Вернулись домой после концерта у государя усталые, но довольные по самые уши. В плюсе у нас графский титул, фрейлинские шифры и колечко с бриллиантом. Мое возведение в «рыцари» ордена святой Ксении пока оставлю за скобками, потому что непонятно — что от этого ждать? В минусе — моя шпага с «клюквой», которую, перед самым нашим отъездом, я передал лично в руки государю.

Сей жест, несомненно был замечен и придворными, и семьей, но я пока решил не распространяться. Потом как-нибудь расскажу домашним более подробно, а пока только пожал плечами — дескать, государь попросил, как тут отказать?

Пытать меня не стали, но отец строго-настрого наказал мне отныне и постоянно брать извозчика.

— Тебе, Ваня, даже когда ты простым коллежским асессором был, и кавалером, — назидательно сказал граф Чернавский-старший, — уже тогда не полагалось пешком ходить, но для столь юного возраста это простительно. А вот теперь, если ты граф, полагается только на извозчике передвигаться. Нельзя, чтобы кто-то решил, что тебе двугривенного жалко. Вон, мой граф Лось, уж на что человек экономный — все равно на извозчике ездит.

— А мне идти-то десять минут, — развел я руками. — Пока извозчика ловишь, туда-сюда, времени больше пройдет!

— Noblesse oblige, — хмыкнул отец, давая понять, что разговор окончен.

Да что б его, этот ноблис, который к чему-то обязывает. А ведь обязывает.

С господином Онцифировым мы снова уговорились встретиться в ресторане. Наверное, можно было бы и без рандеву обойтись, проигнорировать, но я решил-таки расставить все точки над и. Как бы то ни было, но Андрей Васильевич считается официальным отцом моей крестовой сестры и нам пришла пора объясниться, тем более, что Полине через пару дней в гимназию идти. Как бы я не относился к родителям барышни, но демонстрировать пренебрежение не стоит. И скандалы мне ни к чему.

Хотел взять с собой и Полину, но она решила, что пока не готова увидеть своего официального отца. Это, пожалуй, и к лучшему. Нам пока без нее лучше поговорить, чтобы не расстраивать девчонку.

Бифштекс сегодня не напоминал подошву, как в прошлый раз, рыба в кляре тоже ничего. Решив, что конца трапезы ждать не стану, спросил между переменами блюд:

— Как вам отдохнулось?

— Отдохнулось? — переспросил меня директор Азиатского департамента. Вон, даже лоб наморщил. Мне что, приснилось, что он на дачу ездил? Так, по крайней мере, прислуга сказала.

— Мне сообщили, что вы все лето были в Парголове, на даче, — пожал я плечами.

Посмотрев на своего собеседника, отметил, что он не выглядит человеком, который вернулся после летнего отдыха. Глаза красные, щетина, грозящая перерасти в бороду. Глаза — это ладно, вполне нормально. Щетина — тоже ничего страшного, у нас нынче почти все с бородами ходят. Хуже, что у действительного статского советника воротничок почернел, давным-давно просится в баню, а по мундиру не мешало бы пройтись щеткой, а еще лучше — отпарить как следует. Видимо, жена перестала следить за мужем, а горничные вообще службу завалили. Или, с тех пор, как Марию со службы выгнали, новую девушку для работы не нашли.

— Нет, на самом-то деле я там не был, — почесал Онцифиров щетину. Скривившись, словно бы у него болели зубы, признался: — Мы с женой почти все лето находились в Павловске. Сам я вернулся неделю назад, разгребаю свои Авгиевы конюшни — не думал, что подчиненные столько дров наломают в мое отсутствие, а Дарья Николаевна там осталась.

— Ну, Павловск или Парголово — так все равно дача, — философски изрек я.

Андрей Васильевич посмотрел на меня таким взглядом, словно я сказал ему нечто неприличное.

— Нет, в Павловске мы находились по другой причине, — покачал головой директор департамента.

Я не стал интересоваться причинами. В принципе, его дело, где отдыхать. И его дело, что наказать прислуге.

Онцифиров чего-то от меня ждал — причем, напряженно, не дождавшись, спросил:

— А разве вы не знаете, что в Павловске самая лучшая в России психиатрическая больница?

— Да? — слегка удивился я.

Хотел сказать, что у меня не было надобности интересоваться психиатрическими больницами, а в Петербурге живу недавно, но не стал.

Сейчас с моей стороны должен бы прозвучать вопрос — дескать, вы оставили супругу в психиатрической клинике? Решились-таки? Но смысл его задавать? Если Дарья Николаевна в Павловске, а он здесь, то понятно, что госпожу Онцифирову лечат. Эх, стоит только представить себе это лечение, мороз по коже. Наверняка используют холодные ванны, какой-нибудь электрошок. И я совсем не уверен, что ее вылечат. Спрашивается, от чего лечить? От нелюбви к собственному мужу, от ненависти к дочери?

— Надеюсь, врачи сумеют помочь вашей жене, — выразил я некое сочувствие, — а нам с вами следует обсудить будущее вашей дочери. Понимаю, Полина вам доводится дочерью только официально, но, тем не менее… У вас имеются некоторые обязательства. Кстати, — спохватился я. — Примите сердечное поздравление в том, что Полина Андреевна Онцифирова стала фрейлиной двора Ее Императорского Величества. Государь и государыня подчеркнули, что это назначение является результатом заслуг ее отца.

— Благодарю, — суховато кивнул Онцифиров. — И вас, и вашего батюшку, сердечно поздравляю с титулом графа. Для товарища министра такая награда — уникальная вещь. Как правило, графский титул дается высокопоставленным чиновникам, чтобы смягчить их выход в отставку.

Об этом можно и не говорить, я и так знаю.

— Андрей Васильевич, — начал я. — У меня вопрос — вы не собираетесь устроить скандал, потребовать, чтобы дочь вернулась в ваш дом?

— Признаюсь, такая мысль была, — кивнул директор департамента. — Не скажу, что я особо скучаю по Полине, но приличия того требуют. Бывает, что дети убегают из дома, но потом возвращаются. А здесь… Барышню отыскали, но она не желает возвращаться? И как тут быть? Правда, я не очень представлял, какой скандал следует затеять? Отправиться к вам домой, ломиться в окно, словно пьяный муж? Или пойти к министру, испросить аудиенцию императора? Написать господину Победоносцеву, чтобы тот заставил судебного следователя Чернавского вернуть мою дочь? Но я помню ваши слова, сказанные при прошлой встрече — мол, приказа вернуть дочь родителям у меня нет. А когда я узнал, что Полина пребывает у генерала Веригина, пришел в некоторое недоумение. Причем тут генерал? Когда из полиции мне пришла отписка — дескать, барышня найдена, передана на попечение родственников, решил, что это я сошел с ума. С каких это пор Онцифировы стали родственниками Веригиных? Мои предки из мелкопоместных дворян, лишившиеся своих имений еще при Павле Петровиче, с тех пор живущие лишь на жалованье, а Веригины — родовая аристократия, пусть и не титулованная. Но мне известно, что Николай Федорович Веригин очень достойный человек, к тому же — он воевал вместе с государем в Болгарии. Так что, пусть все идет, как идет. И мне так жить проще.

Ай да я. Правильный ход был определить Полину под надзор деда.

— Ваша официальная дочь, которая еще и дочь Сергея Голицына, доводится дальней родственницей моему отцу. Соответственно, и мне тоже, — пояснил я. — Так что, полиция против истины не погрешила. А генерал Веригин, как вы знаете, отец моей матери. Теперь, когда формальная сторона дела закрыта — Полина, в сущности, стала придворной дамой, находится под покровительством императрицы, о приличиях можно не волноваться. Могу вас заверить, что с барышней все в порядке, она сдружилась с моей женой. Думаю, что ваша репутация не пострадает из-за того, что ваша дочь живет в чужом доме?

Да уж какая там к лешему репутация? Главное, чтобы репутация Полины не пострадала. Мне ведь еще девчонку замуж выдавать. Я слышал, что о приданном фрейлин должна заботиться казна, но ведь еще жениха искать.

— Не обессудьте, Иван Александрович, но я наводил о вас справки, — усмехнулся Онцифиров. — Сразу же, как узнал, что вы отыскали Полину. Наше министерство, разумеется, пользуется услугами и военной разведки, и департамента полиции, но имеются специальные люди, чтобы уточнить некоторые вопросы. Сами понимаете — далеко не всегда можно довериться другому ведомству. Так что, дал я поручение съездить в Череповец одному из таких чиновников. Велел ему не в мундире ехать, а статском платье, чтобы внимание не привлекать. Узнать — что народ о следователе говорит? Не было ли каких скандалов? Может, падок он до женского полу?

— И как? — полюбопытствовал я. Интересно, а есть мужчины, которые до женщин не падки?

— Хозяйка гостиницы, в которой он остановился, наотрез отказалась отвечать на вопросы. Мол — нет у нее обыкновения сплетни распускать. Только и посоветовала в ресторан «Савой» сходить — дескать, следователь там частенько ужинал.

В ресторане он официантов начал спрашивать, а те только плечами пожимали — мол, ничего не знаем. А тут и сам хозяин явился — мол, зачем вам подноготную Чернавского знать? С какой целью? Говорит — брат его младший следователю жизнью обязан, а еще — Иван Александрович у брата дочку крестил. И смотрит этак пристально, а потом говорит — шел бы ты отсюда, мил-человек. Посланник мой отшутился — дескать, по Петербургу я с Чернавским знаком, а спрашивает из чистого любопытства. Но все-таки, от греха подальше из ресторана ушел.

По городу прошелся, кое-что узнал — дескать, Чернавский, он всегда за правду стоял, две разбойничьи шайки самолично, одним поленом в кутузку загнал. Дескать — и стреляли в него, и ножом резали, а ему все нипочем. Бабу деревенскую с младенцем в лютый мороз подобрал, отогрел. А еще сестренку свою у цыган отбил. Но тут мнения разделились — одни говорят, что у цыган, другие — мол, узнал он сестру, которую родители потеряли, и у себя приютил. Третьи — мол, и не сестренка она ему вовсе, а дочь Игната Сизнева. Чернавский ее в услужение взял, но понял, что девка умная, в гимназию определил, выучил, а потом к своим родителям отвез. Девка-то думала, что он ее замуж возьмет, но у Чернавского невеста получше нашлась — дочь статского советника. А девке, чтобы не переживала, имение в приданое обещал. А коли обещал — так и выполнит.

Какая у меня оказывается бурная биография. И про полено никак не могут забыть!

— Иван Александрович, хоть что-то соответствует истине? — посмотрел на меня Онцифиров. — Знаю, что в вашем доме еще барышня живет, которую вы из Череповца привезли. Болтают, что это плод любви вашего отца, а ваша матушка супруга простила, и барышню полюбила, словно дочь. Это ведь ее государыня фрейлиной сделала, вместе с Полиной?

— Кое-что истине соответствует, кое-что сильно преувеличено, — вздохнул я. — С поленом против целой шайки ни разу в жизни не входил. Вот, полицейского — младшего брата хозяина ресторана, однажды выручил. Но там ерунда — я просто его в сторону отпихнул. Девчонка, это не плод отцовской любви — матушка бы такое не простила, а наша дальняя родственница. Считается дочерью простого мужика, но коли ее во фрейлины произвели, значит, теперь она к дворянству причислена. А так, да, вначале она у меня в кухарках была. Имения я ей точно не обещал, у меня своего нет, но дед все время грозится ей и поместье, и городской дом отдать. Отпишет — будет у Анны имение.

— М-да, как есть — кругом вы спасатель. Или спаситель?

— Неважно. Вы лучше расскажите, что еще ваш человек обо мне узнал?

— А там и рассказывать-то особо нечего, Пришел мой человек в гостиницу, спать лег, а к нему в нумер двое городовых пришло, даже разговаривать не стали, сгребли и в участок привезли.

— Надеюсь, без грубостей? — заволновался я.

— Без грубостей, но достаточно твердо — дескать, прощения просим, но наш исправник узнал, что из Петербурга кто-то личностью его лучшего друга интересуется, очень просил приехать. Хочет его высокоблагородие лично порасспросить. А исправник, как известно, в уезде самое большое начальство. Куда же ему деваться-то было?

О, представляю. Иван Иванович, после беседы с незнакомцем сообщил брату, тот приставу, или сразу Василию Яковлевичу, а наш Абрютин (ох, он уже не совсем наш, это я по привычке) человек серьезный. А могла и хозяйка гостиницы «вложить».

— Городовым приказ отдали, они его выполнять обязаны, — вздохнул я.

Онцифиров покивал и продолжил:

— Исправник Череповецкого уезда, судя по всему, из бывших военных. Рявкнул — мол, сукин ты сын, кто таков? Какой умысел супротив Ивана Александровича держишь? Зачем вопросы про интерес к женскому полу? Не иначе, какую-то провокацию готовишь? И отчего в паспорте написано, что мещанин, если по физиономии видно, что дворянин?

— И что ваш человек? Признался?

— Не сразу, но пришлось. Сказал вначале, что репортер, редактор его в город прислал, чтобы о Чернавском очерк написать, но ваш друг только головой покачал. Дескать — в город репортеров уже человек пять приезжало, они иные вопросы задают. И не по ресторанам шляются, не в лавках информацию собирают, а вначале либо в Городскую управу идут, либо в Окружной суд. А ресторатору ты сказал — мол, знакомый Ивана Александровича. Так чему верить?

Нет, тут Абрютин не прав. Хороший журналист и на самом деле вначале «пойдет в народ», а уж потом отправится в официальные инстанции. И выкручиваться станет. А Василий, кстати, сам об этом прекрасно знает. Как я полагаю, так все и было задумано, потому что исправник и сам умеет «колоть» подозреваемых.

— И ваш человек «поплыл»? — усмехнулся я.

Я спохватился, что снова использовал термин, неизвестный в здешней реальности, но Онцифиров меня понял.

— Поплыл. Говорит — в Германии его как-то раз полиция заподозрила, два часа в участке держали, но там все попроще было. И полиция тамошняя вежливая. Выкрутился кое-как. А в этом Череповце исправник сидит, смотрит зверем, а за ним двое городовых переглядываются. А из-за каприза начальственного без зубов домой возвращаться не хочется. Пришлось говорить, что Чернавский барышню потерявшуюся разыскивал, а когда разыскал, то под опеку взял, но ее отец очень волнуется.

— И что исправник ответил? — полюбопытствовал я.

— А ответил, что отца барышни он прекрасно понимает, но, если Иван Чернавский опеку над малолетней девицей взял, так ей очень сильно повезло. Пылинки с нее сдувать станет, а не обидит и, не дай бог, если эту барышню кто-то другой попытается обидеть. Мол — Иван Александрович из тех людей, которому и жизнь можно доверить, и честь. Потом извинился и велел подчиненным посланника в гостиницу завезти, вещи забрать, да на станцию отвезти, в карету почтовую посадить. Мол — езжайте-ка сударь от нас, воздух станет почище. Вы-то человек здесь чужой, но у нас не любят, если кто-то в честности Чернавского сомневается.

— Еще что-нибудь интересное ваш человек узнал?

— Узнал, что в Череповце бурное строительство — паровозостроительный завод строят, железную дорогу начали прокладывать. А еще зеваки едут, чтобы на город посмотреть. Ищут — откуда звездолет на Марс полетел? И где девочка Аня жила, которая в Изумрудный город улетела? Уже две гостиницы новые открылись, почтовые кареты и день и ночь ездят…

Ишь ты, Череповец стал объектом паломничества для туристов. Ну, дело хорошее. От туристов и обывателям, и городской казне лишние деньги.

— Пожалуй, вам следовало кого-то покрепче в Череповец посылать, — заметил я. — У нас, чай, не Германия, а русская глубинка. А главная его ошибка, что он на своем не смог настоять. Уперся бы — мол, репортер я, человек подневольный.

— Но ведь самое главное он про вас узнал? — усмехнулся Онцифиров. — Узнал, что вы человек очень порядочный, что вас в Череповце очень уважают. Стало быть, мой посланник свое задание выполнил. Еще раз спрошу — вы на меня не в обиде?

— Напротив, — сказал я. — Вы даже выросли в моих глазах. Все-таки, Полина вам не совсем безразлична.

Директор Азиатского департамента отвел взгляд куда-то в сторону, потом перевел его на меня и спросил:

— А что с гимназией? Полине будет продолжать учебу или у вас имеются какие-то свои планы?

— Да уж какие планы? Пока барышня ничем и ни с кем не связана, пусть учится. Да и сестренка моя не позволит, чтобы барышня неученой осталась. Занятия начнутся в середине сентября, плату за обучение я уже внес, — сообщил я. — Единственная просьба — распорядитесь, чтобы барыше привезли ее учебники и тетради. Приобретем, разумеется, но пусть лучше свои будут. Да, еще канцелярские принадлежности. Полина сказала, что к чернильнице своей привыкла, к перышку.

— Распоряжусь, — кивнул Андрей Васильевич. — Еще кое-какие вещи Полины остались, тоже распоряжусь, чтобы упаковали и отвезли. Сколько я вам должен? Вы же и на гимназию потратились.

— Нисколько, — отмахнулся я. — Деньги в нашей семье имеются, а у вас наверняка большие расходы. Как я полагаю, вам и докторам платить, и все прочее. Если вдруг понадобятся деньги — я попрошу, стесняться не стану. Наш дом для вас открыт, наезжайте, когда найдете время, не стоит нам враждовать. И еще…

Я помедлил, подбирая слова, потом посмотрел в глаза Андрея Васильевича:

— Мне бы очень хотелось, чтобы у Полины восстановились отношения с ее матерью. Доктора разрешают свидания? Знаете, какой вопрос барышня задала при нашей встрече?

Онцифиров поморщился, отмахнулся. Значит, догадывается, но услышать не хочет. И я не стану говорить, о чем меня спрашивала Полина. Да и как бы я ей ответил — почему родители ее не любят? И мы все — и Анька, и мы с Леной, не заменим девчонке ни отца, а уж тем более мать.

— Думаю, встречаться с матерью Полине не стоит, — жестко сказал Андрей Васильевич. Помешкав немного, усмехнулся: — Вы меня так и не спросили — почему я принял решение отвезти жену в психиатрическую больницу?

— Я решил, что это не мое дело. Вы муж, вы знакомы со своей женой много лет, а кто я такой? — хмыкнул я. — Коль скоро вы приняли такое решение, значит, у вас имелся для этого повод.

— Имелся, — кивнул Онцифиров. — Дело в том, что моя супруга окончательно сошла с ума. Возможно, следовало все сделать раньше, но я на что-то надеялся. В сущности, Дарья следила за собой, кроме каждодневных истерик ничего страшного не было, а я все равно на службе. А тут… Она начала меня обвинять в том, что я убил ее дочь, а еще — что это я убил ее возлюбленного, Сергея Голицына. Поначалу лишь обвиняла, потом набросилась на меня с ножом. Спасибо, камердинер оказался неподалеку, а иначе, не знаю, что бы произошло дальше. Она стала буйной. Так что, у меня не было другого выбора. Отвез Дарью в Павловск, первое время был рядом с ней, думал, пройдет. Увы. Мне даже пришлось заплатить деньги, чтобы ей оборудовали отдельную палату, а иначе ее попросту посадили бы на цепь. Не думаю, что Полине будет приятно увидеть мать в таком неприглядном виде.

Вот ведь, господин Онцифиров. И зачем он мне об этом рассказывает? Чтобы я Полине пересказал?

Стоп. А разве я узнал что-то новое? Я же еще в первое посещение понял, что у Дарьи Николаевны в голове что-то не так. И даже Полине о том говорил. Что для девчонки легче — жить с мыслью, что мать ее не любит, или осознавать, что она просто больна? Как по мне — и так плохо, и этак нехорошо.

Кажется, все уже сказано?

— Андрей Васильевич, если мы все решили, обсудили — то мне пора, — поднялся я.

— Иван Александрович, задержитесь на две минуты, — попросил вдруг Онцифиров. — Скажите мне, только честно — я выгляжу в ваших глазах последним скотом?

— Если бы я так считал, то не пришел бы на эту встречу, — вздохнул я. — Для меня вы просто несчастный человек.

На самом-то деле я хотел сказать, что у господина Онцифирова тоже не все хорошо с психикой. Но, кое-что в нем осталось.

— Вы сделали ошибку в самом начале, когда простили свою жену. Вернее — вы ее не простили, а просто жили рядом. И то, что не смогли полюбить Полину — это не ваша вина, а ваша беда. Но, опять-таки, вы не просто отправили супругу в психиатрическую больницу, а были рядом с ней, пока это было возможно. И то, что вы решили навести обо мне справки, на самом-то деле говорит о том, что вы, в сущности, человек неплохой. Теперь вы один. А вдруг это то, что вам на самом-то деле нужно? Кто знает, не сможете ли вы жить заново? Еще раз повторю, что двери нашего дома для вас открыты. Никто не заставляет вас полюбить Полину как дочь, но подружиться-то можно? Заезжайте как-нибудь на ужин.

Я встал, поклонился господину Онцифирову и вышел. Подумал — надо было попросить господина директора департамента оказать мне услугу — выправить заграничный паспорт. В Москве мы неделю побыли, думаю, что недельки две или три в заграницах можно побыть. Тем более, что и отец предлагал, да и я Леночке обещал. Ну, получу паспорт как все. Напишу прошение, начальство подпишет, и отправлю в Министерство иностранных дел.

Взял извозчика, помянув всуе ноблис с его оближем, и отправился на службу.

А ведь как вовремя-то! Только сунул ключ в замочную скважину, как ко мне подскочил курьер из министерства.

— Ваше высокоблагородие, Его Высокопревосходительство господин министр желает видеть вас завтра, в десять утра.

М-да… Ежели министр желает меня видеть, значит, ему от меня что-то нужно. Вот это плохо.

Второй раз за полгода службы меня вызвали к министру. Первый — когда я только-только в Санкт-Петербург приехал и господин Набоков решил немножечко поизгаляться, интересуясь — куда бы меня пристроить? Вот, теперь второй. И что, министр лично решил поздравить следователя с титулом? Нет, не думаю. Его Высокопревосходительство поздравил бы отца.

Стало быть, от этого вызова я ничего хорошего не ждал. Если какое-то дело дать, так на это имеется мой непосредственный начальник — товарищ Окружного прокурора Бобрищев-Пушкин. А если, не дай бог, меня решили на повышение отправить, в какой-нибудь министерский департамент? Типа — сиди себе, бумажки перебирай, не вводи государя императора в расстройство, а не то из-за Чернавского то мужики «хозяйством» трясут на Аничковом мосту, то специальные службы несуществующих шпионов ловят.

Вызван к десяти, а уже четверть одиннадцатого. У министра, видите ли, совещание, а они имеют обыкновение затягиваться.

Коллежский асессор, возглавляющий канцелярию министра, посмотрев на мое уныние, предложил:

— Ваше Сиятельство, вы пока можете в нашу бухгалтерию сходить, там для вас какие-то бумаги приготовлены. Клавдий Николаевич вчера собирался их прямо на Литейный отправить, я просил подождать. Не сочтете за труд?

А кто здесь Ваше сиятельство? А, ну да. Это же я с недавнего времени стал сиятельством, но когда ко мне так обращаются, хочется обернуться и посмотреть — где тут сиятельство? Вот, Кузьма у нас — это и на самом деле Сиятельство. Ходит по дому с такой царственной небрежностью, что хочется сразу поклон отвесить. А я так, самозванец не его фоне.

— Матвей Степанович, ну, хоть вы-то не издевайтесь, — вздохнул я, похвалив себя, что не позабыл имя-отчество чиновника. — Мы же с вами еще в прошлый раз договорились, что станем друг друга попросту звать, без чинов.

— Так ведь люди меняются, — философски изрек коллежский асессор. — А вдруг вы теперь только на Сиятельство откликаться станете?

— Ага, особенно на допросах, — хмыкнул я. — Так себе и представил — сидит передо мной какой-нибудь варнак с побитой мордой, и титулует — ваше сиятельство… Нет уж, пусть титул на визитной карточке значится, мне и этого хватит.

Я бы и визитные карточки оставил старые, но маменька даже спрашивать не стала — сделала заказ аж на сто штук. Куда мне столько?

Судебный следователь по важнейшим делам граф Чернавский! Нет, врать не стану, кому не приятно именоваться графом? Но непривычно и неудобно. Возможно, когда-нибудь да и привыкну.

Странное дело. Когда защитил кандидатскую диссертацию, хотелось этим хвататься напропалую, а здесь… Давит, откровенно-то говоря этот титул. Еще, как ни странно, вспоминается стихотворение, которое когда-то читал в книге забытого ныне поэта, переводчика и публициста Михаила Михайлова.

В нем повествуется о том, как портной, взявшийся заштопать мундир царя, обнаружил в нем вошь, напитавшуюся августейшей крови! Мастер немедленно схватил нож, зарезал насекомое, испил царской кровушки и превратился в князя.

Кричат закройщики: 'А нам?

Что ж позабыл об нас?' —

'Другую половину вам:

Тут на троих как раз'.

О, чудо! пол-вши только стоило съесть —

Три графа, три графа сиятельных есть[1]!

Любое дело судебному следователю следует начинать с осмотра места происшествия. Стало быть — отправлюсь осматривать Исаакиевский собор и прилегающие к нему места. Место.

Может, немножко «пофрондерствовать» и пройтись пешком до Исаакиевского собора? Тут и идти-то всего ничего, минут десять. Пока иду, мысли в порядок приведу.

Но, опять этот облис, который еще и ноблес. А еще крест святого Станислава на шее. В таком виде гулять по улицам — моветон. Посему, просто махнул по направлению к стоянке и ко мне сразу же подкатила одна из пролеток. Отметил про себя, что у извозчиков тоже некая очередь, согласно которой они выезжают развозить пассажиров.

Итак, итальянец совершил самоубийство, спрыгнув с Исаакиевского собора. Понятно, что не с купола, а с какой-то из смотровых площадок. Их, как я помню из путеводителей, две. В той жизни я так и не сподобился посетить с экскурсией «собор с библейским именем», а в этой тоже не было надобности, потому что семья Чернавских по воскресеньям и большим праздникам ходит в Преображенский собор. Каюсь — не в каждое воскресенье, но стараемся.

Извозчик довез меня к колоннам главного входа Исаакиевского собора. Или центрального?

— Так, дружище, — сунул я кучеру двугривенный, — держи задаток, подождешь меня здесь.

— Ваше высокоблагородие, тута нельзя, не мое место, — испугался мужик, поспешно убирая монетку в карман. — И городовой здешний гоняет. Вон, если увидит, враз орать примется.

— Скажешь, что ты в составе оперативно-следственной группы, а все вопросы к следователю, — буркнул я, выискивая глазами здешнего городового. Наверняка должен быть.

Вот, точно, прямо к нам и идет. Лычек отсюда не вижу, но не меньше старшего унтер-офицера. Неужели собирается наложить штраф за неправильную парковку? Сейчас узнаем.

Я улыбнулся и пошел навстречу. А городовой, узрев чиновника министерства юстиции, отчего-то резко остановился. Что, намылился развернуться и удрать? Правильный ход мысли у человека, понимаю. Юстиция — такая штука, с которой городовым лучше лишний раз не встречаться. А тут коллежский асессор, с шейным крестом. Начальство по определению. Я бы, на его месте, сделал крюк, чтобы не встретиться.

Вот и городовой решил улизнуть. Но поздно.

— И куда это мы убегаем, господин унтер-офицер? Я как раз хотел с вами пообщаться, — сварливым тоном старого дядюшки поинтересовался я, потом представился: — Следователь Чернавский.

— Здравия желаю, — уныло поприветствовал меня унтер, вскинув руку под козырек.

— А представляться кто будет? — ласково посмотрел я в глаза городового. — Я вам, господин старший унтер-офицер, должность и фамилию назвал, можно сказать, доложился, как ответственному над данной территорией.

— Старший городовой Петров! — уже более четко и уверенно доложил полицейский чин.

— Вот и отлично, — похвалил я унтера, пытаясь сделать некоторую оценку его качествам.

В меру крепок, с красивыми усами. Старший унтер, но медали «За безупречную службу» у него нет. Стало быть, прослужил меньше пяти лет. Зато на груди имеется «аннинская» медаль. Если точно — «Знак отличия ордена святой Анны». Не могу сказать, за что у городового медаль, но в армии их дают далеко не всем нижним чинам.

Как бы между прочим поправил эфес собственной шпаги с «клюквой», потом спросил:

— Звать-то вас как, старший городовой? Имя и отчество?

— Иван Петрович, — растерялся тот.

А я, чтобы окончательно добить человека, протянул ему руку и сказал:

— А меня звать Иваном Александровичем.

Удивленный городовой ухватил мою ладонь аж двумя руками и даже потряс.

— Иван Петрович, догадываешься, зачем сюда следователь приехал? — задал я первый вопрос, а потом, почти без паузы, и второй: — Когда самоубийство случилось, сам дежурил или сменщик?

— Так какой у меня сменщик? Я тут, почитай, денно и нощно, даже в праздники иной раз выходить приходится, — вздохнул Петров. — Давно прошу господина пристава помощника, а он одно твердит — дескать, место тут у тебя спокойное, служи. Иначе, дескать, переведет меня на Сенной рынок, стану там воришек ловить.

Я покивал, демонстрируя сочувствие — нехватка средств, недостаток кадров. Все, как всегда. Поинтересовался:

— Сам видел, как человек упал?

— Сам все видел, своими глазами, — ответил старший городовой и показал мне куда-то вдаль. — Я вот, ваше высокоблагородие, тамотка вот стоял, вверх глянул — а он летит. Я побежал, а уж чего и бежать-то было? Шмякнулся он, итальянец-то этот, кровь в разные стороны брызнула.

— Пойдем, Иван Петрович, покажешь, где ты стоял, и куда тело упало, — осторожно потянул я старшего городового за рукав.

Мы с Петровым перешли Адмиралтейский проспект, отошли к Александровскому саду, с краю которого имелось некое деревянное строение. Запашок от него, конечно, есть, но в пределах разумного.

Иван Петрович, слегка смутившись, сообщил:

— Я, ваше высокоблагородие, сюда по малой нужде зашел, а как вышел, пошел к своему посту — мне велено вокруг Исакия ходить, а еще до Малой Морской, а там уже не мой пост, а Яшки Светлова… Виноват, городового Светлова. Нам еще приказано время от времени на другие участки заходить, глянуть — как там сосед? Яшка-то иной раз ленится на мой участок заходить, ну да ладно, он еще молодой, не обуркался… А вот старший городовой Онищенко, у которого весь Александровский сад, все время ко мне подходит, посматривает.

Правильно, что городовым велено держать друг друга в поле зрения.

Петров был слишком словоохотлив. Скорее всего, нервничает человек, но я его не перебивал, а внимательно слушал. Пусть говорит, авось, в словесном потоке что-то и скажет. Кое-что он уже сказал, но об этом попозже.

— А вот, значит, глянул — ё-мое, летит. Подбежал я к этому мертвецу, он уже и не дышит. Я его потрогал — как есть мертвец. Да с такой высоты упасть — любой насмерть убьется. Башка… виноват, голова вдребезги, кровь с мозгами размазана. А башмаки у него в сторону отлетели — сажени на четыре.

Я оценил расстояние, с которого городовой наблюдал падение. Удивительно, что унтер вообще успел хоть что-то да рассмотреть.

— Он откуда летел — из-за колоннады или от ангелов?

— От колоннады, — уверенно ответил Петров, потом вытянул руку. — Вон, апостол Петр, так справа от него и вылетел. А верхняя площадка, где ангелы, она второй год закрыта.

— Как же он на крышу-то не упал? — подумал я вслух.

И впрямь, смотровая площадка Исаакиевского собора окружена барьером. Даже если по дурости, или по случайности (голова закружилась) перевалился через барьер, то на землю не упадешь. До окончания крыши еще изрядно. А если умудриться скатиться, то все равно, упадешь на крышу.

— Верно, через барьер перелез, прошел сколько-то шагов, а уже потом спрыгнул, — уверенно вынес вердикт старший городовой.

— Ясно, — кивнул я, хотя ясно было лишь одно — это не несчастный случай. Спросил у унтера: — Иван Петрович, ты, часом, не разглядел — кроме самоубийцы на площадке никого не было? Не мог человека кто-то толкнуть?

— Вот, чего не знаю, того не знаю, а врать не стану, — помотал головой Петров. — Филька — привратник тутошний, говорит, что итальянец один полез, никого больше не было.

— Ага, а теперь показывай, куда он упал, — попросил я.

— Так туда упал, куда вы своего извозчика поставили, — ответствовал старший городовой, потом пояснил: — Ругает начальство, если коляска к самому собору подъедет. Мол — пусть ставят у сада, где у извозчиков стоянка.

— Ничего, сегодня тебя начальство ругать не станет, — бодренько отмахнулся я и отдал старшему городовому свою визитную карточку. Зря что ли матушка их заказывала? — Скажешь, пытался отогнать, но следователей от места происшествия отгонять нельзя. А мне невместно туда-сюда бегать.

Где я такое слово дурацкое выкопал, как невместно? В этой реальности его нет, значит, в какой-то тамошней моей книге про попаданцев. А гнать коляску к стоянке, потом туда же бегать, мне нынче в лом.

Иван Петрович глянул на картонный прямоугольник и обмер:

— Виноват, Ваше Светлость.

— Светлость — это к светлейшим князьям, а я только граф, — хмыкнул я. — Тебя же на воинской службе учили титулованию? Тем более, Иван Петрович, я вам уже представился по имени-отчеству.

— Так точно, Ваше Сиятельство, по имени и отчеству, — козырнул старший городовой.

Я только рукой махнул. Ладно, хоть так, хоть этак.

Вместе с городовым мы подошли к коляске, которую я оставил.

— Отъедь-ка подальше, — приказал я извозчику и тот послушно сдвинул свою таратайку с места, освободив нам нужный участок булыжной мостовой.

— Вот сюда итальянец упал, — махнул рукой Петров. — Вон, если присмотреться, так еще и кровь видно. Ночью дождь шел, размыло, а иначе бы пятно больше было.

Кровь? Есть на мостовой какое-то пятно, но если не знать, то и не подумаешь, что это кровь. Соскоб и анализ крови делать не стану, все равно не сделать, да и надобности такой нет. Но пятнышко мне это необходимо, как точка падения. Я же все равно план составлю. Смешно? Возможно, но пусть будет.

Попытался прикинуть траекторию полета этого итальянца. Как там его — Карло…? А по фамилии? С чем-то была у меня ассоциация. А, так с моим литературным персонажем. Монт — гора. Карло дель Монте. Дель, скорее всего, фамильная приставка, означающая принадлежность к какому-то объекту. Типа — граф де Ля Фер. По-нашему бы звучало — Карл с Горы, или Карл Горский.

Ну да ладно, фамилия, как фамилия. А траектория получается косая. Ежели он падал от того места, где статуя апостола Петра (место повыше, но я так, для ориентира), то должен бы упасть вниз и ближе к стене собора. А тут его не то закрутило, не то еще что-то. Придали ускорение? В спину толкнули?

Или, еще один вариант — Карло перебрался через ограждение, прошел к краю крыши, а уже потом оттолкнулся и его понесло вправо, а не прямо. Могло такое быть? Запросто. Но мог и не отталкиваться, потому что на крыше скат, не устоял на ногах, покатился, а потом полетел.

— Значит, он уже мертвый лежит, ты к нему подбежал, а что дальше? — решил уточнить я.

— А что дальше? — хмыкнул городовой. — Дальше сразу же толпа собралась, сгрудились — ахают да охают. А я народ подальше отогнал, а потом начал подмогу высвистывать, а как Светлов с Онищенко прибежали, то Яшку в участок послал, чтобы господину приставу доложил, а Онищенко велел в собор пойти, у Фильки простынь взять, если есть, или какую-нибудь тряпку побольше, чтобы лицо закрыть. Уж больно все страшно было. Куда годится, чтобы возле собора покойник лежал?

— Начальство быстро пришло? — поинтересовался я.

— Быстро, — кивнул Петров. — И четверти часа не прошло, как сам господин пристав — его высокоблагородие господин Киселев пришел, а с ним из сыскной полиции — агент Бокарев, который в нашем участке сидит.

