Первое правило иномирянки — не паникуй.

Иномирянкой, попавшей в другой мир в чужое тело, я стала всего несколько минут назад. Но уже прекрасно знала, где нахожусь.

Почему? Потому что в момент перехода мне всё открылось. То, что на Земле я умерла. То, что лечу по длинному туннелю в некую неизвестность, в которой мне предстоит снова жить. То, что мне достанется память моей предшественницы — правда, частично. То, что мне нужно не допустить ошибок, когда я окажусь там. И главное — не паниковать, что бы ни происходило.

Паника сбивает с толку. Паника доводит до отупения, но...

Ай! Боль разлилась по лицу. В глазах потемнело ещё больше, чем было до этого. Я почувствовала, что падаю. И очень ощутимо ударилась обо что-то левым боком.

— Ты будешь повиноваться мне! — орал над головой мужской голос. — Слышишь? Повиноваться! Будешь делать всё, что я прикажу. И не сбежишь никуда, потому что я имею все права на твое тело и душу. Я стану твоим судьёй и палачом за всё то, что ты натворила!

У меня не было сил открыть глаза. В голове царил полный кавардак, хотя я отчаянно искала воспоминания. Не свои, а той девушки, в чьё тело попала. И вот они потекли чередой — туманные, болезненные…

Я увидела событие всего недельной давности. Шикарное бракосочетание, множество гостей. Счастливая я, точнее — она, с обожанием глядящая на будущего супруга. Его точёный профиль, идеально вылепленные черты лица, длинные светлые волосы, высокий рост, широкие плечи — само совершенство.

Так думала она, предвкушая, как его руки будут нежно касаться её, как их любовь расцветёт в этом, пусть и политическом, но для неё очень желанном браке.

Глупая, глупая Виктория...

Её звали точно так же, как и меня. Она рассчитывала получить счастье рядом с этим человеком. Но её мечтам не суждено было сбыться.

Во-первых, он не пришёл к ней ни в первую ночь, ни во вторую. Вёл себя нарочито холодно и отстранённо, будто они вовсе не женаты. Более того... в его глазах начали появляться какие-то искры ненависти — не иначе, — которые раньше прятались за длинными ресницами.

Виктория была в шоке. Она смиренно ждала, когда дурное расположение духа у супруга пройдёт, и он наконец примет её своей женой.

Но на третий день стало ещё хуже.

Утром она шла по коридору и, решив спуститься в сад для молитвы — что-то не спалось ей, — вдруг увидела, как из спальни супруга выпорхнула румяная служанка. Растрёпанные волосы, полупрозрачный наряд, игривая улыбка — она выглядела откровенной бесстыдницей и, очевидно, ею была.

— Спасибо, господин! — бросила она кому-то в комнате и упорхнула, счастливая и воодушевлённая.

Виктория застыла, вдруг осознав, что ночь муж провёл именно с этой простолюдинкой, которая работала, кажется, на кухне. Не пошёл в покои к законной жене — он развлекался с прислугой!

Что-то в ней надломилось в тот момент. Она поняла, что всё гораздо хуже, чем казалось всё это время и чем она пыталась себя утешать.

Не отдавая себе отчёта в том, что делает, обычно робкая и нерешительная Виктория вошла в спальню мужа.

Игорь Степанович был совершенно обнажён. Он стоял лицом к окну, широко расставив ноги.

Девушка замерла, рассматривая его крепкое, поджарое тело, словно вылепленное из одних мускулов: широкие плечи, тонкая талия, сильные ноги. Длинные волосы опускались ниже лопаток — само совершенство.

Сердце подскочило где-то к горлу, а Игорь Степанович резко обернулся. Виктория распахнула глаза, стараясь смотреть ему только в лицо. Краска залила её щёки, но в глазах мужа блеснуло что-то раздражительное и откровенно злое.

— Что вы здесь забыли? — ледяным тоном бросил он.

— Я... я пришла... — начала Виктория неуверенно, чувствуя себя и униженной, и растоптанной одновременно. Она только что уличила мужа в измене, а он пытается выставить её за дверь.

— Я... я... — наконец в ней вспыхнул гнев. Не очень-то великий, потому что муж своим жёстким взглядом подавлял всякую волю, но всё же она решилась высказаться. Закрыв глаза на его абсолютную наготу, на его злобный взгляд, она сделала несколько шагов вперёд и, задрав подбородок выше, произнесла:

— Вы женились на мне два дня назад, но ведёте себя так, словно мы чужие. Я требую хотя бы объяснений. Вместо того, чтобы провести ночь со мной, законной женой, вы приютили под боком служанку. Это оскорбительно и незаконно!

В этот момент лицо Игоря Степановича изменилось абсолютно и полностью. Из ледяного оно стало адски озлобленным, словно высший демон вселился в него. Ноздри его затрепетали, руки сжались в кулаки, мускулы вздулись.

Он тоже шагнул вперёд, даже не пытаясь прикрыться и не испытывая ни малейшего стыда.

— Вы хотите объяснений, Виктория Николаевна? — красивые губы мужа искривились в насмешливо-презрительной ухмылке.

— Да, я их требую, — бросила Виктория пылко.

И тогда муж произнёс:

— Вот вам объяснение. Я женился на вас не потому, что вы мне нужны как жена, и не потому, что кто-то меня к этому принудил. Я сам этого захотел. Потому что хочу... испортить вам жизнь. Хочу сделать её невыносимой — ровно настолько, чтобы вы испытывали ежедневные муки! Однажды вы станете ползать у меня в ногах и умолять о помиловании, и этот день наступит очень скоро, поверьте мне…

Глаза Виктории распахнулись. Она смотрела на своего супруга в ужасе, пытаясь понять, шутит он или нет.

— О чём вы, Игорь Степанович? Как такое возможно? Что я вам такого сделала, что вы меня ненавидите? Меня выдали за вас насильственным образом. Я вообще с вами едва знакома!

Супруг прищурился.

— Ничего. Придёт время — и вы обязательно вспомните, за что вас постигли эти муки. А теперь убирайтесь! Видеть вас не хочу.

Виктория развернулась и поспешно убежала прочь — рыдать в своей комнате. Рыдать от ужаса и безысходности, и от абсолютного непонимания происходящего.

Что было потом — память отказывалась выдавать. Но прямо сейчас я, попавшая в тело этой девицы, лежала на полу с разбитой губой, потому что мой обезумевший супруг в порыве ярости влепил мне пощёчину.

— Я сделаю твою жизнь невыносимой… за всё, что ты сделала! — звучали в моём разуме его прежние слова.

О чём он вообще? Виктория же явно ни при чём. Внутри меня — вся её память, и она явно ни в чем не виновата!

— Ты отплатишь мне за всё! — жестокие слова Игоря Степановича били, словно кнутом.

Боже, зачем ты отправил меня к этому психопату? Почему я должна была перенестись из своего мира именно сюда?

Там, на Земле, я тоже не в раю жила, это однозначно, но… я же хотела чего-то более светлого.

Но похоже у меня нет выбора. Бороться придется и здесь. Выживание — дело нелёгкое в любом мире.

Что бы сейчас делала бедная Виктория? Она бы рыдала на полу от отчаяния и боли. Потому что любила этого человека.

А я вот его не люблю. Он мне противен. Поэтому рыдать не буду. Ему назло. Судьбе назло. Всему миру назло!

Кое-как разлепила веки, уставившись в мутный потолок. И огромным усилием воли заставила себя подняться на ноги.

Комната плясала, угрожая снова бросить меня на пол. Но я удержалась, сконцентрировав взгляд на искажённом ненавистью и злостью лице мужа.

Да. Он очень красив. Но мне от этой жестокой красоты тошно.

— Ещё раз ударите меня, Игорь Степанович, — процедила я сквозь зубы, чувствуя адскую боль в губе, — я в долгу не останусь.

На мгновение в глазах мужа мелькнуло совершенно иное выражение…

Он развернулся и ушёл. Хлопнул дверью или нет — не помню. Только я снова свалилась на пол, тяжело дыша — ноги не держали. Похоже, соединение с этим телом прошло не так уж легко. Или же оно было слишком ослаблено предыдущей жизнью.

Перед глазами по-прежнему всё плясало. Дыхание было прерывистым, сердце стучало как сумасшедшее. Но я снова заставила себя встать на четвереньки, проползти немного к кровати, приподняться на руках и завалиться уже на неё. Простыни были прохладными и немного остудили разгорячённое тело.

Губа болела адски. Пощупала её — почувствовала запёкшуюся кровь. Вот гад, придурок! Поднял руку на женщину — что за мразь такая?

Итак, зачем я здесь?

Нутром чувствовала, что попала сюда не просто так, что у меня есть какая-то цель и задача. Но разобраться в этом было очень сложно.

Может быть, моя цель — уйти из этого дома и покончить с унижениями? Подать на развод? Дать пинка обнаглевшему мужу?

Ну... я не настолько боевая. Точнее, не настолько отчаянная. Сперва нужно разобраться, что да как. С пустыми руками уходить — глупо. Я знаю, что такое остаться без копейки и без крыши над головой. Проходила. Пока не прельщает.

Чужеродный мир был неисследован и мог таить в себе самые невероятные опасности, к которым я — иномирянка — совершенно не готова. Сперва нужно разобраться. Но действовать — мудро.

Присела, огляделась, прищуривая глаза. Обнаружила кувшин с водой рядом на столике. Побрызгала в лицо — по телу пробежала дрожь, я почувствовала прилив сил. Чуть дальше стояло что-то наподобие печенья — еда.

Голова заработала на полную катушку: надо есть, чтобы были силы. Есть было трудно — губа болела. Но я заставила себя запихнуть эту пищу, и голове сразу полегчало. Значит, голодная.

Ладно. Поднялась, прошлась с нетвёрдыми ногами по комнате, обнаружила зеркало — и с изумлением уставилась в отражение. Это была я. В точности я, как на Земле, только доходяга какая-то с разбитой нижней губой. Худая-худая — одни кости. Но волосы — шикарные, длинные, почти до пояса. Глаза на узком лице — огромные, бархатные, карие. И красотка, и доходяга одновременно.

Платье на мне смотрелось отвратительно. Слишком глубокое декольте обнажало неприятную худобу. Нет, это дело надо прикрывать. А ещё — отъедаться. Однозначно.

У меня был аналитический ум. Он срупулезно анализировал всё, что видел. Свою миссию я приняла автоматически: выжить несмотря ни на что, победить и не дать другим вытирать об себя ноги. Не позволить кому-то топтаться по моему телу и плевать в душу — как это делали с прежней Викторией.

Да, я до сих пор испытывала чувства, оставшиеся от неё: страх, робость, смущение, боль, отчаяние, чувство безвыходности. Она жила в этом — безгласно — и ничего не могла с собой поделать. Может быть, от этого и умерла. Сердце не выдержало. Нервы сдали. Не знаю. Этот сгусток эмоций всё ещё оставался в глубине моего естества, но я отгораживалась от него.

Кстати, это оказалось не так уж сложно. Стоило только вспомнить разъярённую физиономию мужа — как сразу же появлялся прилив сил. Хотелось надрать эту красивую задницу, плюнуть в это совершенное лицо, поломать ему все планы.

Мести он захотел! Блин, за что и почему?

Праведный гнев вытравил последнюю усталость. Я открыла шкаф и начала перебирать немногочисленные платья, которые там висели. Старинный покрой, глубокие декольте, рукава-фонарики — жуть дикая. Наконец, нашла платье более закрытого типа, яркое, нежно-зелёное.

Одеть его оказалось не так уж просто, но память прежней Виктории услужливо подкинула нужную картинку, и руки легко зашнуровали корсет спереди. Туфельки надела белые — других не нашла. Каштановую гриву волос оставила распущенными, хотя здесь такие причёски не носили... ну и плевать.

После чего вышла в новый мир с непреодолимым желанием бросить ему вызов.

Кстати, о вызовах. Моя земная жизнь не отличалась яркими красками. Баловнем судьбы я бы себя не назвала. Неполноценная семья, тяжёлое детство, непростая юность.

Очень тяжело давалась учёба. Несмотря на хорошие оценки, меня постоянно травили. А всё из-за бедности. Всё из-за того, что я не могла нормально одеться и никогда не вписывалась в круг обычных детей.

Многие под травлей ломаются, а я стала сильнее. Научилась отгавкиваться. Научилась быть хищником, который на удар готов ударить в ответ. Пусть даже исподтишка.

Нет, я не лезла на рожон. Мудрый хищник знает, когда затаиться. Но и не являлась тихоней Викторией, какая досталась деспоту Игорю Степановичу в добычу.

Я даже почувствовала азарт, спускаясь по широкой кручёной лестнице на нижний этаж. Всё дышало роскошью старинного поместья: картины, портреты, портьеры, перила. Гладкие полы, мягкие дорожки. Огромный холл, шикарная мебель. Богатая жизнь…

Но атмосфера в доме стояла отвратительная, пронизывающая, показывающая, что хозяин этого дома — абсолютный мудак. Как прежняя Виктория этого не замечала? В её воспоминаниях — какая-то глупая надежда и ощущение чего-то светлого. Но это только в начале, конечно же. Поэтому реальность стала для неё невыносимой.

Холл был пуст. Я огляделась и пошла на звук голосов. На повороте едва с кем-то не столкнулась: на меня налетела девица, которую я сразу же узнала. Да, та самая любовница Игорька.

Румяная, красивая крестьянка с толстой русой косой, огромными оленьими глазами и очень высокомерным выражением лица. Она окинула меня таким взглядом, будто увидела помойное ведро. Встала, подбоченившись, искривилась.

— Куда вас несёт, госпожа? — бросила издевательски. — Не вздумайте на кухню ходить, там вам делать нечего. А ежели проголодались — терпите до ужина. У нас здесь не таверна, чтобы кормить по заказу.

Презрительно фыркнув, она задрала подбородок и, виляя задницей, попыталась пройти мимо меня. Но мой ум сработал очень чётко. Резким движением я схватила её за локоть и заставила развернуться к себе. Она ойкнула и вытаращилась на меня с испугом.

Заметив жёсткую линию моих губ, она снова усмехнулась презрительно:

— Что, не нравится? А я беру пример с вашего супруга. Он разрешает мне так с вами разговаривать, так что можете даже не пытаться ему жаловаться!

— А я и не буду жаловаться, — ухмыльнулась в ответ. — Я и сама могу разобраться.

С этими словами я так жёстко хлестнула её по лицу, что девица отлетела на пол, схватилась за щёку и посмотрела на меня с ужасом.

Да, жестоко. Но зарвавшаяся прислуга — это верх наглости — память Виктории доказывала, что подобного я не встречу более нигде.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, после чего она быстро сообразила, что ей делать, и начала орать во всё горло:

— Господин! Господин, спасите! Ваша супруга сошла с ума! Она меня сейчас убьёт!

Мгновенно с разных сторон сбежались служанки посмотреть на это представление. После чего огромная двустворчатая дверь, ведущая в кабинет — как напомнила мне память, — начала открываться.

На губах служанки появилась злорадная усмешка. Она посмотрела на меня с торжеством, зная, что сейчас оттуда выйдет Игорь Степанович и устроит мне разнос.

Я тоже это знала. Но была готова. Одела себя в броню и спокойно посмотрела в ту сторону…

Игорь Степанович быстро оценил обстановку. От криков любовницы он поморщился и стремительно направился к нам. Каждое его движение казалось приговором для меня.

Он подошёл к девушке, подал ей руку и помог подняться. Она тут же прильнула к нему и театрально всхлипнула:

— Господин, она… она ударила меня! Она угрожала мне смертью! Вы должны защитить меня!

Глаза Игоря Степановича горели гневом. Он смотрел на меня так, будто придумывал способы казни один изощреннее другого. Я же не отводила взгляда, спокойно разглядывая его лицо.

Лицо было красивым. Он напоминал херувима в гневе. Длинные светлые волосы, волнистые от природы, обрамляли идеальные черты. Я бы даже на Земле на такого засматривалась. Но выражение глаз не красило его ни капли. Напротив — отвращало до такой степени, что меня от его смазливости просто выворачивало наизнанку.

— За драчливость вы сегодня будете лишены и обеда, и ужина, — припечатал молодой человек, — а также будете заперты в своей комнате до утра.

Девица на его груди оскалилась. Как назло, в этот момент мой желудок запел голодную трель. Я сжала зубы до хруста, после чего повыше вздернула подбородок.

— Да не очень-то и хотелось, — процедила дерзко. — Я и оплеухой этой достаточно сыта.

Любовница мужа помрачнела, а глаза мужа опасно блеснули. Слуги же, ставшие свидетелями сцены, зашумели. Кто-то даже захихикал, смеясь — конечно же, над служанкой, а не надо мной: мой ответ был отличной острой шпилькой.

Развернувшись, я начала подниматься по лестнице в свою комнату, хотя на самом деле пошатывалась от слабости. Едва закрыв за собой дверь, замкнула её на ключ и прислонилась спиной.

Если он без стеснения поднял на меня руку, то голодовка — это вообще пустяк.

Исследования комнаты объяснили многое о положении Виктории в этом доме (этих моментов памяти почему-то почти не сохранилось). У неё почти не было вещей. Окунувшись в богатство дома, я поняла, что и одежда у неё крайне скромная. В единственном шкафу, стоящем в углу, не нашлось ни одной приличной тряпки. Всё — старьё: вязаные кофты, какие-то панталоны или гамаши, видимо, на холодное время года. Тёплый платок…

Я обшарила все полочки, которые только могла найти, но ничего интересного не обнаружила. И в памяти по этому поводу — тоже пусто.

Выглянула в окно, подёргала раму и с удовольствием обнаружила, что оно открывается. Распахнула его настежь, выдыхая свежий воздух. Услышала пение птиц. На губах сама собой расплылась улыбка.

Свобода.

Свобода пахнет летом. Она пахнет цветами. И глядит на меня с высоты своим голубым небом.

Свобода…

Немного, совсем немного исследования этого мира, горсть монет, и я отсюда просто свалю.

А что насчёт родителей Виктории? Они всплыли перед глазами туманными образами. Я тут же разочаровалась. Тепла от них я припомнить не могла. Жёсткий отец с тяжёлым характером. Запуганная мать. Вряд ли они смогут помочь.

Отца Виктория ненавидела. Мать любила горячо и трепетно, но никогда в жизни не стала бы её беспокоить. Значит, и это — не вариант.

Тогда что делать?

К сожалению, память восстанавливалась кусками. Лишь отчасти. Иногда образы исчезали или возникали с туманными деталями. Но в целом я помнила, что Виктория провела самую обыкновенную, тихую жизнь.

Родилась в семье обедневших аристократов и была единственной дочерью. Отец жаждал отдать её замуж за кого-нибудь побогаче, чтобы придать роду значимость. Мать в жизни Виктории была смазанным силуэтом — безвольной, пустой, мало что значащей. Это угнетало.

В общем, я отказалась от мысли обращаться к ним.

Посмотрела вниз и прикинула расстояние от окна до земли. Честно говоря, не так уж и много. А тут, смотрю, даже что-то типа пожарной лестницы есть: неподалёку от окна убегала вниз металлическая конструкция.

Пришедшая в голову идея озарила меня светом.

Почему бы и нет? Почему бы не поступить всем назло? Не думаю, что в этом есть что-то опасное. Я вообще мастер экстремальных удовольствий.

Это неожиданно придало мне сил. Почувствовала себя всесильной проказницей и... решилась.

Подол платья задрала повыше и заткнула за пояс. Высунувшись из окна, дернула лестницу. Крепкая. Дотянуться не так уж сложно. Раз-два — я уже стояла на ней. Ветер обдувал мои голые ноги, а я чувствовала себя озорным ребёнком, который счастлив от того, что может вырваться из темницы.

Внизу зашумели. Кажется, меня заметили проходящие мимо слуги. Но мне было всё равно.

Через три минуты я уже стояла в саду, на аллее. Опустила юбку, расправила складки, покосилась на ошеломленных и перепуганных служанок, которые наверняка в жизни своей не видели более дерзкого бегства из-под домашнего ареста. Вдохнула глубоко-глубоко и отправилась на прогулку.

Разум подсказывал, что я нарываюсь на неприятности. Но куда уж больше, честно говоря. Чего бояться, если эти неприятности всё равно будут преследовать меня?

Виктория не умела наслаждаться жизнью. Была мышью, которая сидела в своей комнате и даже не пикала в ответ на жестокое отношение к себе.

Я не буду просто мышью. Я буду крысой, которая огрызается и кусается, если что.

Приняв такое решение, я почувствовала эйфорию. Обошла поместье по дуге, нашла чёрный вход и спокойно добралась к кухне. Там, шокировав всю местную прислугу, схватила тарелку и набрала в неё пирожков. И также спокойно вышла на улицу. Умяла всю тарелку за один присест и почувствовала ни с чем не сравнимое удовлетворение.

После чего обнаружила качели. Уселась и начала с блаженством раскачиваться.

— Он хочет сделать мою жизнь невыносимой? — пробормотала себе под нос. — Я тоже могу что-то… выносить. Мозг, например! Посмотрим, что ты скажешь на это, муженёк.

Наверное, обо мне донесли, потому что вскоре он мчался на всех парах, ища меня посреди сада. Ах, жестокий херувим… Испорченное совершенство. Если бы внутренность отражалась на внешности, он был бы самым уродливым человеком в мире.

Наконец, нашёл меня. Замер, тяжело дыша. Глаза пылали такой яростью, словно он вот-вот расправится со мной.

А я вдруг почувствовала дерзость, разросшуюся внутри. Громко рассмеялась:

— Ну что, муж? Будешь и дальше изображать буку? Вон, как бегаешь за мной по пятам!

Лицо Игоря Степановича вытянулось, в глазах мелькнула растерянность. Он меня не понял.

Он, похоже, вообще перестал меня понимать…

Еще бы! Я ведь из другого мира, из другого теста, из другой судьбы…

У Игоря Степановича слов не нашлось — только рык. Рыкнул он коротко, но по делу. Подскочил к качелям, рывком сдёрнул меня с них и потащил за собой едва ли не волоком.

Я не вырывалась. В этот момент как никогда поняла, что именно должна сделать. Я должна лишить его возможности насладиться своим триумфом. Я должна сделать всё ровно наоборот. Должна поступать так, чтобы у него обламывались все его ожидания. Все до одного. Каждый день.

Непосильная задача? Посильная. Потому что я её хочу.

Не говоря ни слова, а только сверля меня яростным взглядом, муж снова запер меня в спальне и уже через полчаса приколотил к наружной стороне окна решётку. Теперь мне не выбраться. Едва могу приоткрыть окно для того, чтобы впустить свежего воздуха.

Наверное, ещё несколько часов назад я бы злилась и ругалась на него. Но то блаженное состояние, что сошло на мою душу, расставило всё по своим местам. Он делает это специально. Он сам об этом сказал. Хочет видеть меня несчастной.

А если я не буду несчастной? А если я буду счастлива ему назло? Что тогда?

Пирожки, которые я стянула с кухни, дали мне чувство сытости до конца дня. Запертая в комнате, я всеми силами искала способ разозлить Игоря Степановича ещё больше. Сколько он собирается меня здесь держать? Точно до завтра? Или наказание теперь удвоится, а может и утроится?

Обнаружила огромную корзину с рукоделием. Это была вышивка. Кстати, вышивка отличная — несколько почти готовых картин, пара наволочек на подушки, огромное количество тончайших нитей. Отлично. Вышивать умею и люблю. Это моё хобби с давних времён. Видимо, мы с местной Викторией даже в этом похожи.

Займусь вышивкой.

И я занялась. Вышивала до самой ночи. Сидела под свечой и буквально погружалась в этот… прекрасный, расслабляющий процесс. Стежки у меня получались не хуже, чем у бывшей хозяйки этого тела. Будто она была моим отражением. Или я — её.

Зашла служанка, отперла комнату снаружи ключом, принесла воду для умывания. Ну и на том спасибо. Цепко оглядела комнату, посмотрела, чем я занимаюсь, и ушла, не сказав ни слова. Наверное, Игорь Степанович послал её проверить — не рыдаю ли я тут, не бьюсь ли головой об стену.

Криво усмехнулась. С чего мне биться, если у меня такая прекрасная цель — довести кое-кого до белого каления?

Умылась, легла спать. Уснула легко. На душе был мир.

Проснулась очень рано от шума во дворе. Выглянула — увидела съехавшихся торговцев. Память Виктории услужливо преподнесла информацию: каждый шестой день недели в поместье закупаются продуктами.

Умывшись снова, села вышивать. Выпустят ли меня на завтрак? Есть хотелось, но я, если что, потерплю.

Меня отперли только к обеду. Служанка принесла жидкий, не очень симпатичный на вид суп и лепёшку. Смотрела на меня злорадно.

Я милейше улыбнулась, поблагодарила и кивком указала на дверь, мол, иди уже. Её улыбка тут же побледнела. Сбитая с толку, она ушла прочь.

А я рассмеялась. У неё на лице было написано, что и она, и тот, кто её послал — естественно, Игорь Степанович — ожидали моих возмущений, препирательств при виде такой еды.

Но я этого делать не буду.

Не буду — кое-кому назло.

Отобедала. Точнее, набила желудок. Гадость страшная — недосоленная, ненаваристая. Лепёшка подсохшая, но зато я не голодная.

Вышивала до вечера. Устала. Но теперь на кровати красовались две новенькие подушечки, расцветающие яркими красными бутонами.

Порылась в сундуке. Нашла незаконченные шторы — тоже с вышивкой. Работы осталось немного — только пару цветочков вышить. Поэтому к ночи я заменила и их. Моя комната понемногу начала походить на цветущий сад.

Ужин принесли чуть получше: кувшин молока, булочки, куриная ножка. Одна. Без салата и чего-то подобного. Но и на том спасибо.

Служанка внимательно осмотрела шторы, взглянула на подушки и ушла. Наверное, отчитываться.

Я снова отлично выспалась. И на следующее утро начала день с вышивки.

Наконец, Игорь Степанович не выдержал. Пришёл сам. Отпер дверь. Вошёл хмурый, серьёзный, глядящий на меня тяжёлым взглядом.

Я разложила вышивку по кровати и, блаженно улыбаясь, занималась рукоделием. От такой картины у него с лица слетело всё, кроме изумления.

Увидев мужа, я притворно широко улыбнулась:

— Добрый день! Вы уже соскучились по мне?

И больше не сказала ни слова, зато муженек сперва побледнел, потом покраснел… от злости, а потом жёстко сказал:

— Сегодня вечером у нас будут гости. Приедут мои родители. И ваши тоже. Также будут несколько семей с моей стороны. Наденете платье, которое вам принесут, и будете вести себя прилично. Вам понятно?

Я пожала плечами.

— Да что ж тут непонятного? Все слова знакомые.

И продолжила вышивать, как ни в чём не бывало.

Он вспыхнул раздражением и процедил сквозь зубы:

— Устроите что-нибудь — поплатитесь…

Я хохотнула. Игорь Степанович развернулся и молча покинул мою спальню.

Я же мгновенно отложила вышивание и посмотрела на закрытую дверь.

Что, не нравится? Хотел видеть разбитую в хлам девицу, которая после двух дней взаперти смотрела бы на тебя умоляющим взглядом?

Не дождёшься.

Ты зря вступил со мной в войну. Очень зря. Потому что я — не Виктория. Точнее, не та Виктория.

А что будет на так называемом ужине — мы ещё посмотрим…

Платье оказалось ужасным. Настолько, насколько может быть ужасным одеяние в принципе. Болотный цвет. Огромное декольте — бесстыдное до невозможности. Рукава-фонарики таких размеров, что с ними я бы точно походила на качка, злоупотребляющего стероидами.

— Это что?.. — ошеломлённо уставилась на служанку, которая принесла наряд.

Та гаденько улыбнулась:

— Ваше платье, госпожа. Господин попросил подобрать для вас что-то особенное. Ну, я и постаралась.

Она злорадно хохотнула и совершенно бесцеремонно выскочила из комнаты. Её смех ещё некоторое время слышался издалека.

Скомкала платье и с презрением бросила его в угол. Я это не надену. Неужели он думает, что я, как идиотка, буду наряжаться вот в это безобразие?

Открыла шкаф. Выбирать было нечего. Все платья — бледные, старые, местами потёртые. Верёвки, удерживающие корсет, выглядели потрёпанными почти на всех нарядах.

Я долго думала, как поступить, и в итоге достала последнее — тёмно-синее, почти чёрное платье. Высокий воротник-стоечка, длинные рукава. Да, сейчас жарко, я в нём точно запарюсь, но мне всё равно. Корсета на платье не было. Оно выглядело строгим, чопорным, больше подошло бы какой-нибудь монашке. Но выгодно отличалось от остальных тем, что было почти новым. Похоже, настоящая Виктория ни разу его так и не надела.

Значит, сегодня будет его первый выход…

Платье на мне село как влитое. Даже талию подчеркнуло. Фигура стала изящной, тонкой. Но, в целом, вид его был, конечно, унылым. С таким же успехом я могла бы изобразить настоятельницу монастыря. Впрочем, это лучше, чем вид разгульной девицы, у которой грудь вот-вот вывалится наружу.

Игорь Степанович или глуп, как пробка, и реально рассчитывает, что я послушаюсь его приказа, или это просто проверка, и он прекрасно понимает, что я откажусь от «щедрого» предложения.

Распустила волосы. Их пора бы вымыть — но купание мне пока никто не предлагал. Завтра же найду возможность понежиться в воде. А пока придётся завязать строгий пучок.

Завязала. Волос было так много, что пучок получился очень даже объёмным и, я бы даже сказала, симпатичным.

Украшений у Виктории не нашлось, хотя уши были проколоты. Ни колец, ни серёжек, ни кулонов — ничего. Тогда я сорвала с повядшего букета единственную ещё живую розу и приколола к волосам. Роза была тёмно-бордового цвета, почти чёрная, и отлично вписалась в мой наряд. Я бы даже сказала — придала ему какого-то мистического впечатления.

Мои губы расплылись в улыбке. Мне даже нравится такой вариант. Так как косметики тоже не нашлось, я просто покусала губы. А вот щёки щипать не стала — пусть будут бледными. Чем бледнее, тем лучше.

Чёрные туфельки на коротком каблуке — и вот я уже спускаюсь вниз по лестнице. Слышу далёкий шум, разговоры. Они доносятся из комнаты на первом этаже, чуть дальше по коридору.

Первой меня увидели две служанки, которые весело щебетали, перешёптывались и хихикали, обсуждая кого-то из молодых господ. Подняв голову, одна из них вскрикнула и уронила поднос с чашками. Я даже удивилась такой реакции. Неужели я выгляжу настолько страшной?

У другой широко распахнулись глаза, и она едва молитву не зашептала. Я удивилась снова. Да что ж такое? Я, конечно, ожидала некого эффекта, но не настолько же.

Хитро улыбнулась, но, проходя мимо огромного зеркала, висящего в холле, на всякий случай взглянула на себя.

Нет, ну хорошо же выгляжу. Эффектно. В обморок падать не из-за чего. А в сердце загорелось любопытство. Как меня встретят гости этого дома? И самое интересное — понравится ли мой наряд дорогому муженьку?

Не понравился.

Я поняла это по тому, как он побледнел и встал со своего места. Ко мне обернулись абсолютно все. Десятки незнакомых лиц. Или знакомых в незначительной степени. Ещё более ошеломлённые взгляды. Притихшие разговоры.

— Добрый вечер, — весело бросила я и с невозмутимым видом начала подходить к столу.

Вижу, возле Игоря Степановича есть свободное местечко. Наверное, для меня приготовлено. Нужно же создать видимость того, что я здесь хозяйка.

Меня провожали взглядом в полной тишине. Я подошла ближе и изящно присела. С удовольствием разглядела накрытый стол.

На столе стояло множество блюд: жаркое из утки с розмарином, фаршированные перцы, густой мясной суп с пряностями, разнообразные пирожки и лепёшки, несколько сырных и мясных нарезок, а в центре — огромный торт с ягодами. Особенно мне приглянулась утка и нежнейшее картофельное пюре — мягкое, сливочное, с хрустящей корочкой сверху.

Наконец я подняла взгляд и встретилась глазами с очень недовольной, буквально кипящей от гнева парой. Это были мужчина и женщина лет шестидесяти. В чертах мужчины угадывалось что-то знакомое. Видимо, это отец и мать мужа.

Я милейше улыбнулась и произнесла первое, что пришло в голову:

— Очень рада вас видеть в нашем доме. Какой приятный вечер! Думаю, мы прекрасно проведём время.

Игорь Степанович наклонился ко мне и шепнул на ухо:

— Вот что ты вырядилась?

Моя улыбка только стала шире, и я прошептала в ответ:

— А вы предпочли бы что-то более вызывающее? Например, декольте до пупа?

Он скрипнул зубами и отшатнулся от меня. После этого попытался перехватить инициативу внимания и небрежно предложил всем продолжить ужин. Они, конечно же, начали его без меня. Гости принялись жевать, продолжили свою болтовню, но на самом деле я всё время ловила на себе чужие взгляды.

Наконец, первая не выдержала свекровь:

— Дорогая Виктория, у вас сегодня такой странный вид.

— Спасибо за комплимент, — ответила я, делая вид, что не поняла её укола. — Мой вид на самом деле не странный. Странно было бы, если бы я надела то, что подарил мне мой муж.

Игорь Степанович поперхнулся едой и начал кашлять. Подбежала служанка — да, та самая любовница — и поспешно налила ему воды в стакан. Он пригубил и посмотрел на меня убийственным взглядом.

Я перевела взгляд на его любовницу. Она выглядела испуганной. И тут до меня дошло. Наверное, это не он прислал платье. Наверное, это она всё устроила. Эта девка решила унизить меня перед всеми. Я, конечно, и сейчас одета не по форме, так сказать, но, по крайней мере, выгляжу как святоша, а не как распутница. Значит, её план не удался.

Чтобы сгладить неловкость, Игорь Степанович приказал принести лучшего вина из погребов. Гости оживились. Я быстро пробежалась по ним взглядом.

За столом собралась разношёрстная компания: несколько пожилых, надменных дам в кружевных жабо, двое молодых офицеров, пара купцов, одетых по последней моде, и несколько девиц, которые громко смеялись и поглядывали на мужчин. Взгляды почти всех были обращены ко мне — с интересом, с осуждением, с досадой.

Я отметила, что одна из девушек, молодая совсем, лет двадцати, не больше, рыжеволосая, курносая, смотрела на меня с откровенной ненавистью. Вот интересно — очередная соперница? Да пусть забирает этого идиота даром. Скоро я освобожу тёплое местечко.

Вдруг с другого конца стола поднялся щуплый, невысокий старик с залысинами и бегающим взглядом. Поднял бокал и громко возгласил:

— Друзья, мы собрались здесь, чтобы поздравить наших детей, вступивших в брак, и пожелать им счастья. Предлагаю тост за то, чтобы в ближайшее время мы обзавелись наследником, и он стал великим человеком нашего княжества!

Точно — это отец. Отец Виктории.

Видимо, свёкра и свекровь Виктория видела так близко впервые, а вот родителей я опознала. И мне сразу стало гадко на душе. Так называемый отец всеми силами хотел угодить семье мужа, а они отвечали ему откровенным презрением. Это так заметно. Стало тошно просто от того, что я находилась здесь.

Вдруг Игорь Степанович наколол вилкой кусочек мяса с большого блюда и демонстративно положил мне на тарелку. Я изумилась этому жесту и с удивлением посмотрела ему в глаза. Его губы были недовольно поджаты, выглядел он скованным — и я поняла: он поступил так, как требует этикет. Он должен создавать видимость того, что у нас прекрасные отношения.

И в этот момент осознала, что могу отлично сыграть на чужих нервах…

Я решила сменить тактику. До этого мне хотелось прилюдно опозорить мужа, но теперь я поняла, что можно ударить по его планам. Значит, он скрывает тот факт, что женился на мне ради мести. Он никому из своих не сказал, что я неподходящая для него партия. Решил делать всё тихо.

Значит, нужно попытаться произвести впечатление на его родителей. Но как? Выглядели они очень даже высокомерными и привередливыми.

Однако я обратила внимание на наряд свекрови. Он по стилю мало отличался от моего — просто расцветка была более яркой. То есть: высокий воротник, длинные рукава, строгий нрав. Да и причёска довольно-таки строгая. Если посмотреть на девиц, то их кудри выглядели небрежным облаком по сравнению с волосами дамы напротив.

Скорее всего, её не шокировало моё одеяние в том смысле, как я подумала. Возможно, оно ей даже понравилось. Конечно, облик госпожи Александры Викторовны — а именно это имя выдала моя память — был очень даже элегантным.

Я зашла с этой стороны:

— Вы прекрасно выглядите, мама, — произнесла я, ввергнув Игоря Степановича в ступор.

Свекровь посмотрела на меня недоумённо, а потом прищурила глаза и слегка улыбнулась:

— Спасибо, дорогая. К сожалению, не могу сказать того же о тебе. Отчего ты одета столь уныло?

А она прямолинейна. Это радует.

Я с притворной скромностью опустила глаза:

— Не люблю выделяться. Скромность считаю самым лучшим качеством молодой женщины. Любой женщины.

— Но ты должна учитывать отныне не только свои вкусы, но и вкусы супруга, — она кивнула в сторону сына, продолжая внимательно меня изучать.

— Вы совершенно правы, мама. И я готова поступиться своими принципами, если Игорь Степанович этого потребует. К сожалению, он так и не объяснил, что желает видеть во мне. Возможно, прошло ещё слишком мало времени с тех пор, как мы поженились…

Я картинно выдохнула. Мол, печалюсь…

Взгляд всех невольно обратился к мужу, который сжал челюсти так, что они скрипнули. С огромным трудом, сохранив на лице невозмутимость, он откинулся на спинку стула, будто разговор его ни капли не касался.

А его мать произнесла:

— Сынок, дорогой, тебе стоит уделять больше внимания своей супруге. Ей, очевидно, не хватает украшений. Да и гардероб стоило бы улучшить. За скромность я могу её только одобрить — удивительное качество для нашего времени.

Я скосила глаза на девиц — и те вспыхнули от смущения. Ну да, похоже, я единственная угадала, чем дорожит высокопоставленная матрона.

— Полагаюсь на тебя, сынок, — продолжила госпожа Александра. — Обязательно загляните вместе в ювелирную лавку господина Роже. Ты же знаешь, он привозит драгоценности со всего мира. У него точно найдётся всё, что только можно пожелать.

Игорю Степановичу пришлось только кивнуть, а я злорадно усмехнулась, пряча улыбку от окружающих. Как всё просто. Можно управлять мужем устами его матери. Теперь ему придётся немножечко меня приодеть.

Кстати, интересной особенностью этого мира оказалось то, что незначительные ранки на мне заживали просто мгновенно. Ведь ещё несколько дней назад Игорь Степанович своей оплеухой разбил мне губу, а сейчас от ранки не осталось и следа. Единственным минусом этого было то, что он мог раздавать оплеухи и дальше, совсем не заботясь о том, как я буду выглядеть на следующий день.

На помощь мужу пришёл его отец, тут же начавший болтать с ним о каких-то торговых сделках. Гости сразу же оживились, переключились на личные разговоры. Игорь Степанович облегчённо выдохнул и расслабился по-настоящему.

Я взглянула на свекра и поняла: от него мне хорошего ждать не придётся. Он всецело на стороне своего сына.

Оставшееся время ужина прошло без особых происшествий. Наконец, все насытились, и один за одним гости стали разбредаться, благодаря хозяев за приём. Свёкор со свекровью тоже встали. Я поняла, что мне тоже пора уходить. Не хочу оставаться один на один со своим взбесившимся муженьком. Его очень удачно отвлёк личный слуга, а я поднялась и выпорхнула из гостиной вслед за остальными.

Поднялась по лестнице, свернула в коридор — и тут же на кого-то налетела. Не успела опомниться, как чья-то рука хлестанула по щеке, отчего меня буквально швырнуло на стену. Я схватилась за лицо, с ошеломлением уставившись перед собой. На меня смотрела та самая рыжая девица с курносым носом, которая сверлила меня ненавистным взглядом за столом. Она была ниже меня ростом, мелкая, щуплая — но рука у неё оказалась тяжёлой. Смотрела на меня с такой лютой ненавистью, что едва не рычала.

— Слушай ты, — процедила она, как бандитка из подворотни. — Я тебя предупреждала, чтобы ты не вздумала соглашаться на брак с Игорем Степановичем. Но ты меня ослушалась. Поэтому последствия будут соответствующими.

Я отчаянно пыталась выудить из памяти её физиономию. Но у меня было ощущение, что все ассоциации, связанные с этой девицей, заблокированы. Вроде бы и знала её, но в то же время — ничего о ней сказать не могла. Странно. Что же это значит?

Между тем девица начала надвигаться на меня, желая, наверное, добавить — влепить мне ещё один удар. Да что они тут все такие драчливые?

Когда она подняла руку, пытаясь ударить меня снова, я уклонилась и отступила в сторону. Потом толкнула её, и она влетела в стену вместо меня. Развернулась, посмотрела на меня с недоумением, а после лицо её исказилось в ещё более жуткой гримасе ярости.

— Ты бунтовать вздумала? Знай своё место, ничтожная козявка! Думаешь, у меня рука не поднимется? Сотру в порошок!

Она была похожа на разъярённого хомячка. Мелкая, щуплая, с тонким писклявым голосом — девица вызывала только жалость, честное слово. Возможно, потому что я совершенно не помнила, кто она такая. Возможно, потому что я была дико возмущена её поведением.

Я презрительно ухмыльнулась и произнесла, копируя ее неуважительное обращение:

— Послушай ты! Не знаю, кто ты такая, — я наклонилась к ней поближе, вглядываясь в синеву её пылающих глаз, — но ещё одна попытка рукоприкладства — и я тебе эту руку сломаю.

Говорить угрожающим тоном я умела, да. Меня ещё в университете девчонки побаивались. Была там одна — всё нарывалась на драку. Но я дала такой отпор, что больше ко мне не лезли.

Девица тоже прониклась — побледнела, как побеленная стена. И в глазах её, как гриб после дождя, выросло изумление. Возможно, сейчас я вела себя как полная противоположность первой Виктории.

Что же эта девчонка пережила, что об неё вот так вытирают ноги?

Память отказывалась выдавать какие-то яркие эпизоды подобного. Почему? Неужели она спрятала воспоминания даже от самой себя, чтобы они её не ранили?

Я готовилась ко сну, когда кто-то осторожно поскребся в дверь. Нахмурилась, ожидая очередной провокации.

— Кто там? — бросила грозно.

— Простите, госпожа... — проблеял тоненький голосок незнакомой служанки. — Господин прислал меня с поручением.

Я была уверена, что это какая-то ловушка, поэтому приоткрыла дверь совсем на чуть-чуть. На меня испуганно смотрела девушка, которую, кажется, я сегодня вечером уже встречала в холле. Именно она уронила поднос при виде меня. Встретившись со мной взглядом, она вздрогнула и поспешно опустила глаза. С изумлением я заметила, что её руки подрагивают. Да что ж такое?

— Госпожа, меня зовут Софья. Господин прислал меня по важному поручению. Он потребовал, чтобы вы отдали мне то платье, в котором были сегодня вечером на ужине.

Мои брови поползли вверх.

— В смысле? С чего вдруг? — бросила я резко, и девчонка аж попятилась.

— Я ни в чём не виновата, — начала оправдываться она, ловя воздух ртом, как рыбка. — Я просто исполняю приказ.

Я не стала её жалеть, но тон смягчила.

— Хорошо, — сказала уже более миролюбиво. — Почему ты трясёшься? Что с тобой?

Девушка снова посмотрела на меня и побледнела, как мел. Кажется, она собралась упасть в обморок. Мне пришлось схватить её за руку, чтобы удержать, а она как заорет:

— А-а-а!

— Тише ты! — прикрикнула я, затаскивая её в комнату. — Немедленно успокойся!

Мой крик подействовал. Она замерла и перестала вырываться. Только руки всё ещё тряслись.

— А теперь рассказывай, — сказала я. — Что с тобой происходит? Кто тебя напугал?

— Вы, госпожа!

— Я? — меня затопило ошеломлением. — Я вроде бы не страшная.

— Вы... вы... безумно похожи на одну женщину! — выпалила она и замолчала.

— Какую ещё женщину?

Кое-как растормошив бедную девушку, я услышала удивительную историю.

Оказывается, в этом поместье на самом верхнем этаже, вдоль коридора, развешана некая картинная галерея. На ней запечатлены предки семьи моего мужа. Среди них есть портрет какой-то его пра-пра-пра-пра-прабабки в молодости. Она стояла у истоков возрождения рода и жила несколько сотен лет назад.

