёл ниже, врезался плечом ему в корпус, почувствовал боль во всём теле, но он тоже потерял равновесие. Второй схватил меня за рукав, и я коротким огнём ударил не по коже, а по застёжке его браслета. Металл раскалился, страж выругался и дёрнулся, отпуская.

Голем у поворота загорелся кристаллическим глазом. Я схватил обломок кружки с пола, острый край разрезал ладонь, но боль только прояснила голову. Пыль, воздух, кровь, короткий рывок — осколок полетел прямо в кристаллический глаз. Не пробил, конечно, но поднятая пыль села на поверхность, глаз мигнул, сбился на долю секунды, и этой доли хватило. Я проскочил в коридор, ударился плечом о стену, оттолкнулся воздухом от пола и побежал.

Казематы оказались не парой камер под Академией, а целым подземным уровнем, старым, живым и слишком большим, чтобы быть простой дисциплинарной мерой. Двери без имён, номера на металлических пластинах, руны, переписанные поверх старых линий, запах озона, пыли, лекарств и чего-то гнилого. За одной дверью кто-то закашлялся. За другой послышался стук, будто человек бил камнем о камень. За третьей стояла такая тишина, что лучше было не думать, почему. Это была система, созданная давно, ухоженная достаточно хорошо, чтобы не быть забытым подвалом, и скрытая достаточно глубоко, чтобы наверху никто не задавал лишних вопросов.

Я свернул направо, потому что слева уже топали стражи. Передо мной возникла лестница. Я взлетел на первые ступени, воздух под ногами сорвался, колено ударилось о камень, но я снова поднялся. Сзади крикнули приказ, по стенам побежала защитная сеть. Ловушка вспыхнула на середине пролёта, и я прыгнул не вверх, а вбок, на стену, на миг прижавшись к ней воздушным рывком. Получилось криво, пальцы сорвались, плечо вспыхнуло болью, зато красная линия ударила не в грудь, а по краю пальто. Ткань задымилась, я скатился на следующую ступень, схватился за перила и почти рухнул на площадку.

Внизу уже шёл голем. Вверх поднимались двое стражей.

Я бросил в них не пламя, а воздух с пылью: из старых швов, из-под ступеней, с собственного рукава. В глаза, в рот, в нос. Не смертельно. Очень неприятно. Первый закашлялся и сбился с шага, второй вслепую махнул дубинкой, и удар пришёлся мне по плечу. Перед глазами вспыхнуло белым, но я проскользнул между ними, толкнул одного бедром, другого плечом, едва удержался на ногах и вылетел в следующий коридор.

Там была развилка. И табличка, на которой я всего на мгновение остановил взгляд.

М. А. Ч. Михаил Алексеевич Читалов или кто-то другой с теми же инициалами. Я шагнул ближе.

Пол вспыхнул. Защитная сеть поднялась мгновенно. Красные линии обвили ноги, ударили вверх, впиваясь в тело тяжестью и болью. Я попытался рвануть воздухом, но магия сорвалась. Огонь вспыхнул на ладони и погас, словно его залили расплавленным свинцом. Синий отклик шевельнулся в груди, холодный, злой, но слишком глубокий, слишком медленный. Сзади навалились. Первый удар пришёлся в спину, второй — по руке, меня сбили на камень, я успел перевернуться, ударить ногой кому-то в колено, увидеть лицо человека с жетоном магического отдела, всё такое же спокойное, почти скучающее.

— Держать.

На запястье защёлкнулся браслет. Мир моментально стал будто тише. Я перестал ощущать давно ставшую привычной магию.

Огонь провалился внутрь. Воздух рассыпался на бесполезные куски. Синий огонь не исчез, но свернулся, как зверь, которому вонзили крюк в шею. Боль от браслета была не электрической, а глубже, в самом контуре, и потому куда страшнее. Я попробовал подняться, но тело не послушалось. Камень под щекой был холодный, в губах снова стояла кровь, а где-то впереди всё ещё висела табличка с почти стёртыми инициалами.

— Немедленно в нижний блок, — сказал человек магического отдела. — До прибытия Распутина объект должен быть стабилизирован.

Объект. Слово почти не удивило. Зато удивило другое: стражи не стали моментально исполнять приказ, а, наоборот, колебались. Один смотрел на меня, другой немного в сторону, видимо на распоряжение в руках чиновника.

— Приказ Совета был о лекарском удержании, — сказал он неуверенно.

Человек с жетоном повернулся к нему очень медленно.

— Приказ расширен магическим отделом.

— Здесь нет подписи ректора.

В коридоре стало тихо. Даже я, лежащий на камне с браслетом на запястье, на секунду забыл про боль.

Второй страж тоже посмотрел на документ.

— И печать не академическая. Соответственно, приказ не может быть моментально исполнен.

Голос ведомственного стал мягче, а значит, опаснее.

— Вы не понимаете важности ситуации.

Первый страж сглотнул, но не отвёл глаз.

— Возможно. Но я понимаю, что за незаконный перевод особого императорского стипендиата в нижний блок отвечать будем мы. Не вы.

Чиновник сделал странный жест, а после оба стража моментально изменились в лицах. Они синхронно кивнули и просто потащили вперёд. Я же увидел в глазах чиновника усталость от упрямства стражей.

— Вы ещё кровью умоетесь… — единственное, что я успел сказать до того, как на голову мне накинули плотный мешок.

Дом Гладковых

Григорий Артемьевич Гладков не стал кричать, когда узнал, что Михаил Читалов исчез внутри Академии. Он вообще редко кричал.

Крик был хорош на рынке, в казарме, в горящем складе и на палубе судна, когда ветер рвёт снасти и матросы уже не слышат обычного голоса. В делах больших домов крик всё чаще означает, что человек вышел из спокойствия и больше не контролирует ситуацию. А много ли может такой человек, потерявший внутренние рельсы? Нет, такого крикуна перестанут считать за равного слишком быстро, так что спокойствие нужно было держать всегда.

Старый Гладков хотел ответа. Поэтому первым делом он велел подать бумагу с гербовым тиснением дома Гладковых, позвал старшего писаря, поверенного и Наталью, безапелляционно вставшую у окна. Григорий Артемьевич чувствовал, что у его внучки определённо есть чувства к этому пареньку. Согласен ли он был на такой союз? Михаил был молодым мужчиной, дерзким и амбициозным, но вот Наталья была бриллиантом в короне его семьи. Признаться честно, он бы с радостью передал всю полноту власти именно ей. Но как бы то ни было, парню нужно было помочь, несмотря на отношения с его внучкой. Слишком уж хороший он актив, чтобы позволить Академии его забрать.

— Пишите, — сказал Григорий Артемьевич.

Писарь склонился над листом.

— В канцелярию Императорской Магической Академии. От дома Гладковых. В связи с отсутствием достоверных сведений о местонахождении Михаила Алексеевича Читалова, главы рода Читаловых, делового партнёра нашего дома, участника действующих коммерческих соглашений и лица, чьим действиям дом Гладковых обязан жизнью наследницы Натальи Сергеевны Гладковой, просим безотлагательно сообщить: первое — где именно находится Михаил Алексеевич; второе — каков его правовой статус; третье — каково состояние его здоровья; четвёртое — на каком основании ограничены его внешние контакты, если такое ограничение действительно имеет место.

Писарь быстро водил металлическим пером, стараясь не отстать от быстрой речи немолодого уже хозяина фамилии. Писарь на этой должности был достаточно долго для того, чтобы привыкнуть к тому, что когда начиналось крупное дело, Гладков терял всю старость, молодея лицом и разумом.

Наталья повернулась:

— Дедушка, они могут ответить уклончиво.

— Конечно, ответят. Иначе быть не может.

— Тогда зачем начинать с письма?

— Потому что по ответу можно понять многое, Наталья. — Он мягко улыбнулся. — Они могут поторопиться, и из этого мы получим многое.

Письмо ушло через доверенного курьера. Ответ пришёл быстрее, чем позволяла обычная академическая медлительность. Гладков держал лист двумя пальцами, медленно поглощая ровнейший почерк отписки. А именно отпиской это и было. Дескать, Михаил Алексеевич Читалов находится под наблюдением, его состояние стабильно, внешние визиты временно ограничены по соображениям безопасности, Академия принимает все необходимые меры.

— Пыль в глаза, — наконец выдохнул Гладков, уже готовясь к ответным мерам.

— Почему? — Наталья шагнула ближе, стараясь скрыть внутреннее напряжение.

— Всё. Нет подписи Толстого. Нет ссылки на решение Совета. Нет указания лекарского корпуса. Нет статуса ареста. Нет статуса медицинского удержания. Нет лица, которое отвечает за него лично. Слова для успокоения глупца и не больше.

— Значит, едем в Академию.

— Нет.

— Дедушка!

— Если мы сейчас приедем к воротам с охраной и гневом, Академия закроется плотнее. Завтра в газетах напишут, что купеческий дом пытается давить на высшее магическое учреждение Империи ради своего делового партнёра. Послезавтра нас же обвинят в том, что мы мешаем безопасности студентов.

— А Михаил?

— Именно ради него мы будем действовать иначе. — Старик кивнул одному из служащих: — Едем к Сомову.

Тайная полиция не любила неожиданных визитов, но Гладкова приняли быстро. Настолько быстро, что старик отметил: Виктор Андреевич уже ждал, когда кто-нибудь придёт с этим вопросом.

Кабинет Сомова был рабочим, не парадным. Карты, папки, несколько донесений, запечатанный конверт с пометкой магического отдела, нетронутый стакан чая. Сам Сомов стоял у стола, уставший, сухой и внимательный.

— Григорий Артемьевич, — сказал он. — Если вы пришли требовать, чтобы Тайная полиция вытащила Читалова из Академии по воле дома Гладковых, то разговор будет коротким. Мы вам не подчиняемся.

— Я пришёл зафиксировать, что Академия удерживает человека, проходящего по цепочке государственных дел.

— Дела по Воробьёвым ещё официально не закончились. Также нападение на поезд. Убийство Кривцова, попытки нападения на дворянских лиц. Михаил Читалов проходит через всё это. Причём как важный свидетель и даже потерпевший. Теперь Академия прячет его внутри. — Гладков вытянул из внутреннего кармана письмо и протянул его Сомову: — Прочитайте. Вы поймёте всё сами и без моих указов.

Сомов прочитал ответ, после чего устало потёр переносицу пальцами. Усталость навалилась тяжёлым одеялом, появилось желание бросить всё и сейчас, но останавливаться было нельзя. На Читалове действительно свет сходился клином. Может быть, он сам что-то не договаривает, а это не узнаешь, пока не достанешь его из казематов.

— Я не люблю, когда родовые дома пытаются втянуть мою службу в частную войну. После Воробьёвых я особенно не люблю это. Тогда мне многого стоило сохранить спокойствие под Москвой, когда ваши бойцы уже показались под владением Воробьёвых.

— Я тоже не люблю частные войны. Они дорого стоят и плохо пахнут после третьего дня.

— Но?

— Но если Академия может спрятать главу рода, связанного с вашими делами, то завтра она спрячет любого свидетеля, который окажется неудобен не тем людям. И сделает это под словами «наблюдение», «стабильное состояние» и «безопасность».

Сомов остановился у окна:

— Мне нужен живой Читалов, — сказал он наконец. — И прямой разговор с ним.

— Значит, вы участвуете?

— Да.

Следующим был Курков.

Генерал выслушал короче и грубее. Ему не нравилось, что его втягивают в спор с Академией. Это было видно сразу: челюсть стала тяжелее, взгляд жёстче, пальцы раздражённо постукивали по краю стола.

— У магов опять свои игры, — сказал он. — И почему-то каждый раз военным потом приходится разбирать последствия.

— На этот раз последствия могут коснуться ваших интересов напрямую, — сказал Сомов.

Курков посмотрел на него.

— Объясните.

Гладков сделал это без лишней дипломатии. Михаил уже работал с армейским снабжением, разработка немагической связи с Марио Вегой только-только начала набирать обороты, отчего отсутствие Михаила может привести к плохим результатам разработки.

— Если Академия без ясного основания способна запереть человека, работающего на армию, — сказал Курков медленно, — значит, военное ведомство становится зависимым от закрытых академических интриг.

— Именно.

— Этого я не люблю ещё больше, чем сами интриги. — Он встал, простучав каблуками по половицам. — Поддержу. Но имейте в виду: Академия не лавка и не родовой особняк. Просто прийти и потребовать открыть дверь не получится.

— Поэтому нужен Государь, — сказал Гладков.

Но, как широко известно, если много хочешь, то мало получишь. Император же оказался недоступен для Гладкова. Закрытое совещание, срочные государственные дела, невозможность немедленного приёма. Секретари готовы были сказать всё что угодно, с большой вежливостью, но с прозрачным пониманием, что никто их к императору сейчас не пропустит. Гладков же был достаточно стар для того, чтобы понять невозможность пробиться на приём к Борису, несмотря на все заслуги собравшейся перед дверьми «коалиции».

Вместо Императора их принял великий князь Всеволод. Младший брат Бориса не походил на человека, которому нравятся длинные объяснения. Он сидел в малой зале, быстро листал бумаги и явно раздражался всё сильнее по мере того, как в тексте появлялись слова «Академия», «ограничение контактов», «родовые интересы» и «деловой партнёр».

— Читалов, — сказал он, не поднимая глаз. — Опять Читалов. У меня складывается впечатление, что этот юноша умудряется создавать государственные проблемы даже когда спит.

— Ваше высочество, — начал Гладков.

— Не надо вступлений. Я уже понял: Академия что-то спрятала, Гладковы недовольны, Тайная полиция насторожилась, военные вспомнили о поставках. Почему это не может подождать государя?

Сомов ответил первым:

— Потому что Кривцова убили почти сразу после того, как Читалов вышел на него. Потому что Кривцов связан со старой схемой магического отдела. Потому что имя Сухопарского не существует в реестрах, но проходит по деньгам. Потому что Читалов может оказаться единственным живым человеком, который связал нынешнее дело с прошлым. Помните, сколько проблем вскрылось, когда Читалов взялся за Воробьёвых всерьёз? — Сомов выдержал паузу, смотря великому князю прямо в глаза. — Думаю, этот молодой человек способен сделать ещё очень многое, и оставлять его просто так не стоит.

Великий князь откинулся в кресле.

— Помню. Горячий парень. Неприятностей от него много, но трусом не выглядит.

Наталья, которую старый Гладков всё же не сумел оставить дома, шагнула вперёд.

— Он спас мне жизнь, ваше высочество. И не только мне.

Всеволод посмотрел на неё.

— Вы говорите как человек, для которого это лично.

— Так и есть.

— Честно. — Он резко поднялся. — Хорошо. Если Академия решила держать героя Империи в подземелье, пусть объяснит это мне лично.

Стоящий у стены секретарь побледнел. Тот давно привык к быстрым решениям крайне энергичного Всеволода, но раньше его действия не соседствовали с возможностью прямого столкновения со столь могущественной структурой, как Академия.