— А дальше?

— А дальше, как водится, Бокарев меня опросил, потом Фильку, а господин пристав велел Светлову с Онищенко самоубийцу в покойницкую везти. Куда ему тут лежать, на булыжнике-то? Так и чего лежать-то, если сам скинулся? Самоубийство, чего уж тут? Даже врача не стали звать, ни к чему. Если бы убили, так совсем иное дело. Вначале в собор отнесли — в притвор положили, а уже потом в покойницкую отправили. Я, конечно, когда вечером со смены пришел, рапорт написал на имя господина градоначальника.

— Одет он как был? Возраст? Приметы какие?

— Одет обычно — партикулярное платье, дорогое, — сообщил старший городовой. Скривив губы, добавил: — Правда, чулки дырявые и заношенные. Пахло сильно… Ну, пахло-то еще от того, что в штаны сходил, пока летел. Лицо в крови было, но кожа смуглая, с усиками. А возраст… Ну, вас-то он постарше, лет тридцати.

В штаны сходил… Могло такое и в падении быть, а могло и в момент удара о землю, пока мозг еще был жив. Типично для самоубийц.

— А в которую покойницкую повезли? В Мариинскую?

— Туда и отвезли. Всех покойников, которых на нашем участке находят, туда везут.

— Карманы у самоубийцы проверяли? Документы какие-нибудь или бумаги смотрели? — поинтересовался я.

— Смотрели, как же без этого? Господин пристав и агент и смотрели, и опись прямо на месте составили. Бумажник достали, при мне деньги посчитали — помню, что там сорок рублей было, бумажками, и семьдесят копеек серебром. Визитные карточки — с двух сторон, на нашем и на французском. Или на итальянском? Еще письмо какое-то. Часы золотые с цепочкой, ключ. Ключи и ценности какие мы в первую очередь забираем.

Бумажник, часы с ключами, это ладно. А вот письмо, это интересно. Впрочем, оно может быть простое, вроде записки фельдшера о том, что травится сам.

— И куда это все делось?

— Все, что в карманах было, господин пристав в участок отнес. Он по случаю самоубийства рапорт должен составить, а к нему и письмо — ежели, оно прощальное, приложить, и визитку. А деньги да часы родственникам положено вернуть. Если еще кольца какие были, крестик там, ценный, это уже в покойницкой снимут.

— Теперь такой вопрос. Ты уже не один раз упомянул, что самоубийца — итальянец. Откуда узнал? Из визитки?

Старший городовой сдвинул фуражку, почесал затылок, потом сказал:

— А тут, ваше высокоблагородие, такое дело, — начал он. — Когда вокруг самоубийцы толпа стояла, послышалось мне, что кто-то сказал — дескать, итальяшка спрыгнул, вот и все. Но кто сказал — не помню, не видел, народу много толклось. Но голос мужской, это точно. Вот, в памяти-то и отложилось, что итальянец, а потом уже, когда господин пристав карточку посмотрел, прочитал вслух — мол, секретарь посольства, Карло какой-то. А Бокарев вздохнул — дескать, теперь жди начальство по нашу голову, бумаги не напасешься, чтобы отписываться.

Понятное дело. Если самоубийство простого смертного, городовой написал бы рапорт своему приставу, а тот включил краткую выдержку в ежедневный отчет начальнику полицейского отделения. А на выходе градоначальнику осталась бы лишь констатация факта. А тут не простой иностранец, а дипломат. И кто-то был неподалеку от собора и констатировал — мол, итальянец спрыгнул. Любопытненько. Карло с кем-то из друзей-знакомых поделился своими планами? И знакомец из русских.

— Что ж, Иван Петрович, пойдем теперь с привратником пообщаемся, — предложил я, кивая на вход. — Филька, Филимон то есть, он и на самом деле привратником числится?

Не упомню, чтобы такая должность существовала. Привратник ассоциируется с кем-то таким, вроде апостола Петра, встречающего души усопших в раю.

— Алтарник он, — уточнил старший городовой. — Но тут, в Исакии, он и за сторожа, а коли понадобится, и за пономаря, если праздник какой.

Помешкав, Петров сказал:

— Со странностями он, Филька. Иной раз так хочется по шее дать, но нельзя, как-никак, стихарь ему положен.

Мы вошли под мраморные холодные своды собора Исаакия Далматинского. Как и положено, сняли головные уборы, осенили себя крестным знамением.

К моему удивлению, огромное пространство было пустым. Горели лампады, но около икон нет зажженных свечей, и отчего-то не видно прихожан. Странно. Даже в нашем, Воскресенском соборе, который раз в десять меньше Исаакиевского — по сути, главного храма империи, между службами кто-нибудь да заходит. Постоять перед иконой, помолиться, свечку поставить. А тут даже лавка закрыта.

— А почему так пусто? — вполголоса спросил я у старшего городового. Прикинув по времени, что уже пора бы начаться молебну, сказал: — Прихожанам бы пора подтягиваться.

— Так народ-то сюда редко заходит, — пояснил Петров. — Службы в Исакии только в двунадесятые праздники проводят, а для прихода есть храм на Галерной.

Вот оно как? А я и не знал.

— В праздники тут государь император с семейством молится, да придворные, битком набито. Ух, в эти дни возле храма сутолоки столько! — развел руками городовой, едва не уронив фуражку. — Со всех участков нашего брата сюда сгоняют, чтобы за порядком следить. Еще государь император здесь всякие делегации встречает — от купечества там, от дворянства.

Оборвав рассказ, Петров кивнул в дальний угол храма:

— Вон, Филька к нам шествует.

К нам и на самом деле не шел, а шествовал высокий человек в стихаре. Ступал он важно, словно не прислужник в церкви, а, как минимум, архиепископ. И лет, по моим прикидкам немного — может двадцать, а может двадцать пять.

Подойдя к нам, Филимон вопрошающе изрек:

— Отчего, дети мои, на ваших лицах я не вижу торжественности? И отчего в храм вступили без должного уважения?

Кого терпеть не могу, так это старушек, которые учат молодежь в моем мире, как себя вести в церкви — стоишь не так, почему губы накрашены? Хуже лишь молодые мужчины, считавшие своим долгом давать указания и поучения. Ишь ты, дети мои…

— Филя, господин следователь интересуется вчерашним самоубийством, — обратился старший городовой к алтарнику. — Что можешь поведать?

— Поведаю, что и жизнь, и смерть наши в руцах божиих. А самоубийство — есть тяжкий грех пред лицом Господа. — Посмотрев на меня, важно спросил: — А я тебя испросил, сыне — отчего торжественности на лике не вижу? Словно не в храм божий вошел, а в простой дом. К ликам святым не припал, поклоны не отвесил? Свечечка где?

— Вот, Ваше Сиятельство, и поговори с таким, — хмыкнул Петров, решив обратиться ко мне согласно правил титулования. Или он перед служкой показывает знакомство с графской особой?

— Филимон, фамилия твоя как? — поинтересовался я, решив, что к служителю можно обращаться на ты, тем более, что и у него хватает наглости тыкать, да еще и хамить.

— Азм есть Филимон, раб господен, а фамилии — это мирское.

В храме, несмотря на все его величие, было темновато. Глаз у алтарника не видно, но все равно, что-то мне в них не нравилось. У человека религиозного, как правило, глаза с некой «поволокой». Художник Серов наверняка бы сказал, что очи монаха смотрят не на мир, а внутрь себя. Но здесь я видел лишь обычный взгляд. Наглец, однако. Таких нужно сразу осаживать.

— Филимон, ты пока ангельского чина не принял, а если бы и принял, то все равно, обязан мне свою фамилию назвать, — сказал я. Видя, что алтарник собирается что-то изречь, поднял руку вверх, обратив к «служителю» ладонь:

— Ежели, ты по человечески говорить не станешь, я тебя сейчас в кутузку закатаю, а потом дело против тебя открою. Вменю тебе пустобрехство и неуважение к моей должности, титулу и чину, а потом Святейший Синод запрошу — куда этого сукина сына законопатить? А то и без Синода обойдусь — с министерством все согласую. Хочешь на Соловки? В тамошней обители трудников не хватает, туда и отправишься в административном порядке. Вот, станешь ты на Соловках камни таскать — стены чинить, послужишь во славу Господу.

— Я… — начал что-то отвечать Филимон, но я прервал:

— На Соловки, значит? — Кивнув городовому, сказал: — Иван Петрович, забирай этого сукина сына, сажай в камеру, с настоятелем я вопрос решу. И правящему архиерею, а еще лучше — обер-прокурору Синода доклад напишу — в Исаакиевском соборе чинят препятствия для проведения расследования.

Старший городовой малость растерялся, но не выполнить приказ судебного следователя, да еще и графа он не мог. К тому же, как я подозреваю, его самого уже достал нравоучительный тон простого алтарника, мнящего себя невесть кем.

— Прости, Филимон, но его высокоблагородие приказывает, — хмыкнул старший городовой в усы и сделал шаг вперед.

Алтарник же отскочил в сторону и затараторил:

— Виноват, ваше высокоблагородие, больше так не буду.

— Иван Петрович, простим на первый раз или заарестуем? — глубокомысленно поинтересовался я, а старший городовой с удовольствием ответил:

— Так может, на первый-то раз и простим? А, Ваше Сиятельство?

— Ну, раз ты просишь, тогда простим, — согласился я. Сказал городовому назидательно: — Но впредь, если Филимон начнет тебе по ушам ездить, словоблудие чинить — хватай его и в участок тащи. Можно пару раз и по шее двинуть — господь простит. Мы бы уже и разговор закончили, а из-за пустобрехства время теряем.

Повернувшись к алтарнику, строго спросил:

— Фамилия как твоя?

— Игнатьев, ваше высокоблагородие, — немедленно ответил алтарник.

— Иностранца, который с колоннады спрыгнул, ты видел?

— Так точно, видел. Вчера утром, около одиннадцати часов. Я как раз в храме образы протирал. Воздвижение Креста Господня через два дня грядет, архиепископ служить станет, а на службу государь с государыней придут.

— Он один был?

— Так точно, один. Рублик мне сунул, отмахнулся, когда я к порядку его хотел призвать, да в притвор шагнул, откуда лесенка на площадку идет. Раньше-то на дверях замок висел, а потом убрали за ненадобностью. Настоятель сказал — кто хочет, пусть поднимается.

— Пошли, — кивнул я алтарнику и городовому.

На колоннаду шла лестница. Вначале обычная, а потом винтовая. Ступеней здесь много, я даже принялся их считать, но примерно на сотой сбился. Еще хорошо, что ступени не слишком высокие, ступать не трудно.

Мы поднялись-таки на обзорную площадку. Какое-то время понадобилось, чтобы отдышаться и восстановить дыхание. Но я молодец, восстановился относительно быстро, а вот алтарник и городовой совсем запыхались.

Красота-то какая! И весь Санкт-Петербург, словно на ладони, и бинокля не надо. Нева, Зимний дворец, Невский проспект, Ростральные колонны. А еще крыши домов, утыканные трубами, словно подушечка для иголок. И дым — где серый, а где черный. Печное отопление, блин.

Ограждение не такое и высокое — с половину сажени. Но, чтобы попасть на саму крышу, нужно сначала перебраться через чугунные перила, потом спрыгнуть вниз — а это еще сажень, не меньше. Тут можно и ноги сломать! Крыша не такая и крутая, пройти по ней можно. А с краю крыши идет еще одно заграждение… То есть, даже если ты упал, покатился, то зацепишься, остановишься на краю. Значит, убийство мы отметаем, остается либо несчастный случай, либо самоубийство.

Несчастный случай? Хм… Ну, итальянец! Как же ты умудрился-то? Может, пьяным был?

Значит, теперь следует отправиться в Мариинскую больницу. Следы алкоголя, а может — какая-то неизлечимая болезнь имеется. То есть, имелась. Времени еще три часа, врачи разбежаться не должны. Выясню, кто станет проводить вскрытие — если пристав его назначил, а нет, сам озадачу тамошних эскулапов. Жаль, что после смерти нельзя установить — не было ли у итальянца каких-то душевных заболеваний? Но это стану выяснять в процессе.

Я сегодня приехал домой даже позже, чем отец. Немного подзабегался. Или, если я ездил на извозчике, то как правильно? Подзаездился?

Съездил в покойницкую Мариинской больницы, обнаружил, что вскрывать итальянца никто не собирается, потому что ни агент Сыскной полиции Бокарев, ни пристав Адмиралтейской части Киселев не удосужились выписать направление на вскрытие. Возможно, что они рассуждали просто — самоубился, так чего тут вскрывать? Врачи уже раздумывали — а что им делать с покойным, тем более, что из итальянского посольства уже приезжали, требовали выдать им труп. И выдали бы, зачем в покойницкой держать иностранных мертвецов, если своим места не хватает? И бумаги соответствующей нет.

Так что, вовремя я приехал, запретил отдавать тело, тем более, что нужно еще решать — а где станут хоронить? По законам Российской империи, похороны должны производиться по месту смерти, чтобы вывезти труп на историческую родину, понадобится специальное разрешение Министерства иностранных дел. Не сомневаюсь, что МИД такое разрешение даст, но посольству придется как-то обеспечивать транспортировку. Либо вагон-холодильник искать, либо делать двойной гроб. Впрочем, это уже не мои заботы.

А мне пришлось писать бумагу, ставить вопросы, связанные с причиной смерти, наличием у покойного следов алкоголя (нет, не в крови, такой анализ пока не делают), а в желудке, а еще, по возможности, установить — не страдал ли покойный какой-нибудь неизлечимой болезнью? Цирроз печени, язву желудка, больное сердце эскулапы точно смогут определить.

Вместе с врачом, которым оказался мой знакомец господин Малышев — частный доктор и приват-доцент, чина не имеющий, провел наружный осмотр тела (фу, как я этого не люблю!), убедился, что покойный — довольно-таки красивый мужчина (был!), плотного телосложения, имеет перелом лобной кости, перелом основания черепа.

Все остальное потом, после вскрытия. Но врач — это уже без протокола, сказал, что имеет место кататравма.

То, что это кататравма — множественные повреждения тканей и органов, я и так понял. При падении с большой высоты так и бывает. Что ж, будем ждать Акта вскрытия, а пока удовлетворюсь Протоколом наружного осмотра.

Одежду я тоже не поленился переписать, заставив служителя прямо при мне раздеть покойника, еще разок проверить карманы. А вдруг? Но все, что удалось обнаружить — золотое колечко с бирюзой, в часовом кармашке жилета. Судя по всему — женское, не слишком и дорогое. Даст это колечко какую-нибудь зацепочку, нет ли — не знаю. Полиция его отчего-то просмотрела. Верно, часы вытащили, а сам карманчик щупать не стали.

Обнаженное тело доктор тоже осмотрел, но следов, характерных для «нехороших» болезней не обнаружил. И на подштанниках нет никаких выделений, характерных для гонореи.

Прости меня, Карло дель Монте, но я немножко рассчитывал именно на какую-то «нехорошую» болезнь… Мог ты ее у нас подцепить? Да запросто.

Нет, у нас не мог! А нас все девушки порядочные, себя блюдут, кому попало не дают, а если дают, так исключительно по любви, значит, пока ты ехал из Италии в России, так по дороге… тогось. Во Франции дамочки ветреные, да и в Австро-Венгрии не лучше. Подцепил по дороге сифилис, а у нас, в России, проявились симптомы, осознал, что плохо дело, в родной Италии невеста ждет. Стыдно стало, забрался на Исаакий, да и сиганул вниз. У Ремарка такое было. Пришел с фронта бывший лейтенант, подцепивший в борделе сифилис, да и застрелился.

Жаль, еще одна версия пропала.

Кажется, только что в морг приехал, а уже семь часов. Куда время-то делось? Все, пора домой.

Завтра поеду в Сыскную полицию, уточню — где квартировал итальянец, потом в посольство.

Или лучше с посольства начать? Надо подумать.

Отправив Марию пришивать петлицы, решил зайти в кабинет отца. Надеюсь, они со сватом еще не слишком наклюкались? На женщин надежда слабая. Вон, на свадьбе за обоими присматривали, так нет, умудрились накундехаться. Зато подружились, на ты перешли.

Проходя мимо полуоткрытой двери «Общежития свободных женщин Северной Пальмиры», где обитают Полина с Аней, услышал возмущенные возгласы. Не удержавшись, взялся за ручку двери и прислушался.

Голос мадмуазель Онцифировой гневно вещал:

— Вы, молодой человек, просто-напросто напыщенный индюк, ничего не понимающий в истинной поэзии!

— А вы, мадмуазель, просто глупая гусыня, безнадежно отставшая от жизни!

Ух ты, что за дела? Не подралась бы наша молодежь.

Я решительно открыл дверь и увидел, что посередине комнаты, друг напротив друга стоят Николай Бравлин и Полина. Оба чрезвычайно взъерошенные, словно два драчливых цыпленка.

Я отчего-то думал, что с Колей поругается Анька, а не Полина, но моя барышня-крестьянка сидела за столом, с легкой усмешкой наблюдая за перепалкой сестрички и братца подруги. А вот глазенки у Ани прищурены, что, вообще-то, плохой признак. Ежели применительно сравнение с птицами, то на фоне «индюка» и «гусыни», Анька напоминала коршуна, приготовившегося атаковать беззащитную добычу. Николай мальчишка крепкий, но Анька станет бить прямо в глаз.

Еще немножко, и кто-то завтра отправится на учебу с синяком под глазом. И это, понятное дело, будет не наша общая сестричка…

— И что за шум? — поинтересовался я, подходя к столу и, как бы между прочим, обхватывая Аньку за плечи. Точно, девчонка напряжена. Погладив сестричку по спинке, тихонько сказал на самое ушко:

— Ань, у Николая завтра первый учебный день, встреча с друзьями. Не порти парню праздник. И Лена обидится.

— Ваня, ну что ты сразу… — пробурчала барышня, но расслабилась. Посмотрев на «птиц», хмыкнула: — Полина и господин кадет не могут договориться, что важнее — господин Фет или господин Некрасов.

Ох ты, вечный спор сторонников «чистого искусства» и сторонников «гражданской лирики». И чего же мирным-то путем не могут договориться?

— Иван, ну хоть ты им скажи, — нервно обратился ко мне Бравлин-младший. — Настоящая поэзия должна приносить пользу, она обязана отражать чаяния общества, вести людей к мысли о необходимости облегчить труд, вести к достижениям! А чистое искусство — это искусство для мотыльков! Оно бессодержательное и бессвязное.

— Предназначение искусства — взывать к чувствам человека, очищать душу от всего наносного, — парировала Полина. — А взывать к грубостям, выставлять напоказ трудности бытия — это не поэзия, а рифмованная проза! Пишите очерки, и не лезьте в поэзию.

— Даже и спорить не стану, — покачал я головой. — Не вижу предмета спора. Если обратиться к морской терминологии, мы должны спорить — что нужнее, линейный корабль или монитор? Плавучая батарея или сторожевой корабль?

— Так это совершенно разные вещи, — вытаращился кадет. — У морских судов совершенно разные задачи.

— Но цель-то у них одна, верно? Военный флот должен охранять империю, бороться с ее врагами, а одно судно просто-напросто не сможет обойтись без другого, — сказал я. — Так что, продолжать разговор просто-напросто бессмысленно. Людям нужна разная поэзия. Чем ее больше, тем лучше. У человека должен быть выбор, что ему читать. И еще, дорогие мои, — обвел я взглядом и гимназистку, и кадета. — Переходить на личности, оскорблять друг друга во время спора — дурной тон. Честно-то говоря — вы меня очень огорчили. Быстренько просите друг у друга прощения, пожмите руки.

Полина и Николай угрюмо посматривали друг на друга, не желая мириться.

— Первым просит прощения тот, кто, мудрее, — изрек я. — Но лучше, если это будет мужчина. Николай…? Давай быстрее, пока Лена не услышала.

Я слышал, что первым нанесла оскорбление Полина, но будущим морским офицерам положено быть выдержанными при общении с дамами. Шурин, кажется, осознал свою ошибку. И упоминание сестры подействовало.

— Мадмуазель, я прошу вас принять мои извинения за оскорбительные слова.

— Господин Бравлин, я тоже признаю, что была неправа, назвав вас индюком, — шаркнула ножкой Полина.

Коля поклонился барышням, пожелал всем спокойной ночи и ушел, а Полина, забравшись с ногами на диванчик, еще продолжала дуться.

— Между прочем, когда мы с тобой ссоримся, я первая мириться иду, — заявила Анна.

— Серьезно? — удивился я. Пожав плечами, сказал: — А мне казалось, что я всегда первым мирюсь. Но если это не так, ты ведь меня все равно простишь?

Аня ухватила меня за талию, ткнулась куда-то в плечо.

— Прощу. Куда же я от любимого брата денусь?

Я чмокнул Аньку в макушку и спросил:

— Ты драться бы сразу стала или подумала?

— Нет, собиралась подождать — не начнут ли они первыми драться? Ну, тогда бы за Полинку пришлось вступиться. Ваня, а как ты догадался?

— Н-ну, знаешь, старшая сестрица, если я вижу твой задумчивый взгляд, а еще то, что ты кулачки сжимаешь, тут и догадываться нечего, — хмыкнул я. — Лучше бы ты с Николаем химию обсуждала.

— А, бесполезно, — пренебрежительно фыркнула Анька. — Он даже не помнит, сколько элементов в Периодической таблице.

— А сколько их? — принялся я вспоминать. — Вроде бы, чуть больше сотни? Сто восемнадцать?

— Ваня, ты что? — вытаращилась Анька. — Пока в типографских таблицах их шестьдесят три, но скоро дополнения внесут, станет восемьдесят.

Ну елки-палки! И зачем я сохранил в памяти количество элементов Таблицы Менделеева? А все потому, что приходилось проводить уроки не в своем кабинете, а в кабинете химии, а там таблица висит. Запомнил на свою голову.

— Значит ошибся, — вздохнул я. — Остальные еще не открыли, но откроют.

Господи, ну что я опять такое сказал? Нет бы промямлить — откуда мне помнить? Я же гуманитарий!

Но тут подала голос Полина:

— Аня, разве ты не знаешь, что наш брат из будущего?

— Как это я не знаю? — возмутилась Анька. — Я все про Ваню знаю. Я даже знаю, что в будущем Ленка в коротенькой юбке ходит. А еще — ты представляешь, они меня в гимназию водят, как маленькую⁈ Еще я Пегаса помню бронзового.

Ишь ты, все сны она помнит. И свои, и те, которые мы с Леной ей когда-то рассказывали. И Пегаса на Тверском бульваре, напротив Литинститута.

— А ты в этом будущем и есть маленькая, — парировал я. — И там, между прочем, ты не сестренка, а наша дочь. Правда, такая же вредная.

— Иван, а я в этом будущем есть? — грустно спросила Полина.

Полинку мы в снах не видели, но какая разница?

— Ты тоже есть, но тебе в гимназию ходить рано, ты пока в детский сад ходишь, — сообщил я.

— А что такое детский сад? Там что, вместо деревьев детей сажают?

Нет, я сейчас завою. Сложно быть попаданцем, если рядом с тобой две умные барышни.

— Сад — это образно, — нашелся я. — Такое же помещение, как гимназия, только поменьше, а вокруг садик для прогулок. Веранды стоят, песочницы, игрушки всякие. Детей там на грядку не высаживают, их выращивают. С трех лет, когда подрастут и можно от мамки отрывать. Ребятишки там с утра и до вечера, их там развлекают, кормят, песни поют, а по вечерам родители забирают.

Пока девчонки не стали расспрашивать — а почему деток нельзя на няньку оставить, быстренько пожелал им спокойной ночи, и сбежал. Мне еще нужно с отцом парой слов перемолвиться. Главное, чтобы они со сватом были во вменяемом состоянии.

Тайный и статский советники были во вполне приемлемом состоянии. И заветная бутылка коньяка, которую отец прячет в библиотеке (зачем ее прятать, непонятно?), была опустошена лишь на треть. Тарелочка с лимоном, до которого никто не дотронулся, и три рюмочки.

А уж накурено!

Отец обычно не курит, но за компанию со сватом закурил. Покачав головой, я принялся открывать окно, пытаясь запустить толику свежего воздуха.

— О, надворный асессор явился, — хмыкнул отец с ехидцей в голосе. — А что за форма одежды такая?

И впрямь, я был в жилете, зато с шейным крестом. Пришлось объяснять ситуацию, на что отец, кивнув на бутылку, приказал:

— Разливай.

Выполнив указания старших, разлил коньяк и уселся рядом с советниками. Да, я же теперь тоже советник.

— Ну, за Ивана, — сказал тесть, поднимая рюмку. Чокнувшись, выпил, потом изрек: — Пойду-ка я спать. Завтра вставать рано, а потом Коленьку в Училище везти, следует выглядеть прилично.

Словно услышав его мысли, в кабинете появилась и теща, а еще Леночка.

— Георгий, мы за тобой, — сказала Ксения Глебовна, а моя супруга спросила:

— Ваня, ты спать идешь?

— Лен, я чуть-чуть попозже, — ответил я. — Мне надо кое-что с товарищем министра обсудить. Ложишь, меня не жди.

Жена лишь кивнула и пошла провожать своих родителей в комнату. Понимает, если Ваня называет отца по официальной должности, значит, речь пойдет о служебных делах.

Дождавшись, пока жена и ее родители не уйдут, прикрыл дверь, уселся. Посмотрев на отца, спросил:

— Я у тебя совета хотел спросить, не возражаешь?

Отец кивнул, и я пересказал рассказ горничной о ее встрече с неким кавалером, который проявляет интерес к семье Чернавских.

Чернавский-старший внимательно выслушал, потом спросил:

— Сам-то ты как считаешь — по чью душу, по твою или по мою?

— Я бы решил, что по твою, — ответил я. — Я-то кому нужен? Ты все-таки фигура значимая, товарищ министра, а я только следователь. Все мои новости проще в канцелярии Окружного прокурора узнать. А сам я только журналистам и нужен, которые голову ломают — является ли следователь Чернавский и Дмитрий Максимов близнецами-братьями? Есть версия, что это может быть репортер, который на меня выходы ищет через прислугу.

— Если репортер, так и хрен с ним, — ответил отец. Пожав плечами, сказал: — Журналисты, они как пиявки — присосутся, не стряхнешь. Лучше подождать, пока сами не отпадут. На репортеров лучше вообще внимания не обращать. Ты это и сам знаешь. А ты уверен, что репортер?

— В том-то и дело, что не уверен, — признался я. — Кое-какие мелочи настораживают. Репортеры, как правило, народ небогатый. А этот и одет хорошо, и золотые часы с цепочкой. Знакомится с горничной, угощает мороженым, сдачу оставляет. Полтинник — это не те деньги, которые репортер официанту на чай оставляет. Да и многовато, для чаевых. Пятачок — за глаза, и за уши. Еще один интересный момент: для журналиста важно получить информацию как можно быстрей, чтобы конкурентов опередить, а этот собирается играть вдолгую.

Отец призадумался. Собственноручно налил себе коньяку, но мне предлагать не стал. И сам не стал пить, а повертел рюмку в руках, понюхал, и поставил ее обратно.

— Ты, Ваня, напрасно считаешь, что сам ты фигура неважная. Как раз все наоборот. Ты у нас сейчас более важная персона, нежели я. Я что? Товарищ министра, сто раз тебе говорил, что наш брат — исполнители, а не политические фигуры. Министр решение принимает согласно воле государя, а наше дело приказания выполнять. А ты фигура странная. Ты думаешь, кругом одни дураки? Не понимают, почему генерал Веригин орден святого Владимира первой степени получил? Дед твой в отставку семь лет, как вышел, к юбилею больше перстня с вензелем никто бы не дал, а тут святой Владимир! И отчего Чернавский — это я о себе, вдруг тайным советником стал, в графы прошел? А сам-то ты? За два года службы из коллежского секретаря в надворные советники выскочил, а орденов столько, что иному и за двадцать лет не получить. А самое главное, что ты на государя императора имеешь влияние.

От такого заявления я малость ошизел.

— Я имею влияние на государя?

Для отца, кажется, сомнений не было.

— Он же тебе и аудиенцию давал, и к твоим опусам, что ты в газетах печатаешь прислушивается. Уже за одно это тебя сожрут, и косточки выплюнут. Не потому, что ты кому-то мешаешь, а из зависти. Впрочем, не только из зависти. Ты знаешь, что после рассказа, где твой Крепкогорский расследует крушение поезда, государь император приказал проверку всем железным дорогам устроить? После этого в Министерстве путей сообщений все директора департаментов в отставку ушли, а уж сколько тех, кто помельче, так неизвестно. Еще государь приказал великому князю Константину Николаевичу составить смету экспедиции на Кольский полуостров, он ее готов оплатить. А это, опять-таки, нарушение чьих-то планов, расчетов. Кстати, к тебе еще не обращались? Государь велел проект экспедиции с Чернавским-младшим согласовать. Скорее всего, в ближайшее время на заседание пригласят.

— Константин Николаевич — который председатель Географического общества? — уточнил я. Пожав плечами, посетовал: — А я-то государю сказал, что сам денег поднакоплю, и экспедицию оплачу. Но если Его Величество сам деньги выделит, это лучше.

Отец только нервно дернул щекой, а потом опрокинул-таки несчастную рюмку. А я мысленно поблагодарил отца, и решил, что в самое ближайшее время вытащу из глубин памяти все, что я знаю и помню о Кольском полуострове. А самое главное, что нужно придумать достоверную байку о том, как заполучил эти знания.

— Ваня, ты мне все-таки расскажи — отчего ты свою шпагу государю отдал?

Про шпагу я обещал рассказать, но потом не то запамятовал, не то забыл. Или попросту не хотел рассказывать. Все-таки, детская забава.

— Н-ну… — протянул я. — Этой шпагой Великая княгиня Ксения нас в рыцари посвящала. А государь, как командор ордена, решил шпагу у себя оставить. Это теперь не просто шпага, а реликвия.

— Так… — растерялся отец. — Какие рыцари?

— Ох, как-то странно все получилось, — принялся объяснять я. — Помнишь, после концерта, государь меня увел, чтобы с я младшими Романовыми пообщался? Разговор о рыцарях зашел, а я возьми, да и ляпни — а давайте орден святой Ксении создадим? Я-то в шутку, а Ксения восприняла все всерьез. В общем, меня посвятили, наследника, всех его братьев, еще там какой-то мичман был — Александр Михайлович…

— Александр Михайлович — Великий князь, внук покойного императора Николая, — перебил меня отец.

— Ага, теперь буду знать, — кивнул я и продолжил: — А потом государь пришел, обиделся, поначалу, что мы без него рыцарские ордена создаем. Ну, тогда и его приняли. В простые рыцари неприлично, Ксения его сразу в командоры произвела. И шпагу мою, коли ею в рыцари посвящали, государь мне велел ему отдать. Оружие, между прочем, жалко, — вздохнул я. — Ее мне Василий Абрютин подарил, специально купцам заказ сделал.

— М-да, Иван, не знаю, что и сказать, — раздумчиво произнес отец. — Может, и ничего из этой затеи не выйдет, глупость какая, а может, во что-то стоящее выльется. А вот чем это тебе грозит — сказать трудно. Но завистников у тебя теперь точно прибавится. Ну-ко ты, простой следователь… Ладно, пусть ты теперь граф, в один орден с Великими князьями влез.

А ведь отец еще не все про меня знает. Например, о том, что у меня имеется секретный адрес, по которому отправляю антианглийские статьи и заметки. Недавно начал писать про русофобию самого популярного английского поэта в России — лорда Байрона. Туго приходится. Почему-то русских изданий найти не смог, имеются либо французские, либо английские.

— Так батюшка, завистником больше, завистником меньше, — нарочито беспечным тоном произнес я.

— Тогда и не удивляйся, что завистники к тебе через твою прислугу подходы ищут, — назидательно произнес отец, потом спросил: — За Машей сам слежку установишь или помочь?

Я прикинул, как оно лучше. Конечно, товарищ министра и глава полицейского департамента может больше, чем я, но есть одно но.

— Я бы тебя попросил, но ты уж слишком приметная личность, — сказал я. — Не думаю, что помощник министра сумеет незаметно приказ отдать.

— Ваня, так я не сам такой приказ отдавать стану, специальные люди есть. Другое дело, что я пока сам не знаю — кто на нас выход ищет? И как быстро министру о том доложат? У меня в министерстве доверенных людей раз-два и обчелся.

Министерство внутренних дел, как я понимаю, та еще клоака. Или я ошибаюсь? Спросил прямо в лоб:

— Опасаешься, что твой непосредственный начальник нами интересуется? Ищет, нет ли каких-нибудь рычагов воздействия?

— Все может быть, — не стал отец спорить. — Любой министр, который за свое кресло держится, опасается, что товарищ его подсидеть может. Другое дело, что я его подсиживать не намерен. Я свой шесток знаю, мне большего и не надо.

Отец не сказал, что теоретически, вполне бы мог. Сколько Дмитрию Андреевичу лет? Шестьдесят с хвостиком, а отцу скоро исполнится пятьдесят. Чернавский тут в изрядном выигрыше, хотя и Толстой еще не стар для министра. Но компромат на перспективного подчиненного, все равно, что банковский вклад под хороший процент.

— Ты за нашу Людмилу спокоен? — поинтересовался я. Уточнил: — Я о нашей горничной.

— Да понял я, что это горничная, — с досадой отозвался отец. — А что с ней не так?

— Не показалось странным, что она пришла наниматься, когда ты в Петербург переехал? И то, что так удачно совпало — бывшая преподавательница Смольного, а у тебя воспитанница, которую политесам учить надобно? Я до сих пор удивляюсь, что образованная дама, дворянка, в горничные пошла.

— Ну, Ваня, Людмила к нам пришла до того, как ты к нам Анечку привез, — рассудительно сказал отец. — Вряд ли она могла каким-то образом узнать, что у нас барышня появится. Не стоит накручивать лишнего. А справки мы с матушкой навели — да, пятнадцать лет в Смольном институте прослужила, с начальством поссорилась. У матушки-то твоей преподавательницы знакомые в Смольном имеются — там треть наставниц через гимназию мадам Бернс прошли. Узнали, что «толстовка» она по убеждениям. Ну, ты понял, что «толстовка» не от того, что моему министру служит, а графу Толстому поклоняется.

— Все равно, не понимаю. У горничной семь рублей, а гувернантка двадцать. Есть разница?

— Так у Людмилы надобности в деньгах нет, — усмехнулся отец. — Замуж не выходила, детей нет. Ей от отца наследство досталось — свой домик, там сейчас ее родная тетка живет. И денежки какие-то имеются.

Ишь, деньги имеются, а она в горничных трудится. Впрочем, каждый живет по-своему.

— А ты, значит, Людмилу все-таки проверял?

— Ваня, ты уж меня совсем-то за дурака не держи, — обиделся отец. — Время сейчас не то, чтобы прислугу с улицы брать, и справок не наводить. Даже с рекомендациями проверять надо. Дуняшу, которую твоя Леночка из Череповца привезла, проверять смысла нет. И Машу, которую ты сам порекомендовал. Еще попрошу Степана моего не брани. У него, помимо всего прочего, и другое дело имеется. Главное, что человек он верный.

А, теперь понятно. Камердинер еще и за прислугой присматривает.

— Все равно — прислуга в доме, это дополнительная опасность, — вздохнул я.

— А ты секретные документы в шкатулках не храни, а письма от любовниц подальше прячь, а лучше — в печку их сразу.

— Батюшка, ты о чем? — вытаращил я глаза. — Какие документы с любовницами?

Отец расхохотался. Отхохотавшись, разлил еще по рюмке и сказал:

— Я, Ваня, твои рассказики о Крепкогорском вспомнил. Там у тебя то горничная любовные письма хозяйки выкрадет, то чиновник важный документ в собственном доме хранит, хотя для этого сейфы имеются. Давай-ка, еще по одной, да спать пойдем.

Никак не пойму — что за манера решать деловые вопросы за обедом или за ужином? Обеды вообще назначают часов на семь или восемь, а ужины… Нет уж, все профессиональные дела я обсуждаю в своем кабинете, потому что вечером меня ждет семья. Жена, родители, и две сестренки. Поэтому, с чистой совестью написал на визитке присяжного поверенного Андреевского, что жду его в Окружном суде с 16 до 17, а не там, где он предлагал — в ресторане «Ярусъ», на Лиговском.