Так вот, служанка сообщила, что сегодня, когда увидела меня в этом строгом платье, подумала, что видит перед собой её призрак — настолько мы были похожи. Платье на портрете, по её словам, выглядело почти таким же — разве что более чёрным.

— Я думала, меня удар хватит, — говорила она. — Всем известно, что госпожу... Матрёну Ивановну, а именно так её звали, считали ведьмой. Настоящей колдуньей. Очень долго в этом доме ходили легенды, что она является в виде призрака по особым дням.

Меня эта история поразила. Значит, изумление за столом было вызвано не только тем, что я была «неподобающе» одета, но и этим самым сходством. Правда, подобной паники на лицах гостей я не увидела — но, скорее всего, потому, что не так уж часто они рассматривали портреты предков. А вот прислуга насмотрелась. Им приходилось вытирать там пыль и следить за порядком.

Но, думаю, муж это сходство должен был заметить. Его же предки... Удивительное совпадение, не так ли?

— Я должна посмотреть на этот портрет, — сказала я.

Озвучив своё пожелание девушке, я снова здорово её напугала, но она не посмела отказать.

Поспешно оделась, завязала волосы в хвост и сказала:

— Веди меня…

Да, мы были похожи. Я смотрела буквально на своё отражение в портрете. Разве что Матрёна Ивановна казалась гораздо более грозной. И платье действительно походило на то, что я надела на вечер — разве что на шее у женщины болтался большой медальон, а на пальцах поблескивали кольца.

Впрочем, всё это не более чем совпадение. Не думаю, что в этом есть какой-то смысл. А уж эти сплетни про ведьму — так вообще детские сказки.

Кое-как успокоив служанку, я отправилась к себе. Однако уже на следующий день картина в доме заметно изменилась. Если раньше я встречала только презрительные взгляды от слуг, то теперь на меня смотрели испуганно. Значит, слухи об этом удивительном сходстве разошлись ураганом.

Я шла вперёд и улыбалась. Это же просто удача!

А шла я на кухню — потребовать другое меню на завтрак. Раньше никто бы не стал меня слушать. Наверняка слуги получили приказ кормить меня отвратительно. Но теперь отказать мне боялись.

Кухарка мялась. Её помощница — тем более. Тогда я сощурила глаза и прошептала:

— Если не будете приносить мне каждое утро чашку молока, булочку и тарелку овсяной каши — прокляну.

Кухарка заголосила, едва не упав в обморок. Остальные попятились, но тут же начали клясться и божиться, что всё принесут и будут следовать любым указаниям.

Я вышла из кухни, беззвучно хохоча. Вот это поворот.

Но ликование моё длилось недолго, потому что в какой-то миг я впечаталась лицом в чужую каменную грудь. Игорь Степанович. Кто бы сомневался. Похоже, он меня выслеживал. Муж тут же схватил меня за руку и потащил в кабинет. Закрыл дверь и грубо развернул к себе лицом.

— Думаешь, можешь устраивать здесь свои спектакли? — процедил он сквозь зубы, глядя на меня с ненавистью.

Я страшно напряглась, ожидая, что он снова ударит. Правда, была уже к этому готова. Если что, могла бы лягнуть его по голени или ещё куда — лишь бы сил хватило.

— Мне нужен развод, — заявила твёрдо. — Если наш брак — это просто фарс, мне нечего здесь делать.

Игорь Степанович расхохотался.

— Да ни за что! Я ещё не насладился своим триумфом. Думаешь, если влезешь в доверие моей матери, у тебя появятся какие-то права? Раньше нужно было думать о своей судьбе и не совершать тех глупостей, которые ты совершила.

— И что же я совершила? — бросила с вызовом. Сердце взволнованно заколотилось. Может, хоть сейчас узнаю, в чём он обвиняет Викторию? Как можно обвинять девочку-одуванчик, которая никого и пальцем не трогала?

Игорь Степанович прищурил глаза.

— Знаешь, что я ненавижу в тебе больше всего? Притворство, — выплюнул он. — Ты делаешь вид, что являешься невинной жертвой. Так отлично играешь словами, что тебе хочется верить. Но я тебе не верю. — Он оскалился, и глаза его полыхнули. — Я знаю, кто ты на самом деле. Мне это хорошо известно. Так что со мной этот номер не пройдёт.

— Так скажи мне это! Объясни, чтобы я поняла, — проговорила я жёстко, не разрывая зрительного контакта.

Как же я хотела узнать, что ему не так, чем Виктория ему не угодила. Может, тогда этот узел можно было бы разрубить.

Он некоторое время вглядывался мне в глаза с нарастающим удивлением. Похоже, внутри Игоря Степановича началась борьба. Что-то не состыковывалось. Я выглядела слишком искренней, слишком не такой, какой он ожидал меня видеть.

— Не молчи. Объясни мне! — наседала на него, даже не заметив, что мы давно уже перешли на ты. — Считай, что у меня плохая память. Расскажи, почему ты так зол. Что я натворила? Мне же нужно знать, за что ты хочешь сгноить меня в этой темнице твоего дома! — Я повысила голос, давя на него и отчаянно желая, чтобы он наконец приоткрыл завесу этой тайны.

Но в этот момент в дверь постучали, и без спроса вошла та самая служанка. Любовница, которая наверняка подслушивала под дверью и намеренно нам помешала.

— Господин, я принесла ваш чай, как вы просили, — произнесла она медовым голосом.

А Игорь Степанович, который был уже на грани готовности поддаться уговорам и всё мне объяснить, — резко отшатнулся и отвернулся от меня.

— Поставь на стол, — жёстко сказал он.

Меня накрыла такая ярость, что захотелось наорать на эту гадину, которая всё испортила. Она прошла мимо меня и покосилась с таким презрением, что я решила: нужно избавиться от неё. Найти способ освободить дом от этой вредительницы, иначе нормальной жизни мне не будет. Она будет продолжать совать мне палки в колёса и дальше…

Оказалось, разъехались все гости, кроме родителей Игоря Степановича. Раньше этот дом принадлежал им. Когда мой муж вошёл в определённый возраст, они переехали в другую усадьбу в провинции.

Я бы и не знала об их присутствии, если бы меня не позвали по просьбе свекрови составить ей компанию в саду. Я напряглась и обрадовалась одновременно. Значит, она мной заинтересовалась. Это хороший знак. Но от нашего дальнейшего общения может очень многое зависеть.

Я выбрала платье поскромнее, раскусив её натуру и предпочтения. Впрочем, выбирать-то особо было нечего — все платья Виктории выглядели крайне приземлёнными.

В саду было очень красиво: пели птицы, благоухали цветы — недаром здесь хотелось проводить всё время. Я только сейчас разглядела, насколько этот сад был ухоженным и прекрасным. Честно говоря, после мрачной комнаты, в которой меня поселили, это место показалось раем. Я даже расслабилась, пока шла к беседке, где на мягком ложе восседала утончённая и очень внимательная Александра Викторовна Долгорукова.

У неё были посеребрённые тёмные волосы и глубокие серые глаза. Увидев меня, она слегка улыбнулась. Одета была в платье менее строгое, чем вчера, но такое же наглухо застёгнутое. На руке остался только один перстень. Уши отдыхали от серёжек. Она выглядела расслабленной, но при этом внимательно следила за мной, как хищник из засады.

Честно говоря, такие люди всегда казались мне самыми опасными. И ждать от неё милости особо не приходилось — под обманчивым, улыбчивым лицом могло скрываться что угодно.

Впрочем, я натянула на лицо маску мягкости и простоты, поклонилась, как была обучена Виктория, и присела на лавку напротив. На самом деле Виктория в моём лице впервые в жизни разговаривала со свекровью один на один. Память последних месяцев почему-то была истёрта. Я не могла понять, почему, но однозначно знала — свёкор и свекровь маячили где-то вдалеке её сознания и не вмешивались в брак с Игорем Степановичем.

— Угощайся, дорогая, — она указала на чашку, которую поставили, видимо, для меня.

На тарелочке рядом лежали симпатичные пирожные. Я сделала глоток для приличия, но есть не хотелось.

— Я позвала тебя сегодня просто поболтать, расслабься, — произнесла она, видно, заметив моё напряжение.

— Спасибо большое, — поблагодарила я, опуская глаза. — Очень приятно, что вы уделяете мне время, мама.

— Ты очень милая девушка, — продолжила Александра Викторовна. — И я довольна твоими стараниями. Однако тут слуги донесли странные разговоры.

Я напряглась. Начинается. Что там могли слуги наговорить?

— Странные разговоры о том, что ты незадолго до свадьбы встречалась с одним мужчиной и что до сих пор не разорвала с ним отношения.

Я вскинула на неё изумлённый взгляд. Но это вообще бред. Несмотря на отсутствие памяти о последних месяцах, я была уверена, что Виктория никогда бы в жизни на это не пошла. Более того, она любила Игоря Степановича — это однозначно. В этом можно было не сомневаться.

— Это всё ложь, — ответила я осторожно, но твёрдо.

— Конечно же, ты не могла ответить иначе, — Александра Викторовна сделала глоток из своей чашки. — Было бы странно, если бы ты с этим согласилась. Но, понимаешь ли... — она вновь взглянула на меня. — Я не верю словам. Мне нужно доказательство. Доказательство того, что это неправда.

— Как же я могу это доказать? — произнесла я упавшим голосом.

Требования у неё, конечно, были безумными.

— Но, например, ты могла бы... произнести клятву в храме Оракула.

Я замерла. Оракул… Оракул… Перебирала в памяти воспоминания Виктории. Ах да, местная религия. Они поклоняются некоему божеству или даже сонму богов, и во главе стоит некий Оракул. Ему строят храмы, от его имени приносят клятвы, делают пророчества. В общем, чушь полная.

Ну, если поклясться, не веря во всё это, то, может быть, всё окажется крайне простым делом.

— Я без проблем, — ответила, пожав плечами. — Мне нечего скрывать — поклянусь, потому что на мне нет греха.

Александра Викторовна улыбнулась довольно, слишком довольно.

— Вот и славно. Завтра же поедем в храм Оракула. Я тебя сопровожу.

Я кивнула, отчего-то чувствуя подвох. Слишком всё просто. Она взяла и направила меня куда-то… Может быть, стоит быть поосторожнее, не доверять её словам, а всё тщательно проверять? Впрочем, сейчас мне нужно было цепляться за любую лазейку, чтобы приобрести столь могущественную союзницу и… выбраться из ада, который приготовил мне ее сын.

Хотя…

А может быть, стоит наоборот — устроить так, чтобы меня якобы уличили в измене, и тогда мне дадут развод?

— Ты же понимаешь, что будет в случае, если тебя уличат в связи с мужчиной, когда ты уже замужем? — голос свекрови ударил по нервам, как лезвие по живой плоти.

Я вздрогнула. Она что, мысли читает?

— Публичное наказание розгами, — продолжила Александра Викторовна скучающим тоном, будто говорила о чём-то незначительном.

Я вздрогнула еще сильнее. Дикость какая! Нет, не буду устраивать никаких спектаклей и признаваться в несовершенных грехах. Какая все-таки это была глупая мысль!

Потом она заговорила о цветах и о всякой незначительной ерунде. А я подумала о том, что эта семейка мне нравится всё меньше и меньше.

Наконец, через час я начала прощаться, чтобы уйти от этого тяжёлого общения. С виду Александра Викторовна была мной довольна. Похвалила. Но я чувствовала, как много для неё значит репутация семьи и её драгоценнейший сыночек. Я была всего лишь элементом, который мог бы улучшить положение семьи — или ухудшить. И последнего она не могла допустить.

Оставшийся день пролетел в размышлениях, и я не знала, чего ждать от следующего дня. Поэтому легла спать пораньше.

Проснулась от того, что у меня безумно колотилось сердце. Распахнула глаза и замерла в кровати. Оказалось, что уже наступила ночь. Я ничего не слышала и не видела, но чувствовала. Чувствовала тревогу, которая обрушивалась на меня волнами.

«Опасность! Опасность! — кричала она. — Нужно срочно что-то предпринять! Опасность!»

Повинуясь какому-то невероятно обострившемуся инстинкту, я аккуратно спустилась на пол, буквально вывалилась из кровати — и залезла под нее. В тот момент меня не интересовало даже то, что там могли быть паутина и пауки, которых я терпеть не могу. Просто послушалась своей интуиции. И в тот же миг дверь в мою комнату открылась.

Зашли двое. Я услышала крадущиеся шаги женщины и тяжёлые — мужчины. Эти двое замерли, и я ощутила их напряжение.

— Здесь никого нет, — послышался грубый шёпот мужчины. — Где она?

— Не знаю, — шепот женщины показался растерянным. — Но она точно запиралась в комнате, а запасной ключ только у меня.

Я узнала её. Негодная любовница! Кого она привела? Убить меня решила?

— Что теперь будем делать? — снова пробасил мужик, если вообще можно басить шёпотом.

— Наверное, попробуем в другой раз. Имей в виду: причинять ей серьезный вред нельзя. Ты только должен сыграть страстного любовника, не более.

— Да понял, понял я, — проворчал он. — Пойдём уже, пока она не вернулась.

— Где ее носит, мегеру тощую??? — процедила девица.

И злоумышленники вышли. Вслед за этим послышался звук поворачиваемого ключа в замке, а я схватилась за горло, пытаясь унять колотящееся сердце.

Значит, всё понятно. Она хотела устроить так, будто я сплю с каким-то мужиком прямо в доме мужа. Меня бы не просто растоптали — меня бы высекли прилюдно. А может быть, даже убили.

Значит, любовница решила играть по-крупному. Значит, я тоже должна предпринять что-то крайне решительное.

Кстати, не факт, что ее не подослал мой муж…

Храм Оракула оказался весьма унылым зданием. Никаких тебе витражных окон — окна мелкие, но в два ряда, некое подобие куполов, центральный вход с колоннами. Камень тёмный, почти чёрный. Во дворе, перед храмом, ни единого цветочка, как будто цветы здесь просто не растут, не могут — от этого давящего ощущения непонятно чего.

Александра Викторовна первая вышла из кареты, я — вслед за ней. Ей кучер подал руку, мне — нет. Мне было всё равно, я не обратила на это внимания. Одета была свекровь очень строго, совершенно без украшений. Я последовала её примеру. Кстати, то платье, которое требовал вернуть Игорь Степанович, я, естественно, не отдала. Сейчас оно прекрасно пригодилось для посещения храма.

Мы шли рядом, будто истинные мать и дочь, разве что волосы у нас были разного цвета. Александру Викторовну встречали изящными кивками — то священнослужители, то другие посетители храма. Я была напряжена до предела.

Поднимаясь по ступенькам, заходя в огромный зал, в котором раздавалось гулкое эхо, я ощущала себя в ловушке, которую не понимала. В центре стоял некий обелиск непонятной формы и значения. Около него обнаружилось что-то вроде алтаря. Ни икон, ни изображений здесь не было от слова «совсем». Какая-то звенящая пустота. Мрачная. Давящая.

Впрочем, это просто впечатление. Это не более чем атмосфера, которую хотят насадить искусственно. Поэтому я взяла себя в руки и нацепила на лицо равнодушное выражение.

У алтаря суетились священнослужители в тёмно-синих рясах. Некоторые были наголо обриты, другие, наоборот, приковывали к себе внимание длинными волосами, завязанными в низкие хвосты.

Александра Викторовна оглянулась и посмотрела на меня строго:

— Ты должна подойти к обелиску и поклясться именем своего рода, именем отца и матери. Назовёшь их имена. Скажешь, что не являешься самозванкой, что не являешься злоумышленницей, предательницей, изменщицей, убийцей, воровкой...

По мере того, как она перечисляла все эти «титулы», мои брови ползли вверх всё выше и выше. Зачем мне клясться в том, что и так очевидно? Я могу понять необходимость клятвы о верности, но убийство и воровство? О чём вообще речь? Настолько мне не доверяет?

Но Александра Викторовна сделала вид, что не сказала ничего необычного. Я пожала плечами и двинулась к обелиску. К моему удивлению, она пошла следом — видимо, проконтролировать, что именно я буду говорить.

Остановилась в нескольких шагах. Посмотрела на эту громадину — бесформенную, некрасивую — и на выдохе произнесла:

— Я клянусь, что не имею за собой греха: ни неверности, ни лукавства, ни притворства, ни убийства, ни воровства…

Я перечисляла и перечисляла. Добавила даже то, чего свекровь не велела — на всякий случай, чтобы не к чему было придраться. Устала перечислять и не знала, как закончить. Растерявшись, добавила:

— Аминь. Спаси и сохрани.

Развернулась и уставилась на изумлённо глядящего на меня священнослужителя. Это был мужчина лет пятидесяти, совершенно лысый, с испещрённым морщинами лицом.

Я испугалась, что ляпнула что-то не то — другой мир ведь. Но он резко успокоился, повернулся к Александре Викторовне и приветливо кивнул.

— Преподобный Артур, — произнесла она, расплывшись в улыбке. — Очень рада вас видеть.

Они взялись за руки и совершили нечто вроде лёгкого рукопожатия.

— Для чего вы здесь? — поинтересовался мужчина.

Александра Викторовна кокетливо произнесла:

— За небольшой малостью, — бросила небрежно. — Новоявленная невестка должна принести клятву и быть испытанной Оракулом. Такова традиция.

— Странно, — удивился мужчина. — Обычно это делают до брака.

— Так уж произошло, — картинно выдохнула женщина. — Я не успела провести этот ритуал до бракосочетания. Игорёк женился слишком стремительно, даже родителям ничего не сказал. Вот что значит любовь.

Она рассмеялась, а я едва не скривилась. Скрывает, обманывает, выкручивается… Что здесь происходит?

— Да, молодёжь нынче крайне непослушная, своевольная, — выдохнул священнослужитель. После этого повернулся ко мне. — Очень приятно, дитя моё. Надеюсь, Оракул будет благоволить к тебе.

— Я… тоже надеюсь, — ответила с лёгкой растерянностью.

Он вдруг хлопнул в ладоши, и к нему словно из ниоткуда выскочил совсем юный послушник. Волосы до плеч, глаза горят, светло-синяя ряса болтается на тощем теле.

— Принеси кристалл. Ответ Оракула, — бросил священнослужитель мальцу.

Тот умчался и через пару минут вернулся с резной деревянной шкатулкой. Открыв её, преподобный Артур извлёк кристалл, который с виду был совершенно белоснежным. Однако на его заострённом краешке обнаружилось чёрное, подкопчённое пятно.

Александра Викторовна замерла, а потом посмотрела на меня с растущей строгостью.

— Ты обманула? В чём-то одном обманула Оракула?

— Преподобный… — она в ужасе обернулась к мужчине. — Как узнать, в чём именно невестка солгала!

А я растерялась. Что я такого сказала, что кто-то мог уличить меня во лжи? Я не верила, что некий Оракул действительно отвечает. Искренне не верила. Значит, меня подставили!

Преподобный Артур напряжённо пожал плечами.

— Так быстро я не расшифрую. Приходите через несколько дней.

Я смотрела на всё это со смесью недоверия и изумления. Неужели кто-то действительно подделывает результаты этих безумных клятв?

Александра Викторовна смотрела на меня уже без притворной приязни.

— Пойдем! — прошипела она.

Немедленно развернулась и так быстро пошла вперёд, что края её плаща взлетели вверх, будто черные крылья, придавая сходства с летучей мышью. Я кивнула растерянному священнику и пошла вслед за ней, ощущая, что всё-таки попалась в какую-то мерзкую ловушку.

Наверняка она всё это подстроила. Похоже, решила найти повод, чтобы ещё больше ухудшить отношения между мной и сыном. А значит, она знает о том, что он меня ненавидит. Или, не зная, хочет разрушить наш брак.

Я была страшно напряжена. Всю дорогу, пока мы тряслись в карете по дороге назад, напряжённо думала и наконец приняла единственно верное решение: надо уходить из этого дома. Они мне всё нервы истреплют. Вот только что делать без документов? Без документов в любом мире ты — никто и ничто.

Когда карета заехала во двор поместья, Александра Викторовна выскочила из неё и умчалась далеко вперёд, даже не посмотрев на меня. А я поспешно пересекла холл, поднялась по лестнице и заперлась в своей комнате.

Мне нужно убежать.

Это решение оформилось в разуме с ясной чёткостью. Сегодня сделаю вылазку в кабинет мужа — если это вообще возможно. В крайнем случае уйду так. Вон, китайцы в моём мире — многие вообще не имеют документов. Живут, конечно, скотской жизнью... Но, может быть, здесь можно как-то по-другому?

Не современность же…

Я закрылась в своей комнате и, не раздеваясь, начала ходить по ней туда и обратно, усиленно пытаясь понять, что мне теперь делать. Когда бежать? Сегодня вечером? Ворота запираются — часов в девять по земному времени. Обычно, когда уже окончательно стемнеет.

Нужно собрать сумку.

Я начала рыться в вещах Виктории, но ничего путного не нашла. Даже какой-то маломальской сумки не оказалось. Ах да, в этом мире аристократки путешествуют с тяжёлыми сундуками для одежды. Тогда придётся придумать что-то на ходу.

Стянув простыню с кровати, я начала бросать туда некоторые вещи: какую-то тёплую кофту, мягкие тапочки вместо туфель. Наверное, и эти тонкие сапожки стоит взять.

К счастью, на дне сундука обнаружилась какая-то на вид ветхая тряпка. Развернув её, я ахнула — там лежал кожаный мешочек с несколькими золотыми монетками. Небольшой запас денег. Просто чудесно!

В мешочке рядом нашлись еще одни монетки — медные или бронзовые. Я обрадовалась, сразу же улучшилось настроение. Недолго думая, я несколькими стежками пришила мешочки к своему белью на теле. А чтобы монетки не звенели, замотала каждую отдельно в кусок тряпки. Теперь деньги будут со мной, даже если что-то случится с вещами — это был хороший план.

Собранный узел я быстро спрятала в сундук. А уж как выбираться отсюда, подумаю вечером.

Обед мне долго не несли. Уже было часа четыре, наверное, когда в дверь наконец-то постучали.

— Госпожа, ваш обед, — произнесла служанка, которая обычно приносила мне еду.

Я поспешила открыть дверь, думая о том, что не мешало бы подкрепиться перед дорогой. Но меня тут же отшвырнули прочь, и в комнату ввалились трое. Любовница Игоря Степановича — звали её, кажется, Дуня, если не ошибаюсь — и двое амбалов по два метра ростом, которые чем-то были схожи с ней в чертах. Наверное, братцы-кролики…

Девица победно улыбалась. Сделала знак служанке, чтобы быстро умчалась отсюда, и та, испуганной ланью, убежала прочь. Дверь быстро закрыли, и наглая девица уставилась на меня торжествующим взглядом.

— Что ж, дорогуша, твои позиции упали дальше некуда. Только что твоя свекровь в пух и прах разрушила остатки твоей репутации. Так что слушай меня внимательно. Завтра утром за воротами остановится телега. Ты выйдешь и уедешь отсюда. В том, в чём есть. Вещички с собой не бери.

Мужчины коротко заржали.

— Вещички мы оставим себе, — добавила девица и тоже рассмеялась. — Через ворота тебя пропустят, я договорилась. В телеге найдёшь узелок. Это тебе милость. От меня. Старик доведёт тебя до города. А там иди куда хочешь. Однако прямо сейчас ты возьмёшь и напишешь одно небольшое письмецо…

Я смотрела на неё в полном ошеломлении. Как какая-то низкородная крестьянка посреди бела дня может приводить в дом хозяйки двух амбалов и откровенно её шантажировать? Здесь вообще нет законов? Она ничего не боится?

— Я всё расскажу своему мужу, — бросила презрительно. — Он не хочет со мной разводиться. Поэтому вам лучше уйти отсюда как можно скорее…

— Ха-ха-ха! — рассмеялась девица. — Он, может, и не хотел с тобой разводиться, но теперь будет вынужден. Потому что даже Оракул подтвердил, что ты — гнусная преступница. А его мать, госпожа Александра Викторовна, потребовала выгнать тебя взашей как можно скорее. Уезжай по-хорошему, пока я добрая. Или тебя вынесут вперёд ногами.

Я не могла понять — блефует она или нет. Каждый в этом доме тянул одеяло на себя.

Но что мне делать? Мне бы только до вечера продержаться — и я уйду. С вещами, с деньгами. Уйду отсюда.

Но соглашаться с этой девицей хоть в чем-то мне претило. Чувство собственного достоинства не позволяло идти у неё на поводу даже взглядом. Поэтому я ничего не ответила. Молча присела за стол и посмотрела на неё спокойным взглядом.

— Да-да, — начала она, — молодец, просто умница! Бери перо и пиши.

Я степенно и неторопливо сделала то, что от меня требовалось. Девица насмешливо стала диктовать:

— Я больше не могу оставаться в этом доме...

Я обмакнула перо в чернила и поняла, что навыки тела прежней Виктории у меня осталась. Она прекрасно писала пером и чернилами, рука моя чувствовала себя совершенно уверенно. Почерк у неё обещал быть замечательным. Однако в голову пришла одна гениальная идея.

Девица диктовала письмо от моего лица, в котором излагала причины, почему я якобы добровольно покидаю этот дом. Я записывала слово в слово — но писала это исключительно на русском языке, чётко понимая, что в этом мире другие письмена.

Когда закончила, девица нависла надо мной, пытаясь посмотреть, что я сделала. Неужели она грамотная?

Дунька опешила.

— Что это? — сурово бросила она, хватая исписанный лист бумаги. — Что это за язык? Ты решила водить меня за нос?

Я выхватила письмо из её рук обратно.

— Наверное, тебе просто не достаёт образования, глупая крестьянка, — бросила я надменно, — если ты не можешь это прочесть…

Дуня побледнела, потом покраснела и стала раздуваться от гнева. Повернулась к своим братьям и прошипела:

— Накажите её, но так, чтобы не было слишком заметно.

Я тут же гаркнула в ответ:

— А ну прекратить немедленно! Тронешь меня пальцем — я, во-первых, никуда не уйду. Во-вторых, у меня будет повод заявить про нападение. Даже если в этой семье меня не принимает, я всё ещё ношу эту фамилию. Вот тогда вас настигнут настоящие неприятности. Поэтому проваливайте немедленно!

Дуня рассвирепела. Тяжело дышала, смотрела на меня с такой ненавистью, что, если бы взглядом можно было убить — от меня уже давно осталась бы только горстка пепла. Тогда она выхватила у меня из рук письмо на русском и рванула к выходу.

— Пойдёмте, — процедила она братьям, и все трое покинули комнату.

Я же опустилась на стул, чувствуя, как подрагивает всё тело. Между молотом и наковальней: свекровь подставила меня в храме, муж ненавидит за непонятно какие преступления, любовница решила изжить со свету и прибрать к рукам моё последнее имущество.

Побег — этим вечером — для меня лучшее решение. Иначе мне не выжить.

Я сложила руки на коленях, закрыла глаза и прошептала:

— Боже всемогущий, помоги, пожалуйста. Ты не бог этого мира, ты — Бог моего мира. Я не верю ни в каких оракулов, но в Тебя верю. Сохрани меня на этом пути…

Я готова. Всё будет хорошо. Всё наладится. У меня есть шанс победить. И эта победа будет в моих руках…

Стемнело. Я выждала ещё немного, притаившись у окна и прислушиваясь к звукам во дворе. Наконец, всё стихло. Где-то вдали заскрипели ворота, кто-то из слуг, видимо, вышел за пределы поместья. Я осторожно поднялась, на цыпочках подошла к сундуку, вытащила спрятанный узелок и крепко прижала его к груди.

Сердце колотилось, как бешеное. Я чувствовала, как каждый его удар отдаётся в висках, как кровь пульсирует в шее. Коридор встретил блаженной тишиной уставшего поместья.

Миновала лестницу, прошмыгнула через боковой холл, прячась за колоннами, и вышла во внутренний двор. Прошла вдоль стены, в сторону хозпостроек, туда, где был чёрный выход. Осталось совсем немного…

Но стоило мне подойти к миниатюрным воротам, как раздался шорох, и кто-то вынырнул из тени.

— Ну и куда это мы собрались? — раздался насмешливый голос Дуни.

Я резко обернулась. Рядом с ней стояли те самые двое — её амбалы, лица в полумраке казались ещё уродливее. Один из них тут же вырвал у меня узелок, второй схватил за руку, и прежде, чем я успела закричать, меня ударили по лицу.

Острая боль пронзила щёку.

Я покачнулась, упала и почувствовала, как по губе скатилась капля крови.

— Вот и всё, — подумала я. — Наверное, прибьют и выкинут в канаву.

Меня ударили ещё раз. Больно. Согнулась в три погибели, чтобы защититься.

И в этот момент рядом раздался крик.

Что-то свистнуло в воздухе. Послышался хруст, глухой удар. Один из громил отлетел в сторону, как выброшенная тряпичная кукла. Второй обернулся, но не успел среагировать — его отбросило так, что он с грохотом врезался в стену конюшни и сполз по ней, не шевелясь.

Дуня развернулась, побледнела и в ужасе уставилась на того, кто это сделал.

Я приподнялась на локтях, прищуриваясь, всё ещё вздрагивая от боли. Лицо горело огнём.

И в этот момент я увидела Игоря Степановича.

Он стоял посреди двора, тяжело дыша, как будто едва сдерживал ярость. Его взгляд метался между мной, валяющимся узелком и побледневшей Дуней, которая начала дрожать и заикаться:

— Господин, я... Это... Это... Ваша мать, она... Она приказала мне. Она... Я ни в чём не виновата!!!

— Уволена! — процедил Игорь Степанович, глядя на неё с яростью. — Я не оставлю в доме прислугу, которая за моей спиной слушается кого-то ещё.

Девица открыла рот, как будто хотела что-то возразить. Упала на колени и начала умолять, верещать, просить милости, но молодой человек гаркнул:

— Вон! Иначе будет что похуже. И не смей более переступать порога этого дома, потому что я не потерплю предательства! А братцы твои немедленно отправятся в темницу. Пошла прочь!

Я смотрела на его ярость в ужасе. Всё становилось на свои места. Понятно, почему он сейчас вступился. Потому что гордость Игоря Степановича не позволяла ему смириться с тем фактом, что слуги послушались его мать, а не его лично. Он спасал вовсе не меня.

Но сейчас он увидит мой узелок — и пиши пропало. Следующей грушей для битья стану я.

Пока он изгонял нерадивых слуг, я поспешно приподнялась, мучаясь от боли в боку, и кинулась к своему свёртку. Может, удастся просто скрыться... ну не знаю... как мышь в норе...

Но не успела я прижать к себе вещи, как он уже схватил меня под локоть.

— А с тобой мы отдельно поговорим, — процедил муж и потащил меня обратно в дом.

Я была ужасно напугана. Поняв, что шанс на побег тает с каждым мгновением, я вырвалась, остановилась и отчаянно прокричала:

— Я требую, чтобы вы немедленно меня отпустили! Я требую развода! Сейчас же! Мне не нужен ни такой муж, ни такой дом, ни ваши деньги, ни всё ваше благо, ни фамилия — мне ничего не нужно!

Игорь Степанович смотрел мне в лицо горящим взглядом. Некоторое время он ничего не говорил, а потом произнёс:

— Не будет этого. Когда-то к тебе тоже взывали о милости — но ты отказалась ее подарить. Будешь пить эту чашу до самого дна. Я так понимаю, ты собралась сбежать? Да, спасибо за напоминание, что мне стоит усилить охрану. Пойдём!

Он снова схватил меня за руку и потащил за собой. А я, исполненная глубочайшего отчаяния, думала о том, что у меня должен быть какой-то выход. Он должен найтись во что бы то ни стало!

Значит, побег не вариант. Ничего не выйдет.

Однако позиция мужа говорит о том, что козни матери не достигли своей цели. Служанка уверяла, что Игорь Степанович откажется от жизни со мной. Но он был твёрд. Да и слуг, которых взяла в оборот Александра Викторовна, он выгнал с позором. Значит, она проиграла.

Но и я в выигрыше себя не чувствую.

Меня без церемоний заперли в комнате. Но ни ругаться, ни каким-либо образом унижать меня Игорь Степанович не стал. Наверное, занят. Мчался прочь, как заведённый. А я, вся дрожа, присела прямо на пол, схватив свой вожделенный узелок и прижав его к груди.

Не знаю, радоваться мне или огорчаться. Я не рада, что меня вернули. Но, вспоминая исполненное ужасом лицо Дуньки, чувствовала удовлетворение. Жаль — этого мало. Хотя в её глазах, наверное, случилась катастрофа. Она не только лишилась работы, но и пригретого места в постели хозяина.

Однако отсутствие любовницы не изменит отношений между мной и мужем. Да и свекровь, наверное, без дела сидеть не станет. Придётся искать способ сбежать в другой раз.

— Что это за шум?

Александра Викторовна прибежала в спальню к сыну в одном халате, наброшенном на ночную рубашку.

— Ты не пострадал? Я слышала, там какая-то драка…

Игорь Степанович смотрел на мать крайне мрачно.

— Зачем ты это сделала? — процедил он. — Зачем ты приказала моим слугам причинить вред моей жене?

Александра Викторовна опешила. Она так смутилась, что, обычно говорливая и очень уверенная в себе, не могла подобрать слов на сей раз.

— Сынок… — шагнула ближе, быстренько поменяв тактику и тон голоса. — Я же вчера тебе рассказывала… даже Оракул показал, что твоя жена — преступница. Я уверена, что все эти слухи, ходящие о ней, — правда. Она… у неё есть любовник! Ты должен её изгнать, как минимум. Развод — лучшее, что тебе нужно сделать с ней.

— Кто тебе позволял? — взревел Игорь Степанович неожиданно, отчего женщина вздрогнула и отшатнулась.

— Сынок, ты никогда не позволял себе кричать на меня… — прошептала она, и глаза её наполнились слезами.

Но сочувствия от сына она так и не добилась.

— Мама… — он поумерил тон, но говорил всё равно с гневом. — Это МОЯ жизнь, — он выделил одно слово. — Это МОЯ жена. И что бы ни происходило — я сам с ней разберусь. Это мои личные дела!

Александра Викторовна мгновенно испытала прилив недовольства и поджала губы.

— Не только твоя! Ты — мой сын, и должен слушаться меня. Я помогаю тебе, разве ты не видишь? Твоя жена — преступница! Она недостойна носить твою фамилию. Немедленно разводись с ней, или я выживу её отсюда!

Игорь Степанович застыл. Глаза его стали холодными, как лёд.

— Чтобы к утру тебя в этом доме больше не было, мама, — процедил он и отвернулся.

Александра Викторовна шокировано открыла рот.

— Ты не можешь так поступить! Да зачем она тебе нужна? Я же вижу, ты её не любишь! Я уверена, ты даже брачной ночи с ней не провёл. Так в чём дело, сынок? Что с тобой происходит? Она будто тебя околдовала!

Молодой человек молчал.

Александра Викторовна сжала кулаки, развернулась и вышла, громко хлопнув дверью.

В тот же миг Игорь Степанович потух. Подойдя к кровати, он рухнул на неё, как подкошенный, и уставился в потолок с таким выражением, будто из него выжали все соки.

Кажется, с его жизнью происходило что-то неправильное. И с душой тоже.

Внутри него бушевали эмоции — настоящий клубок, безумный и тугой, в котором он сам не мог разобраться.

Однако он никому не позволит издеваться над супругой вне его контроля — даже если это будет его собственная мать. Только ему позволено ей мстить! Только ему позволено её воспитывать!!!

Она принадлежит ему.

И он никому её не отдаст…

Александра Викторовна укатила. Рано утром следующего дня я наблюдала за ней из окна своей спальни и видела, в каком раздражении она кричит на слуг и дёргано садится в свою карету. Чему-то во мне было приятно. Приятно, что хоть маленькое возмездие совершилось.

Однако все эти позитивные чувства мгновенно потухли, как только я вспомнила, в каком положении нахожусь. Скорее всего, мне даже поесть никто не принесёт, — подумала печально, — однако очень удивилась, когда завтрак принесли вовремя. Причём тот оказался довольно-таки неплохим, сытным: каша, фрукты, сливки.

Позавтракав и почувствовав прилив сил, я продолжила заниматься рукоделием. Кстати, пару раз приходили служанки — кто-то, чтобы поменять воду для умывания, кто-то — прибраться. И все они вели себя на удивление осторожно, не так, как раньше. Никто не задирался, не смотрел на меня высокомерно. Правда, время от времени я всё-таки ловила их косые взгляды.

Потом мне это надоело, и я прямо спросила у очередной:

— В чём дело? Почему ты на меня так смотришь?

Она вздрогнула и тут же отвела глаза.

— Ничего, госпожа, всё в порядке. Я просто прибираюсь.

Я отложила вышивание, поднялась на ноги и посмотрела на неё крайне строго.

— Рассказывай последние сплетни этого дома!

Девушка смутилась. К счастью, мне попалась не очень умная, можно сказать, глупенькая служанка, которая не выдержала моего, скажем так, давления и тут же всё выложила:

— Вас боятся. Ваше положение в доме изменилось.

— Почему это? — удивилась я.

— Из-за вас господин выгнал Дуню, а братьев её отправил в темницу. Оттуда быстро не выходят… если выходят вообще. Все думали, что хозяин к вам равнодушен…

Она запнулась на последних словах, но потом всё же продолжила.

— А оказалось, что это не так!

Я отправила её прочь, а сама присела на кровать и горько усмехнулась. Да уж, сто процентов Игорь Степанович ко мне не равнодушен. В полной мере он испытывает ко мне глубочайшую ненависть — а это равнодушием никак не назовёшь.

Тяжело выдохнула и решила, что сидеть затворницей здесь не стану. Пойду-ка прогуляюсь. Кажется, никто меня запирать не стал. Привела себя в порядок, поглядев немножко на измученную, бледную девицу в зеркале. Набросила на плечи кружевную накидку, которая немного украсила образ, и пошла. В сад, конечно же — и подальше.

Гуляла по аллее, размышляла о своей жизни, как вдруг совершенно случайно наткнулась на гостей. Откуда они здесь? Опешила, поняв, что полянка, которую не было видно из-за высоких кустов, оказалась облюбована несколькими аристократами.

Там было четверо молодых людей и две девушки. Мужчины были одеты в изящные сюртуки, один даже щеголял в цилиндре. Девушки — в лёгких светлых платьях, с ажурными зонтиками, защищающими от солнца. Плетёная мебель, маленький столик с закусками, хрустальные бокалы с лимонадом, лёгкий смех и фразы, произнесённые с ленивым, почти скучающим изяществом — вот что предстало моему взгляду и слуху.

Мужа среди незнакомцев я не увидела. Думала тихонько ретироваться, но на меня уже обратили внимание. Одна из девушек воскликнула:

— О, это же супруга графа! Проходите сюда, дорогая, мы жаждем с вами познакомиться!

Она говорила приветливо, а вот взгляды остальных мне не понравились. Молодые люди разглядывали меня насмешливо и презрительно, и я, уставшая от всего этого, замешкалась.

Но потом решила: мне прятаться, что ли? Я теперь изгой? Если Игорь Степанович делает меня таковой — это не значит, что и я должна себя так вести.

Укрепившись, задрав повыше подбородок и поправив накидку, я степенно приблизилась к гостям. Нашлось свободное плетёное кресло, и я присела в него, тут же расслабившись и изобразив на лице благодушное выражение.

— Мне тоже очень приятно, — произнесла я с лёгкой улыбкой. — Меня зовут Виктория. А вас?

Девушка, позвавшая меня, тоже назвалась:

— Арина Михайловна, — произнесла она и тут же начала представлять остальных. Они сами, похоже, не жаждали называть своих имен.

Когда все мы были представлены друг другу, Арина, обладая, похоже, неуёмным любопытством, подсела ко мне поближе, заглядывая в глаза. Она была очень симпатичной: глаза её — серые, глубокие, были обрамлены длиннющими ресницами.

— Вы вышиваете? — спросила Арина, немного наклоняясь ко мне.

— Иногда, — ответила я уклончиво.

— А я терпеть не могу. Мама говорит, что каждая порядочная барышня должна уметь держать иголку. Но мне скучно. Куда интереснее музыка. Вы играете на фортепиано?

— Не слишком хорошо, — пожала плечами.

— Ах, пустяки! Главное, чтобы душа была у человека. А вы очень тонкая натура, я это сразу почувствовала!

Я вежливо улыбнулась, но внутри чувствовала нарастающее раздражение.

Вдруг раздался голос одного из молодых людей, и обращался он явно не ко мне:

— Игорь Степанович, как же так? Ты говорил, что супруга больна… А она вот, жива и здорова! Ты её прячешь? Решил, что кто-то позарится на твоё сокровище?

Молодые люди почему-то заржали — ведь вся эта проникновенная речь была сказана с очевидным сарказмом. У меня внутри всё похолодело: к нам размашистым шагом шёл мой муж. Его недовольное выражение лица показалось угрожающим, и мне стоило огромных усилий не сесть по струнке смирно.

«Нет, — подумала я, — не буду вести себя, как раба. Довольно…»

Когда Игорь Степанович подошёл к группе аристократов, то не удостоил меня даже взглядом. На подначки друзей ответил кривой ухмылкой, а потом схватил бокал с горячительным, отпил из него и произнёс:

— Мы можем перейти в залу. Там хотя бы не будет ветра.

— Да, конечно, — схватилась за повод другая девушка по имени Роза. — Здесь довольно прохладно.

Я обрадовалась — наконец смогу уйти. Но Арина, схватила меня под руку, как только я встала на ноги:

— Замечательно! Теперь мы сможем прекрасно провести время вместе. Правда, дорогая? — обратилась она ко мне.

Я застыла. Игорь Степанович медленно развернулся и посмотрел на меня ледяным, безразличным взглядом. В этом взгляде я пыталась прочесть хоть что-либо… но он тут же отвернулся, и я решила, что ему ровным счетом всё равно. Я для него просто мебель. Вряд ли буду мешать.

Именно поэтому я решила не уходить, а остаться. Он хотел сделать мою жизнь невыносимой, используя свое безразличие? Я не буду обращать на это внимания.

Мы оказались в небольшой гостиной, где слуги поспешно поставили стол, разложили какие-то угощения. Одинокий скрипач в углу заиграл тихую, приятную музыку. Мужчины уселись поодаль на двух диванчиках, обсуждая какие-то политические дела.

А Арина и её подруга сели рядом со мной. Арина наклонилась поближе, болтала, задавала вопросы, на которые я отвечала коротко и без подробностей. Роза же внимательно следила за молодыми людьми. Я видела, что не нравлюсь ей. Она испытывала ко мне очевидную неприязнь.

Наконец, Арина спросила:

— А вы знакомы с бароном Горбуновым Алексеем Петровичем?

Я отрицательно мотнула головой. Даже в памяти Виктории о нём не нашлось ни слова.

— О-о, он сейчас с минуты на минуту должен прибыть. Этот молодой человек очень начитан. Говорят, хочет стать учёным. Думаю, вам будет интересно. Он очень популярен и метит в министры образования!

Вместо улыбки я скривилась. Вот уж чего-чего, а интереса к людям у меня не было от слова совсем.

И, как по мгновению волшебной палочки, дверь столовой открылась — и вошёл он.

Высокий, в дорогом сюртуке, со светлой поволокой презрения во взгляде. Барон. И что больше всего мне бросилось в глаза — он был весьма высокомерен.

Роза ожила, молодые люди поднялись к нему навстречу и начали почтительно приветствоваться. Даже Игорь Степанович, который, казалось, был ледяным по отношению ко всем, улыбнулся и встретил молодого человека очень радушно.

Когда же глаза барона остановились на мне, он хитро прищурился:

— Так это она? — произнёс он странным, насмешливым тоном. — Говорили, что Виктория Николаевна Боярская — та ещё красавица. Видимо, польстили твоей жене, Игорь Степанович. Очень польстили.

Я, конечно, выглядела не очень. И хотя после вчерашнего удара по лицу у меня появился немалый кровоподтек, к утру я в очередной раз убедилась, что заживало на мне всё, как на собаке. Всё, что осталось от злоключений, я тщательно припудрила, чтобы скрыть окончательно, но вид все равно был какой-то болезненный.

Неожиданно Игорь Степанович помрачнел, как грозовое облако. Глаза его странно блеснули.

— Я думаю, вам стоит извиниться перед моей женой, — бросил он вновь прибывшему угрожающе, шокировав окружающих до глубины души. — Виктория Николаевна не должна подвергаться унижению в собственном доме!

Тишина, образовавшаяся после этого заявления, была такой густой, что её можно было пощупать. Будущий учёный помрачнел не меньше, однако быстро взял себя в руки и фальшиво улыбнулся.

— Да я пошутил. Ну что же вы так неразумно всё принимаете всерьёз?

— Виктория Николаевна! — он повернулся ко мне, с насмешкой разглядывая мое лицо. — Вы красавица, коих поискать ещё! Не обращайте внимания на глупости, вылетающие из моего рта!

