Столица Аратана — Хорланд. Императорский дворец.

Рабочий кабинет главы дипломатической службы располагался в восточном крыле Императорского дворца — туда местное светило заглядывало лишь ранним утром, прежде чем его поглощали тени соседних башен. Это неслучайность архитектуры: предшественники Грегора намеренно выбрали именно это крыло. Говорили, что хороший дипломат не должен сидеть лицом к светилу. Оно ослепляет и мешает понять собеседника. В остальное время здесь царил холодноватый рассеянный свет, который граф Грегор Кэрстон предпочитал яркому естественному. Этот свет не слепил, не отвлекал, позволял думать. А думать в последние недели приходилось много.

Он сидел за столом и изучал сводки дипломатической переписки за последние трое суток. Привычная работа: просмотреть, сортировать, запоминать нужное и убирать лишнее. Стопка голографических планшетов громоздилась по правую руку; слева мерцал тактический экран с картой приграничных зон. Цветовые маркеры на нём были спокойные, зелёные, без единого тревожного всполоха. Ничего тревожного не происходило.

Именно в этот момент в кабинет заглянул первый секретарь.

Рэй Коуэлл появился в дверном проёме бесшумно — как умел только он — и замер, убеждаясь, что глава сейчас не ведёт никаких переговоров. Грегор заметил его боковым зрением, но не поднял головы. Долгие годы совместной службы превратили Коуэлла в нечто вроде части интерьера. Надёжную, привычную, почти незаметную часть интерьера. Среди младших сотрудников за ним прочно закрепилась кличка «Шкаф» — за немногословность, за умение стоять неподвижно часами, за то, что в его присутствии всегда казалось, будто в комнате ничего особенного не происходит. Глава не возражал против этого прозвища. Шкаф — это предмет, которому доверяют хранить самое ценное.

Коуэлл занял привычное место у левой стены — именно там, где стоял шкаф с официальными документами, — и замер.

Грегор продолжил читать.

Но что-то было не так. Мелочь, почти неуловимая: секретарь не кашлянул один раз, как делал обычно, давая понять, что пришёл с делом. Просто стоял. И молчал. С каким-то непривычным, тяжёлым молчанием — таким, которое давит на плечи.

Глава дипломатической службы оторвался от планшета, медленно поднял голову и тут же обратил внимание, что не один Коуэлл нарушил покой кабинета.

За его спиной, тихо просочившись сквозь полуоткрытую дверь, стоял Дирк Эссен, второй секретарь. Молодой, способный, честолюбивый — и сейчас совершенно непохожий на себя. Обычно Эссен держался с тем лёгким напором уверенного в себе человека, которому есть что доказывать и который знает как. Сейчас от этого напора не осталось и следа. Оба выглядели так, словно провели бессонную ночь в компании самых мрачных предчувствий. Лица серые, взгляды беспокойно блуждали по роскошному убранству кабинета, словно искали спасительный выход. При этом оба тщательно избегали встречаться глазами — и друг с другом, и с владельцем кабинета.

Это уже серьёзно подумал Грегор. Его секретари умели держать лицо при любых обстоятельствах. Их готовили именно для этого.

— Что случилось? — спросил Грегор, откладывая планшет.

Коуэлл медленно перевёл взгляд на него.

— Вас ожидают, — произнёс он ровным голосом, однако в нём проскользнуло что-то, что глава не смог сразу определить. Не страх. Скорее настороженность — настороженность опытного человека, почуявшего запах грозы ещё до появления первых облаков.

Грегор откинулся на спинку кресла.

— Кому я ещё понадобился?

— Прибыл представитель Аварской империи. — Коуэлл чуть выждал, словно взвешивая, стоит ли добавлять следующее. — Просит принять его незамедлительно.

Глава нахмурился. Посол Авара Таргус Велин всегда отличался педантичностью и следовал протоколу с аккуратностью хирурга. Посланник, который согласовывал время приёма за трое суток, присылал предварительную повестку и никогда — никогда — не появлялся без уведомления. Внеплановые визиты были совсем не в его стиле.

— Вы почему не сообщили ему, что занят? — голос главы дипламатической службы намеренно приобрёл недовольные нотки: нужно было понять, насколько секретари сами осознают серьёзность происходящего.

— Сообщили. — Эссен подал голос — это была его зона ответственности: приёмная, гости, первичный фильтр. — Именно так ему и сказали. Что вы заняты, что ближайшее окно только завтра утром.

— И что он?

— Настаивает на срочной встрече. Лично и немедленно.

— Опять какая-нибудь ерунда, — проворчал Грегор, хотя уже понимал: это не ерунда. Велин никогда не настаивал на срочных встречах. Договаривался всегда заблаговременно, в письменной форме, через официальные каналы. Настаивать — значит нарушать протокол, а нарушать протокол, Велин мог себе позволить лишь тогда, когда нечто более важное, чем протокол, не оставляло ему другого выбора.

— Боюсь, глава, не всё так просто, — произнёс Эссен, не поднимая взгляда.

— Почему ты так решил?

Второй секретарь чуть переступил с ноги на ногу — но Грегор за годы службы научился читать такие вещи. Эссен нервничал. Нервничал по-настоящему.

— Посол нервничает. Сильно. Мерит шагами приёмную, отказывается садиться, от напитков отказался. Мало того, притащил с собой свиту. Все пятеро — в официальных мундирах аварской дипломатической службы.

— Свита ни о чём не говорит. — Грегор чуть повёл рукой, отодвинув планшеты. — Велин вообще любит сопровождение.

— Я так и подумал поначалу, — согласился Эссен. — Но потом заметил у него в руках свиток.

Грегор замер.

— Свиток?

— Так точно. Не выпускает из рук. Как будто боится уронить. Или потерять. Как следует рассмотреть мне не удалось, но у меня сложилось впечатление, что он опломбирован.

— Какой печатью?

— Вот это как раз и не смог разглядеть точно. Но… — Эссен снова сделал паузу, и в этой паузе чувствовалось что-то похожее на нежелание произносить следующее слово вслух, — мне показалось — имперская.

Несколько секунд Грегор молчал.

Имперская печать Аварской империи. Значит, Велин пришёл не с очередным протокольным вопросом. Это явился гонец. Официальный. С посланием от самого Аварского императора. Лично. Минуя все стандартные дипломатические каналы.

Мысль промелькнула быстро, но за ней тянулся длинный хвост следствий. Они с Велином действительно обо всём договорились — буквально на прошлой неделе закрыли последние спорные пункты по компенсациям после нападения на тюрьму, устроенного главой контрразведки и его киборгами. Переговоры шли трудно, но шли. Всё согласовано, подписано, ратификация ожидалась в течение месяца. Обе стороны были заинтересованы в том, чтобы этот эпизод остался эпизодом, а не превратился в повод для чего-то большего. Что могло измениться за семь дней?

Глава поднялся из кресла и подошёл к центральной панели. Активировал трансляцию с камер второй приёмной.

На большом экране развернулась панорама зала: светлые стены, мягкая мебель, стол с напитками — всё то, что полагалось иметь в представительской приёмной ведомства, всё то, что должно было создавать атмосферу спокойствия и располагать к ожиданию. И посреди всего этого — фигура Велина и сопровождающих. Посол действительно мерил зал шагами. Широкими, нервными, неравномерными — шагами человека, которому тесно в большой приемной. Секретарь приёмной, молодая женщина по имени Лайла, что-то говорила ему, явно предлагая присесть или выпить чего-нибудь. Велин лишь отрицательно качал головой не останавливаясь.

Грегор нажал на стоп-кадр и увеличил изображение.

Свиток был у посла в руках. Плотный, цилиндрический, обёрнутый в ткань аварских официальных цветов — тёмно-синего и золотого. На торце отчётливо виднелась печать.

— М-да, ты не ошибся, — произнёс Грегор, не оборачиваясь к Эссену. — Точно имперская. Ниже ещё одна. — Он помолчал, не отрывая взгляда от экрана. — Это не просто официальное послание, это нота. Официальная дипломатическая нота.

— Нота протеста? — тихо спросил Коуэлл.

— Посмотрим. — Грегор развернулся и окинул взглядом Велина на экране. — Одет официально. Парадный мундир, все регалии. Это значит, что явился сюда не как переговорщик, а как официальный представитель своего государства при исполнении протокольной миссии. Значит, что-то произошло. Что-то серьёзное.

Что-то произошло за последние семь дней. Что? Пограничный инцидент? Провокация? Несанкционированные действия кого-то из своих? Или…

Он вдруг поймал себя на мысли, которая пришла не рассуждением, а интуицией — той самой, которую двадцать пять лет дипломатической службы превратили в нечто почти физическое. Неоформленное, без имени, без логики. Но настойчивое.

— Коуэлл, — сказал Грегор, направляясь к гардеробной, — пока я буду переодеваться — быстро просмотри свежие новостные сводки. Все каналы. Особо обрати внимание на приграничные районы с Аварской империей и на любые инциденты в нейтральных секторах.

— Понял.

— И ещё одно. — Он приостановился у стола. — Проверь все новости, связанные с Алексом Мерфом. Любые упоминания за последние десять дней.

Оба секретаря переглянулись. Быстро, почти незаметно. Но глава увидел.

— Что именно вас интересует в связи с господином Мерфом? — осторожно спросил Коуэлл.

— Сам не знаю, — честно ответил Грегор. — Просто чувствую, что это как-то связано. Проверь.

Переодевание в церемониальное облачение было процедурой, которую Грегор терпеть не мог. Не из скромности — просто на это уходило двадцать минут, которые всегда можно было потратить продуктивнее. Но дипломатический протокол — это язык, причём язык точный: явиться на официальную встречу без церемониального облачения означало либо пренебрежение, либо незнание норм. Ни того ни другого позволить себе он не мог. Особенно сейчас.

Коуэлл и Эссен помогали молча. Сначала базовый китель аратанской дипломатической службы — глубокого тёмно-синего цвета, плотная ткань с едва заметным отливом. Поверх — церемониальная накидка с золотым шитьём по воротнику и манжетам, обозначавшим ранг главы ведомства. Орден Имперской Звезды — на правую грудь, Золотое Перо Аратана — на левую. Наплечные знаки различия. Боковая застёжка из золотых пуговиц — каждая отлита вручную, каждая с гравировкой герба.

Всё это время Грегор негромко ворчал — скорее себе под нос, чем для секретарей.

— Приходит без предупреждения, в парадном мундире, с имперской нотой… Велин знает протокол не хуже меня. Если явился в официальном облачении, то заставил и меня надевать всё это. Прекрасно понимал, что делает.

— По-другому нельзя, — осторожно заметил Эссен.

— Знаю. Поэтому и ворчу, а не отказываюсь. — Грегор дёрнул воротник, выравнивая его. — Готово?

— Ещё цепь. — Коуэлл протянул тяжёлую золотую цепь с медальоном — официальным знаком главы дипломатической службы Аратана. Массивную, холодную, весомую — в прямом и переносном смысле.

Надев её на шею, Грегор взглянул на себя в узкое зеркало у входа. На него смотрел человек в полном церемониальном облачении — безупречный, официальный, непроницаемый. Именно то, что сейчас было нужно. Именно та маска, за которой дипломат прячет всё, что думает на самом деле.

Он вернулся к столу. Занял место в кресле. Поправил медальон.

— Что по новостям? — обратился он к Коуэллу.

Тот стоял у своего экрана и смотрел на главу с видом человека, который проверил всё — и не нашёл ничего из того, что хотел найти. Именно это и было тревожнее всего.

— Ничего, — коротко ответил секретарь.

— То есть?

— В новостных сводках нет ничего, что могло бы объяснить его визит. Никаких инцидентов на границе, никаких официальных заявлений, никаких утечек. Тишина.

— А Мерф?

— По Алексу Мерфу тоже ничего. Ни в открытых каналах, ни в закрытых. Искин всё проверил, и я следом за ним. — Коуэлл помолчал, подбирая слово. — Ничего о нём, словно всё намеренно зачищено.

— Впустите посла, — сказал Грегор.

Эссен вышел за послом, а Коуэлл бесшумно переместился к своему обычному месту — рядом с правым плечом главы, туда, где помощник по протоколу и должен находиться во время официальных приёмов, готовый при необходимости подсказать.

Грегор ровно дышал. Выравнивал внутреннее состояние — так, как учили ещё на первом году дипломатической академии. Лицо нейтральное. Взгляд внимательный, но не напряжённый. Руки на столе, свободно. Он не ждёт плохих новостей. Он принимает официальный визит. Это просто ещё один приём. Просто ещё один разговор.

Дверь распахнулась.

Таргус Велин вошёл быстро. Слишком быстро для официального протокольного визита. За ним следовали четверо из свиты — советник и трое сотрудников аварской дипломатической миссии. Все в парадных мундирах. Все с каменными лицами. Все двигались с той отработанной синхронностью, которая бывает у людей, подготовленных к чему-то конкретному и неприятному.

Велин — высокий, сухощавый аварец лет пятидесяти, с коротко стриженными седеющими висками и прямой спиной военного — обычно излучал ту спокойную уверенность, которая отличает дипломатов высшей пробы. Уверенность не надменную, а спокойную, укоренённую — уверенность, когда давно перестал бояться трудных разговоров. Сейчас этой уверенности не было. Вместо неё — напряжение, тщательно скрываемое, но всё равно просачивающееся сквозь каждое движение, каждый взгляд.

Свиток он держал обеими руками. Костяшки пальцев побелели.

— От лица Аварской империи, — произнёс он громко и раздельно, как того требовал протокол, — и по личному поручению Его Императорского Величества правящего императора Аварской империи…

Голос у него был твёрдый.

— … Мне поручено вручить вам официальную ноту протеста для незамедлительной передачи Его Императорскому Величеству императору Аратана.

Велин сделал шаг вперёд — размеренный, выверенный, как всё в его облике — и протянул свиток над столом прямо на вытянутых руках, как предписывал протокол для документов, скреплённых личной императорской печатью.

Ни единого лишнего жеста. Ни единого лишнего слова. Дипломат, который провёл за дипломатическим столом не один десяток лет, умеет говорить молчанием не хуже, чем речью.

Грегор поднялся из кресла. Медленно. Намеренно медленно — это тоже было частью дипломатического языка, которым оба собеседника владели в совершенстве. Принять посла стоя, принять документ стоя — значило признать его официальный статус. Пренебречь этим — значило оскорбить. Поспешить — значило показать слабость.

— От лица Аратанской империи, — произнёс он также чётко и ровно, — и по поручению Его Императорского Величества императора Аратана…

Велин чуть склонил голову — ровно настолько, сколько требовал протокол при ответном приветствии. Ни миллиметром больше, ни миллиметром меньше.

— … я принимаю официальную ноту протеста Аварской империи и обязуюсь незамедлительно передать её моему императору, — завершил глава дипломатической службы.

Грегор взял свиток и первым делом взглянул на императорскую печать. Тяжёлый диск с тиснёным гербом — гербовая, личная. Сомнений не возникло и не могло возникнуть.

Несколько секунд они стояли друг против друга и молчали. Протокол был соблюдён. Форма выдержана от начала до конца. Но протокол — это только оболочка. Внутри неё — что-то ещё. Что-то, что заставило Велина, мерить шагами приёмную ещё до начала церемонии и сжимать свиток так, что побелели костяшки. Что-то, что не укладывалось в рамки обычного дипломатического визита.

Грегор посмотрел ему в глаза. В них читалась не враждебность — что-то совершенно иное, чего он не ожидал увидеть у опытного аварского дипломата, прошедшего через десятки кризисов и сложных переговоров.

Тревога. Настоящая, неподдельная — та, которую не скрывает даже самая выдержанная выправка.

— Господин посол, — тихо произнёс Грегор, уже вне протокола, иначе, — не желаете ли присесть?

Велин помедлил секунду. Потом коротко кивнул.

И именно тогда глава дипломатической службы Аратана понял окончательно: что бы ни значилось в этом свитке — разговор только начинается. Настоящий разговор, без церемоний.

Грегор жестом указал Велину на кресло у стола, в стороне от официальной части кабинета, — туда, где два небольших дивана располагались напротив друг друга, а между ними стоял столик с графином воды и парой бокалов. Этот угол он намеренно держал в кабинете именно для таких случаев: когда протокол уже выполнен, когда свидетели лишние, а разговор — ещё нет, и именно от этого разговора зависит то, что произойдёт дальше.

— Господин посол, — обратился Грегор к свите Велина, развернувшись к ней с лёгким поклоном, — протокол соблюдён в полной мере, и я весьма признателен вашей делегации за строгое следование церемониалу. Прошу вас принять мою благодарность и подождать в первой приёмной — там позаботятся о ваших удобствах.

Советник Велина — пожилой мужчина с жёсткими чертами лица, орденской планкой в три ряда и взглядом человека, привыкшего смотреть сквозь стены, — чуть напрягся и перевёл взгляд на посла. Тревога в этом взгляде была мимолётной, но Грегор её заметил. Велин ответил советнику коротким, почти незаметным кивком. Один из тех, значение которых понятно только людям, проработавшим вместе много лет, пережившим вместе достаточно, чтобы обходиться без слов: всё в порядке, выйдите.

Свита удалилась молча, чётко, без промедления, как и подобает разумным, обученным не задавать лишних вопросов.

Коуэлл вопросительно посмотрел на Грегора.

— И вы тоже, — негромко произнёс тот. — Оба.

Коуэлл и Эссен вышли, плотно закрыв за собой дверь. Щёлкнул замок — не громко, но отчётливо, с той особой определённостью, которая говорит: за этой чертой — другой разговор. Грегор активировал панель звукоизоляции: тонкая полоска индикатора над дверью мигнула зелёным.

Они остались вдвоём.

Грегор налил воды в оба бокала — не торопясь, с той намеренной неспешностью, которая даёт собеседнику время собраться. Велин взял свой, но не выпил — просто держал в руках, словно ища в нём точку опоры, что-то твёрдое и понятное в ситуации, которая, судя по всему, таковой не была.

— Таргус, — произнёс Грегор, намеренно переходя на имя. — Мы знакомы уже не первый год. Ноту принял, протокол соблюдён, всё это будет передано императору. Но хочу понять, что происходит. На прошлой неделе мы закрыли последний спорный пункт. Соглашение было готово к ратификации. Мы пожали друг другу руки в знак сделки?

Голос у него был ровный, но с той интонацией, которая не терпит уклончивых ответов.

— Что изменилось за семь дней?

Велин поставил бокал на стол. Медленно. Аккуратно. Словно боялся расплескать что-то хрупкое — не воду, что-то иное, что держал внутри с самого начала этого визита.

— Мы договорились, — сказал он наконец. — Да. Всё было согласовано.

— Тогда в чём дело?

— Обстоятельства изменились.

Грегор откинулся на спинку дивана и внимательно посмотрел на него — долго, без спешки, так как смотрят разумные, умеющие читать ни слова, а паузы между ними.

— Таргус, «обстоятельства изменились» — это формулировка для официальных заявлений и пресс-релизов. Мы сейчас не на трибуне и не перед журналистами. Объясни мне, какие именно обстоятельства и как они изменились за семь дней настолько, что твой император счёл нужным направить нам ноту протеста?

Велин молчал несколько секунд. По его лицу прошла тень — быстрая, едва уловимая, как отражение в воде, которое исчезает, прежде чем успеваешь разглядеть. Та самая тень, которую Грегор научился читать за годы работы: сейчас он принимает решение, говорить правду и сколько именно правды говорить.

Потом посол Авара встал.

Это было неожиданно. Грегор не двинулся с места, лишь проследил за ним взглядом — спокойным, внимательным, ни одним движением не выдавая удивления. Велин сделал два шага и наклонился, почти вплотную, нарушая то пространство, которое в дипломатии считается неприкосновенным. Настолько близко, что Грегор почувствовал запах его парфюма, сдержанного, военного, без лишних нот, такого же, каким он был двадцать лет назад на первой их встрече.

Велин произнёс тихо. Почти беззвучно. Два слова — и в них уместилось, кажется, всё то, что он не мог сказать иначе.

— Алекс Мерф.

Грегор не изменился в лице. Лицо его осталось спокойным. Глаза — внимательными. Ни один мускул не дрогнул. Ничто — ни наклон головы, ни движение плеч, ни изменение дыхания — не выдало того, что происходило внутри.

Но внутри что-то сдвинулось.

— Но он мёртв, — произнёс Грегор, глядя на Велина снизу вверх с выражением человека, которому только что сообщили нечто, не вполне укладывающееся в привычную картину мира. — Алекс Мерф погиб. Это официально подтверждённый факт.

Велин медленно вернулся на своё место. Сел. Теперь в его позе не было прежней скованности — он принял решение говорить, и это решение как будто чуть освободило его, сняло с плеч часть того груза, с которым он вошёл в этот кабинет.

— По нашим данным, — произнёс он ровно, глядя Грегору прямо в глаза, — он очень даже жив. Он на флоте. И флот готовится…

— Готовится? — осторожно переспросил Грегор, не меняя ни тона, ни выражения.

— К сражению, Арвен. — Велин впервые за весь разговор назвал его по имени — и в этом было что-то важное, какой-то сдвиг от дипломатического к обычному. — Флот Мерфа готовится к сражению. А это означает только одно — войну. Войну между нашими империями.

Тишина в кабинете стала той особой тишиной, которая бывает не от отсутствия звуков, а от присутствия чего-то тяжёлого, чтобы его заполнить словами.

— Таргус, — произнёс он наконец, взвешивая каждое слово, — понимаешь, насколько серьёзное обвинение сейчас озвучиваешь? Алекс Мерф — частное лицо, которое официально считается погибшим. Если он жив — это новость для нас самих. Если он на флоте — это нарушение, которое мы готовы расследовать. Но связывать действия одного разумного с официальной позицией Аратанской империи…

— Арвен. — В голосе Велина не было ни агрессии, ни упрёка — только усталость, та самая, которая накапливается не за один день и не за один трудный разговор. — Знаю, что ты должен сейчас мне сказать. Знаю все эти слова. Сам произносил их в похожих ситуациях — не раз и не два.

Он посмотрел на главу дипломатической службы Аратана и продолжил:

— Но я также знаю, что ты умный хуман. И понимаешь разницу между тем, что положено говорить, и тем, что происходит на самом деле.

— Понимаю, что происходит недоразумение, которое можно и нужно разрешить дипломатическим путём, — твёрдо, отчётливо произнёс Грегор. — Именно для этого существуют официальные каналы, совместные комиссии, верификационные процедуры. Можем созвать экстренное заседание межимперского координационного совета уже на следующей неделе. Можем направить совместную инспекционную группу. Можем…

— Арвен.

— … запросить все имеющиеся данные и провести независимую проверку каждого из них…

— Арвен. — Велин произнёс его имя мягко, но с той особой интонацией, за которой в дипломатии стоит ровно одно значение: хватит.

Грегор остановился. Посмотрел на посла — долго, без слов.

В глазах Велина не было торжества правого. Не было враждебности. Было то, что Грегор видел в зеркале в особенно трудные ночи своей службы, — усталость человека, который знает, чем всё закончится, и которому от этого знания не легче ни на грамм.

— Понимаю тебя, — произнёс наконец Грегор. Тихо. Уже не как глава дипломатической службы, не как чиновник, обязанный держать форму, — как один разумный, разговаривающий с другим разумным. — И я слышу тебя, Таргус.

Велин кивнул. Встал. Одёрнул мундир — автоматически, привычным жестом, который, наверное, уже не требует даже мысли — просто вот так заканчиваются разговоры определённого рода.

— Нота передана, — произнёс он официально — и в голосе снова появилась та дипломатическая твёрдость, которая, кажется, никуда и не уходила, — просто на время отступила. — Поручение выполнено. Остальное — в руках наших императоров.

— Остальное — в наших с тобой руках, — тихо поправил его Грегор.

Велин посмотрел на него долгую секунду. Потом — почти незаметно — опустил взгляд. Что-то в этом жесте было похоже на согласие. Или на сожаление. Или на то и другое сразу — у таких разумных, как Велин, эти вещи давно научились уживаться.

Попрощались без церемоний. Велин ушёл к своей свите. Грегор остался стоять посреди кабинета, держа в руках свиток с имперской печатью — тяжёлый, непреклонный в своей официальности.

Алекс Мерф. Живой. На флоте. Флот готовится к сражению.

Он смотрел на холодный металл печати — и думал о том, что семь дней назад мир выглядел совершенно иначе. И что назад, дороги уже нет.

Путь от кабинета дипломатической службы до личных покоев императора занимал при обычных обстоятельствах около десяти минут — по галерее второго уровня, через Зал Договоров с его высокими сводами и мозаичным полом, на котором были выложены гербы всех государств, когда-либо подписавших с Аратаном соглашение о мире, мимо двух постов дворцовой стражи, вверх по парадной лестнице северного крыла.

Грегор преодолел этот путь неспешно — не в его возрасте куда-то торопиться, тем более когда есть о чём подумать. Он шёл и обдумывал слова аварского посла, взвешивал их, разбирал, раскладывал по полочкам, чтобы понять, с какой стороны подходить. Он понимал, что империи как никогда близки к войне. Понимал и не знал пока, что с этим пониманием делать.

Свиток лежал в кармане.

У высоких дверей императорских покоев его встретил Варт.

Командор Варт Дессен — глава личной охраны императора — был разумным, которого природа создавала явно с конкретной целью: занимать дверные проёмы и смотреть на людей так, чтобы у них пропадало желание двигаться вперёд. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое, судя по всему, давно разучилось выражать что-либо, кроме спокойной готовности, применить силу при необходимости и воздержаться от неё при отсутствии таковой, он стоял перед дверью так, словно был её органичной частью — таким же неподвижным, таким же непроницаемым.

— Командор, — произнёс Грегор, остановившись на шаг дальше, чем это было нужно, — дань уважения человеку, который не любит, когда к нему подходят слишком близко. — Мне необходимо видеть императора. Немедленно.

Варт посмотрел на него с тем особенным выражением, которое означало примерно следующее: «Я вас слышу, понимаю, и именно поэтому вы никуда не пройдёте».

— Его Императорское Величество изволит отдыхать, — проронил командор. Голос у него был под стать фигуре — низкий, ровный, не допускающий интерпретаций, как воинский устав. — Распоряжений о приёме не поступало.

— Варт, это государственное дело первостепенной важности.

— Все дела первостепенной важности подождут, — невозмутимо отрезал командор, и в интонации его не было ни капли извинения. — У Его Величества сейчас хорошее настроение. Приём гостей не планировался.

Из-за закрытых дверей не доносилось ни звука — покои оборудованы звукоизоляцией куда более серьёзной, чем кабинет Грегора. Но глава дипломатической службы провёл при дворе достаточно лет, чтобы понимать, что означает фраза «хорошее настроение» применительно к императору — особенно в вечернее время, и что за ней скрывается компания, о которой не делалось ни единой официальной записи у имперского искина.

— Командор, — произнёс Грегор всё так же терпеливо, голосом человека, который привык объяснять сложное, — тем, кто предпочитает простое, — понимаю вашу позицию и уважаю ваши обязанности. Но обстоятельства таковы, что промедление может иметь последствия, о которых ни вы, ни я не хотели бы потом задумываться.

— Мои обязанности — охранять Его Величество. — Варт чуть переступил с ноги на ногу — и это было единственным движением, которое он себе позволил, единственной уступкой живому телу в этой безупречно выдержанной позе. — В том числе от неурочных визитов.

Грегор выдержал паузу. Потом медленно, аккуратно, с той намеренной неторопливостью, которая сама по себе — аргумент, извлёк свиток и поднял его так, чтобы Варт мог отчётливо видеть торец — и печать на нём.

Командор посмотрел на имперскую печать. На малую государственную — ниже. На официальные цвета аварской ткани — глубокого пурпура с золотой окантовкой.

Что-то в его лице неуловимо изменилось. Совсем немного — у таких людей лица меняются не по-человечески мало, едва заметным смещением, которое замечаешь не умом, а чем-то более тонким. Но Грегор заметил.

— Это официальная нота протеста Аварской империи, — произнёс он спокойно, давая каждому слову время улечься. — Скреплена личной печатью императора Авара. Вручена мне лично послом меньше часа назад. Я по протоколу обязан передать её императору незамедлительно.

Он сделал короткую паузу — ровно такую, чтобы следующее предложение прозвучало не угрозой, а простой констатацией.

— Впрочем, могу оставить её вам — и тогда вы передадите самостоятельно, когда сочтёте нужным.

Варт посмотрел на свиток. Потом на Грегора.

Глава дипломатической службы ждал. Не торопил — торопить Варта было бессмысленно, это Грегор знал давно. Но знал также, что происходит сейчас в голове начальника личной охраны: офицер, получивший имперскую ноту протеста и не передавший её императору, немедленно, берёт на себя ответственность, которую ни один здравомыслящий человек на его месте добровольно не возьмёт. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

— Нет, — ответил наконец Варт. Коротко. Без лишних слов — у таких, как он, никогда не бывает лишних слов.

Он сделал шаг в сторону.

Дверь осталась свободной.

— Подождите здесь, — сказал он коротко и исчез внутри, бесшумно притворив за собой створку.

Через минуту вернулся. Лицо командора не выражало ничего, кроме привычной служебной непроницаемости — той особой маски, которую годами вырабатывают люди, чья работа состоит в том, чтобы стоять у чужих дверей и ни о чём не думать.

— Его Императорское Величество примет вас. — Командор произнёс это с таким видом, словно решение далось ему ценой немалых усилий. — Прошу.

Грегор шагнул вперёд, сжимая в руке свиток с печатью Аварской империи. Переступил порог и остановился, давая глазам привыкнуть к приглушённому свету покоев. Запах здесь стоял особый — дорогое масло в светильниках, что-то смолистое и тяжёлое, едва различимый привкус пряностей. Запах власти в её домашнем, нерабочем обличье.

Тихо вздохнул.

Приносить дурные вести императору всегда считалось плохим тоном. Придворные острословы шутили: гонца не убивают — его просто переводят на должность, от которой предпочтительнее была бы смерть. Грегор знал эту шутку наизусть. Он и сам когда-то смеялся над ней — в те времена, когда она казалась ему просто шуткой. Теперь она казалась ему точным описанием действительности, хотя смеяться над ней он не перестал — просто смех стал другим.

Впрочем, за годы службы глава дипломатической службы принёс немало дурных вестей разным императорам. И всё ещё оставался на своём месте. Императоры менялись, и каждый из них отличался своей непредсказуемостью — один впадал в ярость и бил посуду, другой замолкал на несколько дней, третий начинал немедленно отдавать приказы, не дослушав донесения до конца. Вот и сейчас Грегор шёл и думал о том, какой окажется реакция нынешнего императора. Хотя, если быть честным с самим собой, — с каждым разом это давалось всё тяжелее. Он сильно постарел. Усталость после длинных рабочих дней стала другой, не уходившей после сна. «Может, в этот раз удовлетворит просьбу об отставке», — мелькнула привычная мысль. Прошение лежало здесь же, во внутреннем кармане церемониального кителя — три раза переписанное, каждый раз чуть более убедительнее, и каждый раз отклонённое без особых колебаний. На всякий случай он прихватил его. Уже в третий раз за последние два года.

Убрав свиток за спину, Грегор двинулся вглубь покоев.

Первым делом заглянул в рабочий кабинет императора — небольшое помещение, примыкавшее к приёмному залу, с тактическим столом посередине и стеной голографических карт. Кабинет пустовал. Стол не светился. Карты не мерцали. Его Императорское Величество явно не обременял себя государственными делами в этот вечер.

Грегор снова вздохнул — на этот раз чуть тяжелее — и повернул в сторону спален.

Ещё в коридоре до него донеслись голоса. Женские, лёгкие, перемежавшиеся смехом — радостным, беспечным, принадлежавшим разумным, у которых нет ни нот протеста, ни имперских печатей, ни предчувствия войны.

Коридор был длинным и гулким. Звуки отчётливо доносились с другого конца коридора с неприятной отчётливостью.

Грегор замедлил шаг, потом и вовсе остановился у высокой двустворчатой двери спальни и секунду стоял неподвижно, собираясь с духом. За дверью кто-то что-то сказал вполголоса, и снова последовал смех, короткий и мягкий женский, лёгкий как шелест тонкой ткани. Он поймал себя на мысли, что завидует — не государю, нет, а просто этому смеху. Этой беспечности.

Портить настроение императору ему совсем не хотелось. Но служба есть служба. Грегор давно усвоил: именно в такие моменты, когда меньше всего хочется что-то делать, — и нужно это делать.

Он деликатно кашлянул — один раз, достаточно громко, чтобы быть услышанным, и достаточно сдержанно, чтобы не выглядеть бесцеремонным.

Смех стих. Послышалось движение, шорох ткани.

— Ну что у тебя стряслось? — донёсся из-за двери голос императора — недовольный, но без настоящего раздражения. Голос разумного, которому помешали, но который ещё не решил, злиться ли по этому поводу или нет.

Грегор толкнул дверь и вошёл.

Спальня была просторной. Огромная кровать с балдахином занимала центр — тяжёлая, дворцовая, крытая шёлком в цветах имперского дома. Несколько светильников у стен давали мягкий, чуть янтарный свет, превращавший комнату в нечто похожее на живую картину — красивую и совершенно неуместную для государственных разговоров. Император Аратана полулежал среди подушек, накинув одеяло поверх себя и своих наложниц с той непринуждённостью, когда давно уже ничего не нужно скрывать в собственном доме. Рядом, прикрытые тем же одеялом, устроились двое. Одна юная девушка с тёмными кудрями, которую Грегор прежде видел, но имени её не знал, и вторая, которую знал хорошо, — и которая ему категорически не нравилась.

Нарэйя.

Наложница-аварка. Молодая, красивая, умная. Слишком умная для той роли, которую официально играла при дворе. Она смотрела на Грегора с тем спокойным, почти скучающим выражением. За два года при дворе она не совершила ни одной ошибки — ни единой. Это само по себе уже было ошибкой, потому что так не бывает. Все разумные ошибаются. Только те, кто очень хорошо обучен, не ошибаются почти никогда. Грегор не раз докладывал о ней государю — и не раз получал в ответ раздражённое «ты стал слишком подозрительным на старости лет». Возможно. Но долгие годы дипломатической службы учат одному: когда некто выглядит как разведчик и ведёт себя как разведчик — это, как правило, и есть разведчик.

— Ваше Императорское Величество, — начал Грегор, выпрямившись и отведя взгляд в сторону от постели — не из смущения, а из той выработанной годами дипломатической деликатности, которая позволяет делать вид, будто не замечаешь очевидного.

— Да давай короче, — перебил его император, поправляя подушку. — Хватит церемоний. Что там с оширцами? Что они мутят со станцией? С этой как её…

— «Чанчен», — подсказал Грегор. — Затягивают переговоры как могут. Делаю всё возможное, Ваше Императорское Величество, однако их бюрократия такого масштаба, что порой, кажется, будто директорат Ошир специально изобрёл её для того, чтобы любое решение принималось не раньше чем через три поколения.

— Похоже, мне самому придётся поговорить с главой директората, — пробурчал император. — Напрямую. Без их протоколов и согласований.

— Это могло бы ускорить процесс, — осторожно согласился Грегор. Он не стал добавлять, что подобный разговор напрямую рискует задеть директорат за больное место и осложнить переговоры ещё на несколько месяцев. Иногда молчание — тоже дипломатия.

— Кстати. — Император чуть приподнялся, опираясь на локоть. — Что они ответили насчёт нападения на командование Восьмым флотом? Пришёл ответ?

— Пришёл, — кивнул Грегор. — Они утверждают, что нападавшие — остатки разгромленного клана Чёрных Ястребов. По их версии, клан специализировался на наёмных убийствах, был официально ликвидирован несколько лет назад, однако часть его членов успела скрыться. Где они находились всё это время и чем занимались — этими данными директорат, по их словам, не располагает.

— Это смешно, — коротко произнёс император.

— Согласен, Ваше Императорское Величество. Нам прекрасно известно, кто они и откуда.

— Клан Теней базируется на их территории — это нам известно. Их ответ — либо намеренная ложь, либо намеренная демонстрация того, что они считают нас недостаточно осведомлёнными, чтобы оспорить их версию. В любом случае это оскорбление. Вопрос лишь в том, как именно на него реагировать.

— Так им и ответить? — уточнил Грегор, заранее догадываясь, каким будет ответ.

— Нет. — Император покачал головой. — Не торопись. Это надо хорошо обдумать. Неосторожным словом мы закроем дверь, которую, возможно, стоит пока держать приоткрытой. — Он откинулся обратно на подушки и повернул голову к наложнице с тёмными кудрями. — У тебя всё?

— Нет, Ваше Величество.

Что-то в интонации Грегора — едва уловимая пауза перед этими тремя словами — заставило императора снова повернуться к нему. Император умел слышать паузы.

— У меня послание к вам, — произнёс глава дипломатической службы ровно. — Оно было передано мне лично меньше часа назад. Обязан уведомить вас о нём незамедлительно. Дело не терпит отлагательств — насколько понимаю, ответ требуется уже завтра. Причём ответ должны дать именно вы. Такую ответственность я на себя взять не могу.

Император прищурился.

— Да что стряслось с этими оширцами? — произнёс он с лёгким раздражением. Голос у государя в такие моменты становился особым — не злым, но острым, как хорошо заточенный нож, которым ещё не начали резать, но уже держат в руке.

— Это не оширцы, Ваше Императорское Величество.

Грегор посмотрел на Нарэйю.

Недолго. Но одного взгляда было достаточно. Того взгляда, который говорит больше, чем слова. Она выдержала его взгляд совершенно спокойно, без тени беспокойства, или лишнего движения. Это само по себе было ответом или вызовом.

— Да что ты себе позволяешь? — Голос императора стал жёстче. Он прекрасно знал об отношении Грегора к этой наложнице. Знал — и всякий раз реагировал одинаково: с раздражением, в котором, если присмотреться, всё же мелькало что-то похожее на понимание.

— Прошу прощения, Ваше Императорское Величество. — Грегор слегка поклонился. — Готов уйти в отставку. Я уже немолод, и, думаю, пришло время…

— Отставка не принимается, — немедленно и без малейшей паузы отрезал император. — Давай, что ты там прячешь за спиной.

— Не могу передать вам это в их присутствии. — Грегор произнёс это ровно, без извинений, как констатацию факта. — Это запрещено протоколом. Который вы сами и утвердили, Ваше Императорское Величество. Вы же сами меня и накажете за его нарушение.

Государь смотрел на него несколько секунд. В этом взгляде читалось всё сразу — раздражение, усталость, и что-то похожее на уважение, которое он никогда бы не выразил вслух. Потом коротко выдохнул и повернулся к наложницам.

— Девочки, оставьте нас ненадолго.

— Боюсь, надолго, — тихо поправил его Грегор.

— Ладно, — буркнул император. — Разберёмся.

Нарэйя поднялась с кровати, набросив лёгкий пеньюар. Движения у неё были плавными, без малейшей торопливости — словно она уходила не потому, что её попросили, а потому что сама решила. Проходя мимо Грегора, бросила на него взгляд — быстрый, спокойный, ничего не выражающий. Именно такой взгляд его и беспокоил. Невраждебный. Не испуганный.

Дверь за обеими наложницами закрылась бесшумно.

Государь сел на кровати и накинул халат. Теперь перед Грегором стоял не мужчина в постели с наложницами, а император — усталый, немолодой. Преображение было мгновенным и полным. Грегор видел его не первый раз — и каждый раз оно производило впечатление.

— Ну, давай. Что там у тебя? — произнёс государь, глядя на Грегора в упор.

Грегор сделал шаг вперёд и протянул свиток.

— Личное послание от Императора Авара, Ваше Императорское Величество. Он готов объявить нам войну.

— Чего…? — Государь удивлённо уставился на него, будто ожидал услышать что угодно: претензии по торговым маршрутам, жалобу на пограничный инцидент, новый виток торга вокруг тюрьмы, — но только не это.

Лицо оставалось непроницаемым. Но в комнате стало как-то тише — хотя тишина и прежде была полной. Такая тишина бывает только в двух случаях: когда всё хорошо, и когда всё очень плохо.

— Сам не меньше вашего удивлён, — медленно произнёс Грегор. — Ещё на прошлой неделе, насколько мне казалось, мы утрясли все спорные вопросы. Посол Велин лично заверил меня в том, что соглашение по Нароку будет ратифицировано в срок.

— Давай послание сюда.

Государь взял свиток. Сорвал печать без особых церемоний — привычным, хозяйским жестом человека, получавшего имперские послания всю жизнь. Развернул и быстро начал читать, пробегая глазами по строкам, схватывая суть, возвращаясь к деталям лишь там, где это было нужно. Грегор стоял неподвижно, глядя чуть в сторону. Он умел ждать. За годы службы это стало чем-то вроде профессионального навыка — стоять и ждать, пока другие читают, думают, принимают решения, от которых зависит слишком многое. Лицо оставалось непроницаемым. Только однажды — в самом конце — брови императора чуть сошлись к переносице.

Дочитав, со злостью швырнул послание в угол.

— Тварь! — произнёс император.

И повернулся к Грегору и спросил:

— Читал?

— Никак нет. Не положено по протоколу. Однако я имел беседу с аварским послом и в общих чертах понимаю, о чём там речь.

— Этот железный болван! Всё это только из-за его дурости и самодеятельности. Как жаль, что он сдох!

— Что мне передать императору Авара от вас? — осторожно спросил Грегор.

— Варт, зайди! — крикнул император.

Глава личной охраны почти сразу материализовался рядом с Грегором — бесшумно, без лишних движений, с тем профессиональным спокойствием, которое отличает людей, привыкших появляться именно тогда, когда их зовут. Как будто всё время находился совсем рядом — что, скорее всего, так и было.

— Главу имперской безопасности ко мне — срочно! — приказал император.

— Понял, сейчас будет. — Варт мгновенно исчез из покоев.

— Этот тоже участвовал! — со злостью высказал император, и в его взгляде появилось то, что Грегор за долгие годы службы научился читать безошибочно: холодный прищур, всегда предшествовавший принятию решений. Очень неприятных решений. Тех, что потом долго аукаются в донесениях из разных концов империи.

Именно поэтому Грегор решил последовать примеру Варта и поскорее покинуть покои.

— Ваше Императорское Величество, — произнёс он. — Думаю, я более не нужен вам. Позвольте забрать свиток. Мне завтра на его основании придётся готовить ответ императору Авара.

— Забирай и можешь идти. Завтра получишь мой ответ на эту ноту.

Грегор подобрал свиток и быстро покинул спальню. Оказавшись в коридоре, остановился на мгновение и облегчённо выдохнул. Прислонился плечом к стене — совсем ненадолго и позволил себе просто постоять. Сразу по двум причинам: он давно не ладил с главой имперской безопасности, и тот отвечал ему взаимностью — эта взаимная неприязнь была давней, глубокой и совершенно профессиональной. И гнев государя сегодня обошёл его стороной, а вот главе имперской безопасности мало точно не покажется.

Как только Грегор покинул спальню, государь помолчал, потом подошёл к окну. За стеклом тихо гудел ночной Хорланд, бесконечное движение города, которому не было никакого дела до аварских посланий и имперских печатей.

— Вызывали? — спросил вошедший глава имперской безопасности.

— Сядь, — со злостью произнёс государь, не оборачиваясь от окна, и в голосе его звучал холод, не сулящий ничего хорошего. — Разговор у нас с тобой будет долгий.

На платформе сидела Лера, рядом с ней — дети. Наша дочь Алекса прижимала к себе плюшевого медведя, сын держался за руку няни. Чуть впереди устроилась Багира, настороженно оглядывающая незнакомое помещение. И завершала эту картину моя тёща, сидящая рядом с пилотом антигравитационной платформы.

Ангар был большой, гулкий, и практически пустым, но мне сейчас показался совсем небольшим. Ведь я понимал, что сейчас будет.

Впрочем, хотя моё сердце откровенно побаливало. Детям, Лере, Багире — всем им я был искренне рад.

А вот тёще… тёще — нисколько.

Мы с ней давно существовали в режиме вооружённого нейтралитета, где правила были просты: держаться на расстоянии и не лезть в чужую зону влияния. Она давно считала, что Мила заслуживала лучшего мужа. Может, была права, но Мила сама сделала этот выбор и, как я понимал, ни разу не пожалела о нём. Хотя сегодня тёща явно нарушила эти негласные правила.

Судя по тому, как тёща демонстративно отвела взгляд в сторону, заметив нас с тестем, взаимность между нами была прежней. Впрочем, ничего другого я от неё совсем не ожидал. Она сделала вид, будто перед ней оказалась пустая переборка, а не мы.

— Чёрт! — тихо выругался вице-адмирал, явно не ожидавший такого подкрепления. Он слегка подался вперёд и уточнил: — Что вы здесь делаете?

— Навещаю внуков, — ответила тёща тоном, способным заморозить раскалённую плазму. Голос её был холоден, «ласков» и одновременно готов нас прикончить, причём обоих разом. — Или мне теперь требуется твоё особое разрешение?

О как даже. Подумал я про себя, но вслух ничего не сказал. В этот момент до меня дошло: Мила подтянула тяжёлую артиллерию. И тестю — а заодно и мне — сейчас придётся несладко. Причём это было весьма мягко сказано.

Алекса неожиданно выскользнула из рук няни и кинулась ко мне:

— Папа! Деда!

Ребёнок был искренне рад видеть нас обоих.

Присел на корточки, подхватывая дочь на руки. Медвежонок уткнулся мне в грудь раньше, чем она сама. Алекса засмеялась — тот самый смех, которого нельзя ни подделать, ни забыть, — и вцепилась в мой оранжевый комбинезон обеими руками. Как же я соскучился по ним… Как был рад видеть.

Макс, не задумываясь ни секунды, вырвался из рук Леры и рванул следом за сестрой.

Подхватил и его на руки. Дети пахли домом. Чем-то тёплым, знакомым, и давно забытым, что в этом холодном ангаре ощущалось особенно остро. За то, что подхватил их на руки, тут же удостоился недовольного взгляда Ланы, вошедшей в ангар следом за Милой. Стало окончательно ясно: сейчас начнётся массированное женское наступление, главная цель которого — тесть. Отбивать будут у него меня.

Судя по его взгляду, он понял это ещё быстрее меня и принялся оглядываться — явно в поисках охраны. Но та, видимо, из мудрого самосохранения решила не ввязываться в наши семейные разборки. Пропустив обе платформы в ангар, но сама внутрь так и не заглянула.

— Деда, а ты сегодня вечером к нам придёшь? — радостно спросил Макс, повернувшись к тестю с искренней надеждой в глазах.

— Конечно, приду, — тут же откликнулся тесть, и его лицо на мгновение потеплело.

— Нет, не придёт! — донёсся в ответ голос Милы. Она стояла чуть поодаль, скрестив руки, и смотрела на тестя без тени сомнения, без малейшего намерения отступить. — Он будет наказан, если сейчас отправит вашего отца на задание!

Тут стало совершенно ясно: все средства пущены в ход, включая откровенный шантаж. Мила умела бить туда, куда надо. Всегда умела.

Тесть обожал внуков — это читалось в каждом его жесте, в том, как глаза его теплели, стоило детям оказаться рядом. Они платили ему тем же. Это, пожалуй, было единственным, в чём наши с ним интересы полностью совпадали.

Милу, судя по всему, это обстоятельство сейчас мало интересовало.

— Всё, дедушку поставят в угол, — неожиданно заявила Алекса с совершенно серьёзным видом трёхлетнего ребёнка, убеждённого в собственной правоте.

Это немного разрядило обстановку — на несколько секунд. Тесть смотрел на внучку с нескрываемым удивлением, потом спохватился и снова принял прежний вид. Макс тихонько засмеялся — прикрыл рот ладошкой и покосился на взрослых, проверяя реакцию.

Но дамы сдаваться не собирались. Первой в атаку пошла тёща — и сразу в лоб:

— Тебе кто разрешил отправлять его куда-то? — произнесла она, буравя взглядом тестя с такой интенсивностью, что, казалось, в нём вот-вот прогорит дыра.

Тесть выпрямился, явно готовясь держать оборону. Алекса прошептала мне в ухо, тёплым дыханием щекоча щёку:

— Сейчас ругаться начнут.

— У меня приказ императора, — отчеканил тесть, и в голосе его зазвенел металл. — И отчитываться перед тобой в своих действиях точно не намерен.

Тёща в ответ зло прищурилась, и это прищуривание было не растерянностью, а прицеливанием. Чувствовал: Алекса права. Это разгорится.

— Император? Замечательно. Тогда давай посмотрим на этот приказ. Или ты думаешь, что имперская безопасность не вправе проверять подлинность документов?

— Приказ засекречен, — отрезал вице-адмирал.

— Для тебя — может быть, — парировала тёща с нехорошей улыбкой. — Для меня — нет. Представитель императора на этой станции — это я. И если ты собираешься отправить кого-то на задание именем императора, у меня есть полное право убедиться, что это не твоя самодеятельность.

Тесть сжал челюсти. Желваки заиграли у него на скулах. Спор этот явно начался не сегодня и даже не вчера. Между ними давно тлел этот конфликт — старый, глубокий, как шрам от раны, которой так и не дали зажить. Флот и безопасность. Сила и контроль. Два института, которые никогда не доверяли друг другу до конца — и два конкретных человека, в которых это недоверие приобрело вполне личное измерение.

— Хорошо, — процедил тесть сквозь зубы и протянул ей планшет с приказом.

Тёща взяла его, быстро пробежалась глазами по тексту. Лицо оставалось непроницаемым, но уголки губ дрогнули — едва заметно. Профессиональная выдержка явно не железная, отметил я про себя. Тёща хорошо знала своё дело: она умела читать документы так, чтобы лицо не выдавало ничего. Почти ничего.

— Приказ подлинный, — признала она, возвращая планшет. Пауза была короткой, но ощутимой. — Но это не даёт тебе права распоряжаться жизнью моего зятя, как тебе вздумается.

— Твоего зятя? — вице-адмирал усмехнулся. — А может, офицера императорского флота в ранге адмирала флота? Ты забыла, что он не только муж твоей дочери, но и носит форму с адмиральскими знаками различия?