— Ваше высочество, обычный порядок требует предварительного согласования с ректоратом.

— Прекрасно. Согласуем у ворот.

Михаил Читалов

Меня перенесли в нижние отделения казематов почти без сознания. Когда я окончательно пришёл в себя, понял сразу: это уже не камера.

Камера была грубой. Эта комната была страшной. Каменный зал с низким сводом. Металлическое кресло в центре рунического круга. Контурные дуги, уходящие вверх, как рёбра огромной клетки. Диагностические кристаллы на стойках. Защитные стеклянные ширмы. Пластины, ремни, приборы, похожие не на учебную маготехнику, а на инструменты для истязания людей. И не сказать, чтобы в Академии когда-то обучали дознавателей с настолько «радикальными» методами.

Меня положили внутрь этого прибора, накрепко закрепив конечности ремнями. Тут же на грудь поставили пластину, вдоль позвоночника поставили иной аппарат, а третий ставили вплотную к вискам два кристалла, отчего внутри головы пробивало холодом.

— Михаил Алексеевич, — сказал пожилой диагност в тёмном халате. — Постарайтесь не сопротивляться. Это снизит болевые эффекты.

— Как трогательно. А если буду сопротивляться?

— Болевые эффекты возрастут.

— Честный человек. Почти приятно.

Давление появилось изнутри, словно чужие руки расправили мне лёгкие слишком широко. Вдох стал огромным, холодным, болезненным. Дуги над креслом загудели, на левой стойке вспыхнул серо-голубой кристалл. Затем меня прострелило болью вдоль всего тела, отчего я выгнулся непроизвольно, сжав челюсти так, что зубы едва не крошились.

— Не спешите, — проговорил один из диагностистов. — Нельзя повреждать объект.

Они глушили один контур, чтобы проявить другой. Огонь заливали холодным белым давлением. Воздух сдавливали, пока темнело в глазах. Потом через височные пластины пускали короткие импульсы страха — не настоящий страх, а магическую подделку телесной реакции, чтобы контур отвечал так, как отвечал бы при угрозе жизни. Меня бросало то в жар, то в холод.

Боль пришла не в тело. Глубже. В место, где, по здравому смыслу, не должно быть никаких приборов, пластин и чужих рук. Синий отклик вздрогнул на самом дне. Центральная стойка вспыхнула сразу тремя кристаллами, два тут же потемнели, третий пошёл трещинами.

— Шкала не держит.

— Повторить.

— Нельзя.

— Повторить.

Синий слой поднялся холодной яркой линией. Не пламя наружу, ещё нет, но уже предвестие. Металлические дуги покрылись инеем, а край пластины на груди почернел от жара.

— Проводимость не врождённая, — сказал пожилой диагност. — Это не родовая сила, как мы думали раньше.

— Тогда что?

— Не знаю…

Процедура пошла дальше. И стала опасной даже для них. Они попытались вызвать синий слой полностью, удерживая огонь и воздух раздельно. Рунный круг под креслом начал гудеть ниже. Стекло перед одной из ширм дало трещину. Молодой диагност отступил, но человек магического отдела, стоявший рядом, наоборот, шагнул ближе.

— Ещё немного.

— Нельзя, — сказал пожилой.

— Продолжать.

— Контур может сорваться.

— Объект стабилизирован.

— Это не стабилизация!

Я уже не мог говорить. Синий свет поднимался по позвоночнику к горлу. Ощущение было такое, словно меня собираются разомкнуть изнутри, и то, что выйдет наружу, будет иметь только приблизительное отношение ко мне.

В этот момент в зал вошёл Толстой, абсолютно спокойно и тихо, но в мгновение все замолчали. Ректор был стар, сух, почти хрупок, но это была старость мага, которого в Академии боялись и уважали больше, чем большинство живых министров. Его присутствие изменило само давление в комнате. Диагносты отступили. Человек магического отдела выпрямился, но впервые за всё время потерял выражение мёртвого спокойствия.

Толстой не смотрел на него.

Он смотрел на меня. На дуги. На показатели. На почерневшую пластину. На красный огонь, удерживаемый сбоку. На воздушный слой, зажатый позвоночным контуром. На синий свет, который ещё дрожал под кожей.

— Остановить, — сказал ректор.

— Ваше превосходительство, процедура…

— Остановить.

Второй раз спорить не захотел никто.

Контуры начали гаснуть один за другим. Ремни не сняли, но давление ослабло. Я вдохнул и закашлялся. В груди болело так, словно туда забили раскалённые гвозди.

Толстой подошёл к диагностической стойке.

— Кто санкционировал перевод в нижний блок?

Человек магического отдела заговорил слишком быстро:

— Ситуация требовала немедленной стабилизации…

— Я спросил не о вашей литературе. Кто санкционировал?

— Ясно.

Старик повернулся к пожилому диагносту:

— Вывод. Кратко.

Тот сглотнул:

— Происхождение сил определить невозможно. Это не родовая магия. С таким наши приборы не были готовы столкнуться.

Толстой закрыл глаза. На несколько секунд он показался не просто старым, а уставшим от всего человеческого рода. Потом произнёс тихо:

— Дар не вырос. Его привили. — Толстой выдохнул, потерев лицо так, будто пытался загладить все свои многочисленные морщины. — Это было позднее пробуждение, но не семейной силы. Это искусственно собранная сила, вмешательство и очень давнее. — Он посмотрел на человека магического отдела. — Если это произошло в детстве, речь идёт о преступлении против человеческого естества, с которым мы до того ни разу не встречались. Если вы продолжите грубое воздействие, вы можете разрушить не только его магию, но и тело.

— Необходимо полное исследование…

— Не вами. — Старик повернулся к служащим: — Снять силовую фиксацию. Оставить медицинское удержание. До моего распоряжения и до осмотра Распутина к Читалову больше никто не прикасается. Собрать Совет заново. Все документы отныне только через меня.

Он не успел договорить. Сверху пришёл гул. Низкий, протяжный, тяжёлый. Каменный зал дрогнул. Защитные ширмы едва слышно зазвенели. Где-то наверху завибрировали трубы, а по стенам прошёл слабый отблеск внешнего купола.

В зал вбежал служащий.

— Ваше превосходительство! Прибыл Григорий Ефимович Распутин. Императорская дирижабельная служба. Посадка на верхней площадке.

Толстой медленно повернул голову.

— Уже?

— Да. Скоростной дирижабль. Почти без остановок.

— Это всё?

— Нет. У ворот стоит императорский экипаж великого князя.

— Всеволод приехал?

— Да. Вместе с ним глава Гладковых, его внучка, рядом Сомов и Курков.

— Приплыли…

Делегация

Ворота Императорской Магической Академии открывались неохотно. Это легко ощущалось даже по тому, как рунные линии в бронзовых створках вспыхивали одна за другой, будто и сами пытались выиграть несколько дополнительных секунд. Верхний замок щёлкнул моментально, второй — после короткой паузы в несколько секунд, третий же громко щёлкнул где-то внутри бесконечно большого механизма.

Привратник стоял перед воротами бледный, прямой как струна и определённо несчастный своим положением. Он пытался сохранить достоинство гордого стража Академии, но супротив него стоял не раздражённый родитель, не богатый купец и даже не какой-то мало-мальски важный чиновник с яркой печатью. Перед ним стоял великий князь Всеволод Борисович, младший брат Государя, человек, которому не нужно было повышать голос, чтобы регламент внезапно стал казаться бумажной ширмой.

— Ваше высочество, — всё же попытался привратник, — вход в Академию лиц, не имеющих постоянного допуска, требует согласования с ректоратом и Советом…

— Совет, насколько мне сообщили, занят тем, что держит главу дворянского рода в нижнем блоке без внятного ответа его семье и партнёрам, — сказал Всеволод. — Ректорат, надеюсь, ещё способен отличить представителя императорской фамилии от просителя у задней двери. Открывайте.

— Но студенты не готовы к присутствию…

— Студенты переживут. Я не Мамай, так что зла учинять им не стану. А местным студентам и без того будет полезно увидеть человека высоких порядков.

За спиной Всеволода стояли Сомов, Курков, Григорий Артемьевич Гладков в кресле-каталке, Наталья Сергеевна, несколько поверенных, двое офицеров и люди Тайной полиции. Состав делегации сам по себе был ударом. Никто из них не пришёл как проситель. Каждый имел собственное право задавать вопросы.

Ворота наконец раскрылись, и двор Академии встретил их тишиной. Как бы тихо они ни пытались появиться, слухи о прибытии делегации уже успели пройтись по корпусам быстрее татарского тумена. В окнах старых зданий мелькали лица студентов. На галереях стояли преподаватели и служащие, делая вид, что оказались там случайно. Молодые маги в форменных куртках собирались у дальних ступеней, но академические надзиратели тут же разгоняли их короткими приказами. Большинство смотрели с испугом, другие, кто посмелее, — с любопытством, а кого-то такой заход сильно успел задеть.

Академия привыкла к уважению, и в неё никогда не входили с таким нажимом. И пусть зашёл сам Всеволод, для магов это всё равно считалось почти оскорблением. Императорская власть могла давать Академии деньги, земли, привилегии и право закрывать глаза на многое, но сами академисты привыкли считать себя не чиновниками при дворе, а отдельной кастой, служащей Империи из собственного достоинства и едва ли не по праву крови.

Всеволод же шёл так, будто рядом не было вообще никаких взглядов. Сомов же замечал их всех и уже мысленно брал «на карандаш» некоторые фамилии по старой привычке. Курков же смотрел по сторонам с мрачной прямотой. Гладков молчал, его кресло плавно двигали двое слуг, а Наталья шла рядом, держа руки в перчатках сцепленными перед собой. Её лицо оставалось светским, собранным, почти спокойным, но Сомов, бросив на неё короткий взгляд, отметил: пальцы сжаты слишком сильно.

У входа в старый административный корпус их встретил Лебедев, появившийся удивительно быстро. Арсений Валерьевич шёл навстречу делегации без спешки, в безупречном академическом костюме, с выражением мягкой озабоченности, идеально подходящим человеку, вынужденному успокаивать лишних свидетелей неприятного, но сугубо внутреннего происшествия. Седые волосы были аккуратно убраны назад, лицо спокойно, взгляд внимателен и вежлив. Ни следа паники. Ни следа вины. Только профессор, оказавшийся между тревожной внешней силой и Академией, которую надо защитить от шума.

— Ваше высочество, — произнёс он, поклонившись. — Господа. Наталья Сергеевна. Академия польщена вниманием, однако я вынужден просить вас не создавать лишнего волнения среди студентов. Состояние господина Читалова стабильно, необходимые процедуры остановлены до прибытия Григория Ефимовича, а ректор уже уведомлён о вашем прибытии.

— Прекрасно, — сказал Всеволод. — Значит, мы идём к нему.

— Разумеется. Позвольте мне проводить вас через боковую галерею. Там меньше студентов, меньше лишних глаз, и мы сможем избежать ненужных толков.

Сомов чуть заметно повернул голову. Он был не сопливым новичком, чтобы пропускать очевидный шаг мимо глаз. Лебедев не хотел их останавливать, лишь зачем-то выигрывал время.

Боковая галерея, меньше глаз, несколько поворотов, две лестницы, служебный переход, закрытая приёмная. Достаточно пяти минут, чтобы убрать документы, спрятать людей, переставить акценты, перевести Читалова на другой уровень, подготовить версию. Лебедев говорил правильно, вежливо и почти заботливо. Но Сомов слишком долго работал с теми, кто прячет смысл за красивой обёрткой.

— Профессор Лебедев, — сказал он тихо, — где именно находится Михаил Читалов?

— Под наблюдением.

— Это я уже читал в вашем письме. Где?

— В безопасном помещении.

— Нижний блок?

Лебедев посмотрел на него. Пауза длилась всего мгновение, но в ней что-то щёлкнуло. Не в воздухе. В голове. Сомов почувствовал давление почти сразу.

Тонкий ментальный слой, похожий на мягкую ладонь на лбу: незаметный сдвиг внимания, предложение не заострять, желание согласиться, что вопрос можно обсудить позже, а сейчас лучше идти по боковой галерее. Для обычного человека это прошло бы как собственная мысль. Даже для подготовленного жандармского следователя — как внезапная усталость.

Сомов удержался. У него было меньше силы, чем у Лебедева. Значительно меньше. Он понял это мгновенно. Защита профессора оказалась глубокой, многослойной, гладкой, почти без зацепок. Сомов попытался ткнуть в один из слабых швов, но наткнулся на холодную стену и почувствовал, как за глазом вспыхнула боль. Лебедев не атаковал явно. Он всего лишь давил присутствием, как человек, случайно положивший руку на чужую рану.

— Виктор Андреевич, — мягко сказал профессор, — не стоит превращать академическую тревогу в ведомственный конфликт.

— Тогда не прячьте ответы в словах.

— Я ничего не прячу.

— Вы только что попытались спрятать меня от моего же вопроса.

Лицо Лебедева не изменилось ни на толику. Но воздух между ними стал тяжелее. И в этот момент по каменным плитам двора ударил посох. Сухой звук разошёлся по пространству так отчётливо, что разговоры у окон стихли сразу. Ректор Толстой вышел из центрального входа.

Он шёл медленно, опираясь на тёмный посох, но странным образом именно его неторопливость заставила всех остальных замереть. Старость давно согнула его тело, высушила руки, положила глубокие складки на лицо, однако в глазах не было ни слабости, ни растерянности. Это были глаза человека, который слишком долго управлял местом, где даже стены умеют слушать, чтобы позволить чужой воле хозяйничать у себя во дворе. Лебедев повернулся к нему. На миг их взгляды встретились. Сомов почти физически ощутил, как ректор прошёл сквозь ментальную защиту Лебедева. Просто старшая сила коснулась младшей и показала, что та стоит не на своей земле. Лебедев побледнел всего на полтона, но этого хватило. Он отступил почти моментально.

— Арсений Валерьевич, благодарю. — Толстой взглянул на Лебедева всего на мгновение. — Дальше я сам.

— Ваше превосходительство…

— Я сказал — сам.

Лебедев склонил голову и отошёл в сторону. Только после этого ректор повернулся к делегации.

— Ваше высочество. Виктор Андреевич. Юрий Платонович. Наталья Сергеевна.

Затем его взгляд остановился на Гладкове, и сухое лицо старика неожиданно смягчилось.

— Григорий Артемьевич.

Гладков поднял голову:

— Лев Николаевич. Давно не виделись.

— С семьдесят шестого года, если не считать похорон Мезенцева.

— С семьдесят шестого, — согласился Гладков. — Тогда вы выглядели бодрее.

— А вы были наглее.

— Не льстите. Я и сейчас не стал скромнее.

По лицу Всеволода мелькнуло раздражённое удивление. Он явно не ожидал, что старый купец и ректор Академии встретятся как старые знакомые.