Все прекрасно видели, что он лжёт и выкручивается, но формальность была соблюдена. От меня отстали.

Я же смотрела на Игоря Степановича, совершенно сбитая с толку. Что происходит? Почему он ведёт себя так противоречиво?..

Наконец напряжение всех отпустило.

Алексей Петрович отошёл в сторонку, забыв о моём существовании. Я присела в кресло, чувствуя, как подрагивают ноги. Удивление поступком мужа быстро сменилось ясным пониманием: это же вопрос репутации. Если он позволит так откровенно унижать свою жену, то и сам пострадает. Так что нечего обольщаться. Не обо мне он заботится — меня он ненавидит — а о себе любимом…

Стало тошно и противно. Я даже Арину слушать перестала, хотя та не умолкала ни на мгновение. А вот Роза глаз не сводила с Алексея Петровича. Я легко поняла — девица-то влюблена.

Решив, что мне стоит уже уйти отсюда, найдя подходящий повод, поднялась на ноги.

— Отдохну, пожалуй, — произнесла я приглушённо для Арины, стараясь, чтобы никто меня больше не услышал. — Плохо себя чувствую. Всё-таки я не совсем здорова.

Но как-то так получилось, что услышали все. Даже Алексей Петрович обернулся. Как его там… Горбунов?

— Вы уже нас покидаете? — бросил он вдруг.

А я поразилась. Ну надо же, у него слух звериный, что ли?

— Немного закружилась голова, — произнесла осторожно.

Я, конечно, покривила душой. Но когда он посмотрел на меня своим ядовитым взглядом, головокружение действительно началось.

— Что ж, рад был увидеться снова, — бросил он с загадочной улыбкой.

А меня перекосило. Так они с Викторией знакомы? Опять провалы в памяти…

Поспешив ретироваться, я с облегчением вышла из помещения и направилась по коридору, размышляя обо всем. Почему память о последних месяцах как будто стёрта? То наглую «рыжулю» не могу вспомнить, то этого барона, которого, очевидно, впервые в жизни вижу…

Может, именно в этой части забытой жизни кроется нечто серьёзное и страшное, из-за чего меня так сильно ненавидит Игорь Степанович?

Эта гадкая мысль заставила ужаснуться. До сего момента я была уверена, что Виктория чиста как стекло, и все его обвинения не имеют под собой никакого основания. А теперь этой уверенности не стало.

Хотя разве это отменяет тот факт, что Игорь Степанович был невероятно груб и даже руку на меня поднял? Нет. Что бы там ни было, его поведение крайне недостойно.

Решив так, я взобралась по лестнице, вернулась в свою комнату и заперлась. Только здесь смогла выдохнуть. Мне нужно узнать о том, что происходило с Викторией в последние месяцы её жизни… Но как это сделать?

Уйти из дома? Нужно посетить её родителей!

Завтра с утра просто уеду. Найду способ. Если даже Игорь Степанович в чем-то меня обвинит, скажу, что решила навестить родных. А если повезёт, то останусь у них навсегда.

Решив, что это отличное решение, я собралась спокойно провести вечер.

Но, к сожалению, мне этого не удалось.

К ночи пришла служанка, сообщив, что принесла поздний ужин и воду для умывания. Без всякой задней мысли я открыла дверь… а потом обругала себя всеми возможными словами. Уже ведь попадалась в эту ловушку! Ну что же это такое?

Потому что вместо служанки в комнату влетел барон Алексей Петрович Горбунов. Кинув звонкую монетку служанке, которая испуганно умчалась прочь, он бесцеремонно вошёл в комнату и закрыл за собой дверь.

Я попятилась, отыскивая оружие, которым можно было бы при случае эту наглую морду огреть. Там есть канделябры на столе… Начала пятиться в ту сторону.

— Что происходит? — воскликнула возмущенно. — Какое вы имеете право сюда заходить? Я буду кричать!

— Дорогая, что же с тобой произошло? Совсем память отшибло? — его голос сочился ядом. — Ах да, ты же действительно ничего не помнишь. Какая жалость…

Я напряглась. Похоже, с памятью были проблемы не только у меня, но и у Виктории. Не значит ли это, что он как раз-таки в курсе, что с ней происходило в эти месяцы?

— Мы с вами совершенно незнакомы, — решилась я пойти таким путём. — Немедленно покиньте мою комнату. Это неприлично!

Алексей Петрович рассмеялся.

— Что ты знаешь о приличиях, Виктория? Лучше слушай меня.

Вдруг улыбка сползла с его лица, и он, остановившись в двух шагах от меня, посмотрел уже ледяным взглядом.

— Будешь передавать мне всю информацию о сделках своего мужа. Один раз в месяц. Мне всё равно, как ты будешь её добывать. Можешь забираться к нему в кабинет по ночам. Можешь подкупать слуг. Можешь почаще ноги перед ним раздвигать, чтобы он крепче спал. Но чтобы раз в месяц у меня на руках был отчёт обо всём, что он делает.

Я смотрела на мужчину в полном непонимании.

— О чём вы говорите? — возмутилась я. — Я ничего для вас собирать не буду. Я вас вообще не знаю. Убирайтесь отсюда!

Лицо Алексея Петровича стало жёстким. Он подошёл ко мне вплотную, схватил меня за подбородок и заставил смотреть себе в глаза.

— Если будешь упираться, уже завтра у твоего мужа на руках будут документы, подтверждающие, что именно ты причастна к издевательствам над его сестрой. Он об этом догадывается, но не знает наверняка. Хочет потрепать тебе нервы и заставить признаться, но не уверен. Так вот, я принесу ему доказательства.

Я смотрела перед собой и понимала, что разговариваю с чудовищем.

— Это неправда. Я этого не делала! — процедила я сквозь зубы, а сама тряслась внутри от ужаса.

Алексей Петрович ухмыльнулся. На одной щеке заиграла милая ямочка.

— Конечно, не делала. Такая размазня, как ты, ни на что подобное не способна. Однако не играет никакой роли. Игорь Степанович в любом случае сживёт тебя со свету, ты это понимаешь? Так что делай то, что я тебе говорю. Раз в месяц я буду захаживать в гости. Будешь передавать мне всё то, что найдёшь. Учти: я настроен очень серьёзно. Твоя жизнь для меня ничего не значит.

— Почему вы это делаете? — бросила я, понимая, что этот монстр не шутит.

Он весело пожал плечами.

— А почему мне этого не делать? У меня есть цели и задачи, которые я должен достичь. А ты очень удачно попалась под руку, глупая Виктория.

Его большой палец с притворной нежностью погладил меня по щеке.

— Тебе нужно научиться меньше доверять всяким смазливым мужчинам, — он рассмеялся и оттолкнул меня, после чего развернулся и стремительно покинул комнату.

Я же не смогла устоять на ногах и упала на пол.

Всё оказалось гораздо хуже, чем я себе представляла. Виктория оказалась жертвой чужого коварства. Слава Богу, она ни в чём не виновата. Но она, то есть теперь я, в серьёзной ловушке. Если я буду следить за своим мужем — он никогда меня не простит. Если я не буду этого делать — он тоже меня не простит, потому что не поверит.

Так как же мне выкрутиться? Попробовать снова сбежать? Или же попытаться довериться Игорю Степановичу и всё ему рассказать? Не упоминая, что я душа из другого мира, конечно же, рассказать о потере памяти, об угрозах этого человека. А вдруг он поверит?

Сердце затрепетало от вспыхнувшей надежды, но её тут же погасила другая мысль. А если нет? А если не поверит? Нет, не стоит спешить.

Насколько я понимаю, месяц впереди у меня ещё есть. А за месяц можно сделать многое. Например, убедить Игоря Степановича, что я не чудовище, и что мне можно верить. Или же найти путь к побегу. Или же разоблачить Горбунова Алексея Петровича.

Должен быть выход. И я его найду.

В этот момент перед глазами что-то вспыхнуло. Из памяти с огромным трудом выползла туманная картина.

Я, то есть Виктория, прогуливается по какому-то парку. У неё хорошее настроение, какие-то радужные мечты. Навстречу ей идёт Игорь Степанович, и он улыбается. Выглядит моложе, свежее, в глазах нет привычной ненависти. Он останавливается около Виктории, протягивает руку, хватает её пальцы и волнующе целует их. Виктория подрагивает от радости. Когда Игорь Степанович отпускает её, их взгляды встречаются. В этот момент я понимаю, что между молодыми людьми существует чувство. Да, они симпатизируют друг другу. Между ними взаимное притяжение.

Я выныриваю из этого видения-воспоминания — и понимаю такую вещь: было время, когда мой муж любил Викторию Николаевну, которую теперь люто ненавидит.

Любил. А значит — есть шанс что-то изменить.

Он есть…

То ли небо смилостивилось и решило вмешаться в течение моих безрадостных будней, то ли это было началом следующих испытаний, но на следующее утро изменилось абсолютно всё.

Поместье было на ушах. Даже не выходя из комнаты, я услышала разговоры служанок в коридорах. Они восклицали: «Что же это будет? Что же это будет? Неужели действительно война?!»

Началась война.

Я вздрогнула. Война? В этом мире? Кого с кем?

Любопытство погнало меня вниз. Со мной, конечно, разговаривать особенно никто не желал. Но я насильно остановила пару служанок и потребовала объяснений.

Они коротко рассказали, что князь Яромир объявил о начале нового сложного этапа в жизни княжества. Соседи с севера, некие горельцы, направили своё многотысячное войско на территорию Яковинского княжества.

Начались потасовки, которые быстро переросли в полноценное сражение. Два дня назад несколько тысяч воинов были переправлены на границу, чтобы остановить двигающуюся орду. Но в народе начались волнения, потому что была объявлена всеобщая мобилизация. Мужчин забирали прямо с полей, чтобы обучить их военному делу — на всякий случай.

Многие семьи остались без кормильцев. Народ стал роптать, возмущаться. Всё произошло слишком неожиданно.

Большим камнем преткновения стало то, что воевать отправляли именно простолюдинов, в то время как аристократы продолжали жить праздной жизнью, ничего не делая для защиты родины.

Из-за всех этих волнений князь Яромир издал следующий указ, в котором говорилось, что все молодые аристократы в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет, а также их жёны, не обременённые малыми детьми или беременностью, должны отправиться в Летний княжеский дворец, из которого на некоторое время сделали Центр обучения офицеров, лазарет для аристократов и место для других важных мероприятий.

Как я поняла, молодых людей должны были натаскать в военном деле, заложив хотя бы основы. Те жёны или сёстры, кто пожелает прибыть в этот дворец, должны будут обучиться элементарным медицинским навыкам для помощи раненым и прочим способам выживания в условиях войны.

Поэтому уже к вечеру мне сообщили, что буквально завтра утром я и Игорь Степанович выезжаем вдвоём в Летний княжеский дворец.

Это событие меня огорошило, но при этом принесло с собой некоторое лёгкое облегчение, как будто смена обстановки могла повлиять на ту безнадёгу, что образовалась в жизни.

Я собрала свой нехитрый скарб в сумку, которую мне любезно притащили. Несколько перемен одежды, обувь, личные вещи, зеркало, щётка для волос, несколько кусков душистого мыла и всякое прочее.

Я, привыкшая к простоте и любым условиям, искренне недоумевала, как же всё это отразится на избалованных аристократках. Впрочем, старалась об этом не думать. Над головой довлела опасность после слов ненавистного барона.

Выезжали мы на рассвете. Я вышла со своей сумкой, и никто не взялся мне помочь. Ну, я и не ждала этого. Я не избалована чужим вниманием. Виктория могла бы сказать то же самое.

Во дворе стояла карета. Кучер молча спрыгнул с козел и забрал мою сумку. Он положил её в заднее отделение — за сиденьями, где обычно хранили багаж.

Игорь Степанович вышел через пару минут. Он был одет в светлый походный сюртук с высокой застёжкой, брюки, сапоги и короткий тёмный плащ, накинутый на плечи. Выглядел строго, но просто. Выражение на его лице было, как всегда, ледяным. Он даже не посмотрел на меня.

Забрался в карету первым. Я — за ним. Кучер закрыл дверцу, и мы стремительно тронулись с места.

Сидели друг напротив друга. Я иногда искоса поглядывала на мужа, пытаясь разобраться в том, что чувствую.

Теперь я знала, что у его ненависти была причина — некое издевательство над его сестрой, о котором я ничего не слышала до этого момента, и в котором он подозревал именно Викторию.

Но неужели же нельзя было как-то поговорить?.. Не знаю.

Но я вижу, что он не тот человек, который поверил бы чьим-то словам. Он никому не верит. Никому и ничему.

С таким упрямством договориться с Игорем Степановичем будет невозможно.

Наконец мне надоело разглядывать его, и я отвернулась к окну.

За окном проносились залитые солнцем поля, редкие перелески, а затем, при въезде в очередной городок, появились ухоженные аллеи с фонтанами, белыми статуями и цветущими клумбами. Воздух был золотистым от пыли и света, и в какой-то момент показалось, будто мы въезжаем в сказку.

Пять часов тряски в карете всё-таки выбили из меня дух. Когда мы наконец приехали на место, я чувствовала себя измученной донельзя.

Игорь Степанович выбрался первым, а я, не надеясь на его помощь, вышла следом. Вышла — и замерла, широко раскрыв рот.

Какая красота!

Передо мной раскинулся Летний дворец князя — светлое, изящное здание с колоннами, шпилями, множеством балконов и террас. По обе стороны от него располагались корпуса поменьше — видимо, для слуг и гостей. В саду пели птицы, журчали фонтаны, благоухали розы и лаванда. Повсюду — аккуратно подстриженные кусты, белоснежные скамейки и аллеи, вымощенные светлым камнем. Всё дышало покоем и утончённой роскошью.

Подбежали слуги и подхватили наши сумки. К счастью, мне не пришлось тащить свою самостоятельно — это немного порадовало.

Нас провели вовнутрь, на второй этаж.

Один из слуг толкнул дверь, и я оказалась просто в хоромах.

Комната была огромной: высокие потолки с лепниной, позолоченные карнизы, обои с растительным орнаментом, изящная мебель, зеркала в резных рамах, тончайшие шторы, пропускавшие мягкий свет. В углу стоял туалетный столик с большим овальным зеркалом. На полу лежал ковер с восточным узором. Всё дышало изысканностью и прохладной летней свежестью.

В немом восхищении я любовалась тем, что видела, пока Игорь Степанович не буркнул строго:

— Проходите. Не стойте столбом. Нам скоро идти в зал общего сбора.

Он выглядел раздражённым, и я не стала сердить его ещё больше. Сняла верхнюю одежду и оставила её на стуле. Затем обернулась — и вдруг поняла, что в комнате всего одна кровать.

Да-да, и ни малейшего намёка на какой-нибудь диванчик. Только стулья.

Мы что, будем спать вместе?

Да, я всё понимаю: Виктория имела право на близость со своим мужем. Но я-то — её не хочу!

Меня это, в общем-то, совершенно не устраивает…

Похоже, Игоря Степановича это тоже не устраивало от слова совсем…

Общий сбор представлял собой... ну, общий сбор. Съехавшаяся аристократия в количестве, как мне показалось, далеко за сотню, заполнила огромный зал, который с лёгкостью мог бы называться тронным. Просторный, с высокими сводчатыми потолками, украшенный тяжёлыми люстрами, позолоченной лепниной и коврами цвета красного вина — он производил неожиданно гнетущее впечатление.

Но главное — не стены. Главное — люди. Здесь были преимущественно молодые мужчины и женщины, в основном в возрасте до тридцати пяти лет, как и говорилось в указе. Мужчин было больше, но и дам хватало. Все были одеты кто во что горазд: кто-то строго, по-военному подтянуто, кто-то, наоборот, с иголочки, с рюшами и из дорогих тканей — будто прибыли на бал, а не на военные учения.

Выражения лиц у всех также были разными. Кто-то был явно воодушевлён, кто-то взволнован. Некоторые с восторгом озирались по сторонам, будто попав в приключение. Другие — напротив — хмурились, переминались с ноги на ногу, будто их сюда притащили силой. Что, возможно, было недалеко от истины.

Игорь Степанович шёл через толпу уверенно и, конечно же, даже не думал ждать меня. Я старалась не отставать — не столько из-за желания его догнать, сколько из-за тревожной мысли: вдруг в этих краях жена должна неотлучно следовать за мужем? Иначе опозорит себя.

Мы заняли места ближе к правому краю зала. На возвышении у дальней стены уже стояли трое — мужчины в тёмной одежде с цепями на груди. Что-то в них было от наставников, преподавателей или военных администраторов. Возможно, они и были организаторами всего этого действа.

Один из них — седовласый, с прямой спиной, выступил вперёд.

— Дамы и господа, — начал он, раскатисто, с той особой манерной вежливостью, что бывает только у представителей старого дворянства. — Мы приветствуем вас в Летнем дворце, временно превращённом в Центр подготовки офицеров и помощников для нужд Княжества.

Он сделал паузу, давая собравшимся время переварить информацию.

— Враг уже на наших границах. Мы не можем оставаться в стороне. Впервые за долгие годы аристократия плечом к плечу с простым народом должна проявить силу, волю и верность долгу.

Дальше последовала пафосная, но, надо признать, убедительная речь о патриотизме, ответственности, историческом моменте и единстве всех сословий перед лицом угрозы. Я наблюдала за залом: кое-кто сдержанно кивал, некоторые аплодировали, другие сдерживали зевоту.

— Мы позаботились о комфорте, — продолжал он. — Семьи не будут разделены. Мужья и жёны смогут жить вместе. Организовано питание — по графику, в общей столовой. Также доступны базовые услуги для поддержания уюта и порядка. Всё необходимое вы найдёте в своих комнатах.

Он поклонился слегка, по-аристократически. Сзади кто-то начал аплодировать — вяло, но это подхватили.

Собравшиеся начали шептаться. Кто-то оживился, кто-то закатил глаза. Некоторым явно было всё равно — они просто ждали, когда всё это закончится.

Я вздохнула.

Пожалуй, перемены в моей жизни произошли слишком стремительно.

Наконец организаторы ушли, и на некоторое время присутствующие были предоставлены сами себе. Начались разговоры, женщины стали сбиваться в кучки.

Я рассматривала всё это с большим напряжением. Другой мир, другое восприятие. Я не видела у Виктории воспоминаний о подобных встречах. Кажется, она выходила в свет лишь несколько раз, но всё было как в тумане. Возможно, это происходило в течение последних шести месяцев — именно того периода, которого я теперь не помню.

Игорь Степанович остановился неподалёку, разговаривая с кем-то из мужчин. Я смотрела на него и понимала, что он резко выделяется среди остальных аристократов. Породистый, что там говорить. Широкие плечи, тонкая талия, высокий рост, длинные светлые волосы, мягкой волной ниспадающие на спину. Выразительная и яркая внешность. Вслед ему обернулась не одна девица, несмотря на то, что большая часть женщин здесь были замужними.

Я отметила это про себя довольно-таки холодно. При виде мужа у меня не ёкало сердце. Я его воистину опасалась. И перспектива находиться с ним в одной комнате меня не прельщала. Впрочем, когда я вспоминала пугающего барона Горбунова, становилось ещё хуже. Ладно, возможно, мне стоит просто вернуться в комнату, которую нам выделили. Я примерно запомнила дорогу. Но не успела развернуться, как ко мне подошли.

Их было трое. Впереди всех, с гримасой отвращения на лице, шла та самая рыжая, которой я хорошенько врезала в коридоре поместья. Она была совсем невысокой, миниатюрной, но копна длинных волнистых рыжих волос была безупречно уложена. Кожа — мраморная, рассыпь очаровательных веснушек на переносице, точёный носик. На ней было надето элегантное платье, подчёркивающее хрупкую фигуру, белые перчатки добавляли лоска.

Рядом с ней шли ещё две девицы — подружки, наверное. Все трое смотрели на меня волком. Рыжая так вообще едва не зарычала.

— Берегись, ничтожество, — бросила она, не утруждая себя даже намёком на вежливость. — Готовься к настоящим испытаниям. Потому что я тебя в покое не оставлю. Зря ты захомутала Игоря Степановича, и за это поплатишься сполна!

С этими словами она развернулась и ушла прочь. Ее подружки тут же устремились за ней, фыркнув на меня, как заправские лошади.

Я остро почувствовала себя героиней какой-то дешёвой мыльной оперы. Боже, куда я попала?.. Чувствую, что разборки здесь будут хуже прежних. Хотя, казалось бы, куда уже хуже…

Сразу после приветственной речи все направились в столовую. Я всеми силами старалась запомнить расположение комнат и коридоров.

Столовая оказалась просторной, с длинными рядами дубовых столов, уставленных простыми, но добротными приборами. Потолки высокие, окна в пол, сквозь которые лился свет. Пахло тушёным мясом, хлебом и ароматным чаем.

Игоря Степановича я давно потеряла в толпе, да и, честно говоря, не особенно старалась его найти. Мне гораздо приятнее будет пообедать в одиночестве.

А вообще, почему я должна за ним следовать? Никто не следит за чужими передвижениями, поэтому я с удовольствием стану предоставлена сама себе.

Приняв такое решение, я вдруг ощутила лёгкость. Свободу. Даже радость.

Я взяла тарелку, самостоятельно выбрала то, что хотела — тушёную крупу с жареной курицей, немного овощного пюре — и присела за свободный столик у окна — небольшой, максимум трехместный. Таких в столовой нашлось немного, и все они занимали пространство около огромных окон. Отгородилась от всех, взяла ложку и наконец-то стала есть.

Но, как говорится, покой нам только снится…

За соседним столиком сидели трое молодых людей. Лица лукавые, ухмылки нехорошие, а взгляды и подавно. И эти взгляды что-то слишком часто были направлены на меня. Не прошло и пяти минут, как один из парней поднялся и направился прямиком ко мне.

Я дико напряглась. Жаль, в этом мире мне не досталось обручального кольца…

Молодой человек фамильярно присел на край стола возле моего столика, откинулся на его спинку и насмешливо проговорил:

— Какая встреча, милашка Виктория! Давно не виделись! Не ожидал увидеть тебя в таком месте.

Я взглянула на него мрачно, с ледяным выражением на лице.

Он был типичным представителем аристократов. Высокий, ухоженный, с яркой, породистой внешностью. На нём был дорогой кафтан из тёмно-синего бархата с вышивкой по вороту, на пальцах — несколько перстней с крупными камнями, волосы аккуратно уложены, ботфорты начищены до блеска. Лицо — тонкое, красивое, почти кукольное, но с холодным прищуром и кривоватой ухмылкой, портящей впечатление.

— Мы знакомы? — я недоумённо приподняла брови, всеми силами показывая свою неприязнь.

Лицо молодого человека исказилось в гримасе неверия, как будто он почувствовал себя оскорблённым.

— Как? Ты меня не помнишь? — Он даже прижал руку к груди. — А ведь мы так замечательно проводили время вместе...

Он наклонился ближе, почти вплотную, и в этот момент что-то внутри меня вспыхнуло. В разуме мелькнул смазанный, но болезненный образ — вот эта холёная физиономия ухмыляется, в глазах алчный блеск. Всё тут исчезло, будто и не было, но осадок остался... тяжёлый, тошнотворный.

Виктория пережила с ним что-то крайне неприятное. Насилие? Шантаж? Или нечто ещё? Остальное утонуло в вязком беспамятстве. Я сжала зубы крепче. Где-то внутри вспыхнула злость — не только моя, но и Виктории. Обиды, унижения, тревога — всё это хлынуло изнутри, и стало ясно: хаос моей нынешней жизни требует расследования. Требует правды. Чтобы вспомнить. Чтобы изменить то, чего Виктория не успела изменить. Меня оболгали. Меня унизили. Меня хотят использовать. И теперь я — это она, и она — это я.

Решимость заполнила меня до краёв, и я ухмыльнулась, посмотрела незнакомцу прямо в глаза и спокойно проговорила:

— Обычно незначительные вещи в своей жизни я принципиально не запоминаю. Если я вас не помню, значит, вы были слишком ничтожны для моего восприятия.

Лицо аристократа вытянулось от ошеломления. Он несколько мгновений смотрел мне глаза, пытаясь осмыслить, что я только что сказала, а потом исполнился лютым гневом. Скулы задвигались, глаза полыхнули, пальцы сжались в кулаки, будто он всерьёз подумывал ударить меня.

— Дешёвая подстилка решила взбрыкнуть? — процедил он сквозь зубы. — Думаешь, если выскочила замуж, у тебя теперь есть защита? Ошибаешься! А за сегодняшнее оскорбление ты ещё ответишь.

Он резко поднялся и вернулся к своим товарищам. Те переглянулись и ухмыльнулись, видимо, довольные зрелищем. Молодой человек быстро натянул на лицо прежнюю маску беззаботности, как будто ничего не случилось. До меня донеслись его нарочито громкие слова:

— Конечно, вспомнила! Как же можно меня забыть?

Я скрипнула зубами.

Очередной враг нарисовался. Сколько же у тебя, Виктория, было этих врагов?..

Весь оставшийся день нам разрешили провести в праздности. Я вернулась в комнату одна. Игорь Степанович где-то исчез, и меня это вполне устраивало.

В Летний дворец муж притащил с собой личную служанку. Сейчас она разбирала его вещи, аккуратно складывая их в шкаф. Её звали Алёна. Смотрела она на меня с тем же презрением, с каким обычно смотрел он сам. Очередная любовница? Или просто гордячка?

Естественно, собственные вещи я разбирала сама. Старалась игнорировать эту клушу, сосредоточившись на собственном гневе. Да, именно гнев придавал мне сил. Я, наконец, обрела чёткую и достойную цель своего дальнейшего существования в этом мире.

Вещей у меня оказалось немного. Я быстро сложила их на свою половину шкафа, Алёна же демонстративно подвинула мою аккуратную стопку в сторону, чтобы засунуть туда вещи Игоря Степановича. Я поняла, что не могу оставаться бездействующей. В этот раз — нет.

Я тут же убрала её руки и вернула свою стопку одежды на место. Девица посмотрела на меня с холодным высокомерием и злостью.

— Вещи господина не помещаются, — процедила она и снова потянулась к моим вещам.

Но я резко шлёпнула её по руке.

Девчонка взвизгнула и отшатнулась от меня, глядя сначала с ошеломлением, а потом — с откровенной ненавистью.

— Не забывайся! Что-то ты переходишь границы, Алёнушка, — бросила я язвительно. — И вообще, ты можешь быть свободна. Вещи своего мужа я уж как-нибудь сложу сама.

Но она выпрямилась и гордо задрала подбородок.

— Господин лично поручил мне заняться этим делом. И только я его закончу!

Я поняла, что сейчас решается нечто большее. Это уже не спор за полку в шкафу. Это вопрос моего положения. В очередной раз. Если я выстою, если буду твёрдой — кое-кому придётся опуститься. Если уступлю — мне будет только сложнее.

Бросила на неё пристальный взгляд и шагнула вперёд, начав наступать на неё:

— Я — жена твоего господина, и когда приказываю, ты должна повиноваться!

— Да вы фиктивная жена! — взвилась Алёна. — Он даже не спит с вами. Он вас ненавидит! И все об этом знают!

Я сжала кулаки. Похоже, за свой статус мне придётся побороться всерьёз.

— Ты живёшь в княжестве, в котором всё движется по определённым законам, — холодно проговорила я. — А по закону я — супруга твоего господина. И по закону ты должна меня слушаться! Если не будешь поступать по закону, тебя будут судить.

Глаза Алёны расширились. Она отшатнулась и, кажется, впервые испугалась. Ведь по закону она действительно не имела права перечить. Стоит мне только пожаловаться в какие-нибудь инстанции — и у неё могут начаться проблемы.

Наверное, именно об этом она и подумала. Потому что молча отошла, встала у двери и, отвернувшись, уставилась в окно, изо всех сил стараясь показать, что она не сломлена.

Я быстро сложила вещи Игоря Степановича в шкаф, аккуратно закрыла дверцы и выпрямилась.

Что ж... отныне мне придётся плыть против течения ещё стремительнее. Но ничего. Теперь я справлюсь.

Посмотрим, кто из этой своры следующий попробует меня нагнуть.

…Игорь Степанович вернулся только к вечеру. Дверь открылась с лёгким скрипом, и в комнату вошёл он — холодный, сосредоточенный, как всегда. Алёна, что весь день стояла гордо, словно солдат на посту, вдруг встрепенулась. Я заметила, как её глаза вспыхнули надеждой, как она будто расцвела при его появлении.

— Господин! — воскликнула она и бросилась к нему, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

Она обиженно прикусила губу и с надрывной интонацией продолжила:

— Ваша супруга запретила мне выполнять ваши приказы. Из-за этого я не смогла сделать того, что вы мне велели!

Я дико напряглась. По спине, как морозный ветер, прошелестели мурашки. Ах ты ж дрянь… Вывернула всё так, чтобы опорочить меня перед ним. Оставила за собой право быть жертвой и сплела свою ложь с таким изяществом, будто всю жизнь этим занималась.

Игорь Степанович молча перевёл взгляд на меня. Его глаза — сине-стальные, как закалённый клинок, — пронзили меня насквозь. В них были лёд, мрак, подозрение. Или просто безразличие, граничащее с презрением.

Я поднялась на ноги. Медленно, сдержанно. Лицо моё было бесстрастным. На лице ни страха, ни гнева, ни смущения — только безупречная маска спокойствия. Внутри, правда, всё дрожало: от омерзения, от несправедливости, от опасения. Но я не имела права дрогнуть. Если сейчас уступлю — проиграю.

Мы так и замерли втроём. Алёна — жалостливая, почти прильнувшая к его руке. Я — прямая, с гордо поднятым подбородком. Он — в центре, каменный и молчаливый.

В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Она давила на виски, сдавливала грудь. Даже воздух, казалось, стал гуще, натянутей.

И я чувствовала — сейчас всё решится. Один неверный шаг, и меня снова вытолкнут на обочину этой жизни…

Но я не сдамся!

Наверное, что-то такое отразилось у меня во взгляде, потому что Игорь Степанович неожиданно вздрогнул…

Гнетущая тишина действовала на нервы. Хотя, наверное, действовала бы ещё больше, если бы здесь кто-то был. Но я находилась в комнате одна.

Алена ушла на этаж для слуг. А Игорь Степанович, высказав мне в лицо всё, что обо мне думает, схватил камзол и утопал вслед за ней. На душе было гадко до тошноты. Я заперла дверь, брызнула в лицо холодной водой из кувшина и прошептала:

— Хватит. Хватит обращать на это внимание. Он не достоин того, чтобы я думала о нём. Я выберусь из этого брака. Не знаю как, но выберусь. Всё у меня получится!

С этими словами зашла за ширму, налила из того же кувшина воду в миску, кое-как обмылась. Завтра же узнаю, где здесь баня или что-то подобное.

К ночи, переодевшись в ночную рубашку и отказавшись от ужина, я легла спать.

Лежала без сна долгое время. Всё время думала о том, что на долю Виктории в этой жизни выпало немыслимое испытание, которое она так и не смогла пережить.

Значит, я смогу вместо неё.

Моя решимость билась через край, и я наконец-то уснула.

Утром пронзительно прозвенел звонок, напоминающий церковный колокольный звон. Я резко подскочила, оглядываясь и не сразу понимая, где нахожусь. Ах да... Летний дворец князя. Пора вставать.

Рассвет едва-едва начался, и я удивилась такой ранней побудке. Но поспешила одеться и выскочила в коридор.

Кажется, кто-то упоминал, что водные процедуры нужно принимать в специально отведённом месте на каждом этаже: отдельные комнаты для мужчин и женщин. К счастью, я была одной из первых. Несколько раковин были свободны. Я быстро привела себя в порядок, почистила зубы неким аналогом местной зубной пасты — травяным порошком, — набрала два кувшина воды и отнесла в свою комнату.

Правда, по дороге словила несколько презрительных взглядов от других аристократок. Конечно, у большинства из них были служанки. У меня не было никого. Ну и ладно. Я даже горжусь тем, что могу сама себя обслужить, в отличие от этих неумех.

Иногда, чтобы быть в хорошей форме и хорошем настроении, нужно создавать это настроение собственными руками. Постоянно себя подбадривать, бороться с угнетением и верить в лучшее. Именно с такой верой я окончательно привела себя в порядок в комнате.

Затем спустилась вниз в так называемую столовую, где успела схватить чашку чая и пару пирожков. Хорошо быть одной из первых — никакой толкотни. Там же я всё это и съела, после чего ненадолго вышла в сад.

Сад Летнего дворца был прекрасен. Во-первых, он имел невероятные размеры. Во-вторых, был ухожен и тих. Наверное, теперь это моё самое любимое место из всех возможных.

Второй звонок застал меня уже там. Я помнила, что по второму звонку нужно было явиться на общий сбор. Поспешила обойти дворец с другой стороны и обнаружила, что на площади перед ним уже собирается народ.

Один из наших возможных преподавателей — плотный мужчина лет пятидесяти с короткими седыми волосами — вышел вперёд и громко заговорил. Вскользь, но уверенно он рассказал, как будут проходить занятия:

— У молодых людей учеба с восьми часов утра до трёх дня. У молодых женщин с восьми до двенадцати — это теоретическая часть. Затем перерыв на три часа. С трёх — практическая часть, если она необходима. Все классы находятся в южном и восточном крыле, ориентироваться помогут таблички и дежурные. Разделение по группам — согласно спискам, вывешенным у входа.

После этого собрание было закончено.

Я взглядом заметила своего мужа. Он стоял неподалёку рядом с какой-то изящной девицей. Причём она откровенно липла к его руке, хихикала, вилась вокруг и улыбалась так, как будто он уже принадлежал ей.

Люди, которые уже успели узнать меня в лицо, начали перешёптываться и ухмыляться, указывая то на Игоря Степановича, то на меня.

Неподалёку я заметила ещё одного мерзкого персонажа — вчерашнего аристократа, который приставал ко мне в столовой. Он посмеивался, переплетя руки на груди, и, глядя на меня с торжеством, будто бы говорил: ты — ничтожество, и твой муж всем это демонстрирует.

Я сжала зубы и принципиально от всех отмахнулась.

Плевать! Просто не буду об этом думать.

Да пошли они все…

Аудитория для занятий оказалась просторной, с высокими окнами и выбеленными стенами. Вдоль них стояли простые деревянные скамьи, аккуратные, без излишеств. У передней стены — большая доска, вытертая не до конца, и стол с грубо сколоченным ящиком. На нём — толстая папка, кувшин с водой и чашка.

Преподавательница уже стояла у доски, высокая, с точёной фигурой, в узком тёмно-синем платье, подчёркивающем её бёдра и прямую спину. Её звали Мария Павловна Арнова. Ей было около тридцати — не больше. Волосы, собранные в высокий пучок, строгий взгляд, в котором, казалось, плескалась лёгкая насмешка. Красивая, уверенная, она словно всё уже знала о нас наперед...

— Вы здесь не для того, чтобы красоваться друг перед другом, — отчеканила она, оглядывая нас, как командир новобранцев. — Вы — будущие санитарки. Будущие руки, что будут поддерживать, облегчать боль, иногда — спасать. Забудьте, кем вы были раньше. Начинается новая глава вашей жизни. А кто не выдержит — тот отсеивается. Быстро.

Я скользнула взглядом по рядам. Нас было около сорока — девушки разных возрастов, в одинаковых серых платьях. Кто-то слушал внимательно, кто-то зевал исподтишка. Мой взгляд наткнулся на рыжую — ту самую наглую девку, которая уже не раз угрожала мне. Она сидела неподалеку и смотрела на меня, как всегда, с нахальным прищуром и полуулыбкой, будто всеми силами пыталась показать, кто из нас слабое звено.

Мария Павловна продолжала говорить. О правилах гигиены, о важности точности и дисциплины. Я попыталась сосредоточиться, но понимала, что не слышу ничего нового. Более того, местные познания явно уступали моим, земным. Дело в том, что еще в своем мире по настоянию матери я пошла на курсы оказания первой помощи и массажа. Она очень хотела, чтобы я стала медиком, хотя бы по касательной. Я не спорила. Дома мне хотелось тишины и одобрения. Курсы я прошла, выслушала и… не забыла. Почти.

— Кто подскажет мне, что нужно сделать в первые три минуты при сильном артериальном кровотечении? — резко спросила Мария Павловна, вырвав меня из воспоминаний.

Не успела я моргнуть, как раздался голос рыжей:

— А Виктория точно знает! — выкрикнула она. — Она рассказывала, что всё это уже проходила, не так ли?

Несколько девиц хихикнули. Кто-то обернулся. Все уставились на меня, прекрасно понимая, что это подлая провокация. Я сжала зубы.

— Правда? — Мария Павловна приподняла бровь и с любопытством посмотрела на меня. — Что ж, тогда, барышня, встаньте. И ответьте нам, пожалуйста!

Я медленно поднялась, заставляя себя сохранять спокойствие. Рыжая хотела выставить меня дурочкой. Ну и пусть.

— Давление пальцами выше раны, жгут, положение ниже уровня сердца, тепло, покой, контроль дыхания и пульса. И, если возможно, помощь врача, — чётко проговорила я.

В аудитории повисла гробовая тишина. Мария Павловна одобрительно кивнула.

— Превосходно. Лучше, чем я ожидала. Вам следует держать марку, барышня. Вы подаёте хороший пример!

Я села на место, не глядя на рыжую. Но через несколько мгновений всё же скосила на неё взгляд. Она кипела от злости, прикусывая нижнюю губу.

Мои же губы расплылись в торжествующей ухмылке.

Мелочь, а приятно. Победа!

Ещё пара часов занятий слабо отличалась от предыдущих. Преподавателями были женщины. Они рассказывали о новых и новых нюансах войны. Одна вообще начала делиться историей того, как зародилась вражда между этим княжеством и княжеством противника.

В общем, мне было интересно, потому что я слышала об этом впервые. Другие откровенно скучали. Похоже, эта тема была заезженной и нудной.

Я не стала спешить в столовую, представляя, какая там будет толкотня. Пришла на час позже. Да, мяса мне, конечно, не досталось. Зато овощей и хлеба было предостаточно. Меня устраивало. Я забрала еду с собой и пообедала в комнате.

Игоря Степановича не было. В столовой я его, кстати, тоже не увидела. Как и некоторых других его знакомых. Но так было даже лучше.

В итоге я нашла несколько клочков бумаги и записала некоторые исторические нюансы, которые услышала сегодня на лекциях. Если будут спрашивать — мне будет что сказать.

Ближе к вечеру я нашла так называемую «помывочную». Там было столпотворение, но удалось помыться кое-как в уголке и быстро юркнуть к себе. Распустила волосы, просушивая их, и с удивлением подумала, что Игорь Степанович, скорее всего, не вернётся. Но ведь это же замечательно — я смогу спокойно поспать!

Поэтому, как только стемнело, я, оставшись лишь в нижней сорочке, вздохнула и улеглась на кровать. Было тепло. Комары не жужжали над ухом, что было несомненным плюсом. Я медленно и неторопливо погрузилась в сон.

Проснулась от того, что послышался шум. Замерла, открыла глаза и прислушалась. Ответом мне была лишь тишина. Тогда я перевернулась на другой бок — и оказалась нос к носу с Игорем Степановичем.

Он спал. А ещё был слегка нетрезв. Я в ужасе уставилась на его длиннющие ресницы, а после начала медленно отодвигаться назад. Правда, едва не свалилась на пол. Пришлось остановиться.

Значит, пришёл… Набрался где-то. Может быть, даже с бабой какой был. Той самой, которая к нему липла. А теперь он со мной спать завалился... Блин, что делать?

Я не хочу спать на полу. Может, его вытолкнуть отсюда? Так проснётся…

Ладно. Кровать большая. Поместимся.

Слегка толкнула его в бок. Он застонал и, к счастью, развернулся, перекатившись ближе к своему краю. Я напряжённо выпрямилась на своей стороне.

Точно. Между нами нужно наложить подушек!

Как раз была пара лишних. Разложив эту хилую преграду, я почувствовала лёгкое облегчение.

Но уснуть всё не удавалось. Я слушала мерное дыхание мужа — и испытывала отвращение.

Нет, ну может, можно куда-нибудь уйти…

Встала с кровати, схватила подушку и одеяло. Попыталась найти место, на котором можно было улечься, однако вскоре вернулась назад. Нет, на полу холодно. Мне кажется, тут даже ползают какие-то насекомые.

Ладно, нужно спать, иначе голова завтра будет тяжёлой.

Я посильнее закуталась в одеяло, улеглась на самом краю и, наконец, уснула.

Проснулась от того, что всё тело пронизало сладкой истомой. Когда сознание наконец окончательно прояснилось, поняла: чьи-то руки жадно гладят мне грудь, спрятанную под тонкой рубашкой.

Я распахнула глаза — и в тот же миг чужие губы накрыли мои. Игорь Степанович… Кажется, он меня заметил! Поцелуй получился нежным и таким сладким, что у меня перехватило дыхание.

Желание тут же оттолкнуть мужа куда-то улетело, хотя разум понимал, что уступать ему совершенно, совершенно неправильно. Но ведь он мой муж. Каким бы он ни был — злюкой, подозрительным, обиженным — он мой муж...

Если бы он вёл себя грубо — я бы, не раздумывая, отвергла его. Но он был нежен. Да так, что я сама заводилась с полуоборота.

И вдруг он прошептал чьё-то имя. Не моё, очевидно принадлежащее другой женщине.

Это мгновенно отрезвило. Похоже, он принял меня за свою любовницу.

Я уперлась руками в его грудь и попыталась оттолкнуть. Только после этого Игорь Степанович широко распахнул глаза, нависая надо мной. Его волосы шлейфом спускались вниз. Глаза вспыхнули. Он замер, разглядывая меня с очевидным удивлением.

А после, наконец разглядев, выругался — и отскочил от меня сам.

— Какого чёрта?! — взвился он, вскакивая на ноги у кровати. Развернулся и посмотрел на меня с таким осуждением, будто это я к нему приставала. — Ты решила соблазнить меня, да?! Но у тебя ничего не выйдет!

— Это вы набросились на меня, — ответила я обиженно, присаживаясь и кутаясь в одеяло. — Я между нами преграду положила, а вы её разбросали!

Игорь Степанович посмотрел на хаотично лежащие подушки, потом схватился за голову и застонал. Кажется, у него началась мигрень.

— Меньше пить надо, — пробормотала я, снова улеглась на подушку и отвернулась.

А губы до сих пор горели поцелуем, и от собственных эмоций становилось стыдно.

Я не люблю Игоря Степановича, и точка! Может глупая Виктория и любила, а я нет! Как я могла хотя бы на мгновение допустить мысль, что с ним можно провести ночь, потому что мы женаты??? Изголодалась по постельным нежностям??? Хотелось треснуть себя по башке за это.

Он, конечно, красавчик, и нежность его по отношению к любовницам, похоже, зашкаливает, но! Это не отменяет его деспотичного характера и мерзкого отношения ко мне.

Я не двигалась и делала вид, что сплю, а он бродил по комнате, бросая на меня испепеляющие взгляды (я их спиной чувствовала!).

Наконец выругался снова и… убежал из спальни, даже не заперев дверь. Я легла на спину и уставилась в потолок.

Кажется, кое-кому пора найти себе другое жильё. Отдельное.

На следующий день начались занятия. Мы работали в лаборатории: разводили дезинфицирующий раствор — спирт с какими-то добавками. Пах он резко и противно, но на вид казался эффективным…

Я стояла у своего столика, сосредоточенная на измерениях доз, когда вдруг кто-то толкнул меня в спину. Я не успела даже вскрикнуть — просто полетела вперёд. Колбы и склянки с грохотом разбились, и я рухнула рядом с ними. Осколки впились в ладони, а жидкость попала на щёку. Кожу обожгло.

Я зажмурилась — не столько от боли, сколько от страха ослепнуть.

— Господи, вы в порядке, Виктория? — преподавательница Аделина Кокорина тут же подбежала ко мне, помогая подняться.

Лицо я вытерла рукавом. Кожу жгло. Но хуже были ладони — стекло глубоко вошло под кожу, а с ран капала кровь.

— Идите на второй этаж, — взволнованно бросила преподавательница, — там теперь дежурит медицинская группа. Быстрее!

Я кивнула, не споря. По полу тянулся тонкий алый след — мой маршрут был слишком очевиден.

Перед уходом я на секунду обернулась. В аудитории было тихо. Никто не смеялся. Разве что рыжая — Арина — выглядела чересчур довольной. Понятно. Это была она или кто-то из её прислужниц. Я недооценила её.

Наивно было думать, что она не посмеет действовать в открытую. Ошиблась. Больше так рисковать нельзя.

Сжав зубы, я вышла в коридор. Каждая капля крови на полу казалась напоминанием: я здесь чужая. И мне придётся стать опасной, чтобы выжить.