— Форму носит, — огрызнулась тёща, не отводя взгляда. — И где же ты видишь на нём эту форму? Лично я вижу только арестантскую робу! Но даже эта роба не делает его твоей собственностью. Он едва выжил после атаки теней. Едва! Лана, скажи ему!

Лана нехотя кивнула — чуть-чуть, будто каждое движение давалось ей с усилием:

— Технически адмирал Мёрф всё ещё находится на лечении. Медицинского разрешения на участие в боевых операциях у него нет.

— Я не спрашивал твоего разрешения, — жёстко ответил тесть, не глядя на неё. — Приказ императора выше любых медицинских протоколов.

— Может, и выше, — вмешалась Багира. До этого момента она молча наблюдала за перепалкой, облокотившись о переборку с видом человека, которого всё это занимает ровно в той мере, в которой касается его работы. Не больше и не меньше. Голос её прозвучал спокойно — почти равнодушно, что придавало словам особый, нехороший вес. — Но если он погибнет или получит критические ранения из-за того, что был отправлен на задание до полного восстановления — отвечать будешь ты. Перед императором лично.

Это была прямая угроза, и тесть понял её правильно. Второй представитель императора, ответственный за мою жизнь, только что недвусмысленно обозначил последствия. Багира никогда не бросалась словами. Если она сказала — значит, именно так и сделает.

— Отвечу за выполнение приказа, — произнёс он, но голос уже звучал менее уверенно. Что-то в интонации изменилось — не сломалось, но дало явную трещину.

— Нет, — тёща шагнула вперёд, и в движении её сквозила непреклонность, выверенная годами службы. Она была хороша в этом, в умении занять пространство так, что другому человеку становилось тесно. — Ты отвечаешь за то, как ты его выполняешь. Император приказал помочь станции. Он не приказывал отправлять туда полумёртвого офицера, который едва держится на ногах. У тебя есть другие варианты?

— Нет, — признался вице-адмирал, и в этом слове прозвучало что-то похожее на настоящую усталость. Он провёл рукой по лицу — коротко, почти незаметно, но этот жест сказал больше, чем слова. — Большая часть командования ранена или выведена из строя. Нет боевых офицеров нужного уровня. Либо он, либо лечу сам.

— Тогда лети сам! — воскликнула тёща, но в это мгновение Мила подалась к ней чуть ближе, молча, встала рядом с матерью. — Что за чушь? Почему обязательно должен лететь именно он⁈

Тесть посмотрел на неё, и в его взгляде читалась усталость. Усталость разумного, на чьи плечи внезапно навалился груз, который он не выбирал и не ждал.

— Потому что кто-то должен командовать флотом здесь, — произнёс он. Голос стал тише, почти без интонации — как сводка потерь. — Потому что мы потеряли половину командования. Потому что, я не могу позволить себе роскошь беречь каждого офицера, даже если это мой зять. И потому что император лично указал его кандидатуру на это задание.

Повисла тишина. Настоящая, плотная — та, что бывает, когда все всё поняли, но никто не готов произнести это вслух. Дети, почувствовав напряжение, притихли. Алекса крепче прижалась ко мне, уткнувшись лицом в плечо. Макс молча сжал мой палец — крепко, по-детски, будто не хотел отпускать.

— Император указал лично? — медленно произнесла тёща. В голосе её появились новые нотки — что-то между пониманием и горечью, между отступлением и принятием.

— Да, — кивнул тесть. Голос его стал тише, и в нём появилась усталость другого рода — Он связался со мной лично и отдал прямое указание: если адмирал Мёрф в боеспособном состоянии — направить именно его. У вас есть возможность поговорить с ним и выяснить, отдавал он такой приказ или нет!

Тёща и Мила переглянулись. Молча — тем особым молчанием, которое бывает только между матерью и дочерью, когда слова уже не нужны. В глазах тёщи промелькнуло что-то похожее на догадку. Видимо, поняла быстрее остальных — это очередная проверка императора. Вот только это я понял гораздо раньше её.

— Понятно, — процедила тёща. Голос у неё стал холодным, как температура обшивки за бортом корабля. — Значит, та самая ситуация.

— Какая ситуация? — не поняла Мила, переводя взгляд с матери на меня и обратно.

— Неважно, — отрезала мать. — Если император лично указал — тогда выбора нет.

Взгляд её остановился на мне. В нём было многое. Что-то, возможно, даже близкое к беспокойству — хотя она бы это никогда не признала. И то, что давно не говорилось вслух.

— Но, — продолжила она, снова обращаясь к тестю, — Ты обеспечишь ему максимальную поддержку. Всё, что есть. Корабли, вооружение, медицинское сопровождение. И если с ним что-то случится по твоей халатности или недостаточному обеспечению — я лично прослежу, чтобы ты ответил.

— Ты превышаешь свои полномочия, — попытался возразить тесть, но прежней твёрдости в голосе уже не осталось.

— Использую полномочия представителя императора, — ровно ответила тёща. — Или хочешь оспорить это официально? Мы можем связаться с императором прямо сейчас и выяснить, кто прав.

Вице-адмирал стиснул зубы. Прекрасно понимал: в открытом противостоянии с имперской безопасностью флот, как правило, проигрывал. Не потому, что был слабее, — а потому что у безопасности были связи на самом верху.

Прежде в подобных спорах перевес неизменно оставался за имперской безопасностью. Но сейчас всё было иначе. Прямой приказ с личным указанием кандидатуры менял расстановку сил. И тесть это понимал не хуже любого из нас.

— Хорошо, — наконец произнёс тесть, чуть расслабив плечи. — Он получит всё необходимое. Лана полетит с ним как главный медик. Этого достаточно?

— Нет, — отрезала тёща. Короткая пауза, в которой угадывалось принятое решение. — Этого мало. С ним полечу я!

Она перевела взгляд на Багиру и добавила будничным тоном, подбирая слова с нарочитой тщательностью:

— Это… недоразумение… нельзя отправлять одного. У нас приказ. Придётся разделиться: я полечу с ним, а ты отвечаешь за семью.

— Может, поменяемся? — предложила Багира, чуть приподняв бровь — едва заметно, профессионально.

— Нет. Мне император лично поручил за ним присматривать.

— Как знаешь, — покладисто согласилась Багира, не меняя позы. В её согласии не было ни капли покорности — только расчёт.

— Всё! — отрезал тесть. Голос стал жёстким, служебным, как тон человека, закрывающего тему. — Ждать больше не можем. Каждый час промедления — это жизни учёных на станции.

Между ним и тёщей снова прошла невидимая схватка взглядов. Немая. Суть её можно было лишь угадывать.

— Папа, — тихо спросила Алекса, глядя на меня снизу вверх, — ты снова улетишь?

Посмотрел на её мамины глаза, полные страха и непонимания. Как объяснить трёхлетней девочке, что иногда нужно улетать? Что есть приказы, обстоятельства, которые сильнее всего остального? Что иногда «надо» гораздо тяжелее «не хочу»? Что папы иногда улетают не потому, что хотят улететь, а хотят, очень хотят остаться с ними, а потому что так устроен мир, в котором они живут, и они должны выполнить приказ.

— Ненадолго, моя принцесса, — тихо ответил ей, чувствуя, как что-то сжимается в груди. — Обещаю: вернусь очень скоро.

— Обещаешь? — губы её задрожали.

— Обещаю.

Макс молчал, но чувствовал: он переживает не меньше сестры. Просто иначе. Сжался тихо, как умеют только дети, которые уже что-то понимают, но ещё не умеют перевести это в слова.

Мила подошла и осторожно забрала детей из рук. Лицо бледное, губы плотно сжаты. Она была из тех женщин, которые умеют держаться — не потому, что им не больно, а потому что решили так. Не плакала и ничего не говорила. Просто смотрела на меня долго, в упор, и в этом взгляде читалось всё сразу: страх, злость, отчаяние.

Она знала, что спорить бесполезно. Когда приказ отдаёт сам император — выбора нет. Просто знать и принимать — разные вещи, и разница между ними никогда не стирается.

— Вернись, — произнесла она и крепко обняла. Совсем тихо, почти одними губами. — Просто вернись.

Больше она ничего не добавила. Да и не нужно было.

— Вернусь, — пообещал ей.

Лера подошла следом, обняла крепко и на мгновение задержалась, так — не говоря ничего, просто держа. В объятии не было ни просьб, ни упрёков — только то, что не требует слов. Потом отпустила и едва слышно добавила:

— Береги себя. Мы тебя ждём.

— Знаю.

Багира молча кивнула. Взгляд — серьёзный, оценивающий. Профессионал смотрел на профессионала, без лишних слов, без лишних жестов. В этом кивке было всё необходимое: удачи, возвращайся, я прослежу за ними.

— Алекс, — окликнул меня вице-адмирал. Голос его был ровным, деловым — тон человека, у которого нет времени на паузы. — Нужно обсудить детали операции. Пошли на борт.

Кивнул и направился по трапу за ним следом, не оглядываясь — потому что знал: если обернусь, уйти будет в сто раз труднее.

И всё же — в последний момент, уже у самого трапа — не удержался. Обернулся.

Мила стояла там же, держа детей за руки. Алекса махала — быстро, изо всех сил, как машут только дети, когда очень хотят, чтобы их заметили. Макс не махал — просто смотрел. Серьёзно, по-взрослому, чуть исподлобья.

Этот взгляд я запомнил надолго.

Как только поднялся на борт, тесть закрыл за мной дверь и сразу обернулся:

— Ты уже подумал над тем, что возьмёшь с собой? — с ходу спросил он.

— Да, — ответил ему, хотя всё ещё обдумывая ответ. — Вряд ли пиратам нужны большие силы для захвата станции. Им смысла нет тащить туда много кораблей. Станция, насколько я понимаю, совсем небольшая?

— Алекс, это может оказаться ловушкой.

— Ловушкой на кого?

— На тебя, Алекс.

Покачал головой в ответ.

— Не думаю. Никто ведь не знает, что ты отправил меня. Да ещё с таким боем.

— Император знает, а там у тебя точно есть недоброжелатели.

— Это, конечно так, но всё слишком спонтанно для ловушки, — прошёлся вдоль борта, заглянул в иллюминатор, посмотрел, что происходит в ангаре. — К тому же наверняка даже император знал, что после взрыва меня едва откачали. Об этом, я уверен знают и мои враги. А кто-то из моих врагов мог узнать о том, что он меня отправляет сейчас туда? Раненого, после двух тяжёлых ранений? Это, конечно, может многое поменять в их планах, но слишком мало времени для этого.

— Смотри сам, как знаешь.

— Одним словом, я решил, возьму вот этот новый линкор — он сейчас флагман флота, — два рейдера и пару фрегатов.

— Немало?

— Думаю, даже это много и столько там не нужно.

Тесть нахмурился.

— Может, крейсера возьмёшь вместо рейдеров? Они гораздо крепче.

— Нет, они медленные.

— Эти крейсеры самые новые, недавно с верфей прислали.

— Всё равно медленные. Мне нужна скорость. Именно поэтому я и выбрал эти корабли.

— Ладно, как знаешь, тебе виднее. — он помолчал, потом добавил с заметным беспокойством: — Только учти: ты выбрал самые новые корабли и экипажи на них почти все недавно скомплектованные. В бою многие ещё не бывали. Там, конечно, есть опытные офицеры, но их мало.

— Это поправимо. Знаешь, меня волнует другое. И больше всего меня интересует: боекомплекты у них полные?

— Сейчас проверю, — он заглянул в свой планшет. — Да, боекомплекты полные.

— Это сейчас самое главное.

Тесть протянул мне свой планшет.

— Вот все данные по станции. Их мало. Сам понимаешь — в связи с её секретностью.

— Понимаю. У вас ничего не меняется. — взял планшет в руки, полистал. Несколько страниц, схема внешнего периметра, пара размытых снимков. Густые белые пятна там, где должны были быть подробности. — А теперь послушай меня.

— Что ещё? — он прищурился.

— Ты сейчас сказал о ловушке, и у меня появилась другая мысль.

— Какая?

— О том, что ловушка, возможно, и есть, но не там и не на меня. Хотя может быть и так…

— Вот сейчас я тебя совсем не понимаю, — тесть удивлённо посмотрел на меня. — А на кого?

— На тебя.

— Не понял?

— Всё просто. — вернул ему планшет, глядя на него в упор. — Вначале они пытались уничтожить командование флотом, а сейчас пытаются убрать отсюда побольше кораблей.

Он помолчал, явно осмысливая мою мысль. Видимо, я высказал то, что не назвали вслух, но о чём он сам уже догадывался.

— Думаешь, готовят полномасштабное нападение на центральную базу флота?

— Есть такое подозрение. На твоём месте отправил бы главного инженера вместе с СБ проверить ключевые точки на станции. Опасаюсь, что тени оставили за собой сюрпризы в виде закладок.

— Я так понимаю, ты считаешь, что взрыв, от которого тебе досталось, — тоже их работа?

— Есть такое подозрение. Но заряды установили явно не они сами — кто-то из местных. Сбш-ник или техник. Здесь надо искать. И всё проверить.

В этот момент в закрытую наружную дверь шлюза кто-то начал настойчиво стучать.

— Тебя понял, подумаю…

Вице-адмирал открыл дверь шлюза.

— Хватит уже совещаться, лететь пора! — заявила появившаяся в салоне тёща.

Она притащила с собой внушительную гору вещей и сразу принялась осматриваться в поиске подходящей каюты. За ней следом появились дочь с сыном, а за ними — Мила, и последней зашла Лера. Все тоже несли вещи — судя по всему, тёщины, потому что дружно последовали за ней в выбранную каюту. Дети под присмотром деда начали изучать детали и осматривать челнок. Дед был явно рад общению с ними, с удовольствием отвечал на оба голоса, наверное, понимая, что Мила своё обещание выполнит. Честно говоря, и сам хотел бы пообщаться с ними перед вылетом, но времени не оставалось.

Прощание вышло недолгим. Обнял обеих жён одновременно и сказал им, что очень их люблю, а наших детей — обожаю.

— Папа, а ты когда вернёшься? — спросил сын, поднимая на меня серьёзные глаза.

Присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Как только закончу дела — сразу прилечу. Обещаю.

— А если тебя снова взорвут? — Дочь смотрела с тревогой, и в её взгляде читался страх.

Вопрос застал врасплох. Дети оказались гораздо наблюдательнее, чем думал. Видимо, слышали разговоры взрослых и понимали больше, чем хотелось бы.

— Не взорвут. — Не переживай за меня, — я постарался говорить уверенно. — Я обещал вернуться, и слово всегда держу.

— Всегда? — недоверчиво переспросила дочь.

— Всегда! — твёрдо подтвердил и крепко обнял обоих.

Мила молча наблюдала за нашим прощанием, и было видно, как она старается сдержать слёзы. Лера стояла чуть поодаль; лицо спокойное, но напряжение выдавали плотно сжатые губы.

— Береги себя, — тихо сказала Мила, когда поднялся. — И возвращайся целым.

— Постараюсь. — Попытался улыбнуться, но получилось не очень убедительно.

Лера подошла ближе, ещё раз обняла.

— Ты нужен нам живым, а не героем, — прошептала она на ухо. — Помни об этом.

После чего сунула мне в руки свёрток и отступила.

Все вместе направились на выход. Посмотрел на свёрток. Вице-адмирал последним покинул челнок, дверь шлюза за ним сразу закрылась.

Честно говоря, большую часть времени молчал, понимая: просто так меня никуда бы не отправили, дав долечиться. Но моим мнением никто не поинтересовался — хотел ли лететь, хотел ли расставаться с семьёй. Ответ был бы категоричным «нет». К сожалению, я находился в такой ситуации, где только непонятное пророчество имперского псиона удерживало меня подальше от карающих органов империи, да ещё немного везения — которое, по сути, сложно было назвать везением. Взрыв хотя и прикончил начальника контрразведки, явно точившего на меня зуб, но мне самому досталось весьма серьёзно.

И тут понял, что чего-то не хватает. Лану забыли! Вспомнив о ней, сразу направился в рубку. Челнок уже готовился к вылету. Два пилота удивлённо посмотрели на меня, когда заглянул к ним.

— Парни, тормозим — Лану забыли.

— А вы кто? — спросил первый пилот, изучая меня с видом разумного, который ожидал кого угодно, только не меня.

Дожил. На восьмом флоте не знают, кто такой Алекс Мерф. Впрочем, тут же вспомнил слова вице-адмирала о том, что на кораблях — новобранцы.

— Меня зовут Алекс Мерф, моё флотское звание — адмирал флота. — Представился официально, после чего удостоился двух скептических взглядов. Одновременно вспомнил себя в зеркале — утром — и примерно понял, почему они так смотрели.

— А почему на вас арестантская роба? — поинтересовался второй пилот.

Всё это время краем глаза наблюдал, как Мила с Лерой, детьми, тестем, Багирой и няней устраиваются на платформе, а потом платформа с ними медленно покидает ангар.

— Что ты спросил? — уточнил у пилота, когда внутренние ворота ангара начали закрываться.

— Что у вас с одеждой? — уточнил пилот.

— С одеждой? А, ты про арестантскую робу… — пожал плечами. — Что в СБ выдали, то и надел. Начальнику СБ потом отдельно передам от меня привет за заботу о моём гардеробе.

Немного помолчал, глядя на закрывшиеся ворота. За ними уже ничего не было — только металл и тишина.

— Стоп, а где медик?

— В трюме, — ответил первый пилот. — Разбирается там с чем-то на платформе.

— Понятно. Тогда чего ждём? Взлёт — и на линкор.

— Разрешение ещё не получено… Всё, получено — вылетаем.

— Отлично.

Оставив рубку, направился в трюм. Лана разбирала медицинское оборудование, аккуратно выкладывая его рядами прямо на пол рядом с платформой.

— Ты как раз вовремя, — она посмотрела на меня, заметив меня и оторвавшись от своего задания.

— Думал, тебя забыли.

— Не забыли, разбираюсь здесь с выданным оборудованием. Садись пока сюда. — Показала на пассажирское сиденье платформы.

— Что случилось?

— Не сказала тебе раньше. — Голос у неё стал чуть серьёзнее. — Я установила тебе специальный шунт для стабильной работы сердца. Надо проверить его параметры. Тебе вообще нельзя было брать детей на руки и поднимать что-либо тяжёлое. Может произойти остановка сердца, и даже шунт тебе не поможет. — Чуть помолчав, добавила: — Что это у тебя за свёрток?

— Не знаю, — Лера сунула в последний момент.

— Разверни. — Лана подключала какой-то прибор к планшету не отрываясь. — Посмотрим, что там.

Развернул свёрток. Внутри оказался комплект формы адмирала флота — новенький, с иголочки, с золотыми адмиральскими погонами, идеально отутюженный.

Улыбнулся, представив, как Лера умудрилась раздобыть форму за такой короткий срок. Предыдущую я почти не носил — надел раза два, а потом пришлось оставить на корабле. Её посекло осколками, и вдобавок она была вся в моей крови и грязи от вентиляции. Видимо, Лера решила, что её уже не восстановить, и заказала новую. Или воспользовалась своими связями в службе снабжения, или просто попросила тестя. В любом случае она была права — арестантская роба точно не добавляла мне уважения.

— Что там? — поинтересовалась Лана, не отрываясь от приборов.

— Форма. — Аккуратно сложил её обратно. — Лера позаботилась.

— Умная женщина, — кивнула Лана. — Хорошо. Теперь сиди спокойно — проверю показатели шунта.

Она приложила датчик к груди, и на экране планшета появилась серия графиков. Лана нахмурилась, изучая данные.

— Алекс, ты, похоже, не понимаешь, в каком состоянии находишься, — голос у неё стал жёстче. — Шунт компенсирует повреждения, но он не всесилен. Любая серьёзная физическая нагрузка, стресс, резкие движения — и может случиться новая остановка.

— Понимаю, — кивнул в знак согласия. — Но ты ведь понимаешь, выбора у меня нет.

— Выбор всегда есть, — возразила она, не поднимая взгляда от экрана. — Ты мог отказаться от задания. Сослаться на медицинские показания.

— И что тогда? — Посмотрел ей в глаза. — Император лично даёт приказ, а я отказываюсь? Думаешь, это нормально закончится?

Лана помолчала, глядя на экран.

— Нет, конечно, — ответила она, немного подумав. — Но мне не всё равно. Моя задача — следить за твоим здоровьем. А ты сейчас балансируешь на грани.

— Именно поэтому ты и летишь со мной, — напомнил ей. — Чтобы эту грань контролировать.

Она вздохнула и убрала датчик.

— Показатели относительно стабильные. Пока держится. Но тебе нужно беречь себя. Никаких подвигов, никакого геройства. Ты не бессмертный!

— Не обещаю, — честно ответил ей.

— Знаю, как ты обещаешь… — при этом она закатила глаза. — Поэтому и взяла с собой усиленный медицинский комплект. И ещё кое-что.

Лана достала из сумки небольшой инъектор.

— Это экстренный стимулятор. Если почувствуешь, что сердце даёт сбой, — колешь сюда. — Указала на область груди. — Даст тебе минут десять-пятнадцать форы. Этого должно хватить, чтобы я успела добраться до тебя.

— Оптимистично, — усмехнулся, принимая инъектор. — Всего десять — пятнадцать минут между жизнью и смертью.

— А ты хотел вечность? — она тоже усмехнулась. — Ты же адмирал, должен уметь распоряжаться временем эффективно.

— Ладно, — покрутил инъектор в руках и убрал его во внутренний карман. — Договорились.

— Теперь переоденься. — Лана кивнула на свёрток. — Будет странно, если адмирал флота появится на флагмане флота в арестантской робе. Экипаж подумает, что новый командир — беглый арестант.

Взял свёрток с формой и направился к одной из кают челнока. Переодевание заняло несколько минут. Форма сидела не идеально, я сильно похудел, а Лера заказывала по прежним размерам. Рукава были чуть длинноваты, в плечах немного болталось. Но золото погон лежало ровно, и в целом всё выглядело как надо. Впрочем, я всё равно был ей благодарен.

Посмотрел на себя в зеркало. Странное ощущение. Ещё несколько дней назад — полумёртвое тело на операционном столе. А теперь веду эскадру в бой.

Империя умела использовать разумных.

На флоте это быстро понимаешь не умом, а нутром. Когда тебя списывают, возвращают, снова списывают и снова возвращают. Начинаешь чувствовать себя не разумным, а инструментом, который достают из ящика ровно тогда, когда он нужен, и убирают обратно, едва надобность отпадает. Никакой благодарности. Никакого интереса к тому, что у тебя на душе. Только звёздочки падают на погоны в качестве награды, о которых ты не просил, а потом очередной приказ.

— Вот так гораздо лучше, — одобрительно кивнула Лана, когда я вернулся в трюм.

Она стояла посреди тесного металлического отсека, окружённая медицинскими кейсами и упакованными контейнерами с оборудованием — аккуратно застёгнутыми, пронумерованными, готовыми к переноске. Её взгляд прошёлся по мне с профессиональной скрупулёзностью врача, оценивающего пациента.

— Теперь ты на адмирала похож, — добавила она с едва заметной улыбкой, в которой смешались тепло и привычное беспокойство.

Адмиральский мундир сидел непривычно. Я чуть повёл правым плечом, проверяя, как отзываются недавно сросшиеся рёбра, и тут же тупая тягучая боль немедленно дала о себе знать, расползаясь от места разреза до самой лопатки. Ланин взгляд немедленно стал острее.

— Не надо так делать, — сказала она тоном, не допускающим возражений.

— Просто проверяю.

— Проверяй словами. Не телодвижениями.

Челнок неожиданно качнуло — резко, с характерным рывком ускорения. Я машинально вцепился в ближайшую скобу на стене и чуть не выругался — не от боли, хотя рёбра немедленно отозвались болью, а от неожиданности. Автопилот перестраивался на новый курс.

Почти сразу подключился к бортовой системе и вывел на внутренний экран картинку с камер наружного наблюдения.

То, что я увидел, заставило меня внутренне напрячься.

Все корабли моей эскадры два рейдера, два фрегата и флагманский линкор на дальнем фоне, уже разгонялись для ухода в гиперпространство. Мы их догоняли на максимальной скорости для челнока, и по расчётам автопилота нам предстояло стыковаться с линкором на ходу.

Без приказа полетели, — мрачно отметил я про себя. Хотя, наверное, приказ они получили ещё от тестя. Он их отправил, пока у него шли разборки с тёщей. Выиграл для нас немного времени, но и смотреть в глаза жене, судя по всему, не захотел.

Кстати, о тёще.

Я обернулся. Дверь, ведущая в единственную каюту челнока, была плотно закрыта. С тех пор как она вошла туда после взлёта, не показывалась. Даже взглядом не удостоила. Словно меня не существовало.

Ну и ладно, — сказал я себе, хотя странная заноза где-то под рёбрами — там, где рёбра уже не болели физически, — упорно давала о себе знать.

— Лана, — спросил я, переводя взгляд на неё. — А ты чего не взяла личные вещи?

— Что значит «не взяла»? — Она слегка нахмурилась и кивнула куда-то себе за спину. — Взяла, вон целая сумка с вещами.

Сумка и впрямь стояла у борта — плотная, стандартная, флотская. Весьма скромная на фоне того, что утаскивала в трюм тёща: там фигурировали как минимум четыре объёмных кейса.

— Я вот ничего не успел с собой взять, — озвучил я свои мысли, разглядывая пустой пояс без кобуры. — Нет ни оружия, ни скафандра.

— Чего⁈ — Голос Ланы немедленно потерял всю медицинскую сдержанность. — Какое тебе оружие? Ты серьёзно?

— На всякий случай.

— На всякий случай тебе нужна не пушка, а исправно работающий шунт! — Она уже стояла передо мной, и в её тёмных глазах горело то самое профессиональное праведное раздражение, которое я за последние месяцы научился распознавать безошибочно. — Тебя ещё лечить и лечить требуется. Миокард не железный, Алекс. Ты понимаешь это?

— Понимаю, — ответил я. — Но в бой же я не полезу.

— Хорошо хоть это понимаешь.

— Ну я так просто. Для уверенности.

— Никакой уверенности! — Она ткнула в меня указательным пальцем, так что я на мгновение ощутил себя нашкодившим пацаном. — Прилетаем, быстро разбираешься с пиратами и обратно на базу долечиваться. Что здесь, может быть неясно?

— Понял, прилетаем, разбираемся с пиратами, улетаем. — ответил ей. — План предельно прост и понятен.

Но про себя всё равно пожалел, что не вооружён. Впрочем, в чём-то она была права — адмиралы на абордаж точно не ходят, это занятие для молодых и здоровых. Но в моей крови уже бродил адреналин, такой знакомый, такой родной. Несмотря на ранения, на усталость, на тупую боль, что-то внутри меня требовало действия и борьбы. Я слишком долго пролежал без дела и соскучился по действиям. И теперь я рвался в бой, доказать всем, но прежде самому себе, что я по-прежнему могу громить пиратов. И не зря моего имени боялись все пираты в округе.

— И ещё, — добавила Лана чуть тише, но не менее твёрдо, кладя руку на мой локоть. — Ты главное помни: как прилетим на линкор — первым делом в медсекцию. Мне нужно развернуть там полноценный госпиталь на случай, если ты решишь снова проверить прочность своего сердца. А то ты, как только пиратов видишь, сразу в бой рвёшься.

Удивлённо посмотрел на неё. Видимо, она настолько хорошо меня знала, что всё, что я чувствовал, передавалось и ей.

— Сначала мне нужно встретиться с командиром корабля и старшими офицерами. Представиться, так сказать.

— Только не затягивай, — предупредила она, и в её голосе появилась та интонация, которую я про себя называл «попробуй рискни». — У тебя через два часа приём препаратов. Пропустишь — и твой шунт начнёт барахлить. Давление поднимется, появятся аритмия. Тебе это надо перед боевой операцией?

— Не надо.

— Вот и я о том же. Два часа, Алекс. Не больше.

Шлюз челнока открылся с характерным шипением выравнивающегося давления. За ним открылась лётная палуба линкора — огромное пространство с высокими потолками, покрытыми противопожарными панелями, рядами специальных захватов и креплений вдоль стен и характерным запахом. Смеси технических жидкостей, горячего металла и очищенного воздуха замкнутого контура. Обычный флотский запах.

При этом совершенно пустая. Лишь пара дроидов сейчас покидали её.

Из разумных меня никто не встречал.

Бардак, — первая мысль была именно такой, короткой и злой. — А где все?

Пилоты вышли из кабины следом за мной и, заметив адмиральскую форму на мне, застыли с видом людей, которые не совсем понимают, что происходит.

— Алекс, а где все? — спросила вышедшая за мной Лана, оглядываясь по сторонам с таким выражением на лице, как было только что у меня.

— Хороший вопрос, — ответил ей.

— Мне надо, чтобы помогли донести всё до медсекции линкора. У меня там четыре контейнера с оборудованием, диагностический комплекс и два блока экстренного реанимационного набора.

— Понял. Сейчас всё решим, — подключился к местному искину, интегрируясь в корабельную сеть через стандартный протокол командирской идентификации. Первое, что сделал — проверил реестр персонала. — Так, сперва назначим тебя командиром местной медсекции.

Пауза в три секунды, пока система обрабатывала запрос.

— Готово. Ты командир местной медсекции.

— Это, конечно, приятно, — Лана перевела на меня взгляд с тем особым выражением, которое означало «я, ценю твои усилия, но ты слегка промазал мимо цели», — я просила тебя о другом. Мне надо доставить всё оборудование в медсекцию. Физически. Руками или дроидами.

— Сейчас и это решим.

Я выпрямился и поднял голову.

— Искин, как слышишь меня?

— Отлично слышу вас, адмирал, — ответил мужской голос корабельного искина — ровный, чистый, с лёгкой формальной интонацией. Хороший искин. Новый. Сразу чувствуется. Никаких задержек.

— Искин, слушай мою команду! — я намеренно повысил голос, вкладывая в него командные тона. — Боевая тревога! — зло рявкнул вверх. — Абордажной секции линкора, срочно вооружиться и прибыть для отражения нападения на лётную палубу линкора!

Где-то в глубине корабля взвыли сирены — долгий нарастающий вой, который приближался и который подхватили сирены, установленные на лётной палубе, за которыми последовало трёхкратное мигание аварийного освещения. Оранжево-красные проблески превратили пустую лётную палубу в нечто зловещее.

— Искин, десять минут — обратный отсчёт.

— Принято, адмирал. Отсчёт пошёл.

— Алекс, — Лана произнесла моё имя с той интонацией, которая на медицинском языке означает «пациент делает что-то клинически нецелесообразное», — по-моему, это уже перебор.

— Это не для тебя, — ответил ей, спускаясь вниз по трапу челнока, ноги при этом немного гудели, хотя я старательно делал вид, что это не так. — Это для меня. Здесь экипаж молодой, только после учебки. Должен я знать, на что они способны перед операцией. А на обратном пути они тебе помогут с оборудованием.

Она посмотрела на меня долгим взглядом и, судя по всему, решила временно принять мою логику.

Шла уже двенадцатая минута.

На тринадцатой в дальнем конце коридора раздался наконец топот ног. Нарастающий, тяжёлый, с характерным бряцанием снаряжения. На тридцатой минуте на лётной палубе появились первые абордажники.

Их было мало.

Они вошли в боевом порядке, но скорее в таком, который им казался боевым рассыпным порядком. Оружие в руках, взгляды настороженные, движения напряжённые. Увидев меня и Лану, стоящих у трапа челнока, они сначала взяли нас на прицел. Потом, не обнаружив никаких признаков нападения и угрозы с нашей стороны, медленно опустили оружие. По их лицам пробежала смесь облегчения и растерянности.

— Так! — сказал я. — Почему вас так мало?

— Здесь не все, — ответил один из них — рослый парень лет двадцати трёх с нашивкой рядового и новым скафандром без единой царапины.

— Командир ваш где?

— Скоро прибудет.

— Передай ему, что я уже заждался.

Вскоре стали прибывать остальные — небольшими группами, кто-то на бегу, застёгивая разгрузку, кто-то, ещё придерживая шлем, не успев закрепить его на поясе. Лётная палуба постепенно наполнялась разумными и шумом.

— Вот видишь, а ты ещё спрашивала зачем, — шепнул я Лане.

Она не ответила, но я заметил, как её взгляд стал задумчивым. Она смотрела на абордажников с тем же вниманием, с каким смотрела бы на поступающих в приёмный покой пациентов. Оценивала. Считала. Делала выводы.

Когда все прибыли, попросил искин произвести перепись личного состава. Система сработала мгновенно, наложив на моё поле зрения сетку идентификационных меток.

— До штатной численности не хватает двоих, — доложил мужской голос искина.

— Так, а где ещё двое? — поинтересовался я у столпившихся абордажников.

Пауза.

— В медсекции они, — ответил кто-то из толпы.

— Лана, проверь, — сказал я. — Пока я с этим сбродом буду разбираться, — и хмуро посмотрел на абордажников.

Она кивнула коротко, без лишних слов.

А я медленно прошёлся вдоль строя.

Молодые лица. Скафандры новые, без отметин, без залатанных дыр, без выгоревших пятен от близких попаданий. Разгрузки кое-где расстёгнуты. Оружие держат небрежно — кто-то слишком высоко задрал ствол, кто-то просто положил руку на приклад без должного хвата. Так держат инструмент, которым редко пользуются. Не оружие, которое может спасти или убить.

Боевого опыта — ноль, — констатировал я про себя с нехорошим чувством. — Учебка и три месяца на базе.

— Кто из вас командир? — громко спросил у них.

— Я, — ответил один из толпы, выступая вперёд. Среднего роста, черноволосый, с квадратной челюстью и напряжёнными плечами.

— Фамилия и звание!

— Лейтенант Баренс.

— Смирно, лейтенант! — голос вышел жёстче, чем я, возможно, планировал — но именно то, что требовалось. — Команда всех касается! Общее построение!

Строй выровнялся с запозданием в несколько секунд — тоже слишком долго.

— Запомни, лейтенант, — продолжил я, медленно чеканя каждое слово. — Твои абордажники — нет, твой сброд — только что не выполнили стандартные требования по боеготовности. Ты прибыл через тридцать минут вместо положенных десяти. Если бы сейчас было реальное нападение — противник уже захватил бы корабль, перебил экипаж и улетел на новейшем линкоре к чёрту на рога. А ты со своим «сбродом» явился бы как раз вовремя, чтобы посмотреть на пустоту космоса.

Лейтенант побледнел. Его скулы напряглись, но он не пошевелился.

— Объяснения у тебя есть?

— Так получилось, адмирал, — выдавил он. Пауза. — Треть личного состава только прибыла из увольнения.

— Из увольнения, — повторил я. Именно тут я почувствовал его — слабый, но вполне различимый запах. Алкоголь. Не свежий, но присутствующий. — А думаю, почему я сейчас чувствую запах алкоголя. Теперь понятно. Корабль в боевом походе, через считаные часы предстоит столкновение с противником — а треть абордажной команды в увольнении. Кто дал разрешение?

— Старпом, адмирал.

Я медленно выдохнул, понимая, что сейчас надо сдерживать себя.

— Искин, вызвать старпома на лётную палубу. Немедленно. И командира корабля тоже.

— Есть, адмирал.

Пока ждал, снова прошёлся вдоль строя.

Три месяца, — крутилось в голове. — Три месяца на базе, и дисциплина летит в тартарары. Флотская учебка выгоняет их собранными и острыми, как новый клинок. А потом три месяца покоя — и всё это медленно стачивается. Ржавеет. Это всегда так бывает. Это не вина их — это вина тех, кто должен был держать их в тонусе и не сделал этого.

— Лейтенант, — окликнул я Баренса. — Когда в последний раз твоя команда проходила учебные абордажные тренировки?

— Месяца три назад, адмирал.

— Три месяца, — повторил я задумчиво. — А стрельбы?

— Перед вылетом из учебной базы были. Месяц назад.

— Понятно.

— Искин, слушай мою команду! Абордажной команде линкора назначается учебная тревога каждые сутки до конца похода. Стрельбы — каждые сутки по три раза. Физподготовка ежедневно, утром и вечером. Лейтенант Баренс, ты лично отвечаешь за то, чтобы через неделю твои бойцы умели хотя бы правильно держать оружие и не путали приклад со стволом — или снимешь свои лейтенантские погоны.

— Есть, адмирал!

— Хотя… Искин, передай этот приказ на все корабли эскадры. Всех касается.

— Выполнено, адмирал.

— И искин, напомни мне проконтролировать тренировки лично. А теперь — будем выводить из вас алкогольный дух. Всех касается! Упор лёжа принять!

В этот момент на лётной палубе появились двое офицеров.

Первый — полноватый разумный лет сорока, с недовольным лицом человека, которого оторвали от чего-то крайне важного. На ходу застёгивал мундир — пальцы на пуговицах торопились, и это было заметно. Второй — худощавый, лет тридцати пяти, и легко угадываемой заторможенностью движений человека, которого только что подняли со сна.

Они увидели меня.

Оба застыли на месте одновременно. По их лицам прошла одна и та же волна — удивление, за которым пришёл шок, за которым пришло то особое выражение, которое я видел у людей в момент, когда реальность расходилась с ожиданием примерно на сто восемьдесят градусов.

— Адмирал Мерф? — недоверчиво протянул полноватый, глядя на меня так, словно проверял, не галлюцинация ли я. — Вы… живы?

— Как видите, капитан, слухи о моей смерти несколько преувеличены, — сухо ответил я. — Представьтесь!

— Старший помощник Хольберг, — отрапортовал худощавый, неловко пытаясь принять бравый вид, который с заспанным лицом категорически не давался.

— Я, вообще-то, не к вам обращался, — сказал я, переводя взгляд на второго офицера.

— Капитан линкора Рейман, — представился второй.

Я оглядел его с тем же внимательным взглядом, с каким смотрел на абордажников. Командир флагманского линкора. Одного из самых мощных боевых кораблей флота Империи. Выглядел он, как курсант после первой увольнительной: китель кое-как застёгнут, на ткани — мятые складки, которые не разгладишь одним движением.

— Капитан Рейман, доложите обстановку на корабле.

— Корабль следует в составе эскадры курсом на точку перехвата пиратов, — начал командир, слегка выпрямляясь. — Время до ухода в гиперпространство… сорок шесть минут. Экипаж…

— Экипаж совершенно не готов к бою, — закончил я за него. — Треть абордажной команды — только из увольнения. Я правильно понимаю ситуацию, капитан?

Рейман сглотнул. Его кадык дёрнулся вверх и вниз.

— Адмирал, мы не ожидали столкновения с противником в ближайшие сутки…

— Не ожидали? — Сделал шаг к нему и посмотрел прямо в глаза — приём, который работает безотказно, потому что очень немногие умеют выдерживать мой прямой взгляд. — Капитан, вы командуете линкором флагманского класса в составе боевой эскадры, летящей на перехват пиратского соединения. И вы «не ожидали столкновения»? А чего тогда вы ожидали? Экскурсии на пиратский корабль? И что пираты вам её проведут?

Капитан Рейман побледнел. Подбородок слегка дрогнул.

— Адмирал, я… мы получили приказ о выходе всего час назад. Времени на подготовку…

— Времени? — перебил его. — Капитан, боевой корабль должен быть готов к вылету в течение часа с момента получения приказа. Это базовый стандарт флота. Прописан в уставе флота. Вы командуете линкором уже сколько?

— Три месяца, адмирал.

— Три месяца, — повторил я задумчиво, позволяя паузе поработать. — И за это время вы так и не удосужились довести экипаж до боевой готовности? У меня складывается ощущение. Причём это ощущение сильное. Что с вашим назначением явно поторопилось командование флотом. Впрочем, это не сложно исправить.

Молчание Реймана было красноречивее любых слов. Я перевёл взгляд на старпома.

— Старший помощник Хольберг, кто дал разрешение на увольнение трети абордажной команды накануне боевого похода?

— Я, адмирал, — Хольберг выпрямился с усилием, которое было почти физически ощутимо. — Я ничего не знал об отправке корабля и считал, что экипажу не помешает отдых…

— Считали, — зло кивнул я. — А выяснить у капитана или у искина было сложно? Сводка текущих приказов эскадры — стандартная утренняя процедура для старшего помощника. Вы её делали сегодня утром?

— Адмирал…

— Молчать! — отрезал я. — Оба — упор лёжа принять!

— Но, адмирал! — начал было Хольберг, и на его лице мелькнуло то выражение, которое я ненавижу больше всего — смесь оскорблённого достоинства и неверия в реальность происходящего.

— У вас есть возражения, офицер? — посмотрел на него холодным злам взглядом. — Хотите оспорить мой приказ? Здесь? Сейчас? При подчинённых?

Хольберг сглотнул и отвёл взгляд.

— Нет, адмирал.

— Отлично. Тогда упор лёжа принять! Начинаем отжимания! Двадцать раз! — развернулся к абордажникам, застывшим в ожидании. — Касается всех! Искин, начинай считать у каждого, чтобы никто не простаивал!

— Принято, адмирал.

— К отжиманиям приступить! Один! Два! Три! Четыре! Пять!..

Именно в этот момент я услышал смешок.

Негромкий — едва слышимый за ритмичным бряцанием снаряжения абордажников, выполняющих упражнение. Но достаточно отчётливый, чтобы вырвать меня из состояния командирского раздражения. Инстинктивно с резкостью, я обернулся, резкостью, которая заставила болезненно потянуть сросшиеся рёбра, и мир перед глазами на мгновение качнулся.

Лана была права, — мелькнула мысль. — До полного восстановления мне ещё очень далеко.

Я находился у основания лестничного трапа, по которому только что спустился с челнока. И на этих ступенях, словно в театральной ложе, располагались мои случайные зрители.

На третьей ступени снизу Лана. Тёмные глаза блестели нескрываемым весельем, а уголки губ дрожали от усилия — она явно держала улыбку в узде и проигрывала эту схватку с нарастающим счётом.

За ней, на пару ступеней выше, застыли оба пилота челнока. Молодые парни лет двадцати пяти, в синих лётных комбинезонах, вальяжно расстёгнутых у шеи после завершения полёта.

Первый пилот, рыжеволосый лейтенант, поспешно принял подобие стойки смирно, когда почувствовал мой взгляд. Но его губы всё ещё кривила предательская усмешка, которую он явно не успел убрать. Второй пилот, более молодой и темноволосый, вообще не успел среагировать и продолжал ухмыляться во весь рот с искренностью человека, который только что увидел лучшую комедию в своей жизни.

И замыкала всю эту наблюдательную компанию — практически на самом верху трапа — моя тёща.

Это стояла холодная статуя с идеально прямой осанкой, которую не брали годы. Лицо с теми самыми чертами, которые Мила унаследовала от неё почти полностью, но у неё не было холода, который жил в материнских глазах. Взгляд расчётливый и острый, как у хирурга.

Она стояла с видом наблюдателя на захватывающем представлении. И не вмешивалась, но что-то мне подсказывало, что она готова это сделать в любую секунду.

Мне стало понятно. Смешок исходил или от неё, или скорей всего от пилотов.

Вот он, результат, — с горечью отметил я про себя, наблюдая, как капитан и старший помощник с трудом выполняют уже тринадцатое отжимание, а их лица наливаются нездоровым багрянцем. — Молодые пилоты видят, как старший офицер гоняет командира корабля, и им смешно. Развели бардак на корабле! Забыли, что в космосе одна ошибка стоит многих жизней. Что расслабленность равна смерти.

— Я что-то смешное сказал? — спросил, совсем немного повысив голос, глядя на пилотов.

Усмешки слетели с обоих лиц мгновенно, как будто их стёрли ладонью. Первый пилот резко выпрямился. Второй последовал с небольшим запозданием.

— Никак нет, адмирал, — чётко ответил первый пилот, глядя куда-то поверх моей головы с образцовой пустотой во взгляде, как требует устав.

— Тогда бегом ко мне! — рявкнул я. — Принять упор лёжа! Двадцать отжиманий! Искин, начинай считать у них!

Оба сорвались с места. Лейтенант споткнулся на последней ступени, но удержал равновесие и успел занять позицию рядом с капитаном и старшим помощником. Второй пилот принял положение — упор лёжа, с таким энтузиазмом, что чуть не ударился подбородком о палубу.

— … над… — просипел капитан, с трудом выдавливая из себя очередное отжимание. Руки его дрожали уже заметно.

Пилоты, в отличие от офицеров, начали отжиматься с лёгкостью. Молодые, сильные, для них это была разминка. Дыхание ровное, движения чёткие, синхронные. Рядом с ними капитан и старший помощник выглядели жалко.

Эти двое явно не ожидали такого поворота событий и оказались абсолютно не готовы к спортивной нагрузке ни физически, ни морально. Хотя назвать двадцать отжиманий сложной спортивной нагрузкой у меня язык не поворачивался.

Отлично, вижу вы двое в форме — отметил, глядя на пилотов. — Надеюсь, урок вами будет усвоен. Дисциплина не знает исключений. Неважно кто ты пилот или абордажник.

Позволил себе холодную усмешку. Затем медленно повернул голову и посмотрел наверх, на тёщу.

Она стояла на том же месте. На её лице играла едва заметная улыбка такая же холодная и расчётливая, как всё в этой женщине. Когда наши взгляды встретились, она не отвела глаза.

В её взгляде был вызов, насмешка и нечто третье — превосходство. Она смотрела на меня так, словно я был непослушным ребёнком, устроившим истерику на публике, и она великодушно позволяет мне выпустить пар, прежде чем взять ситуацию под контроль.

Как же я её терпеть не могу, — мысленно сказал я самому себе, поворачиваясь обратно к строю, — Вечно смотрит с этим выражением снисходительного превосходства. Словно я недоумок, только волей случая получивший адмиральские погоны. И самое неприятное, что у неё получается смотреть на меня именно так, даже когда я стою в адмиральской форме на борту собственного флагмана и гоняю подчинённых.

Видимо, она всё поняла по моему взгляду. Мимолётному, почти незаметному движению глаз, которым я окинул её с головы до ног, в голове прикидывая, сколько отжиманий осилит это уже немолодое тело под безупречно сидящей на ней форме. Прикрытой сверху непонятного цвета накидкой.

Я вновь посмотрел назад, почувствовав, на себе её взгляд.

Она почти незаметно покачала головой, и в этом жесте было столько снисходительного спокойствия, что я едва не заскрипел зубами.

— Даже не мечтай заставить меня отжиматься, — произнесла она ровным, лишённым каких-либо интонаций голосом, в котором сквозило такое несокрушимое самообладание, что можно было подумать, будто это она здесь адмирал, а не я.

И именно она, три года водила эскадры кораблей в бой, пока её дочь и внучка находилась на уютной базе имперской безопасности.

Ну конечно, — мысленно усмехнулся я, ощущая, как в груди поднимается знакомая волна раздражения. Она не снизойдёт до физических упражнений на глазах у команды. Репутация не позволяет. Статус не тот — ведь она не просто офицер, она офицер имперской безопасности. А то, что я здесь восстанавливаю дисциплину после того, как весь экипаж три месяца прохлаждался на базе, её, разумеется, не волнует.

Медленно поднял одну бровь, позволив на лице расцвести выражению преувеличенного изумления — той актёрской маски, которую я надевал во время подобных словесных дуэлей. Затем ответил с нарочитой, почти медицинской мягкостью, в которой сквозила насмешка:

— О, я нисколько не сомневался в вас. Боюсь, в ваши годы подобные упражнения могут быть опасны для здоровья. Не хотелось бы, чтобы Лане пришлось вас откачивать… А то вдруг что-то случится непредвиденное. Кто тогда за мной станет присматривать?

Лана, стоявшая точно посередине между нами, точно арбитр на ринге, едва сдержала улыбку. Её тёмные глаза весело блеснули в ответ. Она слишком хорошо меня знала и, видимо, была осведомлена о моих отношениях с тёщей. Но она также прекрасно знала, кто эта женщина. И сколько проблем она может организовать, потому тут же вернула лицу профессионально-нейтральное выражение главного корабельного врача, хотя уголки губ всё ещё предательски дрожали.

Попал! — злорадно отметил я про себя. Намекнуть на возраст — это всегда срабатывает. Даже с такой ледяной глыбой, как моя тёща. Особенно с такой.

Лицо тёщи на мгновение застыло. Будто система распознавания угрозы в её голове потребовала секунду на обработку входящего сигнала и только потом объявила тревогу. А затем её взгляд стал ещё холоднее. Серые глаза точь-в-точь как у Милы, но лишённые той теплоты, которая делает взгляд её дочери живым и любящим, сузились до щёлочек. Здесь я однозначно заметил, что мой укол достиг цели.

— Адмирал Мерф, — произнесла она с подчёркнутой учтивостью, делая ударение на моём звании так, словно оно само по себе было насмешкой. — Ваша забота обо мне весьма трогательна. Но могу заверить, что моё физическое состояние позволяет мне выполнять куда более сложные задачи, чем отжимания. Просто я, в отличие от некоторых, — она сделала паузу и медленно, намеренно окинула взглядом офицеров и пилотов, распластавшихся на стальной палубе, — предпочитаю использовать мозг, а не мышцы.

Позади меня на лётной палубе, продолжался ровный ритм отжиманий. Экипаж старался не смотреть в нашу сторону, но прекрасно слышал каждое слово.

— Мозг — это, безусловно, ценный инструмент, — кивнул я с видом человека, обдумывающего глубокую философскую мысль. — Особенно когда он подкреплён дисциплиной и физической формой. Впрочем, — я изобразил задумчивость, — в вашем случае я, пожалуй, не готов делать исключений. В конце концов, не каждый день мне выпадает честь наблюдать, как вы отжимаетесь…

Я сделал паузу, намеренно, давая ей время вдохнуть воздух для достойного ответа. А затем уйти в сторону, как матадор уходит от быка:

— Уверен, это непременно войдёт в ваш следующий доклад вашему командованию. О моральном состоянии личного состава.