Возможно, защитника слегка удивил мой отказ, но я государственный служащий, и приглашение подобного рода может быть расценено как взятка. Все-таки, одно дело, если я встречаюсь за обедом с отцом своей названной сестренки, совсем другое — с адвокатом. И еще, зачем господин Андреевский добивается со мной встречи?

Но я не слишком-то и ломал голову. Явится адвокат, сам расскажет. И версиями самоубийства себя не утруждал. Меня больше интересовал этот неизвестный субъект, который познакомился с горничной. Что за фрукт?

К счастью, за последнее время научился терпению. Горничная поедет навещать сынишку через неделю, узнает, что Константину (если его на самом деле так зовут) нужно, а сыскари установят — что это за субъект. А там посмотрим.

Вчера мы с девчонками ходили на премьеру «Волшебника Изумрудного города». Не знаю, на кого зрители больше пялились — на сцену, где происходило действо, или на нас? Три красивые барышни (да, опять подчеркну, что одна из них замужняя дама), и молодой надворный советник, увешанный крестами. Герои петербургских хроник, блин. Концерт у государя, о котором все говорят. Зачем кому-то нужны слова наших песен, ноты? А ведь и просят, и письма пишут, и в дом приходят. А тут явление — герои сами пришли. И слухи, что Артамонов — это тоже Чернавский.

Кое-кто даже пытался войти в нашу ложу знакомиться, но я, отловив одного из театральных служителей, дал ему треху, и велел держать оборону, пока основные силы не подойдут. Про основные силы служитель ничего не понял, зато встал, и на самом деле никого не пускал.

Представление мне ужасно не понравилось. Да, все понимаю, что не сыскать в театре девочку десяти — двенадцати лет, чтобы она сыграла Элли (в нашем варианте Аню), но Савина, которой уже за тридцать, совсем не подходила для роли.

А ведь Мария Савина — талантливая актриса, которая мне очень понравилась в роли Принцессы в «Обыкновенном чуде». Возможно, дело не в возрасте — театр, это условность, а в том, что я снова увидел кокетливую барышню? Но если кокетливую Принцессу можно принять, то как же принять девочку, которая кокетничает со всеми подряд? И со Страшилой, и с Железным Дровосеком?

Единственное существо мужского пола, с которым не кокетничала главная героиня был пудель, так и то потому, что роль Тотошки исполняла настоящая собака, носившаяся по сцене туда-сюда, и получившая половину аплодисментов.

Это такой режиссерский замысел? Как я понял, на самом-то деле собачку звали по-другому, поэтому она не желала подчиняться приказам своей хозяйки. В принципе, могли бы имя и поменять, я бы ругаться не стал. Отвлекает же песик от артистов!

Но самое странное, что представление всем понравилось. И зрителям, и моим девчонкам. Аплодисменты, светы, артисты выходили кланяться раз пять, и господина Чехова, сделавшего адаптацию сказки к сцене вызывали раза три. Антона Павловича бы наказать следовало, но коли ему было обещано, что он выступит в роли «адаптатора», то пусть.

Зато мы, воспользовавшись тем, что внимание публики отвлечено, успели спуститься вниз, накинуть верхнее платье и сбежать.

А вот сейчас, пока сижу в ожидании адвоката, дошло-таки, почему мне, в отличие от всех остальных, игра артистов не понравились. Все очень просто. Я, слямзив сказку у Волкова, представлял себе девочку Элли из мультфильма, а здешний зритель ее возраста не знал. Теоретически, ей могло быть и шестнадцать лет, а госпожа Савина, пусть ей и за тридцать, на сцене смотрится хорошо.

Так что, представлений двадцать, если не больше, «Волшебник Изумрудного города» выдержит, а там, глядишь, пьесу возьмут и другие театры.

Очередь архаровцев, смирно стоявшая по направлению к столу, за которым сидел канцелярист Волков, снимавший отпечатки пальцев. А помощник Путилина, надворный советник Иван Александрович Виноградов стоял рядом и опять давал указания.

Дежа вю? Нет, это начался рабочий день Сыскной полиции. Всегда удивляло отсутствие полицейского в мундире. Вроде, поналовили со всего города всякую шушеру, а если кто-то решится сбежать? Ан, нет, стоят, как миленькие.

— Иван Александрович, в третий раз вы мои пальчики катаете! — пробурчал какой-то дядька в кучерском армяке, но при цилиндре, и в хороших сапогах.

— А надо паспорт с собой носить, и фамилию городовому сразу называть, — огрызнулся Виноградов. — А то ишь, Беспамятный он.

— Так я паспорт-то второй месяц жду, — попытался объяснить дядька. — Я же не виноват, что старый прос… л. А ехать до Владимира далеко, а от Владимира до Александрова переться. Меня же по дороге раза три загребут. А Беспамятный, так у меня фамилия такая — Беспамятнов, городовой не так понял.

— Сам езжай, тебе исправник новый скорее выпишет, — отрезал Виноградов. — А так ты у нас до выяснения посидишь, а потом к мировому судье отправлю. Посидишь месячишко, справку тебе дадут, вот с ней и поедешь. А пальчики тебе нынче катать не станут, но вот мордастю твою, на всякий случай, с фотокарточкой сверят.

Ясно. На родину возвращаться неохота, да и долго это новый паспорт выправлять. И ездить каждые полгода, если крестьянин, или год, коли мещанин — муторно. Загребут, отсидит месячишко, а потом по новой. Нет, паспорта надо либо бессрочные всем выписывать, либо срок действия продлевать лет до трех. А иначе, всякие мазурики липовые паспорта купят, а приличные люди маются.

Завидев меня, господин Виноградов заулыбался, словно родному.

— Иван Александрович, рад, очень рад. И поздравления от меня примите — и с новым чином, и с очередным крестиком.

— Еще не забудьте Его Высокоблагородие графом поздравить, — поднял голову канцелярист.

— Да-да, господин граф, и с титулом вас, — скороговоркой сказал Виноградов, пожимая мне руку. С тоской посмотрев на стол, где откатывали пальчики, спросил: — По делу ведь к нам, не иначе?

Нет, определенно в Виноградове сидит эксперт-криминалист. Невооруженным взглядом видно, что человеку интереснее брать образцы отпечатков, а не сыском заниматься.

Но пока должностей таких нет, и не предвидится, тем более, что надворному советнику самому не по чину быть простым экспертом, а с полицейской академией тоже пока не все ясно. Отец говорил, что финансирование будет только в следующем году, да и то, денег хватит только на помещение, да на пару преподавателей. Учить пока станут тех полицейских, что поближе, а уже потом станут набирать иногородних.

Так что, я только руками развел, и Виноградов повел меня в тот закуток, что считается его кабинетом.

— Что там за дядька-то такой интересный? В армяке и в цилиндре? — поинтересовался я.

— Стекольщик это, — вздохнул Виноградов, не оборачиваясь. — У него в цилиндре кусок сукна лежит, стеклорез, и даже алмаз настоящий. Во всем Питере такого стекольщика не сыскать!

— А что, со стекольщиками так плохо? — удивился я.

Виноградов остановился, чтобы дать пояснение:

— Стекольщиков-то навалом, но этот особенный, — сообщил он. — Гришка Беспамятнов любое стекло разрежет. Вон, на Невском нынче в витрины стекла вставляют, толщиной с палец.

Мой полный тезка продемонстрировал собственный палец, чтобы показать толщину стекла и продолжил:

— Сажень такого стекла не меньше сотни рублей стоит, а коли стекольщик плохой — считай, деньги на ветер. А Гришка, он ровнехонько сделает — только дзиньк, и все, по любому размеру. И тоненькие стеклышки, которые чуть ли не в волос толщиной, тоже разрежет. У него заказы на месяц вперед. Определит ему мировой судья недельки две, заказчики ждать станут, а то директора тюрьмы дергать — мол, отпустите мастера на побывку. Еще и штраф за него заплатят. Ежели, в Александров ехать — недели две, если не месяц терять, пока то да се, а он за месяц немногим меньше меня заработает.

— А чтобы ему в Питере не поселиться? — спросил я. — Раз он такой мастер хороший, записался бы в мещане.

— Так кто же его отпустит? Чтобы в Питер переехать, разрешение от всего села нужно брать, а село не дает. Он там всю родню содержит, подати за них платит. Паспорт на полгода — это пожалуйста.

Вот теперь ясно. То самое, за что радел, или станет радеть господин Столыпин — за возможность крестьянину уходить из своей общины. А в общине не дураки, дойную корову не отпускают и разрешения на выход не дают.

Мы двинулись дальше, пробираясь между столами сотрудников Сыскной полиции.

— Когда воришек по отпечаткам пальцев ловить начнете? — поинтересовался я.

— Так уже начали, — бодро ответил Виноградов, опять останавливаясь, чтобы рассказать обстоятельно: — У купчихи Савельевой, с неделю назад, из шкатулки все драгоценности пропали — на две тысячи. Понятное дело, что подозревать стали прислугу, но никто не сознается. Тогда Сатрапов — помните такого?

Я кивнул. С такой фамилией грех не вспомнить. Тот самый, что отыскал поддельную колье неграфов Игнатьевых.

— Так вот, Сатрапов догадался шкатулку взять, острожненько в газетку завернул, да сюда привезти. Мы с Волковым ее пудрой обсыпали — есть пальчики! Шкатулочка-то лаком покрыта, пальчиков много Потом мы со всей прислуги, и с хозяйки, пальчики откатали, сравнили с теми, что на шкатулке — совпали с отпечатками дворника! Сначала сознаваться не хотел, но надавили, признался шельма. Дворник-то с горничной шуры-муры водил, а та на хозяйку нажаловалась — вон, сколько добра у купчихи, а ей только пять рублей платит. Он даже колечки-брошечки продать не успел, все в каморке нашлось.

Ишь, дворник, таким способом решил восстановить социальную справедливость. Если доживет до революции, станет хвастать, что боролся с капитализмом и с чужим капиталом стихийным способом. Еще ладно, что сознался. Отпечатки пальцев пока в судах за доказательство не принимаются. Ну, для всего требуется время.

— Молодцы! — искренне похвалил я, потом осторожно заметил: — Неудобно, наверное, так сравнивать? И ладно, что шкатулку можно привезти, а если что покрупнее? Допустим, сейф вскрыли или на стекле?

— Ну, пока так, по мелочи, так уже хорошо, — развел руками Виноградов. — Надо бы, чтобы фотограф на место преступления выезжал, но у нас фотограф всего один, да и тот, только полдня работает. Еще говорит, что сложно ему фотокамеру наводить, чтобы следы пальцев снимать. И людей нет, чтобы отпечатки искали, да пудрой присыпали. Вон, — кивнул надворный советник в сторону стола, за которым восседал Волков, — канцеляриста нашего обучу, он и станет ездить. И фотокамеру надо купить, чтобы за фотографами не бегать.

Я сам всеми руками за, чтобы фотограф выезжал. Сколько бы проблем можно было избежать, если бы у меня имелись фотографии с места убийства Сарры Беккер.

А ведь мы с отцом составляли и планы, и сметы. А жизнь, а самое главное — конкретные люди, которые воплощают какие-то планы, вносят свои собственные коррективы. И мне за всем не уследить, и у отца иных забот много, кроме дактилоскопии. Уже то хорошо, что начали ее проводить лет на двадцать пораньше, нежели в моей реальности.

— Иван Александрович, вы рапорт напишите на имя министра, — предложил я. — Укажите, что нужно, сколько. Желательно еще — в какую сумму. Рапорт, а то и просто — список такой, потом мне перешлите — либо в Окружной суд, либо прямо домой. У Казначеева мой адрес имеется. Да, я ведь пришел Александра Алексеевича у вас просить.

— Так я уже понял, — вздохнул Виноградов. — Предписание сегодня утром из вашего ведомства пришло. Мол, согласно поручения государя, и все такое прочее. Я уже распорядился, чтобы все, что в карманах итальянца было, вам в суд переслали. Все упаковано должно быть, и сургучом опечатано. Вы мне потом черкнуть не забудьте — мол, получил, печати на месте.

Все, что в карманах, мне не нужно, достаточно списка, а вот письмо меня интересует. Два раза в жизни читал предсмертные письма, это будет третье.

Спохватившись, что разговариваем прямо на ходу, Виноградов протянул руку:

— Пройдемте, чего это мы тут, словно просители?

Мы дошли до «кабинета» господина помощника Сыскной полиции, уселись.

— А с чего вдруг государь вам такое поручение дал? — поинтересовался Виноградов.

— Из итальянского посольства бумага пришла, хотят разобраться, — дипломатично ответил я, хотя и сам не ведал — почему?

Что за высокая политика скрывается за личным распоряжением государя, я так и не понял. Ну, ездят наши художники и архитекторы на Апеннинский полуостров, постигают искусство древних римлян, на солнышке греются, и итальянцы к нам иной раз наведываются. Концерты дают, барышней музыке учат. Что еще такого интересного в Италии?

Ничего в голову не лезет, кроме экспорта зерна на «сапожок». Итальянцам наше зерно нужно, и мы с удовольствием его поставляем. Но какая связь самоубийства младшего секретаря посольства и нашим экспортом? Что, Италия перестанет русское зерно закупать, если причины самоубийства не установим? Еще бы можно понять, если бы в России убили самого посла, так Италия бы обиделась… Так и то, смотря бы при каких обстоятельствах его убили.

— Иван Дмитриевич как-то рассказывал, как он убийство австрийского военного агента раскрыл, — сообщил мне Виноградов. — Орден австрийский любит показывать.

— Ага, слышал, — рассеянно кивнул я. — Кажется, Аренсберга, которого его бывший кухонный мужик убил?

Чуть было не сказал, что читал я некогда книгу, что приписывают Путилину. Сам ли сыщик писал, или кто-то опубликовал их с его слов, точно неизвестно.

Но надворный советник Виноградов не стал спрашивать — откуда я слышал? Да от кого угодно, хоть от своего батюшки.

— Но там-то убийство было, а тут-то голимое самоубийство, Мы же ими не занимаемся, — сообщил Виноградов, хотя я это и сам прекрасно знал.

Вспомнился несчастный фельдшер Щепотьев из Ирдоматки, отравившийся фосфорными спичками. И что, стали мы причины искать? Разумеется, нет. Криминала не обнаружилось, а то, что человек над своей жизнью и смертью сам властен, нет ли, это не к нам, в духовное ведомство. А у меня до сих пор перед глазами надпись стоит: «Я травлюся сам».

Может, собраться, да написать рассказик о несчастной любви бедного фельдшера к какой-нибудь дворянке? Нет, девчонки такой рассказ не оценят, переживать станут.

— Так ведь и я самоубийствами не занимаюсь, — хмыкнул я. — Тем более, что мне-то придется причину искать. Я пока главное понял — убийства здесь нет, несчастный случай тоже исключен.

Можно, конечно, предположить, что дель Монте попросту захотел погулять по крыше Исаакиевского собора, но не устоял на ногах, а потом зачем-то подпрыгнул.

Интересно, а смерть по собственной глупости тоже к несчастным случаям относят? Допустим, решил ты с края крыши посмотреть на красоты Питера?

Ага, еще и селфи сделать.

— Самоубийцы, они же разные бывают. Бывает, кто-то от несчастной любви с собой кончает, или из-за измены. В карты, там проигрался, или заболел чем, — начал перечислять надворный советник. Остановившись, изрек: — Да кто же их знает, самоубийц-то этих? Может, итальянец просто с ума сошел?

— Вскрытие я назначил, патологоанатом посмотрит — не был ли итальянец пьян, нет ли у него какого-нибудь заболевания, — сообщил я. — А вот сошел ли с ума, нет ли, про то уже не ответим.

Решив, что пора бы лирическую часть разговора завершать, спросил:

— В общем, помощник мне от Сыскной полиции нужен, — сообщил я. — Одно дело, если я сам стану по городу бегать, совсем другое, если рядом со мной опытный человек будет. Понятно, что участковые приставы помощь окажут, городовых дадут, но хотелось бы, чтобы и вы помогали. Сыскарь с сыскарем быстрее договорится, нежели следователь. Понимаю, что Казначеев у вас в начальниках ходит, у него дел невпроворот, но… — я многозначительно ткнул указательным пальцем вверх, — сами понимаете, там результата ждут. А с Александром Алексеевичем я уже сработался, он меня здорово выручил, когда дочь директора департамента искали.

— Докладывал он, что вы все сами устроили, без него, — хохотнул Виноградов. — Знаю про ваше хитрое объявление, и прочее. Вот, нам бы так грабителей да убийц выманивать — в газете прописали что-нибудь, они бы сами и приходили.

— Нет, он все равно молодец. Сумел под контроль Марсово поле взять, слежку организовал. Ладно, что барышня брыкаться не стала, со мной поехала, а если бы что-то не так пошло? Всегда лучше иметь запасной план.

— А что там с барышней-то потом? — поинтересовался надворный советник.

— А что с ней станется? — пожал я плечами. — С родственниками общий язык нашла, в гимназии учится.

А что, я сказал неправду? Со мной и с Анькой и на самом деле общий язык нашла, и в седьмой класс гимназии ходит, а делиться подробностями — зачем?

— Напрямую я к Казначееву пойти не могу, он все равно вашего приказа ждать станет, поэтому я к вам. Считайте, что с челобитной.

Нет, на самом-то деле могу. Другое дело, что я не знаю — где мне искать отставного боцманмата? Он может и в главном здании Сыскной полиции сидеть, а может и по городу бегать. Все-таки, не рядовой сыщик, а начальник восьми сыскных отделений. В прошлый раз, когда мы Полинку искали, я записки в Каланчевскую часть посылал, которая за раскрытие убийства Кокаревой отвечала. Так что, проще было прийти на Офицерскую, и с непосредственным начальником губернского секретаря все решить. Они его сами найдут, и мне пришлют. К тому же, окажу уважение руководству Сыскной полиции.

— Вам Казначеев-то когда понадобится? Надеюсь, не прямо сегодня? — поинтересовался надворный советник.

— Нет, на сегодня я не рассчитывал, — покачал я головой. — Сегодня я в итальянское посольство собираюсь заехать, еще в морг, где вскрытие проводить станут. Нужно квартиру самоубийцы осмотреть, может, там какая-нибудь подсказка.

Ага, стану перебирать бумаги, письма, отыщу в них любовное послание или письмо из дома, в котором повествуется о смертельной болезни матери. Заранее почему-то уверен, что никаких подсказок я не найду. А если и найду, то проку немного, потому что итальянского языка не знаю.

— Давайте я Александра Алексеевича послезавтра пришлю? — спросил Виноградов.

— Давайте послезавтра, — согласился я. — Я пока свои дела делаю, потом он подтянется. У него какое-то дело имеется срочное?

Иван Александрович слегка замялся, потом вздохнул.

— Дело-то не служебное, но он у меня на несколько дней в отпуск попросился, — признался надворный советник. — Ну, как бы он на службе, но его нет… Кому другому бы не сказал, а вы, вроде, как свой.

Лестно, что Сыскная полиция меня своим считает. А то, что Виноградов отпустил подчиненного без прошений, это тоже понятно. Прошение — это бумаги, это вычет из жалованья, кому это надо? Если говорить языком будущего — Казначеев ушел в отгулы.

— Иван Александрович, вы не хотите доброе дело сделать? — поинтересовался Виноградов.

— А что за дело? — насторожился я. — Только не говорите, что опять какой-нибудь следователь в запой ушел, а вам нужно место происшествия осмотреть. Меня уж ваш отставной боцманмат припахивал.

— Нет, осмотры там, преступления — это все без меня, это наши участковые агенты решают, — замахал руками Виноградов. Посмотрев на меня, сказал:

— Я ведь Казначеева-то чего отпустил… У него пятый сын родился, а супруга-то в возрасте, поехал кормилицу искать. Авось, чухонку какую-нибудь найдет. Как грудью кормить перестанет, может, за няньку согласится побыть.

— На подарок Александру Алексеевичу скинуться надо? — поинтересовался я, поняв намек. — Ежели что, я готов.

Но здесь все оказалось тоньше.

— Вы прошение на имя Его Высокопревосходительства, градоначальника Санкт-Петербурга господина Грессера не напишете? — хитренько посмотрев на меня.

— Прошение? О чем? — удивился я. — У нас же с вами ведомства разные, если какое-то прошение в МВД, не касающееся конкретного дела, оно через наше министерство пойдет.

— Тут, Иван Александрович, такое дело, — потеребил свой нос Виноградов. — Казначееву до чина коллежского секретаря еще полтора года. В сорок лет в губернских секретарях ходить можно, тем более, что мундир-то он редко носит. Но коли следующий чин получит, так и жалованье побольше станет, и квартирные. Рублей сто пятьдесят в год! Начальник наш, господин Путилин, раньше времени ходатайство не пошлет, а я, как Иван Дмитриевич приболеет — а он у нас частенько хворает, ходатайство бы и послал. А ваше прошение — основание для ходатайства. А градоначальник, если увидит, что вы прошение написали, даст указание, чтобы все по команде пошло.

— Дескать — сыну товарища министра не откажет? — усмехнулся я.

— Не только сыну товарища министра, — покачал головой Виноградов. — Но и следователю по важнейшим делам, Чернавскому, которого градоначальник уважает.

Ага, уважает. Зауважал, когда государю докладывал о мужиках, которые голыми задницами сверкают в центре столицы… Хотя, мне что, жалко, что ли?

— Где у вас перо? И бумагу дайте.

Вот, как только свяжешься с Сыскной полицией, сразу припашут. Впрочем, мне от них тоже нужна помощь. Хотел Казначеева попросить, но Виноградов — это еще лучше.

Никак не привыкну к покойницким. И к запахам, и к деревянным столам, на которых лежат мертвые тела, укрытые серыми, ни разу не стираными, простынями.

А еще — к деловитому равнодушию патологоанатомов, проводящих вскрытие. В принципе, вскрытие самоубийцы могли бы провести и без меня, так ведь нет, поперся. А теперь стою и наблюдаю, как господин Малышев — приват-доцент, чина не имеющий, разрезает тело итальянского дипломата, используя при этом разные инструменты, изучает его внутренности, раскладывая их по небольшим металлическим емкостям, слегка поржавевшим. А, точно, нержавеющую сталь пока не изобрели. Или изобрели?

В здешней покойницкой светло, четыре керосиновые лампы, но от них не только свет, но и тепло. Вон, я уже и шинель расстегнул, но помогает мало. Не выдержал, снял верхнюю одежду. Посмотрел — куда бы ее пристроить, но места подходящего не нашел. Там покойники лежат, тут стол операционный. Придется в руках держать.

— Что, господин следователь, неприятно смотреть? — поинтересовался врач, посматривая на меня.

— А я абстрагируюсь, — отозвался я.

— Как это? — не понял Малышев.

— Наблюдаю за действом, фиксирую, словно фотографическая камера, но все эмоции отключаю. Еще стараюсь не думать о том, что он два дня назад был живым человеком.

— Вот это неправильно, — хмыкнул приват-доцент, отдавая помощнику нечто, напоминающее вилку с изогнутыми зубцами и принимая более привычный для рук хирурга скальпель. — Вы должны внимательно наблюдать, в какой последовательности я произвожу свои действия. А еще, чтобы я печень с селезенкой не перепутал во время вскрытия, и внутренние органы потом обратно сложил в том же порядке, в котором вынул.

Я промолчал. Наверняка доктор все сложит обратно аккуратно, и в том же порядке, а нет — так какая уже разница? Впрочем, это профессиональные шуточки.

— Ну-с, господин зануда, готов ответить на ваши вопросы, — сообщил Малышев. — Официальный акт смогу подготовить только завтра. Вы уж простите, но меня нынче еще и живые пациенты ждут.

Акт мне особо не нужен, не исключено, что он вообще никому не нужен, но пусть будет.

— Буквально в двух словах, а все остальное изложите в акте, — решил я.

— Ну, раз так, то в соответствии с теми вопросами, которые вы мне задавали в направлении, отвечу, что пьяным сей э-э господин не был. Не верите — можете его понюхать.

Показывая пример, доктор наклонился над растерзанным Карло и принюхался:

— Пьяные пахнут совершенно иначе. Запах спирта перебивает все прочие запахи, вы уж поверьте. Возможно, чуть-чуть и выпил, но точно я вам не смогу сообщить. Ваш альтер-эго Максимов в каком-то из рассказов писал, что уровень алкоголя в крови можно определить с помощью специальных анализов, но мы, увы, пока до Крепкогорского с Кузякиным не доросли.

Вот ведь, и этот знает. И рассказы читает. Не потребовать ли от издателей, чтобы они нам гонорары повысили за мой моральный ущерб?

А доктор, между тем, продолжал ехидничать:

— Вот, ежели господин Максимов в каком-нибудь из рассказов подробно опишет, как этот анализ проводить — тогда пожалуйста. Или он просто указывает цель, а как до нее дойти, сами должны додумать?

Пропуская мимо ушей шпильку, констатировал:

— Значит, граф дель Монте полез на Исаакиевский собор в трезвом виде.

— Ну, это вам, графам, виднее, в каком виде на соборы лазить, а я только фиксирую то, что лежит на моем столе, — хмыкнул доктор.

Я слегка смутился. Действительно, это уже не то, о чем следует говорить с экспертами. Это мои мысли вслух.

— Печень не увеличена, сердце… — сделал паузу доктор, — здорово. И все остальные органы без патологий. Даже легкие — пусть и видно, что он при жизни курил, не слишком-то почернели. У курильщиков, которые от рака легких помирают, тряхнешь, так зола прямо-таки во все стороны летит. Так что, дожил бы ваш иностранец до самой старости, если бы не сей трагический случай. Или… мог быть и какой-то другой случай, не этот. Все мы пребываем на этом свете в гостях, и каждый стремиться отправляться домой. Правда, кто-то делает это чересчур быстро. Спрашивается, если в гостях вам неплохо, так зачем же спешить домой?

Снова поймал себя на том, что разговариваю с Федышинским. Те же философские изречения. Или это у меня некий шаблон? Но следует запомнить изречение Малышева. Интересная фраза про дом, и про то, что не следует туда спешить. Обязательно ее сопру, и куда-нибудь вставлю.

— Не указал в своем назначении еще и трепанацию черепа, — подумал я вслух. — Лопухнулся.

— Опасаетесь, что у покойного имелась опухоль мозга? — догадался доктор. — А лопухнулся — что сие означает?

— Лопухнулся, означает, опростоволосился, свалял дурака, — пояснил я.

И впрямь. А если у покойного графа была какая-нибудь опухоль, которая давила на мозг и вызывала нестерпимую боль?

— Еще не поздно, — успокоил меня доктор. Подумав и посмотрев на Карло, вздохнул: — Но сразу скажу, что при таких травмах черепа установить — имелась ли у покойного опухоль, вряд ли удастся. Поступите проще — узнайте, не страдал ли ваш итальянец от головных болей? Если страдал — назначьте дополнительное исследование, попробую разобраться, но не уверен. Но, если судить по цвету кожи — не должен. Обычно, кожа дает ответы на многие вопросы.

Что ж, самое главное я услышал, теперь можно и убегать. Впрочем, я почему-то и не сомневался, что Карло не был пьяным, и имел отменное здоровье. Другое дело, что проверить это следовало. Проверил. Убедился. Про головные боли спрошу.

Но спрашивать стану лишь для очистки совести. А устанавливать придется другие причины. Нужно найти квартиру дель Монте, осмотреть ее. Надеюсь, покойный квартировал в посольстве и мне предоставят возможность ее осмотреть?

— Тело-то кто забирать станет? — поинтересовался Малышев. — У нас, если что, полежит в леднике с месячишко, а потом закопают за счет города.

— Пусть пока лежит, — решил я. — Еще день два пусть у вас побудет, пока я насчет головной боли не уточню, потом градоначальнику отпишу, ежели, разрешит итальянцам своего соотечественника забирать — пусть забирают, у следствия к этому телу претензий нет.

Вообще-то, хотел сказать какое-то другое слово, но не придумал. Если только — надобности в этом теле нет. А дипломаты пусть сами думают — хоронить ли Карло здесь, в Петербурге, или везти на родину. Но точно знаю, что в общей могиле младшего секретаря посольства хоронить не станут.

А я поеду проветриться. В том смысле, что возьму извозчика и отправлюсь на Большую Морскую, в итальянское посольство. Авось, пока доеду, запахи выветрятся. И отвлекусь слегка. Не факт, что господин посол меня сегодня вообще примет, но я хотя бы визитную карточку оставлю.

Батюшка еще не вернулся со службы, соответственно, ужин задерживается, а мне есть хочется. Сделать набег на кухню неудобно, да и супруга… Нет, стыдить не начнет, но головой покачает, и вздохнет: «Ваня, не перебивай аппетит». Маменька ее целиком поддерживает. Графиня Чернавская-старшая тоже не позволяет батюшке «кусочничать» до ужина.

Зашел в комнату, где обитают сестрички. Полина читает. Вот, опять французский роман.

— Уроки сделала?

Как-никак, старший брат несет ответственность за сестренку-гимназистку.

— Конечно сделала, — кивнула барышня. — Давали задание перевести на немецкий язык стихотворение господина Жуковского. Проверять станешь?

— Вот и молодец, — кивнул я. — А проверять не стану, я немецкого языка все равно не знаю, поверю на слово.

В это время наша вторая фрейлина, задумчиво записывавшая в свою тетрадь какие-то формулы, подняла голову:

— Вань, а ты чего такой злой? Голодный?

Не дожидаясь ответа, Анька полезла в свой (бывший мой!) стол, вытащила из нижнего ящика горсть грецких орехов и орехокол:

— На, погрызи, пока Лена не видит.

Ишь, заначка у барышни на черный день. Или они с Полинкой, словно две белочки, по ночам грызут? Орехи, как я понял, из подарков князя Геловани? Ладно, что не семечки.

Я уселся и принялся за дело. Решил, что сначала наколю, а потом начну есть, но только расколол штучек пять и уложил в кучку, как к ней протянулось две ручонки и утащили у меня из-под носа почти весь мой стратегический запас.

— Э, мы так не договаривались! — возмутился я, спасая половинку ядра от загребущих ручонок. — Тащат, а харюшкам не стыдно. Сейчас вот как дам по лапам!

Девчонки хитренько смотрели на меня, помалкивали и жевали. Они же воспитанные барышни.

Первой дожевала Полинка. Видимо, стащила поменьше. Вздохнув, сказала:

— Ваня, мне очень стыдно, не удержалась. И у нас не харюшки, а мордочки. Так вот, моей мордочке очень стыдно.

— Ага, и моей харюшке тоже, — хихикнула Анька.

Стыдно им. Ни капли стыда на симпатичных мордашках, зато видно, что довольны.

Анька, между тем, скомандовала:

— Ты, господин граф, давай, коли орешки-то, не отлынивай. У тебя руки сильные, а мы барышни слабые.

— Эх, знала бы государыня императрица, что ее фрейлины орехи у графов тырят, она бы вас мигом шифров лишила, — вздохнул я, принимаясь за дело.

— А мы бы с Ее Величеством поделились, она бы нас и простила, — ухмыльнулась Анька.

Нет, эта маленькая… фрейлина и с императрицей общий язык найдет, и орехами с Величеством поделится, и виноватым я сам останусь.

— Вы мне-то немножко оставьте… — пробурчал я. — Сами предложили, а теперь уворовывают.

— Оставим, господин граф, — пообещала Аня, а Полинка заметила: — А Ване с Леной больше бы подошло титуловаться не графами, а виконтом и виконтессой. Уж слишком они молоды для графов. Граф — это что-то солидное, основательное. А наш Иван — он еще молодой, как виконт де Бражелон.

— Де Бражелону и всего-то шестнадцать было! — возмутился я, потом вспомнил, что он потом подрос. Хмыкнул: — Сидят две мартышки, прикидываются фрейлинами, а сами хуже Кузи. Тащат, и не краснеют.

— А я другому удивляюсь, — хмыкнула Полина. — Представила, что с месяц… нет, с два месяца назад, меня бы кто-то мартышкой назвал, или козлушкой — обиделась бы. Я вообще не могла бы себе такое представить! А вот на Ваню отчего-то не обижаюсь.

Мы с Анькой украдкой переглянулись. «Напыщенный индюк» Коленька Бравлин к нам в гости захаживают, но с «гусыней» Полиной они друг друга старательно игнорируют. Причем — такой игнор, что искры летят. Время от времени сцепляются глазами и начинают громко дышать.

Я действовал методично и аккуратно. В одну сторону ядра — на чистую бумажку, в другую скорлупа.

— А мне сегодня госпиталь снился, — сообщила Полина, укоризненно посмотрев на сестрицу.

Вчера студенток второго курса Женского медицинского училища водили на экскурсию в госпиталь при Военно-медицинской академии, который располагается в этом же здании, только вход с другой стороны. Анна Игнатьевна весь вечер повествовала о том, как расставлены койки в палатах, возмущалась, что там нет ни одной сестры милосердия, а трудятся сплошь одни мужчины-санитары из числа солдат, призванных на воинскую службу, но, по каким-то причинам отбракованных из строевых частей после первых двух-трех месяцев. Дескать — они только судна могут подкладывать, да палаты мыть, а оказать помощь не в состоянии. А уж халаты на санитарах такие грязные и засаленные, что в них лучше навоз убирать, а не за больными или ранеными ухаживать. Еще Анька умудрилась пройти на кухню, где готовили еду для пациентов, сняла пробу, и осталась недовольна.

Подозреваю, что теперь Анна начнет специальную кампанию по улучшению быта и рациона раненых, и займется воспитанием младшего медицинского персонала. Первым, кто попадет под раздачу станет дедушка, следом за ним военный министр. Генерал Ванновский, имеющий репутацию очень властного и грубого человека, при встречах с барышней-крестьянкой сразу робеет.

И что такое могло Полине присниться?

— И что там в госпитале было? — спросил я и уточнил: — Том, что во сне.

— Я почему-то за кроватями пряталась, а в дверь кто-то ломился, — пожала плечами Полина. — Во сне твердо знала, что какие-то бандиты. Или разбойники.

— Может, это пираты были? — предположила Анька.

— Пираты? — переспросила Полина.

— Ага. Они из Балтийского моря пришли, зашли в Неву, а потом на сушу высадились. Нам недавно рассказывали, что на Балтийском море пиратов тоже хватало.

— Ань, какие пираты?

— Так это же во сне было, — авторитетно заявила Аня. — Во сне и Лена с Ваней наши с тобой родители, и юбочки короткие носят, так почему бы пиратам не быть?

— И зачем это я пиратам нужна?

— Наверное, что-то важное у них стырила, вот они тебя и искали. А ты хитрая, понимаешь, что в госпитале искать не станут.

Забавный получается сон. Барышня лежит в госпитале, потому что стырила что-то у пиратов. Или не у пиратов?

Я призадумался. Что-то такое я где-то читал. Ага. И фильм смотрел. Кир Булычёв.

— Вань, ты чего притих? — насторожилась Анька. — А кто орехи колоть станет?

— Цыть, белка неодомашенная, не мешай, — отмахнулся я.

— Полинка, бумагу с карандашами давай, — всполошилась Аня. — Ваню идея осенила, сейчас сюжет станет набрасывать.

— Так нам еще «Формулу любви» переписывать и «Последнее дело Крепкогорского» редактировать, — завозмущалась гимназистка, но сестра-студентка отмахнулась:

— Перепишем и отредактируем, никуда не денутся, а сюжеты можно забыть.

Наша Полина молодец. Она не только участвует в создании текстов, но теперь еще и рисует иллюстрации к нашим опусам. Суворин с ней уже договор подписал на новый сборник рассказов.

— Так… Значит так… И этак… — принялся я размышлять вслух. — За Полиной пришли не простые пираты — не речные, и не морские, а космические.

— Какие?

— Космические, — пояснил я. — Они летают между планетами в аппарате, похожем на тот, в котором Лось с Гусевым на Марс летали. По дороге нападают на космические корабли, грабят их, а пассажиров выкидывают в открытый космос. Одного зовут Крыс, второго Весельчак У. Они прилетели к нам из соседней галактики, умеют превращаться в любое живое существо. Хоть в крысу, хоть в козу. На пиратов охотятся космические полицейские, а пираты удирают.