Боль пульсировала в ладонях, кровь сочилась из рассеченной кожи, а осколки стекла отчаянно жгли. Я не позволяла себе ни стонов, ни проклятий.

На втором этаже буквально сегодня была открыта настоящая больница. Бои вдоль всей границы были уже нешуточными, поэтому сюда было решено привозить раненых дворян. У нас будет настоящая кровавая практика.

…На посту медсестер одна из женщин ахнула, увидев мои окровавленные руки.

— Сюда, быстро, — сказала она и проворно повела меня в ближайший кабинет.

По говору я сразу поняла — простолюдинка. Но работала она уверенно, четко, как очень опытная.

Вытащила осколки, тщательно промыла каждую рану, обработала антисептиком, наложила повязки. После этого смазала мне щеку какой-то сильно пахнущей мазью.

Пару раз пыталась выспросить, как я так умудрилась так пораниться — но я молчала, не желая обсуждать это ни с кем.

Когда всё было закончено, я просто поблагодарила её и вышла.

Уже почти свернув к лестнице, краем глаза заметила, как навстречу мне молодой человек в медицинской форме катит инвалидную коляску. В кресле сидела девушка.

Я непроизвольно замерла. Значит, и коляски здесь уже придумали.

Интересно...

Но мое внимание приковал взгляд незнакомки — отрешённый, будто она не здесь.

Худая, бледная, с поджатыми руками на коленях… Похоже, она серьезно больна…

Сердце сжалось. Мне стало стыдно за свои жалобы.

У меня… всё ещё терпимо. Живое тело, работающие ноги. Я могу бороться.

Эта мысль придала сил. Я решительно поднялась на третий этаж и вернулась в класс.

Учительница молча подвинула стул и усадила меня рядом с собой. Я опустилась, чувствуя жжение в ладонях.

Мой взгляд невольно скользнул в сторону рыжей.

Она тут же поймала мой взгляд и издевательски ухмыльнулась.

— Это только начало, — беззвучно произнесли её губы.

Я поняла всё без слов. Да, это была она.

Что ж… Похоже, мне придётся действовать.

В перерыве ко мне подошли сочувствующие: оказывается многие видели, что толкнула меня именно рыжая. Звали ее Арина Беспалая, дочь графа Беспалого, известного своим богатством. Что ж, дочь свою этот граф избаловал знатно. Тем больнее ей будет падать…

Во двор нас вывели без предупреждения уже на следующем же занятии. Мы прошли мимо аллей, где уже начинал расцветать жасмин, и направились к парку позади летнего княжеского дворца. Там, среди ухоженных газонов и изящных беседок, располагались тренировочные площадки — широкие, обнесённые бордюрами и выложенные специальным покрытием для поединков.

Уже были слышны лязг металла и выкрики команд. Когда мы подошли ближе, все девицы в группе оживились. Зашептались, захихикали, начали трогать свои волосы и поправлять складки на платьях. Одни выискивали мужей, другие — потенциальных женихов, а кто-то просто с вожделением наблюдал за мускулистыми молодыми людьми, из которых некоторые даже оголились до пояса, потому что вспотели.

Я же никого не искала. Просто посмотрела в сторону — и тут же наткнулась взглядом на него.

Игорь Степанович.

Он двигался красиво и изящно, как танцор, будто бы не сражался, а парил. Каждый шаг, каждый разворот был отточен и красив. Его противник задыхался, а он оставался собранным, с ледяным спокойствием в глазах и опасной улыбкой на губах. Было в нём что-то пугающе привлекательное — мощь, холод и неоспоримая грация.

Я почувствовала на себе взгляды. Резкие, колючие. Обернулась — и точно. Несколько девиц смотрели на меня с откровенной завистью. Мол, как мне повезло…

Я скривилась. Знали бы они! Повезло? Сомнительное счастье.

А вот Арина смотрела иначе. В её взгляде не было ни зависти, ни обиды. Там кипела ненависть. Глухая и яростная.

Что, дорогуша, хотела этого придурка в мужья? Вот и забирала бы с потрохами!

Поединки внезапно прекратились. Один из инструкторов дунул в свисток, и мужчины начали отступать, стряхивая пот с лбов и протирая клинки. По идее, нас, девушек, должны были сразу проводить дальше, на следующее занятие — но преподавательница, увлечённо о чём-то беседуя с другим наставником, отвернулась и отвлеклась.

Этого мгновения хватило.

Молодые люди, воспользовавшись ситуацией, оживились, словно с цепи сорвались, и хлынули к нам, к своим возлюбленным. Послышались радостные голоса, восторженные восклицания, кто-то даже бросился в объятия, будто не виделись друг с другом с утра.

Я отошла в сторону, совершенно уверенная, что меня это не коснётся.

И действительно.

Игорь Степанович оставался на месте. Стоял, как статуя, прищурившись, будто оценивал происходящее с насмешкой. И всё бы ничего, если бы к нему вдруг не двинулась рыжая. Та самая.

Я замерла. Гнев и отвращение пронзили меня ледяной иглой.

Не ревность. Нет, не она. А именно гнев, потому что сейчас меня снова пытались выставить посмешищем.

Рыжая уже почти подошла, но… Игорь Степанович лишь обменялся с ней парой фраз и… резко направился в мою сторону.

Я напряглась. С чего это вдруг?

Шёл быстро, решительно, с той самой холодной сосредоточенностью, которая пугала. Его взгляд был прикован ко мне. Я окаменела, наблюдая за ним и стараясь не выдать ни капли эмоций. Впрочем, зря старалась — уже чувствовала, как на нас оборачиваются. Толпа почувствовала назревающее зрелище.

Муж подошёл вплотную и встал в двух шагах от меня.

На нас покосились с интересом.

Все уже давно поняли, что между нами что-то происходит, и теперь жадно ожидали очередного повода для сплетен.

Игорь Степанович нахмурился, когда окинул меня цепким взглядом, а я запоздало вспомнила, что у меня перебинтованы ладони. Поспешно убрала руки за спину, но было поздно.

— Что произошло? — спросил он резко, холодно, но с явной требовательностью.

Разговоры вокруг окончательно затихли.

Боже, им тут театр, что ли?

— Ничего особенного, — пробормотала я, стараясь говорить как можно тише. — Немного поранилась…

И всё бы ничего, но тут подоспела девица из нашей группы. Сочувствующая так сказать. Она воскликнула с негодованием:

— Вашу супругу бессовестно толкнули на занятиях! У неё глубокие раны, и кровью был залит весь коридор!

Блин, ну зачем она так?

Теперь Игорь Степанович выставит напоказ свое равнодушие, а это будет дико унизительно!

Сердце глухо застучало в висках...

— Кто это сделал? — процедил Игорь Степанович неожиданно ледяным тоном, обращаясь к моей соученице.

Та побледнела — он умел напугать кого угодно, — а потом дрожащей рукой ткнула в сторону.

Мгновенный разворот, и муж впился взглядом в рыжую бестию, которая вытаращила глаза и шокировано приоткрыла рот.

— Я всё объясню, — начала она дрожащим голосом. — Я её не толкала, она сама споткнулась, а я пыталась удержать…

— Это неправда! — Сокурсница разошлась не на шутку. — Ты сделала это специально! Это не только я видела, и другие тоже! Ты преследуешь барышню Викторию, всё время провоцируешь её. И ты её толкнула!

Вокруг поднялся гомон. Молодые аристократы загудели, как встревоженный улей — всем было чертовски любопытно, чем всё это закончится.

А Игорь Степанович сделал в сторону рыжей один-единственный шаг.

Я наблюдала за происходящим с ленивым равнодушием. Да, уже устала тревожиться. Сил больше нет.

Вот интересно, на что пойдёт мой горделивый супруг ради сохранения собственной чести? Дело в том, что, если он меня не защитит, его репутация, возможно, пострадает в глазах других.

Наверное, ему стоит защитить меня. Но если Арина — его любовница, то сорваться на ней он тоже не сможет. Да, дилемма. Трудно тебе, Игорёк, не так ли — выбирать между репутацией и возлюбленной?

О том, что он может защищать меня, я даже не думала. Очевидно же — нет. Он меня люто ненавидит.

Рыжая смотрела на Игоря Степановича с ужасом, потом опустила голову и подошла к нему вплотную, что-то зашептав. Я напрягла слух, но не могла разобрать ни слова.

Муж казался застывшим изваянием — со сжатыми губами, кулаками, прямой спиной. Когда рыжая договорила, то отступила в сторону и опустила голову, будто в покаянии.

— Чтобы больше такого не было, — процедил Игорь Степанович, развернулся и ушёл обратно на свою тренировочную площадку.

Окружающие разочарованно выдохнули. Они ожидали чего-то более яркого, эмоционального, зрелищного. А тут — лишь немного укорил, предупредил и ушёл.

Мои щёки вспыхнули, но лицо осталось бесстрастным.

Рыжая облегчённо выдохнула — всё ещё растерянная и испуганная. Но как только взглянула на меня, лицо её исказилось ехидным самодовольством. Ухмыльнувшись, она развернулась и демонстративно ушла вперёд.

Я же с ненавистью посмотрела Игорю Степановичу в спину.

И его-то я посчитала красивым?

Теперь он мне казался ничтожным уродом.

Моральным уродом, в первую очередь, который не имеет ни малейших принципов благородства…

Игорь Степанович был зол. Нет — он был в ярости. Схватив меч, он с такой мощью обрушился на противника, что тот через десять секунд безоружным упал на землю.

— Эй, ты чего, парень? — бросил графский отпрыск по имени Анатолий. — Какая муха тебя укусила? Ты ж чуть меня не убил!

Тренировки возобновились сразу после того, как толпа девиц ушла. Молодые люди, в основном, выглядели цветущими — общение с противоположным полом принесло им удовольствие.

Но Игорь Степанович оказался мрачным, как туча.

— Поднимайся, — рявкнул он своему противнику. — Мы должны тренироваться, а не слюни на баб пускать!

Анатолий скривился, но поднялся на ноги, схватил меч и снова вступил в схватку. Но вновь оказался безоружен — менее чем через минуту. Игорь Степанович дрался, как ненормальный.

Решив, что не хочет больше испытывать судьбу, Анатолий поспешил раскланяться и ушёл. Подойдя к своим друзьям, он начал шептаться с ними.

— Что-то с этим Игорем не так… — бросил он. — С тех пор как он женился, стал озлобленным на весь свет. Может, жена у него мегера — всю душу ему проела?

— Да ходят слухи разные, — подхватил другой.

— Какие? — заинтересовался Анатолий.

— Говорят, он влюбился в неё без памяти ещё пару лет назад. Мечтал жениться, готовился к помолвке. Но в тот год отец невесты ему не благоволил — у семьи Игоря тогда дела шли не очень. Все ожидали, что они разорятся. А потом всё стало на свои места — они даже разбогатели. Но между влюблёнными будто чёрная кошка пробежала. То ли в измене он её уличил, то ли ещё в чём — неизвестно. Но его отношение изменилось. На сей раз отец Виктории сам пришёл к будущему зятю предлагать свою дочурку в жёны. Стыдоба, конечно, но Игорь согласился.

— Зачем согласился, если уже к девице остыл? — покачал головой Анатолий.

— Вот и непонятно… Поэтому он теперь на всех смотрит, как волк. Озверел окончательно.

— Жёны — это вселенское зло, — подытожил один из самых молодых участников разговора, и остальные рассмеялись. Кто-то похлопал его по плечу, кто-то напророчил ему жену-мегеру, и компания разошлась.

А вот Игорь Степанович всё не мог успокоиться. Он отошёл в сторону тренировочного поля и не мог избавиться от той жуткой картины, которая стояла перед глазами: перебинтованные руки супруги, а местами даже проступила кровь.

Фантазия дорисовывала изрезанную острыми осколками кожу, и всё внутри рвалось на части. Рвалось по двум причинам. С одной стороны, он ничего не мог с собой поделать и явно о ней беспокоился. Наверное, из глубин памяти выбиралась та старая, никому не нужная привязанность, которую он испытывал к ней раньше.

Но с другой стороны, он был зол, что она была такой глупой и невнимательной, что не смогла себя защитить. Как будто не знает, в каком обществе находится!

Вспомнив рыжеволосую Арину, свою давнюю подругу детства, Игорь Степанович до хруста сжал зубы. Характер у неё был ужасный, и о том, что она влюблена в него, он давным-давно знал. Она открыто предлагала ему себя в жёны уже не один год.

Но от такой жены Игорь Степанович бежал бы как от проказы. Он не любил Арину, как женщину. Но всё ещё помнил годы, проведённые с ней в играх. Юные годы. Годы счастья. Годы надежд.

Она чем-то напоминала ему Марианну — его несчастную сестру, поэтому в какой-то степени Игорь был к Арине привязан.

Он должен был бы разобраться с ней прилюдно, но не захотел. Наверное, не смог — из-за этих воспоминаний.

Они обе раздражали его. Виктория — своим жизненным выбором. Арина — своей настырностью и бессовестной наглостью. Он разрывался между ними на части, ненавидя сам факт их существования.

— Господин… — к нему робко подошла его личная служанка, Алёна.

Он открыл глаза и посмотрел на неё с раздражением. Она тут же вздрогнула и опустила взгляд.

— Господин, вам пора возвращаться. Уже все ваши сокурсники уходят. После тренировки можно принять ванну. Я уже всё приготовила. И пообедать. До следующего занятия у вас ещё есть почти целый час…

Он напряжённо кивнул и, развернувшись, собрался уйти. Но передумал, остановился и бросил через плечо:

— Собери для моей жены заживляющие лекарства. Выбери лучшее и оставь на тумбочке возле её стороны кровати.

— Но, господин… они ведь так нужны вам! После тренировок… вы часто изранены, а запасов осталось немного… — пролепетала Алёна, чем вызвала дикий всплеск ярости у молодого человека.

— Собери. Немедленно! — процедил он, едва сдерживая себя. — Или лишишься работы.

Девушка вздрогнула и начала поспешно кланяться.

— Да-да, конечно! Простите, господин, простите! — и умчалась прочь, как стрела.

Игорь Степанович чувствовал, как ярость поднимается изнутри, просто разрывая его душу. Он копил её день за днём, неделю за неделей, превращаясь в какого-то яростного монстра, готового сцепиться с каждым, готового выплеснуть эти залежи эмоций на чью угодно голову.

Сердце молодого человека бешено стучало. Он пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Перед глазами всё плыло.

Гнев стал червём, который точил его изнутри день за днём…

Вечером я наконец вернулась в комнату. Захлопнула за собой дверь и села на край кровати, глядя на свои забинтованные руки. К медсестрам идти не захотела. Потом схожу, возьму лекарства и обработаю как-нибудь сама…

С такими руками было страшно неудобно: ни умыться нормально, ни руки вымыть. Проклятье, даже ложку держать толком не могу! Попыталась аккуратно размотать бинты — они уже успели прилипнуть. Резкая боль заставила вздрогнуть, но я сцепила зубы и продолжила.

Раны выглядели не очень. Одна — та, что посредине ладони — вообще воспалилась. Гнойная корка, покраснение. Стало тошно…

Вдруг раздался звук — я вздрогнула. Подняла глаза — и замерла. На пороге стоял Игорь Степанович.

Почему я не услышала, как он вошёл?

Лицо у него было напряжённое, глаза гневно горели. Сердце заколотилось так, что я испугалась, будто он его сейчас услышит. Я быстро отвернулась, показав ему спину. Сделала вид, будто абсолютно равнодушна к его приходу.

Мой взгляд случайно упал на тумбочку у кровати. На ней стояли три небольших пузырька.

Память Виктории выдала информацию: похоже, это заживляющие средства. Но откуда они? Неужели... от мужа? Но нет, вряд ли… Он бы не стал помогать мне. Наверное, из больницы передали.

Отрезала кусок чистой ткани, открыла пузырьки, вспоминая, как это делала медсестра в процедурной, и попыталась обработать раны.

Игорь Степанович всё это время молча ходил по комнате. Его присутствие напрягало. Я ждала от него ехидства, какого-нибудь унижения, но он молчал. Лучше бы его не было рядом.

Когда я закончила с обработкой и попыталась наложить повязку, у меня ничего не вышло. Куски ткани сползали, не держались. Я раздражённо бросила один из них на пол и уже пожалела, что не попросила о помощи медсестру…

И тут вдруг муж остановился напротив меня. Я вздрогнула и подняла на него ошеломлённый взгляд.

Что ему надо?..

Не говоря ни слова, Игорь Степанович присел на корточки, взял ткань с тумбочки и начал бинтовать мне руку — чуть грубовато, но уверенно и даже… профессионально.

Не смотрел на меня. Лицо — каменное, губы сжаты в жёсткую линию.

Когда закончил с одной рукой, коротко бросил:

— Давай вторую.

Голос прозвучал грубо, недовольно. Мне захотелось вспылить в ответ, послать его куда подальше, но… я сдержалась. Лучше не раздражать его лишний раз.

Молча протянула вторую руку. Он обработал её и наложил повязку, всё так же быстро и точно.

Я смотрела на его точёные черты, и не могла понять, почему он это делает.

Когда Игорь Степанович поднялся на ноги, я не выдержала:

— Почему вы это делаете?

Он посмотрел на меня ледяным взглядом. Молчал. А я продолжила:

— Вы же поклялись отомстить мне, превратить мою жизнь в ад… А сейчас заботитесь обо мне. Как это понимать?

Молодой человек замер. Губы его дрогнули, но остались сжаты.

— Быстрее заживут — меньше будет сплетен о нашей семейке, — бросил он раздражённо.

И тут меня прорвало:

— Сплетен не будет, если вы прекратите бегать к любовнице!

Лицо Игоря Степановича помрачнело.

— Что ты городишь? Какая ещё любовница?

Я презрительно фыркнула, поднимаясь на ноги и глядя ему прямо в глаза.

— Только не притворяйтесь невинной овцой. Вы много раз не ночевали в этой комнате. Потворствуете рыжей — что бы она ни сделала. Очевидно же, что она ваша любовница. В том, что вам легко их заводить, я уже убедилась. Достаточно вспомнить служанку из дому. Не хотите сплетен? Тогда давайте сотрудничать, создавая хотя бы видимость благополучной семьи!

Игорь Степанович несколько мгновений сверлил меня гневным взглядом, а потом отвернулся к окну и замер.

— Арина не моя любовница.

Мои брови скептически взлетели вверх.

— Разве? Даже если это так, в обратном теперь уверены абсолютно все. Арина толкнула вашу супругу. Та, то есть я, поранилась. А вы просто пожурили её на глазах у всех, и на этом всё!

— А что я, по-твоему, должен был её прилюдно ударить?! — рявкнул Игорь Степанович, резко разворачиваясь. Его глаза недобро пылали.

Я аж вспомнила, каким агрессивным он был в самом начале. И мне стало страшно. Нельзя дразнить злую собаку, — подумала я, а он вдруг вздрогнул и нахмурился.

О Боже, неужели я произнесла это вслух?

— Что ты сказала?

— Ничего, — я вздёрнула подбородок повыше. — Поздравляю вас, вы действительно сделали мою жизнь невыносимой! Она полна презрения, страданий, нападок и сплетен. Так что... — голос сорвался, — не утруждайтесь создавать видимость того, что вам есть до меня дело!

Обида сжигала изнутри. Если бы я в тот момент попыталась покопаться в себе, выясняя причину этой обиды, наверное, была бы удивлена. Потому что меня вдруг стало задевать его отношение. Значит, другим он прощает всё, что угодно, а меня готов уничтожить ни за что??? Горько. Больно. Представляю, как тяжело было Виктории, которая любила этого человека…

— Ложись спать, — резко бросил Игорь Степанович, снова отворачиваясь. — Уже поздно.

Он развернулся и направился к двери.

— А вы снова, значит, в чужую постель собрались?

Кажется, меня понесло, и остановиться не выходило.

Игорь Степанович затормозил и бросил через плечо:

— Повторяю последний раз: я ни с кем здесь не сплю. Мне это не выгодно. А вам предлагаю не надумывать. Если хотите хоть немного сохранить своё лицо…

С этими словами он вышел, а я так разозлилась, что схватила со стола лежавшую там книгу и швырнула её об пол. Раздался хлопок. Книга порвалась. А я смотрела на неё и понимала... что начинаю неправильно реагировать на этого подонка! Неужели становлюсь, как настоящая Виктория?

Боже, неужели её чувства становятся моими? Только не это. Нет!!!

К ночи я успокоилась, потушила свечу, легла, попыталась уснуть. Больше не буду такой глупой. Мне бы как-нибудь добиться развода — вот к чему нужно стремиться. Это лучшее, что я могу сделать, а не устраивать ему истерики и выговоры.

Решив так, я провалилась в сон.

Проснулась от того, что солнечный луч щекотал кожу на лице. Скривилась, открыла глаза и… тут же оказалась в пугающей близости от чужого лица. Вздрогнула: я лежала в объятиях Игоря Степановича!

Одна его рука была под моей головой, вторая обнимала за талию. Его нога оказалась закинута на мои ноги, и я находилась в настоящих тисках. Его лицо — в миллиметре от моего, и наши губы вот-вот могли соприкоснуться.

Он безмятежно спал. Черты расслаблены, в них прослеживалось спокойствие ребёнка.

И вдруг в груди что-то защемило.

Воспоминания Виктории, словно прорвав плотину, обрушились на меня. Улыбчивое, прекрасное, почти ангельское лицо Игоря Степановича. Его глаза, сияющие обожанием. Его нежные слова, которые он когда-то шептал Виктории. Его искренность, восторженность, безумная красота...

Вот что у них было. Вот как это было прекрасно. А теперь — этого нет. Всё разрушено. Разрушено явно чужими руками. И душа Виктории не выдержала. Не выдержала этой боли.

Я думала, она ушла, потому что он её морально уничтожил… но это не так. Сейчас я как никогда поняла: она не выдержала расставания. Не выдержала отверженности. Потому что действительно любила его.

Эти чувства сжали мою душу в тиски так сильно, что слёзы потекли по щекам. Я не могла пошевелиться, оплакивая эти прекрасные отношения, переросшие в ненависть...

И в этот момент Игорь Степанович открыл глаза.

Он был сонным, явно ещё ничего не соображал, потому что вместо льда и ярости в его лице появилась искренняя тревога.

— Викуша, почему ты плачешь?.. — прошептал он хриплым, сонным голосом.

Его рука коснулась моей щеки, стирая слёзы. Я едва не задохнулась от ошеломления. Сколько нежности было в нём! Похоже, спросонья он просто забыл, что меня ненавидит.

Из моей груди вырвался всхлип.

— Что случилось? — кажется, он начал просыпаться. Хотя… нет. Молодой человек всё еще был под чарами сна, потому что потянулся к моим губам, стал целовать их — нежно, мимолетно, как порхает бабочка от цветка к цветку. Потом поцеловал щёки, лоб — шепча нежности, как тогда, в далеком прошлом…

Господи, но ведь сейчас он всё вспомнит!

И меня снова ждёт персональный ад…

Несколько мгновений Игорь Степанович, замерев, смотрел на меня. Он умудрился еще раз десять меня поцеловать, прежде чем разумная мысль о неправильности этого посетила его голову. Его глаза широко раскрылись, рот тоже приоткрылся. Обычно грозный и крайне самоуверенный муж вдруг показался мне каким-то испуганным и ранимым.

Наконец мышцы на его лице нервно дрогнули. Он отшатнулся от меня, как от прокаженной, и буквально кубарем свалился с кровати на пол. Замер. Я тоже замерла. В комнате воцарилась тишина. Я только слышала безумно колотящееся сердце. Своё, естественно. Боялась даже вдохнуть. Гадала о том, что сейчас будет. Начнет ли он обвинять в том, что я его соблазняю?

Прошло, наверное, несколько минут, прежде чем с пола послышался шорох. Игорь Степанович встал, сбросил с себя одеяло. Я увидела, что одет он в одни только мужские панталоны — некое подобие местных семейных трусов. Постоял ко мне спиной несколько мгновений, после чего решительно отправился в соседнюю комнатушку, которая служила нам и ванной, и уборной. Заперся там. Я слышала звук льющейся воды, а сама просто не знала, что думать.

Почему он не кричит? Для крика слова готовит, что ли?

Вышел он оттуда умытым, причесанным. Даже не глядя на меня, начал одеваться — как будто ничего не произошло. Медленно и неторопливо. С каким-то совершенно спокойным выражением на лице Игорь Степанович полностью оделся, взял свои часы со стола и вышел. Вот так просто. Ни слова не сказав.

Я лежала некоторое время в полном одиночестве, вообще не понимая, что произошло. Может быть, мне самой причудилось, что он меня тут расцеловывал? Но нет. Это точно было правдой.

Как его понять?

Зазвенел колокол — это была общая побудка. Я нехотя встала, поспешила умыться, одеться, но все мои мысли были там, вновь и вновь переживая утреннее происшествие. В итоге я немного опоздала к завтраку. Там уже была куча народу. Поэтому я развернулась и ушла, тем более что кусок в горло не лез.

Занятия начались как обычно, но я не могла слушать лекции. Мне несколько раз делали замечания. Я видела разочарование в глазах преподавателей.

Наконец, староста нашей группы — а её выделили из учащихся — отозвала меня в сторону и заявила, что я наказана.

— С чего вдруг? — возмутилась я.

— Вы сегодня подавали отвратительный пример другим ученицам, — произнесла девица надменно. Звали её, кажется, Сабрина. — Совершенно не слушали преподавательниц. Постоянно отвлекались.

— Но это же несправедливо…

— Я обязана следить за атмосферой в нашей группе, — прервала она меня. — Поэтому назначаю вам сегодня вечером отрабатывать в столовой.

Мне хотелось возмутиться, но я подумала о том, что действительно виновна. Слишком уж Игорь Степанович меня поразил. Поэтому я согласилась, закрыв на всё глаза. До конца дня старалась не думать ни о чём, а сразу после занятий пошла в столовую.

И надо же было такому случиться, что... я попала туда в тот момент, когда там находилась Алёна — мужняя личная служанка. Похоже, она брала для него обед. Когда я замерла на пороге кухни, меня никто не заметил. А вот голос Алёны вовсю вещал.

Она хвалилась тем, что Игорь Степанович с ней спит. Дарит подарки. Одаривает деньгами, нарядами. И якобы уже не раз обещал выгнать свою неудачницу-жену и жениться на ней.

Я застыла в полнейшем шоке. Какой ужас! Несмотря на то, каким, мягко говоря, сложным и тяжёлым человеком был Игорь Степанович, я была уверена, что ничего подобного он ей не говорил. Он слишком печется о своей репутации, чтобы действовать столь сомнительным образом. А она всё это выдумала. И теперь они всей толпой чешут языком, перемалывая кости — и мне, и моему мужу.

Вошла я в тот момент, когда Алёна собиралась выходить вместе с подносом еды. Мы едва не столкнулись, и она замерла передо мной, испуганно вытаращив глаза.

Ага, поняла, что попалась на лжи?

— Прилюдно заявляю, — разнесла я громко, — что сказанная этой неблагодарной служанкой — абсолютная ложь!

На этом я закончила. Говорить что-то большее означало оправдываться, а мне это было не нужно. Слуги смотрели на меня напряжённо, боялись жестокого наказания.

Я развернулась и, скрипя сердцем, обратилась к главной кухарке:

— Сегодня моя очередь отрабатывать на кухне. Скажите, чем бы я могла заняться?

И тут же послышался презрительный смешок Алёны.

— Ах, великая госпожа будет мазать белые рученьки! Неужели такое возможно? Неужели мы насладимся таким представлением?

— Ты уж точно не насладишься, — бросила я, резко поворачиваясь к ней. — Потому что тебе пора. Относи еду господину, прислужница!

С этими словами я направилась в соседнюю комнату, которую мне любезно предоставили для отработки, надеясь, что наглая девица постыдится своих деяний…

Алена не постыдилась. Я поняла это по тому, как на меня стали оглядываться буквально все слуги, работающие в Летнем дворце. Похоже, она усилила распространение сплетен. А я хладнокровно думала о том, что этим она роет себе могилу.

Но как донести об этом Игорю Степановичу, чтобы при этом не разговаривать с ним лично? И у меня в голове созрела одна интересная идея.

…Муж вернулся в комнату уже затемно. Летний дворец затихал, готовился ко сну. И только служанки всё ещё бегали по коридорам, разнося господам ночные одежды, меняя свечи в подсвечниках и предлагая особенно голодным поздний ужин.

Я сидела в кресле, читала книгу. Читала, на самом деле, очень поверхностно — потому что ждала мужа. Тот не удостоил меня ни взглядом, ни словом. Сбросил с себя камзол и поспешил в уборную, где принялся умываться.

А я в это время выскочила в коридор и поймала первую попавшуюся служанку.

— Пожалуйста, позови сюда Алёну, личную служанку моего супруга. Немедленно! — сказала я и сунула ей в руку монетку.

Монетка была увесистой, глаза служанки алчно блеснули.

— Конечно, госпожа. Услужу, — бросила она и умчалась прочь.

Я уже запомнила, что по вечерам Игорь Степанович долго плескался в ванной. Он забирался в лохань и отдыхал в ней — буквально засыпал, мог и целый час не выходить. Когда Алёна пришла, он действительно уже затих. Конечно, всё это было рискованно — она могла и не попасться в ловушку. Но удача сопутствовала мне.

Когда служанка переступила порог комнаты, то в первую очередь огляделась. Я предусмотрительно убрала камзол мужа подальше. Убедившись, что кроме меня здесь никого нет, она презрительно ухмыльнулась и высокомерно задрала голову.

— Что вам нужно? — процедила она сквозь зубы. — Я всю свою работу уже сделала. Вам я прислуживать не намерена!

— А я и не требую от тебя служения, — бросила я холодно. — Я требую отчёта! Какое ты имеешь право распространять среди слуг заведомую ложь?

Девица переплела руки на груди.

— Какую ложь? Я говорю истинную правду.

— Да? То есть ты ходишь по Летнему дворцу и разносишь сплетни о том, что мой супруг имеет тебя в любовницах, собирается на тебе жениться — и называешь это истиной? Как ты думаешь, он сильно обрадуется, что ты так откровенно портишь ему репутацию?

— Да репутацию Игорю Степановичу портите только вы! — бросила она злобно. — Вы своим существованием портите всё вокруг себя, глупая, нескладная, испорченная девка!

Да, служанка уже конкретно оборзела. Но я никак не отреагировала на её откровенные оскорбления.

— И всё же… как ты думаешь, что будет с тобой, когда Игорь Степанович узнает о твоей лжи? Не думаю, что он будет рад услышать, как его друзья смеются над ним… Наверное, ты желаешь, чтобы господин стал посмешищем среди аристократов?

— Да как вы вообще смеете!.. — начала Алёна.

Но в этот момент дверь в уборную с грохотом открылась, и на пороге появился мокрый и совершенно обнажённый Игорь Степанович. Он был так зол, что, кажется, забыл набросить на себя полотенце.

Я в шоке уставилась на него, а где-то краем сознания отметила, что он просто идеально сложен. Алёна вытаращила глаза и уставилась ему в лицо, не смея опустить взгляд. Да куда уж там опускать! Она, кажется, поняла, что её глупость отныне будет иметь серьёзные последствия.

— Ты! — бросил он, сверля служанку гневным взглядом. — Какого чёрта ты обо мне судачишь, Алёна?

Каждое его слово било наотмашь.

— Говори немедленно! Это правда? Правда, что ты рассказываешь обо мне такие дикие вещи?

Алёна громко сглотнула, начала дрожать и заикающимся голосом произнесла:

— Я... я... я ни в чём не виновата. Это она... она... - служанка указала на меня пальцем. — Она всё врёт!

— Я не лгу, — поспешила ответить спокойным, ровным тоном. — Я сама слышала, как она хвалилась тем, что спит с вами. Она метит в ваши жёны, и об этом знает уже весь дворец. Думаю, это очень вредно для вашей семьи, Игорь Степанович. А так как я часть этой семьи, то прошу: примите меры!

— Ты уволена, — процедил Игорь Степанович яростно и, бросив на Алёну последний испепеляющий взгляд, направился к кровати. Забрался туда голышом, укрылся одеялом и закрыл глаза. Чем поразил меня до глубины души.

Что это? Попытка уйти от стресса и не сорваться?

Алена бросилась к нему и упала на колени возле кровати.

— Господин, умоляю вас, простите меня, я больше не буду! Я... я... На самом деле, я, может быть, сказала только на кухне, и всё...

— Вон! — заорал муж.

Он заставил её подпрыгнуть от ужаса.

— Ещё одно слово — и я отправлю тебя в темницу. Сфабрикую какое-нибудь дело о краже. Хочешь провести остаток дней там?

Она побледнела, как полотно, и начала пятиться.

— Нет, нет, нет...

А потом выскочила за дверь, напоследок отчаянно всхлипнув.

Я осторожно подошла к двери и закрыла её. Сердце в груди бешено колотилось. Вот это ситуация! Но мерзкая Алена получила по заслугам…

Вот только что теперь делать мне?

Я собиралась ложиться спать. Укладываться в кровать к злющему, ещё и голому мужу — это было выше моих сил. Поэтому я тихонько уселась в кресло и продолжила читать. Правда, не сразу поняла, что держу книгу вверх тормашками. Наверное, минут через тридцать только.

Наконец начала клевать носом. Поэтому прислушалась — может быть, он уже уснул?

Дыхание Игоря Степановича показалось ровным. Ради безопасности я не стала снимать халат и забралась на свою половину кровати с максимальной осторожностью. Улеглась с самого края и подумала о том, что сегодняшний день можно считать вполне успешным.

Вот только ликования внутри не было. Было жаль, что такие люди, как Алена, тратят свою жизнь на подобные глупости: соревнования, ненависть, презрение.

Вот была бы она покладистой и мудрой — работала бы себе много-много лет и получала бы приличное жалование. Ведь Игорь Степанович, насколько я знаю, платил хорошо.

Нет, не стоило ей воевать со мной, а всему виной — тщеславие и гордыня.

С такими мыслями я наконец уснула.

Чтобы проснуться, о Боже, опять в объятиях мужа!

Он подгрёб меня под себя, да так обнял, что я не могла дышать. Попыталась отодвинуться, но он держал меня крепко-крепко. Ещё в разгаре была ночь, а я поклялась себе, что куплю кровать, чтобы поставить её в этой комнате и спать от него отдельно.

Хотя... как я её сюда привезу? Только слухов станет еще больше... Боже, неужели мне придётся мучиться так каждую ночь?

Попыталась выпутаться снова, но он не отпустил. Такой же властный и требовательный во сне, как и в жизни.

Боже, так он еще и голый! Дело приобретает опасный оборот…

Но как только напряжение достигло пика, я… решительно плюнула на всё. Ну и ладно. Буду спать. Надоело уже!

Самое лучшее, что я могу сделать — это стать максимально равнодушной. Чем я и занялась. Расслабилась, закрыла глаза и уснула, надеясь на то, что завтрашнее утро не принесёт мне очередных неприятностей.

Игорь Степанович проснулся от того, что у него всё тело пылало от едва сдерживаемого желания. Открыл глаза — и оказался лицом к лицу с прекрасной девой, которую когда-то безумно любил.

А она совсем не изменилась. Те же невинные черты лица, длинные ресницы, пухлые розовые губы — такие вкусные и сладкие, от которых невозможно было оторваться в своё время.

Он прекрасно знал, что не должен сейчас рассматривать её. Что она — враг. Что она — предательница. Что она совершенно лживая и испорченная.

Но как же он устал от тьмы внутри себя!

И как же захотелось вдруг поверить в иллюзию, что всё могло бы быть как раньше…

Группа аристократок расположилась на траве в тени старых лип. Дарина Святковская — высокая, худая, чопорная преподавательница — без единой эмоции на холодном лице начала лекцию.

— Оказывать первую помощь — обязанность каждой из вас, — произнесла она сухо. — Вы должны уметь не только вытерпеть вид крови, но и действовать быстро, хладнокровно и эффективно.

Для демонстрации она подозвала худенькую девицу лет семнадцати, одну из новых учениц. Та с готовностью вышла вперёд, присела и вытянула руку. Дарина уверенно показывала на ней, как перебинтовать предплечье, как зафиксировать плечо, что делать при ножевом ранении.

Кто-то из девиц усердно зарисовывал, другие переглядывались, и кто-то даже хихикал себе в кулак. Я же просто вспоминала всё, что и так знала. Ничего нового пока не прозвучало.

Вдруг Дарина остановилась.

— Однако вам чаще всего придётся перевязывать мужчин. Это они у нас воюют. А потому нужно знать, как работать с другим типом телосложения.

Она обернулась и махнула кому-то за спиной:

— Молодой человек, подойдите. Да-да, именно вы.

К ним направился юноша. Он шёл вперёд расслабленно, пружинистой походкой и мягко улыбался. Высокий, широкоплечий, с копной густых вьющихся волос цвета мокрого янтаря. Лицо — как с рекламного глянца. Даже замужние дамочки зашептались — настолько он был привлекательным. А некоторые буквально вытянули шеи, чтобы получше его рассмотреть.

Я лишь скользнула по нему взглядом. Таких тут встречаю пачками. Слишком красив, слишком ухожен, слишком самоуверен. Богатенький мальчик, привыкший к восторгу со стороны женщин. Мне такие неприятны.

— Владислав Терехов, — представился он.

Слегка поклонившись, снял камзол и остался в тонкой белой рубашке, сквозь которую угадывались крепкие мышцы. Присел на стул, продолжая улыбаться и очаровывая женщин своей херувимоподобной неотразимостью. Да, конечно, он очень уверен в себе, потому что знает о своей привлекательности. И наслаждается этим.

Фу, противно.

Дарина продолжила:

— Итак, ранение в плечо.

Она закатала рукав рубашки молодого человека и стала методично обматывать плечо бинтом, показывая, как зафиксировать руку. Потом продемонстрировала действия при ранении в грудную клетку. Владислав чуть откинулся на спинку стула, а она, не моргнув глазом, обмотала его грудь, объясняя, где находится сердце и как не допустить чрезмерного сдавливания там, где это не нужно.

Потом был живот. При этом рубашку Владислава пришлось приподнять. Некоторые девушки покраснели. Кто-то поднёс к лицу веер, чтобы скрыть улыбку.

Да, пресс кубиками. Да, сейчас некоторые слюнями захлебнутся.

А мне было всё равно.

Наконец, преподавательница сообщила:

— Теперь каждая из вас по очереди должна самостоятельно перебинтовать «рану» на плече пациента.

Тон был такой, что противиться ему было бессмысленно. Да и кто бы стал??? Всем хотелось ненароком и на законном основании пощупать красного молодца…

Я сидела буквально в последнем ряду, но судьба, как водится, решила надо мной подшутить.

— Начнёт у нас... — Дарина Святковская окинула группу холодным взглядом и вдруг кивнула в мою сторону. — Вы, поднимитесь!

Наверное, она решила меня пристыдить. Я ведь ни одного рисунка не сделала, даже перо не достала. Меня посчитали невнимательной или равнодушной к предмету, а теперь — расплата!

Я встала и спокойно направилась к шатену, сохраняя лицо каменным. Не хватало ещё показать, что мне дико неловко.

Молодой человек смотрел прямо на меня с улыбкой, но без насмешки. Взгляд внимательный, изучающий, а я не смотрела ему в глаза в ответ.

Подошла вплотную, а Владислав протянул руку:

— Я готов, — произнёс он, предлагая мне закатать рукав.

Чёткими движениями, безо всякой суеты, я проделала всё то, что показывала преподавательница. Приложила ткань, зафиксировала, сделала узел — без лишних слов и телодвижений.

Когда закончила, отступила на шаг и встретилась взглядом с Дариной Святковской.

— Прекрасно, — она расплылась в довольной улыбке. — Вот так и нужно работать: спокойно, внимательно и без лишней суеты. Молодец! Умница!

На мгновение вокруг стало особенно тихо. Мои одногруппницы, кажется, не ожидали, что я добьюсь столь блестящей похвалы. Особенно сильно разозлилась рыжая Арина. Её взгляд мог бы сжечь листья на деревьях за моей спиной. От своей беспомощности она резко отвернулась и фыркнула.

А я вернулась на своё место, ни на кого не глядя. Но внутри всё же было приятно. Приятно, что хоть что-то в этом мире у меня получается на отлично.

Игорь Степанович…

Он шёл по тропинке молча, с отстранённым лицом, едва слушая возбуждённый разговор своих товарищей по группе. Тренировка прошла как сквозь сон. Были отработаны удары, движения — по старой памяти. Крики преподавателя, звон шпаг — всё это слилось в гулкий фон. А перед глазами всё ещё стояла картина, которую он лицезрел нынче утром в своей комнате.

Вот он склоняется над своей ненавистной жёнушкой и всматривается в тонкие черты. Самое плохое, что он не может прекратить это делать, не может отвернуться и отползти!

— Боже, что со мной! — шепчет отчаянно, чувствуя, что себя почти не конролирует…

Сжал челюсть, провёл рукой по влажному затылку.

Игорь Степанович поклялся себе, что никогда, НИКОГДА не позволит Виктории стать его женой по-настоящему. Он давно решил, что её жизнь в этом браке будет чередой болезненных наказаний. Никакой совместной постели, ничего такого, что могло бы обрадовать её!

Но в тот момент, когда она спала — беззащитная, нежная, с приоткрытыми губами и мягким дыханием, — он едва не потерял голову. По телу прокатилась вспышка жара. Боже, как же он её хотел! Почувствовал тупую, болезненную тяжесть в паху и… поспешно выскочил из комнаты, пока не совершил чего-то непростительного. Непростительного против собственной клятвы…

— Эй, парни, наш милый цветник снова неподалёку! — раздался радостный голос лорда Корвинского, и ребята зашумели, как по команде.

Игорь Степанович вынырнул из своих размышлений и уставился туда, куда они указывали. Цветником называли группу женщин — жён, невест и сестёр всех присутствующих здесь аристократов.

Девицы действительно сидели на поляне, занимаясь с преподавательницей. Бесполезное, глупое зрелище. Чему тут радоваться? — подумал он, но в тот же миг замер.

Глаза Игоря Степановича резко расширились, губы разомкнулись. Посреди зелёного газона на стуле сидел молодой человек в тонкой, полурасстёгнутой рубашке. К нему уверенным шагом подходила Виктория — супруга Игоря Степановича. Уверенная, спокойная, собранная.

В последнее время даже походка ее стали прекраснее — двигалась она плавно и грациозно, чего в прошлом ей определенно не хватало.

Подойдя к молодому человеку вплотную, Виктория слегка наклонилась и начала… снимать с него рубашку!!!

Гул голосов вокруг затих. В ушах Игоря Степановича зазвенело. На секунду ему показалось, что земля под ногами качнулась.

Что, чёрт возьми, Вика вытворяет?

Он сделал шаг вперёд, совершенно оглушённый накатившей вдруг безумной ревностью…

Я уже собралась возвратиться на своё место, когда окружающие развернулись и стали смотреть в сторону.

Я тоже повернулась — и с изумлением увидела спешащего к нам Игоря Степановича, на лице которого можно было рассмотреть пугающее выражение. Преподавательница привстала и шагнула ко мне. Молодой человек, развалившийся на стуле, с любопытством уставился на нового участника наших занятий.

Игорь Степанович остановился в паре шагов от нас, сделал лёгкий поклон и тут же направился к незнакомцу на стуле.

— Думаю, я могу вместо вас… послужить дамам. Пришло время вам идти по своим делам, — сухо заявил муж, совершенно невежливо указывая шатену, чтобы тот убирался.

Молодой человек вопросительно изогнул бровь.

— С чего вы взяли? Я никуда не спешу, — ответил он дерзко, смотря на Игоря Степановича насмешливо.

По сжатым челюстям я поняла, что муж сейчас на взводе. Чего это он? Совсем с ума сошёл?

— Молодые люди, нам не нужны ссоры. Вы срываете нам занятия, — попыталась вмешаться Дарина Святковская.

Но Игорь Степанович посмотрел на неё так жёстко, что она тут же в растерянности замолчала.

И тогда я сделала то, на что раньше никогда бы не решилась. Подошла к Игорю, подхватила его под руку и произнесла:

— Пойдём, дорогой. Я уже получила на сегодня свою оценку, думаю, могу отлучиться.

Скосила взгляд на преподавательницу. Та поспешно закивала — мол, поняла мой манёвр. А муж неожиданно покорился, и мы начали удаляться от места занятий под удивлённые шепотки благородных девиц.

Прикосновение к плечу Игоря Степановича жгло мне руку, но я всеми силами отыгрывала свою роль, пытаясь утихомирить непонятную вспышку его гнева.

Наконец, когда мы вышли на тропинку и оказались скрыты от окружающих растениями, Игорь Степанович вырвался и посмотрел на меня крайне строго.