— Пятнадцать! — прохрипел откуда-то сзади капитан, и его голос дрожал так, что я не сразу узнал его.

Тёща прищурилась. Я видел, как за этими серыми глазами идёт быстрый расчёт, примерно такой же, какой идёт в боевом искине перед выбором цели. Она взвешивала варианты. Продолжать словесную дуэль на виду у команды или отступить. А это значит признать, что первый раунд остался за мной.

— Разумеется, адмирал, — произнесла она. — Особенно интересным мне показался момент, когда высокопоставленный офицер флота демонстрирует столь… гибкий подход к субординации. Заставлять капитана корабля отжиматься на глазах у младших офицеров — это, безусловно, новаторский метод воспитания. Я обязательно упомяну это в своём докладе.

Вот стерва, — невесело усмехнулся я про себя, чувствуя, как улыбка на моём лице стала чуть более неподвижной. Хочет заставить меня выглядеть самодуром. Хочет, чтобы в её отчёте появилась запись: «Адмирал Мерф использовал дисциплинарные взыскания как публичное шоу».

Но я не собирался сдаваться.

— Открою вам страшную тайну, — сказал я, понижая голос до почти доверительного тона, каким обычно объясняют прописные истины детям. — Если вы провели хотя бы месяц в реальном космосе, а не в стерильных коридорах имперской столицы, вы бы поняли одну простую вещь. В космосе нет места расхлябанности. Одна доля секунды промедления пилота, один неверный расчёт навигатора могут стоить жизни всему кораблю. Дисциплина здесь — это не традиция. И это не ритуал. Это механизм выживания команды и корабля! И я научу этому все корабли эскадры и команды кораблей.

После повернулся к отжимающимся офицерам и пилотам, повышая голос ровно настолько, чтобы слышала вся ангарная палуба — но не настолько, чтобы это звучало как крик:

— Капитан и старший помощник не просто сами расслабились за три месяца на базе. Они позволили расслабиться всему экипажу. А это преступление похуже невыполнения приказа. Потому что в следующем бою их расслабленность может привести к тому, что кто-то не среагирует вовремя. Что кто-то замешкается на долю секунды. И тогда, снова обратился к тёще: вы будете писать доклад не о моих методах воспитания, а о потерях среди экипажа.

— Шестнадцать! — выдохнул капитан, и в этом звуке было что-то почти надломленное. Его руки тряслись так сильно, что он едва не поцеловал металл палубы.

Рядом с ним, плечом к плечу, отжимался старший помощник, двигался он также уже механически, на одном упрямстве. По его шее стекали тонкие ручьи пота.

Тёща молчала. Она смотрела на меня с непроницаемым выражением лица, которое я за время знакомства так и не научился читать полностью. Но я видел, что-то в её осанке изменилось. Совсем чуть-чуть. Или это мне только казалось?

Попалась, — с удовлетворением подумал я. Ты можешь сколько угодно строить из себя моральный авторитет, прятаться за буквой устава и имперскими протоколами. Но даже ты не станешь спорить с реальностью.

— Кроме того, — добавил я, решив дожать тему до конца, — капитан и старший помощник — опытные офицеры. Они прекрасно знают, что за три месяца без нагрузок команда теряет форму. Знают устав не хуже меня. И они также знают, что адмирал имеет полное право напомнить им об этом любым законным способом, который сочтёт нужным. Так что это, — я позволил себе лёгкую улыбку, — не публичное унижение старших офицеров. Это восстановление нормативов флотской дисциплины. Которые, смею заметить, не я придумал. Эти нормативы существуют в уставе флота уже несколько столетий. И переживут и меня, и вас.

— Семнадцать! — прохрипел капитан, и его голос стал почти неслышим за собственным дыханием.

Лана, всё ещё стоявшая между нами, перевела взгляд с меня на тёщу и обратно, как разумный, наблюдающий за шахматной партией и уже подозревающий, что следующий ход будет неприятным. Для меня. Её лицо было профессионально-спокойным, но пальцы правой руки чуть сжались вокруг медицинского планшета.

Тёща несколько секунд смотрела на меня молча. Потом к моему искреннему удивлению, её губы дрогнули — едва заметно в подобии улыбки. Не торжествующей. Скорее — расчётливой.

— Адмирал, — сказала она, и голос её стал на полтона мягче. — Вы правы. Дисциплина — основа выживания для любого корабля, и я не стану оспаривать ваши методы.

Я уже успел почувствовать укол разочарования — неужели она сдалась так легко?

И тут она продолжила.

— Но! — В её голосе снова зазвучали стальные нотки, тонкие и острые. — Раз уж вы так печётесь о физической форме команды, то, надеюсь, подадите личный пример. Мила упоминала, что вы ещё не полностью восстановились после ранений. — Она слегка наклонила голову, и в этом движении было что-то от хищника, нашедшего уязвимое место. — Было бы прискорбно, если бы адмирал флота оказался не в состоянии выполнить те же самые двадцать отжиманий, которые он требует от своих подчинённых.

Вот сука, — мысленно выругался я, ощущая, как в груди вспыхивает злость — острая, почти физическая, как тот укол в рёбрах, который я теперь чувствовал при каждом глубоком вдохе. Она знает. Знает, что я ещё не в норме. Лана говорила: минимум ещё неделя в регенерационной капсуле, а может, и две, прежде чем сросшиеся рёбра наберут прочность. Но если я откажусь — она выставит меня лицемером перед всей командой. Адмирал, который требует от других того, чего не может сделать сам.

Лана нахмурилась. Её лицо выдало секундное выражение острой врачебной тревоги. Она открыла рот, явно намереваясь остановить меня…

Но я её перебил

— Ваша забота о моём здоровье весьма трогательна, — произнёс я с самой широкой улыбкой, на которую был способен в данный момент, — она прямо тронула меня до слёз. Но уверяю вас: адмирал флота не станет требовать от подчинённых того, что не может выполнить сам.

И начал расстёгивать китель адмиральской формы.

Пальцы двигались привычно — застёжка за застёжкой, сверху вниз, — но я уже чувствовал, как тело предупреждает меня. Даже это движение, этот лёгкий поворот плеч при снятии кителя, дал знать о себе тупой болью в левой стороне груди. Четыре сросшихся ребра. Пробитое лёгкое, которое штопали, пока везли в медцентр СБ и долечивали уже в капсуле. Регенерационная капсула сделала всё, что могла, — но природу не обманешь, и моё тело прекрасно помнило о цене, которую заплатило.

Лана шагнула ко мне.

— Алекс, — сказала она тихо, и в этом произнесённом без звания имени было больше предупреждения, чем в любом официальном запрете.

— Лана, я в порядке, — ответил я, не глядя на неё, голосом, который не допускал возражений. — Это всего лишь двадцать отжиманий. Не думаю, что это убьёт меня.

Хотя — добавил я про себя, передавая ей снятый китель, — если бы взгляды могли убивать, я бы уже лежал на этой палубе — от одного только выражения лица Ланы.

Она приняла китель двумя руками, держа его с бережностью.

— Двадцать! — выдохнул где-то позади меня капитан, и тут же раздался звук падения обессиленного тела капитана на палубу — который эхом разнёсся по ангару. Рядом с ним, секундой позже, рухнуло тело старшего помощника. Оба лежали, тяжело дыша, не в силах даже перевернуться на спину.

Я опустился на колени. Принял упор лёжа.

Боль в груди кольнула сразу — предупреждающе, как первый выстрел перед залпом.

Ну что же, — подумал я, глядя в серую сталь палубы на расстоянии тридцати сантиметров от лица. Посмотрим, кто из нас окажется более упрямым. Вы хотели увидеть, как я отжимаюсь — пожалуйста. Получите и распишитесь.

— Считать буду сам, — произнёс я громко, так, чтобы слышала вся палуба. — Раз!

Я опустился вниз.

Резко почувствовал боль острую, точечную, в груди. Это была не та тупая, ноющая боль, к которой я успел привыкнуть за последние дни. Острая. Как будто кто-то воткнул тонкую иглу между рёбрами и провернул её. На мгновение я забыл, как дышать.

Но я сжал зубы и поднялся.

— Два!

Лана была права. Я ещё не готов к нагрузкам. Ни один врач не одобрил бы этого.

— Три!

Но если я встану сейчас — она победила. Не просто в этом споре. Она докажет себе, всей команде, что адмирал Алекс Мерф разумный, который говорит одно, а делает другое. И это войдёт в протокол. И в её доклад. И, хуже всего в голову каждого моего подчинённого, стоящего сейчас на этой палубе.

— Четыре!

Боль усилилась. Я почувствовал, как по спине потёк пот. Моё тело мобилизовало ресурсы, которых у него уже почти не осталось.

— Пять!

Я поднял голову. Тёща стояла на том же месте не шелохнувшись. На её лице не было ни торжества, ни злорадства, ни даже простого человеческого беспокойства. Только та холодная, расчётливая оценка, которую я видел на лицах вражеских командиров. Она наблюдала за мной так, словно я был тестовым объектом, демонстрирующим заявленные характеристики.

Вот сейчас ты поймёшь, что не с тем связалась.

— Шесть!

Боль приобрела пульсирующий характер — в такт сердцебиению, которое стало слишком частым и слишком сильным. В голове появился лёгкий звон, и периферийное зрение начало темнеть по краям.

— Семь!

Не сдамся. Умру, но не сдамся. Не предоставлю ей этого удовольствия!

— Восемь!

Руки подкосились, всего на долю секунды, и я едва удержал равновесие, напрягая мышцы, чувствуя, как дрожат плечи. Пот заливал глаза. Сердце колотилось как бешеное, и я мог слышать его. Что само по себе было нехорошим знаком.

— Девять!

Ещё одиннадцать. Одиннадцать чёртовых отжиманий. Я выдержу. Обязан выдержать!

— Десять!

Я опустился вниз и в то же мгновение почувствовал что-то новое — резкий, короткий укол, словно что-то внутри не выдержало напряжения и дало знать об этом на языке чистой боли. Перед глазами всё потемнело.

Но я поднялся.

— Одиннадцать!

— Двенадцать!

Я услышал, как Лана тихо выругалась — что-то короткое, медицинское, профессионально-ёмкое. Она стояла в двух шагах от меня, и по тому, как изменилось её дыхание, я понял: она готовится вмешаться.

Не сейчас, Лана. Пожалуйста. Ещё восемь.

— Тринадцать!

Больше половины уже. Всего семь осталось.

— Четырнадцать!

Руки дрожали уже от боли, которая теперь не отступала между повторениями, а только накапливалась. Грудь горела. Лёгкие требовали воздуха, которого не хватало.

— Пятнадцать!

Ещё пять. Пять проклятых отжиманий, и эта победа моя!

— Шестнадцать!

Солёный привкус крови во рту — резкий, знакомый, как старый враг. Где-то внутри что-то надорвалось. Или так мне уже казалось. В любом случае боль стала почти нестерпимой.

— Семнадцать!

Три. Осталось три.

— Восемнадцать!

Мир качнулся. Не метафорически, а буквально. Я уже не видел палубы перед собой чётко. Только тёмные пятна, медленно расплывающиеся, и ритмичный стук собственного сердца, отдающийся в черепе.

— Девятнадцать!

Одно. Последнее. Ещё одно чёртово отжимание и я докажу всем, что адмирал Алекс Мерф не из тех, кто сдаётся. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Я собрал всё, что у меня ещё оставалось. Опустился вниз в последний раз. Боль пронзила грудь — как раскалённая игла. Темнота подступила вплотную.

Но я поднялся.

— Двадцать, — выдохнул, и в то же мгновение почувствовал, как что-то укололо сзади, и рухнул на палубу

Несколько секунд я просто лежал, прижавшись щекой к холодному металлу. Слышал собственное дыхание — хриплое, частое, неровное. Сердце постепенно замедлялось. Боль никуда не делась, но стала другой — тупой, разлитой, почти терпимой.

С усилием заставил себя подняться на колени. Потом на ноги.

Мир качнулся, и я инстинктивно переступил, выравнивая равновесие. Лана тут же оказалась рядом — её рука сомкнулась на моём плече с той точной силой, которую отличает медика от просто человека, пришедшего на помощь.

— Ты идиот, — прошипела она, почти беззвучно, прямо мне в ухо. — Полный и законченный идиот!

Я не ответил. Но не потому, что нечего было сказать. Просто — она была права. И мы оба это знали.

— Знаю, — выдохнул я, принимая от неё китель. — Но я победил!

Пальцы Ланы на долю секунды задержались на ткани — будто она колебалась, отпускать ли. Я почувствовал это прикосновение сквозь онемение усталости. Надел китель обратно, потянулся к пуговицам.

Руки дрожали так сильно, что первая пуговица не поддавалась. Я чувствовал, как горят мышцы рук, как плечи отзываются тупой, разламывающей болью после каждого движения, результат двадцати отжиманий на металлическом настиле лётной палубы. Лёгкие ещё не успели прийти в себя и требовали больше воздуха, чем я им давал. Я застегнул наконец вторую пуговицу, потом третью медленно, с упрямым педантизмом разумного, которому важно не показать свою слабость.

Я поднял голову и посмотрел на тёщу.

Она всё ещё стояла на трапе. Только всё та же холодная маска — отполированная до блеска. Ни одна мышца не дрогнула у неё на лице. Никаких намёков на эмоции. Только глаза — внимательные, оценивающие.

Наши взгляды встретились.

— Как видишь, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — адмирал флота не требует от подчинённых ничего сверх того, что не может выполнить сам.

Слова мне дались неожиданно легко. Я и сам не был уверен, что голос меня не подведёт — в горле пересохло, грудь ещё слегка подрагивала. Но мои слова прозвучали так, как нужно. Спокойно. Без надрыва.

Тёща медленно кивнула. Неторопливо с достоинством разумного, который берёт паузу, чтобы взвесить сказанное.

— Это я вижу, адмирал, — ответила она. — И, смею заметить, ваша… решительность… заслуживает уважения.

После чего сделала вид, что задумалась.

— Хотя, — она немного склонила голову, и на губах мелькнуло что-то, что при желании можно было принять за ехидную ухмылку, — мне кажется, что здравый смысл в тебе отсутствует полностью.

Вот же ехидная старая ведьма, — подумал я, сдерживая злую усмешку. — Даже признавая поражение, умудряется вставить свой укол. Это талант, ничего не скажешь. За двадцать с лишним лет в имперской безопасности она, видимо, отточила это искусство до совершенства.

— Здравый смысл мне подсказывает, — ответил я с лёгкой усмешкой, — что команда корабля не должна превращаться в кучку расслабленных курортников. А уж каким способом я им стану напоминать им об этом — это моя епархия, а не ваша, и я научу их дисциплине!

По правую руку от меня я краем зрения поймал реакцию Ланы: она стояла с каменным лицом, но пальцы чуть сжались у меня на руке совсем слабо, почти незаметно. Она умела держать себя в руках. Я знал её достаточно хорошо, чтобы читать эти маленькие сигналы. Сейчас она мне прямо намекала, чтобы я не связывался с ней.

Тёща приподняла бровь. Молчание длилось дольше, чем нужно. Затем она без единого слова неторопливо спустилась по трапу и прошла мимо меня. Просто ушла, как уходит разумный, который считает разговор законченным. Уже на последней ступени трапа она бросила через плечо — не поворачивая головы в мою сторону:

— Лана, позаботьтесь о том, чтобы адмирал не надорвался окончательно со своим… рвением к дисциплине.

— Вы что, нас уже покидаете? — произнёс я ей вслед. — Сейчас ваша очередь отжиматься. Куда же вы?

— Не дождёшься, — ответила она, не повернув головы.

И с этими словами она удалилась — спокойно, уверенно, ни разу не оглянувшись. Оставила меня стоять на дрожащих ногах, с болью в груди, с привкусом металла во рту и с ощущением, которое я, наверное, назвал примерно так: я только что выиграл битву, но война между нами совсем не окончена.

Лана сверлила меня взглядом. Не злым. Я бы его назвал многообещающим. Таким взглядом смотрит разумный, который уже всё решил, но только ждёт подходящего момента. Я понимал: она явно готова была устроить мне разнос похуже, чем я давеча устроил капитану линкора. И это надо было пресечь на корню.

И я решил действовать на опережение.

— Всем разойтись, — скомандовал я, не повышая голоса. — Капитан и старший помощник, останьтесь. Знакомьтесь. Это Лана. Она временно примет командование вашей медсекцией. Искин — зафиксируй в форме моего приказа.

— Выполнено, адмирал, — отозвался искин.

Формально это означало, что Лана с этой секунды включена в командную структуру корабля с соответствующими полномочиями.

— Она опытный медик флота, — продолжил я. — И быстро наведёт порядок в вашей медсекции. И, судя по тому, что я здесь вижу, раненых у нас будет много.

— Капитан Рейман, — представился капитан. Он был невысок, плотно сбит, с лицом человека, привыкшего к ответственности — глубокие залысины, аккуратная тёмная бородка с нитями седины, цепкие карие глаза. Он смотрел на меня так, как смотрит офицер, который пока не понял своего нового командира, но уже начал его изучать.

— Старший помощник Хольберг, — следом представился его заместитель. Высокий, белобрысый, с вытянутым лицом и тяжёлой квадратной челюстью. По тому, как он стоял — чуть сзади капитана, чуть правее, — читалась привычка быть вторым. Надёжным вторым. Прикрывавшим тыл капитана.

— Капитан Лана Эйшвар, — произнесла Лана. — Старший флотский медик.

И при этом она продолжала одаривать меня взглядом, в котором читалось много чего нехорошего. Смесь раздражения, внутреннего негодования и той особенной сдержанности, на которую способен человек, когда рядом стоят посторонние. Я прекрасно понимал: при них она выволочку мне не устроит. Но потом…

Впрочем, это будет потом.

Как только я познакомил капитана с Ланой, решил по-тихому исчезнуть с лётной палубы. Атмосфера здесь становилась всё более напряжённой, и дело было не только в Лане.

Решив, что небольшое стратегическое отступление будет сейчас самым разумным решением, я направился к выходу. Уже на ходу сообщив:

— Да, капитан и старший помощник, обеспечьте старшему флотскому медику аккуратную доставку медицинского оборудования из трюма челнока в медсекцию линкора.

— Будет выполнено, адмирал! — донёсся голос капитана линкора.

Мне в любом случае стоило проинспектировать рубку — хотелось понять, что за пилоты сейчас управляют этим линкором. После всего увиденного на лётной палубе тревожное чувство не покидало меня.

Но не тут-то было.

Уже в широком коридоре, ведущем от лётной палубы к рубке, я краем глаза заметил фигуру в гражданской одежде.

На фоне формы флотских офицеров и абордажников гражданский выделялся, как инопланетянин на военном параде. Тёмная куртка свободного кроя, непонятного цвета штаны, отсутствие знаков различия — всё это кричало о принадлежности к иному миру. Он стоял в глубине бокового прохода, явно стараясь остаться незамеченным, но его руки двигались — правая рука описывала плавные дуги в воздухе, будто управляя чем-то невидимым. Жесты были мелкими, точными, отработанными.

Присмотревшись, я заметил дрон.

Изящное устройство — размером примерно с мою ладонь, чёрный корпус с матовым покрытием, бесшумно парил над лётной палубой, описывая плавные концентрические круги. Технически это был разведывательный класс. Такие используют журналисты, операторы и разведчики. Объективы были направлены на челнок капитана и на Лану.

Вот это уже интересно, — отметил я про себя. — Кто разрешил съёмку на боевом корабле? Это залёт, капитан! Большой залёт.

Впрочем, я решил не спешить с выводами.

Лицо этого гражданского показалось мне смутно знакомым. Острые черты — скулы, нос с горбинкой, насмешливый изгиб высоко посаженных бровей. Где-то я определённо видел это лицо. Но почему-то я был абсолютно уверен, что не встречал его на флоте раньше. Память у меня неплохая, особенно на лица. А этот тип точно не из флотских. Расслабленная поза в то же время говорила об обратном. Он опирался плечом о переборку так, будто всё вокруг было устроено специально для его удобства. Свободные, совершенно ненапряженные движения.

Подошёл ближе. Шаги мои по металлическому настилу прозвучали гулко.

Незнакомец обернулся. Наши взгляды встретились. И тут он меня удивил. В его глазах не было ни испуга, ни смущения. Там было что-то другое. Предвкушение? Да, пожалуй, именно так, можно, это было назвать. Как у разумного, который долго ждал этой встречи и теперь получает удовольствие от того, что она, наконец, произошла.

— Ты кто такой? — спросил у него, остановившись всего в паре метров от него.

Мой голос прозвучал резче, чем я планировал. Но присутствие неизвестного гражданского на боевом корабле в преддверии операции — это совсем не то, что располагало к светской беседе.

Мужчина усмехнулся. Медленно и с явным удовольствием.

— Кто я такой? — переспросил он, явно растягивая паузу. — Это хороший вопрос, адмирал.

Надо же, отметил я про себя, во флотских звания разбирается.

— Я жду ответа, — поторопил я его, чувствуя, как нарастает раздражение.

— Ну надо же, адмирал, — протянул он, качая головой с деланным сокрушением. — Вы, мало того что обнаглели и писали от моего имени — распространяли информацию по всем каналам империи, — так даже не поинтересовались, как я выгляжу. Не посчитали нужным узнать хоть что-то о разумном, чьим именем так активно пользовались.

Такой ответ гражданского поставил меня в тупик.

Я непроизвольно нахмурился, пытаясь связать обрывки информации в единую картину. От вашего имени. Писал от его имени. Публикации по всем каналам. Что-то начинало всплывать…

— От вашего имени? — медленно повторил я. — Погодите-ка…

Мозг лихорадочно перебирал варианты. Лицо мелькало — точно мелькало. На экранах. В сводках новостей. В той самой колонке, которую я…

О!

Точно!

— Так, допустим, — сказал я, задумчиво прищурившись. — Тогда объясни мне, раз уж ты такой осведомлённый: как ты вообще оказался на этом корабле? Военный линкор — совсем не публичное место для прогулок.

— Так, вы же сами меня пригласили, — ответил он с невозмутимым видом, словно это было само собой разумеющимся.

— Я?

Я даже оглянулся, будто за моей спиной мог стоять ещё один «я», который занимался приглашением гражданских на боевые корабли.

— Я тебя пригласил? — уточнил у него, убедившись, что за моей спиной нет второго меня. — На боевой корабль? В боевую операцию?

— Да, именно вы, — подтвердил он с ехидной улыбкой, в которой читалось явное удовольствие от моего замешательства. — Правда, приглашение было несколько… косвенным. Но настолько настойчивым, что отказаться было бы совсем невежливо.

— Приплыли, — пробормотал я сам себе. — Точно приплыли.

Что за чертовщина творится на этом корабле? — пронеслось в голове. — Сначала тёща, теперь гражданский с дронами и претензиями. И что значит «косвенное приглашение»? Я его пригласил? Интересно, каким таким чудесным образом?

Обычных гражданских на боевом корабле быть не должно. Но этот явно откуда-то нарисовался и чувствует себя здесь вполне уверенно. Может, представитель верфи? Корабль новый, только со стапелей. Такие иногда хотят посмотреть на своё детище в реальных боевых условиях, оценить работу систем. Но обычно их сопровождает целая команда инженеров, а этот — один?

Если он представитель верфи, у него должна быть соответствующая аккредитация. Вот именно. Проверим.

Моментально подключился к искину корабля и через нейросеть запросил данные об идентификации стоящего передо мной разумного.

Искин сработал мгновенно. Лицо просканировано. База данных обработана. Аккредитация подтверждена.

Прочитав полученные данные, я несколько секунд стоял совершенно неподвижно.

Передо мной стоял Ральф Лакер собственной персоной.

Ральф Лакер на данный момент самая популярная медийная личность Аратанской Империи. Автор ежедневной политико-развлекательной колонки, которую читали, по последним данным, около четырёхсот миллионов разумных. Колонки, которую я взломал и использовал в своих интересах и сливал туда информацию, которую нужно было донести до широкой аудитории.

И, как выяснилось сейчас, это не прошло не без последствий для самого Лакера.

Вот оно что, — осенило меня. — Так вот где я видел эту физиономию. Его фото было прикреплено к колонке. Просто там он выглядел значительно моложе. Тому снимку было лет пятнадцать, не меньше, и он был отретуширован. Вот почему я его сразу не узнал.

— Ральф Лакер, значит… — произнёс я задумчиво, оценивающе глядя на журналиста. Теперь всё встало на свои места: и знакомое лицо, и слова о публикациях от его имени, и эта характерная уверенность в себе, что постоянно проскальзывала между строк его колонки.

— Собственной персоной, — подтвердил он с лёгким поклоном. Элегантным. Поклоном разумного, которого много фотографируют. Ведь Ральф Лакер был известной медиа личностью. — Рад, что вы наконец меня вспомнили.

— Вот не думал, что вас сюда принесёт, — честно ответил ему, всё ещё переваривая информацию. — Особенно в такой момент. Мы, вообще-то, готовимся к боевой операции, а не к пресс-конференции.

Лакер скрестил руки на груди. Ироничная маска спала с его лица, сменившись на что-то более серьёзное.

— Но вы же были так настойчивы, адмирал, — сказал он, и в его голосе прорезались нотки упрёка. — Вы использовали меня и мою популярность по полной программе, сливали информацию, которую я якобы получил из своих источников. А мне потом приходилось очень много и очень долго объясняться с весьма серьёзными разумными из-за ваших публикаций.

Он сделал паузу и посмотрел на меня в упор.

— Вы представляете, каково это, когда к тебе посреди ночи приходят представители имперской безопасности и начинают задавать очень неприятные вопросы об источниках информации, которую ты даже не публиковал? И когда ты понимаешь, что ни подтвердить свою непричастность, ни объяснить происходящее — не можешь? Потому что сам не понимаешь, кто и как это сделал?

В ответ я только поморщился.

Да, пожалуй, я не подумал о последствиях для самого Лакера. В тот момент главным было донести информацию до общественности и обойти цензуру, рассказать, что происходит на самом деле. Детали мне казались второстепенными и неважными. Лакер казался мне просто инструментом удобным, популярным, с огромной аудиторией. Тогда мне даже в голову не пришло, что у инструмента может быть лицо.

— Я рад, что всё обошлось, — сказал я, и это прозвучало примирительно, а не как оправдание. — Но я одного не понимаю: как вы оказались на этом корабле? Вы же понимаете — мы не к тёще на блины летим. А там, куда мы летим, империя вполне может остаться без одного известного журналиста. И это будет на моей совести.

Последнюю фразу про блины и тёщу он явно не понял — нахмурился, попытался разобрать смысл и не разобрал. Это была старая земная поговорка.

— Понимаю ваши сомнения, адмирал, — ответил Лакер, и в его голосе зазвучала та уверенность, которая, видимо, помогала ему брать интервью у людей, которые совсем не хотели давать интервью. — Но я не боюсь. Мне приходилось и не раз работать в очень горячих местах. Риск — это неотъемлемая часть моей профессии. Без него журналистика превращается в пересказ пресс-релизов.

Он сделал паузу. В глазах снова мелькнул тот азарт, который я заметил с самого начала.

— К тому же… такая возможность выпадает раз в жизни. Эксклюзивный репортаж с адмиралом, который стал легендой после операции три года назад. Который в одиночку развалил планы аварцев и перевернул ход войны. Это материал, о котором мечтает любой журналист. Это история и эксклюзив. Мой эксклюзив!

— Ну, если так, — протянул я неопределённо.

Аргументы были весомые. Но меня всё равно не покидало чувство, что это плохая идея.

Лакер улыбнулся шире и добавил козырную карту — спокойно, без нажима.

— Да и вы мне должны, адмирал. Персональное интервью. После всего того, что вы вытворили — публикуясь от моего имени без моего ведома, ставя меня под удар имперской безопасности, — это меньшее, что вы можете сделать. Считайте это моим условием за то, что я не поднял шум в прессе о несанкционированном использовании моего имени и репутации.

— Я подумаю, — ответил я уклончиво, уже разворачиваясь и направляясь дальше в сторону рубки.

Интервью, — мысленно усмехнулся я, шагая по коридору. — Ещё не хватало сейчас играть в звезду для камер. Хотя… если мы выживем в этой операции — возможно, публичная поддержка не помешает. Лакера читают четыреста миллионов. Это не цифра. Это армия без оружия, которая верит тому, что написано. А в нужный момент армия без оружия бывает полезнее, чем с ним.

Одновременно я через нейроинтерфейс запросил у искина: кто подписал Лакеру разрешение на присутствие на корабле. Искин выдала результат моментально, и я едва сдержал короткий горький выдох.

Тесть.

Вице-адмирал собственноручно завизировал пропуск для журналиста на флагманский линкор.

Вот ведь сюрприз на сюрпризе, — подумал я с горечью. — Вначале тёща на борту — которая сто процентов будет докладывать обо всём происходящем на самый верх. Теперь этот журналист с камерами и жаждой сенсации. И всё это с благословения тестя. Какая замечательная семья у меня.

Больше я не подозревал — я был абсолютно уверен. Каждый мой шаг здесь, каждое решение, каждое слово — под пристальным наблюдением. Причём сразу с нескольких сторон. Тёща — со своей вертикалью. Лакер — с объективами своих дронов и армией читателей.

Это была не просто боевая операция. Это был экзамен.

Кто-то хотел убедиться, что я справлюсь, прежде чем доверить мне что-то большее.

Когда меня перебросили на этот линкор, я откровенно разозлился на тестя.

В глубине души бурлило негодование — искреннее, горячее. Неужели нельзя было выделить что-то более достойное? Корабль с опытным экипажем? Линкор со слаженной командой, с людьми, которые знают друг друга годами, которые чувствуют корабль?

Но потом, в тишине пустого коридора, пока я шёл от шлюза к лётной палубе, я вспомнил. И злость ушла. Осталась только понимание, которое приходит, когда понимаешь, что другого варианта не было.

Линкоры. И их экипажи. По большей части они погибли три года назад.

Операция обмена. Не любил я это название — слишком сухое для того, что там произошло. На записях, которые я потом несколько раз просматривал, линкоры превращались в горы обломков под огнём аварцев. Слышал последние сообщения экипажей. Некоторые из них понимали, что обречены, но продолжали сражаться.

Седьмой флот перед возвращением на свою базу передал восьмому шесть линкоров. Самых старых из своего состава. Корабли ещё могли служить, но были далеки от современных стандартов. Зато экипажи с них почти полностью ушли вместе с седьмым флотом. Они там справедливо рассчитывали на новые корабли, только что сошедшие со стапелей.

Восьмому флоту пришлось на эти старые линкоры набирать и обучать новые экипажи практически с нуля.

Вообще, нехватка линкоров после потерь трёхлетней давности была острой. Верфи работали круглосуточно, но дать столько кораблей сразу, сколько требовалось, не могли физически. Всё это требовало времени. Много времени.

Да и другие флоты требовали новых линкоров. Каждый флот присылал обоснования с расчётами, каждый адмирал доказывал, что именно его нужды критичны. Восьмой флот стоял в этой очереди далеко не первым.

Впрочем, у аварцев проблема была ещё острее. После той операции я изрядно потрепал не только их линкоры. Досталось и крейсерам, и эсминцам, и вспомогательным судам. Аварцы восстанавливались. Аратанцы тоже восстанавливались.

Этот флагманский линкор, на котором я сейчас находился, только три месяца назад сошёл со стапелей флотской верфи, и это чувствовалось в каждом коридоре, в каждом отсеке. Он ещё пах свежей краской. Переборки сверкали первозданной чистотой, поручни ещё не успели потускнеть от прикосновений рук, а на корпусе не было вмятин, ни единого следа оплавленного металла. Ни шрамов от скользящих попаданий, ни следов от заварки пробоин. Ничего. Он был новым красивым кораблём.

Красавец, но неопытный красавец.

Это тоже было проблемой, которую я не мог решить парой приказов.

Получалось, что и на других линкорах флота ситуация была немногим лучше. Экипажи — молодые, с пылающими глазами после флотских учебок, со свежими сертификатами и допусками, выданными под грохот торжественных маршей. Опытных офицеров среди них можно было пересчитать по пальцам обеих рук. Может быть, чуть больше. Те, кто пережил сражение три года назад, кого я сам вытащил обратно.

Взглянул на данные станции. Тесть оказался точно ни при чём.

Возле флотской базы восьмого флота сейчас находился всего один линкор. Этот. Один-единственный. Никаких других кораблей подобного класса не было в радиусе семи астрономических единиц. Только дежурные патрули и несколько вспомогательных судов с характерными профилями, выполнявшими текущие задачи в системе. Интересно, а где остальной флот? Задал сам себе этот вопрос. Впрочем, сейчас мне было не до этого.

Видимо, остальные выполняют задания, — ответил сам себе.

В любом случае это означало одно: летим с тем, что имеется.

Ну что ж, — подумал я философски. Как обычно, выполняем задачи с тем, что есть. Не впервой.

С такими мыслями направился к рубке управления.

Дверь в рубку была прикрыта массивной многослойной броней, способной выдержать прямое попадание плазменного заряда большой мощности и при этом герметично запечатать рубку за доли секунды в случае разгерметизации. Бронированные плиты в раскрытом состоянии ушли в стены с лёгким пневматическим выдохом, словно корабль делал вдох, впуская меня внутрь.

— Командующий на мостике! — произнёс искин корабля.

Все присутствующие в рубке развернулись практически одновременно. Руки взлетели к вискам в уставном приветствии — синхронно. Ответил им также коротким приветствием и прошёл внутрь, дав глазам несколько секунд, чтобы привыкнуть к мягкому синеватому освещению, характерному для боевых рубок новых кораблей флота. Этот холодный голубой свет не слепил и не утомлял.

Помимо двух пилотов — молодых девушек, занимавших основные консоли управления, — в рубке присутствовали ещё трое: навигатор за своей полукруглой станцией с россыпью голографических проекторов и двое аналитиков тактического отдела у дальней стены, где светились широкие аналитические экраны. На нашивках у аналитиков — эмблемы штабного отдела флота.

Что было логично. Линкор флагманский, без аналитической поддержки никуда.

Панели управления окружали центральное кресло командующего полукруговым кольцом, образуя плотный кокон из информационных потоков. Голографические экраны висели в воздухе на разных высотах: данные с сенсоров дальнего и ближнего обнаружения, состояние силовых установок и щитовых генераторов, тактическая карта окружающего пространства в реальном времени. Мягкое синее свечение приборных панелей накладывалось на лица присутствующих, придавая им всем одинаково-сосредоточенный вид. Слева и справа располагались дополнительные кресла. Капитана, его первого помощника и ещё несколько кресел. Для кого они я не знал.

Обвёл взглядом экипаж. Молодые. Очень молодые. Девушке первому пилоту за штурвалом линкора от силы лет двадцать пять. Второму пилоту, судя по лицу, и того не было. Навигатор выглядела немного постарше, но ненамного. Аналитики явные новички, их выдавало то, как они старательно избегали смотреть мне в глаза, словно боялись что-то прочитать в моём взгляде или, напротив, показать что-то своё.

Так, подумал я. Посмотрим, что тут у нас.

Надо было познакомиться с командой. Не для протокола. Понять, с кем предстоит идти в бой. Я встал с адмиральского кресла и неспешно направился к пилотским креслам.

Остановившись за спинами обеих пилотов, я просмотрел данные на их экранах, оценивая одновременно и корабль, и пилотов. Информация текла непрерывным потоком. Всё выглядело образцово, почти идеально. Но я чувствовал напряжение пилотов почти физически, что было не удивительно.

— Как вас зовут? — спросил я у первого пилота — миловидной девушки с короткой стрижкой.

— Лейтенант Кира Вэнс, командующий, — ответила она, не отрываясь от консоли, где на трёх параллельных экранах одновременно отображались траектория полёта, активные системы наведения и тактическая карта прилегающего сектора.

— Сколько боевых вылетов, лейтенант?

Повисла секунда молчания. Короткая, в одно дыхание — но для меня красноречивая, как доклад. Плечи Вэнс под тонкой тканью серо-синей флотской формы чуть напряглись. Пальцы замерли над консолью. Я видел, как она сглотнула, прежде чем ответить.

— Пока не одного, командующий, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Но у меня тридцать четыре учебных боя на симуляторе, включая десять против экспертных систем противника. Все мною выиграны.

Симуляторы… Промолчал в ответ, но подумал. Симуляторы — это, конечно, хорошо. Симуляторы последнего поколения создавали ощущение реальности, настоящие перегрузки, удары, повреждения, даже запах горелой изоляции при попадании. Но экспертная система никогда не будет делать тех непредсказуемых вещей, которые продиктованы отчаянием или яростью. Она всегда логична. А враг — нет. Враг иррационален и непредсказуем особенно тогда, когда загнан в угол, и тогда он опаснее всего.

Вспомнилось моё первое реальное боевое столкновение: как бешено тогда колотилось сердце. Как я тогда победил и выжил, до сих пор иногда, казалось, мне загадкой. Наверное, больше удача, чем мастерство. Удача и то, что рядом оказались парни и девушки, побывавшие в настоящих боях и верившие в меня. Нас тогда даже командование похоронило, а мы выжили и победили.

Перешёл ко второму пилоту.

Справа от Вэнс сидела совсем юная девушка с россыпью веснушек на курносом носу и яркими рыжими волосами, небрежно убранными в короткий хвостик, из которого выбивались отдельные пряди. Она выглядела лет на восемнадцать-девятнадцать от силы. В её зелёных глазах при взгляде на меня читалось что-то похожее на благоговение, смешанное с неловкостью разумного, который встретил вживую того, кого до этого видел только на фотографиях.

Фанатка, — понял я с лёгкой внутренней усмешкой. Читала, наверно, обо мне. Небось, представляла меня совершенно иначе.

— А у вас? — спросил у неё, намеренно смягчив тон.

— Лейтенант Мали Дрейтон, командующий, — представилась она, и лёгкое дрожание в голосе было слышно так же отчётливо, как если бы она сказала это вслух: я волнуюсь. — Второй пилот. Тридцать четыре учебных боя. Академию флота окончила три месяца назад с отличием.

На запястье я заметил тонкий серебристый браслет с выгравированными координатами: судя по формату записи — звёздная система, скорее всего, родная планета. Сентиментальность. В других обстоятельствах это было бы трогательно.

— Понятно, — произнёс в ответ, и слово это прозвучало тяжелее, чем я хотел. Понимал, что разочарование читается на моём лице, и не стал тратить усилия на его маскировку. Они бы всё равно не поверили. Я прекрасно знал, что актёр из меня всегда получался, мягко говоря, так себе. — Значит, вы оба отличники флотской академии.

Устало выдохнул и направился дальше к навигационной консоли. Навигатор выглядела постарше обоих пилотов. С виду лет двадцати шести — семи, с тёмными, почти чёрными волосами, собранными в строгий пучок. В отличие от пилотов, она не пыталась скрыть любопытство: её карие глаза изучали меня открыто, без стеснения. В этом взгляде не было ни страха, ни благоговения.

На её левой щеке тянулся тонкий бледный шрам — от скулы к уху, старый, давно потерявший красноту. Авария? Драка? Навигаторы обычно не получали подобных меток. Их отбирали прежде всего за психическую устойчивость и пространственное мышление, а не за склонность оказываться там, где бьют.

Она встретила мой изучающий взгляд, я бы сказал с вызовом. Взгляд дуэлянта, который уже оценил оппонента взглядом с ног до головы и сделал собственные выводы.

— Старший лейтенант Эйлин Корсак, навигатор, — представилась она, не дожидаясь вопроса, и в её уверенном тоне проскользнула нотка вызова, которую она даже не пыталась скрыть. — Тридцать два учебных боя. Выпуск три месяца назад. Третья на потоке.

Третья, отметил я для себя. Не первая. Интересно, что помешало ей занять первое место? Что-то в её взгляде говорило, что это было сознательным решением, а не результатом недостатка способностей.

Её навигационная система занимала значительную часть правого сектора рубки: массивная полукруглая конструкция с десятками экранов и голографических проекторов, расположенных на трёх ярусах. Над консолью парила объёмная карта звёздной системы назначения, сотканная из тысяч отдельных точек данных. Красные линии обозначали зоны гравитационных аномалий. Жёлтые — рекомендованные маршруты. Зелёные — подтверждённые безопасные коридоры. Мигающий маркер показывал наше текущее положение: совсем скоро мы должны были уйти в прыжок.

— Покажите точку выхода из гиперпространства, — попросил её, рассматривая схему.

Корсак жестом развернула голограмму, увеличив масштаб с лёгкой театральностью человека, которому не требуется время на поиск нужной кнопки. Система развернулась перед нами во всей своей невыразительной красоте: тусклая красная звезда спектрального класса M. Она, видимо, раньше поглотила все ближайшие планеты. Остались только три внушительных газовых гиганта на далёких орбитах и обширный астероидный пояс, опоясывающий систему, как старый шрам опоясывает торс ветерана. Именно в этом поясе, внутри одного из крупных астероидов, укрылась исследовательская станция.

Наша точка выхода из гиперпрыжка мигала на экране, и я нахмурился. Расстояние до станции было слишком велико.

— Здесь, командующий, — пояснила Корсак, обводя жестом зону выхода. — Стандартная процедура предписывает выход на безопасном удалении от крупных гравитационных объектов. При текущей скорости сближения до станции это займёт пятьдесят две минуты.

Пятьдесят две минуты. Я мысленно прогнал эту цифру в голове, и этот вариант мне не понравился. Пятьдесят две минуты, пока на станции идёт бой. Пятьдесят две минуты, пока пираты грузят всё, что успеют. Пятьдесят две минуты до того, как от станции может остаться только облако обломков и след уходящих пиратских кораблей.

Я изучил карту более внимательно. Газовый гигант, ближайший к астероидному поясу, был массивен. Его гравитационное поле создавало серьёзные искажения пространства-времени в радиусе нескольких миллионов километров, и стандартные точки выхода из гиперпрыжка намеренно размещались за пределами этого радиуса именно по этой причине. Выход слишком близко к такому объекту мог привести к катастрофе: когда нос корабля выходит в зоне с одним значением гравитационного притяжения, а корма в совсем другом месте. Корабль при таком варианте просто разрывало.

Но…

Быстро просчитал параметры с цифрами. Гравитационную постоянную звезды. Массу линкора. Вектор нашего движения. Если не идти к гиганту по прямой, а войти в прыжок под определённым углом — использовать гравитационное поле не как препятствие, а как инструмент…

— Это слишком далеко. Мы выходим здесь, — сказал я, ткнув пальцем в точку на голограмме — значительно ближе к астероидному поясу, чем предписывал любой стандартный протокол. — Другого выбора у нас нет.

Эйлин вскинула брови. На её лице отразилось недоверие, которое перешло в возражение раньше, чем она успела его обдумать, — а это был хороший признак. Мне такие навигаторы всегда нравились.

— Адмирал, это нарушение протокола безопасности, — произнесла Корсак, и её голос обрёл стальные нотки и понял, что не ошибся в ней. Не каждый молодой офицер решается возражать адмиралу, особенно в первые минуты знакомства. Её пальцы забегали по панели, вызывая расчётные модели — она не спорила вслепую, она искала данные. — Выход из гиперпространства на таком расстоянии от объекта такой массы создаёт риск гравитационного дифференциала. При малейшей ошибке в векторе входа корпус получит дифференциальное сжатие. Мы можем выйти рядом со станцией, а можем оказаться внутри астероидного поля. Или частично материализоваться в теле астероида, что будет особенно…

Она сделала паузу.

— … неприятно, — завершила она сухо.

Её голос был ровным. Но я улавливал то, что не было предназначено для посторонних: учащённое сердцебиение, чуть изменившееся дыхание. Она была встревожена. Но не настолько, чтобы уступить мне без боя.

— Я знаю риски, лейтенант, — спокойно ответил ей, глядя прямо в глаза. — Но пока мы будем лететь от стандартной точки выхода, от станции могут остаться только обломки. Если там уже идёт бой, а он скорей всего уже идёт, мы потеряем время. Потеряем станцию. Потеряем тех, кого должны спасти. Чёрт с ней со станцией, но у меня приказ: не допустить вывоза разумных, пиратами из этой системы. А эта точка выхода означает, что у них будет дополнительные пятьдесят две минуты на отход. Со всеми, кого они успеют забрать и всё, что успеют захватить и вывести оттуда.

— Если мы попадём в гравитационную аномалию, — парировала она, чуть тише, но не менее твёрдо, — от нас самих останутся обломки. Стандартная процедура существует не просто так, сэр. За ней стоят десятки погибших кораблей.

Характер, — отметил я с тихим одобрением. Хребет есть. Не гнётся. Хорошо. Если она выживет, из неё получится толковый офицер флота.

— Я понимаю, что это наверняка не ваши слова, а офицера, который вас учил в навигацкой школе. И я его прекрасно понимаю, и он в обычной ситуации был бы сто раз прав, но у нас необычная миссия. Именно поэтому я и даю вам координаты выхода сам, — ответил ей, — и не прошу вас нести за это ответственность. Введите новую точку. Финальные расчёты я проведу лично и буду находиться в рубке во время перехода. Если что-то пойдёт не так — вся ответственность на мне. Искин зафиксируй в форме моего приказа.

— Зафиксировано, адмирал, — тут же отозвался искин.

Корсак несколько секунд смотрела на меня. Потом медленно на её губах появилась лёгкая усмешка не издевательская, не подобострастная, а заинтригованная. Взгляд разумного, который понимает задачу и хочет посмотреть, как она будет решена.

— Поняла, командующий, — произнесла она с лёгкой иронией, которую даже не особенно скрывала. — Если я сейчас откажусь выполнять приказ — вы, наверное, заставите нас всех отжиматься за несогласие с адмиралом.

Я не сдержал улыбки. Девчонка была острая на язык — и при этом прекрасно понимала черту, за которую не стоит заходить.

— Если понадобится, старший лейтенант, — ответил ей, — и я вас заставлю. И не только отжиматься.

По рубке прошёл сдержанный смешок — быстрый, почти неслышный.

В этот момент центральный экран рубки неожиданно ожил.

Я стоял у тактического стола навигатора, ещё не успел отойти от разговора с ней, когда системы связи издали короткий мелодичный сигнал — три восходящие ноты, которые я успел выучить за последние недели до автоматизма. Приоритетный вызов. Не просто входящий — именно приоритетный, с имперским шифрованием. А такие вызовы не игнорируют.

На тёмном экране, занимавшем добрую треть носовой переборки рубки, медленно проступила эмблема имперской дипломатической службы. Символ, который во всей империи открывал двери и закрывал рты. Я почувствовал, как что-то напряглось у меня в груди.

Затем эмблема растворилась, сменившись живым изображением.

Знакомая физиономия, — сразу подумалось мне. Впрочем, насчёт того, что её не игнорируют, я явно поторопился. Я точно уже её игнорировал…

Граф Грегор Кэрстон, глава дипломатической службы империи, собственной персоной. Острый, почти хищный профиль с тонким, чуть горбатым носом, выдающим аристократическое происхождение. Безупречный тёмно-синий мундир дипломатического корпуса с золотыми нашивками старшего ранга на плечах и тонкими серебряными кантами на воротнике. Даже через экран от него веяло властью.

Вот ведь… даже здесь нашёл, чуть не произнёс вслух, увидев, кто на связи и тяжело вздохнул.

И Даже здесь нашёл, — мысленно проворчал я, чувствуя, как в груди просыпается настороженность. — Ведь нигде от него не скроешься. И во флотском СБ найдёт, и на линкоре, почти покинувшем родную систему.

За время вынужденного отдыха в каюте техника, я навёл о нём подробные справки. Ну как навёл справки, покопался там, где было нельзя, и выяснил:

Граф Кэрстон весьма занятный дедуля. По сути, он являлся не только главой дипломатической службы империи, но и одним из советников императора. Причём к его мнению император прислушивался. Этот дедуля всегда играл в игру на три хода вперёд, где фигуры думали, что делают собственные ходы. Он был одним из тех редких разумных, которые меняют правила партии прямо во время игры — и умудряются делать это так, что никто не замечает подмены. Этот дедуля был весьма и весьма опасен. Он входил в один из трёх кланов, которые считались самыми богатыми и властными. Правда, в своём клане он был далеко не на первых ролях, он скорей там он был в роли теневого кардинала. Его клан, по слухам, был не очень богат, но представители клана занимали многие важные места в различных ведомствах империи.

Увидев его, я натянул на лицо дежурную ухмылку и сказал с усмешкой, стараясь не показывать внутреннего дискомфорта:

— И тебя заставлю отжиматься, если потребуется! — заявил с видом разумного, которому, совершенно всё равно, кто передо мной. — Но сначала сбегаю, переоденусь из мундира во что-то более подходящее. Типа одеяла.

За моей спиной я краем уха уловил, как Вэнс еле слышно хмыкнула. Дрейтон, украдкой повернула голову и улыбнулась. Молодой экипаж — они ещё не знали, что в присутствии подобных разумных смеяться не следует, даже если смешно.

Граф Кэрстон удивлённо приподнял одну седую бровь — медленно, театрально, с видом человека, которого мало что способно удивить, но который готов сделать исключение. На его лице появилась саркастическая улыбка — та самая, которую я так хорошо знал. Эта улыбка всегда предшествовала чему-то интересному. Или неприятному. Чаще — обоим одновременно.

— Адмирал, если я правильно понимаю твоё состояние здоровья, — произнёс он с той сухой иронией, которая была его фирменным знаком, — то скорее ты первым начнёшь отжиматься передо мной. — он сделал паузу. — Я слышал, доктор Лана буквально вытащила тебя с того света. В четвёртый раз, если не ошибаюсь.

В пятый, — мысленно поправил я. Хотя пятый случай мы с Ланой договорились официально не считать.

— Привычка у меня такая, — пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботным. — Умирать и воскресать. Сам попробуй. Держит, знаешь ли, в тонусе.

— Похвальное хобби, — сухо заметил граф, и его улыбка стала чуть шире, обнажив зубы. — Особенно учитывая, что каждый раз империя теряет ценного офицера и приобретает головную боль для медицинской службы. Доктор Лана, кстати, передавала тебе весьма… красочные пожелания относительно твоего поведения. Я не буду их повторять в присутствии столь юного экипажа.