Толстой сам пояснил, не глядя на него:

— Во время дальневосточной экспедиции Академии в семидесятых годах наши люди попали в плен на китайской стороне. Формально их не существовало. Официально спасать было некого. Григорий Артемьевич тогда провёл через свои торговые каналы деньги, людей и выкуп так, что через три недели академисты вернулись домой. Двое из них потом стали профессорами. Один — ректором, хотя и ненадолго.

— Китайцы торговались мерзко, — сказал Гладков. — Но честнее некоторых московских подрядчиков.

— И всё же вы вытащили наших людей.

— Значит, сегодня ваша очередь вытащить одного.

Эта фраза положила конец вежливым воспоминаниям. Толстой устало прикрыл глаза.

— Михаил Алексеевич Читалов находится в нижнем контурном блоке.

Наталья едва заметно вздрогнула. Всеволод шагнул вперёд.

— То есть это правда.

— Да, ваше высочество.

— Академия держит дворянина, главу рода, императорского стипендиата в нижнем блоке?

— Да.

— По чьему приказу?

— Процедура была начата без полного санкционирования ректората. Я остановил её.

— Остановили? — голос Всеволода стал холоднее. — Какое утешение. Сколько лет Империя вкладывает деньги в Академию? Сколько земель, прав, монополий, грантов, поставок, людей? И после всего этого ваше учреждение не способно разобраться с одним дворянином, не засунув его в подземелье?

У нескольких преподавателей у входа дрогнули лица. Для Академии это было не просто оскорблением. Это был удар по самой идее её исключительности. Но возразить великому князю никто не решился. Толстой принял удар без попытки прикрыться достоинством.

— Мы столкнулись не с обычным дворянином.

— Это уже звучит как оправдание.

— Это признание ошибки. Михаил Читалов не является случаем позднего раскрытия дара в привычном смысле. Процедура остановлена потому, что никто из академистов в зале не знал, с чем именно столкнулся. Я распорядился ждать Распутина.

— Григорий Ефимович уже прибыл? — спросил Сомов.

— Его дирижабль сел на верхней площадке несколько минут назад.

— Тогда ведите нас к Читалову, — сказал Всеволод.

— Нет.

— Объяснитесь.

— Сейчас к нему пойдёт Распутин. Один. Если Григорий Ефимович подтвердит, что Михаила можно поднять без риска, вы увидите его. Если нет — я не позволю толпе войти в нижний блок. Даже если это будет сам император. — Толстой увидел прищур в глазах Всеволода. — Я говорю с вами, будучи полностью честным. Захотите наказать Академию — никто вам не посмеет помешать. Но не сейчас.

Сомов медленно кивнул:

— Он прав.

Гладков положил руку ей на запястье:

— Ждём, — сказал старик. — Но недолго.

Михаил Читалов

Я проснулся от ощущения, что кто-то смотрит на меня. Тело лежало на узкой кушетке или носилках — не сразу понял. Под спиной было жёстко, в груди болело, виски ломило, руки казались чужими. На запястьях оставались ожоги от ремней и браслетов, плечо ныло после побега, язык будто присох к нёбу. Воздух пах травами, старым деревом, холодным камнем и чем-то острым, почти хвойным.

Я открыл глаза. Рядом сидел Распутин. И был он совсем не таким, каким его помнила моя прошлая жизнь.

Не грязный пророк из карикатур, не пьяный мужик с безумным взглядом, не страшная легенда в полумраке дворца. Передо мной сидел высокий, худой, аккуратно подстриженный человек в тёмной дорожной одежде, ещё хранившей следы дальней дороги. Борода приведена в порядок, волосы убраны, руки чистые, глаза ясные и утомлённые. В нём не было ни театральности, ни дешёвой мистики.

— Очнулся, — сказал он.

Голос оказался низким, спокойным, с мягкой сибирской тягучестью.

— Вы… Григорий Ефимович?

— А ты ожидал чертей, пляски и запах кабака?

— Признаться, что-то вроде того.

Он наклонился ближе и положил два пальца мне на запястье. Не как врач, считающий пульс. Иначе. Будто слушал не кровь, а то, что идёт под ней.

— Не дёргайся. Говорить можешь?

— Могу.

— Врать тоже?

— Смотря кому.

— Мне попробуешь. Все пробуют.

Он достал из внутреннего кармана маленький мешочек, развязал, высыпал на ладонь несколько тёмных зёрен и бросил их в чашку с горячей водой. Запах хвои усилился. Распутин поднёс чашку к моим губам.

— Пей. Не яд. Если бы хотел убить, не летел бы с Алтая почти без сна.

Я сделал несколько глотков. Горечь ударила в язык, потом по горлу прошла тёплая волна. Стало легче дышать.

— Теперь слушай, Михаил Алексеевич. Я не профессор, который будет спрашивать по учебнику. Я буду спрашивать неприятное. Отвечай как можешь. Если не можешь — молчи. Если соврёшь плохо, я замечу. Если соврёшь хорошо, потом всё равно вылезет боком.

— Прекрасное начало знакомства.

— Не жалуйся. У тебя тут знакомились куда хуже.

Он положил ладонь мне на лоб. Свет в комнате потускнел. Или глаза закрылись сами.

Я провалился не в сон. Скорее в медленную глубину, где звуки приходят издалека, тело становится тяжёлым, а мысли — слишком ясными. Распутин не давил. Не ломал. Не тянул. Он будто шёл где-то рядом, тыкая палкой в глубокий тёмный омут.

— Сны видишь? — спросил он.

— Да.

— Свои?

Я хотел ответить сразу и не смог.

— Не всегда.

— Чужие?

— Иногда.

— Боли где живут? В голове, груди, позвоночнике?

— По-разному.

— Когда синий огонь приходит, холод первым чувствуешь или жар?

— Холод.

— А потом?

— Потом кажется, что всё сгорит.

— Не всё. Лишнее.

Я не понял, сказал ли он это мне или себе.

— Память рвётся?

— Нет.

— Сшита?

— Неровно.

Слово выскочило раньше мысли. Распутин тихо хмыкнул.

— Неровно. Хорошо сказал.

Я попытался собраться. Нельзя было говорить лишнее. Нельзя было показать, что во мне живёт не та душа, которую этот мир считает законной. Я уже слишком много раз балансировал на краю. Распутин задавал вопросы мягко, но каждый из них будто проходил рядом с главным секретом.

— Детство помнишь? — спросил он.

— Обрывками.

— До какого возраста?

— Плохо.

— А жизнь до тела?

Мир внутри меня резко дрогнул. Я замолчал. Распутин не стал повторять вопрос. Не стал давить. Просто убрал ладонь со лба и взял меня за запястье сильнее.

— Понятно.

— Что понятно?

— Что душа и тело соединены неправильно.

Я открыл глаза. Комната вернулась. Камень, лампы, защитная ширма, тёмная фигура Распутина рядом. Он смотрел на меня без страха и без восторга.

— Неправильно, — повторил он. — Но удивительно устойчиво. Другой бы уже развалился: или телом, или головой, или даром. А ты держишься.

— Почему?

— Потому что тело готовили. Потому что душа упрямая. Потому что кто-то очень давно сделал мерзость, но сделал её не бездарно. И потому что тебя недавно едва не убили диагностикой, которую умные люди назвали процедурой. Ей тебя легко могли уничтожить. Силы внутри тебя стянули грубовато. Прошили прямо через живое — потяни за одну — и всё порвётся сразу. Или же ты мог прийти в себя, но уже не совсем человеком.

Распутин поднялся:

— Кто сейчас главный?

У двери мгновенно появился служащий.

— Григорий Ефимович?

— Передайте ректору: Читалова поднять из казематов. Немедленно. Не завтра, не после Совета, не после бумажки. Сейчас. Носилки, лекарей обязательно позови. И чтобы ни один любознательный профессор не сунул к нему палец без моего разрешения.

Быстро пришли люди, и прямо на носилках меня подняли из казематов. Выглядело всё до противного унизительно. Тело болело так, словно меня долго били не снаружи, а изнутри. На запястьях темнели ожоги от фиксаторов, на груди краснели круглые следы пластин, плечо распухло после удара о камень, на шее осталась точка от укола. Лекарь рядом держал мягкий контур восстановления, и от него по телу шло ровное тепло, но сил это не возвращало. Только не давало развалиться окончательно.

Когда носилки вынесли в верхний коридор, я увидел делегацию, от чего выдохнул с большим удивлением. И всех можно было принять, кроме Всеволода. Вот только удивиться мне не позволила Наталья. Она стояла, держась из всех сил, но светская маска на лице дала трещину. Глаза расширились, губы дрогнули, пальцы на перчатках сжались так, что ткань натянулась до белого. Она увидела ожоги, синяки, ремни на носилках, моё лицо — и на несколько секунд перестала быть безупречной Натальей Гладковой.

— Михаил Алексеевич, — сказала она тихо.

Я попытался улыбнуться:

— Вид у меня лучше, чем самочувствие.

— Это ложь.

Сомов тем временем уже работал.

Он не терял времени на эмоции. Вместе с людьми Тайной полиции он изымал копии распоряжений, протоколы перевода, диагностические записи, журналы прохода, отметки дежурных и всё, что могло превратить происходящее из академического безобразия в уголовное дело. Всеволод стоял рядом и лично смотрел, чтобы ни один служащий не решил внезапно забыть, где лежит нужная папка.

Первые нарушения вскрылись почти сразу. Часть распоряжений была оформлена задним числом. На нескольких листах отсутствовала подпись ректора. В одном документе решение Совета было пересказано так, словно Совет разрешил глубокую диагностику, хотя присутствующие профессора тут же начали возмущённо заявлять, что такого разрешения не давали. Глава контурной кафедры бледнел с каждым новым листом. Огнев, появившийся в коридоре, выругался так, что рядом стоявший молодой служащий покраснел.

— Это не наш протокол, — резко сказала профессорша диагностики. — Мы не давали санкции на нижний блок.

— А кто дал? — спросил Всеволод.

Молчание вышло длинным. Толстой посмотрел на документы, затем на собравшихся преподавателей.

— Экстренный Совет. Немедленно. Присутствие внешних представителей разрешаю. После того, что произошло, Академия больше не будет делать вид, что может разговаривать сама с собой.

— Михаила Алексеевича? — спросил Сомов.

— Сначала к Распутину, — ответил ректор. — Личный разговор. Затем, если Григорий Ефимович позволит, он сам решит, сможет ли Читалов присутствовать.

Меня перенесли в палату в лекарском крыле Академии, которая выглядела почти что прилично. Уж не знаю, отчего и здесь определённо экономили на медицине, вполне возможно, что это почти что генетическая болезнь, которая не исчезает даже в иной вселенной.

Рядом сидел Распутин. После осмотра он не ушёл, продолжая сопровождать меня и сейчас. Просто сел у кровати, налил себе крепкого чая из жестяного походного стакана и теперь смотрел на меня так, будто ждал, когда я перестану делать вид, что всё понимаю.

Я не понимал ничего. Точнее, понимал слишком много отдельных кусков, и они как-то отказывались складываться в картину, которую можно было выдержать без желания разбить ближайшую стену.

— Спрашивай, — сказал Распутин.

Я повернул голову. Шея отозвалась болью.

— Что именно со мной сделали?

— Хороший вопрос. Жаль, что точного ответа у меня пока нет.

— Тогда плохое начало разговора.

— Зато честное. Тебе ведь тут уже наговорили достаточно удобной лжи, чтобы на год вперёд хватило.

Он подался вперёд, поставил стакан на столик и взял моё запястье. На этот раз без давления, почти по-врачебному, но я всё равно почувствовал, как под кожей дрогнул огонь. Распутин поморщился не от боли, а от того, что услышал в контуре что-то неприятное.

— Если говорить просто, Михаил Алексеевич, твой дар не похож на обычный родовой. Родовой огонь у тебя есть. Это от Читаловых. Он настоящий, живой, хотя и не слишком чистый после всего, что на него навесили. Воздух — другое дело. Воздушный слой совершенно не похож на наследственный, он совершенно точно пришит грубыми нитками, но достаточно давно, чтобы перестать так явно выделяться. — Он отпустил мою руку. — Но больше меня удивляет душевный разрыв. Такое в очень редких случаях может проявиться в условиях ложной смерти, но обычно подобное заявляют либо шарлатаны, либо покойники. У тебя случай особенный, друг мой.

Я молчал. В груди стало тесно. Слишком близко.

Он подошёл к главному слишком близко. К тому, что я был не Михаилом Читаловым в полном смысле. Не тем Михаилом, которого знали сёстры, отец, Носов и все документы. Я жил в его теле, носил его фамилию, защищал его семью, но душа внутри была другой. И если Распутин это увидит…

— Вы хотите сказать, что я умер? — спросил я осторожно.

— Кто-то в тебе умер. Кто-то пришёл. Кто-то удержался. Не проси меня сейчас разделить это по именам, я не палач. Но тело Читалова было подготовлено к тому, чтобы выдерживать экстремальные для человека нагрузки. И оно их выдержало.

— Подготовлено кем?

— Вот это вопрос на миллион чужих смертей.

Он встал, прошёл к окну, посмотрел на двор Академии. Снаружи ходили люди. Слишком много людей. После прихода делегации и Распутина Академия потеряла привычную тишину. В коридорах слышались шаги, голоса, приказы, скрип носилок, металлический звон защитных футляров. Тайная полиция уже работала.

— Тело усилено, — сказал Распутин, не оборачиваясь. — Не грубо, это. Сама техника как-то отдалённо напоминает то, как готовят боевых магов перед отправкой на фронт. Но только лишь отдалённо. В твоём случае подготовка прошла значительно глубже. Кости держат больше, чем должны. Связки, мышцы, сосуды — всё с запасом. Регенерация выше обычной. Ты после таких перегрузок должен был лежать месяцами или умереть раза три. А ты ходишь, дерёшься, бегаешь, взрываешь чужие фабрики и споришь с профессорами.

— Вы меня обвиняете?

— А я предпочёл бы, чтобы молодые дворяне не были похожи на незаконные лаборатории в красивом костюме из лучших дворов нашей державы.

— Значит, меня не только магией нашпиговали.

— Не только. Твой организм переделывали под нагрузку. Медленно, вероятно, с детства. Иначе взрослое тело не выдержало бы прививки.

— Я был ребёнком.

— Именно. — Распутин поднял указательный палец к потолку.

Одного этого слова хватило, чтобы внутри что-то треснуло. Я не помнил детство настоящего Михаила ясно. Только обрывки: дом, отец, голоса сестёр, болезнь матери, ресторан, смутные лица, какие-то кабинеты, запах лекарств или духов, может быть, чужая память, может быть, мои фантазии. Но теперь каждый обрывок стал подозрительным. Где я был? Кто приходил? Что делал отец? Знал ли он? Согласился? Был вынужден? Продал? Спасал? Не понимал? И Алексей Петрович уже не мог ответить.