— Космические корабли описывать станем? — деловито поинтересовалась Анька.

— Нет, просто упомянем, — покачал я головой. — Корабли, как таковые, нас не интересуют, наши герои будут перемещаться в машине времени. А машина времени, это то, что перемещает людей во времени. Живешь ты, предположим, при Петре Великом, а потом — бац, и в эпоху какую-нибудь… И она напоминает кабину паровоза, только побольше, и всяких рычагов, краников в ней целая прорва.

— Ага, — кивнула Аня, потом посмотрела на Полину. — Завтра съездим на железнодорожный вокзал, попросим, чтобы нам кабину паровоза показали. Если уж описывать, то надо, чтобы правдоподобно было. Машина времени на угле работает или на дровах?

Хороший вопрос. На чем работает машина времени? Да ну его нафиг, топливо для машины времени. Откуда мне знать?

— На паровоз вам не стоит смотреть, машина замаскирована под шкаф. А так как ее изобрели наши потомки, то кто их знает, на чем у них техника работает? То ли на дровах, то ли на атомной энергии?

Посмотрев на озадаченных девчонок, попросил:

— Только не спрашивайте, что такое атомная энергия, сам не знаю. Читал где-то. И нам это тоже пока неважно, если что — потом додумаем.

— Додумаем, — согласилась Полина.

— Поэтому, мы начнем так, — принялся я вспоминать сюжет, параллельно обдумывая его адаптацию к нынешним реалиям. — Гимназист Толик забрался в подвал.

— А если не гимназист, а учащийся технического училища? — предложила Анька.

— То есть — Череповецкого Александровского технического училища? — хмыкнул я. Пожав плечами, согласился: — Пусть наш «александровец».

Эх, количество туристов, желающих побывать в Череповце еще увеличится. И пусть.

— Толик Чистяков забрался в подвал, — начал я. — А зачем он туда забрался? Цель какая?

— Смотря какой подвал, — покачала головой Анька. — Если у купца Горбаненко — так там у него винный склад. Бутылочку вина решил стырить? Но Толик за вином не полезет, он хоть и рыжий, но парень очень приличный.

Знаем мы этих приличных. Он с моей невестой на коньках катался. Хотя, опять я куда-то не туда.

— Не надо приличным учащимся в винные погреба лазать, — покачал я головой. — Что-то другое.

Анька хмыкнула:

— Так чего придумывать-то? Увидел, что дверь открыта, так и полез. Любопытно же, что там в подвале? Вдруг там клад закопали? Какой же мальчишка не полезет? Я бы и сама слазала. И подвал под Городской управой.

— Нет, под Городскую управу не надо, — испугался я. — В Управе и Василий Яковлевич сидит, и Городская дума заседает. Еще там архив был. Наверняка все бумаги в наш старый дом не вывезли, что-то осталось. Напишем, так ведь потом здание снесут… Пусть это будет старый-престарый дом. Забрался туда Толик, увидел шкаф, открыл дверцы и шагнул вперед.

— В шкаф? — уточнила Анька и скомандовала сестричке: — Полина, ты пиши.

Я принялся диктовать дальше:

— Полез в шкаф, а у него нет задней стенки, какой-то коридор, прошел еще, а там оказался огромный светлый зал — электрические лампочки под потолком, огромные люстры, как в Зимнем дворце. И там бродят странные люди. Один в рыцарских доспехах, с мечом. Он рассказывает, что побывал при дворе Ричарда Львиное Сердце и выяснил, что на самом-то деле король погиб не от заражения крови, когда ему в плечо стрела попала, а потому что на него какая-то тетка кувшин уронила. Еще в этом зале девушка, одетая в львиную шкуру. Девушка рассказывает, что невозможно охотится на мамонтов, копая им яму-ловушку. Мол, она со своим племенем попыталась такую яму выкопать палками-копалками и каменными ножами, копали месяц, а за это время все мамонты всю траву слопали и куда-то ушли.

Я задумался, вспоминая сюжет. Персонажей в исторических костюмах, прибывших из разных эпох, мы напридумываем, это не к спеху. А вот как описать робота Вертера?

— И тут к Толику подъезжает маленький паровоз — самобеглая телега, и начинает задавать вопросы…

— Телега стала задавать вопросы? — вскинула голову Полинка.

— Ага. Толик тоже удивился. Но это не простая телега, а разумная. Это тоже машина, Именуется она роботом…

— Ваня, а может, к Толику железный человек подошел? — предложила Аня. — Железные люди — оно понятнее. Идет такой механический человек, а у него сзади маленькая паровая машина.

— Правильно, пусть будет железный человек по имени Вертер. И паровой котел. А сзади еще топка, куда уголь подкидывать надо.

Когда завяжется перестрелка с пиратами, Вертер прикроет Толю собой, а паровой котел у него взорвется.

Эх, что-то сложноватая адаптация. А может, ну ее, эту «Гостью из будущего»? Что такое лазерный бластер я читателям не объясню, а перестрелка из револьверов в будущем — несерьезно. Это как у Ефремова, когда пилот космического корабля нажимает на рычаги. Впрочем, пусть это будут револьверы, стреляющие смертоносными лучами! Вот.

И я продолжил:

— Железный человек беседует с Толиком, он поначалу считает, что это не настоящий мальчишка, а экспонат музея, потому что Вертер знает всех сотрудников. Отсканирует парня…

— Что сделает? — не поняла Полина.

Ну до чего же гимназистки-то непонятливые! Пришлось объяснять:

— Сделает фотографии в фас и профиль, измерит рост и вес, возьмет анализ крови. Причем — все это он сделает сразу, только прикоснувшись к груди Анатолия. А все результаты сразу же появятся на стене, как фотографии.

Нет, зависает «Гостья из будущего». Надо было сначала самому посидеть и подумать, а потом уже с девчонками разговаривать. И отступать поздно. Вон, барышням интересно.

— Убедившись, что это юноша из другого времени, Вертер отпускает его.

— А почему он его отпускает? Он же чужак. Надо задержать и сдать в полицию, — твердо заявила Полина. — А если это один из пиратов? Как там их звали?

— Крыс и Весельчак У, — немедленно подсказала Анька.

— Вертер не имеет права задерживать человека. И не может причинить ему вред. Его задача — делать людям только добро, — хмыкнул я. — А про пиратов пока неизвестно, они позже появятся. Пишите — Анатолий вышел из помещения, попал в сад. И встретил там говорящего козла. Козел будет положительным персонажем.

— Если положительным, то лучше козу, — предложила Анька. — Симпатичную козочку, вроде Маньки.

— Можно, — кивнул я. — Только не Маньку, а что-нибудь посолиднее для положительной и говорящей козы. Например — Мария Федоровна.

— Ваня⁈ — в один голос завопили сестрички. — Какая Мария Федоровна?

И что не так? Чем им коза Мария Федоровна не понравилась? А, ну да… Они же теперь фрейлины, юные монархистки, блин. Я-то к императрице со всем уважением, никаких намеков, но цензура не пропустит козу с таким именем.

Может Виктория? Нет, слишком жирно называть порядочную козу именем чужой королевы, которая постоянно гадит.

— Пусть будет симпатичный козел по имени Наполеон, — твердо заявил я. — Если Франция заявит протест — так и фиг с ней.

— Наполеон подойдет, — кивнули девчонки.

Ладно, соавторши не возражают, значит, идем дальше.

— В общем, козел ему рассказал, что он находится в саду Института времени, а на дворе нынче 1985 год. Толик изумляется, потому что он попал в будущее из нашего года.

— Наполеон расскажет, что случилось с Россией за это время? — спросила Полинка. — А кто на престоле?

— Может, к этому времени Россия республикой стала? — хмыкнула Анька. — За сто лет много что могло поменяться. Будет у нас Конституция и парламент заседать станет.

Ну, Анна Игнатьевна! Я опять тебе поражаюсь.

— О том, кто на престоле, мы этот вопрос обойдем, — покачал я головой. — Иначе напишем, что какой-нибудь Михаил правит, а на самом-то деле в будущем Борис власть захватил. И про республику тоже писать не станем, иначе новые вопросы возникнут — парламентская она, президентская или смешанная?

— И правильно, лучше такой вопрос обойти, — согласилась Аня. — А что потом?

— Потом Анатолий подслушает разговор двух странных людей. Они ищут девочку по имени… да хоть Полина. Эта девочка изобрела миелофон — прибор, с помощью которого можно читать чужие мысли. Причем — можно читать мысли не только людей, но животных. Птиц, зверей, даже червяков. Прибор очень маленький, по размеру чуть больше коробки для сигар. А внутри что-то похожее на кристалл.

— Ужас какой, — вздохнула Аня. — Так себе и представила — мысли всех птиц и зверей, червячков всяких, да все сразу. Они как начнут думать, гвалт такой, похуже, чем на базаре. Ничего не разберешь.

Точно. Отчего-то у Кира Булычева этот вопрос не проработан.

— У миелофона специальный раструб имеется, — нашелся я. — Направляешь его на нужный объект, его мысли и читаешь.

В дверь постучали, мы с девчонками дружно сказали: «Да» и в комнате появилась Лена.

— Ага, они тут перед ужином орешки щелкают, — возмутилась супруга, ухватывая те орешки, который я уже облюбовал для себя, но так и не съел.

— А… — открыл я рот, но Леночка строго сказала:

— Батюшка прибыл, стол накрыт. Орешки потом доешь, после ужина.

Я сегодня никуда не бегу, сижу в своем кабинете, в Окружном суде. Ничего не делаю, а только ломаю голову, строю очередную версии самоубийства. Кажется, уже все перебрал, но соглашаться с несчастной любовью не хочется. Все-таки, покойному было не пятнадцать лет, и даже не семнадцать, а двадцать пять. К этому времени должен бы приобрести какой-никакой иммунитет.

Жду, когда мне принесут вещи покойного графа, обнаруженные на его теле. Виноградов записку с курьером прислал. А вдруг дадут зацепку?

С утра сделал единственное важное дело — отправил курьера на почту, чтобы тот отправил в Череповец мой фотографический портрет, на котором я заснят во всей красе — с новыми петлицами надворного советника, при орденах. Красавец! Портрет этот вывесят в помещении Череповецкой городской управы, в одном ряду с Почетными жителями города. В прежние времена постарался бы отмазаться, а тут нет, не вышло. Пришла официальная телеграмма за подписью Ивана Андреевича Милютина, где сообщалось, что Городская дума единогласно избрала коллежского асессора графа Чернавского-младшего почетным гражданином. Видимо, про повышение в чине еще не знают. Пришлось реагировать.

Понадобится художественный портрет — пусть ловят Прибылова, поят его водкой, он по фотке изобразит.

Оговорюсь — курьер, коль скоро он выполнял мое личное задание, а не служебное, получил двугривенный. До полного счастья следовало еще внести в кассу деньги за потраченное время, но не стану.

Уже проштудировал все газеты, в которых описывается гибель Карло дель Монте в надежде заполучить какую-нибудь информацию если не по причинам самоубийства, так хоть по его происхождению. Что за русская матушка у итальянского графа?

Разумеется, газеты самоубийству внимание уделили. Репортеры удивлялись такому необычному выбору — мол, у нас имеются высотные сооружения и попроще, зачем на Исаакий-то лезть? Отчего нарушил традицию спрыгнуть с моста? Непорядок. Репортеры выдвигали версии несчастной любви, но не могли назвать объект страсти. Намекали на некую даму высшего света, на какую-то Великую княгиню, не называя имен. Один щелкопер из «Петербургского листка» додумался до того, что объяснил причину смерти дель Монте его принадлежностью к карбонариям. Дескать — члены братства «угольщиков» были недовольны тем, что их представитель уехал в Россию и потребовали от него возвращения в Италию, чтобы тот приступил к своим непосредственным обязанностям — революционной деятельности. А дель Монте, не пожелав получить удар кинжалом от вчерашних товарищей, предпочел самоубиться сам.

А в чем разница — получить удар или самоубиться? Нет бы объяснили.

И, господи, какие карбонарии? Они самораспустились лет пятьдесят назад, а если кто-то остался в живых, доживают свой век среди виноградников и апельсиновых рощиц. И журналисты плоховато знают историю террористических сообществ, да еще и историю Италии. Подозреваю, что цензура специально пропустила упоминание о карбонариях, чтобы над газетчиками посмеялись. А ведь «Петербургский листок» — не самая плохая газета.

Нет, журналисты еще не те. Будь это чуть позже, отыскали бы и матушку, и квартиру, и любовницу Карло. А может, не слишком-то интересная фигура младший советник посольства? Ну, спрыгнул и спрыгнул, кому он нужен? Вот, если бы сам посол! А еще лучше — посланник Великобритании в Петербурге. Тут бы любопытнее было. И бритты бы ноту протеста заявили, да еще бы войной пригрозили. Вот такая бы информация кормила газетчиков недельки две, не меньше. А здесь?

Зато наши средства массовой информации много внимания уделили очередному провидцу, некому Нойманну, который, за скромное вознаграждение в десять рублей, обещает предсказать каждому желающему его собственную судьбу. Вон — мещанин Кустыхин поведал журналисту, что он побывал на приеме, и теперь обходит дальней дорогой все столичные стройки, потому что Нойманн предсказал, что ему на голову упадет кирпич.

Я бы, на месте «провидца» заказал иную статью — мол, мещанин не послушал провидца, вот тут-то на голову что-то и упало. Или — предупреждали, чтобы в этот вечер домой не возвращаться, потому что жена с любовником, так нет же, приперся, а теперь поместили в больницу, потому что любовник навалял, а жена сбежала.

Что-то не туда понесло. Мужья, любовники. Верно, из-за Карло.

Стук в дверь прервал размышления.

— Разрешите? Вещи покойничка вам принес, как заказывали.

О, кто ко мне пришел!

Вещи покойного графа мне принес сам господин Казначеев. Бумажник, деньги, часы с цепочкой, ключ и самое главное — письмо. Бегло сверил количество предметов в представленной описи, расписался в получении. Не в том дело, что я не верю, но во всем должен быть порядок.

Теперь это моя ответственность, а по минованию надобности все добро передам в посольство. Тоже, понятное дело, под расписку.

Потом все рассмотрю внимательнее, а пока нужно поздравить хорошего человека с прибавлением в семействе.

— Александр Алексеевич, сердечно рад вас поздравить с новорожденным, — пожал я руку отставному боцманмату. — Четыре парня — не шутка!

— Эх, Иван Александрович, а ведь я девку хотел, — вздохнул губернский секретарь, отвечая на мое рукопожатие. Пожав плечами, словно бы виновато, признался: — Я же с самого начала хотел, чтобы у меня девчонка родилась. Вот ведь, смешно, да? Кому-то парня не получается сотворить, а у меня четыре.

Почему же смешно? Мне самому хочется, чтобы первым ребенком, который у меня родится, станет девочка. И в том мире об этом мечтал, и в этом. Слава богу, что нас с Леночкой пока не донимают вопросом — мол, а когда? Но скоро, как я полагаю, начнут.

— Каждый раз своей Катюхе говорю: «Ты уж, милая моя, постарайся — а в следующий раз, девчонку роди», — развел руками Казначеев. — А она только смеется — мол, стараюсь, а тут раз — снова парень. Ох, Иван Александрович, — спохватился Казначеев, — а я-то вас не поздравил. Крест у вас новый, чин высокий, а самое главное — вы теперь Ваше Сиятельство.

— Только, уж вы-то меня Сиятельством не титулуйте, — отмахнулся я. — Мы с вами одно дело делаем, только по-разному. Без Сыскной полиции следователь не сдюжит. Мы с вами коллеги, я про то уже говорил.

— Да, Иван Александрович, просьба у меня к вам…

Губернский секретарь потупил глаза, словно бы не решаясь что-то сказать.

— Александр Алексеевич, если вам опять следователь нужен — скажите, — вздохнул я. — Что, опять Писарев в запой ушел?

Тут я не совсем прав. Следователь Каланчевской части Писарев в запой не уходит, потому как он из него никогда не выходит. Как хоть и жив-то до сих пор? Но жив, жалованье получает.

Сыскарям я разумеется помогу, главное «отмазку» для прокурора придумать — почему за плевенькое убийство или незамысловатый грабеж взялся следователь по важнейшим делам? Так ведь что-нибудь да придумаю. А если не сам, так Бобрищева-Пушкина попрошу. Мой непосредственный начальник литератор, сочинит для вышестоящих.

Как оказалось, дело было в другом.

— Я, Иван Александрович, хотел вас попросить мне честь оказать, — начал губернский секретарь, но опять застеснялся.

Что-то не так с нашим сыщиком. Если по службе, он бы темнить не стал. Что за честь? А, догадался.

— Неужели хотите меня в восприемники для сына позвать? — улыбнулся я.

— Совершенно верно, — подтвердил Казначеев. — Хочу, да жена говорит — неудобно как-то. Кто мы, а кто граф Чернавский? Когда твой следователь просто коллежским асессором был, еще бы ладно, может, и согласился бы. И то — сынок товарища министра, да к губернскому секретарю? А тут надворный советник, да и целый граф! Давай кого-нибудь попроще зови, а не то граф откажется, неудобно будет.

— Ну, Александр Алексеевич, даже не сомневайтесь и не тушуйтесь, приду, — успокоил я сыщика.

— Я ведь, Иван Александрович, если уж совсем честно, перед женой похвалиться хочу — вот, дескать, с кем я вожусь.

— Перед женой похвалиться — первое дело, — с пониманием кивнул я. — Передайте, что Чернавский сказал — для него это честь. Даже если совсем худо со временем будет — прибегу, не подведу вас перед женой.

Я Александра Алексеевича понимаю. Сам такой. Мне перед кем хвастать своими чинами и крестами? Главное, перед Леной, да перед родителями да перед Анькой с Полинкой, а остальные обойдутся. Ведь только твои родные порадуются за тебя с чистой совестью, и без зависти. А жена Казначеева мне уже заранее симпатична. Вишь, улыбается, и четвертого пацана рожает.

Казначеев, опять со смущением, сказал:

— А у меня сынок — Фимка, Ефим, то есть, он в гимназии учится, все просит, чтобы я его с Чернавским познакомил. Он же у меня газеты читает, рассказы всякие. Говорит — станет хвастаться, что самого Чернаского в лицо видел. Он уже как-то ныл — мол, тятенька, ты скажи, когда с Иваном Александровичем поедешь убийство раскрывать? Мол, я бы прибежал, да хоть одним глазком глянул.

— Не надо мальчишку на убийства таскать, в храме познакомимся, пусть смотрит, сколько душе угодно, — усмехнулся я. — Мы с ним потом даже чайку попьем. Только не вздумайте с женой стол роскошный накрывать. Все самое простое.

Хотел сказать, что я человек простой. Иной даже слишком. Но не поймет сыскарь. Решит, что кокетничаю.

Не скажу, что так уж рвусь стоять два часа в церкви, с младенцем у купели, а потом еще в гости идти, отсидеть там какое-то время, но все равно, приятно, если зовут. Глянуть только — остались ли у меня лобанчики, или золотые червонцы, а нет — придется либо в банк заскочить, либо у Аньки попросить. У нее наверняка имеется запасец. Еще вместе с червонцем серебряную ложечку прикупить. Не забыть бы, а иначе придется из дома брать. Заимствовать, скажем так, фамильное серебро. Наверняка есть что-то такое, что не жалко. Нет, так нельзя. Прямо сегодня дам поручение Степану, чтобы сходил и купил набор серебряных ложечек.

Сколько у меня крестников? Трое? Ну, теперь пусть четвертый будет.

— Спасибо огромное, — обрадовался Казначеев. — Я тогда вечером Катюху порадую, а уж она потом скажет — на какой день крестины назначат.

— Только, попросите своего Ефима, чтобы он товарищам по гимназии не говорил, что Чернавский у вас теперь кумом станет, — попросил я. — А иначе…

— Ни в коем разе. Я вообще только жене скажу, кто крестным станет.

Александр Алексеевич понимающе улыбнулся. Ежели Чернавский такая известная персона среди гимназистов, так они же все в храм ломанутся. А если они тоже считают, что Чернавский и Максимов одно лицо, быть беде. Храм-то устоит, а вот меня затопчут.

Кажется, вступительная часть завершена, пора к делу. Конечно, привлекать лучшего сыщика Санкт-Петербурга, по сути — начальника отделения уголовного розыска, для такого дела, как выяснение обстоятельств самоубийства молодого дипломата нерационально, но что поделать? Вон, меня же привлекли.

— Я, Александр Алексеевич, хочу попросить, чтобы вы квартирку мне отыскали, которую итальянец снимал, — попросил я. — В посольстве мне только улицу назвали — Бородинская, но мне по полицейским участкам недосуг бегать, а вы кого-нибудь из своих людей пошлите. Еще, по мере возможности…

Я призадумался, пытаясь сформулировать свои мысли.

— Так вот, по мере возможностей, попытайтесь узнать — не было ли у итальянца этого каких-нибудь карточных долгов, проигрышей? Конечно, у меня главная версия, что Карло с собора спрыгнул из-за несчастной любви, но кто его знает? Люди по разным причинам с собой кончают. А вдруг он кому-то должен остался?

Казначеев покивал. Он меня старше почти в два раза, соответственно, жизненного опыта больше, чем у меня.

— Было у нас такое, еще в ту пору, когда я на корабле ходил, — хмыкнул отставной боцманмат. — Мичман один, не стану фамилию называть, двадцать тысяч продул, а чем отдавать? Ушел на корму, да и застрелился. В холст его закатали, увязали, груз привесили, да за борт спустили. Батюшка, как командир не уговаривал, заупокойную молитву не стал читать. А родственникам-то каково? И не соврать, что от болезни помер.

И опять резанула память о трех офицерах, похороненных на Череповецком кладбище. Отгоняя мысли, спросил:

— А что, на судне разрешено в карты играть?

Если мне память не изменяет, еще с петровских времен азартные игры — хоть карты, хоть кости, на судах категорически запрещены как раз по причине возможных ссор. На берегу — как хошь, а в море — ни-ни.

А Казначеев пояснил:

— Так карты запрещены, но в кают-компании другие игры имеются. Шашки там, шахматы. Скучно господам офицерам в плавании, вот и развлекаются, как умеют. Мичманец в шахматы с другим мичманом играл, по сотне рублей ставили. Вот, доигрался.

Не слышал такого, чтобы в шашки или в шахматы на деньги играли. Но сам же все время говорю — в этой жизни ничему удивляться не стоит, в ней все бывает. Еще раз зарок дам — ни в какие азартные игры играть не стану. И не в азартные тоже. Все равно проигрываю.

— Поспрашивать-то поспрашиваем, но не уверен — отыщем ли следы. Все-таки, у нас народ другой — извозчики всякие, мастеровые, чиновники мелкие. А тут итальянец, да еще секретарь посольства. Вряд ли он по простым кабакам ходил.

Казначеев ушел, а я принялся рассматривать вещи самоубийцы. Бумажник из тонкой кожи, а в нем и на самом деле сорок рублей. А где мелочь? В отделении для мелочи ее нет. Городовой говорил, что там серебро лежало.

В принципе, серебрушки исчезли, это ерунда. А то, что бумажки остались на месте, меня удивило. Думал, что пропадут, а где искать концы неизвестно.

Визитки только покойного хозяина, неинтересно.

Ключ от квартиры, в которой Карло обитал. Еще нам саму квартиру отыскивать. Впрочем, ключ может оказаться от совершенно другого замка. Допустим, от квартиры любовницы.

А вот часы оказались не золотыми, как сказал городовой, а позолоченными. А в описи они как обозначены? А в описи просто — «часы с цепочкой». Ну, коли просто, так мы ответственности не несем.

Теперь предсмертная записка. Нет, целое письмо.

— У нас гости, — сообщила горничная Людмила, принимая у меня шинель и пряча улыбку.

Гости? Опять? Только недавно проводили тестя с тещей, а Николаю в увольнительную пока рано — его отпускают один раз в две недели, да и не проходит он по той категории, которая считается гостями. Кого там черт принес?

Скинув калоши (да-да, тут вам не Череповец, чтобы в тапочки переобуваться) прошел по коридору, а уже через несколько шагов услышал из гостиной звуки рояля, пение и притопывание.

Продам я книжки, продам тетради,

Пойду в артистки я смеху ради.

Ай, шарабан мой, американка,

А я девчонка, я шарлатанка.

Во двор доходного дома Стерлякова на Бородинской мы вошли втроем. Кроме меня присутствовал старший городовой Омелин и представитель итальянского посольства господин Мартини. Не знаю, какую должность он занимает, но человек хотя бы немного говорит по-русски. У итальянцев, как я успел заметить, с русским языком напряженка. Да, а фамилия у него от какого слова произошла? От имени предка или от вина?

— Здравия желаю! — вскинул руку под козырек дворник, вынырнувший из-за угла.

— Здравствуй, братец, — поприветствовал трудящегося и я, а зайдя во двор, спросил: — Управдом где?

— Ась? — не понял дворник.

— Управляющий домом где? — уточнил я. Махнув рукой, решив, что обойдусь и без управдома, спросил: — Итальянец где жил?

— На четвертом этаже, там, где дверь без надписи. А управляющий в отсутствии.

— Ага, — кивнул я. Повернувшись к городовому, приказал: — Омелин, управляющего домом потом в участок заберешь, а Его Высокоблагородию господину Саксу скажешь — Чернавский просил управдому козью морду сделать за то, что у него жилец по полицейским спискам не проходил. Передай еще — если отыщу что-то этакое, пусть управдома сразу в кутузку садит, я потом на Шпалерную определю.

На здешнего управляющего я был изрядно сердит. Тутошний Бунш, сукин кот, должен был явиться в участок, предъявить там паспорт Карло дель Монте и зарегистрировать итальянца по месту проживания, а он своими обязанностями манкировал. Если бы все сделал согласно инструкции, мы бы уже и квартиру отыскали, и осмотр там провели. А так, потеряли целых два дня. Хорошо, что я название улицы знал, а агенты Александра Алексеевича прошлись, уточнили.

Впрочем, можно было Саксу наставления не давать. Людвиг Людвигович — служака справный, он сам, узнав про непорядок во вверенном ему участке — целый год иностранец живет без прописки, такую морду управдому сделает, что мало не покажется.

— Прощения просим, ваше высокоблагородие, — заволновался дворник, — Но господин Сорокин не виноват. Он мне велел в участок сходить, паспорт отнести, а я запамятовал, дел было много, да еще и кума именины были, так я забегался, а итальянец стал документ обратно требовать. Ну, я и отдал. Думаю — что ж тут такого-то? Итальянец-то не зверь какой, в посольстве служит.

Смерив взглядом дворника, радевшего за своего хозяина, спросил у городового:

— Омелин, кто у нас за регистрацию отвечает — управляющий домом или дворник? Мне всегда думалось, что управдом.

— Так точно, Ваше Высокоблагородие, управляющий, — подтвердил Омеличев.

Вот-вот… Административное взыскание управдом получит, а уж что он потом дворнику скажет, что с ним сделает, не моя забота. Про кутузку и про тюрьму на Шпалерной, это я так, для острастки.

— С нами пойдешь, будешь за понятого, — коротко приказал я дворнику.

Известно, что дворники чаще всего являются понятыми при обысках и осмотрах. Нужно два понятых, но за второго сойдет господин Мартини.

Чертовы этажи нашей столицы! Какие же они высокие-то! Пока до четвертого поднялись, чуть не запыхался. У меня-то второй, влетаю туда, словно птичка.

На четвертых этажах доходных домов обитали, в основном, холостые инженеры, курсистки, иной раз студенты (эти снимали квартиры человек на трех-четырех), или барыньки, сбежавшие от своих мужей, отставные офицеры. Уровень ниже среднего, когда у тебя хватает средств, чтобы снимать отдельное жилье, но не дотягивает, чтобы оплачивать пансион с кухаркой и питанием.

Я вытащил ключ, найденный в кармане Карло дель Монте, вставил его в замочную скважину.

Ключ вошел хорошо, чувствуется, что «родной», но проворачиваться не пожелал. Похоже, замок уже открыт. Я потянул за ручку, но дверь открываться не хотела. Кажется, на запор закрыта.

— Постучи, — приказал я городовому и тот принялся дубасить по створке кулаком.

— Че нада? — донесся изнутри пьяный голос.

— Открывай, полиция, — сурово ответил Омелин.

— А чё полиция-то? У нас дипломатическая неприкосновенность, — веско заявил мужик.

Городовой посмотрел на меня, а я рявкнул:

— Сейчас дверь нахрен выломаем, будет тебе неприкосновенность по пьяной морде и иммунитет по пятой точке.

Подействовало.

Раздался лязг, и в дверях появился босой мужик в драных штанах, в рубахе без пояса. Заметно, что мужик был пьян, но на ногах держался и отвечал достаточно связно.

— Ты кто такой будешь? — поинтересовался я.

— Так я камердинер господина графа, — отозвался тот. Добавил со значением: — Его Сиятельства нет, сижу, квартиру караулю. У нас не простая квартира, а дипломатическая.

Я кивнул Омеличеву и тот просто сдвинул мужика с дороги.

Мы вошли внутрь. Судя по всему, квартира графа дель Монте состояла всего из двух комнат. Впрочем, первую и комнатой-то не назовешь. Скорее передняя, где стоял неказистый топчан, стол и вешалка на стене.

Стол был усыпан хлебными корками, хвостами и скелетами полузасохших рыбин, недогрызенными огурцами, еще каким-то мусором. Стояла наполовину пустая бутылка водки, а на полу, покрытом шелухой от семечек, валялось еще штук пять пустых. А уж вонь такая, что посольский работник Мартини закашлялся, а потом вытащил платочек и прикрыл им нос.

Я кивнул городовому на дверь — дескать, оставь открытой, вонять будет поменьше, а камердинеру указал на топчан:

— Сядь-ка, — приказал я, а когда тот вытаращил глаза и открыл рот, чтобы вякнуть, ухватил его за плечо, толкнул на лежак и спросил: — Пьешь давно?

— Я же дипломатическую квартиру стерегу, оттого и пью, — пояснил слуга. Покачнувшись, посмотрел вверх, потом сказал: — А сколько пью…

Наклонившись, принялся считать пустые бутылки. Насчитав пять штук, перевел взгляд на стол:

— И еще одна, сегодняшняя. Стало быть, шесть дней пью.

— Звать как?

— Федором звать, но Его Сиятельство именует меня Теодоро, — ответствовал камердинер. — А фамилия моя Теодоров. Тьфу ты, Федоров.

Теодор Теодоров? Прикольно. Именует своего хозяина в настоящем времени. Он что, не знает, что его работодатель уже мертвый? Все может быть. Судя по пустой посуде, мог и не знать, что Карло решил с крыши сигануть.

Ладно, с ним позже поговорим.

Камердинер, похоже, слегка протрезвел. Заволновался. Спросил:

— А что с господином графом-то стряслось?

— Помер твой граф, — хмуро обронил Омеличев, но в подробности вдаваться не стал. И правильно.

— Помер? — переспросил камердинер. — А я, стало быть, тут пьянствую? Вишь, как чувствовал, что помянуть надо.

Особого горя, судя по всему, он не испытывал. Помер его хозяин и помер.

Я открыл дверь в «апартаменты» графа и мысленно присвистнул. Не так я себе представлял квартиры, в которых обитают дипломатические работники, пусть и низшего ранга, да еще и графы.

Слева чугунная печь, вроде буржуйки, кровать, заправленная небрежно, круглый стол у окна, стул. Справа комод и платяной шкаф. «Малый набор» мебели, который предоставляет квартирный хозяин своему жильцу, но не более.

Пожалуй, в такой комнате мог жить либо студент среднего достатка, либо коллежский регистратор, начинающий свою карьеру. Инженер или отставной офицер прикупили бы что-то еще — стол письменный, зеркало. А вот переднюю комнату можно использовать как кухню или столовую.

— Сколько такая квартира стоит, если снимать? — поинтересовался я у городового.

Тот глубокомысленно пожал плечами и ответил:

— Рублей пятнадцать в месяц, да еще за дрова рубля три. Я за свою двадцатку отдаю, но у меня побольше, и комнат две.

— Господин Мартини, а сколько жалованья получал граф дель Монте? — поинтересовался. — Если можно — в рублях?

— Немного, — ответил тот. — С надбавками — то будет рублей шестьдесят в месяц.

В сущности, младший секретарь получает жалованье, сопоставимое с жалованьем нашего губернского секретаря. Особо не разгуляешься, но и нищенствовать не станешь. Восемнадцать рублей парень платит, то есть, платил за квартиру. Жалованье слуге — рублей восемь, а то и десять. На свои нужды остается тридцать рублей с небольшим. Вообще-то, на такие деньги целые семьи живут.

Я обвел взглядом комнату. Чего-то в ней не хватало. Чего именно могло не хватать в комнате, которую вижу впервые?

Ах ты, так не хватает образов! Привык, что обязательно в правом (иногда и в левом углу), висят иконы. И привык настолько, что фиксирую на них внимание лишь тогда, когда жду, что за образами должно что-то быть спрятано. У католика-итальянца икон и быть не должно. Правда, могло иметься распятие на стене, но здесь его нет.

— Итак, господа, — начал я, обращаясь к городовому и посольскому работнику. — Сейчас, в вашем присутствии я начну проводить осмотр помещения, в котором проживал покойный Карло дель Монте. По завершению этой процедуры мы с вами составим акт (чуть было не сказал — протокол, но у меня дело пока не открыто) об осмотре. Если по мере необходимости мне придется изъять какие-то вещи, документы, все это будет зафиксировано. Ваша задача — следить за тем, чтобы я все правильно оформил.

Хотел добавить — чтобы не стянул что-нибудь, или напротив — не подкинул, но народ и сам догадается.

Если проводить обыск (пусть назову осмотром), то стану следовать правилам. Слева направо, как полагается.

Коль скоро первое, что попадает взору, это печь, с нее и начну. Холодная, дров возле нее не лежит. А что в топке?

Там только зола. Никаких обугленных писем или дневников. Эх, врут авторы детективов, что в печке обязательно имеются улики.

Постель… Покрывало старое, но добротное. Подушка, а под подушкой… твою мать, зачем засовывать под подушку грязные кальсоны?

Под кроватью наличествует горшок, прикрытый крышкой, но от него слегка пованивает. Что, камердинер не вынес? Ладно, перетерплю как-нибудь.

Нет, нахрен терпеть. Кивнул городовому:

— Омелин, окно приоткрой, воняет сильно.

Вот, гораздо лучше.

Стол круглый, а на столе дешевый письменный прибор… А вот здесь интереснее — к чернильнице прислонена фотографическая карточка, где изображена молодая красивая женщина в строгом платье и шляпке. Она стоит, опираясь на спинку стула и загадочно улыбается. А на пальчике-то обручальное колечко. На обороте надпись: «Дорогому и любимому Карлу от В.» Дамочка пишет по-русски. Стало быть, русская. Ага, а кем еще она должна быть? Зацепка? Все-таки, несчастная любовь к некой В.? Нет бы указать полностью имя и фамилию. А еще адрес.

А почему любовь несчастная, если он и дорогой, и любимый? И, как на грех, паспарту, куда клеят фото, где обычно пишут название фотосалона, было чистым. Странно, конечно, но и так бывает. Жалко. Зная имя фотографа, отыскать фотоателье несложно, а фотограф бы мог и вспомнить — что за «В»? Не думаю, что итальянец решил приобрести фотографию незнакомой ему женщины и попросил кого-нибудь написать посвящение.

Оставив портрет на столе, перешел к комоду. Сверху стоял уже привычный тазик, в который поставлен кувшин. Зеркало. Перед зеркалом всякие штучки — пилочки, щеточки, гребешки. Еще прорва всяких флаконов, баночек и скляночек. Все это хозяйство привычнее видеть в спальне или в будуаре женщины, а не мужчины, но ничего против не имею. Заботится человек о своей внешности, так и ладно.

В верхнем ящике ворох писем, старых конвертов, завал фотографий. Письма сплошь на итальянском языке. Скорее всего — от друзей и родственников из солнечной Италии. Фотографии — какие-то старики и старухи, детишки, семейные снимки.