Я усмехнулся, представив, что именно могла сказать Лана. Зная её прямой характер и богатый хирургический словарный запас, она наверняка не стеснялась в выражениях. Она не стеснялась в них, ни когда накладывала мне швы, ни когда отчитывала своего дурного пациента, у которого была дурная привычка снова и снова попадать на её операционный стол.

Держись, Лана. Постараюсь на этот раз обойтись без твоей помощи, — подумал я. Хотя сам не очень в это верил.

Я сделал шаг ближе к экрану, и мой тон стал более серьёзным:

— Ты снова решил меня учить уму-разуму? — сказал ему. — Ты ведь не просто так вышел на связь, Грегор. Только учти, киборгов контрразведки здесь нет и носить меня по кораблю здесь некому. Он все остались в утилизаторе на станции. — после этих слов он как-то сильно поморщился, и я сразу понял, что-то произошло, да и пси это подтвердило. Граф, как и я, был псионом, но сейчас не скрывал сейчас своих эмоций, поэтому я прямо спросил, — Что случилось? Хочешь убедиться, что я доведу этот линкор до нужной системы в целости и сохранности?

— Это не мой линкор, а имперский, — ответил граф, и на мгновение его маска непроницаемости дала трещину. Это было почти незаметно. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на беспокойство. Настоящее, искреннее беспокойство, которое он обычно так тщательно скрывал за слоями дипломатического лака. — Хотя да, есть причина для вызова. Алекс… на той станции, куда ты летишь, находится мой брат.

Я насторожился — и одновременно попытался вспомнить, что я знал о нём и его брате. Ничего конкретного не всплыло в памяти, и я тут же, почти автоматически, отправил запрос искину. Ответ пришёл через секунду: младший брат графа, вроде дипломат средней руки, работал где-то на периферии империи. Имя и точные данные отсутствовали — в базе значился лишь код идентификации и пометка «ограниченный доступ». Это само по себе было интересно. Данные на брата самого влиятельного дипломата империи имели ограниченным доступом даже для меня. Кто-то очень не хотел, чтобы этого разумного нашли.

— Твой брат? — медленно произнёс в ответ. — И что он там делает?

— Работает, — коротко ответил граф, и его голос стал жёстче, потеряв дипломатическую обволакивающую мягкость. — Он учёный. Работает на этой станции последние два года.

— Работает там? — повторил я задумчиво, чуть прищурившись. — Это совсем не совпадало с той короткой справкой, что по нему предоставил мне искин.

— Именно поэтому я и связался с тобой, — произнёс он, и его голос стал тише. Он говорил теперь не как глава дипломатической службы. Он говорил как брат. Обеспокоенный брат. — Мой брат не военный, Алекс. Он учёный до мозга костей. Двадцать лет за лабораторными столами. Если начнётся стрельба…

Он погибнет, — закончил я его мысль про себя.

Прищурился, вглядываясь в лицо графа. Он действительно переживал за брата. Но что-то в его тоне, казалось, мне не совсем полным. Не ложь — нет, граф редко лгал напрямую, это было слишком грубо для его уровня. Скорее — избирательная правда. Правда, из которой аккуратно вынуты самые важные куски, как косточки из рыбы.

Что ты скрываешь, старый лис? — подумал я, изучая его лицо.

— И ты переживаешь за брата, — констатировал я вслух. — Особенно после того, как туда император отправил меня?

— Император ценит твои нестандартные методы решения проблем, — дипломатично ответил граф, и на его губах снова появилась лёгкая усмешка — та, что всегда означала: я говорю тебе правду, но не ту, о которой ты думаешь.

— Нестандартные методы, — усмехнулся в ответ, чувствуя горькую иронию ситуации. — Так теперь это называется? А я вот припоминаю, что совсем недавно, кто-то мне говорил, что они «безрассудные» и «катастрофические»?

— Эффективные, — твёрдо поправил граф, и в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение. — Ты решаешь проблемы, Алекс. Да, иногда твои методы оставляют за собой обломки. Но проблемы ты решаешь. — Он помолчал, тщательностью подбирая слова. — Но учти, мой брат привык к тонким дипломатическим играм. К намёкам, к полутонам. Он из тех, кто предпочитает решить конфликт за столом переговоров, а не на поле боя. А ты…

— А я как слон в посудной лавке, — закончил я за него с кривой усмешкой, потому что это была правда, и оба мы это знали. — Я понял тебя. Постараюсь не разнести всё к чертям в первые пять минут после прибытия. Обещаю: твой брат останется цел. Хотя… учитывая мою репутацию, это будет сделать совсем непросто, но я буду держаться так долго, как смогу.

Граф слегка расслабился, как и глубокие морщины на его лице. Но что-то в его взгляде всё ещё настораживало меня. Что-то недосказанное висело в воздухе между нами, как невидимая стена.

— Алекс, — произнёс он тише, наклонившись ближе к камере так, что его лицо заняло почти весь экран. Его серые глаза смотрели прямо на меня. В них я увидел и почувствовал нечто редкое для графа — искреннюю тревогу. — Хочу сказать тебе, чтобы ты запомнил, хочу, чтобы ты понимал. Если с моим братом что-то случится… Если он погибнет из-за того, что ты решил действовать в своей обычной манере…

Он недоговорил, но угроза повисла в воздухе вполне осязаемая. Я знал, что стоит за этой паузой. Он был одним из самых влиятельных людей в империи. У него были связи, ресурсы, и он умел мстить. Негромко не демонстративно, а тихо и методично, как садовник, которому не нравится какое-то дерево. Он не рубит это дерево, он просто перестаёт его поливать, и оно засыхает само. В сети я читал, как рушились карьеры людей, которые переходили ему дорогу в столице. Как исчезали с политической арены те, кто мешал его планам — не в смысле физически исчезали, нет, граф был слишком изощрён для грубых методов. Просто их блестящие карьеры переставали быть блестящими. Они переставали получать назначения или же получали их, но очень далеко от столицы. И в один миг переставали существовать для столичной тусовки, а потом о них вовсе все забывали. Порой совсем, навсегда.

Молча кивнул, выдержав его взгляд. Здесь был всего один нюанс. Карьеру строить я не собирался от слова совсем.

— Я понял тебя. Постараюсь вытащить оттуда твоего брата живым.

— Хорошо, — граф помолчал, словно взвешивая мои слова. — И ещё одно, адмирал. Будь осторожен. Не всё так просто, как тебе докладывали. Ситуация на станции… сложнее, чем кажется. Пираты — это не единственная угроза.

Здесь я почувствовал, как мой интерес до предела обострился, пришло почти физическое ощущение, которое приходит, когда понимаешь, что простая задача — прилететь унить разобраться, только что превратилась в весьма непростую задачу сразу с несколькими неизвестными.

— Что ты имеешь в виду? — откровенно удивлённо спросил у него.

— У меня нет точных данных, — признал граф. — Но мой брат в последних посланиях упоминал о неких нестыковках. О вещах, которые не складываются в логичную картину. Это, к сожалению, это всё, что я знаю.

— Третья сторона? — уточнил у него.

— Возможно. — Граф нахмурился, и впервые за весь разговор его лицо выразило нечто, не поддающееся точному определению — смесь озабоченности и того особого раздражения, которое испытывает человек, привыкший знать всё, когда сталкивается с белым пятном. — Или внутренняя. Ты же знаешь, как работает империя, Алекс. У нас хватает тех, кто выиграет от войны. Оружейные корпорации, разные милитаристские фракции при дворе, вложившие средства в оружейные корпорации, некоторые офицеры, которые хотят славы и повышений. Война — это всегда чей-то бизнес.

Циничный старикан, — подумал я. Но он прав. Война всегда кому-то выгодна. Это единственная константа в политической математике, которую не меняет ни одна эпоха.

— А когда у меня бывает просто? — усмехнулся я, пытаясь разрядить атмосферу.

Граф не улыбнулся в ответ. Его лицо оставалось серьёзным. Каким бывает лицо разумного, который уже просчитал несколько вариантов развития событий и ни один из них ему не понравился.

— На этот раз особенно, — произнёс он тихо, почти предостерегающе. — Связь будет нестабильной из-за гравитационных аномалий в той системе — красная звезда создаёт магнитные бури, которые затрудняют коммуникации. Но если понадобится помощь… если ситуация выйдет из-под контроля… постарайся дотянуться до меня. У меня есть ресурсы, которые могут оказаться тебе полезны. И не все из них официальные.

С этими словами экран погас, оставив меня в тишине рубки, которая вдруг стала слышимой — тихое гудение вентиляционных систем, далёкий низкий гул, разгоняющий линкор двигателей, передающийся даже в хорошо изолированную рубку линкора.

Я посмотрел на экипаж.

Все замерли наблюдая. Вэнс и Дрейтон смотрели на меня с любопытством и лёгкой тревогой — молодые, умные лица, ещё не научившиеся скрывать то, что читается в глазах. Корсак смотрела на меня всё тем же оценивающим взглядом, что и раньше — холодным, методичным, словно проверяла, совпадают ли мои действия с её внутренним алгоритмом командира. Остальные члены экипажа притихли, вытянувшись у своих постов — молодые лейтенанты, которые пришли сюда прямо из академии, с отличными оценками по тактике и совершенно без представления о том, что такое настоящий бой.

Вот кому именно я обязан этой неожиданной отправкой, — подумал я, глядя на погасший экран. И что именно скрывает этот хитрый старик?

Судя по тому, что граф лично вышел на связь, чтобы попросить меня о чём-то — не потребовать, не приказать, а именно попросить, — дело серьёзнее, чем просто защита его брата.

И я только что стал пешкой в его игре. Или, возможно, конём. А может быть, он рассчитывал на то, что я буду действовать как ладья — прямолинейно, снося всё на своём пути. Это было бы на него похоже. Использовать мою репутацию как инструмент, направив в нужную точку.

Что ж, — усмехнулся я про себя. Посмотрим, насколько хорошо ты меня знаешь.

— Старший Лейтенант Корсак! — резко сказал я вслух, не оборачиваясь к ней и продолжая смотреть на погасший экран. — Вводите координаты выхода из гиперпространства. Те, что я указал. Времени на долгий подход к станции у нас нет. И передайте на все соседние корабли ту же точку. Все корабли эскадры выходят из гиперпространства именно там.

— Слушаюсь, адмирал, — послышался её голос — уже без прежней дерзости, без того лёгкого вызова, который я успел в ней заметить. Она услышала в моём тоне что-то, что заставило её отбросить шутливость. Значит, не совсем зелёная.

За моей спиной раздалось тихое, ритмичное постукивание пальцев Корсак по сенсорным панелям — она вводила новые координаты, запускала перерасчёт траектории. Навигационный ИИ реагировал мгновенно: над тактическим столом развернулась голограмма обновлённого маршрута — тонкая светящаяся нить, пронзающая модель системы, с отмеченными гравитационными тенями и расчётными окнами выхода.

Ты сильно темнишь, граф, — подумал я. Очень сильно темнишь. Говоришь о брате, о его безопасности. Но это не всё? Есть что-то ещё. Какая-то более крупная игра, в которую ты меня втягиваешь. Может, даже сам того не желая.

Но я разберусь, что здесь происходит, — сказал сам себе. И если окажется, что ты подставил меня… если окажется, что твой брат — просто приманка в какой-то политической игре…

Впрочем, зная графа, я сильно стал подозревать, что именно так он и поступил. Вопрос был только в том, ради чего. И кто ещё оказался игроком в этой партии, помимо нас с ним.

Император? — мелькнула мысль. Или кто-то из военных? А может, сами аварцы?

Слишком много вопросов и слишком мало ответов. Но ответы на них я получу. Совсем скоро.

— Адмирал, — раздался голос Корсак, и я обернулся к ней. Она развернула голограмму, показывая обновлённый маршрут — светящаяся дуга пролегла через гравитационную тень красной звезды, уходя к отметке станции. — Координаты введены. Расчётная погрешность выхода от целевой точки — высокая. При таком угле входа в систему навигационный искин даёт разброс от двух до семи тысяч астрономических единиц. В зависимости от текущей активности магнитного поля звезды. Риск гравитационного смещения астероидов я оцениваю в двадцать три процента. Это высокий показатель, командующий.

Она произнесла это ровно, но в её голосе читалось то, что не было сказано вслух: Это может убить нас.

— Зато мы выиграем тридцать минут минимум, — ответил ей. — А тридцать минут — это много, и они могут спасти многие жизни. В том числе и наши.

— Есть ещё один момент, командующий, — добавила она, не опустив взгляд, что мне в ней понравилось. — Если мы выходим так близко к станции, пиратские корабли, если они там есть, сразу нас засекут. У нас не будет времени на оценку ситуации, на разведку, на корректировку плана. Мы окажемся в самом центре событий ещё до того, как поймём расстановку сил.

— Именно туда я и хочу попасть, лейтенант, — ответил я с усмешкой. — В самый центр. Потому что именно там нас не ждут. Внезапность — наш главный козырь. А у нас на борту много совсем непраздничных подарков для пиратов.

Корсак кивнула, коротко, чётко, по-военному. Хотя в её глазах всё ещё читались сомнения. Она была достаточно умна, чтобы иметь сомнения, и достаточно дисциплинирована, чтобы их спрятать.

Оглядел рубку, встречаясь взглядами с каждым членом экипажа. Молодые парни и девушки полные решимости и страха в той пропорции, которая бывает только у офицеров флота, ещё не видевших настоящего боя.

Отличники академии, мастера симуляций, виртуозы учебных манёвров. Блестящие послужные списки без единой строчки о реальных действиях под вражеским огнём.

Придётся работать с тем, что дали, — подумалось мне.

Переход в гиперпространство прошёл штатно.

Эскадра из пяти кораблей синхронно нырнула в гиперпространство.

Когда дверь в рубку открылась с характерным шипением пневматического привода, я обернулся, автоматически — ожидая увидеть кого-то из старших офицеров с докладом о состоянии корабля. Но вместо этого застыл.

Поначалу я даже не поверил своим глазам. Капитан линкора Эдвард Картрайт шёл по мостику в сопровождении моей тёщи.

Мне потребовалась секунда, чтобы убедить себя, что не галлюцинация. Препараты Ланы после медицинской капсулы иногда давали странные побочные эффекты — мне это было хорошо известно. Но нет. Они оба оказались вполне материальны. Картрайт в безупречно отутюженном кителе, и моя тёща в тёмно-синем костюме, который, судя по прямой посадке и сдержанному блеску пуговиц, стоил больше, чем месячное жалование всей вахтенной смены.

При этом тёща выглядела так, словно она владелица этого корабля, а не гость на его борту. Она шла чуть впереди Картрайта — не рядом, а именно впереди — и её каблуки цокали по металлическому полу рубки, в них прямо слышалась хозяйская уверенность. Капитан, будучи почти на голову выше неё, тем не менее слегка сутулился, как человек, который давно привык уступать дорогу.

Недолго я даже впал в ступор, не зная, что сказать им обоим по этому поводу. Зайдя в рубку слева от меня. Они направились в двум аналитикам флота. Которые располагались в этой стороне рубки. Чем аналитики занимались, я не успел посмотреть. Просто раньше мне было немного не до них, и только сейчас я обратил на них внимание.

Картрайт что-то объяснял тёще вполголоса, водя рукой над тактической голограммой — трёхмерной моделью сектора пространства, где синие маркеры нашей эскадры медленно перемещались по расчётным курсам.

Голографические панели тактического центра не предназначались для чужих глаз. Особенно сейчас.

— Капитан Картрайт, — позвал я ровным голосом, с огромным трудом заставив себя сохранять спокойствие.

Внутри у меня клокотало. Я чувствовал, как где-то за грудиной нарастает знакомое жжение — то ли от едва зажившего ранения, то ли от усилия держать себя в руках. Вероятно, от обоих причин сразу.

Капитан обернулся. Его лицо мгновенно приняло официальное выражение.

— Командующий, — начал он бодро. — Позвольте представить маркизу фон Элт…

— Я знаю, кто это, — оборвал я его. — Вопрос у меня в другом. Почему посторонние на мостике флагмана во время боевого задания?

Картрайт моргнул. Дважды. Он явно не ожидал такой реакции — судя по всему, рассчитывал, что я поздороваюсь с тёщей, скажу что-нибудь протокольное.

— Но адмирал, — произнёс он осторожно, — маркиза фон Элтайд выразила желание осмотреть рубку, и я счёл…

— Ты счёл! — перебил его. Теперь в моём голосе прибавилось металла, хотя громкость я так и не повысил. Этого не требовалось, на мостике резко стало тише, аналитики отвлеклись от своих консолей, хотя старательно делали вид, что смотрят в экраны. — Капитан, вы, похоже, не вполне знакомы с уставом и регламентом флота. Напомню: вы находитесь на военном корабле, который в составе боевой эскадры следует на выполнение боевого задания, где ожидается прямой контакт с силами противника. Тактические данные на ваших экранах засекречены по первому уровню. И в таких условиях вы предоставляете свободный доступ на мостик гражданскому лицу?

Лицо Картрайта побледнело. Он прекрасно понимал, что я прав, и это, кажется, злило его сильнее любого несправедливого обвинения.

— Но, адмирал, маркиза — это…

— Гражданское лицо! — жёстко отрезал я. — Которое не имеет допуска к секретной флотской информации. Которое не должно находиться в радиусе ста метров от тактических систем во время боевого перехода. Это прямое и грубое нарушение устава флота, капитан. Потрудитесь объяснить, каким именно местом вы думали, когда привели её сюда?

Маркиза до этого момента молчала, наблюдая за нашим обменом с лёгкой усмешкой, именно такой, которая означает: я развлекаюсь. Теперь она изящно приподняла одну бровь. Это тоже был её отточенный жест — я видел его сотни раз, и каждый раз он действовал мне на нервы с той же неослабевающей точностью, как и в первый раз.

— Алекс, дорогой, — произнесла она тем самым сладким тоном, от которого у меня сводило зубы. — Не стоит так набрасываться на капитана. Он просто проявил вежливость по отношению к гостье на корабле.

— Маркиза, — я добавил в голос столько язвительности, сколько счёл уместным, — с вашего позволения, здесь вежливость не является аргументом. Она не отменяет флотский устав.

Вот ведь, — мелькнуло у меня в голове, пока я смотрел на неё. Маркиза? Когда она только успела получить этот титул? Её дочь — моя жена Мила — стала баронессой раньше матери, и я хорошо помнил, как это задело тёщу. Видимо, кому-то при дворе это тоже не давало покоя. Значит, пока она была в опале у императора, она всё-таки нашла способ выйти замуж. И не за кого-нибудь, а за маркиза. Я мысленно посочувствовал этому неизвестному мне разумному. Одновременно сложилась и другая картинка: вот почему они с вице-адмиралом общались так напряжённо, когда она поднялась на борт. Вначале я списал это на то, что Мила поделилась с отцом планами тёщи. Теми планами побега, которые тёща вынашивала и подбивала нас. Но теперь, вспомнив тяжёлый вздох вице-адмирала, когда он увидел, что она прилетела, я понял, что здесь всё гораздо глубже.

— Воинский устав, — Тёща усмехнулась с лёгким снисхождением — Он, как всегда, прямолинеен. Капитан Картрайт лишь выполнял мою просьбу. Если это так вас тревожит, что ж, я готова извиниться.

Она не собиралась извиняться. Мы оба это знали. На мостике это, кажется, тоже поняли все.

Это была игра. Хорошо знакомая мне игра, в которой она умела двигать фигуры быстро и элегантно, а я всегда чуть опаздывал с ответом. Но не сегодня.

— Капитан Картрайт, — я не отводил взгляда от тёщи, — вы получаете официальный выговор за нарушение устава. Это будет задокументировано и занесено в ваше личное дело. И предупреждаю: если подобное повторится ещё раз, я немедленно отстраню вас от командования кораблём. Это понятно?

За консолью навигации кто-то тихо, почти неслышно выдохнул.

Картрайт вытянулся по стойке смирно. Его лицо стало непроницаемым.

— Так точно, адмирал!

— А теперь, маркиза, — я повернулся к тёще, — прошу вас покинуть мостик.

В ответ маркиза даже не подумала двинуться с места. Вместо этого она плавно, с нарочитой неторопливостью, повернулась к Картрайту.

— Капитан, — произнесла она спокойно, и в её голосе была та же сталь, которую я только что слышал в своём, — я отменяю приказ адмирала. Вы останетесь на своём посту и отменяю его выговор.

Воцарилась тишина.

Даже гул систем корабля — этот постоянный фон, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать — казалось, слегка притих. Все на мостике замерли. Оператор связи снял наушники и медленно положил их на консоль.

Вот значит как, — подумал я. Второй раунд. И она уже подготовилась.

Картрайт растерянно переводил взгляд с меня на маркизу. Его лицо выражало то, что военные называют «тактическим затруднением» — то есть полное непонимание того, как выйти из ситуации живым и с погонами на плечах.

— М-маркиза, но я…

— Капитан подчиняется мне, — твёрдо сказала тёща, и в её голосе появился тот тон, который я слышал только один раз раньше, случайно, когда она разговаривала с имперским чиновником, осмелившимся ей перечить. — У меня есть полномочия от императора!

Значит, она действительно заручилась поддержкой. Я почувствовал, как в мозгу мгновенно начала собираться мозаика. Она явно подготовилась заранее. Наверняка какой-то указ или специальное распоряжение — что-то, дающее ей формальное право вмешиваться в оперативные решения флота. В этом была вся тёща: она никогда не шла в атаку без запасного пути отступления и никогда не угрожала без козырей на руках.

Но у меня тоже были козыри.

— Лейтенант, — отправил я приказ через нейросеть искину корабля. — Возьми десяток вооружённых бойцов и немедленно прибыть в рубку управления линкором.

Одновременно я запросил у системы боевого управления статус моих приказов и встречного распоряжения тёщи. Строки данных скользнули перед моим мысленным взором: мой приказ имел приоритет действующего командующего эскадрой, её отмена — уровень гражданского советника в зоне боевых действий.

— Ну что же, — я намеренно опустил глаза, не давая ей прочитать выражение своего лица, — ты, похоже, победила. Теперь ты управляешь эскадрой, а я, пожалуй, пойду долечиваться. Меня Лана заждалась.

Здесь — я это видел по лёгкому движению её бровей — до тёщи дошло. Управлять линкорами в бою надо уметь. Она уже однажды командовала эскадрой, и тогда её в пух и прах разбили превосходящие силы аварцев. Это воспоминание, судя по секундной паузе, для неё были не очень приятны и свежи. Она тут же пошла на попятную.

— А ты ничего не забыл? — спросила она.

— Ах да. — Я широким жестом указал на командирское кресло в центре мостика — массивное, с поднятыми боковыми экранами управления и ремёнными фиксаторами для манёвренного боя. — Вот ваше кресло, командующий. Смело занимайте. А я пойду долечиваться. Вы здесь как-нибудь без меня разберётесь.

— А ты не забыл, что император приказал тебе лично командовать эскадрой?

— А я ему так и скажу, — ответил я совершенно невозмутимо, — что я не справился, и что вы, маркиза, взяли ответственность на себя и лично повели эскадру в бой. Да и главе дипломатической службы империи то же самое сообщу.

— А он здесь при чём? — в голосе тёщи промелькнуло что-то похожее на удивление и испуг одновременно.

— А он только что общался со мной.

— И что? Что ему было нужно?

— Да ничего особенного, — я пожал плечом. — Он сказал, что если эта операция провалится… В общем, можешь сама отправиться на прогулку в открытый космос, забыв надеть скафандр.

— Врёшь! — она вскинула голову. — Он не стал бы с тобой общаться! Кто он и кто ты!

— Конечно, вру, — покладисто согласился с ней. — А ты что, поверила?

Пауза. Потом что-то похожее на злой смешок:

— От тебя можно что угодно ожидать.

Дверь на мостик открылась с мягким шипением пневматики.

Вошёл лейтенант Баренс, командир абордажного отделения. За ним плотной группой стояли бойцы с оружием в руках.

— Адмирал, — произнёс лейтенант. — Мы прибыли по вашему приказу.

— Лейтенант, наконец-то, — я слегка выдохнул. — А то я уже устал лапшу на уши вешать.

Маркиза приподняла бровь. В её глазах промелькнуло что-то вроде неподдельного удивления.

— Алекс, неужели ты думаешь…

— Я думаю о безопасности эскадры и выполнении задания, — перебил её. — Лейтенант, арестовать маркизу и капитана линкора. Выполняйте!

— Есть, адмирал! Взвод ко мне!

Тёща посмотрела на меня с ехидной усмешкой, явно считая, что я блефую. В её взгляде читалось то же снисходительное спокойствие, которое я наблюдал на её лице в день, когда она впервые увидела меня в гостинице в столице империи. Мальчишка — говорил тот взгляд. Прошли годы. А выражение не изменилось.

В рубку вошли шесть абордажников в полной боевой экипировке, поверх которых крепились разгрузки с боекомплектом, штурмовые винтовки в руках, шлемы с опущенными тактическими забралами, через которые виднелось лишь мерцание прицельных систем. Они встали полукругом за спиной тёщи и капитана.

Атмосфера на мостике мгновенно изменилась.

— Маркиза фон Элтайд, — произнёс я официальным тоном, — хочу напомнить вам о моих особых полномочиях, которыми меня наделил лично император. И эти полномочия никем не отозваны. Они включают право на применение чрезвычайных мер в зоне боевых действий.

Усмешка на лице тёщи слегка поблёкла.

— И что ты собираешься делать, Алекс? Арестовать меня? Ты не забыл, что я мать твоей жены?

— Я ценю семейные связи, — ответил я спокойно. — Но здесь я, — я намеренно сделал паузу на слове я, — командующий эскадрой. И да. Я собираюсь вас арестовать. За нарушение флотского устава и самовольное появление в рубке флагмана без моего разрешения.

— Ты не посмеешь! — впервые за весь разговор в её голосе появились живые ноты.

— Лейтенант Баренс, — продолжил я, не отводя взгляда от тёщи. — Я заблокировал все каналы связи маркизы с империей и аннулировал её приказы экипажу линкора. Для всех присутствующих поясняю: любой её приказ, переданный экипажу, является недействительным и не подлежит исполнению.

— Слушаюсь, адмирал.

Кейдж кивнул одному из бойцов. Тот шагнул к маркизе — быстро, профессионально.

— Кроме того, — продолжил я, — маркиза фон Элтайд помещается под арест за нарушение устава. Лейтенант, обеспечьте конвой. То же самое касается капитана линкора — за нарушение субординации и флотского регламента.

Тёща побледнела. По-настоящему, когда понимают, что противник совсем не блефует.

— Ты пожалеешь об этом, Алекс, — процедила она сквозь зубы. — Император узнает…

— Очень хорошо, пускай узнает, я совсем не против — перебил её.

— Выполняйте, Баренс!

Два бойца шагнули вперёд. Щёлкнули наручники.

— Это оскорбление! — выкрикнула маркиза, когда её руки зафиксировали за спиной. Её голос, обычно такой ровный и выверенный, впервые дал трещину. — Я твоя семья, Алекс!

— И только поэтому, — ответил я совершенно спокойно, — я отправляю вас в карцер, а не за борт. Так что вы вполне можете быть мне благодарны.

Когда её выводили, маркиза фон Элтайд обернулась в дверях. Взгляд у неё был ледяной, не просто злой, как у разумного, который уже решил, что сделает потом.

— Ты думаешь, что выиграл, Алекс? Это только начало. Мила и Лера узнают, каким ты бываешь на самом деле. Я сделаю всё, чтобы…

— Вот совсем нестрашно, — ответил ей.

Дверь закрылась, заглушив поток угроз.

Я обернулся к капитану Картрайту. Он стоял бледный, как переборка в вакуумном шлюзе, уже в наручниках, и, кажется, всерьёз обдумывал, не лучше ли было вчера уйти в отставку.

— Капитан, подойдите.

Он приблизился осторожно, как разумный, который ждёт, что пол уйдёт из-под ног.

— Для начала — выговор с занесением в личное дело. Он уже зафиксирован в системе.

Несколько секунд Картрайт молчал. Потом в его глазах что-то сдвинулось — похоже, взяло верх уязвлённое самолюбие.

— Это беспредел, адмирал! — произнёс он, и в его голосе появилось то, что у другого человека я бы назвал отчаянием, но у боевого офицера назову иначе: загнанностью. — Вы не имеете права! Я буду жаловаться!

В ответ я усмехнулся. Не насмешливо, скорее устало.

— Ты решил жаловаться на меня, капитан?

— Да. На вас. На ваши действия.

— Тяжёлый случай. — Я сделал шаг в его сторону и, не торопясь, указал на золотые адмиральские погоны на своих плечах. Мои погоны смотрелись весомо — как они и должны были смотреться. — Вот сюда обратите внимание, капитан. О чём вам говорят эти погоны?

— О том, что вы находитесь в звании адмирала, но это…

— Вот именно, — перебил его. — А с учётом ранения бывшего командующего флота и его временной нетрудоспособности именно я являюсь старшим офицером флота.

— Но…

— А это, в свою очередь, означает, — вновь перебил его, — что именно я, как старший офицер флота, буду рассматривать вашу жалобу на меня. Хотите, чтобы я огласил вердикт прямо сейчас?

Картрайт смотрел на меня с видом человека, только что осознавшего, что сейчас последует.

— Сразу, — ответил он тихо.

— Ваша жалоба рассмотрена и отклонена. Равно как будут отклонены все последующие жалобы. — выдержав паузу, ответил ему. — А теперь, капитан, — двадцать отжиманий. Здесь и сейчас!

Картрайт моргнул. На секунду в его глазах отразилась борьба между субординацией и самолюбием. Субординация победила с минимальным перевесом.

— Но?..

— Вам неясен мой приказ? Это напомнит вам о том, что флотский устав имеет приоритет над любыми просьбами — даже если эти просьбы исходят от маркиз, баронесс или самого императора. Здесь военный корабль, а не светский салон.

Лицо Картрайта стало тёмно-красным, но он опустился на пол прямо посреди мостика — там, где все могли видеть. Пол рубки под его ладонями слабо вибрировал от работы маршевых двигателей.

— Один… два… три…

Операторы за консолями изо всех сил делали вид, что не замечают происходящего.

Я наблюдал за капитаном несколько секунд, затем развернулся к остальному экипажу и сказал:

— Продолжайте работу. Не отвлекаться.

Сам я постоял немного, глядя на дисплей тактической обстановки. Синие маркеры нашей эскадры всё так же медленно ползли по расчётному курсу.

Потом развернулся и пошёл прочь.

С чувством выполненного долга, которое омрачалось только ноющей болью в боку, я направился в свою каюту. Мне нужен был отдых.

Пока шёл по коридору, вспомнил о поручении капитану — собрать сводку по состоянию корабля. С учётом того, что он сейчас отжимался посреди мостика, а потом отправлялся в карцер, ждать результатов пришлось бы долго.

— Искин, — произнёс я вполголоса, — собери все данные о техническом состоянии корабля и подготовь мне подробный отчёт. С приоритетом по боеготовности систем.

— Будет выполнено, адмирал.

Дверь каюты командующего открылась с привычным мягким щелчком.

Я застыл на пороге.

Будет выполнено, адмирал, — продолжал звучать голос искина где-то на периферии слуха, но я его уже не слышал.

На моей — на моей — кровати сидела та самая женщина, которую я только что отправил под арест. Маркиза фон Элтайд. С чашкой горячего напитка в руках и всё той же ехидной улыбкой на лице. Она выглядела совершенно непринуждённо. Как разумный, который находился в собственной гостиной.

Мне потребовалась секунда, скорее даже больше, чтобы найти слова.

— Как ты здесь оказалась? — выдохнул я. И я почувствовал, как где-то в груди медленно закипало.

— О, Алекс, — протянула она с лёгкой укоризной, будто я опоздал на семейный ужин. — Неужели ты думал, что я не подготовилась? У меня тоже есть союзники на этом корабле. Да и твой карцер, как выяснилось, не такой уж надёжный.

Я зажмурился. Почувствовал, как к вискам приливает кровь.

— Вон! Немедленно!

— Это моя каюта теперь, дорогой. — Она сделала маленький глоток из чашки. — Я уже распорядилась перенести твои вещи в…

— Пошла вон! — закончил я за неё.

Одновременно вызвал Баренса по каналу связи. Лейтенант откликнулся мгновенно — похоже, он был где-то совсем рядом. Меньше чем через минуту его широкая фигура появилась в открытых дверях каюты.

— Лейтенант, — произнёс я с подчёркнутым спокойствием, указывая на невозмутимо потягивающую из кружки тёщу, — объясни мне: вот это — что?

Кейдж посмотрел на маркизу. Потом на меня. Выражение его лица было таким, каким оно бывает у людей, которых поставили перед задачей, не имеющей решения.

— Не могу знать, адмирал. Я оставил маркизу в карцере согласно вашему приказу.

— Тогда возникает у меня один вопрос, лейтенант. Если ты её оставил там — как она оказалась здесь?

— Не могу знать, адмирал! — он вытянулся по струнке. В его глазах читалось осознание неизбежного — что сейчас ему устроят взбучку. Первую в карьере по-настоящему достойную взбучку.

Но я посмотрел на довольную физиономию маркизы и понял: она его просто купила. Карцер здесь не поможет. Надо думать, иначе.

— Лейтенант, — сказал я спокойно, — соберите все вещи маркизы. Абсолютно все. И отправьте их в трюм. В самый тёмный, самый грязный ящик, который только найдёте. Я лично приду и проверю. И если их там не окажется — вы лично будете искупать свою вину так, что никакие кредиты маркизы вам не помогут. Это я вам гарантирую.

— Адмирал?..

— Выполняйте, лейтенант! Если найдёте что-то особенно ценное — засуньте поглубже.

Маркиза побледнела. Не так, как на мостике — по-другому. Живее.

— Ты не посмеешь!

— Посмею. Более того — приказываю. Это каюта командующего флотом. Она принадлежит мне.

Я уже прокручивал варианты. Карцером её не удержишь — она хакер, пусть и слабый, и деньги у неё есть. Значит, надо найти свободную каюту, запереть её там, а ключи выбросить. Я уже направил запрос искину — вызвать двух технических дроидов, чтобы заварить входную дверь какой-нибудь намертво…

В этот момент лейтенанта буквально вынесло из дверного проёма.

Лана ворвалась в каюту, как скоростной торпедный катер в тихую гавань. В одной руке — медицинский сканер, в другой — инъектор. Лицо красное от ярости, белый халат развевается как флаг на флагштоке.

— АЛЕКС! — заорала она так, что я невольно отшатнулся к переборке. — Что, чёрт возьми, ты творишь⁈

Она ткнула сканером мне в лицо. На его экране мигало столько красных индикаторов, что я подумал — прибор сломан.

— Твоё давление в красной зоне! Пульс под двести! Ты только что вышел из капсулы, идиот!

— Лана, я…

— Заткнись! — она схватила меня за руку с профессиональной точностью человека, который делал это тысячу раз, и вогнала инъектор в шею, прежде чем я успел дёрнуться. Холодок растёкся по шее мгновенно. — Я же говорила тебе: избегай стресса! Полный покой, никаких нагрузок! А ты что делаешь⁈

Мир начал медленно, почти красиво, плыть перед глазами.

— Что… ты… ввела?.. — пробормотал я, чувствуя, как колени начинают предательски подгибаться. Переборка, к которой я привалился спиной, отдавала прохладной.

— Седативное, — голос Ланы стал далёким, будто через воду. — Сильное. — Пауза. — Ты едешь в медсекцию. Прямо сейчас. Это приказ!

Последнее, что я увидел перед тем, как сознание поплыло окончательно, — лицо маркизы фон Элтайд. Она смотрела на меня поверх края чашки с выражением разумного, который только что выиграл партию, не сделав ни единого хода.

Чёрт. Она выиграла этот раунд!

Приходил в себя я медленно.

Сначала появились звуки. Потом — мерный, ритмичный писк медицинского монитора, отсчитывающего удары сердца. Сердце работало. Значит, уже хорошо.

Потом появились запахи. Медсекция. Где угодно во вселенной, с закрытыми глазами, я бы распознал этот запах медсекции. Ни один другой отсек на корабле, так не пахнет.

Крышка капсулы явно была уже открыта.

Сам я просто лежал и не двигался. Вставать совсем не хотелось. Возвращение в реальность после лечебной капсулы штука неторопливая: мозг всегда выходит из анестезии раньше, чем тело успевает последовать за ним. Я знал, что нужно просто подождать. Но лёжа в темноте собственных закрытых век, я вдруг понял, что думаю о другом.

Последнее, что я помнил — это моя адмиральская каюта. И она в моём кресле и тем выражением лица, которое давно решило, что мир обязан функционировать по её правилам.

Тёща!

И я сразу открыл глаза.

Прямо надо мной склонилась молодая медик. Как только я открыл глаза, она подпрыгнула или отпрыгнула сложно было сказать точнее. Мимо! Подумалось мне. А где же объект который мне нужен?

Эта особа была совсем молодая — лет двадцати, не больше. Тёмно-карие глаза изучали меня с искренним, почти детским любопытством, будто я был каким-то особенно интересным экспонатом на выставке редких диковин из числа тех, о которых написано в каталоге, но которые совершенно никто не ожидал здесь увидеть. Короткие светлые волосы выбивались из-под стандартной медицинской шапочки. На щеке виднелась маленькая ямочка.

Сейчас девушка старательно изображала профессиональную серьёзность, но ямочка всё равно проступала, когда она поджимала губы в сосредоточении.

Одета она была в белый комбинезон медслужбы, с эмблемой флота на правом плече и без единого пятнышка.

— Мне кажется, он пришёл в себя, — немного испуганно сообщила она кому-то в сторону, будто хотела доложить о находке, не потревожив её.

Голос у неё был тихим, слегка взволнованным, с едва слышной интонацией разумного, которая только недавно перестала бояться докладывать старшим. В руке она держала медицинский сканер, и я заметил, как её пальцы нервно сжали прибор, когда наши взгляды встретились. Сжали и тут же разжали.

— Иду, — послышался в ответ, голос, который я знал слишком хорошо.

Я снова закрыл глаза. Молча попросил вселенную дать мне ещё тридцать секунд покоя. Но, как и всегда, вселенная проигнорировала мою просьбу с той же невозмутимостью, с какой игнорировала большинство моих личных пожеланий в последнее время.

Лёгкие быстрые шаги по металлическому полу медсекции. Звук отодвигаемого стула — резкий, деловой, без лишних церемоний. Потом тишина. В этой тишине я физически почувствовал чужое присутствие в полуметре от себя, особое внимание, которое умеют создавать только очень сосредоточенные разумные.

— Как себя чувствуешь, адмирал?

Я вновь открыл глаза.

Лана стояла над капсулой и смотрела на меня. Планшет с данными мониторинга она держала в правой руке, левая была опёрта на бедро. Взгляд оценивающий, чуть прищуренный, тот самый, которым она осматривала пациентов, не оправдывавших её медицинских ожиданий. Тёмные волосы собраны в безупречный узел на затылке. Лана никогда не позволяла себе неаккуратности в рабочее время. Комбинезон сидел на ней так, будто это была часть тела, а не одежда.

В ответ я посмотрел в потолок и несколько секунд обдумывал ответ. У меня было жуткое желание сказать что-то, что она появилась совсем не вовремя, когда я собрался раздать всем по заслугам, поэтому я даже открыл рот, но сразу закрыл его. Да Лана тогда появилась жутко не вовремя. Впрочем, Лана всегда появлялась не вовремя — за исключением тех случаев, когда появлялась именно вовремя, и тогда только это спасало мне жизнь. В последнее время она делала это уже дважды. Так что высказывать ей что-либо по поводу её появления было как-то неловко.

— Вот почему вы, медики, всегда спрашиваете одно и то же? — выговорил я наконец, прислушиваясь к собственному голосу. Он был хриплым и недовольным. Но вполне узнаваемым. — Сколько себя помню, всегда столько слышу этот вопрос. Нет чтобы что-нибудь оригинальное придумать. «Как настроение?» Или: «О чём мечтаете, адмирал?» Неужели нельзя проявить хоть немного творческого подхода?

Лана не улыбнулась.

— Вообще-то, это стандартный диагностический протокол, — ответила она, — утверждённый медицинским управлением флота. Реакция пациента на этот простой вопрос даёт первичную информацию об ориентации в пространстве и времени, артикуляции и когнитивных функциях. Качество ответа, скорость формулировки, тембр голоса — всё это имеет диагностическое значение. Так что, адмирал: как ты себя чувствуешь?

— Нога чешется, — сказал в ответ. — Причём неприятно так чешется. И одновременно подозрительно настойчиво. Только вот какая именно — не могу разобрать. Это считается «плохо себя чувствую»?

Молодая медик — Кирен, как я позже узнал её имя — за спиной Ланы тихо ойкнула, хихикнула и зажала рот ладонью. Глаза у неё округлились до размера стандартных иллюминаторов. Было видно, что она ещё не совсем решила: можно ли при старшем докторе так реагировать на пациентов.

— Нет, не считается, — ответила Лана без тени иронии, но что-то в её взгляде, едва заметно потеплело. — Это называется фантомные ощущения в период реинтеграции нервных окончаний после регенерации. Абсолютно нормальная реакция. Периферическая нервная система при восстановлении после глубокой регенерации проходит несколько фаз перекалибровки, сначала восстанавливаются магистральные проводящие пути, затем мелкие ответвления. В промежутке между ними мозг получает смешанные сигналы, которые интерпретирует как тактильные ощущения из зон, фактически ещё не подключённых к системе. Означает, что периферическая нервная система восстанавливается в штатном режиме.

— Ничего не понял из того, что ты мне только что сказала, — признался я. — Но звучало однозначно убедительно. Приятно тебя слышать. А теперь скажи мне, Лана…

Я попытался сесть и немедленно пожалел об этом. В груди что-то болезненно потянуло. Чего я совсем не ожидал. Мир на секунду поплыл, как будто пространство слегка покачнулось подо мной.

— … что с моей каютой? Последнее, что я помню — я находился в ней. А проснулся здесь. Это нормально?

Лана положила руку мне на плечо. Лёгкое касание, но с профессиональной настойчивостью, не допускающей возражений, — и я без лишних церемоний оказался обратно в горизонтальном положении.

— Это называется «ты потерял сознание», — сообщила она тем же ровным голосом. — В адмиральской каюте. Острая сердечная недостаточность. Артериальное давление было в красной зоне — сто восемьдесят на сто десять, если тебе интересны цифры. Сердечный шунт едва справлялся. Нейросеть мониторинга зафиксировала критические показатели и отправила тревожный сигнал в медсекцию через семь секунд после начала эпизода. Ещё бы пару минут — и мы бы больше не разговаривали.

— И почему ты мне не дала закончить разборку с тёщей? — поинтересовался у неё. — Две же минуты у меня были?

Лана посмотрела на меня долгим взглядом. В нём читалось примерно следующее: Сейчас ты узнаешь и получишь всё, что от меня заслуживаешь. Включая процентные надбавки за предыдущие случаи.

— Алекс, — произнесла она с той особой интонацией, которую я за годы научился распознавать как «начало лекции». — Я тебе сейчас сама устрою разборку. Я ведь тебя предупреждала. Предупреждала чётко, конкретно, с указанием рисков и последствий. У меня даже есть запись в протоколе с твоей электронной подписью…

— Лана, я просто…

— Нет, — отрезала она. Голос остался ровным, но в нём появилась та особая жёсткость, от которой даже у опытных офицеров по привычке выравнивалась осанка. — Сначала говорю я. А ты слушаешь меня. Молча! — рявкнула она.

Молодая медик за её спиной быстро отступила ещё на шаг, явно предпочитая держаться подальше от эпицентра надвигающегося шторма. Она ухватилась за ближайший стеллаж с медицинским оборудованием, с видом разумного, который уже мысленно составляет план эвакуации. Она явно не видела раньше живого адмирала и никогда не являлась свидетелем того, как медик устраивает взбучку адмиралу.

Лана опустила планшет на стойку рядом с капсулой с чётким, почти металлическим звуком и обернулась к ней.

— Кирен, покажи адмиралу результаты биохимического анализа. Все три экрана.

— Да, доктор Эйшвар, — немедленно откликнулась та.

Над капсулой развернулись три голографических проекции — полупрозрачные, голубовато-белые, с тонкими линиями данных и разноцветными маркерами на шкалах.

Я посмотрел на них и честно попытался понять хоть что-нибудь. Графики. Цифры. Красные зоны там, где должны быть зелёные. Какие-то показатели, которые мигали с раздражающей настойчивостью, будто пытаясь докричаться до меня лично.

Я не был врачом. Я сейчас был адмиралом.

— Объясни ему, Кирен, — велела Лана, явно решив, что урок будет эффективнее, если его проведёт кто-то помоложе. Педагогический приём: пусть учит объяснять — лучше запомнит сама.

Медик нервно сглотнула. Расправила плечи, шагнула вперёд и указала на первую проекцию углом сканера.

— Это… это уровень этанола в крови на момент поступления, — начала она, старательно удерживая профессиональный тон. — Два и четыре промилле. Это…

— Это чуть ниже порога тяжёлого отравления, — подхватила Лана. Она прошлась вдоль капсулы, заложив руки за спину — медленно, как преподаватель, ведущий семинар. — При нормальном состоянии здоровья такой показатель был бы просто неприятен. Тошнота, нарушение координации, временные когнитивные провалы. Неприятно, но не смертельно. При твоём — с сердечным шунтом, частично регенерированной миокардиальной тканью и нарушенным метаболизмом — это была игра в рулетку. Без права на проигрыш.

— Понял, — сказал я, а про себя подумал: вот откуда они всё-таки узнали, что мы с вице-адмиралом хлопнули полфляжки перед вылетом. Для смелости, так сказать. Никто не был в курсе этого. Кроме меня и вице-адмирала.

— Нет, ты не понял, — возразила Лана. — Продолжай, Кирен.

Молодой медик перевела указатель на второй экран. Лицо у неё было сосредоточенным — с видом разумного, который решил: раз уж попало на учебный полигон, то хотя бы выступит достойно.

— Здесь показатели печени. Большинство ферментов значительно превышают норму — вот эти столбцы, — она провела пальцем вдоль нескольких столбиков диаграммы. — Это говорит о том, что орган работал в режиме экстремальной нагрузки. При употреблении алкоголя в подобном состоянии…

— При употреблении, — Лана остановилась и посмотрела на меня в упор, — процесс регенерации, который мы запустили после операции, замедляется в два-три раза. Клетки восстанавливаются медленнее, чем разрушаются. Регенерационные наноботы теряют продуктивность — этанол блокирует их ферментативные циклы. Грубо говоря, пока мы с Кирен чиним одну стену, ты аккуратно разбираешь три.

— Эээ, — заметил я.

— Третий экран, — скомандовала Лана.

Кирен с видом разумного, выполняющего не самую приятную обязанность, переключила проекцию. На третьем экране была нейрохимия — узоры из разноцветных графиков, которые, наверное, что-то значили для тех, кто умел их читать, но не я.

— Нейрохимия. Вот здесь, — она обвела пальцем несколько колонок, — видно, что этанол в сочетании с препаратами послеоперационного курса даёт интерференцию. Они взаимодействуют на уровне рецепторов. Часть препаратов просто перестаёт работать — молекулы конкурируют за связывание, и нейромедиаторный баланс сдвигается. Сердечный шунт в таком состоянии получает искажённые управляющие сигналы и начинает…

— Начинает «барахлить», — закончила за неё Лана. — Это неофициальный, но точный медицинский термин для ситуации, когда имплант, поддерживающий ритмичную работу сердца, начинает давать ложные импульсы. Шунт синхронизируется с нейрохимическим фоном — и когда этот фон искажён, он транслирует ошибку прямо в миокард. Сердце либо бьётся слишком часто, либо пропускает удары. В твоём случае — второй вариант. Асистолические паузы продолжительностью до двух секунд. Три таких паузы за шестнадцать минут.

Какие какие? Хотел уточнить у неё, но посмотрел на третий экран. Потом на Лану. Потом снова на экран. И понял, не стоит это делать.

— Ладно, — сказал я. — Ладно. Я понял. Алкоголь — зло. Бухать больше не стану.

— Ничего ты не понял, — повторила она с железным спокойствием разумного, который это говорит уже не в первый раз и знает, что, вероятно, скажет снова. — Но, кажется, начинаешь понимать.

Она взяла планшет обратно и сделала несколько пометок — быстро, с привычной точностью. На мгновение я поймал себя на том, что просто смотрю на неё. Лана умела быть сосредоточенной так, что это само по себе становилось своего рода аргументом.

— Алкоголь, Алекс, — произнесла она тише, уже без нажима, — это не просто «плохая привычка» в твоём случае. Это прямой и непосредственный риск смерти. Не метафорической. Реальной. Ты сейчас находишься в состоянии, при котором одна порция и твой вечер может закончиться тем, что утром тебя не найдут живым. И при этом — ты помнишь, что ты пообещал детям?

В помещении стало тише. Кирен за стеллажом, кажется, перестала дышать.

— Помню, — сказал в ответ.

— Хорошо, что помнишь, — ответила Лана сухо. — Кирен, зафиксируй в протоколе: пациент ознакомлен с рисками и дал устное подтверждение понимания.

— Зафиксировано, — тихо откликнулась медик.

Я попытался сесть снова — на этот раз медленнее, опираясь на локоть. Лана не остановила меня. Только стояла и наблюдала, как наблюдают за экспериментом, результат которого уже известен, но протокол требует дождаться финала.

Мир немного покачнулся, но я устоял.

— А мне вот интересно, — сказал я, когда пространство вернулось в привычное положение, — как там моя каюта поживает?

— Твоя каюта в полном порядке, — хмуро ответила Лана. — В отличие от тебя.

— И ещё один вопрос.

— Нет.

— Лана?

— Нет, Алекс. Всё остальное — потом. Сначала ты отдыхаешь, лечишься по расписанию и не делаешь резких движений — ни физических, ни каких-то других.