— Взрыв в ресторане, — сказал я. — Тот, где погиб отец. Он мог… активировать это?

— Конечно. — Распутин улыбнулся. — В таких конструкциях часто есть спящие слои. Тело носит их годами, но они не раскрываются, пока не случится толчок. Сильная боль, близость смерти, огонь, шок. Да что угодно, выбивающееся из привычного уклада жизни.

— То есть меня не просто пытались убить.

— Возможно, нет.

Я открыл глаза:

— Что значит «возможно»?

— Возможно, взрыв должен был убить твоего отца и тебя. Возможно, только отца. Возможно, тебя хотели не убить, а разбудить. Возможно, кто-то рассчитывал на любой исход и был готов использовать то, что получится. Не делай из неизвестного удобную истину.

— Лебедев знал.

— Да.

— Насколько?

— Больше, чем говорил. Меньше, чем хотел бы знать. Такой тип людей особенно опасен: у них есть куски правды, и они готовы ломать живых людей, чтобы достроить остальное.

— Его нужно арестовать.

— Нужно.

— Сейчас.

— Сейчас его ищут.

Я резко попытался сесть, но тело тут же напомнило, что подвиги временно не принимает.

— Ищут?

— Тебя подняли из нижнего блока, делегация вошла в Академию, Толстой начал трясти Совет, Сомов забрал журналы. После этого профессор Лебедев внезапно перестал находиться там, где должен был находиться. Удивительно, правда?

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошёл Сомов, а вместе с ним Толстой, Всеволод и Курков.

— Михаил Алексеевич, — сказал Толстой. — Как вы себя чувствуете?

— Хуже, чем хотелось бы. Лучше, чем планировали некоторые ваши сотрудники.

Ректор принял удар.

— Справедливо.

Всеволод подошёл к кровати.

— Читалов, вы способны говорить по делу?

— Да, ваше высочество.

— Отлично. Потому что сейчас вся Академия будет говорить по делу, впервые за последние сутки.

Толстой опустился на стул у стены. Это выглядело не как слабость, а как необходимость: старик слишком долго держался на одной воле.

— Экстренный Совет собран, — сказал он. — Но прежде чем он начнёт что-либо решать, я должен сказать вам лично. Как ректор Академии, я признаю: в отношении вас были совершены действия, вышедшие за пределы решения Совета.

— Нарушениями? — переспросил я.

Слово прозвучало почти смешно, отчего я неожиданно для самого себя растянулся в улыбке.

— Это называется нарушениями?

— Преступлением, — подхватил мой вопрос Сомов. — Мои люди временно принимают контроль над Академией. С согласия ректора и в присутствии представителя императорской фамилии. — Он глянул на Всеволода, который быстро кивнул. — Полномочия Совета Академии как управляющего органа временно приостанавливаются.

Даже Распутин удивлённо поднял брови.

— Вы распускаете Совет?

— Временно отстраняю от управления до окончания расследования. Академия не может сама себя проверять там, где её же профессора и ведомственные связи могли участвовать в сокрытии старого преступления. Учебные кафедры продолжат работу под административным управлением ректората, но решения по делу Читалова, нижнего блока и связанным архивам переходят под совместный контроль ректора, Тайной полиции и представителя Императорского дома.

— Вы понимаете, что вас за это возненавидят?

Толстой впервые за разговор едва заметно улыбнулся.

— Михаил Алексеевич, в моём возрасте это уже почти форма признания заслуг.

Всеволод резко повернулся к Сомову.

— Лебедев?

— Вызов направлен. В кабинете его нет. В личных комнатах нет. В маготехническом корпусе нет. Два ассистента отсутствуют. Трое студентов старших курсов, связанных с его исследовательской группой, тоже не найдены. Один служебный проход открыт без записи в журнале.

— Значит, бежит.

— Или уже бежал.

Я сел, несмотря на боль. На этот раз удержался.

— Арестуйте его.

— Именно это мы пытаемся сделать, — сказал Сомов.

— Не пытайтесь. Делайте. Он связан с моим отцом. С Сухопарским. С тем, что сделали со мной. Кривцов убит после того, как я вышел на его след. Лебедев знал, что я копаю. Он спровоцировал мой выброс, чтобы получить повод запереть меня. Если он уйдёт, он заберёт с собой ответы.

— Мы это понимаем.

— Нет. Если бы понимали, вокруг его кабинета уже стояли бы не служащие с журналами, а люди с подавителями и приказом стрелять по ногам.

Сомов вышел, не дожидаясь окончания разговора. Через несколько секунд в коридоре раздались слишком быстрые шаги, а за ними — и звон тревожного колокола. Сначала последовал один удар, потом второй, а за ними загудела и вся Академия разумом. Это была тяжёлая тревога. По коридору побежали люди.

— Что происходит? — спросил я.

Ответ последовал далеко не сразу. Перед ним вспыхнул красный отблеск вместе с ударом, глухим и мощным, от которого дрогнула вся Академия. Курков выругался и бросился в коридор быстрее, чем можно было ожидать от человека его возраста. Всеволод следом. Толстой поднялся медленно, но лицо его стало каменным.

Меня, разумеется, попытались оставить в палате. И, разумеется, я не послушался. Встать удалось только со второй попытки. Ноги дрожали, грудь болела, но злость держала лучше любого лекарского контура. Распутин посмотрел на меня, как на идиота, но не остановил. Только сунул в руку флакон с горькой настойкой.

— Пей.

— Что это?

— Чтобы не упал в коридоре и не испортил людям драму. — Распутин театрально вздохнул. — Такой мы сюжет для хорошего романа упускаем.

Я выпил.

Настойка обожгла горло, ударила в желудок и почти сразу дала странную ясность. Боль не исчезла, но стала дальше, словно её отодвинули за тонкую стеклянную стену. Тело всё ещё было разбитым. Зато оно снова слушалось.

Мы вышли в коридор.

Академия кипела. Студентов загоняли в корпуса. Служащие тащили защитные стойки. Тайная полиция бежала к центральным воротам. Боевые преподаватели поднимали щиты. Големы, обычно медленные и величественные, двигались тяжёлыми шагами, от которых дрожал пол. По стенам одна за другой вспыхивали линии внутреннего купола. На лестнице нас догнал Сомов.

— Лебедев идёт к южным воротам. С ним семь человек. Двое профессоров, трое старшекурсников, один маготехник, один неизвестный. Применили подавляющие артефакты, вывели из строя два внутренних поста, ранили дежурного.

— Убили? — спросил Толстой.

— Пока неизвестно.

Мы выбежали на галерею над главным двором и увидели прорыв. Лебедев шёл быстро и уверенно, окружённый группой магов, накрывающей группу защитными щитами. Один из профессоров рядом с ним бросал короткие молнии в защитные узлы. Маготехник тащил на спине странный аппарат с тремя кристаллами, который гасил академические ловушки за несколько секунд до того, как группа наступала на них. От одного этого артефакта шла такая сила, что она волнами добивала до нашей точки зрения.

Один из подавителей у ворот вспыхнул изнутри и лопнул белым светом. Один из «чекистов» отлетел назад. Второй попытался удержать защитную линию, но профессор-молниевик ударил по каменной плите перед ним, и разряд прошёл через пол. Люди дрогнули. Один из менталистов попытался ударить прямо по мозгам. И от давления заклинания у меня заложило уши.

Лебедев повернул голову. И просто посмотрел. Менталист упал на одно колено, схватившись за лицо обеими руками. Из его ушей и глаз ручьями потекла кровь, крупными каплями падая на землю под ногами.

— Проклятье, — выдохнул Сомов рядом со мной.

— Он сильнее вас? — спросил я.

— Сейчас — да.

— А вообще?

Сомов ничего не ответил, а князь же едва не кипел, до побеления пальцев сжимая перила.

— Взять живым! — крикнул он вниз. — Живым, чёрт вас побери!

Лебедев услышал и поднял глаза.

Наши взгляды встретились через двор. Он выглядел почти как всегда. Спокойный, собранный, немного усталый профессор, которому надоело объяснять очевидное детям. Только на этот раз в его лице не было ни маски заботы, ни иронии наставника. Было что-то другое. Не сожаление и не страх. Решимость человека, который слишком долго готовил путь и теперь готов сжечь мосты, если по ним уже идут преследователи.

Он сделал лёгкий поклон. Мне. Не Всеволоду. Не Толстому. Не Сомову. Именно мне.

Огнев, появившийся внизу у боковой колоннады, ударил первым по-настоящему. Огненная дуга прошла через двор, ударила во внешний щит Лебедева и сорвала верхний слой защиты. Один из старшекурсников рядом с профессором вскрикнул, рукав его вспыхнул. Но Лебедев даже не обернулся. Второй профессор из его группы выставил земляной вал, маготехник снова ударил по рунам ворот, а молниевик резанул по голему, который пытался перекрыть проход.

Голем остановился на полушаге. Его кристаллический глаз потемнел. Потом голова треснула и осыпалась вниз каменной крошкой.

Я сжал пальцы. Огонь внутри поднялся, но сразу упёрся в боль и слабость. Синий слой молчал глубоко, недовольно, как зверь под водой. Воздух дрогнул вокруг ладоней, но Распутин положил руку мне на плечо.

— Не сейчас.

— Он уйдёт.

— Если полезешь сейчас, умрёшь или дашь ему то, что он хочет.

— Что?

— Новый выброс. На глазах у всех.

Я заставил себя стоять. Это оказалось почти тяжелее, чем бежать по казематам.

Внизу Тайная полиция дала залп не по людям, а по земле перед воротами. Кристаллические заряды развернули сеть подавления. На миг щит Лебедева просел. Один из старшекурсников упал. Другой попытался поднять его, но Лебедев даже не остановился. Молниевик схватил раненого за ворот и потащил за собой, а профессор рядом бросил широкий воздушный удар, разбросав полицейских у центральной линии.

Южные ворота распахнулись не полностью. Их вырвало. Одна створка повисла на нижнем креплении, вторая пошла наружу, скрежеща по камню. За воротами уже стояла машина без гербов и два мотоцикла. Значит, побег готовили заранее.

Лебедев шагнул за пределы Академии. В этот момент Сомов рванул вниз. Кто-то из его бойцов успел вовремя подцепить его, подставив воздушную подушку под ногами. Курков уже отдавал приказы своим людям. Всеволод кричал что-то о перекрытии улиц. Толстой стоял неподвижно, глядя на вырванные ворота так, словно видел не побег профессора, а провал всей своей жизни.

Я сделал шаг к лестнице. Распутин удержал, положив ладонь мне на плечо и сжав ровно настолько, чтобы остановить мой порыв без большого труда.

— Не догонишь.

— Я должен.

— Сейчас ты должен остаться живым.

— Он знает всё.

— Возможно. Но если он действительно знает столько, как ты предполагаешь, то обязательно вернётся, ведь для него ты чуть больше, чем простой ученик. — Распутин вздохнул почти картинно. — Представляешь, сколько у него было студентов, кроме тебя? Он воспитал множество достойных магов, но ты один сумел выделиться среди этой кучи. Вокруг тебя творится история. Ты бы лучше записывал, потом откроешь книжную фабрику, будешь романы выпускать.

— Да есть у меня одна история. — Я ухмыльнулся, смотря на то, как Лебедев скрывается за воротами Академии. — Про тобольского старца, что очаровал императрицу, якобы лечил её больного сына, но сам ходил по кабакам и блудил, настраивая против самого себя всю столичную общественность. А история его закончилась тяжёлым отравлением его любимым пирожным с вином, расстреляли, а затем и вовсе в невскую прорубь скинули.

— Вы это о чём? — заинтересованно спросил меня Распутин, стараясь заглянуть в глаза.

— Да так, о своём…

Лебедев сел в машину. Перед тем как дверца закрылась, он снова посмотрел на Академию. На меня. И от того взгляда сразу стало ясно, что этот точно уходит не навсегда.

Мотоциклы ушли следом. Профессор-молниевик бросил за собой последний разряд, ударив в мостовую у ворот. Камень взорвался крошкой, поднялась пыль, и когда она осела, Лебедева уже не было видно.

Во дворе остались раненые, оплавленные руны, треснувший голем, вырванные ворота и тишина после слишком короткого боя.

Меня вернули не в палату, а в один из малых залов ректората. Там уже стояли столы, карты Академии, изъятые журналы, люди Тайной полиции, несколько профессоров под охраной, Курков с офицерами и Всеволод, который выглядел так, будто сейчас подпишет приказ о наведении порядка артиллерией. Толстой сидел у центрального стола. Перед ним лежал список имён.

'Лебедев.

Профессор Громов — кафедра прикладной молнии.

Ассистент Рудаков.

Маготехник Ярцев.

Трое старшекурсников.

Неизвестный человек, предположительно внешний связной.'

— Они не могли уйти без подготовки, — сказал Сомов, вернувшийся с пылью на пальто и кровью у виска. — Машина ждала. Южные ворота были заранее ослаблены. Внутренние посты знали ложный приказ о переводе охраны. Кто-то чистил маршрут минимум сутки.

— Значит, у него в Академии остались люди, — сказал Курков.

— Разумеется, остались, — ответил Толстой. — Академия слишком большая, чтобы один Лебедев успел всё сделать сам. Но теперь он лишился главного преимущества.

— Какого? — спросил я.

— Тайны.

— Серьёзно? Как мне кажется, большинство своих тайн он утащил вместе с собой.

— Считайте, что этого достаточно для проверки. Да, она будет не такой быстрой, но здесь мы никак не сможем ускорить действие своими силами. Нам придётся ограничиваться тем, что имеем на данный момент.

— Тогда, пока вы тут будете проверять, я хочу спуститься вниз. Чую, под вашими половицами хранится ещё очень много секретов.

Толстой с большой усталостью выдохнул, протарабанив пальцами прямо по столешнице.

— Через два часа. Лекари стабилизируют вас. Сомов подготовит группу. Распутин осмотрит входы. Курков даст двух офицеров для внешнего кордона. Великий князь…

— Великий князь, — перебил Всеволод, — напишет брату, что Академия окончательно превратилась в чёртов лабиринт с преступлениями под полом. И останется здесь, пока не убедится, что этот лабиринт не сожрёт ещё кого-нибудь.

Два часа оказались ложью. Меня стабилизировали почти три часа. Сначала лекари пытались уговорить меня остаться в палате. Потом Распутин, не тратя лишних слов, сказал им, что если меня оставить лежать, я всё равно встану. Меня восстанавливали артефактами, а Распутин старательно заливал в меня множество таблеток, микстур, настоек, приговаривая, что это изготовлено им лично и поднимет хоть из мёртвых.

— Если начнёт трясти, не геройствуй, — сказал он.

— Я и так лежу на грани героической бесполезности.

— Хорошо. Самокритика осталась. Значит, голова ещё твоя.

— Утешаете?

— Проверяю.