— Что это было вообще? Ты так бесстыдно прикасалась к этому мужчине, что я просто не смог на это смотреть! Я буду подавать жалобу директору Академии. Как он смеет позволять благородным жёнам прикасаться к оголённым телам незнакомых мужчин???

Я смотрела на него с изумлением и понимала, что начинаю видеть перед собой совершенно другого Игоря Степановича. Да, по-прежнему какого-то неадекватного, вспыльчивого — но в другую сторону. Он начал слишком много думать о своей репутации. Раньше она волновала его меньше.

Откуда эти приступы некой подозрительности? Бред какой-то. Но отвечать пришлось кротко и спокойно:

— Конечно, вы можете подать жалобу — это ваше право. Но, думаю, нет ничего плохого в том, чтобы девушки получали медицинские познания на практике в таких условиях. Если сюда начнут поступать настоящие раненые, и нас допустят к работе, нам придётся видеть немало полуобнажённых мужских тел. И это нормально.

— Тогда это будут раненые! — рявкнул Игорь Степанович, блеснув глазами. — А этот хлыщ ни капельки не больной. Ему очень нравилось, как ты к нему прикасалась!!!

У меня отвисла челюсть. Это что, действительно сцена ревности? Да не может этого быть. Когда ненавидят — не ревнуют.

Хотя… нет. Я не права. Бывает так называемая ревность не от любви, а от глубокого чувства собственничества и уязвлённой гордыни. Сколько случаев, когда из-за такой ревности своих половинок даже убивали. Любовью в этих случаях вообще не пахнет. Просто кое-кому отчаянно хотелось сохранить своё лицо.

Я почувствовала разочарование. Голос мой прозвучал более сурово:

— Думаю, вам нужно наконец понять, что все мы здесь собраны для важной цели — научиться помогать ближним. Если вам уж так это интересно — тот молодой человек был в моих глазах всего лишь манекеном, на котором я тренировалась.

— Я не могу тебе доверять, — выплюнул Игорь Степанович, развернулся и пошёл прочь.

Я же осталась стоять на месте, ошеломлённо глядя ему в спину. И вдруг что-то в его походке и во всей этой атмосфере, клубящейся вокруг него, заставило меня увидеть его беззащитность.

Так иногда бывает, когда начинаешь видеть больше, чем транслирует твоё зрение. Что-то мучило его. Что-то точило его изнутри. Отчего Игорь Степанович был не в себе почти всё время. И я догадываюсь, в чём дело. Та самая история с пострадавшей сестрой…

Сразу же вспомнился отвратительный тип, угрожавший мне ранее. Эта мутная история, так или иначе всплывала в моей жизни, угрожая уничтожить, раздавить, причинить боль…

Я приуныла. Находясь здесь, ходя на занятия, просыпаясь в чужих объятиях, я пыталась сбежать от пугающей реальности, в которой всё может стать ещё хуже в любой момент.

Поплелась вслед за мужем, не пытаясь его догнать, и испытывая глубокое сокрушение духа.

Не знаю… Кажется, я потерялась, но в итоге забрела в какой-то незнакомый уголок сада.

Здесь было настолько красиво, ухоженно и чисто, что мне даже стало легче. Огляделась, любуюсь прекрасными клумбами роз, лилий, хризантем. Вдохнула чарующий аромат — и в голове прояснилось.

Прошлась по аллеям, понимая, что хладнокровие — это залог победы и успеха. Всегда. А люди нервные, подверженные панике или депрессии, чаще всего запутываются и погибают. Мне такой исход не нужен.

Я почти полностью восстановила душевное равновесие, как вдруг заметила ещё кое-кого, находящегося в саду. Я бы обязательно прошла мимо, потому что не люблю докучать своим присутствием незнакомцам, как вдруг поняла, что под огромным дубом в инвалидном кресле сидит та самая девушка, которую я как-то видела в коридоре.

Её отрешённый взгляд, обезличенное лицо, впалые щёки — всё это произвело неизгладимое впечатление. Я будто вдруг почувствовала её боль, её муку… муку человека, запертого внутри неподвижного тела. Не знаю, что это было — эмпатия какая-то или что, — но меня потянуло к ней как магнитом.

Когда я приблизилась, поняла, что по подбородку у неё течёт слюна, потому что она не может удержать её. Заметила прикрепленную к креслу корзинку, а в ней — несколько носовых платков. Огляделась, но провожатого девушки не нашла, поэтому позволила себе взять носовой платочек и протереть лицо незнакомки. Присела около неё, пытаясь заглянуть в глаза, но она смотрела исключительно в землю.

— Доброго дня, — проговорила я, любуясь её точёными чертами. Она была бы красавицей, если бы была здорова. Огромные светлые глаза, длинные ресницы, тонкий аккуратный нос, пухлые губы… Всё это на маленьком лице смотрелось весьма органично.

Вдруг я заметила на земле около девушки книгу. Судя по всему, эту книгу ей кто-то читал, а потом поспешно ушёл. В ней даже закладка нашлась. Я подняла её, полистала. Это была какая-то повесть местного производства о барышне, прохаживающейся в саду и размышляющей о любви.

— Может, я почитаю вам? — произнесла я, почему-то уверенная, что девушка меня слышит.

Уселась прямо на землю у её ног и начала читать. Не знаю, сколько времени прошло, но в какой-то момент я подняла глаза, и наши взгляды с больной незнакомкой встретились. Да, она смотрела прямо на меня, и внутри её глаз я видела разум.

Однако в тот же миг она перевела взгляд, и на лице её снова застыло совершенно непроницаемое выражение. Сердце моё безумно заколотилось. Она что-то думает и что-то чувствует! Она меня точно слышит. Она меня запомнит…

Стало её безумно жаль, как будто это родной для меня человек. Природу этих ощущений я объяснить не могла, но вдруг пообещала:

— Я ещё приду. Буду приходить к вам и читать книги. Вы не против?

Девушка никак не отреагировала. А я аккуратно положила книгу на её колени, после чего добавила:

— Понимаю, что всё это прозвучит крайне банально. Понимаю, не имею права быть самонадеянной… но я всё равно это скажу: всё будет хорошо. Так или иначе, всё будет хорошо. Увидимся!

Сказав это, я развернулась и ушла, ощущая, что мои недавние внутренние страдания о себе, о своём положении напрочь разбиваются о скалу чужих страданий. Если справедливо сравнить, то все мои неприятности — это просто мелочи. Рядом находится человек, которому гораздо хуже. Так почему я должна ныть, унывать, впадать в депрессию? Справлюсь как-нибудь!

И с тем мерзким Горбуновым, как его там… Алексеем Петровичем, — с ним тоже справлюсь. У меня есть шанс.

Я не собираюсь сдаваться. У меня есть руки, ноги, здоровое тело. А кто-то даже слова сказать не может. И это на самом деле очень печально.

Поэтому в комнату я вернулась крайне воодушевлённой и не собирающейся больше унывать по пустякам…

Вечер этого же дня начался совершенно стандартно.

Кстати, теперь, в отсутствие Алены, я сама прибиралась в вещах у мужа. Он ничего на это не сказал, но другую служанку себе приводить не стал.

Не то чтобы я жаждала служить ему, скорее пыталась найти точки соприкосновения. Ведь потушить конфликт между ним и Викторией было важно. Хотелось жить в некоем подобии мира и спокойствия.

Как всегда, Игорь Степанович долго плескался в ванной. Я уже успела лечь в кровать. Раздеваться до ночной рубашки не стала — легла в халате. Так было безопаснее, спокойнее.

Начала засыпать, когда почувствовала, как кровать прогнулась под его весом, и он лёг рядом. А после вдруг, совершенно неожиданно, притянул меня к себе и прижался к моей спине.

— Что вы делаете? — прошептала я испуганно.

— А на что это похоже? — голос мужа по-прежнему был холодным и отстранённым.

Этот парадокс немного меня ошеломил. Я ничего больше не сказала. Честно говоря, даже не знала, что говорить. Он тоже больше ничего не произнёс. Так как Игорь Степанович больше не предпринимал никаких действий, а я вскоре услышала его ровное дыхание, то решила просто уснуть, надеясь, что эта ночь закончится спокойно и хорошо.

Проснулась по звуку гонга, призывающего всех подниматься с кроватей и готовиться к занятиям. Обернулась на вторую половину кровати и увидела, что Игоря Степановича уже нет. И одежда его на стуле не висела.

Ушёл? Куда? Внутри что-то противно сжалось. Первая мысль: отправился к любовнице. Стало ужасно неприятно, и я удивилась самой себе. Я что, ревную? Этого ещё не хватало…

Сражённая подобным открытием, я поспешила в ванну и долго умывалась, потряхивая головой, как будто это могло избавить меня от глупых ощущений. Может быть, это не я, а какая-то часть Виктории во мне? Она ведь его любила…

А я?

Мне не за что его любить.

В общем, успокоив себя тем, что это просто глупое наваждение, я привела себя в порядок. Застелила кровать и, оставив комнату в полном порядке, поспешила на завтрак.

Уже там, по разговорам некоторых учащихся, я поняла, что часть молодых людей с самого утра отправили на неопределённый срок в другое учебное заведение — на практику. То, что в число этих отправленных входил мой муж, стало очевидным.

На меня наползло неприятное ощущение опасности. Я вдруг осознала, что рядом с Игорем Степановичем начала чувствовать больше покоя. Наверное, потому что он в какой-то степени меня защищал. Пусть ради собственной репутации — неважно. Он мог остановить посягательства со стороны рыжей, вступиться в перепалке.

Теперь я осталась одна. А он мне ни слова не сказал о том, что уезжает. Впрочем, чего ещё было от него ожидать…

Занятия прошли в штатном режиме, хотя я периодически ловила на себе презрительно-торжествующий взгляд Арины. И она действительно прицепилась ко мне, когда последнее занятие подошло к концу.

Поймала меня в коридоре, заставила развернуться и хищно улыбнулась:

— Ну что, дорогуша, ты у нас теперь попляшешь, не так ли?

Неприкрытая угроза выглядела устрашающей, но я не подала виду, что меня пробрало до костей.

— Если тебе нравятся пляски — пляши сама, — ответила я грубо и развернулась, чтобы уйти.

Но рыжая догнала меня и схватила за руку.

— Стой! Мерзкая шавка! — процедила она, яростно сверкая глазами. — Ты у меня заплатишь за всё. И в первую очередь за то, что отняла у меня Игоря Степановича!!!

— Если бы он хотел жениться именно на тебе, — бросила я презрительно, — он бы женился, поверь мне. А если этого не произошло, значит, он просто не захотел…

Конечно же, такое заявление заставило Арину окончательно взбеситься. Она бросилась на меня с кулаками, но я очень легко оттолкнула её в сторону. Изумившись, она отлетела к стене и вытаращилась на меня, как на полоумную.

— Ты!.. Ты!.. — начала она.

Я вспомнила, что Виктория не была способна на такое сопротивление, и окружающие, знавшие её в прошлом, до сих пор удивлялись.

— Держи руки в узде! — бросила я грозно, хотя сердце бешено колотилось. — И не смей ко мне приближаться! Игорь Степанович тебя уже предупредил о последствиях. Если начнёшь ко мне цепляться, я всё ему расскажу.

— Да он не будет тебя слушать! Он ненавидит тебя! — Арина выплюнула колкие слова с отвращением.

Я ухмыльнулась.

— Странная, конечно, ненависть с его стороны... Каждую ночь обнимает меня с нежностью возлюбленного, а потом ненавидит? Кажется, твоя информация устарела.

Арина побледнела, вытаращилась на меня в ошеломлении, и её начало трясти.

— Ты лжёшь! Это неправда!

— Можешь спросить у него, — припечатала я, развернулась и поспешила прочь, чувствуя, что голова кружится от волнения.

Да уж, как я и предполагала, отъезд мужа заставит врагов активизироваться ещё сильнее.

Вернувшись в нашу комнату, я заперлась. Вся эта ситуация мешала сосредоточиться на главном. А мне ещё нужно сходить за ужином…

Устала. Устала от вечного напряжения, но расслабляться нельзя. Я решила, что буду бороться, значит, надо держаться…

Взгляд мой бесцельно блуждал по комнате, пока не упал на кожаную сумку, которая принадлежала мужу. Тут же в памяти вспыхнуло искажённое злостью и презрением лицо Горбунова, который требовал исследовать все дела Игоря Степановича и в конце месяца доложить ему.

Шальная мысль, подталкиваемая подсознательным страхом, предложила мне забраться в эту сумку и почитать какие-нибудь документы, если таковые имеются. Хотя... стал бы Игорь Степанович так беспечно оставлять здесь что-то важное? С другой стороны, он уехал очень стремительно. Возможно, просто забыл о них.

Рука уже потянулась к этой сумке, но я тут же одёрнула себя.

Нет, я не могу. Совесть не позволяет быть шпионкой по принуждению. И в тот же миг внутри меня созрело решение. Учитывая, что в последнее время Игорь Степанович странным образом изменился, и, как мне кажется, несмотря на грубый тон и отстранённое поведение, стал относиться ко мне лучше, — может быть, теперь я могу рассказать ему об угрозах Горбунова? Да. Это самое разумное решение в данном случае. Как только муж вернётся, я с ним обязательно поговорю.

Воодушевлённая этим, я почувствовала себя лучше. Немного отдохнув, вышла из комнаты, чтобы отправиться за ужином. Но когда пришла в столовую, главная раздатчица с высокомерным видом отказала мне в порции еды.

Да, я была одной из последних, но я и раньше приходила в такое время, и это не выливалось в отказ. Высокая, дородная женщина смотрела на меня с презрением.

— Вы сегодня плохо вели себя на занятиях, мне уже доложили. Поэтому наказаны. Ужин вам не положен.

— И кто это, интересно, меня наказал? — бросила я раздражённо.

— Преподаватели ваши, — она ухмыльнулась. — Идите у них и спрашивайте.

— А где распоряжение? Где бумаги, подтверждающие это? — не унималась я.

Кухарка противно расхохоталась.

— Какие ещё бумаги, милочка? Такие приказания раздаются просто ртом. Или ты считаешь себя какой-то исключительной, будто к тебе будет особенный подход? Иди, думай о своём поведении. Следующий!

Пристыженная и ошеломлённая, я отошла в сторону. Стоящие за мной немногочисленные девицы и молодые люди презрительно усмехались. Им всем выдали ароматный ужин, а я поспешила прочь, совершенно уверенная, что всё это подстроено. Конечно же, рыжей Ариной.

Но откуда у неё такие связи? Впрочем, кроме неё тут хватает и других. Я вспомнила того аристократа, который нагло пристал ко мне в один из первых дней.

Значит, они делают свой ход. Каким будет теперь мой ответ?

Мне пришлось остаться без ужина. Завтрак на следующий день взять не воспрепятствовали, потому что была другая раздатчица.

Когда же вечером следующего дня я снова пришла на ужин, мне вновь в нём отказали. И опять — с той же оговоркой, что я создаю проблемы, и меня следует наказать. Похоже, влияние Арины распространялось только на некоторых слуг.

Я могла бы сейчас пойти и пожаловаться преподавателям, но не была уверена, что и они не находятся под влиянием этой злобствующей девицы. Ничего, как-то и без ужина обойдусь. В крайнем случае отлучусь в город и прикуплю что-нибудь — немного монет у меня есть.

Ещё через день Арина вошла во вкус и лишила меня даже обеда тем же способом. Поразмыслив, я поняла, что таким образом начну голодать, а это уже переходило все границы.

Поэтому, как только закончились занятия, я решила отправиться к ректору. Насколько я знала, кабинет ректора находился на втором этаже, так же, как и кабинеты других преподавателей. Я спустилась по лестнице вниз, свернула на нужный этаж, однако до кабинетов не дошла.

На повороте едва не врезалась в группу молодых людей, беспечно шагающих прогулочным шагом и болтающих о всякой ерунде. Едва успела отшатнуться, как вдруг услышала знакомый голос.

— О, кто тут у нас?

Я подняла глаза и встретилась с наглым взглядом того самого дворянина, который однажды приставал ко мне в столовой. Рядом с ним болтались трое дружков, и все они скривились при виде меня.

— Неужели сама Виктория пожаловала? С чего вдруг шастаешь здесь? Жалобу пришла писать?

Они почему-то рассмеялись, а я нутром почувствовала: эти четверо тоже замешаны в том, что мне отказывают в еде. Или они помогают в этом Арине, или сделали это собственными руками.

Парень тут же подтвердил мои подозрения:

— Трудно тебе приходится, правда? Ещё бы! Но мне кажется, это пойдёт тебе на пользу. Ты слишком толстая, и от тебя несёт, — он брезгливо прикрыл нос. — А когда похудеешь, я не против повторить наш прежний опыт и пощупать тебя в определённых местах.

Меня перекосило. На что он намекает? Что однажды каким-то образом использовал Викторию? Нет, он лжёт. Просто находит слова для того, чтобы меня уязвить.

— Убери свои грязные руки… куда подальше, — процедила я грозно. — И почему я здесь нахожусь, совершенно не ваше дело. Пропустите.

Я попыталась его обойти, будучи уверена, что нужный отпор заставит их отступить. Но просчиталась. Парень тут же схватил меня сзади за плечи и с огромной силой толкнул к стене.

Я ударилась затылком, в глазах потемнело, ноги начали подкашиваться, но он прижался ко мне всем телом и не позволил упасть. В голове зазвенело, а он наклонился к самому уху и прошептал:

— Думаешь, можешь быть такой неуважительной, и с тобой всё будет в порядке, дорогуша? Нет уж, ты по уши плаваешь в нечистотах. Я, если захочу, раздавлю тебя, как слизняка. Арине достаточно попросить, чтобы я это сделал — от тебя и мокрого места не останется. Но я не делаю этого только потому, чтобы она потом не имела возможности вешаться на шею твоему тупоголовому муженьку. Так что можешь великодушно меня поблагодарить. Ну же, благодари!

Я молчала и только крепче сжала зубы.

— Говори! — почти прорычал он, придавливая меня к стене с такой силой, что у меня перехватило дыхание и стало больно.

Его лицо оказалось напротив моего, и я поняла, что у меня есть маленький шанс. Маленький, совсем незначительный. И я ударила этого придурка в нос своим крепким лбом.

Он заорал и тут же отшатнулся, грязно выругался, отряхивая пальцы от крови. Кажется, я этот нос ему сломала. Замахнулся, чтобы ударить меня, но в этот момент кто-то подскочил сзади и оттолкнул его в сторону.

Аристократ рухнул на пол, ударившись плечом, и закричал. Его дружки кинулись на того, кто это сделал, но я никак не могла рассмотреть лица своего невольного спасителя.

В итоге через пять минут все четверо валялись на полу, постанывая. А молодой человек очень знакомой наружности тяжело дышал. Осмотрев противников и поняв, что они не в состоянии больше нападать, он повернулся ко мне, подошёл ближе и с беспокойством заглянул в глаза:

— Как вы? Не ранены, с вами всё в порядке?

Я приоткрыла рот от изумления — это был тот самый аристократ, который несколько дней назад заменял нам манекена на занятиях.

— Всё хорошо, — промямлила я.

Он подхватил меня под руку и поспешно повёл за собой:

— Уходим. Скорее. Пока они не оклемались. И советую вам обязательно написать на них жалобу, иначе подобное может повториться…

Моего спасителя звали Егор, Егор Смолянский, сын барона. Лейтенант в отставке, прибыл в летний княжеский дворец для того, чтобы помочь молодым аристократам с обучением. То есть фактически он оказался помощником преподавателей.

Он вывел меня на свежий воздух, обращаясь крайне бережно. Я до сих пор была в шоке от случившегося нападения. Ужасно болели рёбра, которые всем своим весом сдавливал тот придурок. Я была растеряна — растеряна потому, что не понимала, что же случилось с Викторией в прошлом и как об этом узнать, как защититься от всего этого.

— Не бойтесь, я обязательно позабочусь о том, чтобы подобного не повторилось, — вырвал меня из прострации голос Егора.

Я заморгала, пытаясь восстановить зрение, и посмотрела молодому человеку в глаза. Короткая волнистая челка спадала ему на лоб, делая похожим на остриженного херувима. Он выглядел слегка усталым, но глаза сияли искренней тревогой. Неужели не притворяется?

— Спасибо вам большое за помощь, — произнесла я на выдохе. — Не ожидала, что на меня могут напасть посреди дня. Это было ужасно!

— Напомню, обязательно пишите жалобу!

— Разве это не бесполезно? — я посмотрела ему в глаза с сомнением. — Здесь всё решают деньги, положение, статус…

Молодой человек презрительно фыркнул:

— Где вы набрались такой чуши? Понятно, что найдутся продажные шкуры, но преподаватели у нас достаточно благородные. Они не позволят себе подобного. Давайте сделаем так: я пойду с вами и помогу вам.

Я была растеряна и застигнута врасплох его предложением, но в то же время мне так отчаянно нужна была защита.

— Хорошо, — произнесла я осторожно. — Будет отлично, если вы меня проводите.

Наконец молодой человек широко улыбнулся:

— А вот это правильно, — произнёс он. — Хвалю вас. Давайте: десять минут мы с вами прогуливаемся по саду, дышим свежим воздухом, а потом идём. Тянуть никак нельзя.

Я согласно кивнула, испытывая к молодому человеку глубокую благодарность.

…Егор оказался незаменим в деле составления заявления. Во-первых, он сам нашёл ректора. Во-вторых, завёл меня в кабинет и начал с таким рвением рассказывать о случившемся, что мне не оставалось ничего, как заслушаться.

Ректор был ошеломлён, начал передо мной извиняться. Но потом ему вздумалось превратить произошедшее в какую-то мерзкую рутину: мол, одно заявление, второе, третье, очень много нюансов, которые осуществить было просто невозможно.

Егор возмутился:

— Да что вы в самом деле? Барышня только что пережила серьёзное насилие, в том числе и физическое, а вы хотите, чтобы она написала целую повесть, а не одно короткое заявление?

Ректор, если и оскорбился его словами, то виду не подал.

— Ладно, — произнес он напряженно, и я поняла: тот хам, который напал на меня, имеет слишком высокий статус, чтобы осадить его было так уж просто. И ректор просто не хочет связываться. Вот тебе и благородство…

Но Егор был непоколебим!

Заявление всё-таки было составлено, причём Егор проконтролировал, чтобы всё было написано максимально точно. Он подписал его как свидетель, заставив ректора ещё больше нервничать.

Но когда мы вышли из кабинета, молодой человек неожиданно предложил:

— Может, прогуляемся по саду, подышим свежим воздухом? Не хочу, чтобы у вас остался осадок на душе после этого жуткого происшествия.

Я подумала о том, что ничего не имею против, и согласно кивнула.

Сад был пустым в это время, потому что никому не был особенно интересен. Мы прогуливались по аллее, вдыхая ароматы цветов, и я действительно чувствовала, как постепенно успокаиваюсь. Наверное, я просто отвыкла от того, что кто-то заботится обо мне, и сейчас чувствовала себя спокойно и легко — насколько это вообще возможно в подобной ситуации.

Постаралась создать непринуждённую атмосферу и расспрашивала Егора о том, будет ли он вести отдельную группу и считается ли полноценным преподавателем, как и остальные. Молодой человек ответил, что у него всего лишь несколько занятий по разным группам, но у дам он, конечно же, ничего преподавать не будет.

Потом мой новый знакомый начал шутить. Невинно, по-простому, но так искренне и открыто, что я посмеивалась, едва сдерживая звонкий смех. Он умел расположить к себе, и в сочетании с броской внешностью молодой человек показался мне невероятно обаятельным.

И всё же сердце моё не ёкало в его присутствии. Ничего не происходило. Я просто чувствовала восхищение, покой и тихую радость. Но это было лишь на поверхности, а в самой глубине души до сих пор жили тоска и огромная тревога.

Да, очень приятно оказалось на некоторое время убежать от реальности и просто отдохнуть душой. Но это не отменяло того факта, что впереди меня могло ожидать нечто страшное…

Не знаю, сколько мы провели времени вместе, но я поняла, что пора возвращаться к себе. Коротко сообщила об этом молодому человеку, и он сразу же посерьёзнел.

Мы остановились, он заглянул мне в глаза и произнёс:

— Очень рад познакомиться с вами, Виктория. Прошу вас, не игнорируйте подобные преступления по отношению к вам. Если случится что-то подобное ещё раз, обязательно пишите повторное заявление и обращайтесь ко мне. Я сделаю всё что угодно, чтобы эти молодчики получили своё!

Он вдруг замялся, и я заметила на его лице смущение.

— А ещё скажите, пожалуйста... Вы здесь обучаетесь с кем-то из родственников? Тот дерзкий молодой человек, которого вы увели с занятий, кто он вам?

И взгляд Егора стал пристальным и напряженным.

Я удивилась.

— Это мой супруг, — ответила поспешно.

На лице молодого человека проступило явное разочарование.

— Понятно, — ответил он, поспешно опустив глаза. — Что ж, это закономерно.

Коротко попрощавшись, Егор покинул меня.

Я ещё некоторое время смотрела ему вслед и не понимала причины его эмоций. Неужели я ему понравилась? Быть этого не может! Вот честно, я настолько привыкла в этом мире быть объектом насмешек и травли, что уже не могла представить, что кто-то мог бы испытывать ко мне искреннюю симпатию.

Но, наверное, мне не стоит недооценивать Викторию.

Выдохнула.

Возвращаться ко главному входу я решила другим путём и поспешила по аллее дальше. И вдруг заметила старую знакомую — ту самую девушку в инвалидной коляске, к которой так расположилась недавно. Она снова была совсем одна. Сидела под деревом — вся такая несчастная, одинокая, покинутая, и моё сердце болезненно сжалось.

Я не смогла пройти мимо. Подошла к ней, присела рядом на траву, не обращая внимания на то, что могла испачкать платье.

— Здравствуйте! — произнесла мягко, заглядывая ей в лицо.

Она никак не отреагировала. Я поискала взглядом книгу, но её не нашла.

— Хотите, я расскажу вам какую-нибудь историю? Может быть, вам будет интересно.

И я начала рассказывать какую-то сказку — смесь Золушки с Русалочкой. Девушка никак не реагировала, хотя я очень внимательно за ней наблюдала. И вот в конце, когда наступил острый момент в истории, я вдруг увидела, что её пальцы шевельнулись.

Замерла. Она реагирует. Она может двигаться!

Попыталась разглядеть изменения в лице, но их не нашла. Не удержалась и погладила её по руке, говоря:

— Вы молодец! Мне кажется, вам действительно понравилась моя сказка. Может, хотите прогуляться? Я могу повозить вас по аллее.

И, о чудо — она едва заметно кивнула.

Я вскочила на ноги, счастливая до безумия, обошла коляску и осторожно начала толкать её вперёд. По траве было тяжело везти, но когда мы выехали на аллею, коляска покатила легко и свободно.

— Посмотрите, какие красивые розы, — рассказывала я. — А рядом георгины. Кажется, здесь жёлтые и фиолетовые. А ещё дальше... не могу рассмотреть, что там за цветы.

Я болтала всякую чушь, просто чувствуя потребность обязательно что-то говорить. Ей нужно было слышать голос — мягкий, добрый. Не знаю почему, но мне отчаянно хотелось помочь, хотя можно было бы сказать, что помочь в данном случае я была не в состоянии.

Я не врач и не волшебница, чтобы спасать больных. Но действовала совершенно интуитивно, ощущая, что самой большой проблемой этой бедной девушки была её внутренняя душевная боль и одиночество. Ей нужен был друг, и я отчаянно хотела этим другом стать.

Мы гуляли больше часа, и пока я не вернула её на место под дерево.

— Мне уже нужно уходить, — произнесла я печально. — Мне не хочется оставлять вас тут одну. Кто-то придёт за вами?

Она едва заметно кивнула, и я успокоилась. Самое интересное, что при этом она не смотрела мне в глаза. Намеренно ли, или просто не могла — не знаю.

— Тогда я пойду, — произнесла я мягко и снова погладила её по руке. — Хотите, я буду приходить сюда каждый вечер, и мы будем вместе гулять?

Вдруг девушка медленно перевела на меня взгляд.

Я не удержалась и расплылась в широкой улыбке.

— Я вас поняла, — произнесла радостно. — Приду. Завтра снова приду!!!

Наверное, Егор действительно повлиял на тех дебоширов, которые задирались ко мне, потому что, даже встречая их в коридорах, я больше не удостаивалась от них даже взгляда. Они проходили мимо, как гордые павлины, а я радовалась, что отныне не являюсь их мишенью.

Не то чтобы я совсем успокоилась, но, по крайней мере, могла спокойно учиться и жить. Конечно же, на ночь я запиралась в комнате. Без Игоря Степановича я не чувствовала себя одинокой. Наоборот, мне было легко и свободно проводить ночи одной, хотя иногда всё же становилось холодно и неуютно — просто потому, что этот мир оказался слишком враждебен для меня.

И хотя Егор сказал, что вести занятия у дам не будет, уже через три дня он появился на одном из наших уроков. Оказалось, его всё-таки приставили к девушкам, чтобы он объяснил им элементарные правила самообороны.

Когда молодой человек вошёл в помещение для занятий, сразу же послышались шепотки: ещё бы, ведь его узнали. Такой красавчик не мог не запомниться. Он подошёл к столу и, заметив меня, приветливо улыбнулся и кивнул. Сразу же девицы обернулись и принялись рассматривать меня с любопытством — мол, откуда мы с ним знакомы?

Я сохранила на лице невозмутимость, но, честно говоря, почувствовала глубокое удовлетворение. Особенно в тот момент, когда рыжая Арина посмотрела на меня с особенной злостью. Что ей не нравится на сей раз?

Егор провёл занятие на отлично. Он доступно, легко и весело рассказал девушкам о том, почему и как они могут защищаться. Привёл своего товарища и на нём показывал элементарные приёмы. Девицы были в восторге — как незамужние, так и занятые. Большинство любовались им чисто эстетически, но кто-то заглядывался и по-настоящему.

Наконец, занятие подошло к концу. Егор попрощался и ушёл, а ко мне тут же подлетела стайка девиц.

— Вы знакомы? Откуда? Может, это ваш родственник? — посыпались вопросы.

Мне не хотелось ничего говорить, поэтому я ограничилась фразой:

— Просто знакомый.

Так как я отказалась объяснить, где мы познакомились, на меня посмотрели разочарованно и недовольно. Ушли.

Я поднялась со своего места и поспешила покинуть аудиторию. Правда, напоследок удостоилась презрительного взгляда Арины. Снова... снова она что-то замышляет. Такая не успокоится, наверное, никогда.

Последующие две недели пролетели незаметно. Страсти вокруг меня немного утихли: из-за отсутствия Игоря Степановича людям не о чем было сплетничать.

Рыжая тоже сейчас не цеплялась. Наверное потому, что рядом не было Игоря Степановича. В общем, не буду анализировать причины, но моя жизнь вошла более-менее в нормальное русло.

Это не значит, что я не нервничала или перестала быть осторожной. Прекрасно помнила обо всех своих вызовах, но очень старалась сосредоточиться на учёбе. Получала хорошие оценки, меня хвалили, выделяли. Я хотела доказать этому миру, что мне есть чем гордиться и что Виктория — не изгой. Виктория — хороший, нормальный человек!

С Егором мы встречались довольно часто. Оказалось, мы оба любили гулять в саду в свободное время. Наши беседы давно стали предельно дружескими. Я осторожно рассказывала о себе, но, конечно же, о себе настоящей, а не о Виктории.

О жизни этой девушки я знала многое, но это была чужая жизнь, лишенная самого главного — меня. Я делилась своими старыми мечтами, подавая их в понятной для этого мира форме. Слушала о том, что молодой человек мечтал быть военным и служить на благо княжеству. Но в то же время ему понравилось обучать других, и он всерьёз задумался о карьере преподавателя.

В общем, у меня появилась замечательная компания. Помимо этого, я, как и обещала, каждый вечер приходила к той девушке в инвалидном кресле. А она всякий раз была одна. Я ни разу не видела того, кто привозил её в сад или увозил обратно. А еще я не знала, как ее зовут…

Рассказывала ей истории. Читала книгу, которая периодически обнаруживалась у неё на коленях. Часто замечала, что она наблюдает за мной, и это безумно радовало. Мне хотелось показать ей, что есть надежда, что жизнь прекрасна во всех её проявлениях. Хотя, наверное, мои попытки могли выглядеть очень жалкими.

В один из вечеров я задержалась — не до самой темноты, но дольше обычного. Произошло это не то, чтобы случайно: просто история, которую я рассказывала, вызвала у девушки неподдельный интерес. Она несколько раз двигала рукой и один раз даже приоткрыла рот, не издав, правда, при этом ни звука.

Кстати, с некоторых пор она могла следить за мной глазами. Её взгляд, очевидно, ожил.

И вдруг, когда я уже почти закончила историю, сзади послышались шаги. Я испуганно вскочила и обернулась.

Около меня остановился незнакомый молодой человек. На вид ему было лет двадцать, не больше. Он показался мне каким-то смутно знакомым, хотя я, очевидно, видела его впервые. Смотрел он на меня крайне сурово.

— Кто вы такая? — выдал он требовательно и сделал ещё один шаг вперёд, показавшийся мне даже угрожающим.

— Здравствуйте, — я поспешила сделать лёгкий поклон. — Меня зовут Виктория. Я часто гуляю по саду и видела эту девушку в полном одиночестве. Просто приходила её поддержать, рассказать истории. Простите, если как-то помешала вам. А вы её сопровождающий? Можно ли попросить вас об одолжении? Могу ли я приходить сюда и дальше, чтобы разделить с ней время и общение?

Молодой человек нахмурился.

— О чём вы вообще говорите? — пробормотал он. — Моя сестра не может ни говорить, ни двигаться, и вряд ли она вообще вас понимает.

— Но это не так! — возразила я с горячностью. — Она понимает, я видела это не раз!

Молодой человек неожиданно рассердился.

— Хватит обманывать! Пожалуйста, не приходите больше!

Я ужасно огорчилась, потому что не могла понять причину такого негативного отношения. И расставаться с девушкой мне отчаянно не хотелось.

— Прошу вас, — я начала настаивать, — я не делаю ничего дурного. Вы можете побыть рядом и посмотреть, как мы проводим время. Я просто рассказываю истории, иногда читаю книги. Разве это не лучше, чем ее полное одиночество???

Молодой человек встал позади коляски, пытаясь подтолкнуть её вперёд. Когда я упрямо преградила ему дорогу, он сурово посмотрел мне в лицо.

— Я буду вынужден нагрубить вам… — начал он, но я прервала его:

— Прошу вас, не будьте таким чёрствым! Если вы любите свою сестру, то должны желать ей самого лучшего. Разве вы не знаете, что… если человек заперт в скорлупе болезни, эмоций и боли, именно хорошее общение может вытащить его оттуда? Вдруг… вдруг наши разговоры помогут ей!

Я говорила наобум — из желания хоть как-то изменить решение этого юного грубияна. Но говорила с душой — как чувствовала. И вдруг молодой человек резко поник. Плечи опустились, лицо посерело. Он опустил взгляд в землю и замер.

— Уходите! Не травите мне душу! — произнёс он бесцветным голосом.

И я поняла. Его реакция была странной, но объяснимой. Парень не злился — он был в отчаянии. Боялся. Боялся надеяться, что у его сестры может быть хоть что-то хорошо.

— Она… она понимает нас! — произнесла я приглушённо, делая шаг вперёд. — Она видит нас, и я могу это доказать!

Я с горячностью начала показывать, что девушка может реагировать. Попыталась рассказать ей историю, как делала раньше, но та не двигалась, её лицо оставалось неподвижным и отрешенным.

Наконец я выдохлась. Склонилась ближе, коснулась её холодной руки и почти со слезами на глазах попросила:

— Ну пожалуйста… покажите хоть знак, что вы нас слышите! Прошу вас!

И вдруг… она подняла на меня глаза. Это было едва заметное движение, но у меня перехватило дыхание.

Молодой человек, жадно следящий за нами, пошатнулся, глаза его расширились от ошеломления. Он схватился за сердце, будто не выдержал этого мгновения, и упал на колени.

— Мари! — выдохнул он, почти всхлипывая. — Дорогая Мари!!!

— Как у вас это получилось? — спросил он, обратившись уже ко мне. — Она ведь совсем не реагировала… Как я только с ней ни разговаривал! И книжки читал, и умолял — но никогда, ни разу за последние месяцы Марианна не ответила мне.

— А что с ней произошло? — я понимала, что вопрос прозвучал нескромно, но очень хотелось узнать.

Молодой человек резко отмахнулся:

— Это тяжёлая история. Я не хочу её вспоминать, тем более рядом с сестрой.

— Простите, — я тут же прикусила язык. Что же я задаю вопросы, даже не подумав?

В итоге мы всё же тепло попрощались. Парня звали Андреем, его сестру — Марианной. Он разрешил мне приходить сюда по вечерам и общаться с девушкой столько, сколько я захочу…

Прошло две недели. От Игоря Степановича до сих пор не было ни единой вести. Не то чтобы я жаждала его увидеть, но мысль о разговоре с ним не давала покоя. Мне так хотелось обсудить Горбунова и его угрозы, а время беспощадно уходило. До конца отведённых тридцати дней оставалось меньше недели. Я ловила себя на том, что надеюсь — вдруг этот человек не найдёт меня здесь? Хоть какая-то надежда на спокойствие.

Каждый вечер я приходила к Марианне. Что-то внутри подсказывало мне: не стоит ограничиваться словами. И я начала делать ей лёгкий массаж — рук, ладоней, пальцев, плеч. Верила, что это улучшит кровообращение и принесёт ей хоть крупицу облегчения. Я рассказывала ей смешные истории, вытаскивала из памяти яркие моменты, старалась подарить ей то, чего сейчас так не хватало — тепло и заботу.

И когда её взгляд оживал, когда хоть на мгновение в нём появлялся свет — это становилось для меня наградой.

С Андреем мы виделись редко. Он тоже учился здесь, был перегружен до предела. Оставлял сестру одну лишь потому, что в прошлом Марианна обожала проводить время на природе в одиночестве. Он надеялся, что следование ее прошлым привычкам поможет вернуть девушку к прежней жизни. Поэтому сиделка никогда не находилась с ней в саду. Зато я поняла, почему он так сильно воспротивился моему присутствию, когда увидел впервые…

Общение с Марианной и её братом несколько расслабило меня, и, как оказалось, зря. Из-за того, что меня долгое время никто не притеснял, из-за того, что в моей жизни словно наметилась удачная колея, если можно так выразиться, я совсем перестала следить за тем, что творится вокруг, особенно в людных местах. В людных местах чего бояться?

А зря.

Ведь очень скоро Арина устроила мне знатную ловушку.

В тот день занятия закончились раньше обычного. Вся группа будущих медсестёр поспешила в столовую на обед. Я же ковыляла позади, потому что не любила столпотворений. И вдруг сквозь толпу, спешащую в столовую, протиснулось несколько солдат. Рядом с ними маячила рыжая Арина.

— Вот она! — девица ткнула на меня пальцем. — Она украла несколько книг из аудитории. Драгоценных, старинных книг. Я сама видела!

Я замерла, ошеломлённо глядя на неё. А солдаты в это время остановились рядом и подхватили меня под руки.

— Пройдёмте с нами, — произнёс один неприязненно. — На вас поступил донос. Несколько соучениц обвиняют вас в краже.

— Но я этого не делала! — воскликнула я, ошеломлённо посмотрев на Арину.

Та, едва сумев скрыть торжествующую улыбку, выкрикнула:

— Да, мы можем подтвердить! Она думала, что все покинули аудиторию, но я с подругами задержалась и всё видела. Она унесла книги к себе. Обыщите её комнату — и всё найдёте, я уверена в этом!

Меня повели по коридорам как настоящую преступницу и заперли в одной из пустующих комнат. Я была потрясена и растеряна. Значит, всё это время она искала возможность сделать мне гадость? А я, расслабившись, попалась.

О чём Арина вообще толкует? Кажется, она упомянула, что это было три дня назад. Но я не задерживалась в аудитории три дня назад — наоборот, ушла немного раньше.

Мои размышления прервал грохот у дверей — они распахнулись.

В помещение вошёл ректор. Я узнала его. С ним были несколько солдат, пара преподавателей, Арина и её подружки. Все смотрели на меня сурово. Только девчонки подло улыбались, пока их никто не видел, кроме меня.

— Как вы могли ответить нам такой чёрной неблагодарностью, Виктория? — произнёс ректор, доставая из большой холщовой сумки три незнакомые мне книги. — Мы только что произвели обыск вашей комнаты и нашли украденное. Доказательства налицо. Очень, очень печально, когда аристократки опускаются до воровства. Я лично буду разговаривать с вашим супругом о вашей дальнейшей судьбе. Так как он отсутствует, придётся написать ему письмо и подождать с ответом. А до того момента вы отстраняетесь от занятий.

— Но я ничего не крала! — бросила я гневно. — Это клевета!

— Но книги нашли у вас, — пророкотал ректор.

— Мне их подбросили! Эта девица, — я указала на Арину, — давно точит на меня зуб. Расследуйте дело ещё раз! Вы ведь сейчас жёстко запятнали мою честь!

Ректор недовольно поджал губы.

— Я расследовал всё достаточно тщательно. Здесь нечего больше исследовать.

— Но я настаиваю! — выкрикнула я. — Иначе подам в суд за клевету!

— У вас ничего не выйдет, — на губах ректора появилась презрительная усмешка.

И я поняла, что здесь что-то не так. Неужели его подговорили действовать против меня? Но как? Неужели у Арины настолько большие связи?

В этот момент послышался шум из-за спин моих обвинителей. В проёме комнаты появился Егор.

— Послушайте! — выкрикнул он, заставив всех обернуться. — Я свидетель! Виктория не могла украсть эти книги. В тот период, о котором вы говорите, она была со мной. Могу поклясться, а также предоставить доказательства! Отпустите её. Это ложь и клевета!

Арина побледнела. Ректор нахмурился.

— Егор… вы уверены?

— На сто процентов, — твёрдо ответил мой спаситель. — И я собираюсь дать показания, если придется. Так что, если вы доверяете мне как преподавателю, вы должны отпустить эту девушку.

Ректор снова был недоволен — ведь только что заявил, что всё расследовал и доказал. Но проигнорировать слова Егора он не мог.

— Ладно. Конечно же, я доверяю вам. Можете идти, Виктория, — бросил он холодно. — Но учтите: я буду наблюдать за вами.

— А что на счет ложных обвинений? — нахмурилась я. — Очевидно же, книги в мою комнату были подброшены!

Ректор помрачнел, раздраженно дернул плечом и заявил:

— Мы разберемся!

С этими словами он и другие преподаватели покинули комнату. Арина и её подхалимки поспешили убежать ещё быстрее, но по вызову в глазах рыжей я поняла, что никаких расследований далее не планируется…

Со мной остался только Егор. Я подошла к нему на негнущихся ногах.

— Спасибо вам… — прошептала хриплым от волнения голосом. — Если бы не вы…

Он улыбнулся и положил руку мне на плечо.

— Слава Богу, что я успел. Всё будет хорошо, не волнуйтесь. Я найду того, кто это сделал. Точнее… я знаю, кто это сделал, но найду доказательства этой клеветы. Не волнуйтесь!!!

— Почему вы так заботитесь обо мне? — спросила я удивлённо.

Улыбка его стала ещё мягче.

— Наверное, потому что так поступил бы любой нормальный, благородный человек.

Я выдохнула и подумала о том, что, к сожалению, мой муж таким человеком не является. Он бы в этой ситуации, наверное, возненавидел меня ещё больше.

И почему осознание этого каждый раз ощущается таким болезненным?

Казарма гудела. Болтовня, смех, храп — всё это мешалось в какую-то дикую какофонию. Игорь Степанович как раз натягивал сапоги, когда в дверях возник его товарищ — запыхавшийся и с раскрасневшимся лицом. Тот заметил его сразу, и, оглянувшись по сторонам, почти бегом подскочил к нему.

— Степаныч, иди сюда, — шепнул он, хватая его за локоть и отводя в сторону. На них уже с любопытством посматривали остальные аристократы, но никто не вмешивался.

Товарищ склонился ближе, так что слова его были слышны только Игорю:

— Слушай… мне сестра письмо прислала. Там… твоя жена. Говорят, неприятная история приключилась. Будто она что-то украла… учебники какие-то. Её едва в темницу не отправили. В общем, шаткое у неё там положение. Это… чтобы ты знал.

Игорь застыл. Лицо его стремительно побледнело, пальцы сами собой сжались в кулаки, костяшки побелели. На секунду он будто окаменел, но потом — рванул с места, словно обезумевший.

— Эй! Ты куда?! — крикнул товарищ ему вслед.