— Куда делась тёща? Я с ней не закончил!

Лана посмотрела на меня с выражением разумного существа, которое знает ответ, не уверена, что стоит его давать, и уже мысленно просчитывает последствия обоих решений.

— Кирен, — произнесла она, — принеси адмиралу воды и приготовь плановый комплекс препаратов. Третий послеоперационный курс, с коррекцией на показатели сегодняшнего утра.

— Да, доктор Эйшвар! — медик исчезла за перегородкой с облегчением разумного, которому дали уважительный повод выйти из помещения. Шаги у неё были лёгкими и быстрыми — явно торопилась.

Лана подождала, пока они затихнут за поворотом коридора. Потом повернулась ко мне.

— Даже не думай об этом. Поверь — я не допущу! — голос у неё стал чуть тише, когда мы остались без свидетелей. — О состоянии твоей каюты и о том, где именно на корабле находится твоя тёща, тебе никто не расскажет. Потому что я ещё не решила, когда именно тебе это сообщить, чтобы ты не схватил повторный приступ прямо здесь. Это мой приказ, подтверждённый самим императором. Можешь попробовать его оспорить, если тебе нечего больше делать.

Я посмотрел на неё.

— Что, всё настолько плохо?

Лана чуть приподняла бровь — один из немногих жестов, которые она себе позволяла.

— Всё настолько… специфично, — ответила она наконец, взвесив слово. — Ты всё узнаешь. Позже. А пока — лежи и молчи.

Наступила тишина, продлившаяся несколько секунд.

Где-то за бортом корабля давно находилось гиперпространство, и скоро мы из него выйдем…

Встал из капсулы я примерно через час.

Против воли Ланы, но при её молчаливом невмешательстве — я понял, что удерживать меня горизонтально дольше этого срока можно только химическими методами, а второй раз колоть седативное она явно не хотела.

Лана стояла у консоли рядом, когда я выбирался из капсулы. Она смотрела на показатели моего шунта с видом разумного, который уже принял для себя какое-то решение, но ещё не озвучил его вслух. У неё была такая привычка — сначала убедиться, потом говорить.

— Если почувствуешь боль в груди — немедленно назад, — сказала она, не отрывая взгляда от экрана. — И это не просьба! — грозно добавила она.

— Понял, — ответил ей, перечить ей я не осмелился, у меня сейчас была другая задача. И охота на эту другую задачу, кажется, вот-вот откроется. Главное, чтобы она не ушла далеко.

— Не понял… — ответила она, внимательно посмотрев мне в глаза, и в её глазах мелькнуло что-то. Видимо, она уже понимала, куда я сейчас направлюсь. — Планшет с показателями шунта возьми. Он будет пищать, если что-то пойдёт не так. Любой звуковой сигнал — ты разворачиваешься и идёшь прямо сюда!

— А как же ты? — спросил я, кивком показав на её запястье, где у неё обычно крепился браслет с данными. Сейчас он отсутствовал.

— У меня есть ещё один.

Взял планшет со столика с зелёным огоньком активного мониторинга. Надел форму. Странно, а куда она дела предыдущий?

Кирен успела её аккуратно сложить на стуле рядом с капсулой, пока я находился без сознания. Всё вычищено, отглажено, расположено в нужном порядке с той тихой заботой, которая не требует слов и которую замечаешь, только когда она есть.

Застегнул китель. Поморщился, когда ткань натянулась на рёбрах. Боль не острая. Вполне терпимая.

— Куда идёшь? — спросила Лана меня, когда я уже собрался покинуть медсекцию.

— Разбираться.

— С чем?

— Не с чем, а с кем. С тёщей.

Короткая пауза. Я представил, как она смотрит на мой затылок с тем выражением, которое у неё бывает, когда она хочет сказать что-то и решает говорить или нет.

— Искин, — сказала Лана, тяжело вздохнув, — фиксируй показатели адмирала в режиме реального времени. Непрерывный мониторинг, порог тревоги — стандарт плюс пятнадцать процентов.

— Выполнено, доктор Эйшвар, — отозвался корабельный искин

Я не обернулся. Просто вышел в коридор.

Каюта командующего располагалась недалеко от медсекции.

Дверь каюты оказалась закрыта.

Я остановился перед ней и на секунду просто постоял — прислушиваясь. Тишина изнутри была особого рода: не просто отсутствие звука, а что-то более плотное, более определённое.

— Искин, — произнёс я негромко, — кто сейчас из разумных находится в каюте командующего?

— В каюте командующего никого нет из разумных, адмирал.

— Маркиза фон Элтайд — где она?

Короткая пауза. Такая пауза у искинов бывала только тогда, когда запрос требовал нестандартной обработки, когда система не могла дать немедленный ответ и переходила в режим расширенного поиска. Обычно это занимало меньше секунды. А эта пауза сейчас была длиннее.

— Местонахождение маркизы фон Элтайд не определено, адмирал, — наконец ответил искин.

— Что значит «не определено»? — я удивлённо посмотрел на потолок. — Мы на корабле, летящем в гиперпространстве, не может быть «не определено». Все биометрические метки фиксируются системой постоянно. Это базовый протокол безопасности. Искин, где она?

— Биометрическая метка маркизы фон Элтайд не обнаруживается системой уже неопределённое время, — сообщил искин. — Последняя зафиксированная позиция — коридор третьего уровня, правый борт, сектор С. Данная временная метка её нейросети фиксировалась там три часа двадцать две минуты назад. После этого идентификатор пропал из реестра.

— Пропал? — как-то не до конца, доверяя искину, уточнил у него и одновременно понимая, что это точно проделки моей тёщи.

— Так точно, адмирал.

Открыл дверь каюты и вошёл.

Внутри было пусто.

Аккуратно, тихо и совершенно никого. Кровать заправлена в соответствии с флотским уставом. Никаких личных вещей, никаких следов чужого присутствия, ничего из того многочисленного багажа, с которым тёща заявилась на борт. Исчезла и чашка, из которой она пила, которую она держала в руках, когда я последний раз её здесь видел.

Словно её здесь вообще никогда не было.

Я медленно обвёл взглядом помещение. Потом ещё раз, внимательнее — методично, угол за углом, от двери до переборки. Ничего. Абсолютно ничего. Даже запах чужого присутствия и тот исчез. Либо она что-то применила, либо система вентиляции работала очень эффективно. Либо и то и другое.

— Искин, — сказал я, — запись с камер третьего уровня, сектор. С, за последние три часа.

— Запись недоступна, адмирал.

— Чего…? Почему?

— Камеры в указанном секторе не вели запись в указанный период времени. Технический сбой.

— Технический сбой, — повторил я задумчиво.

Очень своевременный технический сбой. Прямо в том месте, где тёща в последний раз появлялась в реестре системы. Прямо в тот промежуток времени, когда она там была. Это не могло быть совпадением. Маркиза фон Элтайд была разумным существом, у которого совпадений не бывало.

Постоял ещё секунду в пустой каюте, слушая тишину. Потом развернулся и вышел.

Тёща исчезла. Умышленно, методично и так, чтобы систему нельзя было спросить — куда.

Я шёл по коридору обратно к лифту и думал.

Значит, она где-то на корабле и не желает, чтобы её нашли. Или желает — но только тогда, когда ей самой будет выгодно. Оба варианта мне одинаково не нравились, хотя и по разным причинам. Первый означал, что она что-то делает прямо сейчас, и мне неизвестно что. Второй означал, что она что-то планирует, и мне снова неизвестно что.

Искать её по всему линкору в моём нынешнем состоянии было бессмысленно. Корабль большой — восемьсот метров в длину, семнадцать уровней, больше пяти сотен кают и вдвое больше технических помещений. Она явно знала, как оставаться невидимой. И в любом случае — маркизы не прячутся навсегда. Они делают паузу, а потом входят с нужной стороны в нужный момент. С правильным выражением лица. И с нужными словами. Это умение — входить именно тогда, когда твоё появление меняет ситуацию — было у неё отточено до степени, которая могла бы вызывать восхищение, если бы не вызывало у меня твёрдого желания перекрыть все входы.

Тогда я решил заняться делом.

Лётная палуба находилась на нижнем ярусе, в средней части корабля. До неё было минут двадцать ходьбы по главному коридору или минут пятнадцать, если использовать грузовой лифт и пройти через технический уровень. Я выбрал второй вариант. Не из спешки, а потому что технический уровень давал возможность мельком оценить состояние инфраструктуры корабля. А это сейчас было важнее, чем экономия нескольких минут.

Грузовой лифт — просторная клеть, пахнущая смазкой и металлом — опустил меня на технический ярус с лёгким толчком. Двери разошлись, и я вышел в длинный коридор, по обе стороны которого тянулись трубопроводы, кабельные пучки. Здесь не было мягкого освещения жилых палуб, только притенённый рабочий свет.

Я прошёл технический ярус до следующего лифтового узла, спустился ещё на уровень и вышел к двери лётной палубы.

Дверь открылась с характерным шипением. Вошёл и сразу остановился.

На палубе шла тренировка.

Лётная палуба была большой, потолок высокий. Сейчас все абордажные боты были отодвинуты к правой стороне, освобождая центральное пространство. Под потолком горели рабочие прожекторы.

Абордажники работали тройками, отрабатывали зачистку условного помещения. Роль помещения играли несколько транспортных контейнера, расставленных буквой П, с натянутой между ними оранжевой маркировочной лентой — условные стены, условные углы, условные двери. Двое заходили с флангов, оружие направлено в зону ответственности. Третий держал условный центральный вход. Стоял в дверном проёме, прикрывая их тыл. Движения были угловатые, немного неуверенные.

Знают теорию, умеют объяснить каждый шаг, но ещё не приобрели той автоматики, когда тело делает раньше, чем успевает подумать голова. Сразу понял для себя, но они старались, явно старались. Это было видно в том, как держат спины, как не суетятся после ошибок. Понимают, что их скоро ожидает.

Лейтенант Баренс стоял чуть в стороне и внимательно наблюдал за ними. Он что-то негромко комментировал после каждого прохода, не глядя на бойцов, словно разговаривал сам с собой. Явно отмечая для себя ошибки каждого.

Меня заметили примерно через десять секунд после того, как я вошёл на лётную палубу.

— Командующий на палубе! — произнёс кто-то из бойцов — резко, без предупреждения, — и вся абордажная секция немедленно прервала упражнение и построилась. Движение было уже чёткое, без суеты. Это я посчитал хорошим знаком.

Баренс обернулся и отдал честь.

— Адмирал. Не ожидали вас сегодня, — в его голосе не было ни растерянности, ни чрезмерного рвения. Просто констатация факта.

— Вижу, что не ожидали, — ответил ему. — Продолжайте. Я просто понаблюдаю.

Они продолжили. Я отошёл к стене и несколько минут действительно просто наблюдал. Смотрел, как тройки меняются, как Баренс согласовывает их действия короткими негромкими репликами, как постепенно, от прохода к проходу, движения становятся чуть увереннее. Угловатость уходила медленно, но уходила. Молодой экипаж учился.

Когда очередная тройка завершила проход и отошла на исходную позицию, я подошёл к Баренсу.

— Лейтенант, — сказал я негромко. — Вопрос не по тренировке.

— Слушаю, адмирал, — он повернулся ко мне, но так, чтобы и меня видеть, и бойцов держать в поле зрения.

— Маркиза фон Элтайд. Когда вы её в последний раз видели?

Баренс на долю секунды задумался, явно не изображая припоминание, а действительно вспоминая.

— Она заходила сюда около трёх часов назад, адмирал. Осматривалась. Ни с кем особо не разговаривала. Постояла минут пять у грузового шлюза — вон там, — он кивнул в сторону левого борта, где в переборке темнел широкий проём грузового шлюза, — потом ушла.

— Как она выглядела? Что делала у шлюза?

Баренс слегка прищурился.

— Смотрела. Просто стояла и смотрела. Ничего не трогала. Мне показалось… — он чуть помедлил, как будто проверяя, стоит ли говорить, — что она что-то считала. Или измеряла. Точнее сказать не могу, она со мной не разговаривала.

— Куда ушла, видели?

— Никак нет. Она в один момент исчезла также неожиданно, как и появилась.

Я обвёл взглядом его парней. Они стояли в строю с правдивыми лицами, но несколько бойцов всё-таки смотрели на меня с едва заметным любопытством, выдержанным ровно до той черты, за которой следуют замечания.

— Кто-нибудь знает, где сейчас маркиза Элтайд?

Тишина. Несколько абордажников переглянулись — быстро, мельком — а потом последовало несколько искренних отрицательных покачиваний головой.

— Никак нет, адмирал, — произнёс за всех один из бойцов — крупный, с широкими плечами и спокойным лицом, которому не нужно ничего доказывать.

Я посмотрел на его сержантские нашивки.

— Клянётесь? — шутливо уточнил у них.

В строю что-то чуть ожило — не смех, но что-то похожее на его предчувствие. Разрядка.

— Клянёмся, адмирал, — ответил Баренс за всех, и в его голосе не было ни тени лукавства. Либо он действительно не знал либо умел врать лучше, чем я думал. Первое казалось вероятнее. Абордажники обычно плохо умеют притворяться, когда врут.

— Хорошо. Тогда у меня к вам другой вопрос.

Посмотрел в дальний угол лётной палубы. На них я обратил внимание сразу, как только прилетел, — но сразу же переключился на тренировку. Теперь посмотрел второй раз более внимательно.

У правого борта, в дальнем углу, рядом с грузовым лифтом, стояли ящики. Больше десятка больших транспортных контейнеров — каждый высотой мне по грудь, примерно метр в ширину и полтора в длину. Серые, с непонятной маркировкой, а некоторые совсем без неё. Часть контейнеров была новой, рёбра жёсткости чистые, без царапин, без потёртостей. Часть из них наоборот: поверхность в пятнах, углы побиты, краска облупилась в нескольких местах. Явно старые контейнеры. Часто используемые контейнеры. На фоне сверкающего свежей краской нового линкора они выглядели как чужеродные предметы, случайно занесённые из другого времени.

— Вот это что такое? — я кивнул в их сторону.

Баренс посмотрел туда. Потом на меня. Потом снова туда. В его взгляде что-то промелькнуло — секундная пауза перед тем, как выбрать, что именно ответить.

— Ящики, адмирал.

— Вижу, что ящики. Что находиться в них?

— Не могу знать, адмирал.

Я посмотрел на него с тем выражением лица, которое, как я знал по опыту, обычно заставляло собеседника вспомнить что-нибудь полезное.

Баренс встретил взгляд без нервозности, но что-то в его позе чуть изменилось.

— Они здесь давно стоят?

— С тех пор как я принял командование абордажной командой, — ответил он и сразу пояснил — То есть с момента вылета, насколько я понимаю. Они уже стояли здесь, когда мы сюда заселялись. Я думал, это дополнительное оборудование для линкора.

— На лётной палубе боевого линкора, — произнёс я задумчиво, — стоят непонятные ящики, которые никого интересуют и никто не трогал с момента вылета. И никому это не показалось странным?

— Показалось, адмирал, — честно ответил Баренс. Он не отвёл взгляда. — Я даже спрашивал старпома. Он сказал: что это не моё дело, технический груз, не трогать.

В строю стояла тишина. Бойцы внимательно слушали, делая вид, что не слушают.

Не наше его дело? Технический груз. Не трогать. И тёща здесь появлялась? Интересно, чего это она здесь забыла?

Что за технический груз стоит на лётной палубе боевого линкора без чёткой маркировки, без приписки к конкретному подразделению, о содержимом которого никто понятия не имеет — и к которому прилагается инструкция «не трогать»? На любом другом корабле я бы сказал: обычная путаница, кто-то что-то напутал. Но сегодня у меня была исчезнувшая тёща с экранированной биометрической меткой и заблокированными камерами в нужном секторе. И у меня в голове появились подозрительные мысли. Нет, я, конечно, не подозревал, что она спряталась от меня в одном из этих ящиков. Но её появление на лётной палубе, на которой её совсем нечего делать, вызывало подозрение.

— Искин, — произнёс я, — вызови старшего техника на лётную палубу. Немедленно.

— Выполнено, адмирал. Старший техник прибудет через четыре минуты.

Четыре минуты я потратил на то, чтобы обойти ящики по периметру.

Маркировка на них была частично стёрта, частично залеплена технической лентой. Лента местами пожелтела: значит, лежат здесь давно. То, что оставалось читаемым, давало только порядковые номера — шести- и восьмизначные — и что-то похожее на код склада или номер партии, который мне ни о чём не говорил. Никаких пометок «хрупкое», «опасный груз», «обращаться осторожно» — ничего, что давало бы хотя бы намёк на содержимое.

Замки — стандартные флотские, с механическим и электронным дублированием. Два уровня защиты: первый вскрывается стандартным инструментом, второй требует авторизации. Я проверил один: электронный блок светился зелёным, значит, активен. Кто-то — или что-то — обновил авторизацию относительно недавно.

Вес, судя по тому, как ящики просели на антивибрационных подкладках, был приличным. Явно непустые. Явно нелёгкие.

Один из старых ящиков в углу имел свежую царапину на правом боку. Свежую. Значит, к ним кто-то недавно прикасался.

Я стоял над этой царапиной и смотрел на неё, когда за спиной открылась дверь.

Старший техник явился ровно через три минуты пятьдесят секунд. Приземистый, разумный, лет сорока пяти, коренастый. Со взглядом разумного, которого оторвали от чего-то важного, но который понимает: когда вызывает адмирал, важным становится именно это.

— Старший техник Брейн, адмирал, — представился он, отдавая честь. — По вашему вызову.

— Брейн, — сказал ему, — Меня интересуют вот эти ящики. Что за ящики? Откуда здесь взялись? Что в них?

Техник посмотрел на ящики. И что-то в его взгляде мне не понравилось. Мне, возможно, показалось, но он даже поморщился при этом.

— Адмирал, вы про эти? — уточнил он.

— Про эти самые. Я здесь не вижу других.

— Я… честно говоря… адмирал… — он замялся, и в этой паузе было что-то непонятное мне. — Я не знаю точно. Они стояли здесь ещё до того, как моя команда принимала техническую часть корабля. Документация на них…

— Что с документацией? — сразу уточнил у него.

— Она, какая-то неполная. В реестре грузов числятся как «технический контейнер, транзит». Без расшифровки содержимого. Я пытался запросить уточнение через логистику флота — ответа не получил.

— Как интересно…

Где-то в дальнем конце лётной палубы абордажники продолжали тренировку. Посмотрел в их сторону и хотел вызвать капитана, но тут же вспомнил, что сам его отправил под арест.

Три месяца, — подумалось мне. — Они стоят здесь три месяца, и никто не счёл нужным поинтересоваться, что внутри?

— То есть, — произнёс я с раздражением в голосе, и чётким понимаем того, что на корабле творится бардак, — ты хочешь мне сказать, что на флагманском линкоре эскадры, которая летит на боевое задание, находятся ящики с неизвестным содержимым, о которых никто ничего не знает, никто о них ничего не выяснял, и которые находятся здесь неизвестно сколько времени. Я правильно понимаю ситуацию?

— Примерно так, адмирал, — ответил Брейн. — Но я выяснял, хотя так и не получил ответа на свой запрос.

Он смотрел на меня без лишней нервозности. И это я ценил. Врать он, по крайней мере, не пытался.

— Искин, — сказал, подняв голову, — вызови старшего помощника на лётную палубу. Срочно.

— Выполняю, адмирал. Старпом Хольберг будет оповещён немедленно.

Пока мы ждали, я стоял перед ящиками и смотрел на них.

Старпом Хольберг появился быстро — минуты через три, всё ещё поправляя на ходу воротник кителя. Видно было, что шёл почти бегом: по вискам блестела испарина, дыхание чуть учащённое. На лётной палубе он притормозил, увидев меня, Баренса, Брейна и абордажную секцию линкора.

На его лице мелькнуло выражение, которое я научился хорошо читать за годы службы. Выражение разумного, который понял, что его ожидает неприятный разговор.

— Адмирал, — произнёс он вытягиваясь.

— Хольберг, — сказал ему. — У меня к тебе всего два вопроса. Первый: где маркиза фон Элтайд?

Старпом мигнул.

— Я… не знаю, адмирал. Последний раз видел её около трёх часов назад, она шла по третьему уровню.

— Куда шла?

— Не могу знать. Мы просто разошлись в коридоре.

Изучающе смотрел на него несколько секунд. Он выдержал мой взгляд, не отводил глаза, не бегал взглядом по сторонам. Похоже, говорит правду, либо ещё один хороший актёр. Пока что я склонялся к первому варианту.

— Хорошо. Второй вопрос.

Кивнул, указал в сторону ящиков.

Хольберг посмотрел туда. И на этот раз я заметил отчётливо — что-то в его позе изменилось. Едва заметно. Плечи чуть опустились. Взгляд стал на долю секунды более осторожным, как у разумного, который увидел то, чего боялся увидеть.

— Вот это что? — поинтересовался у него. — Что это ящики? Что в этих ящиках и почему эти ящики находятся на лётной палубе флагманского линкора?

Хольберг молчал несколько секунд.

На палубе стало тише. Абордажники позади перестали переговариваться между собой. Баренс стоял чуть правее от меня — неподвижно, с тем выражением каменного спокойствия, которое у офицеров обычно означает повышенное внимание.

— Старший помощник, — добавил я спокойным голосом, вспомнив, что мне нельзя волноваться. — У вас есть выбор. Либо вы сейчас рассказываете мне всё, что знаете. Либо я отправляю вас в карцер — следом за капитаном, с которым вы сможете поговорить о своих общих интересах. Там времени у вас будет достаточно.

Хольберг посмотрел на ящики. Потом на меня.

Что-то в нём решилось. Взгляд стал как у разумного, который принял решение рассказать.

— Это было ещё до боевого похода, — начал он рассказ. — Когда мы летели с верфи на центральную базу восьмого флота. Нам пришёл приказ от командования флота — зайти на промежуточную станцию и принять груз для доставки на базу. Стандартная транзитная операция. Мы зашли, груз приняли, вот эти контейнеры и доставили на базу, как нам было приказано.

— Дальше.

— На базе… — Хольберг чуть помялся. — На базе как-то так получилось, что про них забыли. Мы ждали, что придут представители логистики, заберут груз, зафиксируют передачу. Никто не пришёл. Мы запросили, нам ответили, что уточнят и сообщат. Не сообщили. Потом начались все эти события, атака на командование, ранения, перестановки… Груз так и остался. И когда поступил приказ отправиться на боевое задание, ящики всё ещё стояли здесь. Куда их девать — никто ничего не приказывал. Вот и стоят.

— Хольберг, — спросил у него, когда он замолчал, — а что в ящиках?

— По документам, — ответил он, — транспортные контейнеры с демонтированной бронетехникой.

— А на самом деле?

— Два танка, — добавил он. — В разобранном состоянии.

Несколько секунд я просто смотрел на него.

— Два танка? — уточнил у него неповерив своим ушам.

— Так точно, адмирал.

— Ты ничего не путаешь? — я вновь посмотрел на ящики. Потом снова на старпома. — Мы флот. Мы не космодесант. Не бронетанковые войска. У нас нет никаких оснований перевозить и использовать танки.

— Меня самого это удивило, — ответил Хольберг.

И в его голосе было нечто, похожее на искреннее облегчение. Как у разумного, которому, наконец, дали возможность сказать вслух то, что его давно беспокоило.

— Но приказ есть приказ. Нам сказали принять и доставить — мы приняли и доставили.

— Понятно, — произнёс я.

Странно. Очень странно. Два танка в разобранном состоянии, перевозимые на линкоре флота. Принятые на промежуточной станции по приказу командования. Никто не посчитал нужным объяснить. Зачем, что это такое и куда они должны в итоге попасть. А потом про них просто забыли. И они стояли здесь несколько месяцев на лётной палубе боевого корабля, и никому не было до них дела.

Я посмотрел на Брейна.

— Старший техник. Собери всех своих свободных техников. Дроидов тоже — сколько есть. Пускай все с дроидами идут сюда.

— Прямо сейчас, адмирал?

— Конечно. Чего тянуть? Будем вскрывать ящики. Хочу своими глазами посмотреть, что там внутри.

Брейн вернулся минут через десять.

За ним тянулась небольшая процессия: пятеро техников в тёмно-синих рабочих комбинезонах с эмблемой технической службы линкора на плечах, и шесть технических дроидов.

Абордажники к этому времени тренировку свернули окончательно и теперь стояли чуть поодаль — официально не приближаясь, но и не уходя. Любопытство на их лицах было написано достаточно крупно, чтобы читать без увеличительного стекла. Баренс бросил на них короткий взгляд, но ничего не сказал. Не его дело сейчас.

— Все здесь, адмирал, — доложил Брейн, останавливаясь перед ящиками. — Можем начинать.

— Начинайте.

Техники деловито распределились по контейнерам. Двое занялись замками первого ящика — самого большого, стоявшего у переборки. Один подключил к замковой панели диагностический кабель. Второй работал механическим ключом, сверяясь с чем-то на своём планшете, листая таблицу стандартных замковых протоколов флота.

— Электронный замок заблокирован, — сообщил техник с кабелем не оборачиваясь. — Код доступа в системе не значится. Вскрываем механически.

— Вскрывайте, — ответил ему.

Процедура заняла около трёх минут. Механический замок на транспортных флотских контейнерах этого класса был рассчитан скорее на защиту от случайного вскрытия, чем от намеренного — профессиональный техник с нужным инструментом справлялся с ним без особых усилий. Щёлкнул засов. Потом второй. Крышка первого ящика пошла вверх с лёгким пневматическим шипением — контейнер был герметизирован.

Я подошёл ближе.

Внутри, аккуратно упакованные в плотную транспортировочную пену светло-серого цвета и крепёжные хомуты из синтетических волокон, лежали детали. Много деталей. Отдельные секции бронированного корпуса — плоские бронеплиты с характерными угловатыми скосами. Силовые узлы ходовой части — компактные, плотно укутанные в антистатическую упаковку. В углу ящика, отдельно верхняя часть, тоже разобранная на составляющие, но узнаваемая даже в таком виде.

Я смотрел на всё это несколько секунд молча.

— Брейн, ты разбираешься в бронетехнике?

— Немного, адмирал. Общий технический курс. — Старший техник наклонился над ящиком, изучая детали, судя по всему, он уже понимал, что перед ним. — Адмирал, я скажу вам одно: это нестандартная армейская техника. Вот это, — он указал на одну из бронеплит, — Это покрытие и это совсем необычная броня. Это что-то с особым композитным наполнением. Армейские танки так не делают — слишком дорого для серийного производства.

— То есть ты хочешь сказать, что это не армейский танк, — медленно произнёс в ответ.

— Я не специалист, адмирал. Но выглядит именно так.

— Вскрывайте второй ящик.

Второй ящик открылся быстрее — техники уже приноровились к замкам. Содержимое было аналогичным: те же детали, та же аккуратная упаковка, та же броня с матовым покрытием, которое при определённом угле света отливало чем-то синеватым — почти как иней на металле в утреннем воздухе холодной планеты.

Я присел на корточки перед ящиком и посмотрел на маркировку изнутри крышки. Там был нанесён небольшой штамп — практически стёртый, явно намерено закрашенный тёмно-серой краской, но не до конца. Несколько знаков ещё читались сквозь слой краски, если смотреть под углом к источнику света.

Я не сразу понял, что вижу.

Потом понял.

Встал. Выпрямился. Обернулся к Хольбергу, который всё это время стоял чуть позади, наблюдая с видом разумного, который очень хочет оказаться сейчас где-нибудь в другом месте.

— Хольберг, — произнёс я ровно, — на какой станции вы приняли этот груз?

— Промежуточная база снабжения флота, адмирал.

— Кто отдавал груз?

— Представитель базы. Офицер снабжения, капитан-лейтенант Врен. Документы были в порядке, печать командования флота стояла.

— Документы у вас сохранились?

— Должны быть в бортовом архиве, адмирал.

— Искин, — произнёс я, — найди в бортовом архиве транзитные документы на груз, принятый на промежуточной базе снабжения флота. Скинь мне все данные по этому грузу на нейросеть.

— Выполняю, адмирал.

Подобные знаки я видел раньше. Не так давно. На совершенно других документах, и в совершенно другом месте. Угловатые знаки аварской производственной маркировки, технический код, сухой и функциональный, нанесённый роботизированным штампом на внутренней поверхности крышки ещё на сборочной линии. В погибшей колонии, откуда меня вывезли пираты. Там я видел часто этот знак на ящиках с запчастями для танков. Здесь на ящиках были очень похожие маркировки. Они немного отличались от тех, что я видел там, но я не сомневался, это были фрагменты производственного кода аварского производителя. Всё бы ничего, но я сейчас находился на Аратане, а не на Аваре.

Получалось, что на флагманском линкоре восьмого флота, в транзитных ящиках с печатью командования, вместе с нами на задание сейчас летели два аварских танка. В разобранном виде. На базе про них «забыли». И теперь они летели вместе с нами. Честно говоря, мне не верилось ни в первое, ни во второе. Не верил я совершенно, что про них забыли. Здесь имела место какая-то махинация флотской логистики, в которой были замешаны и капитан, и старший помощник. Не просто эти ящики не выгружали на склады флота, а хранили здесь. Про то, что это танки целиком, а не запчасти к ним у меня тоже были сомнения.

Нейросеть пискнула, прислав короткий сигнал о входящих данных, и я сразу посмотрел, что пришло. Искин сообщил, что нашёл документы.

Транзитная накладная была составлена правильно. Все поля заполнены, все подписи стоят, печать командования флота подлинная. Груз значился как «запасные части для ремонтного дивизиона, категория Д». Никаких танков. Никаких аварских маркировок. Категория Д — это расходные материалы, технические узлы для неизвестной техники. Такой груз при стандартной проверке просматривают по диагонали не задерживаясь.

Профессионально сделано. Быстро пробежав по списку того, что значилось в накладных, посмотрев в конце, кто собственно из руководства флота, подписал эту липу. И здесь я удивился. Почему то я был уверен, что это кто-то из департамента логистики и поставок, но, увидев подпись, был весьма удивлён. Вот почему они здесь до сих пор стоят.

Кто-то очень не хотел, чтобы на станции узнали, что именно находится в этих ящиках, — подумал я. — И этот кто-то знал, как работает флотская логистика изнутри.

— Брейн, — сказал вслух. — Можешь определить возраст этих машин? Как давно они собраны?

Техник снова наклонился над ящиком, внимательно изучая детали. Его движения были неторопливы и методичны — он брал элементы осторожно, поворачивал к свету, ощупывал суставами пальцев поверхность покрытий. Рядом один из дроидов тихо подсветил рабочую зону дополнительным световым конусом.

— По состоянию смазки и покрытию антикоррозийной плёнки… — он помолчал секунду, — года два-три, не больше. Относительно свежие. И ещё одно, адмирал.

— Говори.

— Они не новые с завода. На некоторых деталях есть следы эксплуатации. Вот здесь, — он указал на один из силовых узлов, — характерные потёртости от длительной работы. Эти машины уже использовались раньше. Их разобрали после использования.

Использованные аварские танки. Разобранные и упакованные. Тихо переправленные на флотскую базу через промежуточную станцию.

Картина складывалась сама по себе. Когда-то раньше один из флотских кораблей обнаружил либо пирата, либо контрабандиста. Перехватил корабль и на борту обнаружил эти танки, записал их как трофеи. Дальше они попали на тыловой склад, где, пролежав значительное время, благодаря местным умельцам превратились из разобранных трофейных машин в «груз класса Д» — попросту говоря, в разный технический хлам. После чего этот «хлам» кто-то решил выкупить со склада — наверняка за бесценок — и продать аварцам по нормальной рыночной цене. А корабль подвернулся как удобное средство доставки до основной базы флота. Вот только тот, кто этим всем занимался, погиб во время нападения Теней. И этими ящиками, этими танками некому больше было заниматься.

— Хольберг.

— Адмирал?

— Вы свободны. Никому ни слова о том, что здесь происходило. Это приказ.

— Так точно, — старпом отдал честь с видом разумного, который счастлив убраться отсюда, развернулся чётко и быстро направился к выходу.

— Баренс.

Лейтенант подтянулся. Рядом с ним его абордажники стояли молча — лица непроницаемые, позы расслабленные, но глаза внимательные.

— Ваши люди тоже всё слышали, — сказал я негромко, глядя ему в глаза. — Я рассчитываю на их молчание. Это не просьба.

— Понял, адмирал, — ответил он без колебаний. Коротко без лишних слов. — Команда будет молчать.

— Хорошо.

Я повернулся к Брейну.

— Ящики запечатать обратно. Всё как и было. И ещё одно: мне нужен техник, который понимает в бронетехнике лучше тебя. Есть такой?

Брейн почесал затылок.

— Техник третьего класса Оррин. Он до флота работал на планетарных верфях, собирал в том числе и наземную технику. Возможно, он. Но есть проблема — техника явно не наша, аварская. Он не может её знать в деталях.

— Хотя… Давай сделаем по-другому. Пусть Оррин изучит обе машины. Подробно. Мне нужно знать всё: модификация, комплектация, какие системы установлены, есть ли что-то нестандартное.

Я помолчал секунду.

— Хотя нет. Собирайте оба танка до рабочего состояния. И хотелось бы успеть к моменту, как мы выйдем из гиперпространства. Это реально?

Брейн прикинул, глядя на ящики с видом разумного, который мысленно оценивает объём работы и сравнивает его со временем, которое осталось.

— Не уверен. Техника ведь не наша.

— Ничего страшного, — сказал я. — По всем техническим вопросам обращайтесь ко мне. Я помогу.

Не стал говорить вслух, что аварских танков я собрал и разобрал в своё время далеко не один. Не нужно им об этом знать. Некоторые знания полезнее, когда остаются при себе.

— Тогда мы начинаем?

— Приступайте.

Посмотрел на открытый ящик. На аварскую броню с почти стёртым штампом. На аккуратно упакованные детали машины, которая уже где-то ходила и где-то стреляла и о которой никто почему-то не посчитал нужным никому рассказать.

За спиной уже работали дроиды, переговаривались техники. Сборка началась.

Сам направился к выходу с лётной палубы. Вышел с лётной палубы и остановился в коридоре.

Танки. Техники ими заниматься. Судя по энтузиазму, с которым, они за это взялись. Разберутся сами. До выхода из гиперпространства ещё есть время. А вот тёща ждать не может.

Маркиза фон Элтайд никогда не ждёт!

Значит — на третий уровень.

Коридор третьего уровня, сектор С — последняя точка, где её видели. Логично было начать оттуда. Не потому, что я рассчитывал найти следы, она явно позаботилась о том, чтобы их не оставлять. Просто хотелось побывать там, посмотреть на геометрию пространства и понять: что она там могла делать? Иногда это говорит больше, чем любая система слежения.

Третий уровень был жилым. Здесь располагались каюты для старших офицеров и несколько технических помещений. Коридор был прямым, широким, хорошо освещённым. Пол здесь слегка вибрировал: где-то глубоко внизу работали маршевые двигатели. Редкие члены экипажа, попадавшиеся навстречу, замечали нашивки на моих плечах и отдавали честь — коротко, чётко, как и положено на военном корабле. Уступали дорогу. Никто здесь без дела не болтался и не выглядел подозрительно.

Хотя, если ей помог бы кто-то из них — вряд ли он стал бы это демонстрировать.

Я дошёл до сектора С и замедлил шаг.

Здесь коридор пересекался с техническим проходом — узким, низким, уводящим в сторону кормы. Дверь в него была стандартной, с предупредительной полосой по периметру и табличкой: «Только для технического персонала». Немного приоткрыл дверь.

Впрочем, как я заметил, дверь итак была не до конца закрыта.

Так быть не должно. Технические проходы в любое время должны блокироваться. Но может, кто-то из техников работает внутри?

Заглянул. Узкий проход уходил вглубь корабля, теряясь в полутьме. Вдоль стен — пучки кабелей, маркированные разноцветными кольцами трубы с пометками давления и температуры, через каждые несколько метров — технические лампы в защитных кожухах из толстого стекла, отбрасывающие жёлтые конусы света. Тихо. Никаких движений.

— Искин, — произнёс я негромко, — в техническом проходе третьего уровня, сектор С — есть биометрические метки?

— Биометрических меток не зафиксировано, адмирал, — ответил бесстрастный голос корабельного искусственного интеллекта.

Я закрыл дверь и пошёл дальше.

Кают-компания старших офицеров. Практически никого. Только один флотский за стойкой с напитками — молодой парень с короткой стрижкой, округлившимися и испуганными глазами. Посмотрел на меня, явно понимая, что находиться в этой кают-компании не должен и это нарушение.

— Ты чего здесь делаешь? — спросил у парня. Он был явно не из офицеров.

— Попросили сделать и принести напитки на вахту.

— Понятно. Женщина в гражданской одежде, не заходила?

Он несколько раз моргнул, обдумывая вопрос с явной добросовестностью.

— Никак нет, адмирал. Посторонних не было. Наши заходили — лейтенант Дрейтон налил себе напиток минут сорок назад. Больше никого не видел.

— Жаль. Ладно, иди.

На первый круг я потратил около сорока минут.

— Искин, — сказал я, выходя в главный коридор, — сканируй все уровни корабля. Ищи биометрическую метку маркизы фон Элтайд. Все доступные методы.

— Выполняю, адмирал. Метка по-прежнему не обнаруживается.

— Камеры?

— Камеры в секторах. С и D третьего уровня не фиксировали движений в течение последних четырёх часов. Остальные камеры нарушений не отмечали.

Я остановился, прокручивая это в голове.

Это означало одно из двух: либо тёща умеет двигаться по кораблю так, чтобы не попадать в поле зрения камер. Либо у неё есть помощник, который знает расположение всех слепых зон. Или — третий вариант, самый неприятный из всех — оба условия выполнены одновременно. Я не любил третьи варианты. Они, как правило, и оказывались верными. Это значило, кто-то из местного СБ помогал ей. Я озадаченно почесал затылок. Можно было туда прийти в местное СБ и на них наехать, но результат я примерно знал. СБ мне не подчинялось, и это я отлично знал.

Нижний ярус встретил меня знакомым запахом. Технический и складской ярус. Здесь не было того казённого уюта жилых уровней: узкие проходы между стеллажами с запасными частями, складские отсеки за тяжёлыми задвижными дверями, разные технические помещения, где постоянно что-то гудело и потрескивало. Места, в которых нормальный разумный без причины не оказывается.

Тёща, разумеется, к нормальным разумным точно не относилась. Я допускал, что она могла находиться здесь.

Проверил каждый складской отсек, до которого мог добраться, — методично, без спешки, открывая каждую дверь и задерживаясь ровно столько, чтобы осмотреть пространство от угла до угла. Спрашивал у редких прохожих. Двое техников у гидравлического отсека — переглянулись, когда я появился, и вытянулись в струнку. Ни один не видел никакой женщины. Ни один вообще ничего подозрительного не видел. По крайней мере, так они утверждали.

Через час я поднялся обратно на средние уровни и начал второй круг — уже более методично, отмечая на схеме корабля в планшете каждое проверенное помещение. Планшет тихо попискивал, обновляя карту: зелёные отметки — проверено, серые — ещё нет. Серых становилось меньше, но не так быстро, как хотелось бы.

Жилой блок рядового состава — прошёл насквозь, заглядывая в каждый отсек. Из открытой двери одной из кают донёсся приглушённый разговор, смех — двое отдыхающих, не ожидавших визита. Вытянулись немедленно. Я только кивнул и пошёл дальше.

Оружейные комнаты — опечатаны. Искин подтвердил: за последние восемь часов никто не входил. Я потрогал пальцем печать — стандартная, нарушений нет.

Медицинский изолятор. Дверь была приоткрыта. Я заглянул.

Лана стояла спиной ко мне, что-то делая с диагностическим сканером — разбирала или чистила, судя по звуку. Почувствовав моё присутствие, она обернулась и посмотрела своим характерным взглядом — тем, что смотрит на разумных, пришедших к ней не в приёмные часы. Промолчала, но удивлённо посмотрела на меня и почти сразу улыбнулась, видимо, поняла, кого я ищу.

А вот тёщи там не оказалось.

Я тоже промолчал и закрыл дверь, оставшись снаружи.

— Искин, — сказал я уже во второй раз, проходя мимо машинного зала, — заблокированные изнутри помещения есть?

Краткая пауза — меньше секунды, стандартное время обработки запроса.

— Одно помещение, адмирал. Технический склад номер четыре, нижний ярус, кормовой отсек. Дверь заблокирована изнутри. В реестре блокировка не значится.

Я развернулся и пошёл туда.

Технический склад номер четыре был в самом конце кормового отсека, там, где коридор сужался и потолок опускался довольно низко, чтобы я инстинктивно слегка наклонил голову. Дверь ничем не отличалась от прочих — тот же серый металл, та же предупредительная полоса. Только индикатор замка светился не зелёным, а янтарным: заблокировано изнутри.

Я постучал. Три раза. Равномерно не торопясь.

Тишина.

— Маркиза, — произнёс я спокойно, — я знаю, что вы там. Можете открыть сами, или я попрошу техников снять блокировку. Это займёт минуты три.

Тишина длилась ещё секунд десять.

Я потянул ручку.

Дверь открылась. Внутри — стеллажи с оборудованием в пластиковых контейнерах, пронумерованных и промаркированных по стандарту флота. Раскладной технический стул у дальней стены. И никого.

Я вошёл, осмотрелся медленно, угол за углом. На стуле — ничего. На полу — ничего. Стеллажи не нарушены. Воздух в помещении — неподвижный, тёплый, с лёгким запахом пластика и резины от упаковочных материалов. Никаких следов постороннего присутствия.

Хорошо спряталась!

Я вышел обратно в коридор и посмотрел в обе стороны.

Пусто.

Как она это делает?

Маркиза фон Элтайд умела исчезать так, словно её никогда не было. Это меня злило, но я сразу вспоминал о данных, что получает Лана от меня каждое мгновение через искин, и мой боевой запал сразу сходил на нет.

Следующий час я провёл в почти абсурдном занятии: ходил по кораблю и искал разумную, которая явно не хотела быть найденной.

Флагманский линкор — это не маленький фрегат. При желании здесь можно прятаться неделями, если знать, где именно.

А тёща, похоже, знала.

Я проверил кормовые технические отсеки — нашёл только двух техников, которые возились в трубопроводах теплообменника. Они посмотрели на меня с нескрываемым удивлением: адмиралы здесь ни разу не появлялись раньше. Я спросил, они ответили, что никого не видели. Поднялся на верхний технический ярус, идти неудобно из-за низких кабельных коробов над головой. Никого.

В какой-то момент я остановился посреди очередного коридора.

Что я делаю? Адмирал флота, командующий эскадрой, который бродит по собственному кораблю в поисках пожилой аристократки.

Зачем я это делаю?

Честный вопрос. Я честно его задал себе и честно же на него не ответил. Что-то во мне не могло просто оставить это как есть.

В итоге, потратив ещё почти час на бесплодные поиски, я признал очевидное.

Найти её не получится. Не сейчас и не здесь. Линкор слишком большой, а у меня заканчивается время.

Нейросеть пискнула, приняв уведомление от искина. До расчётного выхода из гиперпространства оставалось двадцать три минуты.

Я посмотрел на схему корабля в планшете — на все отмеченные мной помещения и на все непроверенные. Непроверенных оказалось больше. Значительно больше.

Закрыл схему. Развернулся, пожелал «всего хорошего» тёще и отправился в рубку.

Рубка встретила меня привычным синеватым светом — холодным, ровным.

Корсак уже находилась на месте — сидела над навигационной консолью с таким видом, будто не вставала с неё с момента моего последнего визита. Вэнс и Дрейтон были за пилотскими панелями — оба в полной боевой готовности, хотя внешне это выражалось лишь в чуть более прямой спине и чуть более частом взгляде на тактический экран. Аналитики у своих экранов — оба молчат, один тихо проговаривает что-то в гарнитуру.

— Командующий на мостике, — произнёс искин.

— Продолжайте, — сказал я, проходя к центральному креслу. — Докладывайте Корсак.

— До выхода из гиперпространства двадцать одна минута, — отозвалась Корсак, не отрывая взгляда от консоли. — Все корабли эскадры идут в расчётном порядке. Отклонений нет. Строй держат строго.

— Состояние систем?

— Все системы в норме, адмирал, — доложила Вэнс. Голос ровный. — Оружие готово к активации. Щиты на дежурном режиме.

Опустился в кресло командующего. Посмотрел на главный тактический экран. Схема эскадры — пять светящихся отметок в походном ордере.

— Боевая готовность по кораблям. — произнёс я.

По всему флагману завыли сирены боевой тревоги.

— Искин — носовые ракетные установки зарядить.

— Выполнено, адмирал, — немедленно откликнулся искин. — Носовые ракетные установки заряжены. Системы наведения в режиме ожидания.

— Пилоты — все силовые поля на нос. Сразу по выходу из гиперпространства быть готовыми открыть огонь из всех носовых орудий.

— Принято, адмирал, — ответила Вэнс. Она быстро передала приказ по кораблю и продублировала на остальные суда эскадры — стандартный командный протокол, занимающий не больше двадцати секунд.

Негромко переговаривались аналитики, сверяя данные с расчётными. Корсак что-то уточняла в параметрах выхода — я видел, как её пальцы быстро движутся по тактильной клавиатуре.

А тёщу я так и не нашёл…

Облокотился на подлокотник и смотрел на радужное марево впереди. Где-то на этом корабле она сидела и ждала своего момента. Именно это меня беспокоило больше всего остального. Не станция впереди, не возможный бой, не то, что нас ждёт по ту сторону прыжка. Там всё было понятным, привычным, почти родным.

А вот тёща — нет.

— Десять минут до выхода, — сообщил искин.

— Щиты проверить, — скомандовал пилотам.

— Щиты подняты, — ответила второй пилот Дрейтон — Все сектора в норме. Силовые генераторы работают штатно.

Что бы нас ни ждало в этой системе — разберёмся. Сначала со станцией. Потом с тёщей.

— Пять минут.

По рубке прокатилось едва слышное напряжение не звук, не движение, просто ощущение. Все знали, что через пять минут радужное марево сменится звёздами, и там, среди этих звёзд может быть всё что угодно.

— Две минуты.

— Тридцать секунд.

— Выход!

Первое, что я увидел при выходе из гиперпространства — звёзды.

Две большие жёлтые, холодные, далёкие. Они висели по обе стороны тактического экрана, как глаза какого-то мёртвого существа, и смотрели на меня. Соседняя двойная система. Две карликовые звезды, вращающиеся в вечном медленном танце гравитационного притяжения. За миллиарды лет этого кружения они не породили ничего, кроме пыли, льда и безмолвия. Когда-то, возможно, там зарождались планеты — но силы двух светил разорвали их в клочья ещё в колыбели, рассыпали по орбитам каменными обломками.

И больше ничего не было на экране.

Никаких пиратских кораблей. Никаких абордажных ботов, прилепившихся к астероиду, внутри которого находилась научная станция. Никаких сигнатур работающих двигателей, ни маршевых тяг, ни микровспышек корректирующих дюз. Никакого мусора от недавнего боя: ни металлических обломков с оплавленными краями, ни замёрзших облаков дыхательной смеси с телами, вырвавшейся из пробоин в корпусе. Ничего.

Тишина на всех аварийных частотах — полная, совершенно неестественная.

На кране хорошо просматривался астероидный пояс, медленновращающийся вокруг бледной карликовой звёзды этой системы. Тёмно-серые, изрытые ударами глыбы плыли по своим безмолвным орбитам, равнодушные ко всему. Некоторые из них были размером с небольшой город, другие размером с кулак. Все они несли на своих поверхностях отметины. Кратеры, трещины, из которых торчали кристаллы замёрзшего газа, сколы, обнажавшие породу. И космическая пустота вокруг них. Равнодушная, совершенно безразличная ко всему, что в ней происходит. Такая пустота не ждёт тебя и не угрожает.

Экран молчал. Радары молчали. Сенсоры молчали.

Каждый из членов экипажа в рубке застыл на своём месте, как будто кто-то нажал кнопку паузы. Корсак склонилась над навигационной панелью. Её пальцы, тонкие и быстрые, замерли на элементах управления в миллиметре от поверхности, как у пианиста, который берёт паузу перед последним аккордом. Она не нажимала ничего. Ждала.

Вэнс, также ждала команды — и в её взгляде я читал не тревогу, а готовность. Как туго сжатую пружину.

Все ждали моей команды.

А я молчал. Смотрел на экран и думал.

Ловушка. Всё выглядит как ловушка. Я мысленно прокручивал всё, что знал о правильно организованных засадах. Их признаки всегда одни и те же: убранные следы, тишина там, где должен быть шум, и ощущение, что сцена слишком тщательно выметена. Именно так сейчас выглядела система. Пустой экран. Полное молчание. Слишком чистое пространство вокруг станции, к которой мы летели. Кто-то потрудился, чтобы убрать все следы своего присутствия. А это само по себе — след.

В какой-то глубине меня начало щекотать нечто привычное. Как будто кто-то невидимый вылез на плечо, довольно устроился, потёр ладони и приготовился ждать. Мой демон проснулся. Моё пси — то самое, что молчало уже достаточно долго, сейчас встряхнулось и насторожилось, как кошка, почуявшая мышь за стеной. Это ощущение я знал хорошо. Оно появлялось тогда, когда враг находился действительно рядом, не в пространстве, измеряемом световыми годами, а в пространстве, которое находиться на дистанции прямого огня.

Что-то там прячется. В тени астероидов, чуть глубже, чуть дальше в их тени. Оно ждёт. Оно замерло и не двигается. И оно здесь есть.

— Связь со станцией, — произнёс я ровно.

Тишина в рубке стала немного другой — той тишиной, которая бывает после приказа, когда все начинают двигаться, но ещё беззвучно. Оператор связи — рыжеватый, с вечно прищуренным левым глазом субъект по фамилии Толли, уже тянулся к консоли. Его пальцы пробежали по каналам с точностью и скоростью, которая говорила об отработанном до автоматизма навыке: основной канал, резервный, первый, резервный второй, аварийный. Четыре попытки за восемь секунд. По тому, как он двигался, не выборочно, а подряд, без паузы между переключениями, я понял: он уже не надеется услышать ответ, он просто закрывает все возможные варианты, чтобы доложить с полной уверенностью.