Сомов пришёл уже в дорожном пальто, с кобурой под рукой, рунической перчаткой на левой кисти и каким-то артефактом прямо на груди. За ним стояли трое магов Тайной полиции: высокий сухой водник с серебряными глазами, низкая женщина-земляница с коротко стриженными тёмными волосами и человек в защитных очках, от которого веяло холодной ментальной тишиной. Ещё двое были стрелками с карабинами, к стволам которых крепились кристаллические насадки. Курков выделил двух офицеров и небольшой внешний кордон, но внутрь идти не стал.

— Не моя нора, — сказал генерал. — Солдат в чужую магическую дыру без карты не ведут. Но если оттуда полезет что-то наружу — встретим.

Всеволод хотел идти с нами. Толстой отказал. Великий князь принял это плохо.

— Вы только что признали, что Академия вела незаконные работы в собственных подвалах, и теперь предлагаете мне постоять наверху?

— Я предлагаю вам остаться живым представителем императорской фамилии, — сухо ответил ректор. — Если внизу действительно есть старые лаборатории, то ваше наличие группу нисколько не усилит. Людям придётся отвлекаться на сохранение вашей жизни, а в случае смерти… это будет государственная катастрофа.

Спуск начинался за нижним контурным блоком. Там, где меня фиксировали в кресле, теперь работали люди Сомова. Они опечатывали стойки, снимали показатели, забирали журналы, фотографировали руны, спорили с побледневшими диагностами и следили, чтобы никто внезапно не вспомнил о секретном распоряжении, позволяющем сжечь материалы ради безопасности Империи. Распутин, изменившийся только снятием пиджака, остановился у уже знакомой таблички, подле которой меня поймали во время попытки побега.

— Твоё.

— Я уже догадался.

Я хотел уточнить, но он уже отвернулся к стене. Сомов подал знак. Женщина-земляница приложила ладони к каменной кладке рядом с табличкой и закрыла глаза. Несколько секунд ничего не происходило. Потом под её пальцами выступили тонкие тёмные линии. Не руны даже — швы. Камень был не цельным. Перед нами стояла скрытая дверь, замаскированная так хорошо, что современный академический план показывал на её месте глухую стену.

— Старое заклинание. Уже утратило силу, — сказала она.

— Если хотите опустить на нас полкорпуса.

Распутин хмыкнул:

— Не ломать. Уговаривать.

Он достал из-за пазухи маленький нож с костяной рукоятью, провёл лезвием по большому пальцу и приложил каплю крови к шву. Камень вздрогнул, и шов расширился, каменная плита отступила внутрь на несколько вершков и ушла в сторону, открывая проход вниз.

Из темноты дохнуло холодом. Я почувствовал, как под рёбрами шевельнулся отклик. Распутин сразу положил ладонь мне на плечо.

— Тихо.

— Это не я.

— Вот поэтому и тихо.

Мы пошли вниз. Первые ступени были обычными: старый камень, пыль, ржавые крепления для ламп, следы воды на стенах. Потом появились руны, глубоко врезанные в камень. Их не красили и не обновляли, но часть всё ещё жила. Слабо, тускло, как угли под пеплом.

Чем ниже мы спускались, тем сильнее становилось ощущение, что Академия над нами — лишь крышка, а настоящая история лежит здесь. Двигались медленно. Каждый шаг проверяли. Каждую стену слушали. Воздух казался неподвижным, но иногда из боковых щелей тянуло так, словно в глубине работали огромные лёгкие.

— Здесь должны были ходить люди, — сказал я тихо.

— Ходили, — ответил Сомов.

— Недавно?

Он присел, поднял с пола тонкий обрывок ткани:

— Не вчера. Но и не сто лет назад.

Первый коридор вывел нас в круглый зал. Когда-то здесь стояло оборудование. Теперь большая часть была снята или разрушена. На полу остались следы креплений, в стенах — гнёзда под кристаллы, на потолке — почерневшие контурные дуги. Вдоль стен тянулись старые металлические рельсы, по которым, вероятно, двигали стойки с приборами или носилки. В центре круга виднелась выжженная отметина, слишком правильная, чтобы быть случайным пожаром.

Я подошёл ближе, хотя всё внутри сопротивлялось. Синий отклик в груди стал сильнее. В голове мелькнуло: белый потолок, чужие руки, запах спирта, детский плач где-то сбоку. Я покачнулся, но Распутин поддержал, подхватив меня под руки.

Сомов уже двигался дальше. За круглым залом было три прохода. Один обвален. Второй вёл к старым складским комнатам. Третий — вниз, к широкому коридору с дверями по обе стороны. На каждой двери висела металлическая табличка с номером. Некоторые сорваны. Некоторые залиты воском. На одной оставалась надпись: «Наблюдение. Малые контуры».

Сомов открыл первую дверь. Внутри стояли детские кровати. Маленькие, железные. С узкими матрасами, истлевшими почти до пыли. Пять у левой стены, четыре у правой. Рядом — шкафчик с ржавыми медицинскими инструментами, пустые флаконы, коробки из-под бинтов, старые игрушки. На полу лежал деревянный конь с отломанной ногой. У изголовий кроватей — таблички, почти все выцветшие.

Я вошёл внутрь комнаты и медленно подошёл к шкафу, на полках которого были видны книги с истлевшими корешками. Схватил одну из них и развернул страницы, вглядываясь в написанное.

'Объект 7. Вёдрин Павел Ларионович. Возраст: 6. Родовой отклик слабый. Проводимость нестабильна. Смерть.

Объект 8. Куцина Тамара Георгиевна. Возраст: 5. Отказ дыхательного аппарата после второй прививки. Смерть.

Объект 10. Сомов Антон Кузьмич. Возраст 9. Неконтролируемое кровоизлияние ночью. Смерть.'

— Академия знала?

Никто не ответил. Менталист у двери вдруг поднял руку.

— Дальше движение.

— Живое? — Сомов мгновенно развернулся.

— Нет.

Из коридора донёсся скрежет. В дверном проёме появилась тень голема. Этот был старше, грубее, ниже ростом, с тяжёлыми плечами и длинными руками, окованными металлом. Каменно-латунные корпуса, кристаллические глаза, трещины на груди, старые боевые руны, частично переписанные под охранный режим. За первым двигались ещё трое. За ними — больше.

— Назад, — сказал Сомов. — В зал.

Но было поздно. Со стороны круглого зала тоже раздался скрежет. Они, будто повинуясь какой-то старой технике, просто брали нас в клещи, явно готовясь сдавить с двух сторон.

— Старый охранный протокол, — сказала земляница. — Проснулся на вскрытие дверей.

— Сколько? — спросил Сомов.

Менталист побледнел:

— Много.

Первый голем бросился вперёд без предупреждения. Стрелок выстрелил почти в упор. Кристаллический заряд ударил в грудь голема, выбил кусок камня, но не остановил. Тварь ударила длинной рукой по дверной раме, камень треснул, осколки посыпались на пол. Водник бросил вперёд плотную струю, сбивая голема в сторону, земляница подняла из пола каменный гребень, зажав его ноги.

Второй перепрыгнул через первого. Сомов ударил ментально. Это выглядело странно: никакого пламени, молнии, воды. Просто кристаллический глаз голема вспыхнул и погас, а сам механизм на миг застыл. Стрелок тут же всадил заряд в глаз. Голова разлетелась осколками.

— К центру! — крикнул Сомов. — Не растягиваться!

Мы отступали к круглому залу, отбиваясь на ходу. Големы шли волной, давили массой, закрывая друг друга корпусами и сразу заменяли погибших, заваливая сплошной волной. Они были старыми, полуразрушенными, но оставались опасными. Их кристаллические глаза горели тусклым жёлтым светом, и каждый раз, когда такой взгляд проходил по мне, синий отклик в груди отвечал болезненным рывком. Они реагировали на меня.

— Они идут к Читалову! — крикнула земляница.

— Разумеется, — выдохнул я. — Сегодня всё идёт ко мне.

Голем ударил по полу. Камень треснул, стрелок упал, карабин отлетел в сторону. Второй механизм замахнулся, и если бы водник не успел сбить удар паровым толчком, человека размазало бы по стене. Сомов с менталистом работали по глазам и управляющим кристаллам, но старые големы были защищены от прямого подавления. Они теряли ориентацию на секунду, потом снова шли как заведённые.

Я шагнул вперёд. Сомов обернулся с лицом, искажённым злостью и страшным напряжением.

— Читалов, назад!

Я уже поднял руку.

Огонь хотел выйти первым. Красный, злой, обычный. Я задавил его. Воздух рванулся следом — тоже нет. Синий отклик шевельнулся глубже. Вот он. Связь. Проводимость между тем, что должно быть раздельным.

Я позволил ему подняться до ладони, не выпуская наружу, а просто показывая, куда ему нужно действовать.

Големы остановились. Не все. Два продолжали двигаться и тут же получили удары от людей Сомова. Но основная волна дрогнула. Жёлтые глаза мигнули. Старые руны на их грудях вспыхнули синим.

Меня едва не вырвало. Вместе с этим звуком пришли обрывки чужих протоколов: коридор, детские шаги, плач, рука взрослого, холодная пластина на груди, голос, говорящий «не бойся», хотя бояться уже поздно. Я почти потерял равновесие, но удержался.

— Остановиться, — сказал я.

Големы не слушали русского языка. Они слушали не слова. Я вложил в команду синий отклик, огонь как подпись крови, воздух как проводник.

— Остановиться.

На этот раз остановились все, кроме одного. Самый крупный, с трещиной через весь корпус, вдруг вспыхнул красным. Видимо, в нём сработал другой протокол. Уничтожение при нарушении удержания. Он бросился ко мне, ломая каменный гребень, пробивая остатки водяного щита. Сомов крикнул. Стрелок выстрелил, но заряд скользнул по плечу голема. Распутин попытался шагнуть вперёд, но я опередил его.

Синее пламя сорвалось с руки тонким лезвием. Оно просто прошло сквозь грудь голема, как раскалённая нить через подтаявший воск. На мгновение в комнате стало холодно до пара изо рта, но тут же температура пришла в норму, а корпус голема разошёлся прямо по линии удара грудой обломков.

Я сам смотрел на свою ладонь. Синее пламя ещё лизало пальцы. Тонкое. Спокойное. Послушное. И тем становящееся только страшнее.

Сомов первым пришёл в себя.

— Читалов, вы можете удержать остальных?

— Пока да.

— Тогда держите. Остальные — быстро обыск помещений. Документы, носители, журналы, артефакты. Всё под печать. Стрелки — прикрывать. Никто не трогает големов без команды.

Мы пошли дальше уже под взглядами остановленных механизмов, которые сложно было назвать приятными. Они стояли вдоль стен, неподвижные, треснувшие, старые, в разных позах, отчего приходилось активно двигаться, чтобы протиснуться дальше. Их кристаллические глаза горели слабым жёлто-синим светом и поворачивались за мной, когда я проходил мимо. Не атаковали. Не пропускали других слишком далеко от меня. Система, которая должна была удерживать, вдруг решила сопровождать.

Или просто ждала нового приказа. За коридором с детскими кроватями шли лаборатории. Каменные залы со столами, металлическими стойками, сломанными контурными рамами, ваннами для алхимических растворов, шкафами с флаконами, стеклянными цилиндрами, в которых когда-то что-то хранилось. На стенах висели схемы человеческого тела, не анатомические даже, а контурные: линии родового огня, водяные узлы, воздушные проводники, земляные стабилизаторы, душевые кольца.

Распутин ходил между столами и становился всё мрачнее. Иногда он прикасался к предметам, иногда просто смотрел. Один раз остановился у стены, на которой были вырезаны десятки тонких отметин — детских ростовых линий, как в доме, где родители отмечают, как растёт ребёнок. Только здесь рядом с линиями стояли номера объектов.

— Двадцать лет, — сказал Сомов у шкафа с документами.

— Что?

Он держал журнал в руках:

— Первые записи — двадцать лет назад. Последние регулярные — около шести лет назад. Потом пауза, отдельные отметки, сокращённый до нуля персонал, перенос материалов в верхние архивы.

— Шесть лет, — повторил я.

Почти перед смертью матери Михаила. Перед финансовым обвалом? Перед запросом отца? Всё смешивалось.

Мы нашли комнату слепков за следующей дверью. И вот там даже Сомов перестал отдавать приказы сразу. Полки от пола до потолка. На них — стеклянные капсулы, каждая размером с кулак или чуть больше. Внутри мерцали слабые мутные огни. Некоторые погасли совсем. Некоторые дрожали серым. На каждой капсуле — номер, дата, знак стихии и короткая пометка.

— Что это? — спросил я, хотя уже знал, что ответ мне не понравится.

— Слепки душ, — коротко ответил Распутин.

Менталист Тайной полиции отступил к двери и перекрестился:

— Это запрещено.

— Многое здесь запрещено, — сказал Сомов.

— Нет, вы не понимаете. Это не просто незаконно. Это… это нельзя даже хранить. Слепок души делают только в редких лекарских случаях, на минуты, для возвращения при разрыве. А здесь…

— Здесь архив, — сказал Распутин. — Они снимали отпечатки до и после вмешательства.

— Где мой? — спросил я, удивляясь тому, насколько внешне остаюсь спокойным.

— Не надо, Михаил, — он выдохнул. — Тебе это не нужно.

— Где?

Сомов уже искал. Он двигался вдоль полок быстро, но аккуратно. Потом остановился у дальнего шкафа. Там капсулы были новее, чище, часть ячеек пустовала. На нижней полке стояла небольшая металлическая коробка с печатью, почти стёртой, но знакомой.

«М. А. Ч.»

Сомов не открыл её сразу. Посмотрел на меня.

— Продолжать?

— Да.

Крышка подалась тяжело, но внутри оказалось три капсулы. Каждая из них датировалась возрастом от четырёх до восьми лет. Каждые два года в меня укладывали всё новые силы и стихии, при том с повсеместными удачными исходами.

Меня затрясло. Не от слабости даже, а от клокочущей внутри ярости, от которой на ладонях выступил синий огонь. Остановленные големы в коридоре разом повернули головы.

— Михаил, — сказал Распутин.

Я не сразу понял, что он впервые назвал меня без отчества.

— Они были детьми.

— Да.

— Я был ребёнком.

— Да.

— Мой отец знал?

Я сжал зубы и заставил пламя уйти. Получилось не сразу. Синий огонь не хотел гаснуть. Он хотел резать, жечь, вычищать, превращать всё вокруг в мёртвый свет. И, что страшнее, я почти хотел того же. Почти.

Эта попытка остановить силы внутри себя вытянула из меня все остатки сил, отчего я встал у стены и просто сполз по ней, усевшись на половицы.

— Заберите всё, — сказал я.

Сомов кивнул своим людям:

— Все документы, все капсулы, все журналы, все схемы. Каждая бирка под опись. Комната опечатывается. Никто из академистов сюда не входит без моего разрешения и подписи ректора.

— И моей, — добавил Распутин.