А вот здесь карточка кабинетного формата. Судя по всему — это покойный Карл дель Монте. Я-то его только в морге видел, на столе. Он еще живой, красивый и молодой. Вот, какого же черта ты полез на Исаакий? Жил бы себе да жил. Лучше бы ты вернулся в Италию, отыскал бы себе какую-нибудь Бьянку или Джованину, жил бы себе долго и счастливо.

В принципе — следовало бы все изъять, перевести с итальянского на русский, изучить, но я этого делать не стану. Не вижу смысла. Не стал бы покойный Карло оставлять важное письмо, повлиявшее на его жизнь (и смерть), вместе с остальными. Предсмертная записка имеется, другие я вряд ли найду. Пусть итальянцы сами разбираются, куда их девать.

В прочих ящиках комода только рубашки, галстуки да нижнее белье. Для проформы все поворошил, посмотрел — не припрятано ли что-то на дне? Нет.

Уверен, что самое важное, что я тут нашел, это фотография неизвестной дамы. Могут где-то лежать ее письма или записки?

Открыв шкаф слегка удивился. На фоне скудно обставленной квартиры гардероб графа был впечатляющим — одних лишь костюмов я насчитал четыре штуки, а еще тот, который был на Карло в день смерти. Тут же висел мундир. Это у итальянцев лейтенанты такие носят? Зеленый китель с красными галунами, эполеты. А я отчего-то думал, что у них знаки различия на петлицах. Наверное, видел в каком-то фильме, который повествует о более позднем периоде истории.

А здесь что? О, так тут еще и фрак. Видимо, парень был завсегдатаем балета, куда полагалось захаживать во фраках. Мне легче, мундир позволяет.

Не поленившись, обшарил карманы и на статских костюмах, и на мундире. Нет ни записочки, ни чего-то иного. Зато обнаружил красненькую десятку. Эх, жаль, что такую находку не сам хозяин сделал — был бы ему подарок. А теперь, разве что на похороны пойдет.

Стало быть, осмотр я провел, изымать стану только одну фотографию. Нет, две. Пусть еще будет фотография самого Карло.

Присев к столу, быстро составил Акт изъятия, а присутствующие заверили его своими подписями. Возможно, что у меня начинается маразм — на кой-мне бумажки, если дело открыто не будет? Но преступать через себя мне не хотелось. Коли я взял фотографию — должна быть соответствующая бумага.

Теперь настало время поговорить со слугой.

— Теодоро, — позвал я камердинера. — Твой хозяин, кроме как из Италии, письма откуда-нибудь получал?

Теодоро в нерешительности помялся, потом сказал:

— Получал. Письма были и нашенские, только адреса на конвертах не было. Но барин все письма, вместе с конвертами спалил. Вот, не в тот, а в позатот день, как я пить начал, он и спалил.

Значит, Карло сжег все бумаги за день до самоубийства? Все спланировал, но ее захотел скомпрометировать замужнюю женщину? Но ее фотографию не стал уничтожать. Почему?

— Откуда знаешь?

— Я же ему огонь помогал раздувать — спички у него кончились, а меня кремень и кресало имеется, я по старинке.

— А он тебя с записками куда-нибудь посылал? — спросил я, в надежде, что слуга запомнил адрес. А если и не адрес, то хотя бы улицу.

— Нет, ваше благородие, он меня только в ресторацию посылал, когда обед на дом заказывал. Писал — чего прислать, и денежку давал. Но к барыньке какой — ни разу такого не было.

Я встал, посмотрел Федору прямо в глаза. Грозить карами небесными мужику не стал, глупо. Взгляд мутноватый, но не похоже, чтобы врал. Странно, конечно, что любовники пользовались услугами почты, а не выбрали способ попроще, но кто их знает.

Я взял фотографию женщины, показал слуге:

— Вот эта барыня здесь бывала?

— Нет, ни разу тут не была, я бы увидел, — твердо отозвался «Теодор Теодоров». — Тех дамочек, что сюда приходили, я всех видел, а эту нет.

Поверю. Судя по платью, женщина с фотографии не того уровня, чтобы приходить в такие квартиры. Впрочем, для встреч имеются гостиничные нумера, да и встречи в ее собственном доме никто не отменял.

— Дамочки, которые сюда заходили, они откуда? С улицы или из борделя? — поинтересовался я. — Он сам приводил или тебя посылал?

Федор Федорович аж взвился:

— Так сам конечно же приводил. С чего бы я своему барину девок приводить стал?

Тоже верно. Разве можно положиться на вкус слуги? Хотя и так бывает, что камердинер поставляет хозяину уличных девок. Но что мне даст знание — каких девок граф дель Монте приводил, и как часто?

— Он, если с девкой непотребной являлся, меня на улицу выгонял, — вздохнул Федор. — Иной раз всю ночь приходилось вокруг дома круги наматывать, или в дворницкой ночевать.

Только посочувствовать можно мужику. Злой хозяин. С другой стороны — приводить шлюху в свою квартиру, где за стенкой слуга — негуманно по отношению к Теодоро. А тот продолжил:

— Господин Карло в последние месяцы только одну девку сюда водил. Чистенькая, аккуратненькая, ежели не знать, что шлюха, так и за приличную дамочку сойдет. Вроде бы, с поплавка он ее приводил.

С поплавка? Типа — шлюшек ловит? Тьфу ты, понял, что за поплавок.

— Господин Мартини, — повернулся я к итальянцу. — Я здесь все закончил, вещи, оставшиеся после смерти господина дель Монти можно отсюда забрать и отправить его родственникам. Но это вы уже без меня, а с городовым Омелиным решайте.

Значит, что мы имеем? Фотографию некой В., красивой и замужней женщины. Выхода на нее нет, но буду искать. Идея-то уже есть.

Весь дом уже спит, а я не могу. Сижу в передней, пытаюсь бороться со сном. Времени уже двенадцать часов, а этих мартышек до сих пор нет, хотя им положено было вернуться не позже десяти вечера.

Вчера Анька с Полинкой отправились на свое первое суточное дежурство в качестве фрейлин императрицы. Надо же девчонкам отрабатывать бриллиантовые шифры, которые положено носить на левом плече. Или все-таки на груди?

Я сестричек провожать не стал, дорогу до Царского Села хорошо знают, там у них подружка, вместе с которой они взрывчатку придумывают.

Дежурная смена фрейлин заступает на службу в восемь часов вечера, смена длится двадцать четыре часа, но не так, чтобы целые сутки на ногах, ночью все спят.

Родители только пожимают плечами — дескать, коли задерживаются барышни, значит, задержали какие-то дела. И Лена туда же — мол, приедут. Возможно, их во дворце оставили ночевать. Я лег, ворочался с боку на бок, подождал, пока жена не заснула, потом потихонечку встал, надел халат, ухватил первую попавшуюся книжку и потопал в прихожую.

Умом-то я понимаю, что девчонки никуда не денутся, им даже охрану дадут, чтобы по позднему времени домой было не так страшно возвращаться, но все равно спать не могу. Такое чувство, что дочки отправились на дискотеку, пообещав вернуться к девяти, а сами забыли о времени. Вернутся, обоим задницы надеру!

Но вот, около половины первого ночи, в дверь постучали. Положено бы какой-то горничной открыть, но я их спать отправил.

— Явились, — хмыкнул я, пропуская сестричек внутрь, пытаясь определить — все ли в порядке?

Керосиновая лампа не так сильна, как электрическая, но все равно, удалось рассмотреть, что рожицы у фрейлин усталые, но в пределах разумного, а вот пальтишки у обеих в грязи, да и подолы парадных платьев порядком изгвазданы. На пару секунд потерял дар речи, потом спросил:

— Девчонки, где вас черти гоняли?

— Ой, Ваня, а чего ты не спишь? — удивилась Полина. — Горничная бы открыла.

— Горничная тоже человек, — хмуро обронил я. — Так где вы так изгваздались? И что, во дворце платяных щеток нет, чтобы почистить? Не посмотрю, что фрейлины, а как возьму, да ухи вам накручу!

Анька лишь хмыкнула, скидывая свое испачканное пальто мне на руки. Чмокнула в щечку, попросила:

— Ваня, давай мы потом все расскажем, а ты пока чайку сообрази. На кухне, если в загнетке пошарить, два кирпича есть. Только ты аккуратно вытаскивай — не измазюкайся. Чайник найдешь? А воду бери не из дальней кадушки — там для мытья посуды, а из той, что ближе к столу. А мы с Полинкой пока умоемся, переоденемся. Ты потом нас и отругаешь, и поколотишь… Вицу на кухне найдешь.

Пока барышни умывалась и переодевалась, я успел нащепать лучинок, и поставить чайник. Вица — здоровенный прут на кухне и на самом деле была, но лупить девчонок не стану. Живые и здоровые, и слава богу.

Полинка только глаза таращила глядя, как мы с сестричкой трудимся. А что, мы с Анькой вдвоем не то, что ночной чай сообразим, но и горы свернем. Отыскали хлеб, нарезали сыр, у девчонок еще оказались ржаные коржики, явно умыкнутые с царского стола и мы уселись пить чай. В той, своей прежней жизни, ночные посиделки бывали частенько, а в этой у меня режим.

— Ну-с, уважаемые фрейлины, рассказывайте, — предложил я, откусывая от коржика. Пожалуй, это не коржик, а сухая лепешка — почти пресная.

— А что рассказывать-то? — хмыкнула Полинка. — Как ты говоришь — обычные трудовые будни рядовых фрейлин.

— Так интересно же — чем же простые фрейлины занимаются? — поинтересовался я. Вспомнив про разговор матушки с мадам Бернс о Левашовой, спросил: — Надеюсь, носовые платочки императрицы не заставляют стирать?

Обе девчонки прыснули. Анька чуть конфеткой не подавилась.

— Нет, носовые платочки — это исключительная привилегия графини Левашовой, — сообщила Полина. — Над Софьей Борисовной из-за этого слегка потешаются, но не мешают.

— Кстати, а как она восприняла ваше появление?

— А ее не было, — ответила Аня. — У нее дежурства в другие дни, а у нас главная — статс-дама Волкова. Она тоже кавалерственная дама, но тетка хорошая. Кстати, очень просила, чтобы ты автограф на «Обыкновенном чуде» оставил. Обещала в ближайшее время экземпляр прислать, чтобы тебя в траты не вводить.

Авторские экземпляры у нас наверняка где-то есть, но приятно, если читатель заботится об авторе[1].

Тут я вспомнил, что собирался поругать девчонок.

— Да, а где вы столько времени шлялись? Я чуть с ума не сошел, уже собирался извозчика брать и в Царское Село ехать. Вас же со службы должны были отпустить в восемь часов, от Царского ехать два часа. И, вообще, маленьким положен сокращенный рабочий день, а вы трудились…

Эксплуатация труда малолетних! Полина с Аней у нас еще дети, а их, как взрослых работать заставили, сутки. Ладно, минус восемь часов на сон.

Насколько помню, несовершеннолетние в возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет могут работать не больше семи часов в день. Но это, если они не учатся. При совмещении физического труда с учебой рабочий день составляет четыре часа. Мои девчонки учатся!

— Вот, я так государыне и сказала, что брат волноваться станет, — сообщила Анька. — Она же нас хотела до завтра оставить. А я говорю — нас Иван отругает, нельзя. Но отругает-то, так ничего страшного, ему положено сестренок воспитывать, но он из-за нас переживать станет, все ночь не заснет, а это плохо. Ее Величество головой покачала, и сказала — мол, не знала, что Иван Александрович такой строгий! Попросила от своего имени нас не ругать, приказала свой экипаж дать. Не тот, что с гербом, а поменьше и в глаза не бросается.

— Ладно, больше ругать не стану, если императрица просит, — пробурчал я. — А отчего подолы извозюкали? Пальто у обеих грязное. Вас что, коров отправили пасти? Я бы не возражал, так коров уже по стойлам развели. Ну, никуда вас отпускать нельзя. Отправил к императрице двух приличных барышень, обратно двух хрюшек получил.

— Ванечка, не ворчи, — елейно сказала Анька. — Мы же с Полинкой знаем, что ты нас все равно любишь.

— Так не любил бы, и не ворчал, — вздохнул я.

Вот ведь, мартышки. Была одна барышня, теперь две. Волнуйся теперь за двух сразу.

Конечно же, душой кривить не стану — Аня мне гораздо дороже, чем Полина, но и условная дочь господина Онцифирова теперь не чужая.

И вдруг Полина встала, подошла ко мне, и ухватив руками за плечи, заплакала.

— Полинка, ты что? — перепугался я, поглаживая барышню. — Я же вас не ругаю, а если что — ты уж меня прости, не со зла.

— Нет, Ванечка, ругай меня на здоровье… — уткнулась в мое плечо Полина. Всхлипнув, сказала: — Я только недавно поняла, что есть близкие люди, которые за меня волнуются. Я даже стерплю, если ты и на самом деле мне уши решишь надрать. Знаешь, сколько я лет мечтала, чтобы у меня вечером просто спрашивали — как дела? Не случилось ли чего?

О Господи! Как же так жить, если за тебя никто не волнуется?

— Полинка, да уж какие уши… — окончательно растерялся я. Приобняв девчонку, вспомнил, что когда-то так же утешал Аньку — не помню, правда, по какому поводу, вытащил платок: — Ну-ко, нос вытри, и слезы смахни.

А может, это вообще не Анька была? А, вспомнил, кому я слезы вытирал и нос. Только не стану говорить, кому именно.

Иной раз кажется, что мне не тридцать лет (это не по тутошнему счету, ежели кто не понял), а все шестьдесят. Обе барышни вызывают такое чувство, что это не сестренки, и даже не дочки, а внучки.

Вроде, поуспокоили барышню, усадили пить чай.

— Так где испачкались-то? И отчего не почистились? — не унимался я.

— Грязь пусть вначале засохнет, а если ее сразу оттирать — только размажем, — сообщила Анька, а Полина хмыкнула:

— Аня государыню императрицу от козы спасала, а я побежала Аню спасать.

— От какой козы? — слегка обалдел я.

Нет, я все понимаю. Анька себе приключений на попку везде найдет, а уж козочек ей отыскать — раз плюнуть. Но где в Царском Селе, а если конкретнее — в Александровском дворце козы пасутся?

— Так, девчонки, — покрутил я головой. Выдохнув, предложил: — Давайте с самого начала. Вчера вечером во дворец прибыли, что дальше?

Анна кивнула и принялась за рассказ:

— Прибыли, доложились, нас Татьяна Александровна встретила — которая Волкова, статс-дама, провела в левое крыло, показала нам наши комнаты. Там уже и ночные сорочки приготовлены были, хотя мы свои собственные привезли, и зубные щетки и полотенца. Еще такие смешные панталоны, и рубахи, вроде мужских.

— Не панталоны, а гимнастические шаровары, — поправила Полина сестру.

— Сказала, чтобы мы в следующий раз на час раньше приезжали, потому что в семь часов во дворце ужин, а теперь уже восемь, никто нас кормить не станет. Теперь нам на вечернюю молитву, а потом умываться и спать.

— Могли бы и предупредить, — возмутился я. — И вы что, до утра голодными ходили?

Не помню — девчонки перекусили перед отъездом или нет? Скорее всего не успели. Наверняка платья в порядок приводили, то да се.

— Не, Ваня, ты не волнуйся, — успокоила меня Аня. — У нас же с Полинкой сумочки с собой были, а в комнатах графины с водой стоят.

— И что сумочки? — не понял я, потом дошло. Что я, сестричку не знаю? Запасливая, как белочка. — В общем, орешков натрескались? И конфеты с собой были?

— Ага, и конфеты, — кивнула Анька. — Мы и сами поели, и Великую княгиню Ксению Александровну угостили. Она, бедненькая, конфеты не часто ест — не велит государь детишек баловать.

Так. Анька уже и с Великой княгиней знакомство свела? На концерте-то они лишь виделись, но не знакомились.

— Надеюсь, Ксения Александровна к вам сама пришла? — поинтересовался я, хотя и знал, что у Аньки бы не хватило наглости бродить по царским покоям.

— Конечно сама, — заверила меня Анька. — Ксении Александровне интересно было узнать — что за сестра у ее любимого автора? Тем более, что ей известно, что сестра, то есть я, еще и соавтор «Обыкновенного чуда» и «Принцессы Марса». Сказала — сначала ей «Чудо» больше нравилось, но теперь она «Принцессу Марса» перечитывает. Переживает, сможет ли инженер Лось встретить свою Аэлиту? Я заверила — мол, разумеется встретились. Еще интересовалась — а как мы вдвоем книги пишем? Я ответила, что Иван Александрович сочиняет сюжеты, а мы потом дописываем. Еще сказала, что теперь Ивану Александровичу и жена писать помогает, и Полина Андреевна.

Ишь как, Полина Андреевна. А сестрица-то не обиделась. Я посмотрел на Полинку, а та, словно угадав мой незаданный вопрос, сказала:

— Мы с Аней решили, что не станем говорить о том, что мы сестры.

Что ж, наверное, правильно. Государь-то об этом знает, уверен, что и императрица тоже, а остальным пока незачем узнавать. Если только Левашова не разболтает.

— Ксения Александровна сказала, что записочку твою получила, и что сочтет за честь стать покровительницей Медицинского института и больницы. Но мы особо-то и не успели поговорить, потому что гувернантка Ксению Александровну спать увела, и нам велела ложиться — дескать, вставать рано, утро будет трудное.

— А что утром? — вяло полюбопытствовал я. Вроде, уже и сам спать хочу.

— А утром все самое интересное и началось, — хмыкнула Анька, вставая с табурета в намерении добавить себе кипяточку.

Пришлось тоже подниматься — чайник-то тяжеленный. Надуется чаю на ночь, убегается потом!

— Нас с Полинкой в пять утра горничная разбудила, говорит — барышни, ежели, с государыней на гимнастику желаете пойти — так одевайтесь быстрее, потом свои утренние дела сделаете — и в гимнастический зал. А не желаете — так можете еще часок поспать. Но мы решили, что спать потом станем, дома, а пока в гимнастический зал побежим.

От любопытства с меня даже сон слетел.

— В гимнастический зал? — переспросил я.

— Ага, — кивнула Анька. — Мы в шаровары заскочили, рубахи накинули, в уборную сходили…

— Фи, Аня, ну такие-то подробности зачем, — сморщила носик воспитанная фрейлина, а менее воспитанная лишь отмахнулась:

— А в зале уже и государыня императрица, и великая княгиня и кое-кто из фрейлин. Даже самую маленькую великую княгиню привели, хотя ей еще и рано. И тут наша государыня к-а-ак начала на месте бегать!

— Ее Величество гимнастику с утра делает? — удивился я.

— Еще как делает! — с некоторым восхищением в голосе сказала Аня. — На месте побегала, и попрыгала, а потом как начала руками да ногами махать, словно мельница. И сгибалась, и выгибалась. Ну и мы следом. Но мы-то молодые, но за ней не угнаться было. Думала — помру я после такой гимнастики! Но я все упражнения запомнила, потом запишу, чтобы не забыть, и тоже начну по утрам делать.

— Ее Величество замечательно гимнастику исполняет, — задумчиво добавила гимназистка. — Думаю, наша преподавательница за ней не угонится.

— В гимназии мадам Бернс гимнастика есть? — полюбопытствовал я.

Похоже, Полина удивилась вопросу:

— Конечно. А как же без нее? У нас гимнастика сразу начинается, с первого класса. Два урока в неделю, и предмет обязательный.

Пожалуй, ладно что я спать не пошел. Сколько всего интересного узнал. Императрица Мария Федоровна с утра занимается гимнастикой, а в гимназии мадам Бернс физкультура является обязательным предметом. Государыня сразу же выросла в моих глазах, а авторитет мадам Бернс вырос до небес. Не случайно же директорша мне сразу понравилась.

А в Мариинских гимназиях гимнастики нет. И в прочих, тоже. Знаю, что в Череповецком Александровском училище занимаются «сокольской гимнастикой», но это голая инициатива преподавателя музыки и пения Лаговского.

А Шахерезада, то есть, Анна Игнатьевна продолжала дозволенные речи:

— А после гимнастики мы в соседнее помещение прошли, а там государыня холодной водой обливалась!

— Сама обливалась?

— Ага, — подтвердила Анька. — Там ведра стояли на лавке, а она взяла, да и навернула на себя одно ведро, потом второе.

— Прямо в одежде?

Аня с удивлением посмотрела на меня:

— Ну, зачем в одежде-то? Одежду-то мы сняли. И лили на плечи, чтобы волосы не мочить. Все женщины, кого нам стесняться? Ваня, ты бы слышал, как Полинка визжала! У меня так поросенок визжал, когда удирал.

Сестренка-подружка не осталась в долгу:

— Ой, а сама-то как верещала, когда я тебя холодной водой облила! Так, как ты верещишь, поросятам еще учиться и учиться!

М-да, так себе и представил. Фрейлины, другие придворные дамы, императрица после гимнастики, раздевшись, обливаются холодной водой. Эх, ну почему я об этом не знал в своей реальности? Сценарий же написать можно!

Вот тут я не выдержал, и принялся ржать!

— Ваня, сейчас народ проснется, сбежится. Решат, что мы из Царского Села жеребца привели!

Думаете, это сказала Анька? Как же…

Отсмеявшись, спросил:

— Вас потом завтраком накормили? Или фрейлинам не положено?

— Накормили, — кивнула Анька, потом сморщилась: — Ваня, а на завтрак царям и прочим дают такую дрянь — ты бы и есть не стал.

— Неужели холодную перловку? — испугался я. Ел ее, проклятую! Но я-то ладно, а девчонкам-то за что?

— Хуже. Овес дали, которым лошадей кормят. Без сахара и без соли, чуть тепленький. Ужас! А завтракают все вместе — и сам государь, и государыня, и их дети. Ну и мы, тоже. Ладно, что у меня конфетка была…

Вот и верь биографам. Читал, что император с императрицей завтракали наособицу, в восемь утра. И вкушали вареные яйца и хлеб. А в час дня был второй завтрак, а в восемь вечера обед.

Так, это все ладно. Давай-те ближе к козам… Вон, девчонки тоже уже носами кивают, и глаза слипаются.

— Вы что-то там про козла говорили, которого от императрицы спасали, — напомнил я.

Обе барышни прыснули. Переглянулись. Потом Аня кивнула сестренке:

— Давай ты расскажи.

— На завтраке разговор о Детском острове зашел, что в Царском Селе. А государь император вспомнил, как на этом острове его именины праздновали, и день рождения старшего брата справляли[2]. Какие подарки дарили, он уже и не помнит, а вот то, как они сами ленивые щи варили, и бифштексы с картошкой жарили, запомнил хорошо. Императрица что-то про щи сказала, а потом она Аню спросила — мол, а какие щи ее фрейлины предпочитают? А Анна и говорит, что самые лучшие щи — это серые, череповецкие. Но их варить очень сложно, потому что капусту специально готовить требуется. Государь заинтересовался — мол, а что за щи-то такие? При дворе такие не варят. Сестрица наша и говорит, что научит она повара серые щи варить. Ежели со свининой, да со сметаной — лучше их нет. В постные дни можно и без свинины, все равно вкусно.

Серые щи, которые варили в Череповце я и сам вспоминаю с некоторой тоской. В столице щи варят, и наша кухарка старается, но все не то.

— Ань, дальше сама рассказывай, — предложила Полина. Зевнув, заметила: — Что-то я уже засыпаю, язык не ворочается. Может, завтра?

Какое там завтра? Я до завтра от любопытства помру!

— Девчонки, давайте сегодня, — взмолился я. — Коротенько, в общих чертах.

Анька вздохнула, и тоже зевнула, потом начала рассказывать:

— А я сказала, что главное для серых щей — верхние листья у кочанов отобрать, которые в поле оставляют. Они толстые, для квашенья не подходят. А мы, когда во дворец ехали, поле капустное видели. Кочаны с него уже убрали, а лист остался. Тут государыня и предложила — мол, а не поехать ли нам за капустой? Раз хорошая хозяйка должна сама капустный лист собирать, так чем она не хозяйка? А Анна научит щи варить.

— И что потом?

— Как что? Потом мы в поле поехали, капустные листья собирать.

— В смысле — поехали? — не понял я.

— Так в прямом смысле, расселись по коляскам, да и поехали, — хмыкнула Анька. — Чего тут непонятного? Правда, не сразу — после завтрака еще телеграммы читали, письма всякие. Вернее — я письма читала, а Полина ответы писала, которые государыня диктовала. Ничего интересного — спасибо, признательны. Нас еще с Полиной придворный фотограф фотографировал — пропуска выпишут, чтобы во все дворцы свободный проход был. А как пообедали, так и выехали.

Пропуска с фотографиями? Не знал. Ну, хоть какая-то система безопасности имеется у царя.

Анька опять зевнула, да так заразительно, что у меня самого скулы свело.

— В первой коляске мы с государыней, еще со статс-дамой Волковой, во второй Полина с Ксенией Александровной, и с какой-то бонной великой княгини, а там и все остальные. Там и поле-то в двух верстах. Плохо только, что корзинок на кухне оказалось мало. Я им говорила — надо мешок брать, так мешка подходящего не нашли. Чего не коснись — ничего во дворце нет!

Ну да, это уж точно. Не предназначены дворцы для Анны Игнатьевны. А та продолжила:

— Приехали мы, принялись листья собирать, а тут коза откуда-то вышла. Верно, кто-то из мужиков отпустил пастись. Чего капусте-то пропадать? А государыня решила ее погладить. А коза дурная, она взяла, да нашу императрицу-то и боднула. Государыня, пусть и гимнастка, но с козой управится не могла, улетела. Пришлось бежать, государыню нашу спасать. А коза упрямая, хуже Маньки. И меня с ног сбила, а тут Полинка прибежала, помогла. Ну, козу мы отогнали, листьев набрали. Обратно приехали. А тут и ужин подоспел. А после ужина мы на кухню пошли, серые щи заготавливать. Листья капустные вымыть надо, меленько нарубить, с беленькой капустой смешать. У государыни хорошо получилось капустные листья рубить, не зря гимнастикой занимается. Посолить, опять-таки. А повар такой бестолковый, понять не может — зачем мне ржаная мука? А без муки капусту под серые щи не заквасишь. Пришлось ржаную корку брать. И бочонка маленького не нашлось, отыскали кувшин с широким горлом. И вместо загнетки приличной, которая из дерева — фарфоровую тарелку английскую, а на нее один кувшин с водой ставить. Камня-то тоже нет. Я ж говорю — ничего в этих дворцах нет.

Полинка не выдержала. Встав из-за стола, ухватила Аньку под руку.

— Все Ваня, пожалей Аню, да и меня тоже. Сейчас прямо тут заснем.

Вообще-то, Ваня тоже спать хочет.

Пока поднимались на второй этаж, спросил:

— И что там со щами?

— Так что со щами? Велела в тепле с недельку подержать, потом на холодок вынести. Государыня обещала, что сама все проконтролирует. Надеюсь, что не забудет. А через три недели поеду — научу тамошнего повара серые щи варить.

— Землячка-то моя здесь? — поинтересовался я у хозяина кофейни, лично подскочившего к моему столику.

Вопрос нелепый, потому что и сам вижу, что Стешки здесь нет. И я спросил, не подумав. Откуда хозяину знать, что за землячка у судейского чиновника, забредшего на огонек? А он, оказывается, знает.

— Никак нет-с, ваше сиятельство, — осклабился тот. — Забегала нонеча с утра, просила передать, что задержится малость, но непременно будет-с.

Скоро Санкт-Петербург станет похож на Череповец. Так дело пойдет, каждая собака станет меня в лицо знать, а не то, что трактирщики с рестораторами. А внутренний голос глумливо сказал — а еще воры и проститутки.

«Поплавок», летом размещавшийся на Фонтанке, по осенней поре перемещался на угол Графского переулка и Троицкой улицы. Перемещался не в том смысле, что переезжал целиком (баржа и кофейня так и стоят на воде, скоро вмерзнут), а переносил под крышу и в относительное тепло встречи «дорогих» девушек и состоятельных кавалеров.

А где мне еще было назначать встречу? Вызывать Степаниду в Окружной суд? Или самому ехать на ее квартиру? Нет уж, пусть сюда подходит, к четырем часам, я ей и кофе оплачу, и мороженое, если захочет. А она, вишь, запаздывает.

— Давай-ка дружище без сиятельств и прочего, — попросил я. — Для меня кофе, и мороженое.

— Сию минут-с, — пообещал ресторатор, отправляясь за стойку.

Если немного поностальгировать, то сейчас бы должен раздаться звук кофемашины, а ресторатор полез бы в витрину-холодильник за моей порцией. Но кофе он примется варить на плите, а мороженое у него стоит в небольшом бочонке, и взвешивать он его не станет, а попросту набьет фарфоровую креманку до самого верха.

Так, откуда же ресторатор меня знает? Господи, тут никакого секрета нет. Он же меня видел в прошлый раз, когда гирьку на дне Фонтанки искали. Правда, я держался чуть поодаль, предоставляя действовать Саксу, но все равно, «засветился».

К тому времени, когда мой кофе был готов, явилась и Степанида. Расстегивая на ходу пальто (не дешевое, но и не слишком-то дорогое), подошла к столику. А я, оторвав-таки задницу, отодвинул стул для женщины.

— Прошу вас, мадмуазель, — галантно пригласил я девушку сесть.

Стешка мой поступок оценила, даже глаза загорелись. Но прежде чем сесть, она вдруг протянула мне руку для поцелуя.

Взяв ее ладонь в свою, слегка пожал.

— Вот, а я думала, что вы и на самом деле ко мне со всем уважением, — вытянула губы Степанида, усаживаясь за стол.

— Стеша, ты о чем?

— Стульчик мне отодвинули, а руку поцеловать побрезговали, — обиженно пояснила девушка.

Ага, щаз. Уже то хорошо, что у нее руки в перчатках, иначе бы я сейчас замучился гадать — подцепил ли что-то себе, не подцепил? Да, понимаю, что венерические заболевания не передаются таким путем, но…

Но я только улыбнулся и спросил:

— Стешенька, а где твое обручальное кольцо?

Увидев, как женщина захлопала глазами, назидательно сказал:

— Все-таки, тебе еще тонкости этикета постигать и постигать. Нельзя целовать руку незамужней женщины. Вот, была бы ты замужем, иное дело.

— Да? — удивленно вскинулась Стешка. — А я и не знала.

Я только руками развел — мол, что тут поделать? Деревенская девка, «косившая» под барышню, знает далеко не все. Зато дамочка «с низкой социальной ответственностью» оттаяла.

Впрочем, я сам-то не лучше, потому что узнал о тонкостях целования женских ручек здесь, в этой реальности. А вот поцеловал бы я руку шлюшке, у которой имеется обручальное колечко на пальце? Сложный вопрос.

— Как жизнь ваша протекает? — поинтересовался я, делая знак ресторатору — дескать, обслужите даму. Но хозяин кафешки до обслуживания проститутки не снизошёл, а отправил официанта.

— Мишель, мне тоже самое, что и этому господину, — сделала заказ Степанида, потом, посмотрев на меня, спросила: — Иван Александрович, а можно я еще винца закажу?

— Стефи, я тебя пригласил, что хочешь, то и заказывай, — удивился я.

Когда это девушки подобного сорта стеснялись и разрешения спрашивали? Слух только резануло «винцо».

— Мишельчик, мне винца бокал, французского, а еще лучше — итальянского. Какого-нибудь красненького.

Ишь, ей лучше итальянского. С чего бы вдруг?

Официант отправился выполнять заказ, а Стешка сказала:

— Робею я, когда с вами сижу. Все кажется, что вы меня строжить примитесь, а мне стыдно станет.

— Стеша, когда это я тебя строжил или стыдил? — удивился я.

— Вслух не стыдили, а так на меня смотрите, что мне сквозь землю хочется провалиться. Вы-то — целый граф нынче, жена-красавица, во всех газетах о вас пишут. А я кто?

Вот только этого мне не хватало. Неужели я на самом деле вызываю такой эффект? Мария Ивановна Лентовская говорила, что я ей ее учителя напоминаю. Перевоспитанием проституток точно заниматься не стану.

— Стеша, мы с тобой земляки, а это самое главное. А уж кто из нас граф, а кто… женщина, которая себе на жизнь зарабатывает, тут особой разницы нет, — как можно мягче ответил я. — У тебя вид такой, словно ты…

Чуть было не сказал — замученный вид, словно на тебе пахали, но вовремя прикусил язык. Пожалуй, может и буквально понять. Тщательно выбирая слова, сказал:

— В общем, вид у тебя такой, словно ты привидение увидела. Или призрак из прошлого.

— Ой, точно, призрак из прошлого, — усмехнулась Стешка. Взяв принесенный официантом бокал вина, отхлебнула, потом зажмурилась от удовольствия. — Ох, хорошо-то как. Вкусное винцо.

Помешкав немного, сказала:

— Я ведь чего опоздала-то? Бегала с утра, дела были. Сидорка мой объявился. Не помните, часом?

— Как же не помню? — хмыкнул я, потом изложил: — Сидорка, карманник из Череповца, которому в поезде майданники пальцы в дверях прижали, а потом на перегоне выкинули. Вы с ним некогда в губернскую столицу перебрались. Но он, вроде, в Новгороде остался, на паперти милостыню просил?

— Явился на днях, — сообщила Стешка. — Не знаю, как он меня и нашел? На товарняке добирался, весь вонючий. Пришел прямо на квартиру, которую мне Филимон Карпович снял, на жительство попросился. Мол, в Новгороде его с паперти выгнали — не захотел он в общий котел копеечку отстегивать, пригрозили, что прибьют, вот он в столицу-то и рванул. А здесь-то кто ему рад? Тоже отстегиваться придется, если в мире хочет жить.

Хм… Корпорация нищих — страшная сила. Наверняка за ними кто-то стоит, как и у нас.

— Говорю ему — не могу я тебя принять, не велено тут чужого впускать. Что мне Филимон Карпович скажет? Одно дело, если я с клиентом в гостиницу иду, совсем другое в дом чужого мужика приводить. Обидится шибко. Сам не увидит — квартирный хозяин доложит, это тут быстро.

— Может, его в Череповец отправить? — предложил я. — Он же без паспорта, скажу полиции — загребут, к мировому судье. Отсидит немножко, а потом его на родину вышлют. Вот и все. Где он сейчас болтается? Прямо сейчас и съезжу, пристава тамошнего озадачу, он городовых выделит.

— Нет, Иван Александрович, за заботу спасибо, но, негоже, чтобы я своего хахаля, пусть и бывшего, полиции сдала, — покачала головой Стешка. — Я уж сама все решу.

Я только пожал плечами — дескать, было бы предложено, хотя в душе обрадовался. Вот, только мне заморочек с бывшим карманником не хватало. Полицию-то я озадачу, и посадят, и этапируют Сидора Востротина, только, на хрена, моему другу Абрютину возвращение Сидорки-карманника? Возможно, что по ширмам шмонать ему искалеченные пальцы помешают, так пополнит количество нищих на паперти Череповецкого Воскресенского собора, а там и своих побирушек хватает. Или — а это еще хуже, начнет молодежь учить.

— И что ты с ним собираешься делать? — поинтересовался я.

— Я его на постой в Вязовскую лавру определила, — сообщила Степанида. — Квартирка, конечно, тесноватая — там человек двадцать живет, в двух комнатах, но лучше, чем под открытым небом. И недорого — пятьдесят копеек в месяц берут, а я за него четыре рубля отдала. Жить ему есть где, а там пусть сам думает — как оно дальше? Хочет — пусть милостыню просит, церквей в Питере много, и тряпки старые с бутылками битыми собирать сможет.

— Тряпки старые собирать работой не считается? — усмехнулся я, вспомнив, что Степанида рассказывала — мол, пристроила бы Сидорку хоть сторожем, а он кобенится — дескать, нельзя вору работать!

— Вот тут уж его дело, — достаточно жестко сказала Степанида. — Сказала — еще раз ко мне придешь, не только руки, так и ноги тебе сломают, ползать придется. Не тот человек Филимон Карпович, чтобы в квартире любовницы кто-то еще пребывал. И мне зачем лишние неприятности? Сидорку покалечат, еще и мне перепадет.