В эфире раздалось шипение. Потом — тишина. Потом — снова шипение, с другой частотой, как будто кто-то дышит в микрофон, но не говорит. Потом — снова тишина. Звуки, которые ничего не значат, но которых достаточно, чтобы понять: там никого нет. Или — что хуже — там кто-то есть, но не отвечает намеренно.

Толли посмотрел на меня и медленно покачал головой. Чуть виновато, как будто это была его личная ошибка — хотя мы оба понимали, что нет.

— Станция молчит, — сказал он, и в его голосе я услышал признание факта, который мне не нравится.

Станция действительно молчала. Не работал ни один из стандартных каналов, ни один из резервных. Даже аварийный маяк — тот, что по протоколу обязан активироваться в ответ на любой запрос с военного корабля даже в случае полного обесточивания, даже при критическом повреждении оборудования, потому что у него автономный источник питания с трёхлетним ресурсом — молчал. Просто молчал. Так молчат только мёртвые — или те, кто очень не хочет, чтобы их услышали.

— Отсутствует любое движение, — подала голос Корсак.

Навигатор сообщала то, что видела. Несколько часов назад она оспаривала мой приказ в рубке — настаивала на другой точке выхода из гиперпространства, дальше от станции, с большим временем на сканирование. Теперь, судя по тому, как она держалась, она начинала понимать, почему я настоял на таком близком выходе: чем ближе к цели, тем меньше времени у противника среагировать на нашу сигнатуру выхода.

— Вижу, — ответил я.

И вопрос был не в том, есть ли здесь враг. Это было очевидно, — по крайней мере, для меня. Вопрос был другим: где именно он расположился и чего именно ждёт. Какую роль в его плане я должен сыграть?

— Каково время полёта до станции? — спросил я, не отрываясь от экрана.

— Двадцать одна минута, командующий, — ответила Корсак. — Мы вышли точно как вы приказали, — сказала она и улыбнулась.

— Это хорошо.

Двадцать одна минута на максимальной скорости. В межзвёздном пространстве это ничто. В засаде — это вечность. За двадцать одну минуту можно успеть очень многое: открыть огонь, перезарядиться, уйти в сторону, снова открыть огонь и исчезнуть раньше, чем я успею развернуть боевой порядок.

— Искин, — сказал я, — максимальное увеличение всех пассивных сенсоров у всех кораблей. Всё пространство в радиусе трёх астрономических единиц. Приоритет — металлические сигнатуры. Дополнительно изотермические аномалии относительно фонового теплового излучения пояса.

— Принято. Сканирование займёт сорок секунд. Режим — пассивный, без активного зондирования.

— Аналитики, — произнёс я чуть громче, обращаясь к старшему по тактическому посту, — что у нас с дронами-разведчиками?

— Отсутствуют, — отозвался тот после короткой паузы. В паузе была доля секунды, которая говорила не о неготовности, а о том, что он уже знал ответ, но брал время, чтобы убедиться в правильности формулировки.

После этого я почувствовал, как старший аналитик напрягся.

— А разведывательные дроны на других кораблях эскадры?

— Сейчас уточню, командующий.

Пауза растянулась секунд на тридцать. На экране медленно разворачивалась пассивная сенсорная сетка: зоны гравитационных теней вокруг массивных тел начали вспыхивать одна за другой — сперва крупные астероиды, потом тела поменьше, потом мелочь. Астероиды засветились на карте как светящиеся камни на тёмном бархате: неправильные формы, медленные орбиты, пустые тёмные щели между ними, где что угодно могло сидеть и ждать.

— Тоже самое, адмирал. Разведывательные дроны отсутствуют. Поторопились. Не взяли.

— Это я уже понял. — ответил ему, рассматривая появляющиеся на экране данные.

Я не стал укорять его. Оба мы понимали, что это не исправить. Оставалось работать с тем, что есть.

Среди всех этих светящихся камней — ничего. Абсолютно ничего металлического. Либо их нет. Либо они сидят в пассивном режиме: полное радиомолчание, двигатели холодные, реакторы заглушены до уровня, неотличимого от естественного фона камня. Это требовало времени, нескольких часов как минимум. Это требовало дисциплины, потому что в заглушённом корабле нет нормального климат-контроля, нет полноценного освещения, нет нормального воздухообмена. И это требовало заблаговременно занятой позиции. Значит, готовились. Значит, знали, когда мы прилетим. Значит, информация о нас у них была точной, свежей и детальной.

А у нас утечка. Этот вывод я сделал уже несколько минут назад, но пока забыл о нём — не потому, что он был неважен, а потому что сейчас он был вторичен. Сначала разобраться. Всё остальное потом.

— Корсак, — сказал я тихо, — вы впервые входите в систему, где вас должен ждать противник, а там никого нет? Какие выводы из этого следуют?

Корсак ненадолго замолчала. Я увидел, как её пальцы снова зависли над панелью — профессиональный рефлекс, желание занять руки работой, пока отвечаешь, пока думаешь. Но она ответила, прежде чем начала работать с панелью.

— Ошибка, командующий. В одном патрулировании у меня был похожий момент. Там оказалось — техническая ошибка в разведданных. Зона была пустой с самого начала.

— А здесь?

— Здесь нет ошибки, — ответила она, и в голосе была тихая уверенность человека, который только что закончил внутренний спор с собой и принял сторону. — Думаю, если пираты здесь — они находятся именно на станции. Других мест нет.

— Значит, думаешь, они внутри станции, — сказал я медленно.

— Именно, командующий. Или уже успели покинуть её.

— На вызов станция не отвечает, — подал голос старший аналитик, не отрываясь от экрана. Он произнёс это не как информацию, а как аргумент в поддержку версии Корсак.

В ответ я только согласно кивнул.

Все молчали. Молчал экипаж. Молчала станция. В астероидном поясе тоже всё выглядело тихо, но враг там присутствовал, в этом я не сомневался. Моё пси сейчас почти кричало. Этот враг просто не виден. Пока не виден. И он ждёт. Ждёт именно то, что я сделаю.

А я смотрел на развёрнутую карту сектора и думал. Что вы задумали?

Похоже, меня позвали сюда именно с таким расчётом: срочный сигнал с базы, недостаточное время для подготовки, ограниченное количество кораблей. Всё выглядело как стандартная операция прикрытия гражданского объекта — рутинная, почти скучная. Ровно настолько срочная, чтобы я не стал слишком придирчиво изучать детали. Ровно настолько правдоподобная, чтобы я прилетел. И я прилетел.

Но они кое-чего не учли. Они не ждали, что сюда отправят именно меня. А мой проснувшийся демон уже потирал ладони и скалился в темноте. Он ждал. И я ему дам пищу.

Жаль, у меня отсутствовала точная схема станции. Только примерная, что фигурировала в базах данных флота на момент последней инспекции, полтора года назад, и та, как я понял, была лишь частичной. А местные обитатели, как кроты, постоянно грызли свой астероид изнутри: добавляли новые тоннели, новые отсеки, новые проходы. База увеличивалась без утверждённого плана, по необходимости или наитию, расширялась туда, где было легче рубить породу, туда, где требовалось место для нового оборудования, там, где старые коридоры становились тесными. Что означало одно: у меня нет точной карты базы. Есть только примерная карта. А вся паутина новых ходов и закутков мне неизвестна.

Я дал себе ровно три минуты.

Пассивные сенсоры ничего не давали. Это означало одно из двух: либо противника здесь действительно нет, либо он сидит в такой глубокой пассивности, что его тепловая сигнатура неотличима от фонового излучения астероидного пояса. Второй вариант требовал подготовки. Подготовка требовала времени. Время означало, что они знали о нашем прилёте заранее — как минимум за несколько часов, достаточных, чтобы занять позиции, заглушить реакторы до минимума и терпеливо ждать.

Они дисциплинированы, — подумал я. — Это не случайные пираты. Это организованные пираты. И у них есть источник информации внутри флота.

Я медленно выдохнул и посмотрел на карту астероидного пояса ещё раз. Теперь иначе: не «где они прячутся», а «откуда удобнее всего ударить по кораблю, летящему к станции».

Астероидный пояс был неоднородным — плотнее в середине, реже у внешней кромки. Если бы я хотел спрятать корабль так, чтобы пассивные сенсоры его не нашли, и при этом иметь чистый сектор обстрела для удара в спину или борт приближающейся цели — я бы выбрал несколько конкретных точек. В тени крупных астероидов.

А это три точки. Может быть, четыре.

— Корсак, — произнёс я, не отрывая взгляда от тактического экрана, — выведите мне гравитационную карту пояса. Именно гравитационную. Все аномалии плотности, всё, что не вписывается в расчётную модель для данного типа пояса.

Корсак отвлеклась от своей панели. Сейчас она наклонила голову и, разглядывая меня с той спокойной, аналитической внимательностью, которая у неё означала одно: она пытается просчитать, куда я клоню.

— Гравитационные аномалии покажут нам только массу, командующий, — ответила она ровным голосом, в котором не было ни возражения, ни согласия. — Но не форму и не тип объекта. Мы не сможем отличить неправильной формы астероид от корабля в пассивном режиме.

— Я понимаю, — ответил ей. — Именно это мне и нужно.

Секунда паузы. Она кивнула и опустила взгляд к панели, начав вводить параметры запроса.

Остальные молчали. Хорошо чувствовал, как несколько человек бросили на меня быстрые взгляды и снова вернулись к своим экранам. Они явно не понимали, что именно я задумал. Но все они отчётливо поняли, что я задумал что-то.

Это хорошо. Пускай думают.

Гравитационная карта развернулась на большом тактическом экране в трёхметровой голографической плоскости, которая занимала центральную часть передней стены рубки. Астероидный пояс в гравитационном представлении выглядел совершенно иначе, чем в обычном оптическом режиме: никаких серых глыб в чернильной пустоте, никаких отблесков далёкого солнца на ледяных гранях. Только облако неравномерно распределённого вещества, отображённое в псевдоцвете — тёмно-синие узлы там, где концентрация материи была выше, почти белые провалы там, где пояс был разрежен до почти абсолютной пустоты. Совершенно ничего необычного. Камни и льдины, летающие по своим орбитам уже несколько миллиардов лет, не подозревающие о нашем присутствии.

Я недолго смотрел на карту. Потом покрутил её, рассматривая под разными углами.

Опыт — странная вещь. Он не говорит тебе вслух, что именно нужно искать. Он просто задаёт направление для поиска, и твой взгляд останавливается в нужном месте. Мой взгляд остановился на секторе девять — двенадцать по внутренней сетке карты — в тени крупного сдвоенного астероида с обозначением «A-44/B» на навигационной карте.

Гравитационный градиент там был чуть плотнее, чем должен быть. Совсем немного. На несколько сотых процента выше расчётной нормы для данного участка — такое отклонение лежало практически на границе погрешности самого прибора. Разумный, не знающий, что именно ищет, пролистал бы мимо, даже не задержавшись взглядом. Искин, настроенный на поиск тепловых или электромагнитных аномалий, также не выделил бы это — данная область никак себя не проявляла ни в каком ином диапазоне.

Но корабль в режиме полного пассивного молчания, с обесточенными активными системами, с заглушёнными двигателями и охлаждёнными до окружающей среды внешними поверхностями — всё равно остаётся кораблём. Он имеет массу. А масса — единственное, что невозможно спрятать. Один корабль. Возможно, два — если стоят вплотную.

— Искин, — произнёс я, — рассчитай мне аномалию в секторе девять — двенадцать. Превышение расчётной гравитационной плотности. Дай оценку: какой массе это соответствует?

Ответ пришёл через три секунды — именно столько требовалось корабельному вычислительному ядру, чтобы сопоставить данные гравитационного сканера с эталонной моделью данного участка пояса, вычесть известные объекты, статистически обработать остаток и сформулировать вывод.

— Превышение расчётной нормы составляет 0,07 процента от общей массы сектора. Соответствует объекту массой от восьмидесяти тысяч до ста двадцати тысяч тонн.

Старший аналитик Тарен повернул голову. Я видел краем зрения, как мой второй тактик-аналитик Вэй открыл рот — и закрыл, не сказав ничего. Тарен была молод — моложе, чем большинство офицеров в этом звании. Сейчас он явно что-то сформулировал, но промолчал. Вместо него заговорила Корсак:

— Адмирал, это может быть всего лишь невидимая нам выпуклость астероида. Отклонение невелико, погрешность сканера при такой дальности составляет порядка трёх-четырёх сотых процента. Мы фактически на границе достоверности.

— Возможно, — согласился с ней я. — А может — и нет.

Вновь вернулся к экрану, разглядывая точку в секторе девять — двенадцать. Для пиратского флота восемьдесят — сто двадцать тысяч тонн — это один тяжёлый крейсер. Или пара кораблей среднего класса, борт к борту. Для серьёзной операции этого вполне достаточно, чтобы разнести моё сопровождение в пыль при правильном расположении и правильном выборе момента.

Именно поэтому я и задал следующий вопрос: мне важно было услышать её мнение без моих поправок.

— Корсак, ваше мнение об этой аномалии?

Она смотрела на меня ровно секунду. Не на экран — на меня. Потом медленно произнесла:

— Думаю, это просто астероид. Да, весьма необычной формы, вытянутой или имеющей скрытый выступ, который не виден в оптическом диапазоне. Но обычный астероид.

— Понял. А где они, по-твоему, засели? Если не там.

Корсак на секунду задумалась. Она не отрывала взгляда от карты.

— Не уверена, адмирал. Но, если честно… мне кажется, мы опоздали. Они уже покинули систему. Пока мы летели через гиперпространство, они получили предупреждение и уже завершили задачу. Думаю, астероидный пояс пуст.

Я помолчал секунду, переводя взгляд на Торена. Молодой аналитик слегка вздрогнул, почувствовав мой взгляд — почти незаметно, но рубка — маленькое помещение.

— Торен. Ваше мнение. Вижу, вы уже давно хотите высказаться. Что именно как аналитик мне предложите?

— Я, командующий… — он коротко сглотнул, зачем-то вставая из кресла и выпрямлясь, что от него совсем не требовалось. — Не уверен. Но я разделяю мнение Корсак. Думаю, мы опоздали. Статистически при таком уровне аномалии — вероятность выпуклого астероида по результатам сканирования выше, чем вероятность маскированного объекта.

— Я тебя понял. Выведи мне на второй экран все корабли эскадры. Их текущие позиции и сектора обстрела. Мне нужно видеть, как мы выглядим снаружи.

— Слушаюсь — ответил аналитик, хотя я адресовал задачу искину.

Торен сразу начал работать, быстро, немного нервно. Пальцы уверенно скользили по панели, вытягивая нужные данные из тактического модуля. Я наблюдал за ним краем зрения и думал.

Ловушка работает в обе стороны. Это то, о чём часто забывают те, кто её строит. Они так увлечены тем, чтобы загнать жертву в нужное место, что перестают думать о том, что жертва может видеть ловушку изнутри. Что жертва может стать охотником, не выходя из ловушки.

На втором экране развернулась схема эскадры: мой флагман в центре, два рейдера по флангам, чуть позади — фрегаты. Стандартный конвойный ордер.

Сектор девять — двенадцать оставался у нас по правому борту. На расстоянии примерно двух с половиной астрономических единиц. Если там стоит крейсер в пассивном режиме, его командир сейчас наблюдает за нашей схемой движения через пассивные сенсоры. Он, как и я, сейчас решает: ждать дальше, пока мы не войдём в оптимальный сектор поражения, или начинать манёвр перехвата немедленно?

На его месте я бы тоже спрятался. Здесь, на открытом месте, я разнесу его, даже пускай у него там спрятан линкор головным калибром и ракетами без особых усилий. У меня и мощь, и численное преимущество, и позиция. Значит, он там, в астероидном поясе. И он терпелив. Более терпелив, чем я ожидал от пиратов.

Это ещё раз подтверждало то, что я думал с самого начала: передо мной неслучайные пираты, решившие ограбить научную станцию. Что же…

Только я собрался отдать команду, как центральный экран рубки неожиданно мигнул и сменил картинку.

Астероидный пояс исчез.

В ответ я тоже моргнул. Вначале один раз. Ничего не изменилось. Потом ещё раз, не понимая происходящего. Команды на смену режима я не давал. Что происходит?.. Я уже открыл рот, что задать данный вопрос вслух, но понял, что происходит.

На экране, там, где только что плыли тёмно-серые глыбы изо льда и камня, разворачивался адмиральский кабинет восьмого флота. Я узнал его почти мгновенно — по знакомому тёмному столу с имперским гербом в центре, выложенным из инкрустированного металла.

По этому же столу, меня совсем недавно чуть не размазал бывший глава контрразведки. Так что этот герб я запомнил хорошо. Можно сказать, выучил наизусть. Тогда, когда наш разговор в какой-то момент вышел немного за рамки… А также мне сразу вспомнилось, чем для него это закончилось.

За столом сидел мой тесть.

Вице-адмирал, командующий восьмым флотом, сейчас сидел за адмиральским столом с довольным выражением лица, и почти по-детски счастливым, в это мгновение я сильно засомневался: а он ли это вообще? Уголки его рта были приподняты в улыбке, которую я за все годы видел всего несколько раз, когда он думал, что никто из посторонних за ним не наблюдает. Обычно его лицо было либо непроницаемо-официальным, либо усталым, либо раздражённым — чаще всего последним. Потому что причиной раздражения нередко выступал именно я, но сейчас наблюдалось, что совсем что-то другое.

Связь ещё устанавливалась, сигнал дрожал и рябил — и через эту рябь я не сразу мог разобрать, что именно находилось рядом с ним, на подлокотнике кресла или у него на коленях.

А потом я понял.

Рядом с вице-адмиралом сидела Алекса. Моя дочь. Три года — возраст, в котором весь мир существует исключительно для того, чтобы его трогать, бить по нему ладошками и смотреть, что будет. Она сидела именно там, где ей категорически не полагалось сидеть — на подлокотнике адмиральского кресла, — и с восторженным упоением колотила маленькими пальчиками по голографической панели перед ней. Звёзды послушно разлетались в разные стороны, собирались обратно — и она каждый раз заливалась коротким довольным смехом, который я пока не слышал, но угадывал по тому, как запрокидывалась её голова.

Чуть в стороне, привалившись к плечу деда почти небрежно — так, как дети привыкают облокачиваться на взрослых, которым доверяют, — сидел Макс. Мой сын. Он что-то говорил деду вполголоса, и тесть, не сводя с него глаз, слушал с таким видом, будто принимал стратегический доклад о состоянии флота — внимательно, серьёзно, без тени снисхождения. Так, он разговаривал с людьми, которых уважал. Со мной, например, он практически никогда так не разговаривал. Но с сыном всегда. Это, честно говоря, меня удивляло. Я даже осторожно спросил Леру, не обижают ли тесть с тёщей парня. Но ответ меня сильно удивил. Лера ответила, что они оба воспринимают его как родного и никогда не обижают. Нет, насчёт тестя, я примерно понимал почему. Он давно хотел сына, но вначале родилась Мила, а потом Алекса. А вот тёща меня здесь удивила. Меня она терпеть не могла, а это был мой сын. И судя по всему, у неё на парня были какие-то планы.

В горле что-то перехватило — неожиданно, само по себе. Я не ожидал этого от себя. Я несколько секунд смотрел на них обоих, пока не заставил себя перевести взгляд чуть правее.

Мила стояла у правого края кадра. Она была одета в домашнее, что само по себе было редкостью, ведь она находилась в резиденции восьмого флота, куда всегда кто-то мог зайти. Значит, её там уже давно принимали за свою, без формальностей. Она не смотрела на экран, вернее, смотрела, но мимо, куда-то поверх камеры, и по лёгкому, почти незаметному движению её губ я понял: она разговаривала с кем-то по нейросети. По закрытому каналу, не вслух. Я и без пси сумел догадаться, с кем именно она разговаривает.

Подтверждение не заставило себя ждать: Мила бросила в мою сторону взгляд. Короткий и красноречивый, один из тех, которые жёны умеют метать через пространство с безупречной точностью прицеливания, и снова отвернулась, продолжая беззвучный разговор. Это означало только одно: Лана в этом разговоре жаловалась на меня, и Мила как раз сейчас получала очередную порцию информации, которую потом аккуратно, без спешки предъявит мне при первом удобном случае. Обычно «удобный случай» наступал именно в тот момент, когда я думал, что разговор будет совсем о другом.

Именно в этот момент в кадре появилась и Лера.

Она стояла немного позади Милы, чуть в тени, в своей обычной манере разумного, который наблюдает и не торопится вмешиваться. Лицо у неё было таким, каким оно было, когда она наблюдала за мной с расстояния и уже знала что-то, чего я предпочёл бы ей не собщать — или то, что я узнаю позже и о чём пожалею, о чём не сообщил раньше. Она смотрела прямо в камеру. Прямо на меня. Помедлила секунду, она медленно покачала головой. Не укоризненно. Не сердито. Так качают головой разумные, которые уже давно всё поняли и спокойно ждут, пока ты сам осознаешь. И я сразу понял и осознал: влетит не только тестю, но мне. И мне как-то сразу, не захотелось обратно.

В этот момент Мила отвлеклась и посмотрела на отца. В этот момент картина для меня прояснилась окончательно.

Тесть был наказан. Очевидно — за что. Либо за то, что отправил меня на задание, не дождавшись полного медицинского разрешения, либо ещё за какую-то другую провинность из длинного и, по всей видимости, методично пополняемого списка. Всё то время, пока мы летели через гиперпространство, он находился под коллективным женским прессингом — мягким, неторопливым, от которого нет защиты ни в одном уставе флота. Дети скучали по деду и, вероятно, давали это понять вполне прямолинейно. Жёны дулись на него с той сдержанной демонстративностью, которая хуже открытого скандала. Спасало его, похоже, только одно обстоятельство: тёща улетела со мной. По всей видимости, именно она в обычное время устраивала ему разносы с той регулярностью и интенсивностью, которой позавидовал бы имперский прокурор в разгаре процесса. В её отсутствие женское давление оказалось мягче — но, судя по выражению лиц на экране, вполне достаточным, чтобы загнать опытного вице-адмирала в клетку. Сейчас его ненадолго выпустили. Побыть в роли доброго деда, пообщаться с внуками.

Я смотрел на всё это — и на секунду забыл об астероидном поясе, о гравитационной аномалии в секторе девять — двенадцать.

Этот вызов означал капитуляцию с его стороны. Полную, продуманную, мастерски исполненную капитуляцию — именно такую, какую способен устроить лишь опытный тактик. Он явно договорился с моими жёнами. Пообещал жёнам то, что они хотели. И первым делом, выторговав себе передышку и возможность пообщаться с внуками, предложил им в ответ возможность связаться со мной, предоставив тем самым и мне, и жёнам, и детям возможность увидеть друг друга.

Вообще, отправив меня, тесть одним ходом, он убил сразу нескольких зайцев: избавился от тёщи, временно вычеркнул меня из списка тем, требующих отдельного разбора. Ведь в моём понимании убийство начальника контрразведки и двойное нападение на меня, как и на командование флота, требовало весьма серьёзного расследования. Меня вообще удивляло, что после всего случившегося начальник СБ флота оставался на своём месте, а не был уволен с формулировкой о служебном несоответствии и лишением всех наград, но увы. Возможно что-то и происходило на станции, но меня в СБ полностью изолировали от сети, а ни жены ни Лана мне ничего об этом не рассказывали.

А теперь тесть получил внуков и всё это ценой одного разговора. Вообще-то, я должен был ему позавидовать. Наверное…

Я ещё думал об этом, когда экран ожил.

Связь, наконец, стабилизировалась и тесть появился в кадре. Форменный китель — вице-адмиральский, тёмно-синий с серебряными нашивками — застёгнут без единой складки. Седые виски, аккуратно подстриженные.

— Ну, здравствуй, — произнёс он, и в голосе его был тот лёгкий победный оттенок, который бывает у разумного, сделавшего правильный ход в сложной партии. — Как у тебя дела там? Живой?

— Живой, — ответил ему.

— Папа!

Алекса среагировала быстрее, чем он успел продолжить. Она вывернулась из-под руки деда, который до этого придерживал её за плечи, рассматривая с интересом то, что показывал экран. Лицо у неё сделалось таким, каким оно бывает только в детстве, когда мир ещё прост, а радость умещается во всю физиономию целиком: широко распахнутые глаза — мамины глаза, серые с зеленоватым, и кудри, разлетевшиеся в стороны от резкого движения, а также улыбка, которая занимала, кажется, половину её лица.

— Папа! — повторила она, уже другим тоном, разворачиваясь назад к тестю, словно ей нужно было сообщить ему нечто исключительной важности. — Деда, это папа!

— Я вижу, — серьёзно ответил тесть, и его улыбка стала шире. Он посмотрел на меня поверх её головы тем взглядом, который говорил: ну вот, видишь, я решил задачу.

Я видел.

Макс тоже отлепился от деда и с явным интересом посмотрел в экран. Долгую секунду просто смотрел. Явно рассматривал меня и рубку линкора с тем выражением, которое у него появлялось, когда он что-то обдумывал, но ещё не решил, что именно сказать. Он уже умел молчать весомо. Я не знал, у кого он это перенял. Возможно, у всех нас сразу, но, скорей всего, от деда.

— Привет, папа, — произнёс он наконец. Коротко. Серьёзно. Но я видел, как у него подрагивают уголки рта точь-в-точь как у меня. Он явно волновался.

— Привет, сын и дочь — ответил ему, и голос у меня дрогнул, как мне этого не хотелось.

Сразу почувствовал, как в рубке наступила тишина особого рода. Та, что бывает, когда все вокруг делают вид, что очень заняты своими консолями, а сами краем глаза наблюдают за тем, что происходит.

Находился я в рубке флагмана, и здесь было не один и не два офицера. Корсак за своей навигационной панелью вдруг обнаружила что-то требующее особо тщательного изучения прямо в нижнем левом углу экрана. Вэнс на пилотском кресле стала внимательнее смотреть в пространство перед собой, чем того требовала ситуация. На других кораблях эскадры по открытым каналам наверняка тоже видели этот разговор.

Вице-адмирал, командующий флотом, только что вышел на связь со своим зятем, и этот зять теперь разговаривал с маленькими детьми посреди боевого похода. Эту новость к утру узнал бы весь флот, находились бы мы на базе. Впрочем, на флоте все итак знали, что нас связывало.

Впрочем, женская часть экипажа флагмана среагировала на это сердечнее, чем мужская. Детей моих они видели впервые. И реагировали так, как реагируют разумные, которые несколько часов провели в ожидании боя и вместо этого получили что-то живое и тёплое прямо посреди этого ожидания. Они мило улыбались, осторожно рассматривая моих детей.

— Деда, а ты сегодня вечером к нам придёшь? — спросил Макс, повернувшись к тестю.

— Конечно, приду, — немедленно ответил тот с той уверенностью, которая бывает у разумного, не подозревающего о засаде.

— Нет, он не придёт! — голос Милы вклинился в наш разговор неожиданно. Она, наконец, оторвалась от своего невидимого собеседника в нейросети и смотрела прямо в камеру вначале на тестя, потом на меня, потом снова на тестя. Тесть слегка приподнял бровь. Он явно не ожидал, что перемирие окажется таким коротким.

— Мила… — начал он, и в его голосе зазвучала дипломатическая осторожность.

— Дедушка, — вмешалась Алекса с ужасающей непосредственностью, поворачиваясь к нему всем телом и глядя снизу вверх с выражением абсолютной серьёзности, — маму ты в угол не ставил. Маму ты должен был раньше ставить в угол, а теперь мама тебя поставит в угол.

В рубке кто-то не удержал звук — короткий, немедленно подавленный. Я не стал смотреть кто. Но краем зрения увидел, как Дрейтон резко прикрыла рукой рот, а плечи у неё затряслись с подозрительной регулярностью. Где-то сзади послышался тщательно закамуфлированный кашель.

Тесть удивлённо смотрел на внучку несколько секунд. Выражение на его лице прошло несколько стадий: удивление, борьба, смирение. Потом перевёл взгляд на меня. Это был взгляд разумного, который обращается к союзнику в надежде на поддержку.

— Как видишь, ситуация под контролем, — сказал он тоном разумного, который сдаётся, но с достоинством.

— Я заметил, — ответил ему.

— Ты не заметил, — возразил он, и в его голосе проступила та усталая искренность, которая появляется у людей только тогда, когда они говорят правду. — Я сейчас искренне завидую тебе. У тебя там пираты. А это почти отдых по сравнению с тем, что здесь.

— Со станцией обстановка весьма непростая, — ответил ему, возвращая разговор на рабочую почву. — Мы вышли из гиперпространства двадцать минут назад. Пока всё тихо — слишком тихо. Пиратов нет, и станция молчит.

Тесть переменился. Улыбка не ушла, но в глаза вернулась та острота, которая делала его командующим восьмого флота. Это был переход, который я видел у него много раз — мгновенный, почти незаметный, будто он переключал тумблер. Только что сидел дед, смирившийся с угрозой угла, — и вот уже передо мной офицер, привыкший думать об угрозах и нападениях.

— Станция молчит? Совсем? — уточнил он.

— Полностью. Ни аварийного маяка, ни ответа на запросы по резервным каналам. Тишина полная.

— Что думаешь?

— Думаю, пираты либо ушли, либо сидят в астероидном поясе в пассивном режиме, — ответил я. — Второй вариант, мне кажется, вероятнее. — Я чуть понизил голос, хотя в рубке всё и так слышали. — Есть небольшая гравитационная аномалия в секторе девять — двенадцать. Разница мала, но для пассивного крейсера — достаточно. Гравиметрия показывает отклонение около двух и семи десятых единицы — это выше фонового уровня для данной плотности астероидного пояса.

Тесть нахмурился. Он думал, это по привычному движению его пальцев, которые он машинально барабанил по столу, не осознавая этого.

— Говорил я тебе — бери больше кораблей! — наконец сказал он.

— Флагман, два рейдера, два фрегата, — ответил я. — Куда больше? Это пиратский рейд, а не имперское противостояние.

— Мало, — он покачал головой. — Если это тяжёлый аварский крейсер или что-то подобное.

— Именно поэтому мы вышли у самой станции, а не на стандартных подходах. У нас позиция лучше, чем у них. Даже если у них тяжёлый крейсер уничтожим.

— Если это тяжёлый крейсер или что-то подобное…

— Всё равно разберёмся. Позиция у нас лучше. Мы вышли близко к станции. Если у них есть сюрприз — так у меня он тоже есть.

Тесть хотел что-то добавить, но Алекса, которой наш тактический разговор был, мягко говоря, неинтересен, снова потребовала к себе внимания.

— Папа, — сказала она, глядя прямо в экран с тем выражением, которое говорит: всё, что вы обсуждали до этого — неважно, я хочу поговорить о важном. — Ты скоро прилетишь?

— Скоро, дочка, — ответил ей.

— А когда — скоро?

— Сразу, как только здесь закончу дела.

— А долго это?

Вот здесь мне потребовалась секунда. Она смотрела на меня с той детской требовательностью, против которой нет никакой защиты. Против пиратского крейсера в астероидном поясе — есть. Против вот такого взгляда — нет.

— Совсем недолго, — сказал ей, как мог убедительно. — Разберусь здесь и сразу к вам.

— Ты так всегда говоришь.

— И каждый раз возвращаюсь.

Это заставило её задуматься. Она наклонила голову, обдумывая этот довод, с детской серьёзностью и взвешивая его. Потом, видимо, признала аргумент состоятельным, потому что в её взгляде немного поубавилось стратегического давления.

Макс всё это время молчал. Он смотрел на меня с экрана — серьёзно, немного оценивающе — и в этом взгляде было что-то взрослое, которого не должно быть в его годы. Взгляд разумного, который понимает больше, чем говорит. Я вдруг поймал себя на мысли, что именно так, должно быть, смотрел тесть на меня, когда мы познакомились.

— Папа, — произнёс он наконец. — Там опасно?

— Немного, — честно ответил ему. — Но я с ними справлюсь.

— Ты обещаешь?

Тесть за его плечом деликатно посмотрел в сторону. Мила, которая всё это время молчала, опустила глаза, и я успел заметить, как она сжала пальцы на подлокотнике кресла. Лера на заднем плане чуть прикусила нижнюю губу.

— Обещаю, — ответил ему.

Макс кивнул. Один раз, коротко — так, как обычно это делал тесть, зафиксировавший важную информацию и убравший её на хранение. Вообще-то, я не хотел, чтобы они шли во флот, когда вырастут. Мир большой, профессий много. Но когда отец — адмирал, дед — вице-адмирал, а мамы тоже служили на флоте… Бабушка, и та — в имперской безопасности. Я уже примерно представлял их будущее. И ничего не мог с этим поделать, кроме как беречь их настоящее.

Тесть кашлянул — тем особым кашлем, который означал, что он хочет вернуться к делу, но вынужден проявлять такт.

— Алекс, — произнёс он. — По состоянию станции — у тебя есть схемы их тоннельной сети?

Честно говоря, этим он меня удивил. Он ведь сам сказал мне, что точной схемы станции нет, и передал мне только примерную.

— Только приблизительные. База разрасталась без плана, стандартная история для исследовательских объектов, — ответил ему и задумчиво посмотрел на него, не вполне понимая, на что он намекает. — Что именно ты хочешь знать?

— Хочу знать, есть ли у тебя понимание пространства внутри?

— Нет.

— Это плохо. Неизвестные зоны внутри астероида — большая проблема при зачистке.

— Знаю. Поэтому я рассчитываю решить вопрос снаружи, ещё до высадки.

— Будь осторожен там на станции.

— Буду. Но там, похоже, уже никого нет. Мы опоздали. Слишком долго летели.

Тесть смотрел на меня несколько секунд без слов. Лицо у него стало таким, каким бывает у разумных, когда они слышат что-то, что нехорошо слышать, и принимают это, потому что ничего уже не изменить.

— Ты всё равно там на рожон не лезь, — произнёс он.

Официальность исчезла полностью, остался тот голос, которым говорят не командующие флотами, а близкие родственники. — Я сказал Лане, чтобы не отходила от тебя.

— Да она и не отходит. Следит за каждым моим шагом. Честно говоря, иногда я не уверен, чьи приказы она выполняет.

— Мои, — невозмутимо ответил тесть. — Твои она выполняет постольку, поскольку они не противоречат моим. — Он чуть помолчал. — Ты там не переусердствуй сильно и побыстрее возвращайся. Тут без тебя бардак, но другого рода.

— Вижу, — я посмотрел на Милу, которая снова что-то говорила по нейросети и только что метнула в мою сторону ещё один взгляд — этот был чуть другим. Но всё равно не обещавшим мне ничего хорошего.

— Мила, — позвал я.

Она посмотрела на меня. Медленно. Хмуро.

— Я вернусь, — сказал я просто.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом произнесла ровным голосом:

— Я знаю. Никуда ты не денешься.

И снова отвернулась к своему разговору.

Тесть посмотрел на часы, этот жест означал «разговор заканчивается» — и Алекса, поймав его, немедленно возмутилась:

— Деда! Мы ещё папе не всё сказали!

— Успеете ещё, — ответил он.

— Не успеем! Папа улетит!

— Папа никуда не денется, — произнёс тесть, поймав мой взгляд. — Правда, Алекс?

— Правда, — подтвердил я.

Алекса смотрела то на деда, то на экран. Потом наклонилась к камере, почти вплотную, так что на мгновение я видел только её лицо — кудри, мамины глаза, маленький упрямый подбородок, чуть приподнятый с тем выражением, которое говорит: я сообщаю вам нечто чрезвычайно важное, и я хочу, чтобы вы были готовы.

— Папа, — сказала она вполголоса, с той интонацией, которой дети сообщают самое важное в мире. — Дедушку точно поставят в угол.

— Ты уверена?

— Точно и скоро, — сказала она и для убедительности и кивнула с такой уверенностью, какой мне иногда не хватало при оценке тактических ситуаций.

— Ты чего наши тайны выдаёшь? — спросил у неё тесть с улыбкой, которую уже не мог удержать — она расплылась по всему его лицу вопреки всей его выправке и вице-адмиральскому достоинству.

— Он же папа! Ему можно! — невозмутимо ответила ему дочь.

Тесть за её спиной сделал мне знак глазами — благодарный и усталый одновременно. Потом перевёл взгляд на экран и добавил, уже официально, собрав лицо в командирское выражение:

— Алекс. Связь каждые шесть часов. По обстановке — немедленно.

— Принято, — ответил ему.

— Удачи.

Экран мигнул и вновь показал астероидный пояс. Тёмные глыбы, медленно плывущие по своим орбитам в свете далёкой звезды, холодные, равнодушные, непроницаемые. И вновь — тишина на всех частотах.

Сидел в кресле командующего ещё несколько секунд не двигаясь. Разговор вывел меня из боевого режима, своей неожиданностью и непредсказуемостью, которая случается, когда ты этого совсем не ждёшь. Голос тестя ещё звучал у меня в голове. На что он намекал про станцию? Я ничего не понял. Ведь он сам передал мне схему станции? Что он этим хотел сказать? Почему не сказал это открыто?

Потом я услышал, как рядом кто-то деликатно кашлянул, тихо, с профессиональной осторожностью, и я перевёл взгляд на того, кто это сделал.

Корсак сидела у своей консоли. Она смотрела прямо на меня, просто выжидательно. Так смотрят разумные, которые давно ждут команд, а командир зависает в собственных мыслях.

— Командующий, — произнесла она, — до расчётной позиции у астероида А-44 — четырнадцать минут.

Корабли, выйдя из гиперпространства, по инерции, медленно двигались вперед к станции.

Четырнадцать минут. Время, за которое мир успевает измениться несколько раз.

— Знаю, — ответил я и почувствовал, как что-то внутри встаёт на привычное место. — Всем готовность. Все системы вооружения в режим готовности. Силовые щиты на нос. По моей команде открыть огонь.

— Слушаюсь.

Кира Вэнс уверенно и сосредоточенно повела линкор вперед, пальцы быстро двигались по интерфейсу — точно, без лишних движений, как у разумного, который знает своё дело. По кораблю прошла лёгкая вибрация, носовые орудийные системы заряжались, защитные силовые генераторы набирали мощность, перераспределяя энергию.

Флагман просыпался. Остальные четыре корабля эскадры, находившиеся с флагманом на связи, сделали то же самое. Хорошо видел их статус в верхнем правом углу главного экрана: четыре зелёных отметки, переходящих в режим боевой готовности.

— Вэнс, передай на другие корабли эскадры. Пускай не рвутся вперёд.

— Слушаюсь, — отозвалась Вэнс.

Она вернулась к панели. Рубка ожила снова, тихим, деловым движением хорошо отлаженного механизма. Вернее, почти хорошо отлаженного: это были молодые ребята и девчата, это чувствовалось по тому, как они порой посматривали друг на друга перед тем, как что-то сделать. Пси мне говорило, что мне они не особо доверяют.

Посмотрел на главный тактический экран, где медленно разворачивалась гравитационная карта сектора. Серовато-синие контуры астероидного пояса заполняли центральную часть дисплея — густо, почти непроницаемо. За этой каменной завесой прятались они. Я это знал. Чувствовал это так же отчётливо, как чувствуют сквозняк через щель, которую не видишь, но кожей ощущаешь.

Рубка линкора была устроена по принципу глубокого погружения. Командирское кресло располагалось в задней части рубки в её центре, слегка приподнятое над остальными постами: штурманскими, тактическими и связи, и пилотов. Голографические экраны охватывали почти полный круг, создавая ощущение, что ты висишь прямо внутри сектора, а не смотришь на него со стороны. Сейчас сектор перед нами вместе со станцией смотрел на меня в ответ практически неподвижно.

— Что же, вы думаете, линкор слишком громоздкий, и я не полезу им в астероидный пояс, — произнёс я почти беззвучно, скорее себе, чем кому-либо. — Отправлю к станции абордажные боты под прикрытием фрегатов, а с ними рейдеры, а сам останусь здесь. Без прикрытия. А вы там у станции, прикрываясь астероидами, уничтожите эскадру по частям, а потом разберётесь со мной, атаковав сразу с нескольких сторон, в первую очередь со стороны кормы. Вот только вы не с тем связались!

Аналитики, сидевшие чуть правее, видимо, расслышали. Один из них младший лейтенант с острыми скулами и слегка озадаченным выражением лица — переглянулся с соседом. Тот в ответ пожал плечами едва заметно. У старшего на руке я заметил небольшой тактический планшет, прикреплённый к левой руке — индивидуальная доработка, таких я встречал немало в основном у аналитиков флотов.

Вот только я не собирался действовать по учебнику.

— Что будем делать, адмирал? Отходим? — осторожно подал голос старший аналитик.

— Отходим? — Я посмотрел на него с искренним изумлением. — А нам что, кто-то задание отменил?

Он моргнул.

— Виноват, адмирал. Я вас, видимо, не так понял.

— Мы их удивим, — ответил ему и снова перевёл взгляд на карту. — Они думают, что я не полезу в астероидный пояс — слишком крупный корабль. А я туда полезу!

В рубке на долю секунды стало очень тихо. Потом тишина закончилась, и все вернулись к работе. Но в воздухе осталось что-то — не тревога, нет. Скорее напряжение, которое возникает перед боем.

— Но там действительно мало места для флагманского линкора, — осторожно проговорил аналитик. — Линкор имеет восемьсот сорок метров в длину. Минимальный коридор для манёвра в этой части пояса, по нашим данным, не превышает девятисот пятидесяти. Погрешность прокладки маршрута составляет плюс-минус двадцать метров… В его голосе не было возражения — скорее тревога.

— Это и хорошо, — ответил ему.

После этого он посмотрел на меня именно так, как я и ожидал — как смотрят на разумного, который немного приложился головой и предложил загнать грузовой состав в пешеходный тоннель. Но в ответ он промолчал. И это было правильное решение с его стороны.

— Вэнс, — сказал я, — двигаемся вот на эту точку. — Обвёл пальцем участок на карте — узкий проход между двумя крупными астероидами, за которыми, по моим расчётам, пираты держали основные позиции. — Как только достигнем её — огонь из всех носовых орудий вот по этим астероидам. — И подсветил их на карте красными маркерами.

Вэнс посмотрела на экран. Потом на меня. Пальцы в сенсорных перчатках уже находились над панелью управления линкором: в паре миллиметров от поверхности, готовые к работе.

— Есть, — произнесла она после короткой паузы, но с сомнением в голосе.

И больше ничего. Просто начала прокладывать путь между глыбами, корректируя курс каждые несколько секунд вместе со вторым пилотом.

Хорошо, — отметил я про себя. Очень хорошо.

Линкор осторожно полетел вперёд.

— Искин, — произнёс я, — приоритет — крупные астероиды в секторах три, пять и семь. Именно астероиды.

— Принято, адмирал.

— Всем кораблям эскадры, — продолжил я по общему каналу, — слушать мою команду. Расходимся согласно схеме, которую я сейчас передам через искин. Каждый корабль получает свою цель. Работаем одновременно по моей команде. Рейдеры — левый фланг, позиции четыре и шесть. Фрегаты — правый, позиции два и восемь. Далеко не расходимся. Держаться вместе и особо внимательно смотреть по сторонам. Всех касается!

— Адмирал, — осторожно подал голос молодой из аналитиков. — Экипажи кораблей эскадры не отрабатывали самостоятельные действия в боевых условиях. Синхронизация атаки потребует…

— Я знаю, — перебил его. — Это и не требуется.

Аналитик кивнул и замолчал, хотя по его лицу было видно, что он не до конца понял, что именно требуется.

Линкор уже влетал в астероидный пояс.

Вэнс вела его через каменный лабиринт с выверенной точностью, тренировки на тренажёрах явно сказывались. Астероиды скользили рядом с бортами линкора, некоторые совсем близко, в нескольких десятках метров. На вспомогательных экранах мелькали их силуэты. Каменные глыбы, изрезанные ледяными трещинами, покрытые пылью миллионов лет. Искин линкора автоматически просчитывал оптимальный коридор прохода, но в условиях такой плотности объектов искин выдавал предупреждения постоянно: «Корректировка курса. Препятствие в секторе…» Вэнс слушала, но команд не ждала — она уже меняла вектор раньше, чем искин заканчивал фразу. Вэнс держала курс молча и не оглядывалась.

Хорошо, — снова отметил я про себя. Именно это мне и нужно.

— Искин! — скомандовал я. — Огонь из носовых орудий по сектору три. Астероид, координаты передаю.

Корабль содрогнулся резко, всем корпусом. Заработали носовые орудия линкора. Даже в своём специальном кресле, способном выдерживать огромные перегрузки, я почувствовал вибрацию от корпуса, ощутимую, как отдача чего-то огромного и мощного, что, наконец, получило разрешение действовать.

Мощь головного оружия линкора — это та мощь, чем разбивают укрепления. Чем пробивают броню боевых станций. Шесть стволов главного калибра отработали один за другим. Залп длился всего чуть больше секунды.

Глыба дрогнула. Потом раскололась — на несколько частей, разлетевшихся в разные стороны. Куски породы начали кувыркаться в пространстве, вращаясь и разлетаясь медленно и неотвратимо.

— Сектор пять, этот астероид — вновь скомандовал я.

Снова залп. Этот астероид разлетелся на три крупных обломка — один из них сразу ушёл вниз по плоскости эклиптики, два других поплыли в сторону, и один — именно тот, на который я и рассчитывал, — двинулся точно туда, где по моему предположению прятался один из пиратских кораблей.

На тактическом экране одна из точек вдруг ожила. Вспыхнула активным сигналом — кто-то врубил двигатели на полную мощность, уже не думая о скрытности. Пиратский корабль уходил с позиции, уклоняясь от столкновения с каменной глыбой, летящей в его сторону. Вот только он оказался совсем не там, где должен был находиться по моим расчётам. Немного левее. Чуть ниже. Ближе к центру астероидного пояса.

— Вот вы где спрятались! — произнёс я негромко.

За первым пиратом потянулись другие. Один за другим пиратские корабли выходили из пассивного режима, улетали от обломков и других астероидов, с которые столкнулись с обломками и начали менять позиции, которые, видимо, занимали здесь уже несколько миллионов лет. Сейчас пошла активная цепная реакция астероидов. Пираты, понимая, что сейчас, многие астероиды быстро поменяют позиции, тоже начали менять позиции. И теперь скрытая пиратская засада рассыпалась на глазах и не потому, что я атаковал их, а потому что астероидный пояс, который они считали своим укрытием, своим преимуществом, внезапно стал для них самих угрозой. Камни, что должны были их прикрывать, теперь охотились за ними. А они старательно старались избежать с ними встречи. В ответ я только улыбнулся.

И заметил, как старший аналитик потихоньку выдохнул и опустил плечи. Напряжение, которое в нём чувствовалось, с того самого момента, когда я объявил, что полезу в пояс, — ушло. Он не сказал вслух ничего, но это было и не нужно.

— Всем кораблям эскадры, — произнёс я по общему каналу, — перенести весь огонь на пиратов. Разобрать цели! Огонь вести по готовности!

Рейдеры ударили — почти одновременно, с разницей в доли секунды секунд, и это было совсем неплохо для экипажей. Фрегаты чуть запоздали — ожидаемо, я на это и рассчитывал. Пираты, увидев нашу разрозненную атаку, попытались сгруппироваться: два пиратских крейсера начали сближение, явно намереваясь объединить огонь против одного из фрегатов. Именно того фрегата, что вылез чуть вперёд.

Именно этого я и ждал.

— Вэнс, — сказал спокойно, — правый крейсер твой! Сосредоточь весь огонь на нём.

— Принято, адмирал, — ответила она. Я видел в отражении экрана, что она уже улыбается — узко, хищно, как улыбаются хищники, когда перед ними появляется ровно та цель, которую они хотели. Левая рука легла на джойстик управления огнём. Пальцы пробежали по клавишам быстро и уверенно.

— Искин, ракетная атака! Две ракеты, цель — пиратский крейсер. — И подсветил его на тактическом экране. — Залп! — скомандовал искину.

Корабль вновь слегка содрогнулся, и на тактическом экране появились две яркие отметки — стремительные, быстрые, уже захватившие свою цель и несущие свою смертельную начинку к этой цели. Я проводил их взглядом: две точки на синеватом голографическом поле, два росчерка смерти, уверенно идущие к цели. Ракеты выделывали совершенно непредсказуемые манёвры. Что избежать встречи в с противоракетными системами крейсеров. Которые обрушили на них лавину огня. Они выбросили обманки. Вот только это были новейшие ракеты, и их систему наведения разными обманками не обманешь. Их система захвата цели цепляется в тепловую сигнатуру корабля и не отпускает, пока не уничтожит или ракета не получит приказ на самоликвидацию.

В этот момент орудия главного калибра линкора завершили цикл перезарядки и снова заговорили.

Не так много времени уходило на полный цикл зарядки и закачки новой порции рабочего вещества. Скам я уже был весь в бою и слился с кораблём как единое целое, отлично чувствовал ритм корабля как собственный пульс. Линкор для меня сейчас был живым существом, и его дыхание я научился слышать.

Один за другим шесть плазменных зарядов выпустила Вэнс по пиратскому крейсеру — и с каждым выстрелом линкор содрогался всем своим многотысячным телом, и с каждым содроганием хищная улыбка на её лице Вэнс становилась чуть шире. Она сидела вполоборота ко мне, не отрывая взгляда от прицельного экрана. Она не торопилась и не суетилась. Работала, как работает хороший стрелок: методично, точно, не давая противнику ни секунды на передышку. Между выстрелами проходило столько времени, сколько требовала перезарядка, ни мгновением больше.

Я решил добавить от себя.

— Искин, ещё ракетная атака! Две ракеты, цель та же — пиратский крейсер. Залп!