Сомов посмотрел на него:

— И вашей.

Дальше нашли главный список.

Он лежал в железном сейфе за стеновой панелью в кабинете, который, судя по остаткам мебели, принадлежал руководителю лаборатории. Сейф открыла земляница, просто сняв кусок стены вместе с креплениями. Внутри были папки, финансовые ведомости, письма без подписей, схемы переводов и толстый журнал в кожаном переплёте. На первой странице стояло:

«Программа искусственной проводимости. Дети с родовым откликом малой и средней силы. Цель: формирование многослойного дара, стабилизация душевного контура, возможность управляемой активации».

Ниже был список длиною в два десятка лет. Далеко не все имена были зашифрованы номерами. Некоторые, как у ранее обнаруженных детей, были с полноценными ФИО. Мелкие дворяне. Побочные ветви. Купеческие дети с проявившимся даром. Сироты из магических линий. Несколько родов, которые теперь считались угасшими или почти угасшими.

Я листал, не чувствуя пальцев. Потом увидел своё.

«Михаил Алексеевич Читалов. Род: Читаловы. Огонь слабый. Допуск получен через С. Н. Е. Финансовое согласование: завершено. Наблюдение: Л. А. В. Этап 1 — принят. Этап 2 — принят. Этап 3 — принят. Удачный исход. Дальнейшая активация отложена до внешнего толчка».

Я захлопнул журнал и просто сунул его в руки оказавшемуся рядом Распутину, а затем мы просто пошли наверх. Предстояло ещё очистить этажи под Академией, выбить оттуда големов, продолжавших быть слишком опасными, но это была уже точно не наша задача. Мы добыли нужную информацию, доказательства страшных экспериментов, которые могли легко запустить разбирательство таких масштабов, каких столица не видела уже давно.

У выхода из скрытого прохода нас встретил Толстой. Он посмотрел на наши лица и ничего не спросил сразу. Потом увидел детские браслеты в руках одного из полицейских. Старик закрыл глаза от стыда.

— Сколько? — спросил он.

Сомов ответил:

— За двадцать лет — десятки. Возможно, больше. Часть документов уничтожена или вывезена. Но достаточно, чтобы начать дело о преступлении против родов, Империи и человеческой природы.

Ректор будто постарел ещё на десять лет. Я смотрел на него и вдруг понял: он мог не знать всего. Мог не знать масштаба. Мог не давать приказов. Но Академия знала.

Наверху нас ждал Всеволод. Он стоял в коридоре, а рядом с ним Курков, Гладков, Наталья и несколько чиновников. По лицу великого князя было видно: он уже готовился услышать плохое. Но уж точно не такое.

Сомов положил журнал на стол.

— Ваше высочество, это уже не дело Академии.

Всеволод взял журнал, открыл первую страницу с каменным лицом, прочитал, перевернул, раз за разом повторяя процесс. И чем дольше великий князь листал, тем больше изменялось его лицо, наполняясь холодными эмоциями.

— Дети, — сказал он.

— Да.

— Двадцать лет.

— Да.

— Лебедев?

— Указан в наблюдении по Читалову. Вероятно, не один.

— Найти.

— Уже начали, — Сомов кивнул.

— Нет, Виктор Андреевич. Вы не поняли. Не вызвать, не допросить, не установить местонахождение. Найти. Живым, если получится. Мёртвым, если вынудит. Но найти. Сколько бы на это ни понадобилось сил, сколько бы труда или ресурсов. Найти!

Кабинет императора

Государь-император Борис V слушал доклад молча.

В его кабинете было тихо настолько, что скрип пера у секретаря у стены казался лишним звуком. За окнами темнела Москва, поверх крыш лежал холодный осенний воздух, где-то далеко, за дворцовыми стенами, город жил своей жизнью: рестораны принимали гостей, извозчики ругались с автомобилистами, в лавках считали выручку, на вокзалах кричали носильщики. Никто из них ещё не знал, что под Императорской Магической Академией нашли следы страшного преступления.

Всеволод стоял у стола, не садясь. Он уже изложил главное и активно боролся с эмоциями, ожидая реакции старшего брата, только больше злясь от того, что старший был по-прежнему слишком спокойным.

Спокойствие государя никогда не означало равнодушия. Всеволод знал это лучше большинства, но всё равно каждый раз хотел увидеть хоть что-то внешнее: удар кулаком по столу, приказ расстрелять виновных, вспышку гнева, человеческое отвращение. Борис не давал ему этой роскоши. Он прочёл первые страницы журнала, затем финансовые выписки, затем короткую справку Сомова о Лебедеве, Кривцове и Сухопарском. Только когда дошёл до детских возрастов в списке, его пальцы чуть сильнее сжали край листа.

— Двадцать лет, — сказал император наконец.

— По найденным журналам, да.

— А по факту?

— Может быть, больше. Часть документов уничтожена или вывезена. Распутин уверен, что лаборатория под Академией была не первой и не единственной.

— Конечно, уверен. Такие дела не начинают сразу под главным корпусом Академии. Слишком большой процесс.

Всеволод провёл ладонью по лицу. За последние сутки он успел устать так, будто участвовал не в расследовании, а в настоящем боевом походе.

— Лебедев ушёл. С ним группа магов, часть документов, внешний связной и, возможно, ключ к тем, кто всё это финансировал. Если мы сейчас не поднимем Москву, он растворится.

— Если мы сейчас поднимем Москву, он тоже растворится, — ответил Борис. — Только вместе с ним растворится спокойствие столицы. Газеты получат детей, опыты, Академию, привитые дары и слепки душ. Левые получат доказательство, что магическая знать режет детей ради силы. Не хватает только острова и участия многих мировых семейств. — Государь вздохнул. — Старые роды решат, что их наследников могли трогать без разрешения. Купцы начнут искать, кто платил. Академия закроется и будет защищать себя даже от нас. А маги по всей Империи почувствуют, что их завтра могут обвинить в том, о чём они не знали вчера. Лучше нам не станет точно.

— Значит, молчать?

— Значит, действовать так, чтобы успеть раньше слуха.

Император поднялся и подошёл к карте Москвы. На ней уже были отмечены Академия, южные ворота, возможные направления отхода, вокзалы, дирижабельный порт, пристани, заставы и несколько домов, связанных с бывшими учениками Лебедева. Рядом лежала другая карта — не города, а Империи, с железными дорогами, речными путями и западными переходами.

— Лебедев умён, — сказал Борис. — Он ждёт облавы. Он ждёт, что мы бросим жандармов на вокзалы, поставим караулы у портов, начнём хватать его знакомых и тем самым сами покажем ему, где сеть. Он хочет видеть наши руки.

— Тогда прячем руки.

— Именно.

Всеволод подошёл ближе:

— Скрытый перехват?

— Да. Без общего объявления. Без газет. Без открытого приказа по всем участкам. Скрытно, по отдельным каналам, так, чтобы шанс на просачивание информации был минимальным.

— А если Лебедев уже за городом?

— Тогда он всё равно оставит след. Ему нужны деньги, смена документов, убежище, лекарства для раненых, новые проводники и связь с теми, кто выше него. Он не одинокий беглец. Он часть сети. Значит, будем смотреть не только на него, но и на тех, кого он решит спасать.

Всеволод кивнул. Такой подход ему нравился меньше, чем прямой удар, но он признавал его силу. Лобовая облава хороша против дурака. Лебедев дураком не был.

— Читалов? — спросил он.

— Живым. Под наблюдением, но не под замком.

— Академия его уже держала под замком.

— Именно поэтому второй раз он нам не простит. И будет прав.

— Ты слишком мягко говоришь о человеке, внутри которого, по словам Распутина, сидит искусственно привитая сила непонятной природы.

— Я говорю о подданном, которого ребёнком превратили в опыт, а взрослым попытались разобрать в подвале. Если первое, что сделает Империя после этого, — снова посадит его в клетку, тогда Лебедев был честнее нас. Он хотя бы не притворялся милосердным.

— А если Читалов сорвётся?

— Тогда придётся его ликвидировать. Но я не вижу пока что необходимости прибегать к подобным решениям. Он человек деятельный, пусть уж лучше служит нам на пользу, чем становится новым врагом.

Секретарь у стены перестал писать на мгновение, но тут же опомнился. Борис заметил это, однако ничего не сказал. Пусть пишет. Некоторые мысли полезно фиксировать сразу, чтобы потом никто не сделал вид, что не понял.

— Есть ещё Екатерина Читалова, — сказал Всеволод.

— Уже известно?

— Их охранник, Носов кажется, сообщил во время допроса, что она пропала у ресторана. Но сам Читалов, насколько мне известно, ещё не успел получить полной картины происходящего. Пока я отдал команды не допускать информации, но у него достаточно знакомых, которые смогут доставить ему информацию.

Борис медленно выдохнул.

— Значит, ударили не только по прошлому, но и по настоящему.

— Лебедев?

— Возможно. Но я бы не спешил. Лебедев сейчас занят собственным спасением. Похищение могло быть подготовлено другой группой, которая знала, что Читалов будет занят Академией. Или теми же людьми, что стояли за Сухопарским. Или врагами магов, которым нужен не Лебедев, а сам Читалов.

— Слишком много рук.

— Поэтому не руби первую, которую увидишь. Она может оказаться чужой перчаткой.

Император взял чистый лист и начал писать личное распоряжение. Почерк у него был ровный, почти сухой, но Всеволод уже знал: чем ровнее строки, тем тяжелее будет удар.

— План-перехват запускается немедленно, — сказал Борис, не отрывая пера от бумаги. — Лебедева взять живым, если возможно. Если он начнёт убивать людей на пути, приоритет меняется. Екатерину Читалову искать отдельным каналом, но все сведения сводить у Сомова. Читалову разрешить участие в поисках только под контролем. Не препятствовать ему без крайней нужды, но не оставлять одного.

— Он всё равно попытается.

— Конечно. Поэтому пусть думает, что идёт сам, пока рядом идут те, кого он готов терпеть.

Всеволод взял распоряжение, пробежал глазами и коротко кивнул.

— Сделаю.

— И ещё.

— Что?

Борис снова посмотрел на карту Академии.

— Если Толстой начнёт прикрывать Академию, дави. Если начнёт чистить — помоги. Старик мог не знать всего, но он отвечает за стены, под которыми это лежало.

— А если общество узнает?

Император долго молчал, силясь отыскать ответ.

— Тогда мы будем не скрывать преступление, а управлять взрывом. Но пока у нас есть несколько часов, чтобы найти виновных раньше, чем виновные найдут способ назвать себя спасителями Империи.

Городовой

Городовой Антон Волков не должен был оказаться в истории.

Он был обычным человеком на обычном посту, одним из тех, кого Москва замечала только тогда, когда требовалось пожаловаться на шум у трактира, драку у ворот или пропавший кошелёк. У него болели ноги после смены, жена сердилась за поздние возвращения, старшая дочь просила новые ленты, а младший сын уже неделю напоминал о деревянной лошадке, которую отец обещал купить после получки.

После тревоги у Академии посты усилили. Начальство говорило сухо: смотреть машины без гербов, подозрительных магов, людей с дорожными саквояжами, частные экипажи, которые идут не по времени и не по делу. Старший по участку добавил уже без бумаги: если кто увидит профессора Лебедева, не геройствовать, а дать сигнал. Говорил он это так, что Антон сразу понял: геройствовать действительно не стоит. Он и не собирался.

Ночь у Никитской заставы была холодной, мокрой, с тяжёлым запахом осени, дыма и конского навоза. Фонари горели неровно, в лужах дрожал свет, редкие автомобили шли быстро, стараясь проскочить пустые улицы до новых проверок. Антон стоял у угла, время от времени переступая с ноги на ногу, и думал не о профессорах, Академии и государственных тайнах, а о горячем чае, ворчании жены и деревянной лошадке с красной гривой.

Машина остановилась у тёмного переулка слишком тихо. В этом и была первая странность. Хорошие водители умеют тормозить мягко, но ночные машины у заставы обычно или рычат, или скрипят, или ругаются через открытое окно. Эта словно вынырнула из темноты и встала там, где фонарь не доставал до номера.

Из неё вышел водитель в кепке. Потом второй человек, высокий, в длинном пальто. Третий остался внутри, но свет от дальнего фонаря на миг прошёл по стеклу, и Антон увидел профиль.

Седые волосы. Спокойное лицо. Это был тот самый человек с ориентировки.

У Антона пересохло во рту. Он мог отвернуться. Мог сделать вид, что не понял. Мог сказать себе, что это маг, что приказ был не геройствовать, что дома жена, дети и лошадка, которую он ещё не купил. Всё это пронеслось в голове за одно короткое мгновение, и почти всё было разумным.

Но рука уже потянулась к сигнальному амулету. Другой он поднял свисток к губам. Лебедев повернул голову так, словно почувствовал лёгкий, раздражающий сквозняк, и посмотрел прямо на него.

Антон успел нажать амулет. Красный огонёк вспыхнул между пальцами, отправляя короткий тревожный сигнал в участок и ближайшую линию перехвата. Свисток так и не издал звука. Молния родилась не с неба, а из ладони Лебедева — короткая, белая, почти без грома. Она прошла через улицу быстрее мысли и ударила городового в грудь.

Антона отбросило к кирпичной стене. Боли почти не было. Только свет, тишина и странное удивление, что смерть пахнет горячим металлом и мокрым камнем. Он упал на бок, увидел, как амулет катится по мостовой, всё ещё мигая красным, и подумал, что сыну всё-таки надо было купить лошадку раньше.

Машина тронулась с места. Водитель испуганно оглянулся, но Лебедев не оглянулся ни разу. Антон Волков умер у Никитской заставы, не попав в героические сводки и не успев понять, что его короткое движение пальцем впервые дало сети перехвата настоящий след.

Михаил Читалов

Когда известие о Волкове пришло в Академию, меня как раз осматривал Распутин.

Осмотр этот больше походил на спор с моим телом, чем на лечение. Он сидел рядом, держал ладонь на моём запястье, иногда прикладывал пальцы к груди, иногда заставлял дышать глубже, иногда вдруг спрашивал о вещах, которые не имели отношения к ранам. Что я видел перед сном. Где первым появляется холод. Не дрожит ли воздух, когда я злюсь. Чувствую ли я вкус металла после синего огня. Я отвечал коротко, потому что силы ещё возвращались плохо.

Сомов стоял у окна и говорил с кем-то из своих людей вполголоса. Толстой ушёл на Совет, Курков занимался внешним кордоном, а Всеволод, по словам дежурного, всё ещё держал Академию под давлением так, что даже старшие профессора начали вспоминать о скромности.

Дверь открылась без стука. Вошёл Носов. По его лицу я понял всё раньше, чем он заговорил.

— Михаил Алексеевич, Екатерина Алексеевна похищена.

Распутин убрал руку с моего запястья. Сомов повернулся от окна. Даже стоявший у двери лекарь замер с подносом в руках, так и не передав принесённые с собой пузырьки.