— Все-таки, ты уж меня прости, понять не могу — почему Филимон Карпович тебя не ревнует? — поинтересовался я. — Сама говорила, что знает, чем ты тут занимаешься? А ты женщина красивая.

— Ой, Иван Александрович, — с досадой вымолвила Степанида. Оглянувшись по сторонам — не слышит ли кто, наклонилась ко мне и шепотом сообщила: — Филимону Карповичу как баба я не нужна, но… Вроде как, полюбовница есть, положено так. Заезжает ко мне только чайку попить, пару раз друзей своих привозил. Я их тоже чаем поила, бутылочку коньяка держу, а между делом французские словечки вставляла, которые знаю. И так это, и по спинке Филимошу поглажу, и по плечику, в щечку поцелую. Как бы тишком похвалю — мол, какой ты неутомимый! Гости млеют, уважают моего мусорного князя, Филимон Карпович доволен. Тут, на Невском и рядышком с меня спроса нет, а на квартире я ни-ни… Ну, вы поняли?

Не так, чтобы все понял, только кое-что. Понял, что любовница, знающая французский, поднимает статус «мусорного князя» в глазах коллег. Не иначе, имеется какая-нибудь своя иерархия. Человек, выбившийся наверх кучи мусора решит, что дамочка и на самом деле образованная, а может, из благородных.

Впрочем, я уже об этом задумывался, а потом плюнул. Решил Филимон, что здесь можно, а там ни-ни, его выбор. А «мусорные» князья нужным и важным делом занимаются — организуют сбор вторсырья, и его переработку.

Ладно. Со Степанидой я поболтал, теперь можно и к делу переходить.

— Стеша, я ведь к тебе по службе пришел, — сообщил я.

— Так я и сама догадалась, — фыркнула Степанида. — Знаю, что графы попросту поболтать с девками не приходят.

— Кстати, о болтовне, — спросил я. — У тебя неприятностей не будет, что ты со следователем сидишь?

— А какие у меня могут быть неприятности? — удивилась Стешка. — Сижу я себе с кавалером, и сижу. А то, что кавалер меня в постель не повел, то наше дело. Не каждый раз разговор постелью заканчивается. И вас тут уже знают, известно, что вы только важными делами занимаетесь.

Догадываюсь, что в этот момент у меня физиономия выразила что-то такое, этакое, поэтому Степанида хихикнула:

— Тут не бордель, вам эта кофейня тоже репутацию не испортит. Степан, — кивнула девушка на хозяина, — знает, что мы с вами земляки. Так что, болтайте, не переживайте о ерунде. Но, все равно приятно, что беспокоитесь.

— Я бы с тобой с удовольствием поболтал, только боюсь, — сказал я. — Умная слишком.

— Чего это я умная?

— Ты мне начнешь что-нибудь из теории анархизма задвигать, а я буду сидеть и считать себя дураком. А мужчины, как ты знаешь, умных женщин боятся.

— Ну, Иван Александрович, скажете тоже… — зарделась Степанида. — Вы уж сегодня меня комплиментами осыпаете. И красивая я, и умная.

Вот-вот… Кажется, дозрела наша ягодка.

— Правду всегда говорить приятно, — хмыкнул я. — А еще — заплачу тебе два рубля просто за разговор, и десятку, если ты мне имя девушки назовешь, с которой итальянец шашни водил. Уверен, что знаешь. Девушка где-то тут обитает, на «поплавок» ходит. Уверен, что и ты итальянца видела.

— Итальянец, который намедни с Исаакиевского собора спрыгнул, да насмерть убился? — уточнила Степанида.

Интересно, а кто-то убивался не насмерть?

— Так был бы итальянец живой, на кой он мне нужен? — ответил я вопросом на вопрос. — Для живых итальянцев у нас министерство иностранных дел имеется, оно за них отвечает, пока живые. А вот, коли мертвый, так уж мне службу справлять приходится. Стеш…?

— А что вы узнать хотите?

— Откровенно-то говоря, сам толком не знаю, — вздохнул я. — Смерть — вроде и самоубийство, но какое-то оно странное. Мутное оно очень. Почему человек выбросился с Исаакиевского собора? Умереть захотел — выбери себе место поукромнее. Застрелись, в конце-то концов. Понятное дело, что у каждого самоубийства причины есть. Я сейчас эти причины и пытаюсь понять. А если женщина? Сама же знаешь, что если мужчина странно себя ведет, или странно умирает… Как там по-французски будет?

Знаю я, как это по-французски, но пусть Стешка еще разок почувствует себя умной. Мне не жалко.

— Шерше ля фам оно будет, — сообщила Степанида. Исподлобья посмотрев на меня, спросила: — А как вы узнали, что я с Карлушей знакома?

Что? И тут совпадение. Точно, индийский фильм. Правда, сам я кроме «Зиты и Гиты» ничего индийского не смотрел, но, наверное, это и незачем. Дед (не генерал, а директор школы) говорил, что если посмотрел один такой фильм, можно считать, что смотрел все. Я-то просто надеялся, что Степанида знает, с кем итальянец э-э… любовью занимался?

— Стефи, тут все очень просто, — принялся я врать. — Узнал, что у Карло была женщина, с которой он познакомился в «поплавке». Разумеется, я всех здешних посетительниц не знаю, но ты мне кажешься самой подходящей кандидатурой. Красивая, умная, хорошо одеваешься, а еще и по-французски разговариваешь. Может, ты вместе с ним и вино итальянское пила? Ты же не случайно именно его попросила?

— Да уж какой у меня французский, — отмахнулась Степанида. — Так, несколько слов узнала, поднахваталась. Для Филимона Карповича с друзьями сойдет, а чтобы поговорить с кем-то — то не смогу. А Карлуша сам по-русски хорошо говорил. Сказал, что мать у него русская княгиня, она и научила. Померла рано, когда ему только восемнадцать лет было. У родного отца еще и от первого брака дети, денег нет. Вот, он на службу пошел. А куда пойти? Много ли итальянцев русский язык знает? Потому-то его в посольство и взяли.

Матушка Карло — не просто русская, а княгиня? Тогда нужно следы искать.

— Вы о чем задумались, Иван Александрович? — вывела меня Стешка из тяжких дум.

— Так я все о самоубийстве думаю — почему он с собора сбросился? Какая причина? Может, он в тебя влюбился, решил, что ты какая-нибудь баронесса, потом узнал, что у тебя Филимон Карпович есть, расстроился очень и на смотровую площадку полез?

Стешка посмотрела на меня, потом предложила:

— Иван Александрович, прогуляться со мной не хотите? Не хочу я тут о Карлуше рассказывать.

Гулять мне со Степанидой никак не хотелось, но придется. Рассчитавшись, застегнул шинель и мы вышли на улицу, прошли к набережной Фонтанки.

Времени уже пять часов, еще светло, но солнце уже грозит закатиться и прохладно становится. А скоро питерская зима, ветер начнет задувать.

Стешка, ухватив меня под руку (надеюсь, никого из знакомых не встречу?) заговорила:

— Вы верно поняли. Из-за женщины Карлуша с собора спрыгнул. Только, понятное дело, не из-за меня, а из-за другой.

— Не любила она его?

— Нет, любить-то она его любила, только от мужа не хотела уходить. И ребенок у нее маленький. Я фотокарточку ее видела — красивая.

М-да, все как в моей реальности. Женщина влюбилась, изменяет, но уйти от мужа не желает. Ребенок, квартира, семейный быт обустроен. А что там с любовником — непонятно? Возможно, он на ней женится, ребенка примет, а если нет? Ладно, если муж не узнает, а если узнает? Бывают, разумеется, такие мужья, что прощают — общий ребенок, налаженный быт, как все сразу ломать? Только, не поверю, что в такой семье все будет как раньше.

Как по мне — ежели влюбилась, лучше уйти, так честнее.

Конечно же, прикинул все на себя. Ежели случится самое страшное — Лена меня разлюбит, скажет, что собирается уйти, попросит развод, что стану делать? Нет, сейчас-то я герой. Скажу ей — хочешь уходить, уходи, держать не стану, и развод тебе дам. Дескать — я же тебя люблю и хочу, чтобы все было хорошо.

Опять-таки, все чисто теоретически. А как оно будет на самом деле — черт его знает! Лучше, чтобы не было.

А здесь все гораздо сложнее. С мужем развод, будущий муж итальянец. И католик, само-собой.

— Жалко мне Карлушу-то было. Он, хоть и одевался богато, но неухоженный какой-то весь. Вон, даже носки драные. Я как-то предложила заштопать, он отмахнулся. И слуга у него такой, ненадежный. Жену бы ему хорошую, чтобы присматривала, или хозяйку квартирную добрую. Куда мужику одному жить, особенно, если он итальянец?

Про ненадежного слугу я уже и сам знаю.

— Еще я хочу сказать, Иван Александрович, что мужу эта женщина не изменяла, — сообщила Стешка. — А если и изменяла, то всего разок. А может ничего и не было, врать не стану.

Карло дель Монте любил замужнюю женщину и шел искать утешения к проститутке?

Так тоже бывает. А еще, чует мое сердце, что он к Стешке не как к женщине приходил (вернее, в свою квартиру водил), а как к психотерапевту. У самого подобного опыта нет, но слышал, или читал, что проституток иной раз и заказывают, чтобы им поплакаться на жизнь.

— Стеша, Карло тебе ее имя называл? — поинтересовался я.

— Имя не называл, но я как-то конверт надписанный видела — улица Николаевская, доходный дом Богданова, Вере Владимировне Челышковой.

Что ж, главное я узнал. Подойдя поближе к гранитному парапету, попросил:

— Стеша, прикрой меня.

— А зачем?

— Чтобы прохожие не видели, как я тебе деньги отдаю. Мало ли что…

Степанида не поняла, что я имел в виду, но я и сам толком не понял — к чему укрываться? Чтобы никто не подумал, что надворный советник с проституткой расплачивается? Так Стешка не очень-то на проститутку похожа. Или просто побоялся деньгами перед прохожими трясти? Народец тут всякий ходит, а Степаниде еще домой добираться.

— Десять рублей и еще два. Как обещал.

Жирно, конечно, отдавать два месячных жалованья кухарки, но что поделать.

Моя землячка ухватила деньги, но спрятала их не в кошелек или сумочку, а куда-то «туда», в глубину одежды.

— Мерси, как говорят. А я пойду обратно в кафе, посижу еще, — сказала Стешка. — Как раз сейчас народ со службы пойдет.

Все понятно. Авось, сегодня она еще что-нибудь заработает. Но ее дело. А я сейчас домой поеду. Только сначала Стешку провожу до дверей кафешки.

Степанида, уже взявшись за ручку двери, обернулась и сказала:

— Иван Александрович, не мое это дело, но вы уж, с этой Верой Владимировной помягче. Все-таки, она любимого человека потеряла. И как бы так сделать, чтобы муж ничего не узнал?

Человек я циничный (или пытаюсь им стать), прекрасно знаю, что преданные слуги, готовые умереть за своего хозяина, встречаются только в книгах. У Жюля Верна, например, в какой-то мере у Александра Дюма-отца. Мушкетон, вроде бы, умер после смерти Портоса? В реальности же прислуга — лучший и очень надежный источник информации, особенно, если эта информация доставит неприятности хозяевам.

Прислуга, как и статистика, знает все. Все, что происходит в хозяйском доме рассматривается даже не в лупу, а в телескоп. Чем увлечен хозяин дома — картами ли, бильярдом, какие интересы у хозяйки? Горничная получше сыщика Крепкогорского определит, отчего правый рукав сюртука хозяина измазан мелом, и отчего ей второй месяц задерживают жалованье. И то, в каких отношениях находятся хозяева, любят они друг друга, нет ли, изменяет ли жена мужу или напротив — муж жене, как часто они ссорятся? И нет такой горничной, которая бы не поведала «по секрету» кому-то из знакомых или подружек тайны, что пытаются скрыть ее господа. А если помахать перед ее носом денежкой, превышающей месячное жалованье — никаких видеокамер не надо.

Спрашивается, а за что прислуге любить господ? За то, что служанке приходится вставать чуть свет, выполнять множество поручений, ложиться спать далеко за полночь? Получать нищенское жалованье, но при этом хозяйка заставляет ее ходить в чистом и нарядном платье, а хозяин, время от времени, пытается залезть под юбку? Выслушивать придирки и замечания? А если в доме случится какая-то кража, или пропажа, кто станет первым подозреваемым? Вот-вот…

Адрес госпожи Челышковой у меня есть, но напрямую идти к ней и спрашивать — сударыня, что вас связывало с ныне покойным итальянским подданным Карло дель Монте, нелепо. Мне нужно немного подготовиться, собрать материалы, компрометирующие женщину, а для этого должна поработать агентура губернского секретаря Казначеева.

Мерзкое это занятие копаться в семейных дрязгах, но бросить начатое дело на половине пути я не мог. Не имел права. Коли поручено разобраться в причинах самоубийства дель Монте, доведу до конца.

А тут еще и свои заморочки. И тоже, касающиеся прислуги, но уже нашей.

Горничная Маша вернулась от родителей взъерошенная, сразу пришла ко мне в кабинет.

— Ой, Иван Александрович, что нынче и было! — всплеснула руками девушка.

— А что такое? — насторожился я.

Поссорилась что ли со своим кавалером? Зачем так сразу-то? Кивнув на стул, осторожно поинтересовался:

— Виделась с Константином?

Сегодня Мария ходила на встречу с родителями. И, само-собой, повидаться с сыном, который официально считается ее младшим братишкой. А еще, как я надеялся, у нее должна была состояться встреча с тем самым загадочным кавалером, который ходит с золотой цепочкой и оставляет на чай сумму, эквивалентную хорошему обеду.

— Виделась, — выдохнула Мария и печально добавила: — Зря вы считали, что он ухажером станет. Да и сама я малость надеялась. Думала — а вдруг? А ему, вишь, другое от меня понадобилось.

Допустим, я этого субъекта потенциальным ухажером не считал. Понятное дело, что его интересовал кто-то из нас, из Чернавских. Но отчего бы попутно не интересоваться и девушкой? Горничная у нас симпатичная. Похоже, Мария тоже слегка расстроилась.

— И что же ему понадобилось? Какие тайны нашего дома выпытывал?

— Тайн никаких не выпытывал, а понадобились ему ваши бумаги, — хмыкнула горничная.

— Бумаги? — переспросил я. — Какие именно? Те, что по службе или иные?

Ежели, служебные, это один разговор. И уголовной статьей попахивает. А какие еще бумаги у меня есть? Письма из Череповца от Абрютина или Лентовской? Так там ничего секретного нет.

Махнув рукой, предложил:

— Мария, давай-ка излагай по порядку. Начни с того — вот, пришла ты к отцу с матерью, поздоровалась, сынишку расцеловала, потом погулять пошла. Наверняка Мишу с собой взяла?

— Как же без Мишеньки? Целую неделю мальчонку не видела, соскучилась. И он ко мне сразу подбежал, уткнулся, обниматься полез, целовать начал… Я же ему гостинцев принесла — пряников, а еще барышня — которая ваша родная сестрица, а не моя барышня, — уточнила горничная, — Мишеньке моему штаны новые купила, сапожки хромовые, две рубашки, а еще деревянную лошадку на колесиках. Он страсть, как лошадке обрадовался. И как же Анна Игнатьевна догадалась, что Мишке лошадка нужна?

— У Анны Игнатьевны свой младший братец имеется, Петькой зовут, — пояснил я. — Он, конечно, Миши постарше, но Анна помнит, в какие игрушки мальчишки играют.

У Маши от удивления открылся рот. Помотав головой, девушка спросила:

— У Анны Игнатьевны младший брат есть?

— Ага, есть, — кивнул я. — Кажется, восемь лет парню, уже в школе грамоты учится. Но он в Череповце живет, со своими родителями. Еще у Анны Игнатьевны сестренка есть, тоже Анна Игнатьевна. Мы с этой Анной ей крестными родителями доводимся.

Увидев, что горничная окончательно заморочилась, я отмахнулся:

— Маша, не обращай внимания. Ты же сама знаешь, у нас тут сложные семейные отношения. Сами запутались, кто кому кем приходится.

— Так я уже поняла, что сложные, — хмыкнула горничная, а потом пригорюнилась: — Ох, Иван Александрович, как же тяжко, ежели собственный сын тебя не мамкой, а Машей зовет…

Об этом я уже слышал, и не раз, сочувствую, но все равно помочь не смогу. Говорить, что со временем все рассосется и образуется, смысла не вижу. Уже говорено о том, переговорено. И мне сейчас интереснее другое. Теряя терпение, спросил:

— С Константином встретились? Или он нынче не пришел?

— Мишенька сразу новые сапожки напялил, как тут откажешь? А как мы из дома вышли, кавалер сразу и появился. Верно, караулил меня. И спрашивает — а не сходить ли нам мороженого поесть? Я говорю — осень уже, холодно, какое мороженое? А Мишка — хочу! Пыталась уговорить — простынешь, закашляешь, рассопливеешь, батька с мамкой меня ругать из-за тебя станут, но куда там. Вот, пошли мы в кафе. Константин мороженого для Мишки заказал, орешков в сахаре, мне какао сладкое, а себе рюмочку коньяка. Стал меня снова расспрашивать — как и что? Я говорю — в дела господские не вникаю, живут хорошо, дружно, прислугу не обижают, а что еще-то? А вы лучше меня напрямую спросите — что знать хотите? А он меня и спрашивает — а не хочешь ли ты, Мария, денег подзаработать?

Мария лукаво на меня посмотрела, потом продолжила:

— Так-то бы я сразу разговор прекратила, да и ушла, но вы же меня просили, чтобы узнала — что ему надо? Говорю — мол, а кто же денег заработать не хочет? Я девушка бедная, лишняя копейка не помешает. Только, супротив господ не пойду, а уж коли на кражу подбивать станете — я сразу городового позову. Я ведь у невестки товарища министра служу, да и супруг у нее следователь по важнейшим делам — тоже шишка большая.

— Ага, — поддакнул я. — Шишка на ровном месте.

— Ой, Иван Александрович, вы уж простите, вырвалось, — принялась извиняться Маша. — Я ведь не хотела говорить, что я вам службой обязана, и прочее. А шишка — так вроде, и звучит хорошо.

Чего уж там обижаться. Пусть буду шишкой, хотя подчиненных у меня нет.

— Ладно, проехали, — отмахнулся я.

— Куда проехали? — не поняла горничная.

— Семеро, на одном колесе, — вздохнул я.

Правильнее-то было говорить не куда, а кто, но это неважно. В деревне у деда так говорили.

— Досказывай, что там дальше? — попросил я.

Маша сделала небольшую паузу. Видимо, пыталась понять — куда же проехали? Но повела рассказ дальше:

— А дальше он говорит — ни на какую кражу я тебя подбивать не стану, дураков нет, чтобы из квартиры Чернавских хотя бы копейку красть. Ты, Мария, принеси мне бумаги хозяина своего, Чернавского-младшего. Я тебе за каждый листочек семишник стану платить. Листочек бумаги взять — это не кража. Возьмешь, никто не заметит.

Чисто формально — это тоже кража. Другое дело, что никто не станет считать кражей макулатуру, которая ничего не стоит. А тут семишник, по нынешнему — две копейки.

Стоп. Как это ничего не стоит? Это же не просто черновик, это материальная культура эпохи Александра Миротворца, предтечи Серебряного века. Творческое наследие Артамонова-Максимова, оказавшего некое влияние на умы русского общества. Что, разве не оказал? Лет через сто выкупит какой-нибудь нефтяной магнат листочки у потомков нашей прислуги, передаст в Институт русской литературы, получит за это от министра культуры благодарственное письмо в красивой рамке, а филологи опубликуют наброски в очередном томе «Литературного наследия». Зря что ли народ кандидатские да докторские защищает?

Нет уж, лучше в печку, на растопку, чтобы ученые не мучились с дешифровкой моих каракуль. Нехай язык этрусков расшифровывают, больше пользы.

— Тут я совсем дурочкой прикинулась, — затараторила Маша, — говорю — так у господ-то чистой бумаги навалом, но, с чего бы по две копейки платить, если пачка фунтовая двугривенный стоит? Я ж не один раз в лавку для хозяев ходила, цены знаю. Пойдите, да в лавке возьмите. А он — чистые листы мне не нужно, а нужны те, которые исписаны. А я говорю — так те бумаги, которые по службе, они у Ивана Александровича на службе лежат, за них и под суд пойти можно. И он никогда служебные бумаги в дом не носит. А Константин мне — не те бумаги, которые по службе, про кражи да про убийства, а те, на которых хозяин рассказы пишет. Я говорю — мол, хозяин свои рассказы про сыщиков да про девочку в чудном городе только набрасывает, а потом их барышни, либо молодая барыня, набело переписывают, свои собственные слова вставляют. Слышала я как-то, как они сочиняют — дым коромыслом и так иной спорят, что страшно. Иной раз думаю — не подрались бы! Но побожусь, что Константину про то не сказала, не его это дело, — заверила горничная.

— Да ну⁈ — обалдел я. — Неужели так страшно?

Хотя, чего бы не страшно? Помню, как офицер, наслушавшийся в карете наши с Анькой разговоры, не вник в сущность творческого процесса, а просто решил сбежать.

— Ну, нынче-то не так страшно, привыкла, — призналась Маша. — А поперву, страшновато было. Елена Георгиевна да моя барышня с вами не шибко спорят, а вот коли Анна Игнатьевна с вами языками зацепится, хоть под стол лезь! Уж как вы друг дружку не обзываете! Уже потом поняла, что вы с Анной Игнатьевной ссоритесь-то не всерьез, а любя. Пусть у вас и отцы разные, но брат с сестрой, это и есть брат с сестрой. А иной раз мне кажется, что вы Анне Игнатьевне отцом доводитесь, только не признаетесь. Ну, как у нас с Мишкой. Были бы вы постарше лет на десять, точно бы посчитала.

— Маша, ты меня можешь хоть дедом Анны Игнатьевны считать, мне не жалко, — вздохнул я, устав от словесного потока. — Давай ближе к делу.

— Ой, простите, — повинилась горничная. — Я Константину-то говорю — черновики хозяин комкает, да в мусорную корзинку бросает, потом я их кухарке отдаю, она ими печку растапливает.

Здесь Маша не совсем права. Что-то я и на самом деле комкаю, а что-то девчонки утаскивают. Это у меня привычка делать записи на одной стороне листа, но Анька ругается, мол, нечего зря бумагу переводить, экономить надо, следует под черновики обе стороны задействовать. Впрочем, это детали.

Маша, между тем, продолжила:

— Константин сказал, что ему бумаги нужны, которые рукой самого Чернавского написаны. Ну, вашей то есть. Дескать — из корзинки их себе забирай, и ему приноси. А он, как обещал, семишник даст… Спросила — зачем, дескать, а он отмахнулся — нужны, а для чего, не твоего ума дела. Я даже и приобиделась малость. Нет бы сказать, а то получается, что я совсем дура? Дура, конечно, но не совсем. Была бы умная, с Яшкой бы не спуталась, и в подоле не принесла.

— Н-ну, — пожал я плечами — Когда ты ему бумаги отдашь, так и узнаешь.

Мария немножко задумалась, потом спросила:

— Так что, Иван Александрович, вы хотите, чтобы я ваши бумаги Константину носила?

— А что такого? Вытащишь из корзинки, отнесешь. Заработаешь свои копейки. Мне не жалко, а тебе денежка лишняя. Много не заработаешь, зато сынишке конфеток купишь.

Потом девушка хихикнула:

— Только, вы уж меня простите, Иван Александрович, но ваши каракули никто прочитать не сможет. Я ведь сама-то не шибко грамотная, — призналась Маша, — но кое-как и по печатному, и по писаному читаю, а вот взяла однажды ваш листок — ничего не понятно. Барышни пишут — все ясно и красиво. А уж как у вас написано, так доктора лучше пишут!

Посмотрев на Марию, я только усмехнулся. Не буду ставить горничной в вину, что совала нос в мои записи, но на заметку возьму. Ну, а про «особенности» своего почерка сам знаю. Это я протоколы допросов и акты пишу не красиво, зато разборчиво, потому что стараюсь. А наброски для рассказов пишу для себя. Иной раз сам не могу прочитать свои собственные записи. Но у меня и в прежней жизни такое было, когда в школе учился, то отметки снижали, и в универе так лекции записывал. Никто из однокурсников мои конспекты читать не мог. Чехов уже написал, что не верит в талант Максимова, потому как почерк у него неразборчивый.

Зато у моего почерка имеется одно преимущество — могу себе позволить просто скомкать исписанный листок и бросить его в корзину для бумаг, а не рвать его на мелкие кусочки, чтобы осложнить работу тем, кто попытается что-то прочитать. Правда, есть один человек, который способен прочитать, а при надобности «дешифровать» мои записи. Но этот (эта, если точнее) маленький гений, а таких у нас немного. К счастью.

Значит, кому-то понадобились мои бумаги. Хм… Любопытно. И здесь широкое поле для догадок. Теоретически, это могут быть и любители автографов, хотя я не представляю — кому мои автографы интересны? Напишите письмо графу Толстому, он обязательно вам ответ пришлет — будет ценнейший автограф. А, ну да. Отвечать на письма у Льва Николаевича усажены жена и личный секретарь.

Могут быть журналисты, какие-нибудь издатели. А если готовится какая-то провокация? Предположим, моим почерком будет написана антиправительственная прокламация? Или кого-то убьют, а рядом записка с автографом графа Чернавского.

Или это уже перебор? Да и образцы моего почерка, при желании, можно заполучить более простым способом. И графологи работают неплохо.

Есть и иные варианты, но это уже из категории конспирологии, а я конспирологов не люблю.

Впрочем, очень надеюсь, что в самое ближайшее время установлю — кому понадобились мои записи? И для чего?

А черновичков я Константину приготовлю. Не поленюсь, завтра же начну писать. Изложу ему выдержки из «Слова о полку Игореве» или еще что-то такое. Пусть дешифрует. И помять бумажки как следует, чтобы правдоподобно все было.

Вот, прямо сейчас и потренируюсь. Будем считать, что первые деньги Маша уже заработала.

Только я выпроводил Марию, собрался пойти к жене, как пришла Полина. Барышня была явно чем-то озадачена. А еще — определенно, она что-то собиралась мне сказать. Или спросить.

— Ваня, я с тобой посоветоваться хочу, — сказала барышня.

— М-мм?

— Я собираюсь в Рисовальную школу на Бирже записаться, — сообщила Полина.

— А что за школа такая?

— Она при Императорском обществе поощрения художников. Я справлялась — для поступления нужно показать свои рисунки. Хочу в класс литографирования записаться.

Решение барышни меня обрадовало. Полинка у нас в последние дни снова хандрит. Может, из-за того, что Николай стал редко ходить, может — еще из-за чего-то.

— Полина, ты же знаешь — я только за, обеими руками, — кивнул я. — Если какая-то помощь потребуется, плату за обучения внести — только скажи.

— Нет, деньги у меня есть, но я еще о другом хотела спросить…

Определенно, самая младшая сестрица мнется, что-то не договаривает.

— Полина, если не знаешь, как спросить — спроси напрямую, — посоветовал я. Усмехнувшись, сказал: — Анька бы сейчас тебе пару ласковых сказала.

Ну да, Анна Игнатьевна бы прямо спросила — ну что ты что мнешься, словно в уборную хочешь? Но Полине так говорить нельзя. Она у нас барышня дюже воспитанная.

— Давай, не тяни Кузьму за хвост.

— Иван, тебя недавно с женщиной видели, — решилась-таки Полина и глянула на меня пронизывающим взглядом.

— С женщиной? — призадумался я, вспоминая — где меня могли видеть, и что за женщина такая была? Вспомнил. Мадмуазель Стефи.

— Был такой случай, стоял я рядышком с женщиной, — кивнул я. — Есть желание — сходи к Лене, скажи, что супруг ей изменяет.

— Ваня, я не про то! — всполошилась Полина. — Если обидела — прости пожалуйста. Мне вчера Наташа Салтыкова сказала — ехала она с матушкой по набережной Фонтанки, тебя и увидели… Дескать — с женщиной ты разговаривал. А мне так неприятно вдруг стало.

Нет, Питер и на самом деле деревня. И тут меня видели, и там слышали.

— Ага. Видеть они меня могли на Фонтанке, аккурат напротив Аничкова дворца. Стоял, разговаривал. А вот почему я это делал, говорить не стану. Сама догадаешься. А Наташке Салтыковой скажи, что она с мамашей своей дура и сплетница. А ты станешь чужие сплетни повторять, я тебя уважать перестану.

Я почему-то думал, что Императорское Русское географическое общество располагается там же, что и в моем мире — в переулке Гривцова. Ну, применительно к нынешнему времени, какой-то другой переулок. Так я извозчику и сказал. Дескать, гони-ка братец в переулок, который между Сенной площадью и Мойкой. Номер дома мне неизвестен, но здание знаю.

А тут, вместо трехэтажного здания в стиле барокко какие-то деревянные постройки, а неподалеку нечто, напоминающее гимназию. Того здания, мимо которого мы много раз проходили с Ленкой, отчего-то нет. Но оно же должно здесь быть! Я на первый этаж забегал, в фирменном магазинчике бейсболку покупал с красивой картинкой. Мне даже скидку сделали в десять процентов, как члену РГО. Помню, что здание старинное, куда делось[1]?

— И где тут Географическое общество? — хмыкнул я, посмотрев на извозчика.

— Так общество-то, барин, в другом месте, — невозмутимо отозвался тот. — Общество географическое в том здании, где просвещенцы сидят. Вы бы сразу сказали, куда надобно, я бы вас и отвез.

Ерш твою медь! И почему я вначале не глянул на план города? И почему секретарь Императорского Русского географического общества, некий С. Петровецкий, чья подпись стояла под приглашением, не указал точный адрес? Или предполагалось, что приглашенный обязан знать местопребывания ИРГО? Сейчас я почувствовал полным дураком.

Ладно, что на извозчике, иначе бы пришлось ноги топтать, возвращаться обратно, к Александринскому театру, рядом с которым устроилось разлапистое здание нынешнего минпроса.

— Вот, барин, в Географическое общество вход с левой стороны, — любезно сообщил извозчик. — А коли в министерство, то прямо, с центрального.

— Спасибо, братец, — буркнул я, вкладывая в подставленную ладонь полтинник, хотя проезд стоил всего четвертак. — Сдачи не надо.

В последнее время я не раскидываю деньги туда-сюда. Не от жадности, а в силу убеждения, что платить надо столько, сколько вещь или услуга стоят, но не более того. Анькина школа! Но тут, заслужил человек. Если бы не он, бегал бы я и искал РГО.

Я толкнул тяжелую дверь и оказался перед мраморной лестницей, а сбоку, в закутке, имелась книжная лавка. Блеск! А до заседания еще добрых двадцать минут. Скинув шинель и сняв фуражку, сдал верхнюю одежду в шинельную, а сам пошел рассматривать книги.

Присмотрел для себя парочку книг Пржевальского: «От Кульджи за Тянь-Шань и на Лоб-Нор» — совсем тоненькую, на книгу не тянет — брошюра, и томик посолидней, под названием «Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Жёлтой реки: 3-е путешествие в Центр. Азии».

— Сколько с меня? — поинтересовался я, выкладывая трофеи на прилавок.

— Ваше высокоблагородие, вы член Императорского географического общества? — строго спросил меня продавец — тощий дядька в старом сюртуке, в пенсне, обликом напоминающий профессора Паганеля из книги Жюля-Верна (Да, это не ошибка, я недавно такое увидел).

— А что такое? — удивился я.

— Книги продаются только членам общества, — сказал продавец.

— Пиво только для членов профсоюза, — мрачно изрек я, припомнив соответствующую цитату.

Самое забавное, что я являюсь членом Географического общества, у меня даже членский билет за подписью вице-президента РГО Чилингарова имеется[2]. Вот только, билет этот дома остался, в иной реальности, да и членские взносы в последние два с половиной года не плачу. Наверняка уже отчислили за неуплату.

«Паганель» с удивлением посмотрел на меня, выяснять не стал — что такое профсоюз, потом сказал:

— Если вы явились по приглашению, то в виде исключения могу их вам продать, по рублю за штуку.

И брошюрка рубль, и солидная книга рубль? Странно.

— Заверните, — кивнул я, вытаскивая из бумажника две беленькие бумажки. Не удержавшись, спросил: — А много приходит желающих купить книги? Из тех, кто не члены общества?

— Порядок есть порядок, — ответил продавец, уйдя от ответа — так сколько же желающих приобщиться к тайнам планеты Земля?

Забрав пакет с книгами, поднялся по лестнице на второй этаж, где меня остановил служитель в сиреневой ливрее.

— Сударь, извольте предъявить свой билет, — предложил служитель.

— Извольте, — хмыкнул я, вытаскивая из кармана приглашение.

Настроение у меня начало портиться, когда я искал здание. Еще больше испортилось после разговора с продавцом книжной лавки. А тут еще и хмырь в ливрее.

— Проходите сударь, — отступил с моего пути служитель. Показав рукой куда-то в глубину, важно изрек: — Вам прямо, в общий зал, в боковые проходы и библиотеку разрешено входить только членам общества.

Интересно, куда я попал? В Императорское общество или в какой-нибудь частный клуб? Или здесь вообще тайная организация заседает? Пожалуй, во дворце императора формальностей меньше.

Впрочем, со служителем такие вещи обсуждать бесполезно, с лестницы спускать человека тоже нельзя, но коли велено пройти в общий зал, туда и пойду.

— Иван Александрович, добрый вечер, — услышал я юношеский голос. Повернувшись, узрел своего знакомого мичмана — моего собрата по ордену святой Ксении.

Александр Михайлович шел ко мне улыбаясь и протягивая руку. Отвечая на рукопожатие, я обозначил легкий поклон.

— Ваше Императорское Высочество.

— Иван Александрович, мы же с вами уговорились, что в неофициальной обстановке можно попросту, без титулов, — укоризненно сказал Великий князь.

— Я уже потерял чувство реальности, — признался я, кивая на служителя в ливрее. — Думаю — куда это я попал?

— А, это наш дядюшка, Великий князь Константин, Председатель Общества такое устроил, — хмыкнул мичман Романов. — Ему все кажется, что Географическое общество — масонская ложа, куда вход лишь для избранных.

— Вход, это ладно, но отчего книги бы не продавать всем желающим? — удивился я. — Там же в лавке целые залежи, а покупателей нет, а рядом министерство просвещения. Все бы давно скупили. Вон, — потряс я пакетом, — искал днем с огнем книги о путешествиях Пржевальского, а тут они свободно лежат… Впрочем, — хмыкнул я, — у каждого свои игрушки.

— Это точно, — кивнул Великий князь. — Вы-то тут какими судьбами? По уголовному делу или как?

— Точно, что не по уголовному, — усмехнулся я. — Приглашен на нынешнее заседание, а вот почему — пока не могу сказать, не уверен в своем предположении.

Было у меня подозрение, что заседание будет посвящено будущей экспедиции на Кольский полуостров, но твердой уверенности в этом нет.

Не сговариваясь, мы с мичманом отошли в сторонку, чтобы не стоять на дороге у членов Общества, устремлявшихся в зал. Мимо нас шли люди и в мундирах, и в статских костюмах, но все поголовно со звездами и крестами. На нас географы только бросали любопытные взгляды, не более того. Стоит тут какая-то молодежь, так и стоит. Но я, судя по всему, вызывал большее удивление, нежели Великий князь. Его-то возраст соответствовал флотскому мундиру и чину, а то, что он Романов из царствующего дома, на нем не написано. А вот молодой надворный советник с двумя крестами и «клюквой» народ определенно удивлял.

— А вы по долгу службы или как? — поинтересовался я у мичмана.

— А я сегодня представляю своего дражайшего дядюшку — Председателя Географического общества, генерал-адмирала и прочее, — грустно сообщил мичман. — Дядюшка занедужил, поэтому послал мне записочку, чтобы я, как флотский чин, его подменил. А мичман, как вы понимаете, обязан исполнять приказы адмиралов. Рядовые заседания может и вице-председатель провести, а тут нечто особенное.