— Принято, адмирал. Захват подтверждён. Ракеты в режиме активного наведения, — ровно отозвался искин — и после короткой паузы, которая длилась ровно столько, сколько нужно на проверку систем: — Залп произведён.

Корабль содрогнулся снова — на этот раз иначе, не с тяжёлым раскатом орудий главного калибра, а с резким двойным толчком из носовых ракетных шахт. На экране теперь горело четыре отметки, направляющихся к одному кораблю. Четыре точки, сходящиеся к одной цели — красиво и безжалостно.

Пиратский крейсер начал маневрировать. Резко, неловко, бросаясь то в одну сторону, то в другую — как зверь, которого гонят сразу с нескольких сторон и которому некуда бежать. Среди астероидов особо не разгонишься: каменные глыбы по всем направлениям, масса и гравитация диктуют свои правила. А впереди огромный безжалостный корабль новейший флагманский линкор. С его убойными орудиями и ракетами.

— Ракеты вышли, адмирал, — подтвердил искин. — Расчётное время до поражения цели — двадцать семь секунд.

Сами себя загнали в ловушку. Маневрировать среди каменных глыб для них было не проще, чем для нас — астероиды были тоже достаточно массивны, гравитационные возмущения складывались непредсказуемо, и пространство для манёвра сокращалось с каждой секундой. Пояс не прощает суеты. Ни нам, ни им.

Но сейчас не это занимало моё внимание целиком.

Тот фрегат — тот самый, что вылез вперёд без приказа минут пять назад, — сейчас огребал по-настоящему. Оба пиратских крейсера, почуяв слабую цель, успели сосредоточить на нём огонь — слаженно, почти без паузы, словно команда одного из них только и ждала сигнала от команды другого. Силовой контур фрегата на тактическом экране мигал тревожным жёлтым, и я видел, что генераторы щита работают на пределе — ещё два-три попадания, и защиты не станет вовсе.

Я не знал, что двигало его капитаном. Может, желание отличиться перед командующим — первый серьёзный бой, адмирал лично на мостике флагмана, вот и захотелось показать себя. Может, он просто решил, что в этом участке пояса больше никого нет, и решил разведать — самостоятельно, не запрашивая разрешения. Так или иначе, сейчас он расплачивался за свою инициативу сполна, прижавшись к борту астероида и огрызаясь короткими очередями.

Я помогал чем мог — огонь линкора по крейсерам не давал им стрелять спокойно, заставлял уклоняться, — но прикрыть фрегат силовыми полями было невозможно. Линкор всего лишь на свою длину вполз в пояс и повернуться не мог — конструкция корабля такого размера не предполагала манёвров в стеснённом пространстве. Мог только атаковать противника — или сдать назад и выбраться на открытое пространство. Вот только пираты вряд ли последуют за мной туда. Там у меня не будет никаких укрытий, зато линкор сможет работать в полную силу — и они это знают. Да и у фрегата рядом было достаточно мест для укрытия — он как раз пытался уйти за один из крупных астероидов, скользя вдоль его тёмного бока маневровыми двигателями.

Не успевал. Я видел это — видел по скорости сближения, по тому, как медленно он смещается и как быстро сокращается угол обстрела.

Пиратский крейсер выпустил две ракеты в его сторону. Плюс то, что уже прилетело от орудий главного калибра — два попадания, зафиксированных сенсорами, и ещё несколько болванок в полёте.

— Всем кораблям эскадры, — скомандовал я по общему каналу, и собственный голос прозвучал ровнее, чем я себя ощущал, — сосредоточить огонь противоракетной защиты на ракетах противника! Ракеты уничтожить!

— Принято, адмирал! — ответило сразу несколько голосов — почти одновременно, чувствовалось что разумные уже сделали это, ещё не договорив. Системы противоракетной обороны трёх ближайших кораблей эскадры мгновенно перестроились: скорострельные плазменные турели и ракеты перехватчики развернулись в направлении угрозы, вычислительные блоки за доли секунды просчитали траектории ракет и распределили цели между собой, чтобы не тратить два перехватчика на одну ракету. Экономно и надёжно. Обе ракеты, летевшие к фрегату, вспыхнули и погасли, не добравшись до цели — одну уничтожило плазменное пушка линкора, вторую разнёсла противоракета нашего второго фрегата. Поврежденный фрегат нырнул за астероид и затих, восстанавливая силовую защиту.

Энергичный капитан, — подумал я без злости. — Но поздновато поумнел. Впрочем, лучше так, чем никак. Будет что рассказать детям, если доживёт до конца контракта. Но ему повезло.

Моя эскадра сейчас действовала согласованно — без лишних слов, без задержек. Хотя для многих это был первый настоящий бой, видимо, моё нахождение на мостике флагмана придавало им уверенности. Никого даже не смущало, что противник превосходил нас числом кораблей. Впрочем, это превосходство было ненадолго — огневая мощь линкора впечатляла не только своих, но и противника, и они явно не ожидали, что я на нём залезу в астероидный пояс. Это был нестандартный ход. Линкоры в астероидных поясах не воюют — слишком большие, слишком неповоротливые. Именно поэтому я это и сделал, от меня этого не ждали.

Я хотел сосредоточиться на тактическом экране, но краем взгляда зацепил кое-что.

Мигал индикатор связи. Маленький янтарный огонёк в правом нижнем углу вспомогательного экрана такой ровный, настойчивый, терпеливый.

Канал с базой не был отключён. Я бросил беглый взгляд на связиста. Он был чем-то занят и не заметил этого. Знает или нет? Подумалось мне? Впрочем сейчас было не до выяснения отношений.

Несколько секунд смотрел на мигающий огонёк. Потом усмехнулся вроде тихо, почти незаметно, но раскрасневшаяся Вэнс, сидящая достаточно далеко, что-то заметила или почувствовала. Она повернулась ко мне и улыбнулась.

Тесть схитрил. Он отключил только большой экран — вроде как дал понять: разговор окончен, связь прервана, занимайся своим делом. А сам остался на канале и сейчас наблюдал за тем, что здесь происходит. Смотрел, как я действую. Слушал мои приказы. Оценивал каждое моё решение с холодной внимательностью опытного командующего флотом, который умеет отделять правильное от неправильного с первого взгляда. Интересно, как бы он поступил сейчас на моём месте. Впрочем, это я никогда не узнаю. А, возможно, не только он один наблюдает за моими действиями? А кое, кто из столицы также наблюдает за моими действиями.

Впрочем, у меня сразу возникло и другое подозрение — более серьёзное. Что это не его одного инициатива. Что он сейчас не один. Что мои жёны рядом с ним, и все они вместе внимательно следят за каждым моим решением. Обсуждают. Комментируют. Делают выводы и спорят.

Проиграть мне точно нельзя, — мелькнуло у меня в голове. Они злые. Могут и меня в угол поставить и не поморщатся.

Снова перевёл взгляд на тактический экран.

Ракеты уверенно летели к цели — все четыре отметки двигались по разным траекториям, и второй пиратский крейсер заметался, пилоты явно паниковали, не зная, в какую сторону уводить корабль. Но вот общие действия пиратов мне совсем не нравились. Они, понимая, что раскрыты, должны были удирать от нас, да так, что только дюзы сверкать. Ведь ничего даже близко сравнимого с мощью моего флагманского линкора у них не было. Один крейсер уже хорошо отхватил от головных орудий и окрасился на экране в жёлтый цвет, получив серьёзные повреждения, пробитые секции, потерю части мощности двигателей. Второй всё-таки сумел сбить одну ракету, его противоракетная защита сработала, но три оставшихся ракеты, искусно маневрируя в пространстве, продолжали сближение.

Бой шёл уже восемь минут, и каждая минута пиратам давалась тяжело.

Но они не бежали.

Шесть пиратских кораблей рассыпались по астероидному поясу с той расчётливой аккуратностью, которая мне решительно не нравилась с первой же минуты, как только я увидел их построение. Два крейсера и четыре корабля поменьше — судя по данным сенсоров, что-то среднее между эсминцами и крейсерами, с усиленным вооружением и нестандартными энергетическими сигнатурами — заняли позиции так, словно кто-то заранее нарисовал им схему и объяснил каждый шаг. Заняли новые позиции и явно собирались их удерживать. Они использовали каждую крупную глыбу как щит: выстрел из укрытия, короткий манёвр, новое укрытие. Никакой суеты. Никаких панических переговоров в эфире, которые обычно выдают разный сброд с головой. Только чёткая, хорошо отлаженная работа.

Обычные пираты так не дерутся. За предыдущее время службы я видел их достаточно, много разных, с разных империй, с разными пиратскими флагами и без флагов вовсе. Одни сразу удирали, едва услышав флотские опознавательные транспондеры разворачивались и уходили на максимальной тяге, бросая добычу. Другие лезли напролом, рассчитывая задавить числом или первым ударом, надеясь, что страх и скорость возьмут своё раньше, прежде чем флот успеет опомниться и прийти в себя от их наглости. Третьи хитрили и торговались — за время, за позицию, за возможность уйти с тем, что уже захватили. Но такой слаженности, такой координации между шестью разными кораблями, без замешательства после того, как их обнаружили. Без суеты. Такого я не встречал раньше. За одним исключением. Когда я имел дело с пиратами с серьёзной флотской подготовкой. У тех, кто прошёл нормальное обучение на флоте. Кто знает и умеет удержать позицию под огнём противника. Вот только пираты тогда оказались флотскими. И здесь у меня появились подобные подозрения.

Кто-то их учил. И учил долго и хорошо.

На главном тактическом экране рубки разворачивалась трёхмерная карта сектора — синеватое свечение голографической проекции превращало каждый астероид в чёрную глыбу с подсвеченными контурами, каждый корабль в мигающую отметку, каждую траекторию выстрела в яркую пунктирную линию, каждую ракету в быстро ползущую точку. Вся картина боя как на ладони. Смотрел на эту карту и чувствовал, как в голове медленно складывается что-то важное — кусок за куском, как складываются пазлы, правда не хватает нескольких ключевых фрагментов, но общий контур уже угадывается и он мне не нравится.

Один из пиратских крейсеров к этому моменту уже висел в пространстве тёмной неподвижной консервной банкой. Первые три попадания от головного калибра линкора сбили всю его силовую защиту. Поле погасло мгновенно, звуковые сенсоры зафиксировали характерный всплеск и треск сгорающих силовых эмиттеров. Следующие три пробили в корпусе три приличного размера дыры. Из пробоин уходила атмосфера. Двигатели крейсера сразу молчали. На экране его отметка горела красно-серым: система присвоила ему статус «вероятно, уничтожен».

Но я не торопился с этим соглашаться.

Не так давно, в совершенно другой системе и на другом флоте, я видел похожую картину. Пиратский эсминец провисел вот так минут двадцать — тихий, неподвижный, по всем признакам мёртвый. Его явно отметили как уничтоженный и занялись другими кораблями. А он внезапно ожил один и всадил ракету в борт аварского крейсера с дистанции, с которой промахнуться было почти невозможно, а крейсер не успел что-то предпринять в ответ. В итоге крейсер потерял почти всю кормовую секцию. С тех пор я не торопился хоронить противника раньше времени, пока хотя бы одна ракета не войдёт в пробоину.

— Ракетная атака, — произнёс я, не отрываясь от экрана. — Одна ракета. Цель — повреждённый пиратский крейсер. Искин, постарайся попасть в одно из отверстий, проделанных главным калибром. Внутри силовой защиты нет — детонация в внутри корпуса крейсера будет куда эффективнее.

— Принято, адмирал. Вычисляю оптимальную траекторию с учётом угловой скорости вращения корпуса цели, — спокойно ответил искин. Пауза в три секунды именно столько требовалось его вычислительным блокам на точный расчёт. — Траектория найдена. Погрешность попадания плюс-минус полтора метра от центра ближайшего отверстия.

— Пли!

— Ракета вышла!

Линкор качнулся — коротко, уверенно. Вэнс покосилась на меня, бросила быстрый взгляд через плечо, ни слова не говоря снова вернулась к своему экрану. По её лицу ничего нельзя было прочитать. Но взгляд был такой, каким смотрят на что-то правильное.

Второй пиратский крейсер беспокоил меня меньше первого, но лишь относительно. Он хорошо получил от ракет: одна прошла сквозь заградительный огонь и ударила в кормовую секцию, пробив бортовую броню и, судя по снижению энергетической сигнатуры, повредив один из маршевых двигателей. Две другие хорошо повредили носовую часть крейсера. Сейчас крейсер медленно маневрировал и уходил за небольшой астероид, подставляя под возможные удары менее повреждённый борт, чтобы оттуда продолжать вести огонь. Не по линкору. По нам никто не стрелял. Все понимали. Что носовую защиту флагманского линкора флота никому из них не пробить. Они сосредоточили огонь на моих кораблях поддержки.

Слишком дисциплинированный для пирата подумалось мне в очередной раз.

Кто-то очень хорошо их подготовил, — и эта мысль зацепилась и не отпускала. — Вопрос кто их подготовил и кто они такие?

Впрочем, я быстро отвлекся на другое, мои пилоты что-то явно задумали, пока шла перезарядка головного калибра.

Я наблюдал за ними краем глаза, не поворачивая головы, сосредоточившись на действия противника. Но обратил внимание, что второй пилот что-то быстро говорила первой, короткими фразами, явно по делу, а первый пилот уже тянулась к вспомогательному пульту, не дожидаясь конца фразы. Они работали в унисон, как бывает только у экипажей, которые вместе пережили уже не один бой. Хотя для них это был первый бой.

Второй пилот меняла положение линкора.

Если говорить честно — мы были окружены камнями со всех сторон. Астероидный пояс вокруг нас больше не напоминал аккуратное, точное расположение тел, которое отображалось на тактических картах до начала боя. Взрывы, силовые поля кораблей, попадания — всё это сместило массу объектов с их прежних орбит, и теперь они двигались по новым, непредсказуемым траекториям. Мелкая щебёнка и обломки меньше метра, для нас не представляла угрозы: силовая защита линкора отражала такие удары, не замечая их как слон не замечает комаров. А вот с крупными. Мы уже задели несколько приличных глыб боковыми силовыми полями, и теперь те медленно отлетали от нас по касательным, добавляя хаоса и без того перегруженной тактической картине.

Видимо, заметив, что проход, в который мы забрались, немного расширился — то ли от взрывов, то ли от смещения соседних тел, — пилоты решили перестроить корабль. Сейчас они вдвоём производили манёвр, требовавший очень точной синхронизации: одна давала тягу с одного борта, вторая гасил её с другого, и линкор поворачивался медленно, почти бесшумно, если не считать слабой вибрации под ногами.

Я решил им не мешать.

Хорошая пара, — подумал я, глядя на их напряжённые спины. Такой манёвр в таких условиях — это не по инструкции. Это чутьё. Этим двоим можно доверять. Сразу видно лучшие на курсе.

При этом лица у обеих были весьма и весьма напряжёнными.

Второй пиратский крейсер по-прежнему продолжал огрызаться. Не по нам. То по рейдеру, то по фрегату — целям более доступным для него и менее защищённым. Его орудия работали короткими сериями, экономно, почти расчётливо, и это само по себе говорило о многом: командир этого крейсера не паниковал. Он действовал и медленно, очень медленно смещался вглубь пояса.

Я смотрел на его отметку на тактическом экране и чувствовал нехорошее ощущение под рёбрами — то самое, которое появляется, когда враг делает что-то, смысл чего ты ещё не понял, но уже знаешь, что это не глупость.

Он явно что-то задумал. Либо искал позицию получше, откуда можно ударить во фланг. Либо тянул время, отвлекая внимание на себя, ожидая чего-то, о чём я пока не знал.

Оба варианта мне не нравились.

— Первый рейдер, — произнёс я по общему каналу, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без лишнего нажима. — Сместись влево, закрой сектор шесть. Не давай второму крейсеру уходить глубже в пояс. Держи его на виду.

— Принято, адмирал, — голос пилота или капитана рейдера был чуть напряжённым, но твёрдым. Именно так должен звучать голос пилота в бою — чётко собранно.

Рейдер начал маневрировать. Его отметка на экране медленно поползла влево, огибая крупную глыбу. Метров семьсот в поперечнике, почти чёрную, с характерными острыми гребнями углового скола. За этим манёвром я и не заметил, как второй рейдер выстрелил.

Здесь я не сразу понял, что произошло.

Выстрел выглядел разумным: второй рейдер бил по одному из эсминцев противника, который зачем-то решил высунуться из-за своего укрытия. Нормальная цель, нормальная дистанция, нормальный угол атаки. Плазменный разряд главного калибра рейдера один из тех, что пробивают силовую защиту среднего класса с первого попадания, это заряд летел точно в борт пиратского эсминца.

Вот только эсминец вернулся чуть раньше за астероид, чем плазменный разряд поразил его. Эсминец сместился буквально на долю секунды раньше, как будто его пилот угадал или увидел что-то, чего не должен был видеть с этой дистанции.

Псион-пилот? — мелькнула мысль. Или просто очень хороший пилот?

Я слышал о таких пилотах, у которых интуиция опережает показания приборов на полсекунды, а именно эти полсекунды, порой решают всё. Я слышал, что это не псионика, просто особенности обработки информации мозгом. Может быть. А может, и псионика. Граница там была тонкая.

Два плазменных сгустка выпущенных главным калибром рейдера врезались в астероид позади него.

То, что произошло дальше, я наблюдал на экране в режиме реального времени, и это зрелище было одновременно красивым и пугающим.

Астероид — крупный, метров триста в поперечнике, тёмно-серый, с характерной изрытой поверхностью оказался пористым. Из числа тех, что состоят больше из пустот и трещин, чем из монолитного камня. Астероид, который держит форму только до тех пор, пока его никто не трогает. Специалисты называют такие структуры агломератами — рыхлые конгломераты породы и пустоты, спечённые гравитацией в подобие монолита, но на деле хрупкие, как горы слежавшегося песка. Удар плазменного разряда пробил внешнюю корку и нашёл одну из этих пустот.

Глыба не раскололась на несколько крупных кусков, как раскалываются монолиты. Она взорвалась изнутри — разлетелась на сотни фрагментов самых разных размеров, от обломков в десятки метров до мелкой пыли, и разлетелась ими во все стороны. Это длилось секунды три — и в эти три секунды на тактическом экране творился настоящий хаос: сотни новых отметок вспыхивали и гасли, система идентификации захлёбывалась, пытаясь обработать все объекты одновременно, цветные маркеры мигали и расплывались.

Пилоты, увидев это, бросили манёвр и обеими руками вцепились в рукоятки управления кораблём. Я хорошо видел, как побелели костяшки у них на руках. Вот что значит отсутствие опыта — подумалось мне.

— Пилоты, приказываю завершить манёвр, который выполняли! — рявкнул в ответ.

— Искин, прикрой нас силовой защитой от осколков.

— Принято, адмирал, — отозвался искин ровным синтетическим баритоном. Без эмоций, без сомнений. Иногда это успокаивает лучше, чем любые слова живого существа.

— Пилоты, нам эти осколки не угрожают. Слишком пористые. Силовая защита справится. Приказываю уничтожить второй пиратский крейсер.

— Принято, адмирал, — отозвалась первый пилот. Голос у неё был уже ровный, собранный. Моя команда сработала.

— Остальным кораблям эскадры — укрыться.

— Принято, адмирал, — несколько голосов ответили почти одновременно, перебивая друг друга.

Впрочем, я и сам уже видел, что большинство кораблей эскадры укрылись и без моей команды.

Большинство осколков ушли в пустоту — в разные стороны, по хаотичным траекториям, определяемым импульсом взрыва и начальным вращением породы. Те, кто моделирует такие распады в научных лабораториях, говорят, что предсказать распределение фрагментов невозможно даже теоретически — слишком много переменных. Это правда. Астероидный взрыв — одна из немногих вещей во вселенной, которую никакой искин не рассчитает точнее, чем на пятьдесят процентов.

Несколько осколков пошли точно в сторону эсминца, который только что увернулся от выстрела рейдера. Я краем взгляда отметил, как тот дёрнулся — раз, другой, третий, — принимая удары небольших обломков по корпусу. Серьёзного урона это, скорее всего, ему не нанесло, но я мог представить, что сейчас происходит у него на мостике: резкие удары, мигающие индикаторы, перегрузки на отдельных секциях защитного поля. Экипаж нервничал. Это четко отражалось на их манёврах — чуть более резких, чем нужно, чуть более торопливых.

Один осколок — весьма большой кусок плотной породы с края разрушенного тела, — улетел вправо. В сектор, где по данным, всех активных и пассивных сенсоров не было ровным счётом ничего. Пустое пространство между двумя крупными астероидами. Я это место несколько раз проверял за последние восемь минут — именно потому, что там было слишком пусто, а моё пси тихо, мне почти неслышно намекало, что там что-то не так. Что-то там есть. Что эта пустота обманчива.

Однако сенсоры линкора и всех остальных кораблей эскадры говорили одно и то же: — там ничего нет.

А я привык доверять своему псионическому чутью. Но я также не мог позволить командовать кораблём в разгар боя на основании только моего «что-то там не так».

В этот момент заговорил головной калибр линкора.

Пилоты уже не обращали внимания на осколки астероида, продолжавшие иногда врезаться в корпус линкора с глухими ударами, которые ощущались в рубке.

Был новый линкор — станет немного поцарапанный подумалось мне нескольких весьма весьма ощутимых ударов о корпус линкора.

Первый пилот стреляла с той особой сосредоточенной злостью, которая появляется у экипажа, когда бой, наконец, перестаёт быть упражнением в учебном классе и становится настоящим, тем что они контролируют.

Второй повреждённый крейсер пиратов пытался скрыться за астероидом — не за тем, который только что взорвался, а за соседним, поменьше. Но он уже получил повреждения от трех моих ракет, потерял в манёвренности, и астероид был для него — недостаточно велик, чтобы полностью скрыть за ним корпус. Вдобавок по нему сбоку всё ещё прилетали обломки разрушенного соседнего астероида. Именно в не прикрытую астероидом часть крейсера первый пилот с каким-то особым остервенением всадила три заряда из носового орудия, а потом перенесла огонь на астероид, за которым тот пытался укрыться, и оставшимися тремя выстрелами разнесла и его.

Сурово подумалось мне, но я пока не собирался вмешиваться в её действия. Только наблюдал.

Крейсеру досталось от обоих: сначала от главного калибра, потом — обломками астероида. А его силовая защита к этому моменту уже отсутствовала.

Вглубь астероидного пояса полетела дырявая, измятая консервная банка, которая раньше называлась крейсером. Я видел на экране, как из неё вырывались мелкие фонтаны газа — разгерметизированные отсеки. Живых там, скорее всего, никого не осталось. Минус два пиратских крейсера.

Судя по всему, эти два крейсера являлись основной ударной силой пиратов. А оставшиеся четыре корабля выступали в роли сопровождения — и тут я ошибся в своей первоначальной оценке. Решил сначала, что все четыре — эсминцы. Но теперь, когда сенсоры могли работать без перегрузки, стало видно: только два из них были настоящими эсминцами, а ещё два — переделками. Гражданские корпуса, к которым кто-то грубовато пристыковал носовые части от разбитых эсминцев. Броневые пластины разных оттенков, швы сварки, видимые даже на тепловой карте, асимметрия силуэтов. Пираты ремонтировали свой флот из того, что попадало под руку.

После уничтожения обоих крейсеров ситуация на поле боя коренным образом изменилась. У противника оставалось только четыре корабля. Мы не понесли потерь. Превосходство в числе перешло на нашу сторону, а по огневой мощи любой наш рейдер превосходил эсминец противника. Участие линкора дальше — по большому счёту — уже не требовалось. Мы могли наблюдать.

Я почти позволил себе расслабиться.

Почти.

В этот момент тактический экран мигнул.

Один раз. Очень коротко — на долю секунды, не дольше. Так мигает система, когда алгоритм обработки данных натыкается на что-то, что не укладывается ни в одну из стандартных категорий распознавания.

Не на корабль с работающими двигателями и активными системами у тех характерный тепловой профиль и электромагнитный след. Не пассивный металлический объект стандартной астероидной плотности — такие объекты система просто помечает серым. Не техногенный мусор с характерными спектральными сигнатурами — их она тоже умеет опознавать.

Это было что-то, что раньше было абсолютно невидимым и что чувствовал я. Оставалось невидимым до того момента, пока здоровенный обломок породы не чиркнул, поэтому «чему-то» с весьма приличной скоростью и не выбил крошечную вспышку.

Для секунды. Может, меньше.

Но пассивный сенсор успел засечь.

Я почувствовал, что мне — это совсем не нравиться.

— Искин, — произнёс я, и голос мой прозвучал тише обычного. Так, тихо, что второй пилот за своей панелью скосила на меня глаза — быстро, незаметно для остальных. — Что это было? Сектор одиннадцать?

Три секунды молчания.

Для искина линкора это была целая вечность. Это означало, что система анализирует нечто нестандартное и не может выдать быстрый ответ из готовых шаблонов. Три секунды означало итерацию расширенного алгоритма, когда базовый алгоритм уже сдался и не подобрал подходящего ответа на мой запрос.

— Фиксирую кратковременный тепловой выброс, — произнёс наконец ровный синтетический голос искина. — Источник идентифицируется как металлический объект. Предположительно — искусственного происхождения. Зафиксированы признаки активного маскирующего поля. Размер объекта по косвенным данным — приблизительно от восьмидесяти до ста метров в длину.

Восемьдесят метров? Маскирующее поле.?

Поморщившись от такого ответа искина, я не сразу осознал полный смысл этих слов.

Потом до меня дошло.

И это мне не понравилось. Совсем не понравилось. Ситуация, которая минуту назад казалась почти завершённой — четыре потрёпанных корабля против нашей эскадры — за одно мгновение стала значительно серьёзнее. Наверно на два порядка серьёзнее, чем была.

Маскирующее поле в этом секторе пространства. Восемьдесят метров. Незарегистрированный корабль.

Пси молчало. Оно уже сказало своё слово раньше, а я его не послушал.

— Искин, — произнёс я ровно. — Пираты не используют маскирующие поля. Поясни, что это значит?

— Недостаточно данных для анализа.

Здесь был не вопрос денег. Даже если бы у меня было бы очень много кредов. При большом желании я мог купить целый флот, если мне это потребовалось. Мог бы нанять лучших инженеров, переманить специалистов с военных верфей — и всё равно не получил бы того, что сейчас видел на сенсорных дисплеях. Это был вопрос технологий. Запрещённых технологий. Простым хуманам недоступным технологий.

Маскирующее поле, способное полностью скрыть от сенсоров корабль длиной восемьдесят метров — это не то, что можно купить на рынке или снять с разбитого гражданского судна. Эти разработки велись в строго засекреченных военных лабораторий, производились на специальных военных верфях и устанавливались исключительно на специальные корабли. Выполняющие особые задачи.

И тем не менее оно было здесь. В этой пустой захолустной системе, в астероидном поясе, среди камней льда и пыли — здесь прятался корабль с технологией, которую я привык считать абсолютной монополией флота. Даже не флота, а СБ флота и их особых специальных подразделений. Это меняло всё. Это означало, что кто-то очень серьёзный вложил очень серьёзные ресурсы в то, что происходит на этой станции. Или — в то, чтобы помешать нам.

Я смотрел на тактический экран, и в голове медленно, как льдина в гравитационном поле, разворачивалась мысль, которую я не хотел формулировать вслух.

— Вэнс, — произнёс я.

Только по тому, как она мгновенно подняла голову, я понял, что интонация моя всё-таки изменилась, хотя я старался этого не допустить. Лейтенант Вэнс сидела за навигационной консолью, и сейчас её лицо обратилось ко мне с выражением полного внимания. Никакой тревоги, никакой растерянности. Просто готовность выполнить любой мой приказ.

Вот она молодость и неопытность. Подумалось мне. Она не видела и не понимала угрозы.

— Выводи линкор из астероидного пояса. Меняй курс. Мы должны нанести удары вот по этим двум астероидам, — я указал пальцем на два обозначения, мерцавших на тактической карте. — Мы заходим в астероидный пояс вот в этом месте. Я хочу знать, что там за невидимка прячется. Передай остальным кораблям, оставаться на своих позициях и продолжать бой с пиратами.

— Слушаюсь, командующий, — ответила она.

Её взгляд задержался на мне чуть дольше положенного. Потом она вернулась к панели, и её пальцы заскользили по сенсорной поверхности с привычной быстротой.

Сам откинулся в командном кресле и несколько секунд просто смотрел на тактический экран.

Там, где только что мигнула красная точка неопознанного объекта, теперь снова было пусто — система потеряла его почти сразу после обнаружения. Маскирующее поле восстановило невидимость. Точка погасла, словно её никогда и не было. Я наблюдал за манёврами эскадры и ждал, когда они выведут линкор на позицию для стрельбы головным калибром.

Под ногами я чувствовал лёгкую дрожь корпуса — линкор менял курс. Восемьсот метров брони неспешно задним ходом вылетали из астероидного пояса, а потом медленно начали разворачиваться в открытом пространстве.

— Вэнс, огонь по готовности.

— Слушаюсь, командующий.

Линкор немного влетел в астероидный пояс и начал содрогаться всем корпусом — это заговорил главный калибр. На экране я видел, как многочисленные обломки астероидов разлетелись в разные стороны — те же пористые, рыхлые породы, что попались нам раньше, когда рейдер разнёс соседний камень. Они рассыпались красиво и бессильно — облако медленно расходящихся осколков, которое наши силовые щиты останавливали без видимых усилий. Пилоты и остальной экипаж уже понимали: реальной угрозы эти обломки для нас не представляли.

Но меня удивляло другое.

На месте, где раньше стоял корабль-невидимка, обломки ни во что не врезались. Они просто пролетали это место и летели дальше — по инерции, равнодушно, сквозь пустоту. Так не должно было быть. Если бы он там стоял — даже под полем маскировки — обломки его задели, изменили траекторию хотя бы самых мелких. Но нет. Ничего. Там ничего не было уже.

Куда? И как? Так что сенсоры линкора его не заметили.

Именно в этот момент тактический экран выдал то, чего я совсем не ожидал.

Справа от нас, в астероидном поясе — в той части, которую я считал чистой, где раньше сенсоры линкора показывали только камень, лёд и космическую пустоту, — засветились два корабля. Их всё-таки настигла часть мелких осколков, и повреждения, судя по поведению сенсоров, затронули их маскировочные системы. Маскировочное поле просело. Контуры проявились на долю секунды — и этого хватило.

— Двое? Почему двое? Кто это ещё такие? — произнёс я.

Вопрос был риторическим — я спрашивал скорее сам себя, вслух. Но старший аналитик Тарен, сидевший за своей консолью, решил, что этот вопрос я адресовал ему.

— Корабли не опознаны, — ответил он, и в голосе его не было ничего, кроме профессиональной сухости.

Вот только это я определил ещё немного раньше, воспользовавшись своей инженерной базой. Результат получил точно такой же. Что это за корабли и кому принадлежат — я понятия не имел.

Два небольших корабля. Очень быстрых.

Судя по силуэтам, которые успел захватить сканер за те несколько секунд видимости, — компактные, с характерными обтекаемыми обводами. Такие корпуса строят не для груза и не для брони. Их строят для скорости — в первую очередь, во вторую и в третью. Никаких опознавательных знаков. Никаких транспондеров. На запрос по стандартным каналам идентификации — тишина. По запросу искина корабля они не вышли на связь и, судя по траектории, и не намеревались.

Они уходили из пояса в открытое пространство. В обход нас. По широкой дуге, огибающей астероидный пояс.

Слишком широкой для случайного манёвра.

Совсем не рассчитанной для спонтанного решения подумалось мне.

— Корсак, — произнёс я, не отрывая взгляда от их отметок на экране, — рассчитай курс этих двух кораблей. Куда они летят?

Старший лейтенант Корсак уже над этим работала. Это я понял по движению её рук над навигационной панелью. Несколько секунд и она сообщила:

— К станции, командующий. Они обходят нас по дуге. Расчётное время прибытия к станции при текущей скорости — двадцать три минуты.

Двадцать три минуты.

Я почувствовал, как что-то внутри меня медленно, неотвратимо встаёт на место — как детали головоломки, которую ты складываешь в темноте и только в самом конце начинаешь понимать, что именно изображено на картинке.

Два небольших быстрых корабля без опознавательных знаков — к молчащей станции. Маскирующее поле военного класса на корабле длиной восемьдесят метров. Плюс шесть пиратских кораблей, которые дерутся слишком слаженно и слишком терпеливо для пиратов.

Какого чёрта здесь происходит?

Мысли менялись в голове с калейдоскопической быстротой, и каждая тянула за собой следующую. Я мог отправить фрегаты на преследование этих двух кораблей. Но тогда здесь, в астероидном поясе, баланс сил менялся: второй фрегат был повреждён, боевые возможности неизвестных я не знал, и я мог остаться совсем без самых быстрых единиц эскадры. Да и разделять эскадру не хотелось.

Впрочем, выбора у меня, похоже, тоже особо не было.

Я мог не реагировать на эти два корабля и сначала разобраться с пиратами здесь. Но тогда я отдавал неизвестным станцию, которая молчала. А это было то, ради чего мы сюда прилетели.

Я бросил взгляд на светящийся индикатор под главным экраном — непрозрачный намёк на то, что за моими действиями сейчас внимательно наблюдают.

Зачем они туда летят? К станции? Подлетят, заберут учёных и исчезнут раньше, чем я успею что-то сделать? Они быстрые, они невидимки — и у них фора в шесть минут.

Нет. Этого нельзя допустить.

— Вэнс, разворачивай линкор, выходим на их перехват! — она была вся в бою и посмотрела на меня непонимающе, её брови чуть сдвинулись. — Разворачивай и на максимальной скорости летим на перехват этих двух.

Она была явно удивлена моей командой. Я читал это по секундной паузе перед ответом, по тому, как её взгляд скользнул к тактическому экрану и обратно ко мне — быстро, проверяя, не ошиблась ли она в том, что услышала. Но ответила без колебаний:

— Принято, адмирал, — и внимательно посмотрела на меня — уже с другим выражением. Не сомневающимся. Ждущим.

Я не прореагировал на этот взгляд. Голова была занята другим.

Решение пришло само — не потому, что оно было хорошим, а потому что другого не было.

— Второй фрегат, — произнёс я по общему каналу, и в голосе моём не было ничего, кроме уверенности, которую я не вполне чувствовал, но обязан был транслировать. — Приказываю выйти из астероидного пояса следом за нами и прикрыть линкор. Твоя задача — не дать им нанести урон моим двигателям. Держи их на расстоянии и прикрывай корму хоть собой.

— Принято, адмирал, — отозвался командир второго фрегата. Голос в эфире был ровным.

Два неизвестных корабля уже явно уходили от нас. Мы только вылезли из астероидного пояса — и разрыв между нами был значительным.

Именно в этот момент меня накрыло понимание, которое я должен был сформулировать раньше.

Я наблюдал за их манёвром на тактическом экране — за тем, как они мчались к станции синхронно, будто два пилота думали одинаково и чувствовали пространство одинаково. Никаких резких манёвров, никаких лишних движений, никакого перерасхода тяги. Плавная широкая дуга, которую не прокладывают на ходу, а готовят заранее, спокойно и тщательно.

Здесь тоже присутствовал план. И мы в нём — всего лишь переменная.

Они готовились к этому манёвру заранее. Похоже ещё до того, как мы вышли из гиперпространства.

— Вэнс, — произнёс я, не отрывая взгляда от экрана, — Максимальная скорость! Выжми из линкора всё что сможешь!

— Уже летим на максимальной, командующий, — ответила она не оборачиваясь.

— Выжми всё, что можно и нельзя из двигателей линкора. Мы не должны их допустить до станции.

— Принято, адмирал.

Её пальцы лежали на панели управления тягой — неподвижно, как у специалиста, который уже выжал из системы всё возможное и знает об этом. Индикаторы мощности на её консоли горели глубоким оранжевым. На грани допустимого, но не за ней. Двигатели работал так, как требовала инструкция предписывала только в боевых условиях. Добраться бы мне до движков линкора… но я понимал что это потребует времени. Только добраться до нужного отсека требовалось много времени и я прекрасно понимал, что я не успею быстро добежать туда. А так мы летели уже на пределе.

Вот только они всё равно были быстрее.

На главном тактическом экране две отметки неизвестных кораблей неуклонно ползли к станции. Яркие красные точки на фоне серо-синих контуров каменных глыб. Линкор летел наперехват — быстро, но недостаточно быстро. Разрыв между нами не хотел сокращался. Он оставался стабильным с точностью, которая не бывает случайной. Они видели наш курс. Они видели нашу скорость. И однозначно могли прибавить. Но не спешили. Они хорошо знали, какой запас у них есть по времени вплоть до секунды.

На втором экране, поменьше, справа от главного, мерцали отметки рейдеров и фрегата, оставшихся в астероидном поясе. Там бой продолжался. Три оставшихся пиратских эсминца явно проигрывали бой. Данные поступающие оттуда показывали повреждения то одного то другого. Но они не уходили. Не пытались сбежать с поле боя. Прятались за астероиды и снова появлялись, меняли позиции, огрызались постоянными выстрелами, не давая рейдерам и фрегату, окружить их. Удерживали позиции. Именно держали — как цепные псы, которым приказали не выпускать противника из пояса.

Они не бежали. Как будто это им было не нужно.

Мне пришло в голову, что им нужно было продержаться — ровно столько, сколько требуется этим двум быстрым кораблям, чтобы добраться до станции.

Всё это было частью какого-то плана.

— Корсак, — произнёс я, — расчётное время до станции.

— Четырнадцать минут, командующий, — ответила она немедленно.

— А они? — я кивнул в сторону двух красных точек на экране, хотя она меня не видела.

Две секунды и она ответила.

— Восемь минут. Они будут у станции через восемь минут.

Шесть минут разницы.

Я смотрел на отметки кораблей и думал. Перебирал в голове варианты, зная заранее, что хорошего варианта среди них нет. Они быстрее и это факт, не требующий обсуждения. Линкор в тот астероидный пояс у станции не войдёт — там слишком плотно, слишком мало места между камнями для такого корабля. Оставался только фрегат. Но если я его отправлю наперехват — я почти гарантированно его потеряю. Не знаю почему, но я был в этом уверен также, как уверен командир, который пережил достаточно сражений. Кроме того, фрегат прикрывал мои двигатели. Убрать его — значит подставить корму.

А значит, как только они нырнут в камни у станции — я их теряю. Маскирующее поле сделает остальное. И тогда я уже не я стану не охотником. Я стану тем, кто опоздал.

Шесть минут.

Я смотрел на экран и искал вариант, которого там не было.

У меня нет ничего достаточно быстрого и достаточно маленького, чтобы отправить за ними следом. Ничего, кроме ракет.

Это осознание пришло быстро. Скользнул взглядом по тактическому экрану: два корабля, два уходящих сигнала, и перед ними плотная масса астероидного пояса, которая через несколько секунд поглотит оба корабля. Другого оружия у меня не было. Да и другого решения тоже.

— Искин, — произнёс негромко, — Ракетная атака! Две цели! — и подсветил их на экране. — По одной ракете на каждую. Залп!

— Принято, адмирал.

Корабль вздрогнул. Пусковые шахты отработали чисто, без задержек. Два последовательных толчка, почти слитые в один и на тактическом экране вспыхнули две новые яркие отметки, стремительно устремившиеся вперёд, каждая ракета сразу захватила свою цель и устремились на перехват. Ракеты быстрее линкора в несколько раз. Они могли успеть. Они должны были успеть.

— Ракеты вышли! — сообщил искин.

Неизвестные среагировали мгновенно.

Именно мгновенно. Не через секунду, не после короткой паузы, в которую укладывается анализ угрозы и принятие решения. Оба корабля одновременно, с разницей меньше полсекунды, что само по себе говорило о тесной координации между кораблями, выпустили ракеты, которые устремились навстречу моим ракетам. Эти ракеты пролетели немного и взорвались. На тактическом экране вспыхнули яркие белые облака: плотные, многослойные, с активными излучателями внутри, которые имитировали тепловые и радарные сигнатуры целей сразу в десятках точек. Тактическая система на мгновение захлебнулась, хорошо видел, как строчки данных на боковом экране смешались в частично нечитаемый поток, Радары потеряли цели, искин растерялся среди множества ложных отметок.

На какое-то мгновение я подвис. Чего-чего, а такого я совсем не ожидал. От двух кораблей неизвестного происхождения. Вот это да! — отметил я про себя. — Откуда у них вот это? Да и так реагируют только те, кто ждал мою атаку. Или те, кого хорошо обучили.

Но на борту моего линкора находились самые современные модели ракет. Последнее поколение, с адаптивными головками наведения и встроенным алгоритмом распознавания ложных целей. Помехи сбили и запутали их на несколько секунд, но как только ракеты проскочили через плотный слой облака, головки наведения вновь захватили реальные сигнатуры и скорректировали курс.

Неизвестные корабли разошлись — резко, каждый в свою сторону, широко, почти зеркально. Этот манёвр тоже не был случайным. Их пилоты знали, что делали: разделиться, чтобы ракеты не могли перераспределить цели в последний момент.

Ракета догнала первый корабль у самого края пояса, в последние секунды перед тем, как первые каменные глыбы могли укрыть его от захвата. Я наблюдал на экране, как неизвестный корабль выбросил навстречу свору противоракет сразу штук восемь, не меньше, и дальше всё произошло почти одновременно, в ту долю секунды, которая не успевает разложиться на отдельные события. Одна из противоракет поразила мою ракету, но в то же мгновение моя ракета взорвалась, уже почти достигнув цели. Отметка силового щита у неизвестного корабля вспыхнула оранжевым, тревожным светом, затем дрогнула и почти погасла.

Не критично. Щит выдержал — корабль остался цел. Но защита просела серьёзно. Я видел, по данным сканера, как их система управления щитами начала перераспределение энергии, пытаясь стянуть резервы с кормовых секторов на проседающий носовой. Корабль продолжил движение, слегка виляя — компенсируя повреждения в маневровых двигателях, — но не останавливаясь ни на секунду. Он нырнул в тень ближайшего астероида и пропал с радаров.

В этой части пояса местный радиационный фон скал и летящей пыли глушил сигнатуры начисто.

Второй корабль ушёл в астероидный пояс чуть дальше по дуге. Ракета устремились за ним следом, и мы потеряли их тоже.

Несколько секунд смотрел на экран, где значились последние отметки, и пытался понять, с чем же я сейчас столкнулся.

А линкор по прежнему летел вперед.

Мы подлетели к местам, где они вошли в пояс. Линкор подлетел к самому краю и замер — не потому, что я отдал такой приказ, а потому что дальше лететь было некуда. Впереди находилась стена из камней. Где-то там среди этих камней скрылись два корабля, которых я теперь не мог достать.

В рубке стояла тишина.

Та особая тишина, которая бывает после того, когда что-то пошло не по плану, и все это понимают, но никто не произнёс ничего вслух. Не потому, что боятся меня, а потому что слова здесь ничего не изменят.

Краем зрения я видел, как Вэнс убрала руки с панели управления тягой и сложила их на колени. Жест почти незаметный. Это была не растерянность. Это было ожидание следующего приказа при понимании, что погоня закончилась нашей неудачей. Дрейтон смотрела на тактический экран с тем фирменным выражением, с каким она смотрит на данные, которые ей не нравятся. Словно надеялась, что отметки появятся снова, если смотреть достаточно напряжённо. Корсак не двигалась вовсе, сидела ровно, руки на панели, и ждала.

— Корсак, — произнёс я наконец, — держим позицию здесь у края астероидного пояса.

— Есть, командующий, — отозвалась она.

Немного попереключав данные, полученные радарами, вновь посмотрел на тактический экран. Станция — а точнее, крупный астероид с пристройками к нему висела совсем рядом, почти в центре экрана.

Тёмная, неподвижная, по-прежнему молчаливая.

Неправильный, ломаный силуэт крупного астероида с техническими надстройками по периметру: антеннами, стыковочными узлами, неизвестными мне внешними модулями, которые закрепили на астероиде без всякой системы. Там, где владельцам станции было удобно и нужно, без оглядки на симметрию или эстетику.

Функциональная уродливость научных объектов в глубоком космосе была во всей красе.

Вот только такие объекты строят совсем не для красоты.

Чем же они здесь таким секретным занимались?

И не только этот вопрос не давал мне покоя.

Существовал другой вопрос, более сложный, более неудобный. Он засел где-то под лопаткой, как заноза в том месте, до которого не дотянешься.

Эти два корабля могли уйти. У них было время. Пока я был занят пиратами, пока осторожно вылетал из астероидного пояса, у этих двоих кораблей было достаточно времени на разгон. Общие скоростные характеристики у обоих были хорошими. Было маскирующее поле, которое работало безупречно.

Система открытая, никаких гравитационных ловушек или значимых помех на пути для разгона и ухода гиперпространство. Разгоняйся и уходи в гиперпространство, и я бы не смог их перехватить.

Но они нырнули в астероидный пояс у станции. И остались там. С линкором на хвосте. С повреждёнными силовыми щитами на одном из кораблей.

Зачем? Ради чего?

Значит, им нужно здесь что-то закончить. Или кого-то забрать. Или что-то получить. Что-то настолько важное, что ради этого стоит оставаться в системе рядом с моей эскадрой. Что-то, от чего нельзя уйти с пустыми руками.

Что же там, на этой станции?

Я смотрел на тёмную отметку станции и думал. Молчащая станция. Пираты, дравшиеся слишком слаженно и слишком профессионально для пиратов — с тактическим мышлением, с координацией, с дисциплиной, которая не приходит сама по себе. Корабли с маскирующим полем военного класса. Мгновенная реакция на ракетный залп. Слишком много совпадений. А я не верю в совпадения.

Больше пока мне ничего не оставалось — только ждать и думать. Иногда это тоже работа. Порой самая сложная её часть.

И именно в этот момент ожил канал связи.

Не с рейдеров. Не с фрегата. И не с базы флота.

Со станции.

Этого я не ожидал. От слова совсем.

Сигнал был слабым, настолько слабым и нестабильным, что Толли, наш оператор связи, не сразу его поймал. Толли самый тихий неприметный невысокий парень, широкий в плечах, с вечно прищуренным левым глазом, которое он прищуривал всегда, даже глядя на хорошо читаемые данные, будто не доверял собственному зрению. Он удивлённо посмотрел на меня и я почувствовал этот взгляд. Но он сразу отвлекся на свой пульт и несколько секунд сосредоточенно работал с настройками. Перебирал частоты одну за другой, усиливал приём, фильтровал помехи, которых здесь было предостаточно.

Наконец, на боковом экране появилась картинка.

Плохая картинка с рябью, с горизонтальными полосами помех, со звуком, который то пропадал, то возвращался с искажениями, то вдруг на секунду становился чётким и сразу снова проваливался в шипение. Но сейчас было неважным.

Мои мысли ещё были заняты другим, и я не сразу среагировал и повернулся к тому экрану. Дрейтон среагировала раньше, я увидел, как она слегка подалась вперёд, и это движение заставило меня посмотреть в ту же сторону.

На экране было лицо разумного.

Мужчина, на вид лет сорока пяти — сорока восьми, сложно сказать точнее: помехи искажали детали, накладывали серую рябь поверх черт. Худощавый. Глубоко посаженные серые глаза смотрели прямо в камеру. Тёмные круги под глазами. Этот разумный явно давно не спал. И находился в состоянии сильного стресса, на который перестаёшь обращать внимание, потому что он стал фоном. Воротник технического комбинезона был разорван у горловины. Неровный разрыв, скорее не намеренный, а, возможно, он дрался с кем-то. На лбу засохшая кровь из небольшого пореза, уже потемневшая и затянувшаяся. Похоже, дрался, но давно. Подумалось мне. Несколько часов назад, не меньше.

За его спиной угадывалось тесное помещение. Низкий потолок. Голые стены из необработанного камня. Пучки кабелей вдоль стены, закреплённые через каждые полметра грубыми кронштейнами. Слабый красноватый аварийный свет, который давал достаточно, чтобы видеть лица, но не давал нормальной картинки для камеры. Где-то за кадром слышался низкий непрерывный гул, похоже, генераторы, работающие на пределе допустимой нагрузки, или вентиляционная шахта с мощными насосами находилась где-то рядом.

Он смотрел в камеру прямо и не отрываясь с тем выражением, с каким смотрят разумные, которые не были уверены, что их услышат.

— Это научная станция «Арктур», — произнёс он негромко и чуть хрипло, с осторожностью разумного, который давно говорит вполголоса, чтобы не услышали через стену. — Говорит старший научный сотрудник Эрвин Кэрстон. Если кто-то принимает этот сигнал — нам нужна помощь. Немедленно.

Кэрстон.

Я не сразу осознал. Вернее, осознал — но медленно, с той заторможенностью, которая иногда случается, когда реальность резко расходится с тем, что ты считал установленным фактом. Имя, лицо, фамилия — всё сходилось. Наверно секунду я просто смотрел на экран, совершенно не веря увиденному.

Ведь я, как и большинство на корабле, был уверен, что на станции уже никого нет в живых. А он вон, живой и даже помощи просит.

Это был брат графа — моё задание, по сути. Именно ради него меня и подняли с больничной койки, именно ради него вице-адмирал смотрел на меня с той особой смесью виноватости и служебной необходимости, с которой смотрят на разумного, которому вместо лечения и заслуженного отдыха после него. Отправляют с больничной койки прямо на передовую.

Смотрел на его лицо, удивлённо смотрящее на меня с главного экрана уже немолодое, измотанное, с запавшими глазами и не верил своей удаче. Граф держался достойно. Как мне показалось достаточно уверенно для учёного в такой ситуации. Значит, он или привык к давлению, или держится из последних сил и просто не даёт себе расслабиться все эти дни. Скорее второе.

— Толли, — произнёс я, не отрывая взгляда от экрана, — ответь ему.

В ответ Толли чуть поморщился. Но не от нежелания, а от понимания проблемы.

— Это открытый канал, адмирал. — предупредил он в ответ. — Нас услышит не только он.