Я сел. Слишком быстро. Голова тут же пошла кругом, грудь отозвалась болью, но я удержался.

— Когда?

— Полтора дня назад, у ресторана. Она задержалась с делами и не сказала Сергею точное время. На улице к ней подошёл человек, представившийся нашим. Через минуту подъехала машина. Двое или трое. Химическая ткань, силовой захват. Сопротивлялась. Успела ударить одного. Потом её увезли.

— Почему я узнаю сейчас?

— Потому что до этого вы были в нижнем блоке, а после — на грани. Люди работали с первой минуты. Все силы подняты. Веру и Марию отправили под охрану Гладковых. Квартира под прямым наблюдением. Я пришёл, потому что похищение может быть связано с тем, что вы могли обнаружить.

Синее пламя вспыхнуло у меня на пальцах. Тонкое, холодное, едва заметное, но в комнате сразу стало неуютно. Лекарь отступил, Сомов напрягся, а Распутин снова положил руку мне на запястье.

— Не здесь, — сказал он тихо.

— Уберите руку.

— Нет.

Я посмотрел на него, но тот не отвёл взгляда.

— Если ты сейчас сорвёшься, Михаил, то поможешь тем, кто её взял. Им нужен не брат, который думает. Им нужен пожар, который сам придёт туда, куда его позовут.

Я сжал зубы. Пламя дрогнуло, но не погасло.

— Я выхожу.

— Согласен, — сказал Сомов неожиданно.

Слова далеко не сразу дошли до меня. Я повернулся к нему медленно, на ходу стараясь переварить сказанное, но всё равно не мог поверить.

— Повторите.

— Вы выходите как потерпевший и глава рода, участвующий в поиске похищенной сестры под контролем Тайной полиции.

— Удобная формулировка.

— Она спасёт вас от попытки задержать у ворот и даст мне право поставить рядом людей. Если похитители потребуют, чтобы вы пришли один, мы сделаем вид, что вы один. Если они потребуют без Носова, Носов будет там, где его не видно. Если они потребуют без полиции, значит, полиция будет ещё дальше, но не исчезнет.

— А если они убьют её, увидев слежку?

— Тогда мы сделаем так, чтобы они увидели ровно то, что должны увидеть.

Я хотел спорить, но Носов сказал:

— Он прав. В одиночку вас сейчас не выпущу даже я.

Это подействовало сильнее, чем доводы Сомова. Носов никогда не запрещал из желания командовать. Если он говорил «не выпущу», значит, уже считал риски и пришёл к неприятному выводу.

В этот момент в комнату вошёл Всеволод. Он явно уже знал о Волкове и Екатерине. Лицо его было жёстким, но не горячим.

— Читалов, — сказал он, — вы получите разрешение выйти из Академии. Под мою личную гарантию и под ответственность Сомова. Если сорвётесь и начнёте жечь Москву, я сам вас остановлю и найду вам ледяную клетку. Если будете действовать по плану, Императорский дом поможет найти вашу сестру.

— Поможет?

— Да. — безапелляционно заявил тот.

Я смотрел на него и впервые за последние часы почувствовал не благодарность даже, а что-то твёрже. Вокруг по-прежнему были чужие игры, страхи, документы, расследования, но вот это обещание звучало просто.

— Мне нужна Екатерина живой, — сказал я.

— Всем нужна, — ответил Всеволод. — Но вам больше всех. Поэтому слушайте тех, кто умеет искать.

Меня выпустили через главные ворота.

Смешно, но после нижнего блока, незаконной диагностики, старых лабораторий и похищения сестры привратник всё равно заставил меня расписаться в журнале. Рука дрожала от слабости и злости, перо цеплялось за бумагу, но графа была заполнена как положено: «Выход по делу о похищении Екатерины Алексеевны Читаловой. Сопровождение Тайной полиции».

Привратник взял журнал обратно и тихо сказал:

— Постарайтесь вернуться живым, Михаил Алексеевич.

— Это теперь официальное требование Академии?

— Нет. Личное пожелание человека, которому надоело переписывать правила после ваших выходов.

На площади перед воротами стояли машины Тайной полиции, автомобиль Гладковых, несколько мотоциклов и люди Носова, рассредоточенные так грамотно, что случайными прохожими они казались только тем, кто никогда не видел охрану перед боем. У обочины ждала Наталья. Она не бросилась ко мне и не стала задавать вопросы при всех, но её взгляд прошёл по моему лицу, запястьям, груди под пальто, и я понял: она видит больше, чем мне хотелось бы показывать.

Я уже направился к машине, когда заметил Александру Гиляровскую.

Она стояла у каменной ограды в тёмном пальто и маленькой шляпке. Не пряталась, но выбрала место так, чтобы свет фонаря не падал прямо на лицо. В ней не было сегодняшней журналистской остроты, той улыбки, которой она на суде и в ресторане вскрывала людей аккуратнее ножа. Сейчас она выглядела напряжённой, бледной и слишком собранной для случайной свидетельницы.

Носов увидел её почти одновременно со мной и сразу сделал шаг вперёд. Я поднял руку, останавливая его.

— Александра Сергеевна, если вы пришли за статьёй, то выбрали худший вечер из возможных.

— Я пришла не за статьёй, Михаил Алексеевич.

— Тогда зачем?

Она достала сложенный лист, но не протянула его сразу. Сначала посмотрела мне в глаза, и в этом взгляде не было игры. Я вдруг понял, что все наши прежние разговоры — суд, ресторан, вопросы, улыбки, столкновение с Натальей — могли быть только внешним слоем чего-то большего.

— Если хотите найти Екатерину Алексеевну, вам нужно встретиться со мной.

Сомов, стоявший у машины, уже повернулся. Наталья застыла у открытой дверцы автомобиля Гладковых. Носов держал руку под пальто, и я был уверен, что пальцы уже легли на рукоять оружия. Нужен всего один приказ, и тогда он обязательно выстрелит, и точно не промахнётся.

Носов тихо выругался, но не двинулся. Сомов тоже не подходил слишком быстро. Все поняли одно и то же: перед нами была нитка к Екатерине, и любое резкое движение могло её оборвать.

Я взял письмо. Внутри было несколько строк, написанных аккуратным женским почерком.

«Если хотите найти сестру, приходите завтра к старому павильону у Патриарших прудов. Один. Без полиции и своих людей. Александра приведёт вас к тем, кто ждёт. Выбор будет только один».

Я дочитал и поднял глаза. Александра стояла неподвижно.

Наталья смотрела на неё так, словно сейчас решала, сколько слоёв лжи помещается в одном красивом лице. Сомов уже просчитывал варианты задержания, допроса и скрытого сопровождения. Носов, вероятно, думал о том, как прострелить Александре колено так, чтобы она всё равно успела говорить.

А я смотрел на женщину, с которой недавно пил чай в своём ресторане, и впервые видел не журналистку, не красавицу, не соперницу Натальи и не собеседницу. Она теперь выглядела как ловушка.

Сама же Александра просто кивнула мне и развернулась, спокойно шагая вглубь Москвы. Наверняка она прекрасно понимала, что никто сейчас не станет действовать. Слишком резко она действовала и сейчас была единственной ниточкой, которая могла соединить меня с сестрой.

— Отпустим её. — выдохнул я, развернувшись к главе охраны. — Пусть идёт. Сейчас она сильнее.

Ночь после письма Александры Гиляровской я почти не спал. Я пытался, хотел уложить себя в постель, но просто не мог. Тело, измученное, требовало провалиться в сон хотя бы на несколько часов, но стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взглядом вставали то детские кровати в подземной лаборатории, то капсула с синим слепком души, то лицо Екатерины, исчезающее за дверцей автомобиля. Всё складывалось в один узел, и чем дольше я смотрел на него, тем яснее понимал: кто-то не просто похитил мою сестру. Меня подталкивали к выбору.

Сомов, разумеется, хотел превратить встречу у Патриарших в операцию. Он говорил спокойно, разумно, без лишнего давления, но каждая его фраза строила вокруг меня невидимую клетку из профессиональной осторожности. Носов предлагал ещё проще: дать мне уйти, но так, чтобы на каждом повороте стояли его люди, а если Александра поведёт меня в ловушку, брать её вместе с ловушкой. Наталья молчала дольше всех. Она стояла у окна временной комнаты в доме Гладковых, куда меня привезли после Академии, и смотрела на тёмный двор, пока мужчины обсуждали маршруты, скрытые посты, сигналы и способы не дать похитителям понять, что я не один.

Потом она повернулась и сказала то, что никто не хотел произносить вслух.

— Если они требуют, чтобы он пришёл один, значит, они знают, что вы попытаетесь сделать вид, будто он один.

В комнате стало тихо от того, что все говорившие моментально замолчали, едва ли не единовременно вздохнув. Каждый понимал в душе, что девушка права. Я же в этот момент впервые за ночь понял, что Александра не просто передала письмо. Она принесла условие, рассчитанное не на мою доверчивость, а на нашу профессиональную осторожность. Они ждали не одинокого брата. Они ждали брата, вокруг которого будет незримая сеть, и заранее знали, как эту сеть почувствовать.

— Значит, я действительно пойду один, — сказал я.

Носов шагнул ко мне так резко, что один из людей Гладковых у двери напрягся.

— Нет.

— Степан Кузьмич…

— Нет, Михаил Алексеевич. Я не для того вытаскивал вас из десятка передряг, чтобы теперь спокойно отпустить в пасть неизвестно кому.

— Они держат Екатерину.

— Именно поэтому нельзя отдавать им ещё и вас.

— Если я не приду, они убьют её или сломают так, что смерть покажется милосердием. Если приду с вами, они могут сделать то же самое. Если я приду один, у меня хотя бы будет шанс понять, чего они хотят на самом деле.

— Они хотят вас.

— Все хотят меня, — ответил я с усталой ухмылкой. — Академия хотела меня изучить. Лебедев пытался контролировать, у государства на меня собственные планы. Вы же хотите меня защитить. Разница только в том, что сейчас кто-то держит мою сестру, а значит, его желание важнее остальных.

Сомов долго молчал, затем положил на стол маленький плоский амулет.

— Тогда возьмите хотя бы это.

— Что это?

— Не маяк. Маяк они найдут. Не записывающее устройство. Его тоже найдут. Это одноразовый разрыватель подавляющего поля. Если вас попытаются зажать стандартным контуром, он даст две-три секунды свободы. Не больше. Впрочем, под вашу силу это подходит просто отлично.

Я взял амулет. Маленькая холодная пластина легла в ладонь почти невесомо. Две-три секунды свободы. Иногда этого хватало, чтобы выжить. Иногда только чтобы успеть понять, что умираешь.

Наталья подошла последней. В руках у неё были мои перчатки. Она сама протянула их, и жест этот вышел слишком домашним для комнаты, где обсуждали похищение и возможную смерть.

— Верните её, — сказала она тихо.

— Постараюсь.

— Нет, Михаил Алексеевич. «Постарайтесь» — это слова человека, который не знает, сколько сил от них ждут. Верните сестру и вернитесь сами. Ради всего, что вам может быть дорого. — Она скромно улыбнулась. — Газетным редакторам без ваших выходок будет очень скучно.

Я посмотрел на неё. В её лице было много того, что сейчас нельзя было разобрать: тревога, злость, гордость, страх и нечто более личное, чему мы оба упорно не давали имени. Хотелось сказать что-то лёгкое, спрятаться за привычную иронию, но сил на красивые защиты не осталось.

— Вернусь, если смогу.

Она сжала пальцы, но не отвела взгляда.

— Тогда сможете.

К старому павильону у Патриарших я пришёл один. По крайней мере, просто внешне.

Сомов, вероятно, всё равно поставил людей далеко за пределами обычного наблюдения. Носов наверняка нарушил приказ и держался где-то так, что я не мог его увидеть. Гладковы могли перекрыть два квартала торговцами, извозчиками и случайными прохожими. Но рядом со мной никого не было, и если похитители проверяли ближайшую зону обычными средствами, они должны были увидеть именно то, что требовали: Михаил Читалов пришёл один.

Осенний парк был пустоват. Деревья уже потеряли большую часть листьев, вода в прудах казалась тёмной и неподвижной, старый павильон стоял у дорожки, облезлый, с мокрыми колоннами и следами прежней роскоши. Здесь когда-то гуляли, назначали свидания, спорили о стихах и политике, а теперь я стоял под холодным небом и думал, что Москва слишком легко превращает красивые места в декорации для чужих ловушек.

Александра появилась без опоздания. Она шла по боковой дорожке в тёмном пальто, с маленькой сумкой в руках. Лицо было бледным, но собранным. В ней снова не было журналистской игры. Ни улыбки, ни насмешливого прищура, ни привычной остроты, которой она умела выводить человека из равновесия.

— Вы пришли, — сказала она.

— Вы сомневались?

— Надеялась.

— На что?

— Что вы окажетесь разумнее.

— Тогда вы плохо меня изучили.

— Нет, Михаил Алексеевич. Как раз хорошо.

Мы стояли в нескольких шагах друг от друга. Достаточно близко, чтобы говорить тихо. Достаточно далеко, чтобы я успел среагировать, если она сделает движение к сумке. Хотя в глубине души я уже понимал: опасность не в сумке. Бить подобным образом им сейчас было не с руки. Пусть рядом будут снайперы или где-то рядом заложена бомба, это будет не столь эффективно. Меня-то может и убьют, но они открыли свою личность, и наказания избежать не получится.

— Где Екатерина?

— Жива.

— Это не ответ.

— Другого пока не будет.

— Тогда вы зря пришли.

Я сделал вид, что разворачиваюсь. Александра не бросилась за мной и не начала умолять. Она просто сказала:

— Старое место отдыха вашей семьи у Москвы-реки. Дом давно продан, но подвал остался. Екатерина там.

Я замер. Слова попали не в меня даже, а в память тела. Внутри что-то дрогнуло: летний свет, деревянная веранда, запах воды, голос отца, маленькая Вера с мокрыми косами, Екатерина ещё почти девочка, настоящая, прежняя жизнь Михаила Читалова, в которой я был чужаком, но которая почему-то отозвалась болью.

— Откуда вы знаете это место?

— Мне сказали.

— Кто?

— Те, кто ждёт вас.

— Вы с ними?

— Да. — Девушка спокойно кивнула, нисколько не смутившись вопроса.

Сказать «я так и знал» было бы слишком просто. Я не знал. Подозревал — да. Видел несостыковки — да. Понимал, что журналистка слишком удачно оказывалась рядом с нужными историями, слишком умело задавала вопросы, слишком легко приблизилась ко мне после суда. Но между подозревать и услышать признание всегда есть расстояние, и это расстояние почему-то оказалось неприятным.

— Вы помогли похитить мою сестру?

— Нет.

— Но привели меня к тем, кто это сделал.

— Да.

— И после этого хотите, чтобы я вам верил?

— Вам придётся, уж поверьте.