Мичман Романов оглянулся по сторонам, и почти прошептал:

— А я, признаться, терпеть не могу подобные мероприятия. Буду сидеть с умным видом, кивать и ничего не понимать.

— Сочувствую и понимаю, — кивнул я. — У меня масштабы были поменьше, но все равно — в бытность свою следователем в провинции, иной раз представлял особу своего отца — тогда еще вице-губернатора. Сидишь на каком-нибудь заседании Благотворительного комитета и думаешь — сколько бы полезных дел сделал.

Разумеется, я малость соврал. Не так и часто представлял я особу своего отца. Но тут, два мажора, блин. Разумеется, Великий князь на порядок мажористей, нежели сын товарища министра, но все-таки, братья по несчастью.

— А ведь я, Иван Александрович, к кругосветному плаванию готовлюсь, — похвастался Александр Михайлович. — Выходим в Атлантику, потом в Тихий океан, в Австралию по дороге зайдем. Корвет «Рында» — красавец!

— Надеюсь, не парусный? — поинтересовался я.

— И паруса есть — три мачты, и паровая машина, ход — двадцать узлов, — доложил мичман. Мечтательно сказал: — С детства мечтал о кругосветном плавании, а тут — три года в море!

Три года в море⁈ Я мысленно себе представил, как плывешь в железной коробке по бескрайнему морю-океане, да еще и целых три года, а каюты, наверное, не больше купе в поезде. Ошалеть можно. В поезде как-то довелось проехать двое суток, но это с остановками, так и то чуть не завыл от скуки, хотя и телефон с собой был, и книжка. За окном однообразный пейзаж — елки да болота, а тут — вода-вода…

Но вслух сказал:

— Эх, завидую. Была бы возможность — напросился бы в юнги. Но, увы. — Я деланно вздохнул и попросил: — Если вас не затруднит, попрошу вас ракушку из плавания привезти. Не для меня, для жены.

— Ракушку? — удивленно переспросил Великий князь, но пообещал: — Для Елены Георгиевны — непременно привезу. Самую большую!

Меня даже слегка кольнуло — ишь, для Елены Георгиевны он привезет. Жди, голубчик, пока Ксюшка не подрастет. И лучше ты своей будущей супруге самую большую раковину привези, а мы уж как-нибудь. Но за три года князь о своих обещаниях позабудет.

Из глубины общего зала донесся звон колокольчика, мы с великим князем переглянулись и поспешили на заседание.

Зал заседаний был прост — подиум с длинным столом, за которым уместились человек пять важных особ, несколько рядов стульев.

При входе нас перехватил относительно молодой человек — не старше тридцати пяти лет, в партикулярном платье:

— Секретарь Императорского географического общества Сергей Семенович Петровецкий, — представился он. Посмотрев на нас, безошибочно определил, кто есть кто: — Ваше Императорское Высочество — вас я попрошу пройти вперед, занять свое место в президиуме, а вас, Ваше Сиятельство — на свободное кресло в зале, в первом ряду.

Заседание началось с общей молитвы, потом Секретарь Общества торжественно объявил, что приветственное слово скажет представитель Августейшей фамилии, Его Императорское Высочество Великий князь Александр Михайлович.

Мичман Романов, как подобает морскому офицеру, говорил кратко и емко. Сказал, что он польщен, что всех приветствует и от себя лично, и от своего дядюшки, а самое главное — от самого государя императора, который поручил ему передать самые искренние поздравления самым лучшим географам и другим ученым Российской империи.

Александр Михайлович поклонился, мы дружно зааплодировали, а секретарь предоставил слово вице-председателю РГО господину Семенову.

Надо полагать, что господин Семенов — это будущий Семенов-Тянь-Шанский, чьи портреты висят в школах, в кабинетах географии?

— Уважаемые господа, — начал свою речь господин Семенов. — Государь император поручил нам наметить проект будущей экспедиции на Кольский полуостров. И он предложил нам выслушать предложения господина Чернавского.

Мой непосредственный начальник, помощник окружного прокурора господин Бобрищев-Пушкин влетел в кабинет с непривычной для его должности и комплекции поспешностью. Вместо того, чтобы поприветствовать подчиненного, нервно спросил:

— Иван Александрович, вы очень заняты?

— Не очень, — честно ответил я, хотя мог бы и соврать, а мне бы за это ничего не было. Но врать начальству я не привык, а дел у меня и на самом деле (тьфу ты, опять тавтология) нет.

— Я вас умоляю — допросите, вернее — поговорите с доктором Сидоровым, которого нам полиция доставила.

Я озадаченно уставился на коллежского советника.

— В смысле, доставила? А на кой мне какой-то доктор?

— Ошибка у нас вышла, доставили не того. Сидоров нужен — доктор философии, он у нас по делу о фальшивых векселях проходит, я сам это дело веду, а привезли лекаря, который в соседнем доме живет. Городовой внизу с этим Сидоровым сидит. Я сейчас курьера пошлю, чтобы привел.

— Так принести человеку извинения, вот и все, — пожал я плечами. — Надеюсь, все правильно поймет. Ежели что — свалим все на полицию, мол, дома перепутали.

Бобрищев-Пушкин посмотрел на меня умоляющим взором.

— Не успеваю я извинения принести, убегаю, процесс у меня, — чуть не плача произнес он. — Нужно, чтобы извинение принес человек солидный, при высоком чине. Уж примите грех на душу. А я вас потом на недельку… даже на две прикрою, если куда-то понадобится.

Вот с этого и надо было начинать — неделя отгулов за пять минут стыда за чужую глупость. Я махнул рукой — дескать, черт с вами, бегите на процесс, приму удар на себя.

Дмитрий Иванович Сидоров — мужчина лет за сорок, полноватый.

— Вы можете ответить, почему меня к вам доставили? — гневно спросил медик. — Да еще так, словно преступника, с городовым!

Доктор гневался, но словно бы нарочито. Чего это он? Такое впечатление, что чего-то боится. Впрочем, любому человеку станет не по себе, если его привезли с полицейским.

— У вас имеются какие-то претензии к городовому? — поинтересовался я. — Он вам грубил? Рукоприкладствовал? Если да — то сразу же напишите жалобу, полицейский чин будет наказан. А я, в свою очередь…

Я собрался принести извинения от имени Окружной прокуратуры, но врач меня перебил.

— Еще чего не хватало — писать жалобы! — фыркнул Дмитрий Иванович. — Я человек занятой, мне некогда заниматься сутяжничеством. Между прочем, пока я здесь, меня пациенты ждут. Если с кем-то из них случиться летальный случай — виноваты будет вы. И сообщите свою фамилию и должность.

— Значит, жалоб на действия городового у вас нет, — констатировал я, пропуская мимо ушей «летальный случай». — Если вас интересует моя фамилия и должность, отвечаю — следователь по важнейшим делам Чернавский. Я хотел…

И вновь мне не дали договорить до конца.

— Чернавский? — растерянно выдохнул доктор. — Сам Чернавский?

— А что не так? — насторожился я.

— Не думал, что следователи по важнейшим делам — лучшие следователи империи, — уточнил лекарь, — занимаются такой мелочью, как аборты.

Доктор, ерш твою медь! Ну кто же тебя за язык-то тянул? А теперь мне деваться некуда.

— А в чем вас еще обвинить можно? — полюбопытствовал я. Предложил: — Ежели вы заговор против государя составили, бомбу с часовым механизмом под кроватью прячете, только скажите, я вас сразу в этом и обвиню. Жалко мне, что ли? Но вы ведь точно, что заговора не затевали. У вас другое…

Доктор только криво улыбнулся, а я на автомате подтянул к себе томик «Уложения о наказаниях 1845 года» с дополнениями от 1851-го. Где там статья про аборты?

Доктор посмотрел на меня исподлобья, перевел взгляд на кодекс и глухо выдавил:

— Я знаю этот закон. В университете мы тоже изучали юриспруденцию. Статья 1462 Уложения. Хотите, я ее наизусть прочту?

Не дожидаясь ответа, Сидоров принялся монотонно читать:

— Кто с ведома и по согласию самой беременной женщины, употребит с умыслом либо средство для изгнания плода ее, тот за сие подвергается лишению всех прав состояния и ссылке на поселение в отдаленнейших местах Сибири.

— Похвально, — похвалил я эскулапа. — Тогда поясните, отчего же вы, дипломированный лекарь, решились нарушить эту статью? А самое скверное, господин доктор, — сделал я паузу, вспоминая статьи Уложения, — что следующая статья Уложения — 1463 предусматривает ужесточение наказания для врачей и для акушерок. То есть — наличие медицинского образования является отягчающим обстоятельством. Молите бога, чтобы у вашей пациентки все обошлось.

А если у доктора пациентка была давно? Или она не одна? Ладно, теперь уже поздно.

— Все обошлось, — пробурчал доктор, уставившись в одну точку. — Не далее, как вчера вечером я заезжал к Людмиле Сергеевне, чтобы справиться о ее здоровье. Заверяю — чувствует она себя неплохо, уже и по дому ходит.

Доктор, чем бы мне в тебя кинуть? Уложением о наказаниях?

— Пишите, — решительно сказал доктор. — Я, частнопрактикующий врач Сидоров, сделал незаконный аборт госпоже Соловьевой — супруге коллежского асессора, раскаиваюсь и все прочее. Да, за свою работу получил от мужа госпожи Соловьевой сорок рублей.

Еще разок мысленно выругавшись, придвинул доктору Сидорову чистый лист бумаги и кивнул на чернильный прибор.

— Лучше всего, если вы дадите чистосердечное признание. Укажите — фамилию, возраст, вероисповедание и прочее… Уверяю, что явка с повинной станет смягчающим обстоятельством.

Сидоров писал минут десять. Закончив, с облегчением вздохнул.

— Ну вот, камень с души. А я уже неделю переживаю — как же так?

Эх, господин доктор. Судя по всему, вы честный человек и нарушаете закон впервые.

— Я с собой никаких вещей не взял. Ни смены белья, ни даже зубной щетки, — вздохнул Сидоров. — Вы ведь меня сейчас под арест отправите?

— Зачем вас под арест отправлять? — успокоил я медика. — Напишете мне расписку, что никуда не уедете, вот и все. Пойдете домой, если понадобитесь — вас вызовут. А уж после суда видно будет. Но это не мне решать.

Я сейчас явку с повинной Бобрищеву-Пушкину отдам, пусть сам решает — передавать дело кому-то из моих коллег, нет ли. Но я уж точно этим заниматься не стану.

Дмитрий Иванович, слегка успокоившийся, спросил:

— Как вы считаете, сколько мне теперь светит?

— Ого, а вы человек прагматичный, — восхитился я. Подумав, сказал: — Вообще-то, от четырех до десяти лет, но в вашем случае не больше четырех, коль скоро женщина осталась жива, и к вам у нее претензий не будет.

— Претензий у нее не будет… — обиженно фыркнул доктор. — Ее-то присяжные наверняка оправдают, скажут — попала в невыносимые жизненные обстоятельства, а мне срок дадут.

— Сталкивались с подобным? — невинно поинтересовался я, хотя уверен, что Сидоров ни под судом, ни под следствием не состоял. Впрочем, все бывает впервые.

— Сам — боже упаси, а вот коллега мой влип. Попросила дамочка помочь, он и помог. Даже и денег-то всего ничего взял — двадцать рублей. А вот как ее муж явился — тот сразу полицию вызвал. Дамочке-то хоть бы хны — поплакала на суде, ее пожалели — жизненные обстоятельства, у мужа не хватает средств для седьмого ребенка, рожать устала, забыла — когда в последний раз высыпалась, на няньку-то денег нет. Определили невиновной, а моему коллеге пять лет ссылки назначили. Сидит сейчас где-то в Тобольске, водку пьет.

Елки-палки, а ведь доктор, в какой-то мере прав. На аборт решилась женщина, а сам он только орудие. Но мог бы и отказаться. Мог бы, но, что тогда? Эта самая коллежская асессорша Соловьева пошла бы искать какую-нибудь знахарку, а кто знает, чтобы случилось? Сетовать, что аборты запрещены, нужно их разрешить? Согласен. Но они, покамест, запрещены и я следователь, неожиданно раскрывший преступление, обязан отреагировать.

И доктора все равно жалко.

— Так вы заранее не кручиньтесь, — попытался я утешить эскулапа. — Мало ли, что присяжные решат. Не забывайте, что на скамью подсудимых еще и муж сядет. Его вина гораздо больше, чем ваша.

— А мне-то от этого легче? — резонно заметил доктор. Потом просветлел лицом: — Но ведь наверняка меня к тачке не поставят, определят в какую-нибудь тюремную больницу. Ведь и на Сахалине люди живут, и в каком-нибудь Верхоянске, их всех лечить надо. Худо-бедно, я не только аборты умею делать, но и иное. Понадобится — и аппендикс вырежу, и гланды.

Ишь, оптимист какой. Ежели лишат прав состояния, так и диплом лекаря автоматически аннулируют. Впрочем, кто на каторге дипломы спрашивает? Умеет лечить — уже хорошо. Доктор, он и без диплома доктор.

Елки-палки, а ведь этот доктор мне почему-то стал нравится, хотя поначалу я был настроен к нему весьма критично.

— Доктор, а вы не желаете поступить на государственную службу? — поинтересовался я.

— А зачем? — пожал плечами Сидоров. — На службе я буду привязан к какой-то больнице, надо мной будет висеть начальство, а быть частнопрактикующим врачом — это свобода.

Жалко. Граф Чернавский-старший как-то жаловался, что на Сахалине медиков не хватает. Кто в запое, а кто-то свихнулся, к тамошним аборигенам жить ушел. Ну, раз врач не желает, неволить его не стану. И задерживать тоже. Пока, по крайней мере. Посмотрим, как станут развиваться события.

С некоторых пор у меня имеется адресок, по которому я могу посылать сообщения в Особый отдел Канцелярии. А то ведь как было — государю могу весточку отправить, а Наволоцкому нет. Я отправил записочку о том, что нам нужно встретиться, не указав, по какому делу, но тотчас же получил приглашение явиться на ту конспиративную квартиру на Невском.

К Николаю Ивановичу я приперся с коробкой, в которой лежало очередное пополнение моей коллекции. Упаковано хорошо, но слегка погромыхивает.

Не удержался, заглянул по дороге в одну из лавочек. Окинул взором витрины, мысленно вздохнул, уже собрался на выход, как из-за прилавка выскочил приказчик:

— Ваше Сиятельство, как чувствовал, что вы нынче придете, — расплылся парень в улыбке.

Он откуда знает, что я Сиятельство? Впрочем, я уже не раз говорил, что Питер — это тоже деревня.

— А что такое? — заинтересовался я, а тот, хватая меня за рукав (деликатно, надо сказать), увлек за собой.

Приказчик нырнул под прилавок, вытащил оттуда толстую фаянсовую тарелку, с изображением сельского пейзажа, водрузил на столешницу, а потом принялся расставлять на ней увесистые кружки, ручки у которых были выполнены в виде козочек.

Сами кружки были белоснежно-молочного цвета, спинки у козочек черные, мордочки белые, а рога вызолочены.

— Ух ты, красота-то какая! — восхитился я. Осторожно взял одну из кружечек в руки, удивился: — Хм… А на вид тяжелее, чем кажутся.

— Так это молочные кружки, ваше высокоблагородие, такие, чтобы детишкам не тяжело было в руки взять, — пояснил приказчик. — В Голландии сделаны. Хозяин с неделю, как получил, я специально для вас попридержал. Он давеча ругаться стал — мол, отчего не выставляешь, враз купят, штука модная, а я говорю — Василь Валентиныч, есть у нас покупатель особый, точно, вскорости к нам зайдет. Вон, вы и зашли.

Молочные кружки — не совсем то, что собираю в коллекцию, но пусть будет. Покачав головой, полез за бумажником.

— Сколько с меня?

Приказчик слегка замешкался.

— Н-ну, вещи-то голландские, модные. Но для вас — девять рублей.

Получается, рубль за тарелку, а кружки по два рубля? Антиквариат дешевле выходит. Так ведь врет, небось, завышает цену, но графам и надворным советникам торговаться из-за коллекционных экспонатов не с руки. Вытянув десятку, отдал парню:

— Сдачи не надо.

— Благодарствую, Ваше Сиятельство, — осклабился приказчик, прибирая денежку. Пообещал со значением: — Если какие козлушки прибудут, всенепременно для вас оставим-с, никому не покажем-с.

Принявшись упаковывать мои приобретения, спросил:

— С мальчонкой доставить или сами заберете?

Конечно сам. Кто же такие вещи доверяет посыльным? Вдруг да не донесет? Тем более, что коробка красивая, а на извозчике ее никто не увидит.

Ухватывая свою ношу за веревочку, спохватился:

— Слушай, дружище, а почему твой хозяин сказал, что вещи модные?

— Так нынче козлиная, то есть, козья тема в большой моде, — охотно пояснил приказчик. — У нас теперь гимназистка без козы, так и не гимназистка вовсе. А глядя на гимназисток и прочие барышни с дамочками козами интересоваться стали. Вы не слышите, что весь Невский блеет? Чухонки коз возят, аж по двадцать рублей за штуку! Но где на всех девок рогатого скота набрать? Вот, покупают таких, которые есть — и фарфоровых, и стеклянных, и прочих. Так ведь и вы, Ваше Сиятельство, для кого-то козочек покупаете — верно, для жены или для сестренки.

Я только кивнул и поспешил выйти. Ага, для сестренки.

Ужин протекал в тишине. Старшее поколение молчало, соответственно, помалкивали и мы. За ужином у нас имеется договоренность не говорить о делах, но на самом-то деле мы эту договоренность постоянно нарушаем. Как не нарушить, если всем интересно — а что сегодня выкинула Анька, что отчебучил Иван? И у родителей бывают интересные моменты. Вон, маменька недавно рассказывала, как в училище явилась девушка из чухонок (в окрестностях столицы таких немало) возжелавшая стать акушеркой. Аттестата зрелости у барышни не было, зато имелось письменное поручительство деревенского колдуна о том, что она умеет исправно вызывать духов, которые облегчают роды. Конкретно — открывают «врата», через которые человек появляется на свет.

Маменька про «врата» не сказала, постеснялась, это уж Анька додумала, и выдала свою догадку, но что с фрейлины взять?

В прежние времена я вообще считал, что чухонцы приезжают в Питер исключительно из Прибалтики. Но девушки-чухонки, которые прибалтийки, приезжают в столицу зарабатывать на приданное. А уж как они это делают, говорить не стану. Другое дело, что добрая половина окрестных деревень тоже чухонские. И девки тамошни вполне приличные и добропорядочные. И да, свежее молоко привозят к нашему дому от того места, где будет станция метро Автово. Лошадки у чухонцев интересные, словно из мультика — невысокие, желтые, с белыми хвостами и белоснежными гривами. И молоко у них всегда свежее, а главное, что все емкости чистенькие, в отличии от «Молочной лавки», в которую ходят те, кто не имеет возможности покупать у чухонцев.

Но вот о чем я никак не думал, так это о том, что у вейков[1] до сих пор сохранились свои колдуны. Считал, что за время шведского — лютеранского, а потом русского владычества все повывелись. Оказалось, что нет. И храмы у них имеются, но и шаманы никуда не делись. Впрочем, а у нас, разве не так? И знахари есть, и деревенские целители. Вон, лечила мне зуб бабуля, и тот теперь не болит. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Так что, будь я на месте руководства Медицинского училища, барышню бы взял, предложив заполучить аттестат экстерном, в процессе учебы, но я по другому ведомству прохожу, а Бородин и маменька уперлись. Зря. А вдруг и на самом деле умеет вызывать духов? Научные достижения, вкупе с нетрадиционными методами врачевания — чем плохо? Родители из моей прошлой реальности рассказывали, как в конце восьмидесятых — начале девяностых годов двадцатого века по телевизору показывали шаманов, которые лечили всех и вся. И, ничего, народ верил, а кому-то даже и помогало.

Отец, выдержавший сегодня аж три совещания, устало моргал, а его сил хватало только на то, чтобы резать бифштекс и жевать. Охотно верю, что от совещаний можно устать. Сам в свое время, после двухчасового педсовета уставал больше, нежели от восьми уроков в школе или от четырех пар в универе, а у отца два совещания происходили в своем министерстве, а одно у градоначальника, где проводилось заседание Врачебно-полицейского комитета[2], в который отец был кооптирован как представитель МВД.

Матушка, поссорившаяся нынче с кем-то из студенток, тоже соблюдала режим тишины, верно, не желая срывать свое недовольство на нас. Анька несколько раз пыталась узнать — с кем это маменька поссорилась, но главная надзирательница Медицинского училища отмахивалась — мол, сама разберусь.

— А зря, — покачала головой моя названная сестричка, зловеще сузив глазенки. Маменька, правильно истолковав взгляд дочки-воспитанницы, позволила себе улыбнуться и пояснить:

— Я за барышню беспокоюсь. Я-то с ней мягко поговорю, по-человечески — поплачет, да перестанет, а если ты вмешаешься, она заболеть может.

— Заболеет — так сами и вылечим, — твердо ответила Анька, а потом опять заканючила, использовав запрещенный прием:

— Мамуль, ну ты все-таки скажи — кто тебе настроение испортил? Тока скажи… Небось, опять Зинка Трепетова с первого курса? Если она — я ей завтра сделаю козью морду.

Про нынешнюю первокурсницу Женского Медицинского училища Зинку Трепетову я уже что-то слышал — дескать, нигилистка с короткой стрижкой, напрочь отвергающая требования являться на занятия в темной юбке и белой блузке, предпочитая им какие-то цыганские расцветки. Еще как-то брякнула, что в училище установлен настоящий «родственный» террор. После беседы со старостой второго курса (а заодно, как я полагаю, неформальным лидером училища) Анной Сизневой, «нигилистка» стала носить приличную одежду и клятвенно пообещала отрастить волосы. Заметим — Анна никогда не рукоприкладствовала, но умудрялась подобрать такие слова, которые били похлеще пощечин или затрещин.

Вон, перед доктором Бороздиным, который водил девчонок к больной девушке, Анечка извинилась, но отстранять того от ведения практики не пришлось — уволился сам, потому что фрейлина так и сказала — мол, приношу свои извинения за невежественного осла, но мнение о вашей некомпетентности оставляю себе, а также считаю, что вам нет места среди медиков, потому что клятва Гиппократа для вас пустой звук.

Маменька из-за этого слегка осерчала, но позже, поговорив с Бородиным и прочими, сменила гнев на милость.

— Аня, там вообще речь не о внутренней дисциплине, а о другом, — сказала-таки маменька и уточнила: — О личной жизни барышни.

Личная жизнь — понятие растяжимое. Это может быть и болезнь родных, и беременность, и предполагаемая свадьба. И еще много что. Словом — все то, что мешает студентке-медичке получать образование и может стать поводом для отчисления. Тут даже «тяжелая кавалерия» в лице названной дочери не поможет, а решение придется принимать руководству училища.

После ужина Анька сделала круглые глаза и заявила:

— А у Полины имеется деловое предложение! Не хотите послушать?

Полинка — святая душа, подпавшая под дурное влияние сестрички, немедленно надулась от собственной значимости и закивала.

Батюшка переглянулся с матушкой, оба скривились, и товарищ министра твердо сказал:

— Если опять какое-нибудь коммерческое предприятие, то это без нас. Мне уже и так перед сослуживцами неудобно, что мой сын… — сделал он паузу, — и прочие домочадцы, которые фрейлины и графини…

— Саша, не обобщай, — перебила его матушка. — Не все графини этого дома пишут рассказы. — Посмотрев на невестку, улыбнулась. — Пишут лишь те, у которых таланта хватает.

— Кхе… — кашлянул батюшка, потом нашелся. — Вот и я говорю, что некоторые графини, а еще фрейлины, сказки с рассказами пишут. Но мало того, что пишут, так они еще и деньги за это берут.

Опять отец за свое. А мы дружненько промолчали, не напоминая, что и сам-то Чернавский-старший вложил изрядные денежки в акции еще не построенного Череповецкого паровозостроительного завода. Но, как говорят, вкладывать средства в ценные бумаги — «это другое». Это все равно, что получать арендную плату от поместий. Опять-таки — оба Толстых, которые графы, бесплатно не писали.

И как хорошо, что мы скрываем от старших наше участие в фармацевтическом бизнесе, в котором графиня Чернавская-младшая является совладелицей целого концерна. Или, как правильно называть четыре аптеки, две лаборатории по производству лекарств, а с недавнего времени еще и береговой участок на Черном море, где заготавливают морскую соль и везут ее в столицу?

Супруга недавно получила выписку из Приходных журналов фармацевтической фирмы Бахаревых и слегка обалдела… Нет, моя любимая барышня обалдеть не может, стало быть — пришла в изумление, обнаружив, что на ее счет переведено около сорока тысяч. Лене по нашему устному соглашению полагается треть, но это немало. Считай — десять генеральских окладов.

Недавно договор с братьями Бахаревыми был пересмотрен. Как-никак, совладелица фирмы стала графиней, а графам полагается не десять процентов от прибыли, а побольше. Анька хотела тридцать, братья упирались, предлагая пятнадцать. Сошлись, как водится, на двадцати… Ежели бы это им показалось много — разорвали бы договор, но коли согласны, выгода от сотрудничества с нами имеется. Значит, личная «копилочка» моей Лены еще пополнится, а к тому времени, когда ее братец получит погоны, у него появятся деньги на полярную экспедицию. И я не считаю выплат гонораров и роялти от издателей, положенных Лене как соавтору. Но сколько там «набежало», не знаю, потому что за общей казной следит Анька. Как-то сказала, что у нас там не то сто тысяч, не то сто двадцать. Но в писательском бизнесе мы давно, а в фармацевтическом всего лишь четыре месяца. Правильно говорят, что самый прибыльный бизнес, после похоронного, медицинский.

Анна Игнатьевна теперь ходит и чешет затылок, раздумывая — а не организовать ли нам собственную аптеку? Теоретически, это вполне возможно, но стоит ли заморачиваться? Нужно помещение, нужен провизор, нужны аптекари, а еще — толковый управляющий, способный организовать производство. Так что, я пока против, но понимаю, что со временем Анька меня «дожмет», особенно, если ей удастся переманить на мою сторону Леночку.

Старшее поколение отправилось отдыхать, младшее, подождав, пока Лена не даст соответствующие указания горничным, типа — девушки, вы молодцы, посуду можете уносить, не забудьте про графинчик для Александра Ивановича, ушло в мой кабинет, который превращается в зал совещаний.

Анна Игнатьевна, разумеется, сразу же уселась на мое место. Мало ей, что любимый стол «отжала», так и теперь…

Ухватив фрейлину за ухо (легонечко, чтобы только обозначить намерения), согнал с места.

— Б-гысь, беспредельщица!

— Братец, ты фараон и тиран! — не осталась в долгу сестричка, но стул освободила.

— Тиран — принимаю, а фараонами называют частных приставов, — хмыкнул я, усаживаясь на свое законное место.

— А разве фараонами не всех полицейских называют? — удивилась Полина, уже привыкшая к нашим перепалкам.

— Всех полицейских именуют «фараоново племя», — важно пояснил я. — А если по отдельности, то «фараоном» именуют самого пристава, его помощника «антихристом», околоточного надзирателя «серым бароном», а простого городового «духом».

Мои барышни, включая «замужнюю даму», с уважением посмотрели на меня, а я гордо поднял нос. Не скрою, сам лишь недавно узнал тонкости воровского арго. Спасибо Сыскной полиции, просветили. У полицейских имелось еще одно прозвище, которое они особенно не любили — «крючок». Не знаю, что в нем такого неприличного, но это ладно.

— И какие деловые предложения у Полины? — поинтересовался я.

Полина Андреевна посмотрела на сестричку и попросила:

— Аня, давай ты сама все скажешь, у тебя лучше получится.

Анька спорить не стала, тем более, у нее и на самом деле разъяснения получались более четкими и обстоятельными, нежели у Полинки.

— Вместе с Полиной учится Клара Шпис — младшая сестра Альберта Робертовича Шписа, — начала повествование Анна. — А Альберт Робертович является владельцем «Общества табачных изделий Лаферм». Клара у Полины спросила — не может ли ее брат встретиться с ее братом? Ну, ты понял.

Ага, это я понял. Клара желает, чтобы я встретился с ее братом. И брат, ежели сестра учится в самой дорогой гимназии России, где за обучение берут двести рублей в год (прислуга живет на сто рублей в год), человек богатый.

— Кстати, — вмешалась Полинка, — общество является Поставщиком двора Его Императорского Величества, а наша государыня как раз любит папиросы «Ферезли».

Название общества мне ни о чем не говорило, да и не был я знатоком табачных изделий[3]. А вот про папиросы «Ферезли» — длинные и тонкие знал. Их у нас и Бобрищев-Пушкин курит, и Случевский, председатель суда. Еще я знаю про папиросы «Пажеские», которые иной раз курит отец — толстые и короткие. Еще есть «Трезвон» — самые дешевые и вонючие. «Папиросы „Трезвон“ — три копейки вагон!»

«Трезвон» покуривают канцеляристы, а еще гимназисты, потому что на приличные папиросы у них нет денег. Окружной прокурор, кстати, уже дал распоряжение — всех, кто курит «Трезвон», выгонять из здания суда на улицу.

Но чаще всего народ употребляет собственноручно набитые папиросы, это дешевле. Купи специальную машинку для набивки, гильзы и табак — и радуйся. Лень набивать, жалко двух рублей на машинку (штука, напоминающая шприц), отдай «табачнице» — вдове, или многодетной мещанке, желающей малость подзаработать. Если отдавать табачнице свои гильзы и собственный табак, то тысяча папирос обойдется в рубль. Кажется, деньги небольшие, но лучше, чем ничего.

Но государыня курит покупные папиросы, да еще умудряется заниматься гимнастикой. Честь ей и хвала.

— И что от нас хочет господин Шпис? — поинтересовался я. — И почему он напрямую на меня не вышел?

— Стесняется, — хмыкнула Анька. — Ты, как-никак, целый граф, кавалер, и прочее, а Шпис всего-навсего купец первой гильдии, пусть и почетный гражданин и поставщик двора. А через сестричку, вроде, уже и прилично.

Все верно. Являться в Окружной суд никто не любит, а приходить к нам домой ему не положено, не того он полета птица. А вот действовать опосредованно, через сестру — вполне-вполне.

Ишь, совсем я зажрался. Но не сам такой, это веяние времени сказывается. Сословные предрассудки — вещь суровая.

— И на кой нам табачный король? — вздохнул я. — Ежели предложит в рассказик про Крепкогорского марку папирос вставить — то шиш ему. Даже за деньги не станем рекламировать пагубные привычки. И, вообще, курение вредит здоровью, а капля никотина убивает пони.

Сам я человек некурящий, что достаточно сложно в прокуренной среде последней четверти девятнадцатого столетия. Знаю, что коллеги за глаза считают, что я из старообрядцев, но на это не обижаюсь [4]. Старообрядцев уважаю, пусть они, иной раз, своих близких с лестницы спускают.

Так что, я против рекламы табака и табачных изделий. Но, с другой стороны, ежели за хорошую денежку, так можно и вставить. Все равно курильщиков не переделать, а заработать можно.

— Я так и спросила, — продолжала Полина, — зачем ее брату понадобилась встреча с моим братом, а Клара отвечает — дескать, Альберт с ней своими планами не делится, попросил стать посредником, но встреча будет взаимовыгодной. И поужинает Иван Александрович за чужой счет. Я говорю — если Иван не будет знать, что за тема, зачем приглашают, он не пойдет. А за ужин он сам заплатить сможет. В крайнем случае — я старшего брата сама ужином угощу.

— Иван у нас халявы не любит, — поддакнула Анька, которая и сама терпеть не может дармовщины, считая, что за нее приходится платить гораздо дороже. Ну, за исключением той, которую братец Ваня предоставляет, когда он ей мороженку покупает и пироженки. Но братец — он все-таки свой, родной, ему положено.

— Клара сказала, что коли так, то она с братом должна поговорить. Узнает, что за тему графу предложит. Поговорила, а сегодня, на большой перемене меня в сторонку отозвала и говорит — дескать, брат просит разрешение на использование в оформлении папиросных коробок фамилий Крепкогорского с Кузякиным. И названия папиросам дать — «Крепкогорские», «Докторские».

— Иван Александрович, выскажи свое авторитетное мнение, — предложила Анька.

— А что думают мои барышни? — поинтересовался я, обведя взглядом всех девчонок. Судя по их мордашкам (и личику Леночки), они уже успели все обсудить еще до моего прихода со службы. А официальное обращение к главному автору только знак уважения. Ладно, пусть так.

— Мы подумали, и решили, что нужно соглашаться, — деловито сообщила моя супруга. — Полина для коробок рисунки изладит — князь Крепкогорский в клетчатом пальто, в охотничьей шапке — ну, как ты его себе представляешь, а Кузякин с бородкой и в пенсне, похожий на этого хмыря, которого Кузя обидел. Аня предлагает, чтобы за папиросы с твоими персонажами нам пять процентов от прибыли шло, а не единовременная выплата.

— Тогда пусть еще будут папиросы «Ирина Хостинская», а то и просто — «Ира», — решил я. — Полина красивую даму нарисует, с револьвером в руке.

Откуда это? «Папиросы „Ира“ — это все, что осталось от прежнего мира»? Кажется, такой марки еще нет, но пусть будет. А на встречу с табачным фабрикантом я не пойду. Не вижу смысла. Так и сказал.

— Ань, ты наше предложение на черновике набросай, пусть Полина своей однокласснице отнесет. А Альберт Робертович нехай договор подготовит.

Пожалуй, пора копить деньги на ледокол. Надо только с капитаном Макаровым познакомиться. Попрошу Великого князя Александра — собрата по ордену, тот окажет протекцию.

— А ведь это я сам ввел в наш дом этого итальяшку, — глухо проговорил Степан Ильич Челышков в ответ на мою фразу о том, что у следствия есть основание полагать, что смерть Карло дель Монте связана с его супругой.

Господин Челышков, импозантный мужчина, пусть и с наметившимся животиком, в элегантном костюме, в свои тридцать два года занимал пост помощника управляющего Европейского отделения Санкт-Петербургского международного коммерческого банка. Не знаю — связи ему помогли, или его трудолюбие и ум, но должность, как я полагаю, довольно высокая.

Наша беседа состоялась не в моем кабинете, а на квартире господина Челышкова. Нужно сказать — довольно просторная, хотя и не дотягивает до той, что снимает мой отец. Но у отца и положение повыше.

— Наше отделение сотрудничает с Австро-Венгрией, Швейцарией, Италией, Францией, — принялся пояснять господин Челышков, словно я сам не в состоянии осознать, что Европейское отделение должно сотрудничать с Европой.

— Наш банк хочет сделать поездки подданных Российской империи за границу удобными и безопасными, — продолжал банкир. — Вы понимаете, о чем я?

Это я понимал. Русских путешественников на Запад ездит достаточно много, а тащить через несколько границ наличные деньги не очень удобно. Гораздо проще взять с собой аккредитивы, или воспользоваться телеграфом. Тамплиеры в свое время сколотили нехилое состояние, выдавая чеки купцам, которые опасались возить с собой золото, а чем хуже нынешние банки?

Но перебивать помощника управляющего не стал — нехай болтает, а в общем потоке слов отыщутся именно те, которые мне нужны. По большому-то счету обстоятельства измены (физической или эмоциональной?) Веры Владимировны меня не слишком интересовали, но пусть человек говорит, коли хочет выговориться. Неприятно, конечно, но что делать? Нужно, чтобы Челышков видел сейчас во мне не врага, не бездушного чиновника, а человека, которому можно излить душу. Не исключено, что Степан Ильич больше ни с кем об этом не разговаривал. Следователь, он в какой-то мере и психолог. Точнее — психоаналитик. (И как психоаналитики с ума не сходят, если каждодневно впитывают в себя такие подробности?)

Но вместо продолжения монолога Челышко замолчал, посмотрев на меня так, словно ожидал каких-то профессиональных вопросов — типа, каков нынче курс итальянской лиры по отношению к фунту стерлингов? Нет, о таких вещах следует разговаривать не со мной.