Но Игорь Степанович уже никого не слышал. Все звуки казармы или взгляды товарищей потеряли значение. В голове билась только одна мысль: вернуться. Срочно!

Боже, кажется, он волнуется о ней!!!

Странно, конечно, но последнюю провокацию от рыжей Арины я перенесла особенно тяжело. Может потому, что накопились напряжение и усталость. Я вернулась в свою комнату выжатая, как лимон. Сил ни на что не было — ни физических, ни душевных.

Конечно, Егор меня выручил, поддержал, но я всё равно чувствовала себя глубоко одинокой. И злилась. Злилась на Игоря Степановича, который был таким черствым и тяжёлым человеком. Тот, кто должен был бы заботиться о своей жене, оказался одним из её врагов. В общем, я была подавлена и ничего не могла с этим поделать. Так и легла спать.

Весь следующий день прошёл как в тумане. Да, я замечала, что рыжая по-прежнему косится в мою сторону, обещая мне все кары мира. Преподаватели что-то спрашивали, но я толком не отвечала. Наконец, каждому из них надоело меня дергать, и они отстали.

После занятий, ближе к вечеру, я по привычке поплелась в сад. Честно говоря, каждый шаг давался с трудом. Мое появление заставило Марианну вздрогнуть, и это сразу же привело меня в чувство. На душе стало тепло и радостно, хотя физическое самочувствие оставляло желать лучшего.

Я присела рядом на траву, взяла книгу, которую заботливо оставил Андрей, и начала читать. Погрузилась в историю с головой и не заметила, как начала засыпать. Громкие трели в желудке напомнили мне, что я толком ничего не ела сегодня. Наверное, слабость была от этого.

— Да что со мной? — подумала я. — Я словно сама не своя.

Но, посмотрев на бледную-бледную Марианну, я тут же отругала себя. Вот кому на самом деле плохо. Мне нужно позаботиться о ней.

Я поднялась и начала, как раньше, делать ей массаж. Усердствовала в районе плеч и шеи, растирала руки. У неё были такие тонкие, изящные ладони — беззащитные и слабые. Как же хотелось помочь…

И вдруг…

— Спасибо, — донеслось хриплое, и я замерла.

Медленно подняла взгляд — и встретилась с глазами Марианны. Она пыталась открыть рот и даже что-то мычала. А потом снова:

— Спасибо…

Это было странное «спасибо», больше похожее на шелест или скрип. Но это сказала она. Она говорит!!!

В первое мгновение я не могла пошевелиться. А потом отпустила её руку и начала прыгать вокруг коляски, как сумасшедшая, благодаря и небо, и саму Марианну, и всё на свете. Сердце безумно колотилось в груди. Я, наверное, несколько раз обежала вокруг неё, прежде чем присела напротив на корточки и заглянула девушке в глаза.

— Это же чудо, Марианна! Тебе лучше. Это просто чудо!

Она не ответила. Кажется, истратила все свои силы на эти слова. Побледнела ещё сильнее, сжалась и… у нее начали закатываться глаза. Кажется, она тоже переволновалась.

— Эй, Марианна! Марианна! — я привстала и попыталась аккуратно похлопать её по щекам. — Очнись! Очнись! Тебе плохо?

— Немедленно отойди от неё! — раздалось позади.

Голос был жёсткий, и я аж подскочила на месте. Резко обернулась, вглядываясь во сгущавшийся полумрак. Очертания мужской фигуры изрядно меня напугали. Я невольно закрыла собой девушку и широко раскинула руки, будто это могло бы кого-то остановить.

Нужно позвать на помощь!!! Нужно, чтобы появилась возможность спасти Марианну от этого непонятного злоумышленника, который одним своим силуэтом внушал ужас.

— Отойди от неё! — повторил он.

И вдруг я узнала этот голос. Мужчина резко сорвался с места и преодолел между нами расстояние за пару мгновений. У меня открылся рот от изумления. Это был Игорь Степанович. Мой муж.

У меня галлюцинации? Я ничего не понимаю.

— Ты не слышишь меня? — процедил он сквозь зубы, глядя на меня с такой ненавистью, какую я давно в нём не видела. Прямо как раньше. — Отойди от моей сестры, или я за себя не отвечаю.

«Сестра?! — эта новость ударила меня будто обухом по голове. Марианна — его сестра?! Стоп! Получается, та самая сестра, которая якобы пострадала по вине Виктории, это и есть Марианна?

Я пошатнулась, ноги резко стали ватными. С трудом нашла в себе силы, чтобы отступить чуть в сторону от девушки. А та лежала в кресле с закрытыми глазами и не реагировала. Кажется, она упала в обморок.

— Что ты с ней сделала?! — закричал муж и бросился к ней.

Он присел на корточки и стал поглаживать её по щекам:

— Очнись, очнись, Мари! Что с тобой?

На меня навалилось что-то ужасное. Получается, он думает, что Виктория навредила этой девушке. Вот почему он так зол. И как назло, она в отключке. Он, наверное, решит, что я снова причастна.

О, Боже! Мне стало страшно.

Ну что я ему скажу? Что я ничего не сделала, а она сама упала в обморок? Он не поверит.

Я вообще боялась двинуться с места. Еще помнила, каким пугающим и опасным может быть Игорь Степанович в своей ненависти. Мне нужно уйти, найти Андрея… хоть кого-то.

Андрей — адекватный человек. Правда… он ведь не знает, что я та самая Виктория, которую все обвиняют в причинении вреда Марианне. А если узнает… вряд ли встанет на мою сторону.

Получается, Игорь Степанович и Андрей — братья.

Всё, я больше не могу здесь оставаться. Развернулась и, пошатываясь, поплелась по аллее прочь. Только бы уйти и собрать себя по кусочкам где-то в другом месте…

Я даже не помнила, как добралась к комнате. Перед глазами всё плыло, сознание куда-то ускользало. Помню лишь, что бросилась в кровать и отключилась.

Меня трясло, было отчаянно холодно. Болела голова. Снилось что-то ужасное: разъярённый Игорь Степанович, его ненависть, которая вернулась с удвоенной силой. Марианна, которая начала говорить и обвинила меня в том, что именно я — и только я — виновата в её состоянии.

Это были адские сны. Настоящие ночные кошмары. И я никак не могла проснуться.

Но всё-таки проснулась я от отчаянного стука в дверь. Нет, это был просто грохот, и кто-то настойчиво кричал мне из коридора.

С огромным трудом, едва передвигаясь, я поднялась с кровати и направилась к двери. Открыв её, увидела перед собой знакомую девчонку. Кажется, она была из моей группы, её комната находилась неподалёку.

— Скорее! — воскликнула она. — Ваш муж ранен. Он стрелялся на дуэли с одним аристократом, каким-то вашим знакомым. Игорь Степанович серьёзно ранен. Правда, его противник тоже. Вы должны пойти к супругу немедленно! Приказ дежурного врача…

Я мгновенно проснулась. Боже, да что вообще происходит???

Поспешила вслед за девушкой, даже не пытаясь привести в порядок волосы или разгладить измятое платье. Мне было все равно, как я выгляжу, потому что… душа уже не вмещала ничего более. Слишком много потрясений на мою голову в один миг…

Боже, Игорь Степанович стрелялся… Когда он только успел? Он же только вчера вернулся... Вспомнив ненависть на его лице, я вздрогнула. Честно говоря, удивляюсь, что он стрелялся не со мной…

Но кто же его противник? Девушка сказала, что какой-то мой знакомый.

Стоп! О Боже! Неужели это Егор?

Палата оказалась просторной, светлой, с высокими окнами, из-за которых тянуло прохладой. Она была богато обставлена как для лекарского крыла: резные шкафы, широкая кровать, массивный столик у стены, даже гобелен на противоположной стене — всё выглядело так, словно сюда перенесли кусочек богатого дома.

Игорь Степанович лежал на широкой постели, бледный, с окровавленной повязкой на груди, глаза его были закрыты. Сейчас он казался таким беззащитным и несчастным, что моё сердце невольно дрогнуло. Я громко сглотнула и вошла.

Меня трясло, было отчаянно холодно. Казалось, что у меня началась лихорадка… от нервов, не иначе.

Вслед за мной вошёл мужчина — доктор лет пятидесяти, с суровым взглядом и тяжёлой поступью. Он смотрел на меня крайне строго, даже неприязненно.

— Так вот из-за кого сыр-бор, — пробормотал он.

Я вспыхнула. Он меня имеет в виду? Впрочем, больше к подобным репликам он не возвращался.

Доктор громко заговорил о ранении Игоря Степановича. Пуля задела грудь, пройдя вскользь и оставив глубокую рану. По его словам, жить будет, но придётся терпеть сильную боль, а заживать всё будет долго — недели две-три точно.

Он вещал с нажимом, почти назидательно: насколько это опасно, что потеря крови могла обернуться куда хуже, и что дуэли вообще строго запрещены.

— Так что вашего мужа ждёт суд и огромный штраф, — заключил он.

Я поёжилась. От этих слов становилось только хуже. Но доктор смотрел на меня недовольно, словно я должна была радоваться, а не приходить в ужас.

Он сделал паузу, затем добавил:

— У нас катастрофически не хватает персонала, так что ухаживать за мужем будете сами. Его оппонент, кстати, ненамного лучше: он в соседней палате.

Зачем он сказал последнее, я не знала, но мне стало неприятно.

— Спасибо, доктор, — произнесла сдержанно.

Мужчина неожиданно смягчился. Его полуулыбка даже немного украсила суровое лицо.

— Ладно. Давайте так: сходите к себе, возьмите вещей немного — ночевать здесь придётся две-три ночи точно. От занятий вас освободят минимум на неделю. А ещё ждите приставов, они зайдут обязательно…

С этими словами он ушёл.

А я осталась стоять посреди палаты, растерянная донельзя. Как выбраться из этого клубка противоречий?

Не сразу решилась подойти к мужу. Сердце билось так сильно, что отдавалось в висках, а ноги будто налились свинцом. Но всё же я сделала шаг, ещё один — и оказалась рядом с его постелью.

Игорь Степанович лежал неподвижно, дыхание было тихим, едва уловимым. Его губы побелели, светлые волосы прилипли ко лбу. Никогда прежде я не видела его таким… слабым. Обычно он был грозой, тяжёлым камнем, за которым чувствовалась непреклонная сила, а сейчас был сломлен, как скошенная трава…

Я опустилась на край кровати, протянула руку, но замерла, не решаясь коснуться. Внутри всё бурлило: обида, горечь унижения — всё это не отпускало. Но стоило лишь взглянуть на него в тот момент, и мои чувства смешались в один болезненный ком.

У меня явно было раздвоение. Где-то глубоко в душе я понимала, почему он так ненавидит Викторию. Марианна была нежной и беззащитной, и если бы Виктория действительно была виновна, мне тоже было бы трудно её простить. Но ведь я знаю, что это неправда. Её оболгали. Да и неизвестно, в чём всё-таки её вина. Всё туманно, непонятно.

Но с другой стороны… Игорь Степанович казался слишком жестоким, слишком грубым, бессердечным. Неужели нельзя смягчиться? Неужели нельзя просто откровенно поговорить?

А теперь ещё и эта дуэль.

Боже! Я вспомнила, что его оппонентом мог быть Егор. И меня изнутри будто обожгло.

Я поспешила к выходу. Уже почти открыла дверь, но замерла и снова обернулась. Посмотрела на мужа, и в этот момент что-то внутри меня надломилось. Если он действительно навредил хорошему во всех отношениях человеку по своей глупости, я, наверное, никогда ему не прощу. Никогда.

С этой мыслью я вышла в коридор и заглянула в соседнюю палату. Доктор сказал, что оппонент Игоря Степановича где-то здесь. Раненых было много. Наверное, начали поступать первые раненые в поля боя.

Вдруг я заметила знакомое лицо. Этот точно не был на войне…

Смазливые черты, упрямый подбородок. Это был тот самый нахал, что пытался мне навредить. Тот, который напал на меня с дружками. Неужели… неужели мой муж стрелялся именно с ним?

Я выскочила из чужой палаты и замерла посреди коридора. Может ли это быть правдой? Оббежала остальные палаты, но Егора нигде не нашла.

В этот момент ко мне подошла одна из медсестёр и укорила, что я оставила своего мужа без присмотра. Пристыженная, я вернулась в палату.

Игорь Степанович стонал. Я бросилась к нему, не зная, за что браться. К счастью, вошла другая медсестра — помоложе и помягче. Она объяснила, что мне нужно делать: следить за тем, чтобы он не вставал, менять полотенце, смоченное прохладной водой, прикладывать его к лбу и губам, давать пить маленькими глотками.

Когда она покинула палату, я сделала всё, что она велела. Игорь Степанович, не приходя в себя, постепенно успокоился. Я устала, опустилась на стул рядом и поняла, что чувства мои словно заледенели. Странное состояние.

Скорее всего, стрелялся он не с Егором, а с моим настоящим обидчиком. Можно сказать, поступил благородно. Но у меня внутри было пусто, будто что-то действительно перегорело. Я просто до предела устала.

Ещё недавно я очень надеялась, что Игорь Степанович изменится по отношению ко мне. Ведь он проявлял нежность, когда забывал свои обиды. Ведь он защищал меня, несмотря ни на что. Казалось, убери преграду, живущую в нём, и всё наладится. Но теперь всё усугубилось. Он снова ненавидит меня, как и прежде.

Мне страшно подумать, как он будет вести себя, когда очнётся. Не станет ли хуже от того, что я рядом?

Словно в ответ на мои панические мысли ресницы мужа неожиданно дрогнули, и он медленно открыл глаза.

— Марианна… — прошептали пересохшие губы. — Марианна…

Да, он вспоминал сестру. Я вся сжалась, боясь, что он меня узнает.

— Виктория, — повторил он моё нынешнее имя и снова затих.

Да, в своём беспамятстве он снова и снова варился в своей ненависти. И этого уже не остановить. Мне кажется, что нужно серьёзно подумать о разводе. Но как, если он на него не соглашается?

Вдруг дверь в палату открылась, и вбежал Егор — запыхавшийся, с растрёпанными волосами. Он смотрел на меня так, будто это я сейчас лежала раненая на кровати.

— Виктория! — бросил он, пытаясь успокоить дыхание, и сделал несколько шагов вперёд. — Я узнал о том, что случилось. Как вы себя чувствуете?

Его голос прозвучал так заботливо, так по-дружески, что со мной что-то произошло. Не контролируя себя, я подскочила на ноги, бросилась к нему в объятия и просто разрыдалась у него на груди. Наверное, стресс достиг своего пика. Наверное, мне просто нужно было выплеснуть всё, и забота моего единственного друга спровоцировала этот взрыв.

Он осторожно приобнял меня и начал поглаживать по спине.

— Ну-ну, успокойтесь, да выживет он, куда денется…

Он не понимал, что плачу я даже не потому, что ранен мой муж, а потому, что я не знаю, как мне жить дальше.

И в этот момент позади раздался стон. Я вздрогнула, перестала рыдать и обернулась.

Игорь Степанович очнулся. Он смотрел на меня, смотрел на наше с Егором объятие — и в его взгляде было полное осознание происходящего…

В глазах Игоря Степановича вспыхнул гнев. Я видела это очень чётко, потому что знала его уже слишком хорошо. Всё внутри меня обожгло ужасом. Неужели ко всем проблемам и бедам теперь и это? Он наверняка решит, что я обнимаюсь со своим любовником! О нет…

Егор, поняв, что произошло что-то не очень правильное, сделал несколько шагов вперёд, представился и произнёс:

— Вам нельзя волноваться. Я сейчас позову кого-то из персонала. Дышите осторожно!

С этими словами он поспешно вышел, успев мне кивнуть: мол, всё хорошо, всё под контролем. Но ничего хорошего не было.

Игорь Степанович смотрел на меня, тяжело дышал и кривился от боли: дышать ему было явно трудно. А после выдавил из себя хриплым, бесцветным голосом:

— Убирайся! Видеть тебя не хочу.

Наверное, это была действительно последняя капля. Всё внутри меня окаменело. Я вышла из палаты, пошатываясь.

Рядом тут же буквально материализовался Егор. Вслед за ним обеспокоенная и какая-то запыхавшаяся бежала одна из медсестёр. Егор увидел меня в ужасном состоянии, быстро развернулся к ней, сунул в руку увесистую пачку денег и сказал:

— Барышне нехорошо. Я уведу её на свежий воздух. Пожалуйста, позаботьтесь о больном столько, сколько нужно. Я заплачу за каждый ваш рабочий час.

Медсестра поспешно закивала, потому что сумма оказалась внушительной. А Егор схватил меня за руку и повёл прочь из отделения.

Мы вышли в пустынный сад. Я не помнила того, как мы шли и куда направлялись. Очнулась только тогда, когда он усадил меня на лавку в одной из беседок, где мы часто проводили время.

— Всё хорошо, — снова начал он, не отпуская мою руку. — Сейчас главное, чтобы ваш супруг поправился. Да и вам нужно следить за собой. Я рад, что вы до сих пор не упали в обморок. Вы сегодня ели что-нибудь?

Он всё говорил и говорил, а я не отвечала. Смотрела в одну точку и чувствовала, как внутри всё больше расползается ледяная корка, становящаяся барьером для любых чувств. Она убивала боль, тревогу и даже мысли о будущем. Я бы не назвала это апатией. Это было нечто иное. Гораздо более колкое, опасное и всеобъемлющее.

Наконец Егор, устав от моего молчания, сказал:

— Посидите немножко, я сейчас вернусь.

Вернулся минут через пять. Я даже не заметила его отсутствия. Принёс свой пиджак, накинул мне на плечи, сунул в руку горячую чашку с каким-то отваром и заставил выпить. Это немного меня растормошило. Он улыбнулся, увидев, что я подняла на него глаза.

— Ну наконец-то, а то смотреть на вас было страшно. В общем, вы знаете, что произошло? Я слышал, что была дуэль. Но вы не волнуйтесь, я думаю, суда не будет. Тот человек, с которым стрелялся ваш супруг, из очень богатой семьи, а значит в любом случае это дело замнут.

Я кивнула с благодарностью. Егор возился со мной, хотя не должен был. И это буквально спасало меня сейчас. Сердце немного оттаяло. Я хотя бы не одна. Здесь есть хоть кто-то, на кого можно положиться в трудную минуту…

Вдруг за стенами беседки послышался шум: хруст веток, женский вскрик. По деревянным ступеням беседки застучали каблуки. В проёме показалась незнакомая девица в красивом, нежно-розовом платье. Высокая причёска на ее голове была украшена искусственным цветком, а на плечи наброшена тонкая кружевная шаль. Выглядела она потрясающе. Я даже заподозрила, что пуговицы на её лифе выполнены из драгоценных камней.

Она уставилась на меня, потом перевела взгляд на Егора и капризно поджала губы.

— Егор, что здесь происходит? Вы так стремительно убежали, что я вынуждена была искать вас сама!

У молодого человека вытянулось лицо. Он тут же поднялся на ноги, и я почувствовала, что он несколько растерян.

— Клариса, простите, у меня появилось неотложное дело.

— Неотложное дело — это она? — девица кивком указала в мою сторону. Я почувствовала волну недовольства и жёсткой враждебности от неё.

Егор покосился на меня со стыдом. Ему было ужасно неловко.

— Клариса, пойдёмте, я всё вам объясню.

— Что тут объяснять? — она пристукнула каблуком, и тот оставил отметину на ветхом деревянном полу беседки. — Я приехала навестить собственного жениха, а он оставил меня, чтобы пообщаться в уединённой беседке с другой девицей! Вы считаете это нормальным? У нас свадьба через месяц, а вы ведёте себя просто по-свински!

Я встрепенулась. У Егора есть невеста? Внутри что-то сжалось. Я мгновенно оценила это ощущение и поняла, что дико разочарована. Но, пожалуй, не потому, что он принадлежал другой женщине. Я видела в нём только друга. Но ведь даже дружба невозможна с тем, кто уже кому-то принадлежит. Я почувствовала ещё более острое ощущение утраты. Но ради Егора сохранила на лице бесстрастность, хотя это далось мне ужасно трудно.

— Не волнуйтесь обо мне, — выдавила из себя, многозначительно посмотрев ему в глаза. — Конечно же, идите, я уже в порядке. Спасибо, что побеспокоились о моём супруге.

Я подчеркнула последнее слово, чтобы хоть немного успокоить эту девицу. Но та всё равно смотрела на меня с гневом и подозрением.

— Я навещу вас, — пробормотал Егор, но поспешно двинулся к невесте, подхватил её под руку и довольно грубо заставил выйти из беседки.

Я осталась одна, ощущая, что кратер внутри сердца стал ещё больше. Поднялась, не желая больше здесь оставаться, выбралась наружу и побрела по аллее, не глядя, куда иду.

Не знаю, сколько я так бродила, но мысли у меня были безрадостными.

Я оказалась в тупике. Всё, что мне остаётся, — это бежать отсюда. Без развода, без попыток примириться с Игорем Степановичем.

Если бы не Горбунов и его угрозы, наверное, я бы ещё подождала. Но ждать больше было нечего.

Да, я понимаю, что мой муж ранен и всё такое. Но он ненавидит меня и не хочет меня видеть. О чём ещё с ним разговаривать? Как раз удобное время ускользнуть, пока он слаб и не станет меня искать.

Меня пугала перспектива попасть в чужой мир, в котором женщины почти не имеют прав. Как мне придётся жить, точнее — выживать? Где-то искать работу, сталкиваться с опасностями и трудностями подобной эпохи?..

Я ведь прекрасно знала, что в те времена была высокая смертность от болезней, от разгула преступного мира и просто из-за нищеты.

Но продолжать быть той, кто я есть сейчас, — объектом ненависти и шантажа, — я больше не могла…

Значит, решено: я собираю вещи и убегаю отсюда. Когда? В ближайшие дни…

А еще я не хочу впутывать в это Егора. У него своя жизнь, и не дай Бог она разрушится по моей вине…

Из беседки ушла не сразу. Наверное, уже тогда, когда начало темнеть.

Брела бесцельно, обдумывая свои дальнейшие шаги, как вдруг услышала странный звук. Это было похоже на скрежет вперемешку с бормотанием. Я замерла, оглядываясь.

Звук повторился.

Вдруг в густой тени дерева увидела знакомый силуэт.

— Марианна! — прошептала я.

Звук повторился снова, и я различила в нём своё имя:

— Виктория...

Боже, она пытается говорить, но связки всё еще не подчиняются ей!

Девушка с огромным трудом подняла правую руку и протянула её ко мне — дрожащую, тонкую, но тут же уронила обратно. А я сорвалась с места и буквально упала коленями в траву у её ног.

Схватила за эту руку и восторженно посмотрела в глаза:

— Марианна, вы говорите!

Она устало откинулась на спинку своего кресла и прикрыла веки. Моё сердце бешено колотилось в груди, и в душе начала расцветать надежда — какая-то иррациональная и могущественная. Если такой недуг начал сходить на нет, то и моя жизнь может измениться, расцвести, как волшебный сад…

Я подождала некоторое время, и, наконец, девушка открыла глаза, вымученно улыбнувшись. Я заметила, что её губы потрескались, и в уголке рта выступила капля крови.

Нужно срочно позвать Андрея. Он должен тоже увидеть чудо её восстановления.

Но Марианна меня не отпустила. Она держала меня за руку и не позволяла уйти. И я просидела так больше часа, пока, наконец, вдалеке не показался силуэт сиделки.

Женщина неопределённого возраста испуганно поклонилась, извинилась, что задержалась так долго, мол, господин поспешно уезжал к родителям, а она помогала ему собирать некоторые вещи.

Я догадалась: это из-за ранения старшего брата.

— Да, — подтвердила сиделка. — Нужно срочно привезти княжеского доктора. Родители господина в тесных с ним знакомствах, местным докторам, говорят, не доверяют.

Я понимающе кивнула, но внутри меня зашевелилось какое-то иррациональное беспокойство. Выходит, сегодня ночью Марианна останется одна... Но ведь не зря она звала меня сейчас так отчаянно!

И я приняла решение: останусь с ней ночевать. Я должна её защитить, несмотря ни на что.

Естественно, сиделка не возбранила мне переночевать в комнате Марианны, хотя бы потому, что я считалась родственницей этой семьи, будучи женой старшего сына. Да и женщина оказалась покладистой и совершенно неконфликтной.

Я принесла с собой только ночное платье, поспешно умылась, помогла сиделке переложить Марианну в кровать. Та поглядывала на меня с надеждой, но при этом я видела в её глазах беспокойство. Ничего объяснить она не могла. Уснула под мои весёлые истории — безмятежная и успокоенная.

Что-то тревожило её. Что-то, о чём она не могла высказаться.

Я потушила свечи. Свет луны освещал комнату, рисуя причудливые тени на стенах. Я лежала на узкой софе без сна. Волшебным образом желание позаботиться о ком-то изгнало мои собственные тревоги. Так бывает в жизни: когда ты берёшь на себя ответственность за кого-то или за что-то, то и жить становится легче. Вот почему самые сильные люди обычно те, кто заботится о других.

Но я бы даже перефразировала: каждый человек, который заботится о ком-то, уже силён. Потому что для этого нужно мужество и умение отвергнуть собственные слабости.

Да, я не уйду сейчас. Я должна убедиться, что с Марианной всё в порядке, и пропади всё остальное пропадом. И Горбунов с его угрозами, и Игорь Степанович с его ненавистью.

Я чувствовала воодушевление, но при этом — острое, неподдающееся объяснению чувство нависшей опасности. Кажется, небо предупреждало меня, потому что после полуночи кто-то начал скрести в дверь.

Я встрепенулась, прислушалась — не мышь ли под полом гуляет? Но когда в замок с наружной стороны был вставлен ключ, я поняла, что дело плохо.

Подскочила, натянула халат, схватила канделябр — самое тяжёлое орудие, которое нашла поблизости, и приблизилась к двери. Сердце бешено колотилось в груди.

Вот, о чём хотела предупредить Марианна! Она знала. Знала, что кто-то попытается причинить ей вред. Но кто?

Дверь медленно отворилась. Я напряглась, сжимая канделябр так, что костяшки побелели. В образовавшийся проход шагнула фигура с тонкой лучинкой в руках, и слабое пламя осветило два женских силуэта.

Внутри меня будто разжалась пружина — тело действовало само. Я резко вытолкнула одну из женщин в коридор и ногой захлопнула дверь, а вторую со всей силы прижала к этой двери так, что у неё хрустнули рёбра. Канделябр поднесла к её шее, как кинжал.

Девица вытаращила глаза от ужаса, лучинка выпала из её пальцев и, ударившись о пол, сразу же погасла. Но я успела рассмотреть ее — это была Арина.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Я чувствовала, как бешено стучит сердце, а она вдруг издевательски ухмыльнулась.

— Ах так, значит, и крыса здесь? — прошипела она, как змея.

Я угрожающе прижала ее еще сильнее к двери.

— Что ты тут делаешь? Как посмела пробираться сюда ночью? Что ты хотела сделать с Марианной?!

— А ты будто верная собачонка! — издевательски бросила она в ответ. — Смотри-ка, неужели на сей раз осмелела и встала на защиту своей хамоватой подружки???

Я встрепенулась. Подружки? Неужели Виктория и вправду дружила с Марианной в прошлом? Да, наверное, именно поэтому Марианна так быстро доверилась мне…

— Именно так! — дерзко бросила я. — А ты сейчас пойдёшь со мной к коменданту, и я напишу на тебя заявление. Думаю, о тебе плачет тюрьма, Арина.

Она рассмеялась, слегка запрокинув голову.

— Ты такая глупая и наивная, Виктория, — процедила Арина презрительно, глядя прямо в лицо. — Если я попаду в темницу, то ты станешь первой фигуранткой дела. Не ты ли стала причиной недомогания Марианны? Кто едва не столкнул её с крыши и лишил рассудка? Отвечай!

— Это была не я! — яростно выкрикнула я. — И ты прекрасно это знаешь!

— Зато этого не знает никто, — торжествовала Арина, несмотря на то что я прижала её всем телом. Откуда у меня только силы взялись — не понимаю. — Никто не узнает правды. Марианна ведь никому ничего не расскажет…

Я ощутила, как холодок пробежал по спине. Она насмехалась, потому что была уверена: Марианна не сможет поведать о том, что произошло на самом деле.

И в этот момент я поняла — Арина каким-то образом узнала, что Марианне стало лучше. Она испугалась, что та сможет рассказать правду. Вот зачем они явились ночью: навредить девушке, пока не поздно.

— Ну уж нет! — выкрикнула я, яростно нависая над ней. — На сей раз у вас ничего не выйдет!

Я не успела договорить — Арина рванула вперёд. Её ногти царапнули мне щёку, пальцы впились в мои волосы так, что я едва не вскрикнула. Но от боли лишь сильнее вспыхнула ярость. Я со всей силы толкнула её к стене, мы рухнули на пол и покатились, сцепившись, словно дикие кошки.

Она кусалась, вырывалась, пыталась ударить меня коленом в живот, но я не отпускала. В комнате гремела мебель, летели со стульев подушки, и казалось, что весь дворец сейчас проснётся. Арина оказалась сильнее, чем я ожидала, но упрямство и страх за Марианну придали мне сил.

Я навалилась сверху, схватила её за запястья и сдавила так, что она взвыла. Она пыталась вывернуться, но я ударила её затылком о пол. Не сильно, но достаточно, чтобы на мгновение её взгляд помутнел. Этого хватило.

Дрожащими пальцами я сорвала с волос свою ленту и туго стянула ей руки. Арина зашипела, дёрнулась, но освободиться не смогла. Тогда она принялась орать во всё горло:

— Помогите! Спасите!

Шум её крика разнёсся по коридорам, и вскоре за дверью послышались торопливые шаги. Я едва успела подняться с пола, как в комнату ворвалась охрана. Арина тут же взвизгнула:

— Помогите! Эта сумасшедшая пришла навредить Марианне! Я услышала шум и прибежала, чтобы ей помешать, а она напала на меня!

Я стояла, тяжело дыша, с растрепанными волосами и поцарапанным лицом. Посмотрела прямо в глаза солдатам и процедила:

— Это ложь. Навредить Марианне пришла она! — я указала на девицу, распростёртую на полу с завязанными руками.

В этот момент прибежала сиделка. Она всплеснула руками и чуть не упала в обморок от ужаса, глядя на происходящее.

— Проследите, чтобы с госпожой Марианной всё было хорошо! — бросила я ей, и, та поспешно кивнув, бросившись к кровати.

А я лихорадочно соображала, как доказать злонамеренность Арины. Как?

— Я требую, чтобы около комнаты госпожи Марианны стояли солдаты, — громко и отчётливо произнесла я. — Ей хотят навредить. Если это не будет организовано, ответственность за её жизнь и здоровье ляжет на ваши плечи!

Солдаты переглянулись, побледнели. Моё заявление выглядело слишком серьёзным, чтобы его проигнорировать. Один из них кивнул:

— Мы разберёмся с этим. Но сейчас — поднимайтесь. Вы обе арестованы до расследования.

Арина взвыла, выгибаясь на полу, и посмотрела на меня с ненавистью. Я видела, что она надеялась, будто обвинят только меня. Но нет — нас вывели обеих, и заперли в соседних комнатах, раздельно.

Краем глаза я успела заметить: один из солдат действительно остался на страже у двери Марианны. И это принесло мне огромное облегчение…

Игорь Степанович находился на пороге смерти. Он чувствовал это всей душой. В голове всё перемешалось. Сердце рвалось на части, и призраки прошлого всплывали в воспалённом сознании.

Находясь в полуобмороке, то выходя из него, то снова впадая, он никак не мог справиться с демонами прошлого, терзавшими его душу. Всё это было похоже на приглашение в ад.

Его жизнь когда-то была такой счастливой, полной надежды, радости и предвкушения. Он вырос в семье богатого человека и ни в чём не знал нужды. Хотел достичь многого: стать выдающимся предпринимателем, жениться на девушке, в которую был влюблён, завести семью, вырастить образованных и успешных наследников. Это было довольно приземлённо, но именно значило для него всё…

А потом произошла трагедия. Его дорогая сестра Марианна исчезла. Пришло письмо от похитителей: они требовали выкуп за неё. Родители Игоря Степановича начали собирать деньги, хотя сумма была невероятно огромной. Зложелатели грозились жестоко расправиться с девушкой, если не получат своё.

Игорь Степанович тогда пришёл в ужас. Он обратился к дознавателям, поднял шумиху, но всё это не дало никаких результатов. Облава, устроенная в предполагаемом месте встречи с преступниками, оказалась безуспешной. Преступники не явились. Молодой человек испугался, что это приведёт к гибели сестры.

И вдруг, через случайного незнакомца на улице, он узнал, где на самом деле держат Марианну. Это оказался заброшенный особняк на окраине города. Дом давно был выставлен на продажу и считался местом мистических явлений. Туда любили тайком пробираться дети аристократов, чтобы пощекотать себе нервы. На деле же это были развалины, не представлявшие никакой ценности.

Марианну действительно нашли там, в подвале. Она была без сознания, вся измазана кровью — чужой, а не своей. Та же кровь густыми пятнами покрывала стены и пол. Рядом обнаружили странные ритуальные предметы, назначение которых никто не понимал, и несколько кинжалов. На стенах — непонятные надписи.

Игоря Степановича внутрь не допустили. Там работали только дознаватели. Девушку срочно отправили в лечебницу, где она несколько месяцев не приходила в себя. Игорь Степанович выл от отчаяния. Никто из дознавателей не говорил ничего внятного, лишь туманно ссылались на какую-то тайную организацию. У него возникло подозрение, что настоящих преступников покрывают.

Тогда он решился на собственное расследование. Помог ему сосед — Алексей Горбунов. Он сказал, что его кузен работает в министерстве дознавателей и может за хорошее вознаграждение достать немного информации. Игорю Степановичу сосед был крайне неприятен, но у него не оставалось выбора.

Кузен сумел раздобыть лишь список людей, которые, по версии следствия, могли присутствовать в том подвале. Для Игоря Степановича почти все имена были незнакомыми: какие-то купеческие сыновья, даже ремесленники. Но среди них он заметил одно особенное имя — Виктории Николаевны Боярской…

Конечно же, он был с ней хорошо знаком! Потому что именно на этой девушке подумывал жениться через несколько лет…

Их знакомство произошло незадолго до описываемых событий, и сперва оно выглядело заурядным.

Игорь Степанович вращался в свете исключительно по необходимости. Он не особенно любил званые вечера, балы и приёмы, но появлялся там из чувства долга. Вокруг него часто крутились барышни: он был видным и достаточно богатым женихом. Молодые люди охотно судачили, кто из девушек в кого влюблён. Всем было очевидно, что в Игоря Степановича втрескалась Арина Беспалая — единственная дочь графа Беспалого, весьма влиятельного человека. На её фоне Виктория Боярская выглядела не самой эффектной, хотя её семья тоже отнюдь не была бедной.

Виктория Николаевна явно питала к Игорю Степановичу чувства. Она не выражала их так открыто, как Арина, но её вздохи и взгляды были весьма красноречивы. С первого взгляда Виктория ему не понравилась. Однако один случай изменил всё.

Они встретились на очередном приёме в довольно узком кругу. Настроение у Игоря Степановича в тот день было крайне паршивым. Он устал от всей этой суеты вокруг: все окружающие казались ему прожжёнными лицемерами. Да, он тоже не был белым и пушистым. Его жёсткий характер был его бичом, а раздражительность постоянно приводила к неприятностям. Но он был прямолинейным, никогда не юлил и считал это собственным достоинством.

Аристократ ушёл с приёма в сад, устав от общества, и совершенно случайно наткнулся на Викторию, которая отдыхала в беседке. Она выглядела крайне измученной и напомнила ему его самого. Он присел рядом, не особенно желая разговаривать, а просто решив хоть немного расслабиться.

Девушка встрепенулась, увидев его, побледнела, а потом мило покраснела. Игорь Степанович скривился сам в себе: сейчас начнётся кокетство, жеманство, улыбки, которые он терпеть не мог. Но, к его удивлению, она повела себя иначе. Посмотрев на него очень внимательно, Виктория подозвала служанку, которая маячила неподалёку, и что-то шепнула ей на ухо.

Через десять минут ему принесли травяной напиток, который он взял в руки с удивлением.

— Что это? — произнёс он, глядя на девушку вопросительно.

Она мягко улыбнулась:

— Я вижу, вы очень устали. Этот напиток укрепляет силы. Просто попробуйте — вы будете удивлены результатом.

Игорь Степанович принюхался. Сбор трав был ему незнаком, но запах показался приятным. Он отхлебнул чуть-чуть, а затем залпом выпил всё. Напиток обжёг горло и тут же разлился теплом. К своему удивлению, он действительно почувствовал себя лучше. Даже настроение улучшилось.

— Что это? — изумлённо спросил он, глядя на Викторию широко распахнутыми глазами.

— Это рецепт моей бабушки, — произнесла она с довольным видом. — Тайный рецепт, поэтому состава я вам не расскажу.

Она усмехнулась. Надо же — несмотря на пылающие смущением щёки, общалась она легко и свободно. Правда, руки у неё подрагивали. Но Игорю Степановичу вдруг стало любопытно. Он начал разговор о литературе — другой темы в голову не пришло.

К его очередному удивлению, Виктория любила всё то же, что любил он. У них поразительно совпали вкусы. Они проговорили о любимых поэтах и прозаиках весь вечер. Разговор незаметно перешёл на политическую арену, и девушка показала недюжинный ум, изложив своё видение процветания княжества.

Игорь Степанович был очарован. Очарован тем, что Виктория не походила ни на кого из девиц, которых он знал. Ему стало интересно: так уж ли она плоха для него, как казалось изначально?

Их отношения развивались неторопливо. Они стали иногда встречаться, прогуливаясь по парку. Всё чинно, благопристойно, но Игорь Степанович всё больше влюблялся. Кто бы мог подумать? Ведь Виктория не отличалась броской красотой, как та же Арина. Но его увлекла её безусловная чистота, порядочность, искренность — качества, которыми он сам обладал и которые очень ценил.

Однако спустя время Виктория исчезла. Она не приходила на встречи, не посещала приёмы. Он начал беспокоиться: писал ей письма, приезжал домой. Но ответом была тишина. Известно было только, что она продолжала навещать подруг, а с ним больше не желала поддерживать отношений.

Игорь Степанович был крайне изумлён и раздосадован. Дальше — хуже. Со всех сторон начали долетать слухи: Виктория — искусная актриса, обманщица, умеющая притворяться как никто другой. Говорили, что у неё два любовника, что она лишь притворяется кроткой и смиренной, а на деле развратна и распущена. Что якобы метила она в любовницы к Игорю Степановичу, но один из ее ухажеров подло ей отомстил, отчего она исчезла с горизонта…

Игорь долго пытался встретиться с ней, но так и не смог. К тому моменту он был глубоко разочарован.

А потом случилась беда с Марианной. Когда он прочёл список возможных причастных к её похищению и увидел там имя Виктории, у него всё внутри похолодело. Разве такое возможно? Разве это не полная чушь? Да, Виктория не оправдала его надежд, но она не могла заниматься изуверством. Возле её имени был поставлен знак вопроса.

Игорь Степанович пытался узнать, почему её включили в этот список. Всё, что ему сказали, прозвучало так: в той комнате, где нашли Марианну, оказались вещи Виктории. Это было косвенным доказательством её причастности. Но прямых доказательств не имелось.

Разъярённый, он отправился к Виктории домой. Его не пустили. Слуги перекрыли вход. В итоге обезумевший Игорь Степанович прорвался силой, оттолкнув их всех.

Когда он ворвался в комнату Виктории, оказалось, что она больна, лежит с лихорадкой и несколько дней без сознания. Это немного остудило его гнев.

Он стал приходить каждый день, давя на её родителей своим авторитетом. Он ждал, когда она очнётся, чтобы задать вопрос. Но когда Виктория пришла в себя, она никого не узнавала. Девушка будто лишилась рассудка…

Игорь Степанович ушёл. Вернулся лишь через несколько недель. На сей раз Виктория встретила его с улыбкой и смущением, но он ответил ей холодностью.

Оказалось, что она вспомнила всё, кроме последних нескольких месяцев своей жизни. Она не помнила ни их зарождавшихся отношений, ни того, что происходило после. Разумеется, воспоминаний о похищении Марианны у неё тоже не было.

Игорь Степанович ей не верил. К тому моменту червь сомнений изгрыз его нутро отчаянием, и он почти убедился в том, что она просто изображает потерю памяти. Дурные разговоры о девушке не прекращались, и молодой человек попался на их крючок. Он был в ярости, особенно потому, что Марианна очнулась, но перестала быть нормальным человеком: не двигалась, не разговаривала, не отвечала на вопросы.

Он почувствовал отчаяние и жажду мести. Эти чувства душили его, не давая ни спать, ни жить. Тогда ему пришла безумная мысль — жениться на Виктории Боярской, чтобы отомстить. Чтобы заставить её признаться в том, что она сделала. Чтобы выудить из неё всё то, что она якобы забыла.

Когда он пришёл к её родителям с предложением, они посмотрели на него в ужасе. Но он сумел разыграть спектакль и убедил их, что его гнев был вызван лишь переживаниями за сестру и стрессом.

Он был завидным женихом, и родители позволили им пожениться. Так возник союз двух людей: одна была коварной лгуньей, а второй — безутешным мстителем…

Однако сейчас, когда его одолевала слабость, когда разум блуждал в бреду и был наполнен призраками прошлого, Игорь Степанович вдруг ощутил себя беспомощным. Все последние месяцы его жизни были наполнены только одним — жаждой мести.

Однако Виктория сумела-таки заронить в его душу росток сомнений. Он наблюдал за ней всё это время и видел перед собой бесхитростно простую девушку. Она терпела его отношение и не отвечала злом. Не устраивала скандалов. Раз за разом проявляла кроткую и чистую натуру — то, что невозможно для людей циничных и распущенных.

Если живёшь бок о бок с притворщиком, всё равно рано или поздно заметишь, как тот меняет свои лица. Но Игорь Степанович так и не увидел этого в ней.

Он злился на неё, ненавидел, всячески обижал. Совесть напоминала ему об этом как никто. Но Виктория держалась стойко. Иногда былые чувства так ярко вспыхивали в душе Игоря Степановича, что он, забываясь, снова любил её. Однако стоило вспомнить, что она якобы сотворила с его сестрой, всё внутри переворачивалось.

Сейчас же, находясь на пороге смерти, он вдруг понял, каким был дураком. Разве не очевидно, что Виктория ни в чём не виновата? Никакой злостной, отвратительной натуры так и не проявилось. Его обманули. А он поверил.

Стыд начал жечь его, словно огонь. Игорь Степанович метался, пытаясь сбежать от этого огня, но не мог. Стонал, мучился, корчился. Чувствовал, что кто-то пытается разбудить его. Да, он спал, но прорвать оковы этого сна не выходило. Он ощущал, что проигрывает. А в данном случае проигрыш означал только одно — мучительную смерть.

Но неужели он уйдёт из этого мира, так и не извинившись перед Викторией? Только это желание — исправить свои ошибки — заставляло его цепляться за жизнь.

И он цеплялся. Цеплялся изо всех сил, потому что понимал: провалиться во тьму значит исчезнуть навсегда. А ведь он нужен. Нужен Марианне. Нужен младшему брату. А ещё он нужен, чтобы разобраться, чтобы всё-таки понять, что тогда произошло, и сбросить с себя бремя ненависти, которая всё это время подтачивала его силы.

Сейчас, как никогда, Игорь Степанович осознавал: ненависть — это клетка и смерть для того, кто ненавидит. Ненавидеть кого-то — значит убивать самого себя. И нет чувства страшнее...

— Молодой человек, очнитесь же!

Кто-то бил его по щекам. Строгий мужской голос пытался пробудить Игоря Степановича.

И он очнулся. Вздрогнув, тут же почувствовал ужасную боль, растекающуюся по телу. Попытался открыть веки, но они были будто налиты свинцом.

— Молодой человек, очнитесь! Вам нельзя уходить. С чего это вдруг вы удумали лихорадить из-за такого пустякового ранения?

Игорь Степанович всё-таки открыл глаза и мутным взглядом уставился перед собой. Над ним склонился незнакомый мужчина в очках.

— Ну вот, наконец-то! Не вздумайте умирать! Вам ещё жить да жить! Кстати, где его жена? — он обратился к кому-то рядом.

— Ей стало дурно, и она отошла ненадолго, — произнес слегка напуганный женский голос.

— Понятно, — недовольно произнёс доктор, а это был, по-видимому, он. — Жёны, как всегда, решают свои вопросы, когда их мужья на пороге смерти. Давайте, Зина, сходите и найдите её. У неё не настолько плохое состояние, чтобы не быть сейчас здесь. Она нужна своему супругу.