Дальше она дала цепочку подсказок. Не прямой адрес, не карту, не экипаж. Сначала извозчик у боковой улицы, которому нужно было назвать фразу о старой пристани. Потом пересадка у заброшенных складов, где в щели между кирпичами лежал ключ. Затем лодочник, который не спрашивал имени и вёз вдоль реки молча, не приближаясь к большим причалам. Всё это могло быть проверкой, попыткой оторвать меня от возможной слежки, способом убедиться, что я действительно один. Я видел эти ходы слишком ясно, чтобы не понимать: к моменту, когда мы добрались до старого берега у Москвы-реки, даже если Носов и Сомов шли следом, они должны были потерять прямой контакт.

Дом оказался не домом уже, а тенью дома. Двухэтажная дача, когда-то принадлежавшая Читаловым или арендованная ими на лето, стояла в стороне от дороги. Часть окон заколочена, крыша просела, сад зарос, беседка у воды покосилась. Осень сделала это место мёртвым, но память тела снова отозвалась: здесь смеялись. Здесь бегали дети. Здесь отец, возможно, ещё не был человеком, который продал сына или позволил чужим людям сделать с ним то, что теперь горело во мне синим огнём. Здесь Михаил был просто мальчиком.

— Внутрь, — сказала Александра.

— Вы пойдёте первой.

— Разумеется.

Она не спорила. Это насторожило сильнее. Внутри половицы скрипели, в пустых комнатах гулял сквозняк. Никаких похитителей, никаких голосов, никаких следов Екатерины. Только пыль, обрывки обоев и следы недавних шагов, ведущие к люку под лестницей.

— Подвал, — сказала Александра.

— Как неожиданно.

— Вы всё ещё можете уйти.

— Смешная шутка.

— Это не шутка.

Я посмотрел на неё. В полумраке старого дома её лицо казалось почти прозрачным. На секунду мне показалось, что она действительно хочет, чтобы я ушёл. Не потому, что ловушка сорвётся, а потому, что дальше будет хуже.

— Екатерина там?

— Да.

— Тогда открывайте.

Люк поднялся тяжело. Вниз вела узкая лестница. Я спустился первым, хотя понимал, насколько это глупо. Одна рука держала перила, другая была свободна. Огонь внутри шевелился, воздух слушался плохо, синий слой лежал глубоко, но настороженно. Амулет Сомова холодил кожу под манжетой. Внизу горела лампа.

Подвал оказался больше, чем должен был быть под старой дачей. Каменные стены, низкий потолок, несколько ящиков, стол с инструментами, два стула, металлический штатив с артефактом и запах лекарств. У дальней стены сидела Екатерина.

Руки связаны. На губах след крови. Платье помято, волосы выбились из причёски, но глаза ясные. Живая и ничем не одурманенная. Я даже постарался вспомнить все эффекты известных мне веществ, способных изменять сознание, но ничего не подходило. Екатерину помяли, но больше ничего.

Она увидела меня и дёрнулась.

— Миша!

Я шагнул к ней, и пол вспыхнул. Ровной серой сеткой, почти невидимой до активации. Подавляющее поле ударило снизу, воздух вокруг стал вязким, огонь в груди захлебнулся, синий слой вдавило глубже. Я успел активировать амулет Сомова, и на две секунды поле разошлось трещиной. Две секунды — мало для побега, но достаточно, чтобы я не рухнул сразу и успел ударить воздушным рывком по штативу с артефактом.

Штатив качнулся, но не упал. Из боковой тени вышли двое мужчин. Обычные на вид мужчины в тёмных куртках с револьверами в руках. И тут я понял, что больше сопротивляться не стоит. Они готовились к этому бою, и на таком малом расстоянии нашпигуют меня свинцом. И самое плохое, если они заденут Екатерину. Тогда уж выкрутиться не получится.

За мужиками появился немолодой мужчина с лекарским чемоданчиком в руках и Александра, недовольно качающая головой.

— Не надо, — сказала она. — Второй удар поле уже не пропустит.

Я стоял посреди серой сетки и чувствовал, как сила, недавно казавшаяся частью меня, стала тяжёлой и далёкой. Ни одна стихия не хотела отзываться, и сознание кольнула неприятная мысль, что ловушку готовили эксклюзивно под меня самого.

— Отпустите её, — сказал я.

— Отпустим, — ответила Александра.

— Сейчас.

— После вашего выбора.

Сестра попыталась было дёрнуться, что-то сказать, но один из стрелков тут же подошёл к ней, приставив ствол револьвера так, чтобы выстрел пробил только плечо. Ясно. Намекнули мне, что если я буду глупить, то сестру не убьют, но боль причинят капитальную.

— Выбор? — я посмотрел в глаза журналистке.

Она подошла к столу и взяла маленький металлический футляр. Движение было спокойным, почти профессиональным, но пальцы дрогнули, когда она открывала защёлку. Внутри лежал шприц с мутно-серой жидкостью, в которой плавали тонкие серебристые нити.

— Сыворотка лишения дара, — сказала она. — Экспериментальная. Нестабильная. Болезненная. Но в вашем случае у неё есть шанс сработать.

Я несколько секунд смотрел на шприц, не понимая, вернее, не желая понимать.

— Вы хотите лишить меня магии?

— Да.

— Зачем?

Александра закрыла футляр, но шприц оставила в руке.

— Потому что магия — не благословение, Михаил Алексеевич. Это власть, передающаяся через кровь, деньги, Академию, родовые союзы и закрытые кабинеты. Маги говорят о служении Империи, пока дети лежат в подвалах с номерами вместо имён. Роды говорят о чести, пока покупают эксперименты для своих наследников. Академия говорит о знании, пока создаёт таких, как вы. Лебедев — не исключение. Он следствие. Один из многих. — Она вздохнула. — Наверняка он говорил вам о том, что это для всеобщего блага, чтобы каждый имел эти силы. Но не станет ли его эксперимент инструментом контроля?

— И вы решили уничтожать магов?

— Нет. Убивать магов бессмысленно. На место одного придёт другой. Нужно уничтожить саму монополию дара. Практически. Технически. Так, чтобы магический род впервые за историю понял: его сила может исчезнуть не в легенде, не от проклятия, не от милости государя, а от укола в вену. Весьма практично.

Её голос не дрожал. В нём не было фанатичной истерики. Именно это и было страшно. Александра верила не в красивую месть, а в технологию.

— Вы из левых?

— Среди нас есть левые. Есть правые, студенты, лекари, рабочие, военные. Есть люди, чьи дети погасли в таких лабораториях. Есть дворяне, которых собственные семьи пытались усилить. Есть те, кто ненавидит Империю, и те, кто хочет спасти её от магов. Мы не едины в будущем. Мы едины в одном: магическая власть должна потерять неприкосновенность.

— Поэтому вы похитили мою сестру.

— Потому что иначе вы бы не пришли.

— Вы могли прийти ко мне.

— И что бы вы сделали? Пошли бы к Сомову. К Гладковым. К Империи. К тем самым силам, которые всегда превращают любую угрозу магическому порядку в папку с грифом и запертую дверь.

— А вы лучше?

— Нет. — Она посмотрела на Екатерину. — Мы не лучше, — повторила Александра. — Мы просто единственные, кто готов сделать грязное дело до конца. Вы, Михаил, стали символом того, что Академия может создать искусственного мага. Если такой человек останется с силой, Империя рано или поздно решит повторить опыт, только аккуратнее. Если же самый успешный результат программы потеряет дар от нашей сыворотки, это докажет обратное: магию можно не только привить. Её можно отнять.

Я рассмеялся. Сухо, зло, почти без звука.

— Вот и всё. Не спасение народа. Не справедливость. Не борьба за детей. Вам нужен опытный образец.

Александра побледнела.

— Да.

Екатерина рванулась так, что верёвки впились в руки.

— Миша, нет! Слышишь? Нет! Они убьют нас всё равно!

— Не убьют, — сказала Александра.

— Верить похитителям очень удобно, — бросил я.

— Я дала слово.

— Ваше слово стоит ровно столько же, сколько моё интервью в ресторане?

На этот раз она вздрогнула. И мне стало ясно: больно. Значит, не всё было игрой. Или она достаточно хороша, чтобы изобразить даже это. Теперь уже не важно.

Мужчина с лекарским футляром заговорил впервые:

— Поле будет держать его ещё десять минут. Решайте быстрее.

Александра кивнула и снова посмотрела на меня.

— Выбор простой. Вы соглашаетесь на сыворотку, Екатерину освобождают, вам обоим дают уйти. Или вы пытаетесь драться, поле падает, начинается бой, и первым делом умирает она.

Револьвер у плеча Екатерины сместился выше. К шее.

Всё внутри меня остановилось. Сила. Злость. Расчёт. Даже страх. Осталось только лицо Екатерины. Старшая сестра настоящего Михаила. Женщина, которая управляла рестораном, пока я лежал в коме. Которая собирала отчёты, спорила с поставщиками, ругалась из-за костюмов, смеялась над моими попытками не замечать красивых девушек, держала семью, когда я таскал в дом всё новые беды. Она не выбирала мои тайны, мои привитые силы, мои войны и чужие проекты. Она просто оказалась рядом. Отличный, чёрт возьми, рычаг воздействия. Грамотно подобрали, даже с учётом того, что я не тот Михаил, на которого они рассчитывали.

— Если я соглашусь, — сказал я медленно, — вы освободите её первой.

— Нет, — ответила Александра. — После укола.

— Тогда нет сделки.

— Михаил…

— После укола я могу потерять сознание, умереть, сойти с ума или стать бесполезным куском мяса. И тогда вы скажете, что обстоятельства изменились. Освобождаете её сейчас. Она поднимается по лестнице. Один из ваших провожает её до двери. Когда я услышу, что верхняя дверь открылась, вы колете.

Старший мужчина покачал головой.

— Рискованно.

— Для вас. Меня это сейчас мало волнует.

Александра думала несколько секунд. Потом кивнула.

— Развяжите ей ноги. Руки оставьте до выхода.

— Александра! — резко сказал лекарь.

— Делайте.

Екатерину подняли. Она сопротивлялась, пока один из мужчин не шепнул ей что-то на ухо. Я не расслышал, но она побледнела и перестала дёргаться. Перед тем как её повели к лестнице, она посмотрела на меня так, что я почти сорвался.

— Миша, не смей.

— Катя, иди.

— Не смей!

— Иди.

Голос у меня был спокойный. Даже слишком. Она поняла, что я уже решил. И именно это её сломало. Не полностью, нет. Екатерина Читалова не была женщиной, которая ломается легко. Но в глазах на мгновение появилась такая боль, что я едва не бросился к ней, забыв про поле, револьверы и сыворотку.

Сестру увели вверх, послышались быстрые шаги по лестнице, проскрипел люк, и осталась только тишина, отдалённо рассеиваемая звуком открывающейся двери.

— Теперь, — сказал я.

Александра подошла очень близко, настолько, что я мог почувствовать её тёплое дыхание у себя на шее.

— Мне жаль, — сказала она.

— Нет. Вам удобно, чтобы было жаль.

— Возможно.

— Делайте уже.

Игла вошла в вену. Сначала ничего не произошло, но потом мир разорвался.

Не болью даже. Боль была частью этого, но слишком маленькой частью. Сыворотка пошла по крови, и каждый сосуд вспыхнул холодным серебром. Огонь внутри меня взревел, воздух сорвался с места, синий слой поднялся из глубины не пламенем, а криком, которого не было слышно. Поле вокруг нас вспыхнуло, артефакт на штативе затрещал, кто-то закричал, но всё это стало далёким.

Меня бросило в память. Сначала — моя прошлая жизнь. Кабинет, стеклянные стены, совещания, контракты, лица сотрудников, запах кофе, ночные звонки, боль в груди, огонь, дым, смерть. Потом — жизнь Михаила. Детская рука в руке отца, летний берег Москвы-реки, Екатерина смеётся на веранде, мать кашляет в спальне, белый потолок незнакомого кабинета, холодная пластина на груди, голос Лебедева моложе и мягче, чужие руки, слова «ещё немного», плач ребёнка за стеной. Потом — снова я. Больница, которой не было. Переход, которого не должно было быть. Первое пробуждение в этом мире. Газеты. Ресторан. Пётр Звёздин с топориками. Екатерина над отчётами. Вера и Мария за столом. Наталья на турнире. Александра в ресторане. Синий огонь под землёй. Капсула: «удачный исход».

Всё наложилось, ударив единым молотом. Я упал на колени, потом на бок. Пламя вырвалось из рук красным, затем синим, затем стало белым и исчезло. Воздух рванул по подвалу, разбил лампу, перевернул стол, швырнул кого-то в стену. Артефакт подавления лопнул, осыпав пол серыми осколками. Последнее, что я увидел перед темнотой, — Александра, стоящая надо мной с артефактом в руке.

Я успел заметить, что это был камень диагностики, но тот не светился. Вообще. Просто ровный, пустой минерал, без единого следа жизни.

Я очнулся от воды на лице. Подвал был почти тёмным. Горела только одна аварийная лампа у лестницы. Голова раскалывалась. Тело казалось пустым, выжатым, чужим. Несколько секунд я не понимал, жив ли. Потом вдохнул и понял, что жив, потому что мёртвым, наверное, не бывает так плохо.

Рядом стояла Александра в одиночку.

— Екатерина? — прохрипел я.

— Жива. Наверху. Её уже отпустили. К дому приближаются люди, возможно, ваши.

— Вы…

Я попытался поднять руку, сконцентрировать силы на кончиках пальцев. Огонь не пришёл, не появилось даже жалкой искорки. Я попробовал воздух, но нет — ничего.

Александра показала артефакт. Камень оставался тёмным.

— Дара нет, — сказала она. — Ни огня. Ни воздуха. Ни других ваших сил.

Я смотрел на неё и не мог сразу понять, что чувствую.

Ужас, облегчение, потерю, свободу, ненависть. Наверняка всё и сразу.

— Что вы сделали?

— То, что обещала.

— Вы хоть понимаете, что…

— Понимаю.

— Нет, — сказал я, пытаясь сесть. — Вы не понимаете.

Она опустилась рядом на корточки. В лице не было победы. И это почему-то бесило сильнее, чем если бы она торжествовала.

— Михаил Алексеевич, скоро сюда войдут ваши люди. Если я останусь, меня схватят. Если попытаетесь удержать меня сейчас, не сможете. Сил у вас нет.

— Я найду вас.

— Возможно.

Девушка улыбнулась мне белыми как жемчуг зубами, после чего развернулась и ушла.

Я остался на полу старого подвала, в теле, которое больше не горело, не слышало воздух и не хранило в глубине мёртвый синий свет. Где-то наверху хлопнула дверь, раздался крик Носова, потом голос Екатерины, сорванный и живой. Шаги приближались, люди бежали вниз, но я всё ещё смотрел на свою ладонь.

Обычную ладонь. Без огня. Без ветра. Без дара.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.