— Давайте вернемся к графу дель Монте, — мягко попросил я. — Банк устраивал какой-то прием для дипломатов?

— Нет, не совсем, — покачал головой Челышков. — Прием устраивал не банк, а итальянское посольство, куда были приглашены только избранные лица.

Челышков даже приосанился, давая понять, что и он входит в круг этих избранных.

— На этом приеме я познакомил супругу с Карло, а потом имел неосторожность пригласить его к нам в гости. Сначала он приходил только при мне, а потом стал являться в мое отсутствие. Оговорюсь — я сам разрешил ему заходить без меня.

Челышков, в свое отсутствие, позволил заходить в гости постороннего мужчину? Понятное дело, что супруге нужно всецело доверять, а вот я сам бы разрешил кому-нибудь заходить в гости к Леночке? А вот шиш. Впрочем, что с меня взять? Сам знаю, что я ревнивец, параноик и прочее.

Карло дель Монте я видел только один раз, да и то, когда он был не в лучшем своем состоянии. А кто выглядит хорошо на столе патологоанатома?

— А вы давно знакомы с дель Монте? — поинтересовался я.

— Около года. Мы планируем открыть свое представительство в Италии, а знатоков итальянского языка у нас почти нет. Обратились за помощью в посольство, нам порекомендовали графа дель Монте — он прекрасно знает русский язык. Мое начальство даже рассматривало его кандидатуру на должность управляющего итальянского филиала, если он согласится оставить дипломатическую службу, а жалованье управляющего в два раза превышает его жалованье как секретаря. Но открыть представительство — дело долгое. На одни только переговоры может уйти и год, и два, а потом нужно еще время на непосредственную работу.

Я покивал, делая вид, что мне это все интересно. А Челышков не унимался.

— Понимаете, — принялся объяснять мне помощник управляющего, — сначала проводятся дипломатические переговоры, когда мы согласовываем свои позиции с итальянскими властями, потом будет необходимо согласование с министерством финансов Итальянского королевства, потом приходится утрясать какие-то вопросы с властями на уровне тамошних градоначальств. А ведь еще следует подобрать помещение, договориться об аренде или покупке…

Похоже, Челышкова опять заносит. Я уже вижу, что он человек увлеченный, болеет за свое дело, но мне сейчас не до тонкостей воплощения мечты банка в жизнь. Воспользовавшись паузой, вклинился в его речь:

— Да, Степан Ильич, оценил, что работа у вас сложная, но все-таки, давайте вернемся к нашей истории. Вы остановились на том, что познакомили Карло дель Монте со своей женой, и пригласили его заходить к вам в гости. Так?

— Совершенно верно, — кивнул Челышков.

— Граф дель Монте приходил в гости к вашей жене, потом вы поняли, что он испытывает к ней привязанность? — спросил я. — Или он сам признался, что любит вашу жену?

Степан Ильич сделал паузу. Помолчал, покусывая нижнюю губу, потом ответил:

— Нет. Мне об этом сказала Вера.

— Вера Владимировна сообщила, что гость вашего дома признался ей в любви? — уточнил я.

Господин Челышков опять взял паузу, но на сей раз тянул ее так долго, что я не выдержал:

— Так уж скажите, как оно было, — попросил я.

— Вера сказала, что они с Карло любят друг друга. Что она в последний год меня не видит, что ей не с кем поговорить, что она стала считать себя мебелью в моем доме. Что она только слышит мой храп, когда я приползаю из своего банка. Что она много раз хотела поговорить со мной, а я только отмахивался и засыпал. А Карло стал для нее глотком свежего воздуха…

На этих словах Степан Ильич словно бы зарычал, голос замер, словно в его горле что-то застряло, а я поспешно ухватил колокольчик и зазвонил, а когда вбежала встревоженная горничная, коротко приказал:

— Воды.

Девушка убежала, а Челышков притих, уставившись в одну точку.

Когда служанка принесла стакан с водой, хозяин дома осушил его в один глоток. Не поблагодарив, сунул пустую посудину в руки горничной.

— Ступай, и принеси водки, — отпустил он прислугу, а когда за той закрылась дверь, простонал:

— Восемь лет! — Потом повторил: — Восемь лет я делал все, чтобы она и наш сын были счастливы! Я трудился без выходных с семи утра до десяти вечера, я пять лет не брал отпуск! Я заработал на имение, чтобы вывозить семью на все лето, а не снимать чужую дачу. Мы снимаем квартиру, которой позавидовал бы генерал. Я рассчитывал, что через пять лет у нас будет не съемная квартира, а собственный дом со своим выездом! У Веры самые лучшие модистки, самые дорогие портнихи. И что я слышу? Какой-то итальянец для нее глоток свежего воздуха⁈

Что-то подобное я слышал и в своем мире. Муж трудится, считая, что он обязан обеспечивать семью, жена страдает, потому что ей не хватает внимания. Супруга начинает считать себя функцией, потом заводит любовника.

Нет, ничего нового под луной нет.

— Степан Ильич, ваша супруга — честная женщина, — сказал я. — Вполне возможно, что это просто влюбленность, свойственная молодой женщине, а со временем она попросту сошла бы на нет.

— Да, Вера сказала, что телесно она мне не изменяла, — согласился Челышков. — Я даже проверял — рогов у меня нет.

— В каком смысле — нет рогов? — не понял я.

— Есть один способ проверить — изменяет вам женщина или нет, — принялся объяснять Челышков, а я сразу настроил уши, словно локаторы. Не то, чтобы собирался применять этот метод на практике, но чем черт не шутит?

Рассуждения Челышкова прервала горничная, явившаяся в гостиную с подносом, на котором стоял графинчик, две серебряные чарки и тарелка с неизменными солеными огурцами. Ишь, помощник управляющего Европейского отделения, а выпивка у него чисто русская. Нет бы коньяк с лимоном приказал подать.

Степан Ильич разлил, не чокаясь опрокинул свою чарку, огурчик только понюхал и принялся меня поучать:

— Самый надежный способ проверить — изменяет вам жена или нет, в пятницу, на тринадцатое число, следует проверить свою тень.

— Простите? — не понял я. — Я не ослышался? Проверить свою тень?

Это что — какое-то иносказание? Может, видеокамеры уже изобрели, а я до сих пор не знаю? В нынешних условиях имеется единственный способ выяснить неверность жены — застать ее с любовником. Причем, самому, потому что свидетели могут или ошибиться, или соврать.

Но Челышков помотал головой и уверенно сказал:

— Да-да, вы не ослышались. Следует посмотреть на свою тень. Если на вашей тени имеются рога, значит, супруга вам не верна.

Господи, какой же я выдержанный человек! Кто бы знал, чего мне стоило не просто не расхохотаться, а не заржать. Но вместо этого я изобразил искренний интерес, потом хмыкнул:

— М-да, не знал такой приметы. Спасибо.

— Обязательно посмотрите на свою тень, но все сработает лишь в пятницу тринадцатого числа.

— Всенепременно воспользуюсь вашим советом, — еще раз поблагодарил я Челышкова, потом спросил: — А о чем вы беседовали с графом дель Монте?

Степан Ильич искоса посмотрел на меня. Самое лучшее, что он мог сделать в такой ситуации — вскинуть в изумлении брови, и заявить, что после откровенного признания жены он просто отказал итальянскому дипломату от дома, взял с жены слово, что она не станет встречаться со своим ухажером, вот и все. А то, что Карло забрался на Исаакиевский собор, а потом спрыгнул с него — это его личные проблемы.

Господин Челышков занял иную тактику.

— Что вам сказала Вера Владимировна? — поинтересовался он.

И что ему ответить? То, что разговор с Верой Владимировной мне ничего не дал? Да его, по большому-то счету и не было. Женщина рыдала и твердила, что виновата лишь перед Богом, да перед мужем, а еще — перед Карло, а перед законом чиста. И что ей тут скажешь? А ничего не скажешь. Будь она подозреваемой в совершении преступления, я бы и надавил, и слезы бы перетерпел, делал бы паузы в допросах. А так? Никаких преступлений она не совершала, а измена — физическая ли, эмоциональная, это не мое дело.

— Думаю, содержание нашего разговора ваша супруга передаст вам сама, — сухо ответил я. — Но сейчас я беседую с вами. Подчеркиваю, — слегка усилил я интонацию, — что именно беседую, а не допрашиваю.

— А в чем вы меня можете обвинить? — прищурил глаза Челышков. — В том, что это я убил Карло дель Монте? Завел его на смотровую площадку собора, потом скинул вниз? Есть свидетели? Какой у меня мотив? Он и моя жена не были любовниками, я вообще на суде от всего откажусь, даже от близкого знакомства с итальянцем.

Прав господин Челышков! Но ему следовало подумать о том чуть-чуть раньше. Не рассказывать следователю, что пришел в его дом, ни о любви, ни о тени, которую отбрасывают рога. Видимо, плохо продумал предстоящую беседу, а теперь спохватился.

— Люблю умных людей, — улыбнулся я. Посмотрев в глаза Челышкова, сказал: — Вы не зря занимаете свой пост. Поэтому, я сейчас предлагаю вам выбор — либо вы мне все честно и откровенно расскажете — в этом случае мы вместе с вами подумаем, как вам выбраться из этой ситуации, не повредив ни вашей карьере, ни репутации, либо…

— Что, либо? — насторожился Челышков.

— Либо я открываю уголовное дело о доведении до самоубийства подданного Итальянского королевства графа дель Монте, допрашиваю вас в качестве подозреваемого…

— И что вы докажете? — усмехнулся Челышков. — Я буду все отрицать. К тому же, даже если бы я застрелил Карло в своем доме, суд бы меня оправдал.

Вот здесь он прав. Наши присяжные заседатели, как правило, выносят вердикт невиновен в отношении обманутых мужей.

— Безусловно, — не стал я спорить. — Доказать доведение до самоубийства и в реальной практике очень сложно, а в вашем случае — практически невозможно. Как я полагаю — Окружной прокурор прочитает мой проект обвинительного заключения, напишет резолюцию о том, что в деле нет фактов, указывающих на совершение преступления, отсутствует состав преступления. Дело даже до суда не дойдет…

— Так в чем же смысл открывать дело? — вскинул брови Степан Ильич.

— А смысл лишь в том, чтобы передать копию обвинительного заключения Полномочному и чрезвычайному посланнику Итальянского королевства графу Греппи. Он попросил разобраться в деле — мы во всем разобрались.

— Подождите, не нужно меня пугать, — усмехнулся Челышков. — Думаете, после этого итальянцы запретят нам открывать у них наше отделение? Граф Греппи далеко не дурак. Он потребует хотя бы один факт, подтверждающий, что я довел до самоубийства воздыхателя моей супруги. А репутации лучшего следователя России будет нанесен непоправимый урон.

Ишь ты, он тоже газеты читает. Бывает. Интересно, а Челышков понимает, что я могу запросто устроить его увольнение из банка? Причем, не прибегая к помощи ни отца, ни тех, кто повыше. Могу просто отправиться с визитом к директору, поговорить с ним, а тот, как умный человек не захочет ссориться с фаворитом государя.

Другое дело, что я этого делать не стану. Некрасиво. А если бы у меня не было рычагов воздействия, что бы я стал делать? Так что, стану вести себя так, как вел бы обычный следователь, не имеющих ни связей.

— Хорошо. Факт первый — откуда вам стало известно, что граф дель Монте покончит с собой именно в этот день и в этот час? — поинтересовался я.

— Я узнал о самоубийстве дель Монте из газет, — поспешно ответил Челышков. Слишком поспешно.

— И около Исаакия вас не было?

— Нет, меня там не было.

— Спасибо, Степан Ильич, — поблагодарил я банкира с легкой иронией. — Вы сейчас оказали мне неоценимую услугу.

— Какую услугу? — слегка растерялся помощник управляющего.

— Услугу вы оказали мне, как следователю, — пояснил я. — Вы могли бы сказать, что в этот день и в этот час вы попросту прогуливались по набережной Невы, свернули к собору. Находиться на месте самоубийства — это не преступление. А вы говорите, что вас там не было. Дело в том, что вас видели в тот день, и тот же час, когда дель Монте спрыгнул со смотровой площадки. Более того — запомнили те слова, которые вы сказали. Возникает вопрос — зачем вы пытаетесь лгать?

Я отчаянно блефовал. Городовой не помнил, кто произнес несколько слов о том, что итальянец спрыгнул, да и слова-то эти не говорили ни о чем. Мне самому было важно, что некто знал, что погибший — именно итальянец. А кто об этом мог знать?

Челышков помедлил, потом уверенно заявил:

— В этот день я был в банке. Понадобится — предоставлю свидетелей.

— Да на здоровье, — отмахнулся я. — Есть люди, предоставившие вам алиби, для суда это замечательно. Слова свидетелей обвинения против слов свидетелей от защиты. Но я уже сказал, что суда не будет. Я попросту составлю справочку с ваших слов, и присовокуплю, что словам ваших свидетелей верить нельзя — они говорят по вашей просьбе. Вы же сами сказали, что посол — человек умный. Он все поймет правильно.

Возможно, стоило сказать Челышкову, что для начала я познакомлю с обвинительным заключением Веру Владимировну? Как супруга отреагирует на то, что ее муж довел до самоубийства ее возлюбленного? Нет, это уже не то. И грязновато.

Грязновато? Плевать.

— А знаете, Степан Ильич, я передумал, — решил я. — Доведу-ка я это дело до суда. С Окружным прокурором договорюсь, в крайнем случае попросту надавлю на него. И рискну своей репутацией. Конечно, вылезет много нехороших вещей, но вы же суда не боитесь? Ваши коллеги выступят, дружно ринутся вас защищать. А уж газетчики-то как будут рады! Ох, сколько помоев выльют и на вас, и на работников банка. Но это пустяки Вас оправдают, зато вы точно будет знать — изменила вам жена или нет.

— Что значит — изменила или нет?

— Расскажете, как обстояло дело — все расскажу, — пообещал я. — Я проводил расследование, знаю. А еще, поясните — что это за бумажка?

Я вытащил тот самый клочок бумаги, найденный в бумажнике покойного Карло, показал ее Челышкову.

— Итак, мне известно, что вы с дель Монте тянули жребий. Супруга знала об этом? Знала, что мужчины разыгрывали ее с помощью клочка бумаги? А почему не монетку подкинули?

Мысль о жребии возникла сразу, как только я увидел эту бумажку, сложенную вчетверо. Кому из нас не приходилось тянуть свернутую бумажку или вытягивать спичку?

Видимо, мой уверенный тон решил все дело.

— Хорошо, господин следователь, расскажу все, как есть, — сказал Челышков. — Но Веру мы не разыгрывали… Мы решили разыграть свои собственные жизни. Вера сказала, что она телесно не изменяла, что готова принять любое мое решение — прощу ли я ей душевную измену, отпущу ли ее к Карло, выгоню прочь. Но как так просто отпустить? Отправить Веру к родственникам, чтобы она не видела своего возлюбленного? Можно, но я очень люблю свою жену. Я не желал оказаться в роли мелочного и злобного мужа, понимаю, что виноват перед женой, что ее душевная измена произошла из-за недостатка моего внимания. Но жить с женщиной, которая любит другого? Поверьте, это для меня очень страшно. Если бы речь шла о нашем соотечественнике — тут все проще. Отпустить к итальянцу — это развод, это наш ребенок, которого я не хочу отдавать. Как это все уладить? Поэтому, на следующий день я вызвал для разговора господина дель Монте, и предложил ему выбор — мы тянем жребий. Если пустую бумажку вытяну я — моя жена становится свободной. Она вольна принять католичество, выйти замуж за итальянца, отправиться за границу. Если пустую бумажку вытянет он — Вера остается со мной.

— А почему такой странный выбор? — недоуменно спросил я. — Почему было не вызвать Карло на дуэль? Или — почему вытянувшего пустую бумажку просто не застрелиться?

— Дуэль — это скандал, — вздохнул Челышков. — К тому же — я и стрелять-то не умею. И как их организовывают, эти дуэли? Нужны секунданты, врач. Где же их взять? Кто из моих друзей в здравом уме станет секундантом? Где искать дуэльные пистолеты? Стреляться по жребию — это тоже ненадежно. Выстрелишь не туда, куда надо, останешься увечным калекой. А вот спрыгнуть с Исаакиевского собора — гарантированная смерть.

Кажется, все теперь ясно. Мои подозрения оправдались, но нужно уточнить лишь одну деталь.

— А почему бумажка пустая? Я полагал, что тому, кому уготовано спрыгнуть, выпадет крестик?

— Карло решил, что пустая бумажка будет означать смерть, а на другой будет буква в. Вера. Или, если прочитать по-латыни, то это вита.

Я встал, поклонился Челышкову.

— Ваша жена заслуживает самого искреннего уважения. Я попрошу вас передать от моего имени, что следователь Чернавский приносит ей извинения, но надеется, что она все поймет.

— Подождите, — встал и Челышков. С дрожью в голосе попросил: — Вы обещали мне рассказать — изменяла мне жена или нет? Мне точно известно, что вы копались во всей этой истории.

— По нашим сведениям, ваша супруга телесно вам не изменяла, — сообщил я. — А что касается эмоциональной измены, это вы сами с ней обсудите. Надеюсь, что и ее, и ваши душевные раны потихонечку зарубцуются.

Про то, что нужно бы обоим в церковь сходить, советовать не стал. Не имею такого права.

А вообще, сюжет для романа. Ох уж эти романы и их героини. Анну Каренину мне жаль, но Татьяну Ларину уважаю гораздо больше.

Осень иной раз делает подарки в виде теплых и солнечных дней и грех не воспользоваться такой погодой. И мы с Леночкой решили, что будет неплохо устроить маленькое путешествие хотя бы в пределах Санкт-Петербурга. Решили… На самом-то деле это супруга решила устроить однодневную прогулку на пароходе. Вычитала, видите ли, что внутри столицы имеются речные перевозки: от Васильевского острова катают до Финляндского вокзала; от Летнего сада до Калинкиного моста, и от Летнего сада до Крестовского острова и загорелось ей покататься. Мне-то, разумеется, лень, я бы лучше дома посидел, в крайнем случае кафешку сходил, но куда деваться, ежели любимая женщина просит? Да и молодой графине нужно из дома выбраться, погулять.

Поедем мы с ней вдвоем, а наши барышни пусть себе какое-нибудь дело отыщут. Учебники почитают, рассказ о Крепкогорском перепишут. В общем, найдут занятие. Дом супруга оставила на свекровь, та обещала, что за время нашего отсутствия ничего не случится, и Аньку на кухню не пустят.

Да, у нас презабавная ситуация, когда хозяйкой в доме является невестка, но коли женщин это устраивает, так ради бога.

Одевшись по погоде — я в крылатке (теплая, а еще под ней не видны мои петлицы, а шейный крест я снял, так что сойду и за титулярного советника), а Леночка в осеннем пальто.

Я опять залюбовался своей Леночкой — само воплощение красоты и элегантности. Сезанну бы с нее картины писать, а скульпторам — скульптуры ваять.

Маршрут от Васильевского отпадал, потому что вначале нужно на 11 линию добираться. Летний сад от нас недалеко — двадцать минут пешком, на извозчике еще быстрее. Вопрос — куда ехать? До Калинкина моста или до Крестовского острова? Калинкин мост у меня ассоциировался с венерической лечебницей. Почему, кстати? Ах да, из-за Саши Черного.

— Устала. Вскрывала студента:

Труп был жирный и дряблый.

Холод… Сталь инструмента.

Руки, конечно, иззябли.

Потом у Калинкина моста

Смотрела своих венеричек.

Устала: их было до ста.

Если не ошибаюсь, то там и в моем времени располагается венерическая больница? А стихотворение, если вспомню его полностью, надо будет Аньке рассказать. Как раз для студентки-медички. Нет, вспоминать не стану. Прочту, а сестренка возьмет, да и обидится. Нет, в вендиспансер не желаю. И даже близко к нему не хочется подходить.

Получается, поплывем (то есть пойдем) на Крестовский остров. В моей реальности прокатились бы подземным транспортом. Неподалеку от нашего дома станция метро Чернышевского, вошли, сели, а там станция Крестовский остров. Маршрут не помню, но глянуть схему, вот и все[1].

Но здесь придется осваивать традиционные для этого времени виды транспорта. Будем считать, что я историк, «засланный» в прошлое. «Засланец», блин.

Мы дошли пешочком до Летнего сада, а там пересели на крошечный пароходик, на борту которого красовалась надпись «Общество Финляндского легкаго пароходства», а ниже номер «12». На кораблик следовало пройти через ржавый турникет, по деревянному трапу. В начале трапа нас встречал сосредоточенный молодой человек лет тринадцати-четырнадцати на вид, в добротных кожаных сапогах, короткой куртке и штанах, вымазанных не то мазутом, не то дегтем. А на голове у него кожаная фуражка с низкой тульей. Забавно. А ведь считается, что это «жириновка».

Парнишка (юнга или кто он тут?) взымал с желающих прокатиться плату — по пять копеек с носа и выдавал твердые картонные билетики с синей печатью.

— Возьму на память, — сказала Лена, прибирая билетики в сумочку.

Мы с ней решили оформить семейный альбом, в который станем вклеивать не только фотографии, но и разные памятные бумажные вещички, вроде приглашений в императорский дворец, и прочее. Бог даст, в старости станем листать этот альбом, и вспоминать первый год нашей семейной жизни.

Пароходик напоминал большую лодку с надставленными бортами, с трубой и рубкой. Где-то внизу прячется машинное отделение. Разумеется, никаких кают здесь нет, но ладно, что имеется навес на случай дождя.

Заплатив десять копеек за двоих, заняли место на носу. Я бы уселся на корме, там не так дует, но Лена уверенно сказала, что дуть-то дует, но зато меньше шансов выпачкать одежду сажей, ежели попадем под дым, который выпускает пароходная труба. Спорить не стал — у супруги опыта больше, потому что она, в отличие от меня, на пароходах каталась чаще. Мой опыт сводился лишь к поездке на прогулочном пароходе Череповецкого городского головы, но подробности нашего короткого плавания сводились к воспоминаниям о мели, на которую посудину посадили два напившихся свата.

Капитан (или рулевой?) орет в жестяную трубу команды: «Стоп машина!»; «Малый ход!»; «Ход полный!»; «Принять вправо!».

Пароходик тащился медленно, лавируя между барками, гружеными дровами и песком, булыжниками или просто пустыми. Время от времени он делал остановки — причаливал к деревянным мосткам, а мальчишка-юнга ловко набрасывал толстую веревку (пусть мореманы меня поправят, ежели это канат) выступавшему из земли бревну. Народу было не так и много, но все равно, кто-то сходил, кто-то выходил на каждом причале. Чем-то мне наша поездка напомнила плавание на дачу, расположенную на берегу реки, на старом кораблике МО («москвич озерный")[2], а в просторечие именуемый 'калошей», которая шла со скоростью старой черепахи, а еще и останавливалась у каждого столба. Ладно, причала. Но советская «калоша» так не дымила, и не издавала рева, от которого содрогалась вся палуба.

Я призадумался — как же «Легкое пароходство» получает прибыль, если так мало пассажиров, потом дошло, что основной поток перевозок приходится на май — сентябрь, когда жители столицы уезжают на дачи. Вот в это время, наверное, на палубе не протолкнуться. А сейчас так, пароходик «добивает» навигацию, а скоро встанет на зимнюю стоянку.

Леночка любовалась открывающемся пейзажем — чахлые березки, крестьянские домишки, а я раздумывал о закончившемся деле. Завтра напишу рапорт на имя министра, перешлю с курьером господину Набокову, пусть тот государю докладывает.

Поначалу собирался написать, что итальянский дипломат покончил с собой из-за несчастной любви, опустив подробности, но решил не врать. Напишу все, как есть. И про любовь, и про жребий, согласно которого муж и любовник (а можно ли назвать Карло дель Монте любовником?) предоставили выбор слепому случаю, а не самой женщине. Мое дело маленькое — провести расследование, а уж пусть государь сам решает, считать ли «жеребьевку» дуэлью или нет. Была бы классическая дуэль, на которой Челышков и дель Монте стрелялись из пистолетов, то победителя бы потащили в суд присяжных и получил бы он… А ничего бы он не получил, потому что присяжные бы оправдали обманутого мужа. Или не обманутого, но все равно бы его оправдали.

Но о чем-то в этой истории я забыл… Точно, я забыл о колечке, найденном в жилетном кармане самоубийцы. Я поначалу думал, что колечко своему возлюбленному подарила мадам Челышкова, хотел ее об этом спросить, но кольцо совсем новенькое и дешевое. Муж бы такое не стал покупать, несолидно. Скорее всего, его приобрел сам Карло. Дешевенькое, так у него и денег нет. Пожалуй, отправлю-ка я колечко с курьером, анонимно, а Вера Владимировна сама догадается, чей подарок. Пусть ей останется память. Авось, со временем, если все не забудется, так хоть сгладится. И станут Челышковы жить долго и счастливо.

Еще нужно с любителем автографов — титулярным советником Неулыбиным разобраться. Есть у меня кое-какие идеи, но этого мало. Ну, Наволоцкий займется.

Первая остановка нашего кораблика была на Выборгской стороне, потом на Аптекарском острове, а дальше шли Старая и Новые деревни. То, что это именно деревни (с маленькой буквы) я понял из вывесок.

Желающих ехать на пароходике, как я уже говорил, было немного, но они все-таки были. А в Старой деревне на пароходик загрузили… корову. Пеструю, с длинными рогами.

Наш капитан — он же рулевой, не воспротивился новому пассажиру, только сказал, что ежели скотина наложит кучу, так хозяйка сама за ней будет убирать. Как я полагаю, перевозка животных проходила за отдельную плату.

Бедная буренка подниматься на борт не хотела, упиралась, упиралась и жалобно мычала. Чтобы ввести скотину по трапу, понадобились усилия не только хозяйки — дородной чухонки в темной юбке и меховой жилетке, но и нашего юнги. Хозяйка тянула животинку за веревку, наброшенную на рога, а паренек подталкивал ее в зад. И тот и другой обзывали корову разными бранными словами на угро-финском, из которых я разобрал лишь одно — перкеле. Сатана, если не ошибаюсь.

— Быстрее тащите, опаздываем! — нервно орал капитан. — Что б вам сквозь землю провалиться, паска перкуле!

Чувствовалось, что ему хотелось сказать что-то иное, более понятное и на русском языке, но из-за присутствия на борту господина чиновника и его супруги человек сдерживался. Копыта у животины скользили по мокрому трапу, один раз она едва не сорвалась, но все-таки устояла и взошла на борт.

Когда поднялись, хозяйка уселась рядом с буренкой, уткнулась ей в морду и принялась что-то вещать. Наверное, стыдила за плохое поведение или успокаивала.

И вот, наконец, долгожданный Крестовский остров. И добирались мы до него часа полтора, если не два. Пожалуй, пешком бы быстрее дошли. Но если идти пешком, или извозчика брать, исчезнет романтика.

Со сходом на берег произошла задержка, потому что буренка, все-таки «наложила» свою кучу — несколько вонючих лепешек. Юнга споласкивал их забортной водой, а коровница, опять-таки повторяя «сатана» на угро-финском, убирала их шваброй.

Но нас с Леночкой такая задержка не огорчила, а напротив, изрядно повеселила. Мы, чай, хоть и графья, но на коровьи лепешки насмотрелись.

— Последний рейс будет в три часа, — предупредил нас капитан.

Три часа — а сейчас только двенадцать. Да за глаза и за уши хватит, еще и время останется. Все успеем.

Там, на острове, в моем времени, должен быть парк имени Кирова, запомнившийся нахальными, но обаятельными белками, а еще шикарный музей стекла. А что за стекло-то было? Вазы какие-то, чаши. Красивые. А вот белки классные, их я лучше запомнил, нежели музейные экспонаты. Рыжие, а еще черно-бурые. Мы им орешков на входе прикупили, так они прямо из рук ели, а еще совали любопытные мордочки в мою сумку.

Стоп, это не здесь. Парк и музей не на Крестовском острове, а на Елагином. Да, точно.

А что интересного на Крестовском? Мы же там тоже были… Ага, сейчас вспомню. Приморский парк Победы, где установлены скульптуры моряка и девушки, встречающей победителей. Конечно, их еще нет. И дота, сохраненного со времен войны (Великой отечественной), нет. А что есть? И где красивое старинное здание с башенками? Кажется, был тут доходный дом некой генеральши. Или еще не построили?

И был я на острове вместе… Ну да, вместе с моей женой из той реальности. А была ли она, реальность двадцать первого века? Может, и не было ничего, я сам себе все придумал после падения?

В тутошних реалиях весь остров застроен простыми деревянными домами — крестьянские избы, да новодельные двухэтажные, которые летом снимают дачники. Правда, парочка зданий мне понравились — одно, стоявшее почти на самом берегу, напоминало дворец, выстроенный сумасшедшим архитектором. Другое — деревянная башня. Не то силосная, не то пожарная.

Деревьев много, но растут они не цивилизованно, а как попало. И вода кругом. Посмотрел — здесь даже пляжа нормального нет. А как летом купаться?

— Ваня, а там что? — махнула рукой Лена в сторону воды. — Это Нева или уже Финский залив?

Мысленно представив себе карту Финского залива, с важным видом изрек:

— Это Невская губа, а дальше будет Кронштадт, а за ним уже и Финский залив.

— Здорово! — выдохнула Леночка. — Мне этот берег Белозерск чем-то напоминает.

Белозерск? Точно. Белозерск стоит на Белом озере, возле которого и выросла моя жена. Вот, как только железную дорогу до Череповца проложат, поедем друзей навестить, а заодно и в Белозерск махнем. Надо же посмотреть место, где восседал Синеус[3]. Может, предложить Милютину построить железную дорогу от Череповца до Белозерска? Впрочем, она не окупится.

Крестовский остров мне понравился. Может, откупить его у владельцев? Кажется, он в собственности Белозерских-Белосельских? Сколько возьмут? Тысяч пятьдесят или сто?

Будет у нас земля рядом с Петербургом, дачу заведем. Анька тут свою лабораторию поставит. Авось, взрывать ничего не будет.

Теоретически, можно здесь целый поселок создать новомодный. Настроить домов с канализацией и водопроводом, брать с жильцов плату. Только, стоит ли оно того? Нет, заморочек будет больше, нежели профиту. Я в наших имениях еще не был ни разу, и не тянет, а тут четыре квадратных версты.

Нагулялись и набродились, а теперь уже и есть захотелось. Следовало бы взять с собой перекус, но это нужна корзинка для пикника, а корзинки графьям собственноручно таскать не положено, а прислугу мы не брали. Конечно же, никакого приличного ресторана или хотя бы трактира не наблюдается. Нет, вру. Есть один ресторан, но он летний, а по осени закрывается. Правда, имеется портерная, но это не то место, куда можно отправиться приличным молодым людям. Но в портерных даже «букиврот» не купишь. Знаю, что на стойке разложена всякая дрянь, вроде резаных огурцов и редьки. И что остается? Правильно. Остается тетка у причала, торгующая пирожками и калачами с лотка.

— Бярите, господа харошия, — протяжно сказала тетка, улыбнувшись белоснежной улыбкой. Интересный у нее говорок. Явно не питерский.

— А с чем пирожки? — поинтересовался я.

— Есть с яблоками, есть с говядинкой, а есть с грибами, — широким жестом продемонстрировала тетка свой товар.

Супруга, потянув меня за локоть, спросила шепотом:

— Ваня, а это прилично?

— Конечно нет, — ответствовал я тихонько. — Где это видано, чтобы граф и графиня пирожки на улице ели, словно какие-то студенты? Но мы с тобой сегодня имеем право приличия нарушать. Мы на отдыхе, инкогнито, никто не увидит, а мы с тобой никому не скажем.

Все-таки, мне еще расти и расти до настоящего аристократа. Тот бы не стал покупать пирожки и есть их прямо на улице. И, неважно — видит ли кто-то его действия или нет. Но пирожки пахнут вкусно, и есть хочется. А тут и графинюшка — всего год назад бывшая гимназисткой, меня поддержала.

— Тогда возьмем с яблоками, — решила Леночка.

Вот это и правильно. Что за грибы и мясо — хрен его знает, а от яблок в печеном тесте еще никто не травился.

Мы с Леночкой слопали по пирожку (две копейки штука, а Леночка аккуратистка, держала его за кончик) и нам захотелось еще. Переглянулись, и я пошел за добавкой.

— Такы вы, барин, вазьмите побольша, — предложила тетка. — Домой вазьмете, радных угаститя.

Я посмотрел на супругу, а та с одобрением кивнула. А ведь неплохая мысль. Привезем с собой гостинчик из поездки, родственников угостим. Мы же как раз к чаю приедем,

— Я бы с яблоками взял штучек… десять, — сказал я. — Но мне их нести в не в чем.

— Я вам корзиночку д-а-ам, — нашлась тетка.

Нет, ну что за говорок-то такой? Растягивать гласные, и использовать я, вместо а. Уж не рязанский ли?

Ну, если корзиночку, тогда можно. Тогда я все пирожки заберу. А то, что графам не полагается корзинки таскать, так и ладно. Если пирожки вкусные, можно и потаскать. А те, что с грибами, скормлю отцовскому камердинеру.

[1] С одной пересадкой, если уж совсем точно

[2] Нет, разумеет он именуется «малоозёрный»

[3] Легендарный Синеус восседал на другом берегу Белого озера, а современный город Белозерск уже второй, если не третий по счету.

— Ваня, завтра после обеда нужно Полину в Рисовальную школу отвезти, — сообщила мне супруга за вечерним чаем.

— Ага, отвезу, — кивнул я, потом спохватился: — А что, уже завтра?

Помню, что Полинке пришло официальное письмо, в котором указывалось, что для поступления необходимо предоставить рисунки, заручиться согласием родителей или опекунов, гарантирующих оплату. Аттестата зрелости Рисовальная школа не требует, это не Академия художеств, и вид на жительство барышне тоже не нужен — она учащаяся гимназии, стало быть, проживает в Санкт-Петербурге вполне легально. Но я отчего-то думал, что это будет лишь в следующем году. Опять забыл, что в этой реальности нет фиксированного начала учебного года.

— Вань, а ты не заболел ли? — с беспокойством спросила Анька.

— В смысле? — не понял я. Пожав плечами сказал: — Завтра после обеда у начальника отпрошусь, съездим, запишем.

Официально Полина проживает в доме своего законного отца, реально — на квартире у товарища министра, а отвечает за нее до замужества государыня императрица. Но мы решили, что проще надворному советнику Чернавскому съездить вместе с барышней, представиться ее опекуном, все подписать, а коли понадобится — сразу же заплатить за учебу. Можно и за весь год, но не стоит баловать — пусть будет за три месяца, как у всех.

Рисунки, которые Полина приготовила, мне понравились. Несколько акварелей — пейзажи, еще графика, но там, в основном, Анька изображена — с ухватом, на фоне русской печки, на берегу реки с книжечкой, а еще с козой. Вот, с козой, это вообще шикарно! Выпросить, что ли, в коллекцию?

Ежели не примут сестренку в Рисовальную школу, так я ее на хрен закрою. Или директора в тюрьму упеку.

— Нет, с Иваном что-то не то, — подала голос Полина. И тоже, как-то обеспокоенно.

Я поднял взгляд, увидел, что на меня смотрят три пары девичьих глаз, включая карие — самые прекрасные на свете.

— Девчонки, да вы чего? — слегка испугался я.

— Да, Иван Александрович, определенно заболел, — тоном фельдшерицы со стажем сказала Анька. Посмотрев на меня, спросила: — А где твое традиционное: «А почему я?»

— Нет, Ваня обычно говорит: «А чё сразу я-то?» — поправила подружку Лена.

Полина поддакнула:

— Еще он может сказать — уселись мне на шею, и ножки свесили.

— А некоторые не ножки свесили, а копытца, — хмыкнул я. — Привыкли, что чуть что — все Ваня-Ваня… А чё сразу Ваня-то?

— Ну вот, слава богу, традиции соблюдены, — выдохнула Анька. — Ванечка поворчал для приличия, но согласился.

Правильно, согласился. Три девки в доме, куда деваться?

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.