— Да, конечно, доктор! — произнесла женщина и убежала прочь.

А Игорь Степанович, тяжело дыша, снова прикрыл глаза, потому что устал.

— Я умру? — прошептал он едва слышно.

— Думаю, что всё обойдётся, — голос доктора был нарочито весёлым. — Так как вы очнулись, считаю, что опасность миновала. Вы там смотрите, не поддавайтесь чарам смерти. Она приглашает вас в тёмный туннель, но не соглашайтесь идти за ней. Давайте, нужно вставать. Нужно вставать и идти вперёд. Жизнь впереди будет самая замечательная…

— А Виктория? Виктория придёт?.. — молодой человек говорил с последних сил.

— Супруга ваша? Да, надеюсь, придёт. Сейчас мы её пригоним. Соскучились? Ну вот и держитесь теперь, чтобы по жене потом не скучать. Будете жить ещё в мире гармонии и детей родите с десяток. А чтоб вы больше глупостями не занимались и не устраивали дуэли, знайте: вы едва-едва выкарабкались и были на волоске от смерти. Несколько часов назад выглядели вполне неплохо, а тут вдруг решили умирать. Нет уж! И не занимайтесь больше дуэлями, если хотите, чтобы подобное не повторилось.

Игорь Степанович не ответил, мозг словно отключился. Ему было тяжело двигаться, дышать и говорить. Но он нетерпеливо ждал, когда сюда придёт Виктория. Он должен ей что-то сказать. Сам не понимал, что, но должен. Должен попытаться изменить всё. Должен попробовать понять её и… простить.

Но Виктория так и не пришла. Зина вернулась, недоумённо пожав плечами. Сказала, что девушку давно не видели, и в личных апартаментах ее нет.

А вообще, сейчас весь Летний дворец гудит из-за дикого случая — драки между девицами.

Игорь Степанович был дико разочарован, но послушно выпил настойку и сразу же почувствовал себя лучше. Боль притупилась, в голове прояснилось. Он даже присел, испугав медсестру до смерти.

— Что ж вы делаете? Вам нужно лежать! — начала она кричать, беспомощно оглядываясь по сторонам.

Но доктор уже ушёл.

— Немедленно ложитесь, больной, — медсестра посмотрела на него строго, надеясь воздействовать хотя бы этим.

Игорь Степанович колебался. Ему казалось, что он уже способен ходить и всё это крайне преувеличено. Но он снова улёгся в кровать и уставился в белый потолок.

Под утро Зину сменили две другие медсестры. Они не обращали на пациента особого внимания, но приглушённо переговаривались между собой. Услышав о какой-то драке между девицами, Игорь Степанович навострил уши.

А когда разузнал подробности произошедшего и услышал имена повздоривших, у него внутри всё замерло. Это была Виктория. Она выясняла отношения с Ариной в комнате у его сестры Марианны!

Он попытался вскочить. Девицы принялись укладывать обратно разбуянившегося пациента, но он умудрился их оттолкнуть. Встал на ноги, зашатался, едва не упал.

Одна из медсестёр с криками побежала звать на помощь, а вторая, догадавшись, что мужчину не остановить, прикатила из угла инвалидную коляску и усадила его в неё.

Игорь Степанович откинулся на спинку и закрыл глаза. Ему было очень дурно. Но, несмотря на это, он сказал:

— Отвезите меня… отвезите меня к Виктории. Туда, где держат этих подравшихся девушек. Я вам щедро заплачу.

— Дело не в оплате! — запричитала сестра. — Меня уволят, если я подвергну вашу жизнь опасности!

— Я возьму всю вину на себя, — Игорь Степанович говорил с трудом. — Вы не пострадаете, обещаю. Скажите, что я вас принудил угрозами.

Наконец, медсестра решилась и выкатила его из палаты…

Только в обед следующего дня меня грубовато вывели из комнаты. Конечно же, я не успела умыться и привести себя в порядок. Банально мне этого не дали. Чужие руки на локтях, резкие шаги по коридору — всё это вызывало дрожь не только страха, но и негодования.

Вскоре передо мной распахнулась дверь в какой-то просторный зал. Застарелый запах плесени и старых досок ударил в нос. Меня усадили на жёсткий стул посреди комнаты. Прямо напротив остановился человек в форме. Лицо у него было неприветливое, скуластое, будто высеченное из камня, а взгляд обжигал и не сулил ничего хорошего.

Через минуту ввели Арину. Её, кстати, никто за руки не держал. Она шла свободно — не как преступница, а скорее, как свидетель. По крайней мере, такое впечатление у меня сложилось в первый же миг. Её усадили рядом, и она, словно актриса на подмостках, с показной грацией опустилась на стул, скрестила ноги и ухмыльнулась, будто происходящее было для неё лишь забавной игрой.

В её взгляде было слишком много дерзости и самоуверенности, и я поняла, что дело плохо. Вся сжалась, словно на меня уже взвалили груз обвинений. Нутром чувствовала: именно меня собираются сделать виноватой.

Но стоило мне ещё раз встретиться с этим мрачным человеком в форме, как внутри что-то перевернулось. Страх уступил место возмущению. Горячая, обжигающая волна поднялась из самой глубины души и перекрыла дрожь в теле.

Нет, я не позволю им себя сломать и навязать то, чего не было. Я не склоню голову ни перед наглой Ариной, ни перед суровым взглядом явно подкупленного законника. Выпрямила спину, стиснула зубы. Пусть сердце колотится где-то в горле — я отстою свою правду. Если придётся, отдам последний вздох.

Вцеплюсь в неё руками, ногами, зубами, но не отдам и не позволю втоптать свою совесть в грязь. Пусть будет, что будет, но я не согнусь.

— Ну что ж, — медленно проговорил человек в форме, наклонившись вперёд. Его глаза блеснули холодным интересом. — Начнём. Кто из вас первый расскажет, что произошло в комнате госпожи Марианны?

Почувствовала, как Арина чуть заметно передёрнула плечом и уже готова была заговорить, но я опередила её, резко подняв взгляд.

— Я начну, — произнесла твёрдо.

Человек в форме прищурился и чуть наклонил голову набок, будто проверяя мою решимость.

— Говорите.

Глубоко вдохнула.

— Я ночевала в комнате госпожи Марианны. Так уж случилось, что мы с ней дружны. Ещё вечером она попросила меня побыть с ней рядом, и я осталась. А вот ночью зашла Арина с другой, незнакомой мне девицей. У неё откуда-то был ключ. Очевидно же, что никто не пробирается в чужую комнату посреди ночи с благими намерениями. Я попыталась её остановить. В итоге произошла ссора.

— Всё было не так! — перебила Арина, не дав мне закончить. — Ты перевернула всё с ног на голову. Это ложь, господин! Она не ночевала в комнате. Зашла туда первой, чтобы навредить Марианне. Я случайно шла мимо и услышала шум. Поэтому тоже вошла. А она набросилась на меня. Мне пришлось защищаться!

— Неправда! — мой голос зазвенел. — Арина лжёт от первого слова до последнего. Она преступница, которая собралась навредить моей родственнице.

Человек в форме постучал пальцами по столу, будто взвешивая каждое наше слово.

— То есть вы утверждаете, что причиной конфликта стала барышня Беспалая?

— Утверждаю, — я глядела ему прямо в глаза.

— Она врёт! — воскликнула Арина резко. — Эта девица завидует мне. Завидует всем вокруг. И ненавидит всех. В том числе свою родственницу. По одной простой причине: до того, как Марианна заболела, они постоянно конфликтовали. Наверное, она решила довести дело до конца. Именно из-за неё в прошлом пострадала эта девушка!

Человек в форме посмотрел на меня с интересом.

— Это правда? — уточнил он.

— Это ложь, — твёрдо произнесла я. — Я никому не вредила.

Но голос всё равно дрогнул. Не потому, что я говорила неправду, а потому что знала: меня постепенно заманивают в ловушку. Я догадалась, что этот человек давно подкуплен. Они хотят из ночной ссоры сделать обвинение в том, что именно я пришла погубить Марианну.

Но я не позволю, чтобы это случилось.

Хотя как? Как мне выстоять? Кажется, на моей стороне совершенно никого нет.

Осознание этого было таким глубоким и острым, что тут же повергло меня в пучину отчаяния.

Поток тяжёлых мыслей, придавивших меня словно каменной плитой, прервал скрип двери. Мы все синхронно повернули головы в сторону входа, и я заметила инвалидную коляску, которую вкатила в комнату медсестра в белоснежной форме.

В коляске сидел Игорь Степанович — бледный, с заострившимися чертами лица, явно напряжённый от боли. Но это был он, и взгляд его горел решительно, как никогда.

Я вздрогнула под этим взглядом. Мне показалось, что теперь всё станет ещё хуже. Он расскажет о том, какая я ужасная, ничтожная, лживая. Он выложит свою версию о том, что я пыталась навредить Марианне там, в саду.

Почувствовала, что уплываю куда-то в предобморочное состояние. Но возмущение, вспыхнувшее с новой силой, заставило очнуться. Да, я слаба, на моей стороне никого нет, толькправда. И что бы ни было, я буду за неё цепляться, как за спасательную нить.

Наверное, из-за этого моя спина выровнялась. На душе стало спокойно-спокойно, словно в штиле. И я твёрдо посмотрела мужу в глаза, хотя он собирался стать моим злостным обвинителем.

Арина почти вскочила со стула, уставившись на Игоря Степановича растерянным взглядом. Правда, потом мгновенно успокоилась, сделав какие-то свои выводы.

Мужчина в форме коротко поклонился. Я заметила, что он вдруг занервничал. С чего бы вдруг? Разве они не на одной стороне? Что происходит?

— Введите меня в курс дела, — попытался грозно произнести Игорь Степанович, но вышло очень тихо. Похоже, у него было очень мало сил. Но его всё равно услышали.

И мужчина начал отчёт. Отчитывался он так, как я и предполагала: я — главная подозреваемая в том, что хотела навредить его сестре. Несмотря на то, что мы родственники. А благородная Арина бросилась спасать её. И она — героиня этого романа.

Игорь Степанович выслушал его молча.

Я буквально не дышала от напряжения, только смотрела на его лицо, ожидая увидеть окончательный приговор.

А он вдруг произнес:

— Моя супруга ни в чём не виновна. Они с моей сестрой всегда были дружны. Я считаю, что это наговор и требую серьёзного расследования. Немедленно призовите дознавателей из Княжеского двора. Всё, что должно быть оплачено, я оплачу. Расследование проведётся по всем правилам. А сейчас отпустите мою жену, она нужна мне в палате…

У мужчины, допрашивавшего меня, отвисла челюсть. Арина побледнела и вытаращила глаза. А я замерла, всё ещё не дыша и не веря своим ушам. Он вступился за меня! Он сказал, что я невиновна!!!

Игорь Степанович заявил, что я была дружна с Марианной. И это тот человек, который всё время обвинял меня в злонамеренности против неё!

Может, я сплю? Может, мир перевернулся, и я вообще попала в другое измерение? Но ничего не менялось. Миг за мигом проходили, а картинка перед глазами не смазывалась.

— Ну же, — нетерпеливо бросил Игорь Степанович, и голос его заметно окреп.

— Да-да, конечно, — засуетился служащий и бросил солдату, стоявшему у двери: — Можно выпустить барышень на определённый срок. До начала следующего расследования они свободны.

Солдат отступил в сторону, давая знак, что мы можем выйти.

Я медленно поднялась на ослабевшие ноги и, не отрывая взгляда от мужа, сделала несколько шагов вперёд. Он по-прежнему смотрел на меня сурово. По крайней мере, мне так казалось. После чего кивнул:

— Пойдём, Виктория. Ты нужна мне.

Я оторопела. Я ему нужна? Это игра на публику? Что происходит?

И вдруг позади нас раздался отчаянный крик:

— Игорь, Игорь! Когда же ты поймёшь? Она, именно она испортила тебе жизнь! Она виновна в том, что пострадала Марианна! Ты не должен был жениться на ней!

Это кричала Арина…

За час до этого…

Игорь Степанович не мог дождаться, когда же отыщет Викторию и поставит точку в этом мучительном деле, как вдруг в коридор из соседнего поворота выскочил Андрей, его младший брат.

— Стойте! — приглушённо бросил Игорь Степанович, и медсестра остановилась.

Андрей бросился вперёд и замер около старшего брата, тяжело дыша.

— Боже, Игорь, я слышал, что тебе стало плохо. Мне сказали, ты умираешь. Что ты здесь делаешь, брат???

— Успокойся, — немного раздражённо бросил Игорь Степанович. — И посторонись, у меня важное дело.

— Постой, — Андрей всё равно перегородил ему путь. — Я тоже должен тебе кое-что сказать. Это... это невероятно! Марианна... Марианна, она...

От переизбытка чувств молодой человек не мог сказать главное, и Игорь Степанович тут же вспыхнул:

— Ну что ты мямлишь, как девчонка? Говори, что с сестрой?

— Она разговаривает! Она меня узнала, представляешь?!

Игорь замер, не веря своим ушам. Сердце бешено заколотилось в груди, в глазах потемнело.

Медсестра схватила его за руку и жёстко осадила Андрея:

— Нельзя же его так шокировать! Господину плохо!

— Так отвезите его обратно! — в ответ возмутился младший брат.

Но Игорь Степанович уже пришёл в себя и потребовал:

— Везите меня к Марианне! Я хочу её увидеть!

Марианна полусидела на своей кровати, медленно пережёвывая мягкую булочку, которую держала в руках. Когда Андрей вкатил коляску в комнату, Игорь Степанович замер, поражённо глядя на сестру, которую едва узнал. Она медленно повернула голову в их сторону и едва заметно улыбнулась.

— Братья... — её голос прозвучал тихо и хрипло, но всё же прозвучал.

— О Боже! — Игорь Степанович почувствовал, что его сердце может не выдержать всех потрясений сразу. Он и так едва выжил и сейчас ощущал себя на грани. Но теперь точно знал, зачем вернулся и почему Бог даровал ему жизнь: он должен был увидеть это чудо и попросить прощения у Виктории.

Вся его прежняя жизнь, полная ненависти, озлобления и жажды мести, теперь казалась безумным сном. Как он мог позволить себе впасть в это состояние? Как мог так долго в нём оставаться? Боже, как же он был жесток! Муки совести обрушились с такой силой, что он резко скукожился, как от боли.

Марианна заметила, что брату стало плохо, и встревожилась. Она попыталась отложить булочку в сторону, но её движения всё еще были неуклюжими — та соскользнула с кровати и замерла на ковре.

Медсестра тут же бросилась к ней, подняла булочку и, повернувшись к Андрею, сказала:

— Простите, но Игорю Степановичу противопоказаны такие переживания. Он может не выдержать, потому что серьезно ранен. Убедите его вернуться в палату, прошу вас!

Андрей кивнул.

— Оставьте нас ненадолго, — обратился он к женщине. — Мне нужно сказать брату пару слов…

Медсестра вышла, а Андрей присел рядом со старшим братом, заглянув ему в глаза.

— Игорь, послушай меня. Случилось чудо, и я должен сказать — оно произошло только благодаря твоей жене.

Брат вздрогнул и посмотрел на него изумленно.

Ах да... он совсем забыл, что недавно застал Викторию рядом с Марианной в саду и пришёл в ярость. Подумал, что она снова хочет навредить сестре. Правда потом отвлекся на дуэль с этим знатным выскочкой… даже имя его позабыл. Вызвал беднягу на дуэль из-за того, что тот, по слухам, пытался навредить его жене, и был готов убить его. Сам же едва не погиб.

— Виктория, — продолжил Андрей, заметив, что брат погрузился в воспоминания, — много дней приходила к Марианне. Читала ей сказки, разговаривала с ней. Марианна сама сказала: это всё благодаря ей. Она вернула её к жизни и только она!

Андрей понизил голос:

— Я слышал, что ты ненавидишь Викторию за то, что случилось с Марианной. Но сестра клянётся — она этого не делала. Можешь сам у неё спросить. Это были её первые слова ко мне, когда она смогла заговорить. Всё это время её мучило, что лучшую подругу обвиняют в преступлении, которого она не совершала. Наша сестренка, оказывается, слышала и видела всё, что происходило вокруг, но не могла ответить. Она была как в клетке. А мы думали, что она нас не слышит.

Андрей крепко сжал руку брата.

— Ты очень виноват перед своей женой. Сейчас она под стражей — из-за Арины. Но Марианна рассказала мне всю правду: именно Арина во всём виновата. Она наш враг, хотя за ней стоят и другие. Нужно расследование. Но прежде всего ты должен помочь Виктории. Освободи её и возвращайся в палату. Нам предстоит многое, брат. Ты должен быть сильным.

Игорь Степанович едва заметно кивнул. Он с трудом владел собой.

Марианна, наблюдавшая за братьями с тревогой, тихо сказала:

— Андрюша, увези его... Ему нужно время.

Андрей кивнул, развернул коляску и повёз брата к выходу, однако девушка успела заметить, как по щеке Игоря Степановича скатилась скупая слеза.

Когда они скрылись за дверью, Марианна не выдержала и расплакалась. Вся их жизнь превратилась в клубок несправедливости и боли. Но те, кто это сотворил, должны быть наказаны. Она всё расскажет. Всю правду. И справедливость восторжествует…

— Скорее, помогите ему встать!

Хмурый доктор командовал двумя санитарами, которые подняли Игоря Степановича с кресла и уложили в кровать. Он был бледен, как стена, и едва дышал.

Доктор обернулся ко мне и окинул суровым взглядом.

— Где вы пропадали всё это время? Ваш муж при смерти, а вам и дела нет?

Я смутилась.

— Простите, меня задержали. Я отсутствовала недобровольно.

Мужчина что-то проворчал, а затем обратился к медсестре:

— А ты чем думала, когда возила его на коляске?

— Простите, доктор, — она опустила взгляд. — Больной был порывист и мог себе навредить. Я подумала, что, если буду удерживать его, сделаю только хуже. Всё время следила за его состоянием и, как видите, сразу позвала вас, как только смогла.

— Ладно, — проворчал доктор, — не бери в голову. Я-то знаю, какими упрямыми бывают аристократы. Но вы, милочка, — он снова обратился ко мне, — имейте в виду: отходить от больного нельзя ни на шаг. Я думаю, с ним всё будет в порядке. Но неожиданности случаются. Следите, чтобы он принимал все лекарства. И зовите меня при малейшем подозрении на ухудшение состояния. Вы поняли?

— Поняла, — я смиренно склонила голову.

Вскоре палата опустела. Я осталась посреди неё, совершенно растерянная и не понимающая, что мне делать.

После этого подошла к стулу возле кровати мужа и присела. Игорь Степанович спал или был в забытьи. Его длинные светлые волосы растеклись по подушке, словно жидкое золото. Изящные, благородные черты лица стали ещё тоньше. Суровость исчезла. Осталась лишь беззащитность, столь ему не присущая.

Неужели то, что он сказал тогда перед дознавателем, — правда? Игорь Степанович действительно считает, что я ни в чём не виновна? Но как такое возможно? Как он мог перемениться так быстро? И ещё... он не гневается из-за Егора? Ничего не понимаю.

Игорь Степанович вздрогнул и что-то пробормотал во сне. Я схватила влажную тряпку, смоченную в уксусе, и протёрла ему лоб. Нет, лихорадки нет, и слава Богу. Коснулась шеи, ушей, провела рукой по обнажённой груди.

— Что же теперь будет? — прошептала я вслух, обращаясь то ли к себе, то ли к Игорю Степановичу, то ли к небу. — Сможем ли мы примириться?

Внутри себя я ощущала полную пустоту, как будто что-то во мне выгорело. Остался лишь пепел — пепел прежних надежд, ожиданий и желаний.

Пока Игорь Степанович спал, я всё время думала. Думала о том, как дальше пойдёт жизнь. И не чувствовала ничего, кроме пустоты. Вроде бы он смягчился. А мне уже и дела нет. Моё сердце остыло. Душа будто законсервировалась, потому что устала. Устала переносить эти страдания.

Я ничего не хочу. Хочу, наверное, просто покоя. Да. Это единственное, что мне нужно — чтобы меня оставили в покое.

Не заметила, как уснула прямо на стуле. Проснулась от того, что кто-то тронул меня за плечо. Вздрогнула и подскочила на ноги. Правда, тут же зашаталась от головокружения. Чужие пальцы схватили меня под локоть и удержали на месте.

Я с удивлением увидела перед собой Егора. Он возвышался надо мной, но был бледен и встревожен.

Стоп, где я? Я же в палате. И рядом отдыхает мой муж.

Повернулась к нему и поняла, что тот безмятежно спит. Кажется, даже румянец вернулся на его щёки. Слава Богу, ему становится лучше.

— Нам нужно поговорить, — попросил Егор.

Я смутилась. Доктор просил не бросать мужа, но я не могу другу отказать. Вышла из палаты, попросив постовую медсестру побыть с моим супругом около получаса. Она согласилась, конечно же, только после монетки.

Мы с Егором вышли в сад, остановившись неподалёку от входа в лекарское крыло.

Прохладный осенний ветер пытался сорвать с меня накидку, которую я набросила на плечи перед выходом. Егор был в одной рубашке, но, кажется, ему не было холодно. Его щёки отчего-то пылали, а длинные волосы подскакивали от каждого дуновения.

— Виктория, — произнёс он каким-то печальным голосом. — Мне очень жаль, что я подвёл вас.

Я удивилась.

— Когда вы меня подвели? Я что-то не припомню.

Он выдохнул и опустил глаза на пару мгновений, а потом посмотрел на меня более твёрдо.

— Вы надеялись на меня, на мою поддержку. А я исчез на много дней. Слыша, что с вами произошло, что вас нелепо обвинили, я ощутил ужасную скорбь. Это просто дикая история. А меня не было рядом, чтобы вмешаться.

Егор действительно был сокрушен.

Я удивилась ещё больше.

— Да ну что вы, я всё понимаю. У вас были личные дела. Невеста приезжала, это естественно, что вы отвлеклись. Я, по сути, на вас и не рассчитывала.

Почему-то Егор огорчился после моего ответа. Его взгляд наполнился лёгкой тоской.

— Я расстался с Кларисой, — произнёс он вдруг, ошеломив меня до глубины души.

— Но почему? — удивилась я. — Неужели она бросила вас из-за глупых подозрений? Вы же объяснили ей, что мы просто друзья?!

— Объяснил. Но она не захотела слушать. Закатила истерику, пожаловалась своим родителям. Те устроили скандал у нас в доме.

— Мне так жаль, — я почувствовала, что мне становится дурно. — Неужели я во всём виновата?

— Нет, что вы. Не вздумайте так думать. Дело не в вас, — поспешил сказать Егор, будто прочёл мою мысль. — Дело в том, что Клариса слишком ревнива. Мы уже не раз ссорились по этому поводу. А вообще... я хотел бы сказать, что помолвка с ней была не по любви, а по долгу, так что я ни о чем не жалею…

— Понятно, — вздохнула я. — И всё же мне жаль, что всё так произошло. Надеюсь, вы найдёте кого-то по сердцу. И пусть эта девушка будет самой доброй, благодарной и дружелюбной, какую только можно представить.

— А если я уже нашёл? — вдруг произнёс Егор, продолжая смотреть на меня очень странным взглядом.

Я замерла. Почему он так смотрит? И что означают эти слова? Почему моё сердце начинает колотиться быстро-быстро, будто о чём-то догадывается?

Я сглотнула и нервно уточнила:

— Что вы имеете в виду?

Егор тоже начал нервничать. Он переступил с ноги на ногу, несколько раз опускал глаза на свои ботинки, а потом, наконец, произнёс:

— Мы знакомы с вами совсем недолго, но я уже чувствую наше родство душ. Вы понравились мне с первого взгляда. Вы невероятно отличаетесь от всех тех девушек, которых мне доводилось встречать. И несмотря на то, что вы замужем, я всё равно лелею одну большую надежду… Знаю, что в браке вы несчастны. Я прекрасно осведомлён о том, что ваш муж вас ненавидит. А со мной… со мной вам было бы хорошо. Вы были бы свободны и счастливы. Поэтому я пришёл сделать вам предложение, которое наверняка покажется безумным, но я всё-таки смею надеяться, что вы на него ответите: я предлагаю вам развестись с мужем и стать моей женой!

У меня рот открылся от изумления. Предложение Егора превосходило все мои ожидания. То, что он испытывал симпатию именно ко мне, я уже как бы догадывалась. Но предложение руки и сердца в такой форме, при таких обстоятельствах — это какой-то нонсенс.

И честно говоря, я засомневалась в том, что Егор сейчас до конца искренен. Не мог он влюбиться в меня настолько, чтобы просить пойти против общечеловеческих законов. Никто подобного шага не одобрит. Как я уже успела узнать, местные нравы суровы: брак сразу после развода крайне порицается.

Зачем ему все эти неприятности? Если бы я сейчас спросила прямо, наверное, услышала бы о его глубоких чувствах ко мне. Но выглядел молодой человек слишком хладнокровным, хотя и волновался. Ничего не понимаю. Или же я просто слишком подозрительная?

— Прошу вас, не спешите отказывать сразу, — поспешил добавить Егор, видя, что я открыла рот для ответа. — Просто подумайте. Я ни к чему вас не обязываю. Любое ваше слово, «да» или «нет», сделает меня счастливым. Если скажете «да» — я буду безусловно счастлив. Но если скажете «нет» — я буду рад, что вы будете счастливы без меня, как бы это ни звучало. Для меня самое важное — ваше счастье.

Он казался таким искренним и говорил такие благородные вещи. Разве такое возможно? Разве мужчина может быть настолько идеален? Но я почему-то была исполнена недоверия. Хотя Егор не раз мне помогал, я почему-то не могла сейчас довериться ему до конца. Как будто ожидала подвоха…

Честно говоря, он меня поразил, и я была растеряна донельзя. В ловушке обстоятельств, в которых я очутилась, переход под его защиту мог бы показаться идеальным выходом, но… Игорь Степанович ранен, разве я могу просить его о разводе? Да и вообще, люблю ли я Егора? Нормально ли это выходить замуж только ради благополучия?

Однако… будет ли у меня другой выход, лучше этого???

Стало душно, и я поспешно извинилась:

— Мне действительно нужно подумать, Егор… — произнесла подавленно. — Позвольте мне побыть немного одной…

Он выглядел разочарованным, но галантно кивнул и поспешил уйти, я же осталась стоять посреди сада, ощущая груз свалившегося непонимания. Мысли и чувства в душе слиплись в один клубок. И этот клубок меня окончательно измучил.

«Я не смогу стать его женой… — подумала вдруг четко и ясно, — но и оставаться супругой Игоря Степановича тоже не вариант. Если муж смягчился ко мне, то пусть отпустит меня. Это будет самый лучший способ наладить со мной отношения…»

В последующие три недели жизнь вошла в странную колею. Игорь Степанович медленно, но уверенно выздоравливал. Однако… мы почти не разговаривали.

Я особенно запомнила момент, когда вернулась после разговора с Егором. Муж не спал и, когда я вошла, посмотрел на меня странным взглядом. Взгляд был наполнен тоской… или чем-то похожим.

Это было так непривычно, что я опешила. Быстро отпустила медсестру и присела на стул, но поза моя оказалась скованной, напряжённой, как будто я сидела на иголках.

Я слишком привыкла видеть в облике Игоря Степановича агрессивный холод, поэтому такой взгляд меня нервировал.

— Может быть, вам что-то нужно? — прошептала я.

Наконец подняла на него глаза. Он слегка мотнул головой, а потом всё же передумал и прошептал:

— Пить.

Пить ему можно было лишь немного, поэтому я поднесла к нему чашу с теплым отваром. Он сделал несколько глотков, а потом закрыл глаза, полежал так некоторое время и снова посмотрел на меня.

— Вы в порядке, Виктория?

Такое обращение… Вдруг «на вы» и вообще. Это было так непривычно, что я опешила.

— Всё нормально, — ответила напряжённо, а потом не удержалась и спросила: — Почему вы заступились за меня перед дознавателем и Ариной?

Игорь Степанович несколько мгновений изучал моё лицо, а потом невозмутимо сказал:

— Вы моя супруга. И я знаю, что вы не хотели навредить Мариане. Поэтому я вмешался.

— Правда? — удивилась я. — Откуда вы знаете, что это правда?

— Я поговорил с сестрой, — признался муж. — Она сказала мне всю правду…

Так Мариана уже способна полноценно разговаривать??? Я обрадовалась, но тут же задумалась. Значит, вот почему… вот почему он отступил от своих обвинений.

Но в то же время это открытие неожиданно принесло мне боль. Игорь Степанович поверил мне только тогда, когда получил доказательства. И если бы не чудесное улучшение состояния Марианы, то он и сейчас продолжал бы втаптывать меня в грязь.

Муж не изменился. Изменились обстоятельства.

Это заставило меня мгновенно закрыться. Наверное, Игорь Степанович это почувствовал, потому что больше не продолжал разговор.

Я встала и занялась обычной рутиной: навела порядок в палате, вышла разузнать о том, какие лекарства положены мужу. В общем, заставила себя быть занятой — лишь бы только с ним не разговаривать.

Я должна успокоиться. Должна сделать так, чтобы горечь и обида не выплескивались наружу слишком сильно…

С тех пор пробежало три недели. Игорь Степанович уже фактически поправился. Сейчас он самостоятельно передвигался и выглядел бодрым.

Но между нами по-прежнему не было отношений. Просто прекратилась агрессия и отступила ненависть, при этом оставаясь совершенно чужими друг другу.

На самом деле я уже давно искала возможность поговорить с ним о разводе. Где-то подсознательно ждала: как только его выпишут, так сразу и поговорю.

Ведь Игорь Степанович действительно смягчился ко мне. Это было заметно в усилении его внимания к моей персоне. Он проявлял это внимание без слов и без общения, иной раз проявляя галантность и заботу, к которым я не привыкла.

Надеюсь, он не откажет мне в том, чтобы наши пути разошлись.

А вот возможности видеться с Марианной я радовалась.

Конечно, она тоже была очень слаба, и по факту приходилось заново учиться говорить, заново ходить. Она быстро уставала, поэтому полноценного общения у нас не получалось. Но она была рада меня видеть и неустанно повторяла, что всё наладится.

Чаще всего она твердила мне о своем брате и о том, что он на самом деле очень хороший человек, будто знала, что между нами всё крайне плохо.

Я только вежливо кивала, а сама думала о том, что больше его в своей жизни не хочу.

Мне очень хотелось поговорить с Марианной о том, что с ней произошло. Но я не решалась. А сама она об этом не говорила.

Что же мне делать? Я должна узнать правду. Тот факт, что она выгородила меня перед мужем, уже успокаивал, значит, она всё помнит. Но хотелось бы узнать все подробности, узнать, кто на самом деле виноват. Может быть, посоветовать ей нанять дознавателя да разобраться в этом деле… Она — тот самый, единственный свидетель, который мог пролить свет на чудовищное преступление, исковеркавшее уже не одну жизнь. Но мне казалось, что Марианна намеренно избегает этого.

Подтверждение своим мыслям я нашла через некоторое время, встретив в коридоре её младшего брата Андрея. Он выглядел приветливо. Кажется, я была абсолютно и полностью реабилитирована в его глазах на всю оставшуюся жизнь. Он печально сообщил, что Марианна категорически не хочет рассказывать о том, что с ней произошло. И, может, даже не потому, что не желает этого, а потому что её начинает трясти — она просто к этому не готова.

Я согласилась, что ей следует сначала залечить душевные раны, а потом уже быть откровенной. Но её жизнь могла подвергаться опасности.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы бездействовал Игорь Степанович. Арина больше не появлялась во дворце. А ещё несколько раз к мужу приходили люди в форме, и он о чём-то подолгу беседовал с ними за запертыми дверями. Думаю, он запустил какие-то расследования или что-то в этом роде. Но меня в подробности никто не посвящал.

Мне бы успокоиться на этом и ждать своего часа. Но оставался ещё Горбунов, о котором я периодически вспоминала. Да, мне нужно пересилить свою гордость и страхи и обязательно поговорить о нём с Игорем Степановичем. Обиды обидами, но срок, поставленный мне этим опасным аристократом, уже давно вышел. Тот факт, что он не явился по мою душу до сих пор, ни о чём не говорил. Возможно, он только ищет возможности или явится в любую минуту.

Я заметила, что начала нервничать и каждое утро просыпалась с трудом. Кстати, я уже не ночевала в палате с мужем, а его намеревались вот-вот выписать. Поэтому больше недели я находилась в выделенной нам комнате совершенно одна, и это, честно говоря, пугало.

Всё, хватит ждать. Игорь Степанович достаточно окреп. Я могу разговаривать с ним о разводе. Лучше всего — уехать отсюда как можно скорее, тогда и Горбунов мне будет не страшен.

Решив так, я встала пораньше с кровати, привела себя в порядок и поспешила в столовую, чтобы успеть приготовить завтрак для себя и для мужа (готовила сама, потому что лекарские щи были слишком пресными, а еда для обычных обитателей дворца — слишком жирной).

Работники кухни уже знали меня и встретили довольно равнодушно. Я быстро закончила все приготовления, подняла огромный поднос и потащила его по коридору к нужной палате. Скорее всего, сегодня мужа выпишут из лекарского крыла.

Однако к палате я не дошла. В какое-то мгновение кто-то резко сбил меня с ног и заставил прижаться к стене. Я едва удержала поднос в руках и уставилась на приближающееся лицо Горбунова — того самого, который в последнее время снился мне в кошмарах.

Он смотрел на меня жестко, с гневом и превосходством.

— За тобой должок, дорогуша. Надеюсь, ты меня не разочаруешь.

У меня внутри всё похолодело. Он всё-таки пришёл. Какая же я дура, что не поговорила с Игорем Степановичем раньше! Лучше бы я свою гордость засунула куда подальше. А теперь что? Что делать?

Но тут же в груди вскипело дикое возмущение. А почему, собственно, я должна кого-то бояться? Да, он угрожал мне тем, что расскажет обо мне мужу нечто этакое. Но ведь рассказывать в итоге нечего! Марианна полностью опровергла все обвинения в мою сторону.

Эта мысль сразу же прогнала всякий страх. Мне действительно нечего бояться. И, похоже, Горбунов не в курсе, что все его угрозы больше не работают.

Я посмотрела на наглого мужчину свысока и бросила:

— Я не собираюсь ничего для вас делать. Оставьте меня в покое. Если вам нужна информация о делах моего супруга — идите и спрашивайте у него!

Горбунов воззрился на меня сперва с недоумением, а потом с недоверием. Мол, ты действительно только что дерзила мне???

Я выдержала этот взгляд, замечая, как глаза мужчины опасно сузились.

— Значит, осмелела? — прошипел он яростно. — Что ж, сама напросилась!

С этими словами он протянул руку и... схватил меня за горло.

Я захрипела, вдруг осознав, что Горбунов просто сумасшедший маньяк, который не перед чем не остановится для достижения каких-то своих непонятных целей, а потом с силой опустила свой каблук наглецу на ногу. Тот взвыл и ослабил хватку. Я тут же выплеснула на него содержимое своего подноса, и горячий суп попал ему в лицо и на одежду.

Аристократ заорал, как резаный, я же бросилась наутек. Бежала вперед, четко определяя направление по памяти. Бежала к мужу, чтобы, пусть и запоздало, но всё же искать защиты у него…

Я бежала вперёд, захлёбываясь воздухом. Длинные юбки мешали — пришлось их подобрать. К сожалению, время было ещё раннее: многие ещё спали, и потому коридоры казались пустыми. Если бы мне навстречу попался кто-то из людей, возможно, Горбунов не решился бы преследовать меня и вообще не стал бы на меня нападать. Но сейчас повсюду звенела утренняя тишина, и мой преследователь, очевидно, меня настигал.

Я слышала глухие шаги за собой и тяжёлое дыхание. Это было так страшно, будто я очутилась в одном из своих недавних кошмаров. В какой-то момент поняла, что несознательно бегу не к палате мужа, а в нашу с ним комнату. Боже, нужно было свернуть в другой коридор! Но выбора не было — я должна была спрятаться хотя бы там.

Почему не кричала и не просила о помощи? Не знаю. Даже в голову не пришло. Я привыкла быть отверженной, привыкла быть одиночкой, полагаться только на себя и свои силы. В итоге мне всё же удалось подбежать к двери нашей комнаты.

Машинально толкнула её, хотя нужно было достать ключ и отпирать замок. Но дверь неожиданно оказалась открытой. Я ввалилась в комнату, не удержав равновесия — и оказалась в чужих объятиях.

Игорь Степанович. Это был он. Муж машинально поддержал меня, прижав к себе одной рукой. В тот же миг сзади послышался топот — Горбунов нагло вывалился в комнату вслед за мной. Его тяжёлое дыхание доказывало, что мчался он за мной на полной скорости.

Я застыла, уткнувшись лицом в грудь мужа, и часто дышала. Растерянность выбила все мысли из головы. Я боялась пошевелиться, и в этот момент раздался жёсткий голос Игоря Степановича:

— Что здесь происходит? — И обращался он явно не ко мне. — Алексей Петрович, у меня сложилось впечатление, что вы преследуете мою жену.

Горбунов закашлялся, пытаясь справиться с волнением и недовольством.

— О, видимо, произошло недоразумение, — его тон сразу же стал елейным. — Дело в том, что мы с Викторией случайно столкнулись в коридоре, и я был так неосторожен, что из-за меня она пролила обед, который несла в руках. Посмотрите на меня, — он фальшиво хохотнул. — Я хотел извиниться, но ваша супруга почему-то испугалась и убежала от меня прочь, как от чумного. Честно говоря, я не привык оставлять дела незаконченными и побежал за ней. И вообще, её поведение показалось мне несколько странным. Поэтому вот я здесь...

Наступила звенящая тишина. Я наконец смогла взять себя в руки, а Игорь Степанович осторожно отстранил меня от своей груди.

Я подняла глаза и встретилась с его вопросительным взглядом. В этот момент меня настигло настоящее изумление. В его глазах не было и грамма прежнего холода, подозрения и ненависти. Он действительно хотел узнать, что произошло. Я не могла отвести взгляд, понимая, что что-то безвозвратно изменилось. Неужели он настолько убедился в моей невиновности, что позабыл ту ненависть, что клубилась между нами? Да, я видела следы раскаянья в его взгляде. Сердце бешено заколотилось.

Горбунов прочистил горло и произнёс:

— Что ж, пожалуй, я пойду. Виктория немного не в себе. Вы проверьте, не больна ли она, а то мало ли чего…

В тот миг я осознала, что нужно действовать. Развернулась и жёстко посмотрела в глаза этому подлецу.

— Вы лжёте, как дышите! — произнесла гневно. — Игорь Степанович, — повернулась к мужу, — Алексей Петрович преследовал меня и угрожал. Вот она правда! И так как я не согласилась плясать под его дудку, он собрался меня задушить!!!

Наступила гнетущая тишина. Глаза Игоря Степановича расширились в изумлении, но он тут же перевёл взгляд на Горбунова и прищурился.

— Это правда? — голос его прозвучал низко и угрожающе.

Я смотрела в лицо своего противника и видела, как стремительно оно меняется: радушие сменилось презрением. Он взглянул на меня из-под ресниц и с отвращением бросил:

— Что за бред???! Неужели вы верите Виктории, Игорь? Она, очевидно, не в себе. А мы с вами добрые соседи, и знаем друг друга дольше, что ваша супруга знает вас…

Отвращение в его голосе скрыть не удалось. Игорь Степанович нахмурился и выпятил подбородок.

— Какого чёрта вы злословите мою супругу? — заговорил он воинственно.

Горбунов вспыхнул и оскорблённо ответил:

— Да что вы строите из себя великого защитника? Не вы ли сами говорили, что верить жене — совершеннейшая глупость? Что женщины непостоянны, беспросветно глупы и испорчены до кончиков ногтей???

Игорь Степанович вздрогнул — это был момент его слабости. Я поняла, что он действительно так говорил раньше. Но тут же выровнялся и спокойно произнёс:

— Я ошибался.

От этого заявления Горбунов ошеломлённо открыл рот.

— Итак, — снова шагнул вперёд Игорь Степанович, — что вам нужно от моей жены? Отвечайте немедленно!

Горбунов понял, что Игорь серьёзно настроен, и процедил сквозь зубы:

— Да ничего мне не нужно, что прицепились? Мне и в голову не приходило, что ваша женушка такая впечатлительная истеричка. Произошло недоразумение, говорю вам. Так что нечего тут устраивать. Я ухожу!

Он попытался величаво развернуться, но Игорь Степанович неожиданно заявил:

— Если вы ещё раз приблизитесь к моей жене, даже на несколько шагов, ожидайте дуэли.

Горбунов фыркнул и бросил через плечо:

— Вас не добили на одной дуэли. Хотите помереть на второй? Что ж, если что — я предоставлю вам эту возможность.

С такими словами он отправился прочь, громко цокая подошвами по гладкому полу.

Когда его шаги затихли, я наконец развернулась к мужу и напряжённо посмотрела ему в глаза. Он был хмур, сосредоточен, крайне напряжён: руки сжаты в кулаки, лицо нахмурено. Наши взгляды встретились. Игорь Степанович несколько мгновений рассматривал меня так, будто хотел отругать. Но потом вдруг совершенно мягко и спокойно произнёс:

— Что случилось? Расскажи во всех подробностях и не вздумай ничего скрывать, слышишь?

Я опешила. И снова эти нотки заботы в голосе, снова — неравнодушие. Значит, он действительно любил Викторию? И теперь он любит меня? Но почему-то эти мысли отдались глубочайшей болью в сердце. Может, потому что причинённые им страдания выжгли дыру и в сердце Виктории, и в моём.

Но я скрыла свои чувства.

— Я расскажу, — ответила максимально спокойно. — Раз уж мы теперь способны разговаривать, я расскажу то, что мне известно.

Подошла к креслу и без сил опустилась в него. Игорь Степанович сел напротив, ожидая моего рассказа, и я начала. Конечно же, многое опустила. Я не сказала о том, что пришла из другого мира. Сказала о потере памяти, о том, что совершенно не помню последних нескольких месяцев. Рассказала, чего именно требовал от меня Горбунов ещё в нашем поместье.

Выслушав это, Игорь Степанович приподнял брови в удивлении. Потом задумался, нахмурился и сказал:

— Мне всё понятно. А тебе пока не стоит ходить на занятия. Я разберусь с этим человеком, и тебе ничего не будет угрожать.

— Почему вы это делаете? — я не удержалась от вопроса. Всё внутри клокотало от желания высказать Игорю Степановичу все обиды. Ведь на самом деле он так и не попросил прощения за то, как себя вёл. Да, сейчас выглядел заботливым, искренним, беспокоящимся. Но разве это аннулирует то, что было?

Муж посмотрел на меня сперва с лёгким недоумением, потом будто понял. Опустил глаза, снова поднял их и произнёс:

— Я не знаю, что сказать. Поэтому скажу просто. Я виноват. Я несправедливо подозревал тебя в том, чего ты не совершала. И мне безумно стыдно. Безумно стыдно за это. Извини меня, Виктория. Я защищу тебя и надеюсь, что произошедшее можно как-то исправить…

Он говорил прекрасные вещи, но голос звучал как-то глухо. И его «извини» не коснулось меня. Не знаю, почему. Не то чтобы я считала его неискренним. Просто, как я уже говорила, на месте моего сердца была дыра. Пустота. Я перестала испытывать что-то по-настоящему особенное. Возможно, для этого нужно немного времени...

Ответила максимально спокойно:

— Да, пожалуйста, разберитесь с Горбуновым. Но есть ещё кое-что, о чём я хотела бы поговорить.

Игорь Степанович напрягся, но кивнул, приглашая меня продолжать. Я вздохнула, набралась смелости и твёрдо произнесла:

— Отпустите меня. Я хочу уйти. Хочу начать новую жизнь и больше не желаю иметь хоть какое-то отношение к вашим семейным разборкам…

Игорь Степанович отчётливо побледнел.

Я тряслась в карете, до сих пор не веря, что уезжаю. Вот так просто. Так невероятно просто я ухожу из прежней жизни. Точнее — меня отпускают. Безо всяких условий, без контроля, без ненависти. Будто я была птицей, которую всё это время держали в клетке и, наконец, выпустили на волю.

Но ответов на вопросы так и не дали. Впрочем, я не уверена, что эти ответы мне вообще нужны.

На мою просьбу отпустить меня сперва Игорь Степанович ответил болезненной просьбой:

— А может быть, вы дадите мне шанс?

Я не дала. Всё внутри меня бурлило, я кричала в своем сердце: никаких шансов. Время для шансов закончилось навсегда. Уровень стресса был таким высоким, что я не хотела ни о чём слушать.