Открытый канал — это означало что всё, что я скажу и всё, что скажет Кэрстон — услышат, все, кто имеет доступ к частотам этого диапазона. А в астероидном поясе рядом со станцией прямо сейчас болтались два небольших корабля с маскирующими полями военного класса. Что они слышат — я не знал. Но предполагал худшее, что они услышат весь разговор.

— Понимаю, — сказал я. — Но других вариантов, как я понимаю, у нас нет?

— Нет, адмирал.

— Тогда включай.

Толли уже тянулся к консоли.

— Канал открыт, адмирал.

— Господин Кэрстон, — произнёс я ровно, стараясь вложить в голос именно столько спокойствия, сколько требовалось, — говорит флагманский линкор восьмого флота империи Аратан. Меня зовут адмирал Мерф. Мы вас слышим. Доложите обстановку на станции.

На экране Кэрстон посмотрел на меня. Моргнул — один раз, медленно, как разумный, которому только что сказали что-то, во что он не сразу поверил. Его взгляд прошёлся по мне. От ботинок до лица потом спустился вниз до моих погон и вернулся обратно вниз. Потом что-то начало меняться в его лице. Это было не облегчение, от того за ними, наконец, прилетели. В его взгляде было что-то другое. Что-то такое, что не укладывается в одно слово.

— Мерф? — спросил он тихо. Голос дрогнул чуть заметно. Как будто проверял, правильно ли он расслышал. — Алекс Мерф?

— Он самый, — подтвердил в ответ. — Господин Кэрстон, у нас мало времени. Что происходит на станции?

— Вы же мертвы? Вы же погибли? Это как так? — в ответ спросил он.

Вот это был вопрос, на который у меня не было ни времени, ни желания отвечать обстоятельно.

— Ну что я могу сказать по этому поводу… По личному приказу императора спасать вас отправили самое недружелюбное привидение восьмого флота империи Аратан. Так что — по моему предыдущему вопросу?

Он всё ещё смотрел на меня с тем выражением человека, который видит перед собой нечто, категорически противоречащее его картине мира, но по лицу было видно, что он уже начинает догадываться, что его картину придётся срочно пересмотреть.

— Здесь пираты… — сказал он наконец, и в голосе его была та особая неуверенность, с которой говорят про очевидное, когда очевидное кажется недостаточным объяснением происходящего. Взгляд его скользил по моему лицу, останавливался на золотых погонах, снова возвращался к лицу, как будто ища подтверждения реальности того, что видел.

— Я знаю. Мы как раз сейчас решаем эту проблему.

— А как вы здесь оказались? — удивлённо спросил он.

— Чего? Вы же сами нас позвали? Сообщили, что на вас напали? — не менее удивлённо спросил в ответ.

— Мы сообщили? — ещё более удивлённо спросил он у меня.

— Ну не я лично принимал ваше сообщение, но мне передали, что вы сообщили, что на станцию напали и станция запрашивает помощь. Почему, собственно, я прилетел сюда с эскадрой.

— Есть проблема… — задумчиво сказал он.

— Я это уже заметил, и эта проблема здесь совсем не одна.

— Мы никого не вызвали.

Здесь я помедлил секунду. Принял эту информацию, уложил её рядом с остальным, что уже было у меня в голове, и ощутил, как кусочки мозаики делают попытку сложиться в картинку, которая не складывалась в одну общую картинку, но уже имеющиеся кусочки мозаики мне совершенно не нравились.

— Чего? Это как? Вот сейчас совсем не понял. Это, получается, был ложный вызов? И я здесь пиратов гоняю просто так, от скуки? Если так — кто будет оплачивать ложный вызов ударной эскадры восьмого флота империи Аратан?

Со стороны мест пилотов и навигатора донеслись осторожные смешки, которые, впрочем, тут же смолкли. Услышав их, граф понял, что он точно как не так выразился, и сразу попытался поправиться.

— Боюсь, вы меня неправильно поняли, адмирал…

— Что именно я не так понял? Вам не нужна моя помощь? — уточнил у него.

— Помощь нам, конечно, нужна, — он говорил уже быстрее, почти торопливо, как разумный, которого стали понимать не так, как он хотел, но, видимо, дело было не только в этом, у него стали слышны непонятные звуки. — Но дело в том, что мы не отправляли никаких сообщений о помощи флота…

— Вот сейчас точно не понял. Я что зря только что уничтожил два пиратских крейсера? И мне сейчас вернуться и извиниться перед ними? Мол, вышла накладка, перепутали немного?.. С кем не бывает?

— Вы меня точно неправильно поняли, — перебил он меня, и в его голосе появилось что-то твёрдое. Учёный, привыкший отстаивать точность формулировок. — Помощь нам действительно необходима и очень необходима. Но мы не посылали никаких сообщений. Просто мы не могли их отправить. Они уничтожили в первую очередью наш узел связи.

— Тогда откуда поступило сообщение о помощи?

— Не знаю. Но не от нас точно. Мы не могли его отправить.

— Ладно, — произнёс я после короткой паузы. — С этим разберёмся позже и накажем всех виновных. А теперь соберитесь с мыслями и сообщите нам данные по станции и о вашем местоположении. Только учтите, нас наверняка слушают.

Он собрался с мыслями быстро. Было видно, как его уставший взгляд становится более собранным, сосредоточенным. Явно умеет брать себя в руки, подумалось мне. Привык к дисциплине мышления. Отметил про себя.

— Станцию захватили около восьми часов назад, — произнёс он, — Они вошли через северный шлюз. По нашим данным, у них был код доступа. Разумных двадцать, может, чуть больше. Точно не знаю. Вооружены серьёзно: по камерам мы у них видели тяжёлое штурмовое вооружение.

Северный шлюз — у них, согласно имевшимся у меня данным, числился у них вспомогательным. Коды доступа от него у меня имелись. Значит, информация у пиратов была получена заранее, а не получена на месте.

— Часть нашего персонала захвачена и находится в заложниках. Их держат в центральном отсеке, в главном зале. Часть успела уйти в технические тоннели до того, как они заблокировали переходы.

— Вы сами сейчас где? — спросил у него.

— Технический уровень. Четвёртый подуровень, восточный сектор. Нас здесь семеро: я и шестеро моих коллег. Мы заблокировали за собой переходные люки, но это, похоже, ненадолго. У них, судя по всему, есть оборудование для вскрытия. Они знают, что мы здесь, и двигаются в нашу сторону. Я слышу, как они вскрывают иногда.

— Раненые есть?

— Двое, — он посмотрел куда-то в сторону, за пределы кадра. Там, судя по звуку, кто-то двигался, тихо, стараясь не шуметь. — Один получил удар при захвате станции. У него рёбра, возможно, сломаны. У второго многочисленные порезы от осколков после взрыва, когда вскрывали переборку. Оба на ногах, но им нужна медицинская помощь.

— Понял.

Я смотрел на него и думал быстро — одновременно удерживая в голове карту тоннелей, которую Кэрстон всё же передал. Но канал был открытым, и это значило, что карта наверняка есть теперь не только у меня.

— Господин Кэрстон, — произнёс я, — меня интересуют два небольших неопознанных корабля, которые вошли в астероидный пояс рядом со станцией. Вы знаете, кто это?

Он замолчал. На этот раз пауза была другой. Он явно решал, сколько говорить мне и как именно это говорить. Это раздумье длилось несколько секунд. Достаточно, чтобы понять, что Кэрстон знает больше, чем собирается рассказать немедленно.

— Думаю, я знаю, кто это, — произнёс он наконец.

— И кто же? — озадаченно спросил у него.

— Думаю — это за мной, — сказал он тихо.

В рубке стало очень тихо. Все прекрасно слышали наш разговор.

— Объясните, — произнёс я в ответ.

Только он открыл рот, чтобы развёрнуто ответить на мой вопрос, в этот момент экран связи мигнул. Один раз. И сразу погас. Полностью. Картинка с лицом Кэрстона исчезла, сменившись серой рябью, и та, в свою очередь, тоже растворилась, уступив место ровной чёрной пустоте.

Я просто сидел и смотрел на тёмный прямоугольник экрана. На то место, где секунду назад находилось, взволнованное лицо учёного. Откуда Кэрстон смотрел на меня с той особой смесью надежды и тщательно скрываемого страха, с которой смотрят разумные, пытающиеся сохранить достоинство в обстоятельствах, которые этому совершенно не способствуют.

А теперь не было ничего. Только тёмный прямоугольник экрана.

Эти несколько слов — «думаю, это за мной» — вертелись у меня в голове.

Медленно перевёл взгляд на Толли и спросил:

— Что произошло?

Оператор связи сидел над своей консолью с видом разумного, который уже сделал всё, что мог. Он поднял на меня взгляд. Молча. И медленно, почти виновато, покачал головой.

Я его понял без слов.

Связь пропала. Не помехи, неслучайный сбой сигнала в астероидном поясе с его гравитационными аномалиями и наводками. Раньше связь была, а теперь нет её больше. И что произошло непонятно.

— Все каналы? — спросил я у него, хотя уже знал ответ.

Толли кивнул. Медленно, не глядя на меня. Он смотрел на панель — туда, где ровно светились индикаторы отсутствия сигнала по всем направлениям.

— Основной, первый резервный, второй резервный, аварийный. Все. Сигнал исчез полностью. Не ослаб, а именно исчез. Такое бывает, когда источник физически уничтожен или принудительно заглушён с близкого расстояния, — пояснил он, и его пальцы снова пробежали по сенсорам, вновь проверяя то, что он уже знал, он сделал паузу. Потом добавил, и в голосе была та особая сухость, с которой говорят, когда слова даются с усилием:

— Или их нашли.

Я сам понимал это.

Мой демон — тот самый, что всё это время сидел у меня за плечом и с плохо скрываемым нетерпением ждал своего часа — оживился по-настоящему. Потёр руки. Довольно оскалился. Он рвался вперёд, туда, в астероидный пояс, на станцию, туда, где пахло кровью и неопределённостью, туда, где можно было перестать думать и начать действовать. Демон не любил думать.

И сам я тоже хотел вперёд. Это желание было очень простым и честным. Там они. Там враг. Там твоё задание. Иди и реши эту задачу!

Но что-то внутри меня — тихое и упрямое, — меня сейчас не торопило. Наверное, это сказывался опыт. Оно почти никогда не ошибалось. И я научился его слушать — пусть демон при этом скрежетал зубами и смотрел на меня с нескрываемым презрением.

В том, что здесь была ловушка, я понял давно. Но у меня ничего здесь не складывалось в голове, и это меня сильно беспокоило. Пираты, которые дерутся как военные — слаженно, зло, без паники, с заранее занятыми позициями, с дисциплиной. Ложный вызов, которого никто на станции не отправлял и отправить не мог — потому что узел связи был уничтожен первым. Корабли с маскирующими полями военного класса: технологии, которые не продаются на гражданском рынке, не воруются со склада, технологии, которые требуют не только огромного финансирования, но и доступа имперского уровня или очень близкого к имперскому.

Станция, молчавшая длительное время и неожиданно ответившая, как только появилась возможность. И в финале — оборванный сигнал в самый неподходящий момент, за несколько секунд до того, как Кэрстон должен был объяснить самое главное.

Не нравилось мне это всё. До скрежета в зубах не нравилось.

Но вот на кого именно расставлена эта ловушка?

Этот вопрос волновал меня больше всего и оставался открытым. Именно он не давал мне покоя сейчас сильнее всего остального. Потому что от ответа на него зависело решительно всё: что делать дальше, куда двигаться, как выстраивать следующий шаг. Не было бы здесь астероидного пояса и маскирующих полей, всё было бы гораздо проще.

Первое моё подозрение было в том, что ловушка устроена на меня.

Вот только кто-то знал, что именно меня сюда отправят. Кто-то очень хотел, чтобы я здесь оказался — в этой конкретной системе, рядом с этой конкретной станцией, в этот конкретный момент? Возможно, эти два быстрых корабля с маскирующими полями прилетели именно за мной — не за Кэрстоном, а за мной. Кэрстон лишь приманка. Станция — часть декорации. А пираты — первый слой ловушки, призванный замедлить, связать, создать хаос.

Пираты должны были меня задержать. Втянуть в бой, дать этим двоим время подлететь к станции с тыла. А потом, когда я полезу за Кэрстон в астероиды, накрыть с близкой дистанции, где преимущество линкора нивелируется, где сближение превращает его габариты из достоинства в уязвимость.

Красивая схема.

Но здесь многое не сходилось.

Я находился на лечении в Службе Безопасности. Официально — в медицинской части, в режиме строгой изоляции. Никакого плана лететь сюда у меня не было до самого последнего момента. Меня отправили буквально в последний момент. Без заблаговременного уведомления, по прямому приказу императора, переданному вице-адмиралу непосредственно в день вылета. Просто достали из капсулы. Одели и отправили на челнок. До этого момента никто, включая меня самого, понятия не имел, что я здесь окажусь. Даже тесть, похоже, получил этот приказ внезапно — я видел его лицо, когда он сообщал мне об операции. Там не было той спокойной уверенности разумного, который готовился к разговору. Там была усталость и нечто похожее на сожаление. И я прекрасно понимал его. От меня он совсем не хотел избавляться. Я прекрасно помнил, когда сам руководил флотом, сколько работы свалилось на меня. А сейчас тесть явно рассчитывал, что как только меня подлечат, я помогу ему в управлении флотом и не только в этом вопросе, но приказ есть приказ.

Можно было отказаться? Теоретически да. Но приказ исходил от императора лично. А это убивало версию про заблаговременно подготовленную ловушку на меня — она требовала информации, которой у потенциальных устроителей ловушки физически не могло быть заблаговременно.

Если только…

Информация утекла уже после того, как приказ был отдан. Уже в пути. Уже тогда, когда мы вылетели.

Это меняло многое. Если утечка произошла уже после вылета, то источник должен был быть рядом. На одном из кораблей эскадры. И это значило, что кто-то из тех, кто сейчас находился в радиусе нескольких астрономических единиц от меня, передал информацию не до вылета, а уже когда мы вылетели. Именно тогда, когда стало ясно, кто именно поведёт эскадру в бой. А значит, эти два корабля могли появиться здесь не по плану, составленному заранее, а по срочному вызову, уже после того, как мы прыгнули в эту систему.

Это делало ситуацию одновременно лучше и хуже. Лучше — потому что значило: у них не было времени на полноценную подготовку. Хуже — потому что значило: источник информации внутри эскадры, и он работает в режиме реального времени.

Не стал развивать эту мысль дальше. Отметил её на нейросети, в разделе вернуться позже. Когда будет время, когда будет возможность, когда текущая задача будет решена. Сейчас передо мной стояли совсем другие задачи.

Я медленно обвёл взглядом рубку. Корсак двигала пальцами по навигационной панели. Дрейтон вернулась к своим экранам. Вэнс смотрела прямо перед собой с тем сосредоточенным выражением, которое означало: она уже просчитывает маршруты. Все делали вид, что ситуация под контролем.

— Ни черта непонятно, — произнёс я негромко, почти самому себе.

Потом поднял голову и посмотрел на Толли с тем самым смутным, почти физическим ощущением, когда понимаешь, что картина не складывается, но ещё не знаешь, какого именно куска не хватает.

— Пробуй снова и снова, пробуй все каналы, включая нестандартные диапазоны. Там на станции, у него было что-то маломощное — личный передатчик или аварийный маяк с ограниченным радиусом действия. Если он жив и сменил позицию или его вынудили сменить позицию, мощности передатчика может просто не хватать, чтобы пробиться сквозь помехи астероидного пояса. Сканируй всё частоты. Не пропускай ничего.

Толли коротко кивнул и вернулся к работе — молча, сосредоточенно, без лишних слов. Мне же оставалось только ждать.

Сам я смотрел на главный тактический экран.

Картина перед глазами была простой и при этом совершенно непрозрачной одновременно. Два неизвестных корабля скрылись в астероидном поясе у станции — их отметки погасли на экране несколько минут назад и больше не появлялись. Они просто исчезли. Их маскирующее поле работало, а это говорило об уровне технологии. Дорогой, редкой, явно непиратской. Пираты не располагают такими системами, это просто не их уровень. Это было другое. Предчувствие, с которым я давно научился не спорить и которое почти никогда не подводило.

Судя по полученным данным, Кэрстон сидел в техническом отсеке на четвёртом подуровне с шестью коллегами, двое из которых имели ранения, и за переборками, которые держались неизвестно на чьей удаче. Его сеанс связи с нами был оборван без предупреждения, на середине фразы. Пираты, а точнее, неизвестные, которых я упорно продолжал называть пиратами, находились где-то рядом с ним. Хотя я давно понял, что пираты — это неточное слово, слишком простое для того, что здесь происходило. Он успел также сообщить, что они держали заложников в центральном зале. Зачем? Почему не забирали со станции? Сколько их там? Что с ними происходит прямо сейчас, пока я вишу на одном месте и смотрю на схему станции. Живы Кэрстон и те, кто с ним находился? Я понял, что я ничего не знаю. И у меня было подозрение, что Кэрстон говорил под контролем. Если это так, меня заманивали в ловушку на станции.

А я висел у края астероидного пояса на линкоре, который слишком велик и слишком неповоротлив для активных действий в этом каменном лабиринте, и с молодым экипажем, для которого сегодняшний день стал первым настоящим боем и вполне может стать последним.

Все в рубке смотрели на меня. Ждали моего приказа. Моего решения.

И ждали именно решения, не ответов на вопросы, которых у них наверняка было много. Они должны были видеть и чувствовать, что разумный в адмиральском кресле видит дальше, чем они, и точно знает, что делать дальше — даже если это не так. Особенно если это не так. А у меня сейчас вопросов было нисколько не меньше, чем у них.

Медленно выдохнул, приводя мысли в порядок, и выпрямился в кресле. Спина заныла, сказывалось напряжение боя в астероидном поясе. Боль в груди тянула отдельным напоминанием о не до конца законченном лечении. Но сейчас было не время думать об этом. Потом. Всё потом.

Кто бы ни расставил эту ловушку. Кто бы не находился на этих быстрых, почти невидимых кораблях. Что бы ни происходило на станции прямо сейчас, пока я нахожусь здесь. Кэрстон выходил на связь живым. Семь разумных на четвёртом подуровне были живы. И пока они живы — у меня есть задача. Конкретная поставленная задача.

Я должен не разгадывать чужие планы. Сначала я должен сделать то, зачем сюда прилетел.

— Всем кораблям эскадры, — произнёс я по общему каналу, и собственный голос показался мне спокойнее, чем я ожидал. — Доложить состояние кораблей.

Ответы пришли почти сразу, один за другим, без пауз — капитаны были готовы, они ждали этого запроса. Отчитывались коротко, по-деловому, без лишних слов. Честно говоря, этим, я взял себе ещё немного времени на обдумывание. Ведь решение, которое я уже почти принял, мне совершенно не нравилось.

Первый рейдер — в норме, потери нулевые, щиты восстановлены на восемьдесят процентов, незначительные повреждения брони от обломков в секторе три, экипаж в полном составе.

Второй рейдер — в норме, щиты полностью восстановлены, небольшие неисправности в системе наведения кормовых орудий, продолжают работу, боеспособен.

Первый фрегат — щиты восстановлены, незначительные повреждения внешних антенн в результате касательного попадания, экипаж в порядке, к продолжению операции готов.

Второй фрегат — щиты в норме, повреждения внешних сенсоров правого борта, трое с лёгкими контузиями от попаданий в секторе шесть, все в строю, боеспособны.

Потерь нет.

Я некоторое время просто держал это в голове, не торопясь с ответом. Потерь нет. Это было хорошо, что потерь нет. Значит, что-то они всё-таки усвоили.

— Принято, — сказал я. — Удержать текущие позиции. Ждать моей команды.

— Корсак, — позвал я не поворачиваясь.

— Слушаю, командующий, — немедленно отозвалась она.

— Те два неопознанных корабля, что ушли в пояс. Если они движутся к станции — сколько времени им нужно, чтобы добраться до неё? Считай из расчёта их максимальной манёвренности, которую мы наблюдали.

Три секунды проводила вычисления, а не ответила навскидку.

— При условии, что они знают расположение шлюзов и движутся напрямую к ним… восемь — двенадцать минут с момента входа в пояс, — аккуратно произнесла Корсак, и в её голосе звучала та профессиональная осторожность, с которой хорошие навигаторы всегда оговаривают допущения. — Но здесь по прямой не пролетишь. Астероиды плотные в этом секторе, придётся огибать. Значит, это время можно увеличивать вдвое, а то и больше.

— Хорошо, — отозвался в ответ.

Это значит, что они или на подлёте к шлюзам станции. Или уже на станции.

— Дрейтон, — сказал аналитику, — запрос по базам данных флота. Все известные типы кораблей, способных нести маскирующее поле указанных параметров. Размер объекта — от восьмидесяти до ста метров. Скорость и манёвренность, которые мы наблюдали. Пробей всё — военные реестры, захваченные образцы, трофейные каталоги, разведывательные сводки. Всё, что есть.

— Принято, адмирал, — аналитик уже работал, не дожидаясь конца моей фразы; его пальцы летели по сенсорам с той быстротой, которая приходит только от многих часов настоящей практики, а не учебных упражнений.

Кого именно ты ждёшь там в камнях? Полетели забирать персонал и своих? — мысленно спросил я своего противника. Вопрос был без ответа. Пока без ответа — но это «пока» могло оказаться очень коротким.

Ответ на этот вопрос изменит всё. Потому что, если они прилетели за Кэрстоном. Это одна с нами операция, с одним и тем же набором целей. Если это за мной — другая, и значит, кто-то знал о моём прибытии заранее, что само по себе проблема отдельная и серьёзная. Если это вообще не затем и не за другим, а за чем-то третьим, о чём я пока понятия не имею, — это совсем другой разговор, и правила в нём ещё не написаны, и мне придётся их угадывать на ходу. И ни один из этих вариантов не был хорошим.

— Толли, — произнёс я, — продолжай сканировать. Все диапазоны. Не останавливайся.

— Есть, адмирал, — отозвался тот, не поднимая головы от панели. Его пальцы не прерывались.

— Вэнс.

Первый пилот, чуть повернула голову, ожидая приказа.

— Приготовься открыть огонь по станции.

Пауза была короткой, но весомой одна из тех пауз, которые говорят больше слов.

Кира Вэнс оторвала взгляд от пилотской консоли и полностью обернулась и посмотрела на меня. Её волосы, выбившиеся из-под форменной заколки, прилипли к виску вследствие напряжённого боя, во время которого некогда поправлять причёску. На лбу блестели небольшие капли пота, и при свете экранов лицо у неё было чуть бледнее обычного. Её широко посаженные глаза смотрели на меня с тем особым выражением, которое бывает у разумного, когда слова командира физически дошли до ушей, но смысл услышанного мозг отказывается принять за осмысленный приказ, так как и выполнять этот приказ совершенно непонятно. Она удивлённо посмотрела на меня, а у меня появилось ощущение, что волна непонимания прошла по всей рубке. Дрейтон замерла над аналитической консолью, её пальцы повисли в воздухе, и она, как Вэнс повернулась и посмотрела в мою сторону. Корсак, резко подняла голову от навигационной панели и посмотрела в мою сторону. Оба аналитика также синхронно посмотрели на меня, и у всех во взглядах было одно и то же: растерянность, граничащая с тревогой.

— Что я должна сделать? — уточнила первый пилот. В её голосе не было ни дерзости, ни возражения, ни попытки поставить под сомнение — только откровенное, почти детское непонимание разумного, который уверен, что неправильно расслышал приказ.

— Я что, непонятно выразился? — ответил ей спокойно, не повышая голоса, глядя прямо в её глаза. — Готовься открыть огонь по станции!

— Да, искин, — произнёс я уже для всего корабля, чтобы слышала не только рубка. — Передай мой приказ абордажной секции линкора: всем абордажникам вооружиться по полной программе в тяжёлую броню, взять штурмовое снаряжение, аварийные комплекты и эвакуационные комплекты и срочно прибыть к абордажным ботам на лётную палубу. Я сам сейчас туда подойду.

— Принято, командующий, — немедленно отозвался искин — своим ровным синтетическим голосом, лишённым интонаций, колебаний и оценок.

Мои ноги уже несли меня к выходу из рубки.

— Но командующий, — голос Вэнс настиг меня у самой двери — натянутый, как трос под нагрузкой, балансирующий на грани между вопросом и возражением. — Это же наша станция. Как по ней стрелять? Там наши разумные?

Остановился. Глубоко вздохнул. Медленно обернулся. Посмотрел на Вэнс и на остальных, на глаза и один вопрос в этих глазах. Молодые лица, первый настоящий бой за плечами, усталость в глазах, пот на висках, и первый настоящий приказ, в котором логика вроде бы отсутствовала начисто. Они удивлённо смотрели на меня. Все. Даже те, кто делал вид, что не смотрит. Даже Толли у своей панели один наушник незаметно сдвинул назад, чтобы лучше слышать.

— Молча, — ответил ей. — Получишь мой приказ — и ты его выполнишь.

Пришлось вернуться. Вышел к центру рубки. Где на главном тактическом экране всё ещё висела схема сектора: астероид со станцией. Только теперь я смотрел на него иначе. Не как на цель для абордажа. Как на задачу, как орешек с несколькими переменными, который надо расколоть.

— Вот, — сказал я.

Искин немедленно развернул на большом экране схематическую карту станции — ту самую, которую Кэрстон успел передать до обрыва связи, дополненную нашими данными наружного сканирования: контуры помещений, оценочные объёмы, предполагаемые переборки, обозначенные пунктиром там, где сканер не пробивал породу. Несколько секунд я смотрел на неё молча. Честно говоря, она напоминала что-то изгрызенное изнутри — как старый фрукт, который грызли хаотично, совершенно не заботясь о симметрии результата. Коридоры ветвились в стороны без видимой системы, тупики упирались в технические отсеки, из которых снова уходили тоннели в совершенно неожиданных направлениях — под углами, которые не диктовались ни логикой, ни удобством передвижения. Впрочем, чего ещё можно было ожидать от учёных, которые строили это постепенно, по мере необходимости — они не военные, у них нет привычки думать о планировке как о тактической задаче. У них сегодня понадобился лабораторный отсек — пробили вправо. Завтра понадобился склад — пробили вниз и налево. Послезавтра выяснилось, что нужен ещё один выход — и пробили туда, куда было ближе.

Проблема заключалась в том, что я даже приблизительно не представлял, где именно сейчас могут прятаться учёные, — те, что добрались до четвёртого подуровня и не попали в центральный зал. И где именно в этом лабиринте они сейчас прятались. Если ещё прятались. И где-то там же находились захватчики. И, судя по тому, что я видел, та же самая проблема возникла у тех, кто сейчас контролировал станцию. Они не знали, где именно находятся учёные. Иначе уже давно нашли бы их. Это была не станция, а скорее яблоко, изгрызенное внутри вдоль и поперёк.

— Но адмирал, — снова подала голос Вэнс. В этот раз в её тоне появилась нотка настоящего беспокойства, почти просьбы — голос разумного, который очень хочет, чтобы командир объяснил, потому что иначе слишком страшно просто выполнять. — Если мы по своим попадём?

— Не попадём, — ответил ей спокойно, без колебаний, как говорят о том, в чём уверены. — Вот сюда стреляй.

Обвёл пальцем участок на карте — широкий прямоугольный отсек в северо-западной части астероида, заметно крупнее всего, что находилось рядом с ним. Экран послушно подсветил контур оранжевым.

— Видишь? У них здесь большое открытое пространство. Судя по всему, нежилое и не лабораторное. Судя по пропорциям и расположению относительно внешней поверхности астероида скорей всего складской отсек или ангарная зона. Судя по размерам как минимум тридцать метров в поперечнике, возможно, больше. Потолки высокие. Видишь, как на схеме тянуться вверх? Это нежилой отсек.

— Так, разгерметизация будет, — тихо, но отчётливо произнесла Корсак, уже изучавшая схему с профессиональным вниманием навигатора, который просчитывает последствия. В её голосе не было возражения только констатация факта, холодная и точная, как данные с сенсора. — Там все погибнут.

— Погибнут? — Я чуть приподнял бровь. — Я думаю, что там никого нет. Такое открытое пространство — первое, что проверяют при зачистке. Никаких укрытий, никаких перегородок, негде прятаться. Захватчики прошли через него в первые же минуты, убедились, что оно пусто, и ушли дальше. Там либо склад с оборудованием, которое им не нужно, либо вообще пусто. И это — идеальная точка входа. Открытое пространство за переборкой, далеко от жилых отсеков, далеко от центрального зала, далеко от любого места, где сейчас могут находиться наши разумные.

Я помолчал, давая им время переварить.

— После пробоины у нас будет несколько секунд до выравнивания давления в этом секторе станции. Абордажные боты заходят в пробоину на скорости, пока давление ещё не упало критически. Боты герметичны, абордажники в скафандрах. Они окажутся внутри станции в месте, где никто их не ждёт.

— Может, всё-таки через один из шлюзов? — осторожно предложила Корсак, водя пальцем по схеме. — Вот здесь северный, вот восточный. Вот аварийный выход со второго подуровня — он небольшой, но если действовать быстро…

— Вот именно там нас и ждут, — отрезал в ответ, как разумный, который давно уже просчитал этот вариант и отложил его. — Против нас явно опытные разумные. Пираты, которые умеют думать тактически, назовём их так. Если бы я был на их месте, я бы поставил наблюдателей у каждого шлюза с первой же минуты после захвата. У северного, у восточного, у аварийного. Уверен все шлюзы у них под контролем. Зайти через любой из них — значит зайти прямо в прицелы их оружия. А они только этого и ждут. А дальше ударят с двух сторон. Снаружи и изнутри.

Я обвёл взглядом рубку — Вэнс, Корсак, Дрейтона, аналитиков.

— А у меня на борту, — произнёс я чуть тише, — одни зелёные новобранцы, у которых сегодня первый бой. Они, хорошие разумные. Но они не те, кого я хочу отправить в подготовленную засаду. И хорошо, если кто-то там из них останется в живых. Значит, я должен играть умнее. Я должен дать им то, чего мой противник не ждёт. Там у шлюзов мы им ничем не сможем помочь. А вот здесь в этой точке снаружи к ним никто не сунется. Против пушек линкора у них нет вариантов. Они там у шлюзов нас ждут. Они уверены, что у них всё под контролем. Именно в тот момент, я преподнесу им сюрприз.

Рубка молчала.

— Да я сам ударю по собственной станции. Такого они точно не ждут — никто не бьёт по собственному объекту, когда там заложники. Это против логики, против всего, чему учат. Именно поэтому это сработает. После чего высажу абордажников у них за спиной, пока они разворачиваются к пробоине, пытаясь понять, что произошло. Абордажники начнут действовать. А ты Венс прикроешь их спины и не позволишь никому приблизиться к этой дыре снаружи.

Я посмотрел на Вэнс. Она смотрела на меня — всё ещё с напряжением, но уже с другим выражением лица. С тем, с которым смотрят, когда начинают понимать.

— И вот тогда мы и посмотрим кто кого!

На мой ответ она не обиделась. Ей некогда было обижаться — она думала. Я видел это по тому, как двигались её глаза по схеме станции, просчитывая каждый возможный вариант развития событий.

— И вообще, хватит пререкаться. Готовься открыть огонь по моей команде.

Она отвлеклась и посмотрела на меня. Это было то выражение лица, которое бывает у офицеров, когда они не согласны с приказом, но уже понимают: приказ будет выполнен — и значит, несогласие надо убрать в сторону и освободить место для работы. Именно это сочетание прозвучало в её голосе, когда она ответила:

— Принято, адмирал.

Сам я уже повторно двинулся к выходу. Подумав на ходу как же тяжело с неопытным экипажем.

Рубка уже практически осталась за спиной. Почти дошёл до порога, когда почувствовал, что кто-то сейчас меня остановит. Не услышал, не увидел — просто почувствовал.

Меня остановила Корсак.

— Но адмирал, — произнесла она, и я по интонации сразу понял, что это не просто уточнение. Это была та особая интонация — не протест, не жалоба, а попытка достучаться до чего-то, что она считала важным и что я, по её мнению, я не учёл.

Вновь тяжело вздохнув, обернулся.

— Что ещё?

— А как же обломки? После выстрелов будет масса фрагментов астероида. Как абордажники будут стыковаться к станции на абордажных ботах? Мелкие обломки астероидной породы при скорости даже в несколько десятков метров в секунду — это не просто помеха. Они могут пробить обшивку бота, повредить двигатели, вывести абордажные боты из строя прямо на подходе. Мы рискуем потерять разумных ещё до того, как они достигнут цели…

Пришлось вновь остановиться. Не потому, что её вопрос застал меня врасплох — нет. Я думал об этом ещё в тот момент, когда отдавал приказ об открытии огня по станции. Просто не произнёс вслух — а, как выяснилось, зря.

— Не выведут, — ответил ей. — Мы туда подлетим на линкоре и своим силовым полем зачистим всю зону от мелких осколков. Сметём их в стороны до того, как боты полетят на стыковку. Силовое поле даёт нам рабочую зону радиусом порядка четырёхсот метров — этого достаточно, чтобы расчистить сектор подхода и держать его чистым в течение нескольких минут. Фрагменты крупные будут видны на сенсорах, пилоты их заметят и облетят. Мелкая пыль и осколки их уберёт наше силовое поле. У нас есть несколько минут между выстрелами и высадкой — этого должно хватить с запасом.

— Понимаю, — тихо произнесла Корсак, и в этот раз в её голосе не было ни тени сомнения. Она обработала информацию — быстро, как умела. — Почему сразу не сказали?

— Потому что думал, это очевидно, — ответил ей. — Но, видимо, здесь я ошибся.

Лёгкая пауза. Потом она кивнула — коротко, с той быстротой, с которой кивают разумные, когда понимают решение и сразу же принимают его на вооружение.

— Поняла, адмирал.

— Тогда выполняйте.

Сам, наконец, отправился на лётную палубу.

— Прекратить огонь, — скомандовал для Вэнс.

Линкор сразу перестал содрогаться.

— Вэнс, подводи линкор к пролому. Максимально близко, насколько возможно. Расчистить путь для абордажных ботов, — отдал я приказ через искин корабля.

— Принято, адмирал, — отозвалась она. Её голос уже не звучал с той долей сомнения, что был в самом начале операции, когда я только объявил свой план. Первый пилот поняла и приняла мою логику, и этого было достаточно. Сейчас не требовалось, чтобы все соглашались с каждым решением.

— Баренс, вылет по моей команде, — произнёс я по внутренней связи.

— Готов, адмирал, — незамедлительно отозвался лейтенант.

Именно тогда, когда мы уже медленно подлетали к пролому, а я через камеры наблюдал за тем, как силовое поле линкора методично очищает новый проход от обломков станции, расталкивая в разные стороны вылетевшие куски породы, неумолимо сметая их со своего пути, в этот момент я немного приоткрыл дверь, ведущую в рубку. Именно здесь меня и остановила Лана.

Я её не слышал. Вернее, слышал её шаги за собой, но думал о другом и совсем забыл про неё. Это было моей ошибкой. А с Ланой ошибаться нельзя — она умеет ждать именно того момента, когда ты решил, что опасность миновала.

Что-то острое кольнуло в шею — слева, чуть ниже уха. Не болезненно. Именно так работают хорошие инъекторы — когда не должно быть боли. Собственно, боли и не было. Только лёгкий укол, почти как прикосновение, пока разум ещё не понял, что произошло, а тело уже поняло.

Удивлённо я остановился и обернулся.

Лана стояла в полуметре от меня с пустым инъектором в руке. Её глаза смотрели прямо на меня, не с вызовом, не с извинением, а просто: ровно, спокойно, с той степенью уверенности, которая не нуждается в подтверждении. Взгляд она не отводила.

В ответ на мой недовольный взгляд она только улыбнулась.

Это была улыбка разумного, который сделал то, что считал правильным, и не испытывает по этому поводу никаких сомнений. Спокойная, доброжелательная улыбка. Улыбка с чувством выполненного долга, какой улыбаются после трудной операции, завершённой так, как и должна была завершиться. Здесь я понял, что она не просто так шла за мной всё это время.

— Лана, — произнёс я. Мой голос прозвучал странно, с каким-то новым оттенком, потому что мир уже начинал чуть-чуть плыть. — Что ты сделала?

— То, что должна, — ответила она просто. Как будто речь о чём-то обыденном, а не о том, что она только что без моего ведома и моего согласия ввела мне что-то в шею прямо посреди боевой операции.

Я открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но слова внезапно потребовали усилий, которых не требовали раньше. В голове стало тепло и немного туманно. Ноги оставались устойчивыми вроде пока. Я подумал, что сейчас вырублюсь, но вроде спать не хотелось. Речь? Вроде нормально. Координация? Держусь на ногах. Мышление? Может, замедлилось, но чуть-чуть, но ясность ума не оставалась.

— Что это? Седативное? — уточнил у неё, сильно подозревая, что сейчас вырублюсь.

— Нет, — ответила она, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на мрачное удовлетворение врача, принявшего трудное, но единственно верное решение. — Это нейромышечный блокатор с постепенным нарастанием эффекта. Причём адресный. Действует только на крупную моторику. Речь, мышление, мелкая моторика пальцев — всё останется. Ты сможешь командовать, работать с консолью, думать. Но вот выйти из рубки и сесть в абордажный бот нет. Не сможешь. Даже не мечтай!

В ответ я посмотрел на неё. Потом на инъектор. Потом снова на неё. И прорычал в ответ.

— Ты понимаешь, что сделала? — спросил у неё. С гневом в голосе, хотя слово «гнев» здесь явно не подходило. Я был зол, очень зол. С тем особым тоном, который означает: я слышу тебя, я жду объяснений, и лучше бы они были достаточно весомыми, потому что разговор об этом ещё не окончен. Он только начался.

— Отлично понимаю, — кивнула Лана, и в её взгляде не было ни тени сомнения. — Я сделала именно то, что врач обязан был сделать давно. Намного раньше. Ты командующий флотом, адмирал. Ты не должен лично участвовать в абордаже. Не потому, что ты трус, а потому что ты слишком ценен, чтобы рисковать тобой в тоннелях станции. Ты и так уже победил. Придумал план, провёл операцию, пробил проход. А дальше и без тебя разберутся. Для этого у тебя есть лейтенант и абордажная секция. Это их работа.

После этих слов она аккуратно убрала пустой инъектор в медицинскую сумку, защёлкнула замок, поправила ремень на плече и с тем же спокойным, деловитым видом разумного, завершившего необходимую процедуру, развернулась и направилась в медсекцию. Без лишних слов. Без оглядки. Её шаги затихли за поворотом, и в коридоре я остался один, прислушиваясь к собственным ощущениям.

Долго смотрел ей вслед, наверно дольше, чем было нужно, чтобы просто проводить взглядом. Тяжело вздохнул. Покачал головой. Посмотрел ещё раз и снова покачал головой. Слова мне не помогали. Хотя про себя я уже выругался и весьма забористо.

В голове было странно — ясно, но одновременно как будто чуть отдалённо от всего, словно происходящее потеряло для меня некий смысл. Я мог видеть всё, слышать всё, понимать всё. Мог думать. Мог говорить. Мог отдавать приказы. Но тело — тело начинало постепенно, методично выходить из подчинения в той мере, в какой это устраивало Лану, и совершенно не устраивало меня самого. Препарат делал своё дело спокойно, без спешки, с неторопливостью своего создателя.

Интересно, когда она это успела приготовить? До боя? В начале операции, ещё когда мы входили в астероидный пояс? Или она это всегда носила это с собой на случай, если я снова надумаю лично участвовать в чём-то, что она считает излишним риском? Я вспомнил её лицо сегодня, вспомнил, как три года назад мы штурмовали пиратскую станцию, где я штурмовал в первых рядах. Наверняка она это вспомнила, промолчала и приготовила мне этот укол. А когда я оказался на лётной палубе, приняла решение. Или это тёща постаралась? Как-то мне эта мысль сразу пришлась по душе…

Скорее всего — именно так!

Как только Лана скрылась за поворотом, я скомандовал искину.

— Баренсу разрешаю вылет. Абордажным ботам — покинуть лётную палубу и следовать к проделанному отверстию в научной станции.

— Выполнено, адмирал, — отозвался искин привычным, лишённым интонаций голосом.

На нейросеть тут же пришёл сигнал подтверждения от Баренса. Абордажные боты один за другим, неторопливо начали покидать лётную палубу линкора. Первый, второй, третий. Я наблюдал за ними через внешние камеры. Эти приземистые машины, покрашенные в тёмно-серый цвет с матовым покрытием, на фоне астероида-станции почти растворялись в пространстве. Тупоносые, с утолщёнными бортами для поглощения ударных волн, с четырьмя маневровыми дюзами по периметру кормового среза. Внутри каждого — двадцать бойцов в полном снаряжении плюс двое пилотов. Шестьдесят шесть разумных, летящих в пролом, который я для них проделал. Все они сейчас смело летели туда, куда я их отправил.

Абордажные боты вылетели из линкора и двигались пролому, без лишних манёвров, благо лететь было совсем близко. Сам я следил за ними через нейросеть: маленькие серые точки на тактическом экране, аккуратные и целеустремлённые.

Наблюдая за их полётом, я отдал команду Вэнс отводить линкор от станции. Слишком близко мы находились. Нет, я не опасался нападения со стороны захваченной станции — станция не имела вооружения, достаточного, чтобы причинить нам серьёзный вред. Я опасался двух неизвестных кораблей, которые находились в астероидном поясе. Они спрятались где-то рядом. Пока не проявляли агрессии, не выходили на связь, просто наблюдали, оставаясь в тени астероидного поля. Именно эта пассивность и беспокоила меня сильнее всего. Агрессивный противник понятен. Противник, который ждёт непонятно чего, опасен вдвойне.

Я был готов сразиться с ними на открытом пространстве, но не среди астероидного пояса, где каждый манёвр линкора напоминал действия слона в посудной лавке. Нам нужно было открытое пространство, свобода манёвра и возможность использовать всё наше мощное вооружение.

Одновременно я следил за двумя потоками данных сразу. За абордажными ботами, летевшими цепочкой к пробитому отверстию, и за линкором, медленно отлетающего задним ходом от станции. Обломков у пролома уже почти не было. Декомпрессия выбросила крупные куски породы наружу сразу после выстрелов, а силовое поле линкора методично убрало их, чтобы посадка абордажных ботов была чистой. Пространство у пролома выглядело теперь как операционное поле: аккуратно расчищенное, готовое к работе. Всё шло в точности по моему плану.

Линкор вернулся в свободное пространство возле станции и замер. Три абордажных бота уже совершили посадку внутри. Один за другим, они залетали внутрь и совершили там посадку. Камеры ботов фиксировали абордажников, рассредоточившихся и занимавших позиции у пролома и возле абордажных ботов.

Уже собирался вернуться в рубку, когда из-за её приоткрытой двери до меня донёсся разговор.

Негромкий. Не предназначенный для посторонних ушей. Из тех разговоров, что ведут разумные, уверенные, что командир занят, отошёл и их не слышит — когда напряжение отпускает и слова начинают выходить сами, без разрешения.

Остановился. Не из любопытства — скорее от неожиданности. Что-то в интонации — в той особой смеси усталости, облегчения и попытки осмыслить произошедшее, — удержало меня на месте. Я решил послушать.

Голос принадлежал Вэнс. Первый пилот говорила вполголоса, но не шёпотом — так, как говорят уставшие разумные, у которых напряжение боя начало отпускать и слова, наконец, нашли себе дорогу наружу.

— Вот ты никогда не станешь адмиралом, — заявила она, и я понял, что это продолжение какого-то неоконченного разговора между ними.

— Это ещё почему? — удивлённо ответил мужской голос.

Я его узнал почти сразу — старший аналитик. Тот самый, что сидел недалеко от моего кресла рубки и за весь бой почти ни разу не произнёс ни одного лишнего слова, зато несколько раз смотрел на меня с видом разумного, которому очень хочется спросить, но который сдерживается из последних сил. Молодой парень лет двадцать пяти, не больше.

— Потому что у тебя бы никогда не хватило ни ума, ни силы духа — вот так сделать, — Вэнс сделала паузу, и я представил, как она кивает в сторону тактического экрана, где показывалась отметка пролома. — Влепить из головного калибра линкора по собственной станции. Вот так взять и пробить в ней дыру. Чтобы своих абордажников туда запустить через неё. По собственной станции, понимаешь? Там, где сидят учёные, которых мы прилетели спасать.

— Ну… — аналитик явно подбирал слова. Я слышал в паузе ту характерную осторожность, с которой разумные с аналитическим складом ума относятся ко всему, что не поддаётся немедленной классификации. — Это, конечно, нестандартно. Скажем так.

— Нестандартно, — Вэнс хмыкнула. Негромко.

В этом звуке было что-то, что мне не сразу удалось определить. Не насмешка. Что-то другое — что-то ближе к восхищению, которое разумный ещё не до конца решил у себя признать.

— А ты говорил, что нам дали самого сумасшедшего адмирала на флоте. Помнишь? Вот именно это ты и сказал, когда мы вылетали.

Пауза. Видимо, аналитик не торопился соглашаться с тем, что сам же говорил.

— Ну… было.

— И? — она явно ждала, когда он сам договорит до конца. Не давила. Просто — ждала.

— Теперь я, кажется, понимаю, — медленно произнёс аналитик, взвешивая каждое слово. — Почему половина флота была рада его возвращению. Хотя говорили, что он предатель Империи.

— Какой он предатель? — в голосе Вэнс проскользнуло что-то похожее на тихое, спокойное удовлетворение. — Ты же сам слышал — его отправил лично император. Раненого. Значит, было за что. И теперь я отлично понимаю, за что именно. Он даже не задумывался в бою. Другой бы ещё полчаса совещался, согласовывал, просчитывал риски через искин. Запрашивал санкцию у командования. Ждал подтверждения от кого-нибудь повыше. А этот взял и сделал. Вот так. Без лишних слов.

— Да он просто счастливчик, — негромко возразил аналитик, но уже без прежней уверенности. — Стечение обстоятельств. Если бы сенсор не зацепил непонятный объём — мы бы до сих пор торчали у края пояса и не знали, куда двигаться.

— Случайность, значит. — Вэнс ухмыльнулась. — Может, и так. Только вот эти «случайности» у него каждый раз складываются в одну картину. Ты не замечал? Он действовал и даже не думал отступать, хотя противник нас ждал нас в засаде и превосходил числом. И в итоге два пиратских крейсера уничтожены, у нас потерь нет.

— А ты слышала его разговор с главой дипломатической службы империи?

— Конечно, слышала.

— А слышала о том, что он его просил ничего не разрушать? И что он станцию не разрушил?

— Разрушил, но этим он возможно спас много жизней и наших парней и местных.

Аналитик ничего не ответил — или ответил так тихо, что я уже не расслышал.

Не стал дальше стоять у двери. Открыл её и шагнул в рубку.

Разговор в рубке немедленно оборвался, как только я зашёл внутрь. В рубке снова наступила рабочая тишина. Вэнс смотрела прямо в пилотскую консоль с таким сосредоточенным видом, словно только что обнаружила там нечто, требующее немедленного и полного изучения. Лёгкий румянец у неё на скулах мог быть от усталости после боя. А мог — нет. Аналитик уставился в свой экран и слегка подался корпусом вперёд, всем своим видом изображая разумного, поглощённого данными, которых он, судя по всему, ещё несколько секунд назад не замечал. Корсак, делавшая вид, что не слышала ни единого слова, спокойно нажимала клавиши, не поднимая головы — она сверяла навигационные координаты с таким безупречным профессионализмом, что хотелось поаплодировать.

Прошёл к центральному креслу и занял своё место. Кресло командующего было спроектировано под конкретные задачи: слегка приподнято над уровнем пола рубки, развёрнуто к главному тактическому экрану, с боковыми подлокотниками, в которые встроены дублирующие панели управления. Когда сидишь в нём, видно всё: и экраны, и офицеров, и входную дверь. Хорошее кресло. Я занял его и почувствовал, что тело, несмотря на препарат Ланы, немного расслабилось. Усталость давала о себе знать.

— Лейтенант Баренс, — произнёс я по внутренней связи.

— Мы высадились на станции, адмирал, — немедленно отозвался лейтенант. Голос у него был ровный — чуть напряжённый, как у разумного, который держит ситуацию и знает, что докладывает командиру. — Закрепились у пролома. Выставили периметр прикрытия — два огневых сектора, перекрываются огнём. Противник отсутствует. Тоннели просматриваются на двадцать метров вглубь, дальше — изгиб. Проверяем. Две группы пошли на зачистку, третья охраняет боты.

— Принято, — сказал я. — Действуй по плану. Докладывай сразу при изменении обстановки. И Баренс осторожнее с гражданскими. Они там есть.

— Понял, адмирал. Будем осторожнее.

Сидел в кресле командующего и смотрел на тактический экран. Препарат Ланы продолжал делать своё дело — мысли оставались чёткими, речь нормальной, но тело было точно чужим. Послушным, но не моим. Странное состояние — как управлять машиной через посредника. Я мог думать быстро. Мог командовать. Но встать, выйти из рубки, дойти до лётной палубы — это было уже за границей того, что позволяло тело. Лана рассчитала точно. Как всегда.

— Вэнс, — произнёс я, — держать позицию. Следите внимательно за двумя неизвестными объектами в поясе. Любое, что непонятное, странное движение или активности и огонь без предупреждения.

— Есть, командующий, — немедленно отозвалась она, не поднимая головы от консоли. В её голосе не было ни тени сомнения только готовность выполнить приказ.

— Мы сделали свой ход. Теперь ответный ход за ними.

— Я поняла, командующий.

Линкор висел на месте. Фрегат держал позицию сзади, в расчётной точке прикрытия. Два неизвестных корабля оставались там, где-то там, — неподвижные, невидимые. Абордажная секция уходила вглубь станции — по тоннелям, которые никто из нас раньше не видел, к разумным, которых мы прилетели спасти.

А я смотрел на тактический экран и ждал… Больше мне ничего пока не оставалось…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.