Нет, я не устраивала ему скандалов. Я просто спокойно произнесла:

— Отпустите меня. Это моя единственная просьба.

И он кивнул. Согласился. Я смотрела на Игоря Степановича и не узнавала — от прежнего жестокого, надменного человека не осталось и следа. Но я больше не хотела его видеть. Как и этот дворец. Я не хотела видеть никого и ничего.

Уже на следующий день Игорь Степанович, который вернулся ночевать в лекарскую палату, принёс документы на моё имя. Точнее, на имя Виктории. В них говорилось, что в моё владение переходит небольшой загородный дом на окраине столицы. С тремя слугами, маленьким садом и небольшим наделом земли. Содержание этого дома по-прежнему оставалось за семьёй Игоря Степановича. Но хозяйкой теперь считалась я.

Правда, о разводе Игорь Степанович упомянул так:

— Я не готов с вами развестись. Не сейчас. Развод — дело муторное и непростое. Я предоставлю вам уголок и… покой. На первое время этого хватит. О разводе поговорим позже, если вы не против.

Я не была против. Потому что вырваться из этой западни хотела прямо сейчас.

И вот я собрала вещи, села в предоставленную мужем карету и уехала. Даже к Марианне не зашла. Не хотела её тревожить. Мне казалось, что если она узнает, что я уезжаю, то сильно огорчится. А я боялась, что её состояние станет хуже.

А теперь думала: действительно ли это происходит со мной? Действительно ли на середине собственной истории я наконец-то убегаю прочь, чтобы оставить всё позади?

Загородный домик оказался совсем небольшим по сравнению с прежним поместьем, но очень уютным. Полуразрушенные ступеньки на входе были кое-как замазаны раствором. В окна заглядывали комнатные цветы, а очаровательные короткие шторки из яркого сукна создавали впечатление чего-то беспечного и простого. Небольшой сад был в идеальном состоянии.

Навстречу мне из дома вышло трое стариков: двое мужчин и одна женщина. Они чинно поклонились и представились. Алевтина Фёдоровна оказалась кухаркой, Семён Павлович — садовником. А третий мужчина был то ли лакеем, то ли чем-то вроде управляющего. Звали его Максим Петрович.

Игорь Степанович уже успел написать им обо мне, и они были готовы встретить новую хозяйку.

Внутри дом оказался по-домашнему уютным. Невысокие потолки, скрипучие деревянные полы, простая, но добротная мебель. На стенах — вышитые панно, на столике — глиняная ваза с полевыми цветами. Всё это не поражало роскошью, но дышало теплом и заботой. Дом мне очень понравился.

Сначала я чувствовала себя неловко, будто вторглась в чужую жизнь. Но чем дольше находилась здесь, тем сильнее понимала — этот дом словно ждал меня.

Моя спальня оказалась особенно приятной. Светлая, с большим окном и лёгкими занавесками, через которые лился мягкий утренний свет. В углу стояла широкая кровать с высоким изголовьем, покрытая пуховым одеялом и вязаным пледом. На тумбочке — свеча и старая книга. Атмосфера была настолько спокойной и уютной, что я впервые за долгое время почувствовала: может быть, здесь я смогу начать всё заново.

Дни потекли спокойной чередой. Я долгое время не могла поверить, что меня не ждут испытания, что, вставая утром, мне не придётся бежать на какие-то занятия, терпеть унижения, что мне не нужно ждать подставы.

Хотя, честно говоря, я даже ждала этого от слуг. Настолько привыкла. Но ко мне относились крайне уважительно.

Кухарка по утрам приносила завтрак на подносе, как настоящей госпоже. Я не занималась никакими домашними делами — слуги делали всё за меня.

Нашлась в домике небольшая библиотека. Я с удовольствием углубилась в чтение: брала поэзию, научные труды, исторические книги. Я могла прогуливаться по саду в любое время суток. Начала вникать в бухгалтерские книги, рассматривала, что было высажено на огороде и какой по осени собрали урожай…

Чувствовала невероятную свободу и покой. То, чего мне всё это время не хватало.

Единственное, что смущало, — мысль, что в любой момент всё это может быть отнято. Кем? Да тем же Игорем Степановичем, который резко передумает, наслушается ещё каких-нибудь глупостей и решит, что я виновата в чём-то новом. Поэтому хотелось полной свободы, независимости.

Придёт ли эта независимость, когда у меня будет развод? Не знаю. Нужно быть реалисткой: у меня нет средств для жизни в этом мире. Сейчас я живу только благодаря чужому содержанию, только потому, что я всё ещё чья-то жена.

В конце концов решила провести это время с пользой. Я буду учиться. Разузнаю об этом мире всё, что можно, и буду готова к тому, чтобы выжить в нём самостоятельно. Это стало моей целью.

Уже через неделю я вместе со старым лакеем Максимом Петровичем начала выезжать в город. Мы закупали продукты, рассматривали магазины и лавки. Я присматривалась к окружающим и оценивала образ жизни других людей.

Нашла огромную столичную библиотеку, куда меня без проблем допустили. Здесь я буду теперь очень часто, наверное, каждые пару дней — ведь я должна узнать как можно больше обо всём, чтобы найти способ себя содержать.

По ночам мне иногда снились кошмары. В них меня снова преследовал Горбунов, говоря, что Игорь Степанович погиб на дуэли, и теперь никто меня не защитит. С ним рядом стояла Арина — ухмылялась. Подтягивался Егор, который почему-то уже не желал быть моим другом. Ведь я его разочаровала…

Я просыпалась в холодном поту.

Может быть, я была не права, что ни с кем не попрощалась? Ни Егору не сказала ни слова, ни Марианне. Честно говоря, у меня просто не хватило на это моральных сил…

И вот однажды поутру старый садовник Семён Павлович громко закричал на весь дом:

— Госпожа Виктория, к вам гость. Не желаете ли выйти?

Я поспешно спустилась вниз и с удивлением обнаружила, что в холле меня ожидает Егор. Он снял шляпу, коротко поклонился и посмотрел с такой тоской, что я поняла — он обижен и очень огорчен.

Выдохнула с дрожью, осознавая, что мне предстоит непростой разговор. И выбор тоже…

В саду было прекрасно. Осень окрасила листья в разные цвета. Лёгкий ветерок, ещё совсем не холодный, играл с моими волосами. Я закуталась в тёплую шаль и смотрела на Егора, который стоял напротив меня и разглядывал мое лицо с небывалым трепетом.

Да, конечно же, я согласилась на разговор. Он был моим другом и в прошлом не раз приходил на помощь. И хотя его последнее предложение было несколько странным, я всё же чувствовала себя виноватой, что так и не попрощалась.

Егор, насмотревшись, наконец выдохнул и печально произнёс:

— Виктория, мне давно известно, где вы живёте, но я не решался прийти, потому что считал, что обидел вас своим последним предложением. Я не хочу быть вам обузой, не хочу доставлять боли вашему сердцу. Но всё-таки не выдержал — пришёл.

Он невесело улыбнулся:

— Пришёл, чтобы увидеть вас, посмотреть в ваши глаза. Просто чтобы подышать с вами одним воздухом...

Он трепетно прикусил нижнюю губу и тут же опустил глаза.

Я невольно усмехнулась. Он был таким забавным в своей растерянности, что я даже немного расслабилась.

— Ну что вы! Я ничуть не обижена, — поспешила произнести. — Скорее, это я перед вами виновата. Уехала, ничего не объяснив. Тяжёлый был для меня момент. Я, честно говоря, была просто уставшей. Отчаянно нуждалась в отдыхе, покое и не хотела никого видеть. Простите за то, что так внезапно исчезла…

Егор посмотрел на меня с лёгким удивлением, а потом радостно заулыбался. Трепетная надежда зажглась в его глазах. В этот момент он показался мне мальчишкой, честное слово — таким искренним и простым. Сердце защемило.

Защемило от того, что я так давно не видела простоты в людях. Даже слуги, которые меня сейчас окружали, были приветливыми, услужливыми, но совершенно чужими людьми. Я была уверена: они прислуживали мне только по одной причине — потому что им повелел Игорь Степанович. Это их работа. Но я им, на самом деле, совершенно не нужна.

Я попыталась улыбнуться:

— Давайте присядем, — указала на небольшую скамейку с резными перилами.

Присела на неё, не опираясь на деревянную спинку. Егор устроился рядом и выглядел теперь гораздо более счастливым, хотя ничем обрадовать я его точно не могла.

— Итак, как видите, всё у меня в порядке, — попыталась я говорить на весёлой ноте. — Здесь хорошо, спокойно. Я целыми днями читаю книги, отдыхаю морально и физически… Мне всё нравится.

На самом деле я слегка кривила душой. Моя жизнь мне совершенно не нравилась. Я хотела свободы. Потому что прямо сейчас я не чувствовала опоры под ногами. Я не верила никому — ни Игорю Степановичу, ни даже Егору, который, как мне казалось, и сам себе не принадлежал (если он исполнял требования родителей, значит, это так).

— Я очень рад, что вам стало лучше, — широко улыбнулся Егор. — Это наполняет мою жизнь смыслом заново. Если вы счастливы, то и счастлив я. Если у вас всё замечательно, то я на вершине блаженства!

Красиво говорил…

Предполагаю, что преувеличивал. Но мне всё равно было очень приятно.

Мы поговорили о чём-то незначительном — прямо как раньше. Но в какой-то момент лицо Егора снова омрачилось. Он опустил взгляд, некоторое время задумчиво рассматривал носки своих сапог, а потом посмотрел на меня как-то по-особенному. Пытливо, что ли.

— Разрешите мне сказать ещё кое-что? — попросил он.

Я напряглась, но тут же кивнула.

Егор начал:

— Вы знаете, я очень долго думал обо всём, что произошло в последнее время: о встрече с вами, о том, что моя жизнь в какой-то миг стала совсем другой. Я должен сказать… вы изменили меня, Виктория!

Мои брови слегка приподнялись в удивлении. Что он имеет в виду?

— Я имею в виду вот что, — произнёс он, будто отвечая на мой невысказанный вопрос. — До того, как я встретил вас, считал, что живу хорошо. Всё у меня было устроено: и невеста, навязанная родителями, и дело, к которому я стремился (как вы знаете, я хотел стать преподавателем). Всё было размеренно и предсказуемо. Но в один миг всё изменилось. Я понял, что живу чужой жизнью. Что живу не так, как хотел бы на самом деле. Да, я уже говорил об этом, но скажу ещё раз, и я счастлив, что могу произнести эти слова вслух: вы в моём сердце, Виктория. Я люблю вас!

Я громко сглотнула, смутившись.

— Это произошло не сразу, — продолжил он, — но каждая наша встреча всё сильнее и сильнее заставляла моё сердце гореть огнём. Да, не смотрите на меня так!

Он снова потупился, словно мальчишка.

— Вы пугаете меня своим потенциальным отказом. А я хочу верить в лучшее, — смущённо улыбнулся он и посмотрел на меня глазами, исполненными мольбы. — Я предлагаю вам свою скромную персону в спутники жизни. В этой самой жизни у вас будет столько покоя, сколько вы захотите. Правда! Я предлагаю вам прекрасные отношения. Вы всегда сможете опереться на меня. Я всегда вас защищу. Никогда не создам давления. Обещаю! Вы никогда не услышите от меня дурного слова или каких-то требований. Я по характеру человек твёрдый, но ради вас я превращусь в воду, которая способна приобретать любые формы… Поэтому я посмел снова умолять вас: прошу, станьте моей женой! Потребуйте развода у Игоря Степановича и будьте моей. Это не так сложно, как кажется. Вы здесь совершенно одиноки. И ваш муж никогда не будет заботиться о вас. А я позабочусь, клянусь! Вам не придётся думать о будущем. Вам не придётся беспокоиться о насущном. Всё будет у ваших ног… И самое главное, мы с вами друзья. Мы понимаем друг друга. Разве это не самое лучшее, что может быть между двумя людьми?

Моё сердце забилось чаще по одной простой причине: слова Егора задевали во мне струны, которых я не хотела, чтобы он касался.

Тревожный страх, беспокойство о будущем… Я действительно чувствовала себя зависшей в воздухе, без опоры под ногами. Положиться на Игоря Степановича я не могла совершенно и сейчас полностью зависела от его настроений.

Из того, что я узнала об этом мире, становилось понятно, что женщина редко могла обеспечить себя сама. Если я прекращу пользоваться средствами мужа и действительно подам на развод, то опущусь по социальной лестнице далеко-далеко вниз. И вовсе не факт, что моя жизнь останется хорошей.

Я в растерянности. На самом деле я не знаю, что мне делать. Чувствую себя в ловушке. А тут — такое щедрое предложение. Предложение от искреннего, хорошего человека. Со всех сторон Егор казался положительным. Он очень привлекателен, молод и, похоже, трепетно меня любит, хотя я искренне не понимаю, за что.

Он обещает мне золотые горы и, самое главное, обещает свободу и покой, столь драгоценные для меня.

Так, может, стоит согласиться? Может, стоит пойти этим путём — без сомнений и опасений? Видеть его своим мужем было бы странно. Но разве любовь не может прийти потом? Я очень уважаю его и ценю…

Выдохнула. В голове роились мысли. Сердце колотилось как безумное, потому что я была растеряна и не знала, как поступить, потому что на самом деле не любила этого мужчину.

Но разве каждый брак основан на ярких чувствах? Не достаточно ли иногда уважения, чтобы всё-таки что-то получилось?

Да, положа руку на сердце. Могу сказать, что предложение его выглядит соблазнительно. Но кем я буду, если соглашусь?

Я пообещала Егору подумать. Он уехал с трепетной надеждой во взгляде. Прощался долго, словно не мог со мной расстаться.

Когда вернулась в дом, обнаружила на кухне целую корзину всякого рода фруктов и овощей, а также свёрток, пахнущий свежим хлебом.

— Это от молодого человека, — недовольно протянула Алевтина Фёдоровна.

Похоже, она была крайне раздражена его визитом. Ещё бы, с точки зрения слуг, произошло нечто неприличное: к замужней женщине приезжал молодой человек, и они с ним уединялись в саду.

Я выдохнула. У нас не настолько близкие отношения с прислугой, чтобы я пыталась перед ними оправдываться. Может быть, даже Игорю Степановичу донесут. Ну и пусть. Мне-то что до этого? Хотя настроение, конечно же, испортилось.

Я не стала отвечать. Развернулась и уже собралась выйти, но Алевтина Фёдоровна неожиданно меня окликнула:

— Госпожа!

Я обернулась к ней с удивлением. Посмотрела в хмурое, морщинистое лицо и уточнила:

— Вы что-то хотели?

Женщина мялась на месте некоторое время. Потом выдохнула, будто решаясь на нечто неприятное, и произнесла:

— Госпожа, я должна кое-что сказать вам. Не гневайтесь, пожалуйста, если то, что скажу, вам не понравится. Но совесть мне не позволяет промолчать.

Я ужасно напряглась. Неужели будет меня отчитывать и морали читать? Но я позволила:

— Говорите.

Алевтина Фёдоровна некоторое время подбирала слова, а потом произнесла:

— Я... Мне этот молодой человек знаком по старой жизни.

— Правда? — удивилась я.

— Да, я как-то служила у его родителей. Уволилась всего лет десять назад, так что знаю это семейство очень хорошо.

— И что же это значит? — осторожно уточнила я.

— А то, госпожа, что люди они нехорошие, и не стоит вам с ними связываться.

Я изумилась до глубины души. Нехорошие люди? Егор? Он — нехороший человек???

— Извините, Алевтина Фёдоровна, но мне это кажется как минимум странным. Егор мой друг, он сделал для меня очень много хорошего.

— Да, когда захочет, он может быть очень любезным, — продолжила женщина. — Я понимаю, что мои слова, слова какой-то кухарки, по сравнению с его словами кажутся пустыми и дерзкими. Но прошу, прислушайтесь ко мне. Я не люблю давать советы, но сейчас совесть не позволяет мне промолчать. Насколько я знаю, его родители разорены, и он давно ищет подходящую партию, чтобы удачно жениться.

Я рассмеялась:

— И вы думаете, он хотел бы жениться на мне из-за приданого? Да у меня-то за душой почти ничего нет.

— Зато у вас есть титул, — бросила кухарка и отвернулась. — Поступайте как знаете.

Я тоже развернулась и вышла, слишком поражённая её словами и отчаянно сопротивляющаяся им. Нет, я не могу поверить в такой поклёп на Егора. Он мой друг. Но зачем Алевтине Фёдоровне так откровенно лгать? Или это всего лишь пересказ каких-то нелепых сплетен, совсем не имеющих отношения к правде?

И всё же… а может, действительно что-то в этом есть? Я, конечно, слукавила, когда сказала, что у Виктории ничего нет. Её родители были довольно богаты, пусть и не баснословно, но всё же.

К ним я, разумеется, возвращаться бы не стала. В моей памяти крепко засело, что отец Виктории был человеком крайне сложным. Он возвращения дочери точно бы не потерпел. Но всё же… я не могу так плохо думать о Егоре. Это уже слишком.

Закрывшись в своей комнате, я долго размышляла. В конце концов во мне поднялась злость на кухарку. Не выдержав, я нашла её на кухне и твёрдо произнесла:

— Алевтина Фёдоровна, я огорчена тем, что вы мне сказали. Должна сообщить вам, что я вам не верю. Не то чтобы вы лгали — скорее, вы ошибаетесь.

— Тогда пойдите и удостоверьтесь сами, — вдруг бросила она, вызвав у меня новый всплеск изумления.

— Что вы имеете в виду? — нахмурилась я.

Она сказала, что мне нужно съездить в город. Назвала адрес и добавила, что по этому адресу живёт давняя любовница Егора. Она — низкого происхождения, но он очень часто у неё бывает, иногда даже остаётся пожить на непродолжительный период. И за пару драгоценных монет она расскажет всё — и о его планах, и о его желаниях.

Я не хотела в это верить, но потом поняла, что у меня нет выбора. Я едва-едва не решилась доверить Егору свою жизнь. А если всё так, как говорит кухарка, то это просто дикость какая-то. Поэтому, конечно же, я поехала в город.

Садовник, заделавшийся конюхом, выкатил двуколку и повёз меня туда. К четвёртому часу дня город был очень оживлён. Я рассматривала его без интереса — подозрения и домыслы вертелись в голове и отравляли настроение.

Наконец мы подъехали к нужной улочке. Она терялась в огромных кустах вьющихся роз. Очень милое местечко — аккуратные дворики, невысокие заборы. Я вышла из двуколки, огляделась, подошла к низкой калитке. Она была заперта, но легко открывалась крючком изнутри. Я набралась наглости и просто вошла.

Дворик был маленький, но очень ухоженный. На арке висели тяжёлые грозди крупного, красивого винограда. Я прошла по аллее, вымощенной камнями, и остановилась у крыльца. Деревянная дверь была недавно покрыта свежей краской. Нашёлся и колокольчик, в который можно было позвонить.

Я уже протянула руку, чтобы сделать это, как вдруг услышала голоса. Они доносились из соседнего окошка, которое было слегка приоткрыто. Всё внутри перевернулось — один из голосов я узнала. Он принадлежал Егору.

Приподняла подол платья и на цыпочках свернула в сторону. Подошла к окну, припала к стене и прислушалась. Говорили негромко, но я слышала каждое слово.

— Дорогой, — щебетала незнакомая девица, — в последнее время ты выглядишь таким озабоченным. Может, тебе стоит отдохнуть? Или какие-то проблемы на работе?

— Нет, на работе всё в порядке, — ответил Егор на выдохе. — Просто есть просто пара вопросов, которые я всё никак не могу решить.

— И какие-то вопросы заставляют тебя постоянно хмуриться? — девица хихикнула. — Давай я сделаю тебе массаж, расслабься.

Видимо, она переместилась и начала своё дело, потому что Егор застонал.

— Ну вот, как-то лучше. Принести тебе ещё чай? Или, может, моего пирога? Тебе он понравился в прошлый раз?

— Нет, пирогов не надо. Я сыт, — бросил Егор. — Лучше посоветуй, как мне поступить.

Я вся напряглась, чтобы ничего не пропустить. Как минимум я узнала, что у него действительно есть любовница. Это дико меня разочаровало.

— У меня осталось слишком мало времени, — начал Егор печальным голосом. — Если я не женюсь до начала следующего месяца, наследство дяди может перехватить кузен. Поэтому я должен жениться. А та девица, которая мне для этого подходит, до сих пор упорствует.

Его собеседница фыркнула:

— Так найди другую. Их вокруг полно.

— Другие… какие-то несимпатичные, — бросил Егор. — И не такие родовитые. Она подходит идеально, но пока замужем. Проклятая спешка! Со временем я бы ее уговорил, и она бы точно согласилась, а так приходится спешить.

— Да, жаль, что я не родовита, — выдохнула девица, хотя в её голосе не было ни капли сожаления. — Надеюсь, после того как ты обзаведёшься супругой, то не забудешь дорогу сюда, дорогой?

— Конечно, нет, — голос Егора смягчился. — Только с тобой я могу отдохнуть душой. Ну и телом, в общем-то.

Она хихикнула, будто он ущипнул её за мягкий бок. Я скривилась. Боже, какой кошмар! Он действительно лицемер и обманщик. Ему нужна просто претендентка на руку и сердце, родовитая, симпатичная и удобная!

Меня передёрнуло. У груди что-то болезненно сжалось. Как же это отвратительно! Как же мерзко! Предательство — страшная вещь, а меня снова предали.

Пошатываясь, я отошла от окна и вернулась на каменную дорожку. Едва дошла до калитки. Вышла наружу, так и не закрыв её. Села в двуколку и собралась отдать приказ двигаться, но в этот момент из дома кто-то выскочил.

Обернувшись, я увидела Егора. Он был раздет, в одной только рубашке и коротких бриджах. Длинные волосы развевались на ветру. Он смотрел на меня в ужасе, а после рванул вперёд и выскочил за калитку, тяжело дыша.

— Виктория, что вы здесь делаете? — ошеломлённо бросил он, разглядывая моё лицо с прежним умильным трепетом.

Но сейчас мне было просто тошно на него смотреть.

— Я приехала узнать правду, — процедила сквозь зубы. — И я её узнала. Прощайте, Егор. Боюсь, я никоим образом вам не подойду…

— Постойте, Виктория… — начал он, но я резко его прервала:

— Больше никогда не попадайтесь мне на глаза. Ваше лицемерие меня не интересует. Найдите себе девицу поудобнее. Я думала, что вы мой друг, а вы всего лишь лживый лицемер. Бог вам судья. Поехали!

Последнюю фразу я бросила своему пожилому кучеру, и двуколка покатилась по мостовой.

Мне было очень-очень тяжело. Сердце словно разорвали на части. Да, Егор не был моим возлюбленным, но менее больно от этого не стало. Однако я не проронила ни единой слезы. Хватит. Хватит уже рыдать о потерях. Надо выбираться из этой жизненной западни, несмотря ни на что…

Пока ехали в двуколке из города к моему дому, во мне произошла глубокая перемена. Да, остатки надежды и веры в людей окончательно умерли.

Этот мир научил меня одному: доверять людям нельзя. Был ли это жестокий урок? Возможно. Но сейчас я так не думаю. Доверчивость — не самое полезное качество.

Хорошо бы вместо доверчивости научиться прощать. Егора я прощаю. Он всего лишь глупый, неправильно воспитанный человек. Его лицемерие — плод ошибок родителей. Но доверчивой я больше никогда не буду. Иначе вновь окажусь у разбитого корыта.

Странным образом предательство сделало меня сильнее. Наверное, потому что я осознала: надеяться в этом мире могу только на себя. Поэтому, когда двуколка остановилась у дома, из неё вышел уже другой человек.

Но не успела я пройти и нескольких шагов, как навстречу поспешила Алевтина Фёдоровна.

— Девонька… госпожа, простите, вам письмо! — воскликнула она, протягивая конверт.

Я удивилась. Письмо? Но от кого? С тревогой взяла конверт. Неужели от Горбунова с его угрозами? Подавив внутреннюю панику, я раскрыла его.

Достала лист бумаги. Аккуратный мелкий почерк сообщал: мои родители… точнее, родители Виктории, скоропостижно скончались. При каких обстоятельствах — не сказано.

Небольшое поместье, не слишком богатое, но вполне обеспеченное, теперь переходило ко мне. И я, как единственная хозяйка, должна была немедленно туда вернуться.

Письмо выпало из моих рук. Я застыла, уставившись в одну точку.

Нет, я совершенно не горевала о родителях Виктории. Они были для меня чужими людьми. И туманные воспоминания о них из её памяти не добавили мне доброго отношения к ним.

Но эта перемена в жизни настолько меня шокировала, что я несколько мгновений не могла пошевелиться. А Алевтина Фёдоровна, решив, что я сражена горем, схватила меня под локоть и осторожно повела в дом.

— Ну что вы, что вы! Дурные новости, да? Не волнуйтесь так. Всё образуется, — бормотала она, стараясь меня приободрить.

Она привела меня на кухню, сунула в руки горячий напиток и свежие булки, тяжело выдохнула, и я наконец-то пришла в себя. Всё-таки хорошая она женщина. С Егором не соврала. И сейчас заботится от всего сердца.

Я подняла на неё взгляд и спросила:

— А вы не хотите поменять место работы?

Поместье родителей Виктории оказалось не таким огромным, как у Игоря Степановича, но всё же довольно симпатичным. Правда, в некоторых местах оно выглядело запущенным и требовало ремонта: кое-где облупилась штукатурка, фасад утратил свежесть, а крыша местами протекала.

Сад, когда-то ухоженный, теперь выглядел мрачновато: заросшие аллеи, давно не стриженные кусты и увядшие клумбы напоминали о том, что хозяева мало заботились о красоте. Само здание казалось величественным, но мрачным, словно пропитавшимся печалью. Слуги, вышедшие встречать меня, стояли со скорбными лицами, и в их глазах читалась тяжесть утраты.

Атмосфера в воздухе была гнетущей: всё здесь дышало смертью и тоской, от чего я сразу почувствовала себя не в своей тарелке. К счастью, рядом была Алевтина Фёдоровна, к которой я уже успела проникнуться теплотой. Эта чуткая женщина поддержала меня в трудный момент, тихо приободрив и не дав упасть духом.

Как только меня проводили в новую спальню, я ощутила некоторое облегчение. Да, эта комната была знакома мне по воспоминаниям Виктории. Перед глазами вспыхнули короткие эпизоды её детства: строгая гувернантка, не позволяющая играть в саду; вечера, проведённые за книгами в тишине, когда остальные дети смеялись где-то вдали; холодные взгляды родителей, больше требующих, чем любящих.

Даже здесь, в родном доме, Виктории жилось нелегко. Скорее одиноко — из-за строгости воспитания и постоянного давления. Именно поэтому её характер оказался таким слабым. И именно поэтому она в итоге попала в ту переделку, в которую попала…

Оказалось, что похороны родителей Виктории должны были состояться как раз в этот день. С огромным трудом я вообще воспринимала всё происходящее.

Момент ритуала почти не сохранился в памяти. Был какой-то священник — местный служитель из храма так называемого Оракула. Такова была религия в этом мире. Приехали какие-то соседи явно дворянского происхождения. Толпы слуг, если и не рыдали, то выглядели крайне подавленными.

Естественно, о моих рыданиях не шло и речи. Но атмосфера была такой жуткой, что я выглядела достаточно печальной, как того и требовала обстановка.

Наконец всё закончилось, и ближе к вечеру я возвратилась в дом. Осталась одна в своей новой комнате.

Лежала на кровати и думала: ну вот, очередной виток жизни, очередной шаг, очередная перемена. Но ведь на сей раз эта перемена к лучшему. Прошлое забыто, впереди совершенно новая жизнь.

У меня теперь есть собственное поместье, какие-то средства, на которые я могу жить и не зависеть от Игоря Степановича. Теперь я могу по-настоящему трудиться, а не просто выживать. Кажется, это повод для радости… хотя радоваться в день похорон было бы, честно говоря, странно.

Помню, в детстве я выдумала себе правило: если издалека услышала похоронный марш или увидела печальную процессию, то в тот день запрещала себе улыбаться — как бы чтя память того, кто перешёл в мир иной.

Вот и сегодня я запретила себе радоваться. Пусть не от всей души, но я должна была проводить родителей Виктории в последний путь.

А о своей новой, я верю, прекрасной жизни подумаю завтра.

Правда, в ней есть один нюанс: я всё ещё замужем. Но я намерена исправить это в ближайшее время…

Уснула ещё до того, как зашло солнце. Но ночь принесла совершенно неожиданное переживание.

Как это бывает во сне, оказалась я в странном месте. Это был дом — ни на что не похожий, но какой-то сияющий. Я бежала по летнему саду и радовалась, сердце замирало в груди от ожидания чуда.

И вдруг рядом появился он — Игорь Степанович. Но не тот угрюмый, мрачный и ненавидящий меня человек. И не тот усталый, замкнутый, с виноватым взглядом мужчина, которого я видела в последний раз.

Нет. Передо мной стоял юноша — сияющий, светлый, с любящим взглядом и широкой улыбкой на лице. Тот самый, что выплыл из глубин памяти Виктории.

Сердце сжалось от такой тоски, что меня буквально скрутило. Я вдруг почувствовала, как сильно Виктория любила его. Как глубоко он вошёл в её сердце. И как мучительно больно ей было тогда, когда он сделал себя её врагом.

Меня просто ломало. Слёзы текли по щекам. Я так хотела прикоснуться к нему и забыть обо всём том ужасном, что было между нами. Наверное, в тот момент я больше была Викторией, чем собой.

Игорь Степанович шагнул ко мне. Его лицо из сияющего стало беспокойным, печальным, тоскливым. В глазах отразилась ужасная боль.

Кажется, он тоже испытывал что-то невероятно тяжёлое. И в тот момент мне показалось, что я готова простить ему всё, что угодно.

— Прости меня, родная… — послышался шёпот. Мягкие руки осторожно коснулись моих плеч. Пальцы заскользили к моим мокрым от слёз щекам. Он приблизился, и я словно окунулась в его боль. Точнее, наши чувства смешались. И я поняла, что больше не могу сдерживаться.

— Ты ранил меня… — прошептала я, и подбородок задрожал. — Ты причинил мне столько боли… Как я могу простить тебя? Ты попрал мои чувства. Ты обвинил меня в том, чего я не делала, и не захотел поверить мне. А с растоптанным сердцем я любить не могу.

Каждое моё слово будто убивало Игоря Степановича. На моих глазах его лицо побледнело, затем посерело, а потом стало землистого цвета. Он вздрогнул, отступил от меня, опустил глаза, как провинившийся ребёнок, и мертвенно-бледными губами прошептал:

— Я виноват. Поэтому я никогда не смогу прийти к тебе.

Я проснулась с колотящимся сердцем и резко села на кровати. Хватала ртом воздух, понимая, что возвращаюсь в реальность. Дрожащими руками вытерла слёзы: они оказались реальными.

Что это было? Что за ужасное сновидение ворвалось в мою жизнь и испортило то, что я считала новым началом? Я ведь хотела начать жизнь без него, забыть Игоря Степановича и всё, что произошло. Мечтала навсегда запечатать своё сердце…

А теперь… а теперь я снова думаю о нём. О нас.

Да, я стала Викторией. Я вернула её воспоминания. Я вернула её память об их любви. Но что мне это даст, кроме мучений? Игорь Степанович никогда не придёт.

А я и не хочу, чтобы он приходил. Не хочу. Я лучше ударюсь в работу. Да. Я выброшу его из своего сердца. Именно так.

Это решение заставило меня вскочить на ноги и ещё до рассвета начать кипучую деятельность. Я построю свою жизнь без прошлого. И этот мир ещё узнает моё имя и мою силу.

Решимость помогла. За неделю я полностью изучила дела в своём новом поместье. Дела оказались не очень. У родителей осталось не так уж много сбережений. Кстати, погибли они совершенно нелепо — отравились какими-то экзотическими фруктами, которые купили на рынке за большие деньги.

Я настолько стремилась убежать от воспоминаний, что работала как не в себя. Слуги начали меня побаиваться, почувствовав жёсткую руку хозяйки. Нет, я не была суровой, но требовала послушания и активности.

Через три недели сад засиял чистотой. В доме не было ни пылинки, ни соринки. Я пересмотрела все траты и выяснила, что парочка слуг, допущенных к денежным средствам, подворовывает. Уволила их. Поставила на их место других — более напуганных. И жизнь закипела.

Однако каждую ночь мне снился он — Игорь Степанович. И каждое утро я просыпалась разбитая, ненавидя память Виктории, которая возвращалась всё ярче с каждым днём…

Незаметно пролетели два месяца. Дело шло к зиме: по утрам регулярно ударяли заморозки. Серые тучи стремительно бежали по небу и иногда выпускали из своих недр целые стаи мелких снежинок.

В воздухе висел терпкий запах дыма из печных труб, а под ногами противно скрипел первый снег. Ветки в саду хрупко поблёскивали тонкой ледяной коркой, и всё вокруг казалось застывшим, будто сама природа затаила дыхание перед долгой зимой.

Настроение, конечно, было не очень. Я жила в абсолютном одиночестве, и только общение с Алевтиной Фёдоровной хоть как-то скрашивало мои дни.

Я взяла её компаньонкой, можно даже сказать личной служанкой. Для того, чтобы работать на кухне, хватало и других прислужниц.

Мы собрали урожай, наквасили капусты, наделали солений. Несколько мужчин, умеющих охотиться, сумели к зиме поймать парочку кабанов, штук пять косуль и приличное количество птицы. Так что и засоленное мясо у нас теперь было.

Я с удовольствием спускалась в погреб, рассматривая то, что заботливые руки собрали на близлежащих землях: засушенные фрукты, пучки трав, огромные бочки с соленьями, вяленое мясо и многое другое. Сразу на душе становилось легче. К зиме мы были готовы.

Запас денег тоже немножечко прибавился за счёт того, что нам удалось продать часть урожая. Конечно же, я бы сама с этим не справилась. В поместье оказался довольно грамотный управляющий. Раньше он был обычным прислужником, но после увольнения нечистых на руку управляющим я поставила именно его, и он показал чудеса организованности.

Парень был очень молод, при этом отвратительно писал — как курица лапой, — но мозги у него работали отлично. Звали его Михаил. Однако все в поместье звали его Мишаней, потому что он был простым малым: тщедушный, с очень юным лицом, непослушными рыжими кудрями и слегка конопатым носом. Он был очень милым и симпатичным. Кажется, ему едва стукнуло девятнадцать. Но юный гений был на своём месте.

Я тоже звала его Мишаней и быстро к этому привыкла. У нас сложились пусть и хорошие, в какой-то степени дружеские отношения, но при этом он, конечно же, оставался слугой, а я — его госпожой.

Я могла не переживать о своём будущем, однако сны с участием Игоря Степановича, да и других, не самых лучших людей из ближайшего прошлого, меня не оставляли.

Кстати с тех пор, как я покинула поместье, которое муж мне подарил, мы ни разу не виделись. Он и строчки мне не написал, а я — ему.

Два сапога пара…

Мне бы радоваться нашему разделению, но на душе было неспокойно. Точка не поставлена, а для спокойствия мне обязательно нужно её поставить. Неопределённость настолько меня измучила, что я уже совсем не могла спать по ночам.

Хотя Алевтина Фёдоровна готовила мне травяные настои для крепкого сна, но ничего не помогало.

И вот однажды, ранним зимним утром, Мишаня постучал в комнату и, после моего разрешения войти, поспешил поклониться до пояса.

— Госпожа… — он посмотрел на меня взволнованным взглядом. — Я только что из города. Ездил пополнять запасы молочных продуктов. Мне повстречался там один господин, который передал вам вот это письмо.

— Что за господин? — нахмурилась я.

— Я имени его не спросил, было не с руки. Просто взял письмо и привёз вам.

Я забрала письмо.

Конверт был плотный, с изящной красной печатью, на которой золотился герб, мне незнакомый. Сорвав печать на конверте, достала плотно сложенный лист бумаги. Пробежавшись по витиеватым строчкам, изумлённо приподняла брови. Бумага внутри пахла дорогими благовониями, строчки были выведены тонким, уверенным почерком. В них значилось, что в поместье графини Микулиной через неделю состоится осенний бал, и я, как новая хозяйка соседнего поместья, приглашена непременно. Слова были вежливы, даже льстивы, и я смутилась.

Бал???

Выходит, меня зовут на настоящий бал? Но откуда кто-то может знать, что я здесь отныне хозяйка?..

Даже не заметила, что произнесла свои мысли вслух, а Мишаня поспешил ответить на них:

— Госпожа, это всем известно. О гибели ваших родителей писали в столичной газете. Там же упомянули, что вы возвратились к себе домой и взяли в управление родительское поместье.

— А кто мог об этом написать? — изумилась я.

Парень смутился, как будто это сделал он.

— Репортёров порой трудно остановить, — пробормотал он. — Они любят писать о всяких смертях и прочих трагедиях.

Я ошеломлённо выдохнула. Почему я думала, что в этом мире подобное вообще невозможно?

— Ладно, — прошептала я. — Но почему я обязательно должна быть? Отказы считаются невежливыми?

— Где-то да, — кивнул Мишаня. — Вы сейчас вызываете любопытство, всем интересно на вас посмотреть. Да и принято так — звать соседей на собственные торжества.

Я несколько мгновений обдумывала услышанное, но всё же решила отказаться.

— Зачем мне это светское общество? Оно мне противно. Буду чувствовать себя там, как белая ворона. Нет, я не пойду.

Опять я сказала это вслух. Мишаня откашлялся и произнёс:

— Госпожа, разрешите дать вам совет?

Я встрепенулась:

— Да, конечно.

Он посмотрел на меня своими карими, выразительными глазами и произнёс:

— Мой дед в своё время был управляющим в поместье ваших родителей и многому меня научил.

«Ах, вот откуда у него такие познания и навыки!» — подумала я.

— Так вот, — продолжил он. — Я легко представляю его сейчас. Если бы он услышал ваши сомнения, то обязательно бы сказал: «Ну что вы, госпожа, это очень важно — наладить общение с соседями. Иной раз без соседской помощи и дорогу не проедешь. Может, ось у кареты сломается, а ты — на территории своих соседушек. Или, не дай Бог, бандиты нападут. Если не будет добрососедских отношений, то и обратиться за помощью не получится». Я бы вам посоветовал сходить на этот бал…

Я скривилась, но промолчала, хотя протест все равно рвался изнутри.

На самом деле, я очень испугалась. Испугалась того, что снова попаду под перекрёстный огонь. Что увижу там знакомые лица. Что встречу там Игоря Степановича…

При воспоминании о муже сердце ёкнуло.

Однако… сразу же стало стыдно. Я ведь решила начать новую жизнь, и у меня неплохо получилось на старте.

Да, долой уныние! Если на балу будет муж, я решительно потребую у него развод и, надеюсь, навсегда избавлюсь от мучительных снов о нём…

Я вышла из кареты, придерживая тяжёлую юбку и стараясь не измазаться в грязи. Длинный плащ, отороченный мехом и достаточно тёплый для такой погоды, был, конечно, ужасно неудобным — путался под ногами, мешал идти, но выглядел восхитительно. Что уж там говорить, красота требовала жертв.

Платье я выбирала вместе с Алевтиной Фёдоровной. Оказалось, у неё прекрасный вкус: она помогла подобрать украшения, идеально подходящие к глубокому фиолетовому оттенку ткани, и сделала мне причёску. Я искренне удивлялась её ловкости и утончённости. Как выяснилось, прежде чем стать кухаркой, она много лет работала гувернанткой и прекрасно знала все светские премудрости.

Передо мной возник слуга в идеально выглаженной ливрее. Безэмоционально поклонившись, он указал на освещённую аллею, по которой мне следовало пройти, чтобы попасть к центральному входу в чужое поместье.

Ветер шевелил голые ветви деревьев, по гравию тихо хрустел иней. В окнах дома сияли огни, изнутри доносились звуки музыки и приглушённый гул голосов. Я глубоко вдохнула морозный воздух, собрала всю решимость и направилась вперёд — навстречу неизвестности.

В холле меня встретил ещё один слуга, поспешивший снять с меня плащ и указавший дальнейшее направление.

Стуча каблуками по широкому коридору и слыша приближающиеся звуки музыки, я невольно подобралась. Это было своего рода испытание, и я должна пройти его с честью. Нет, мне не нужны почести — я была бы счастлива, если бы на меня и вовсе не обратили внимания. Главное — сохранить достоинство. Главное — укрепить свои позиции.

Я больше не приживалка в чужом доме. Люди могут меня ненавидеть, но теперь я — хозяйка собственного поместья. Жаль, что всё это случилось из-за чужих смертей, но не я распорядилась их судьбой. Эта самая судьба действовала самостоятельно...

Когда передо мной распахнулись двустворчатые двери большого зала, я почувствовала, как в душе просыпаются уверенность и внутренняя твёрдость.

Перед глазами предстала ослепительная картина. Высокие своды, украшенные позолоченными орнаментами, отражали мягкий свет множества хрустальных люстр. Пол, отполированный до зеркального блеска, сиял, отражая движущиеся фигуры. По залу кружились пары — дамы в лёгких платьях из шелка, кружева и атласа переливались всеми оттенками драгоценных камней. Мужчины в строгих камзолах и мундирах с безупречно выглаженными манжетами, чинно вели своих спутниц.

Музыка оркестра наполняла пространство звоном скрипок, нежными переливами флейт и мягким ритмом контрабаса. Воздух был густ и тяжел от ароматов цветов, дорогих духов и тлеющих свечей.

От изобилия звуков, красок и запахов у меня слегка закружилась голова. Почувствовала себя участницей сцены из голливудского фильма. И хотя я уже привыкла к этому миру, подобное великолепие всё же немного ошеломило своей пышностью и размахом.

На меня оглядывались. Хорошо, что никто не представлял имён вновь вошедших — поэтому вниманием я была удостоена поверхностным, что, впрочем, было мне на руку.

Кивнув незнакомым дамам и господам, которые с любопытством меня приветствовали, но не спешили знакомиться, я огляделась. Сейчас о встрече со знакомыми не думала вовсе — мне бы с незнакомцами разобраться.

Отошла чуть в сторонку, заметив свободные места на диванчиках у окон. Самое то, чтобы уединиться. Сделаю вид, будто мне дурно с дороги. Приподняла юбку и, стараясь следить за каждым шагом, чтобы не выглядеть неуклюжей, направилась к одному из таких уголков.

Но спокойно дойти мне не дали.

Рядом раздался тонкий визг, заставивший вздрогнуть, — и в следующее мгновение на меня налетел какой-то вихрь, начавший обниматься и всхлипывать. Я вдохнула знакомый цветочный аромат, ощутила тепло чужого тела и попыталась отстраниться. Когда же наконец это удалось сделать, я в полном ошеломлении уставилась на… Марианну.

Да, это была она. Я бы никогда не узнала её, если бы не глаза — те самые трепетные, серые глаза, смотревшие на меня с таким восторгом, будто я была небожительницей, спустившейся с небес.

Во всём остальном Марианна сильно изменилась. По-прежнему худая, с чуть впалыми щеками, но теперь они порозовели то ли от волнения, то ли от румян — она выглядела довольно-таки бодрой. Глаза сияли, волосы были уложены в изящную причёску, украшенную жемчугом. Тонкая талия затянута в корсет, а платье кремового цвета — роскошное, ослепительно красивое — подчёркивало её белоснежную кожу. Она была прекрасна. И с виду совершенно здорова.

Я растерялась, смотрела на неё несколько мгновений, а потом прошептала:

— О Боже… это правда ты?

— Это я, — тихо ответила она, и уголки её глаз заблестели. — Наконец-то! Наконец-то ты нашлась!

Удивилась. Я ведь и не пряталась. Неужели Игорь Степанович не рассказал ей, где я? Я ведь тайны из этого не делала…

Подхватив меня под руку и совершенно не обращая внимания на косящихся гостей, Марианна потащила меня к неприметной двери, ведущей на балконную террасу. Там оказалось довольно тепло, несмотря на открытый доступ к улице: по углам стояли жаровни, создавая иллюзию уюта. Конечно, тепло быстро улетучивалось, но нам хватило, чтобы постоять и поговорить.

Марианна крепко держала мои руки, тяжело и прерывисто дышала, будто боялась отпустить или потерять меня снова. Она смотрела так пристально, что я даже смутилась.

— Я рада, что тебе лучше, — сказала я, стараясь подобрать подходящие слова.

Честно говоря, я о Марианне почти забыла. Знала лишь, что ей стало лучше, что она начала говорить, и считала это достаточным утешением — и для неё, и для себя. Но теперь, видя её перед собой — ожившую, сияющую, начавшую новую жизнь, — я вдруг почувствовала, как в груди шевельнулось что-то тёплое и светлое.

— Я так хотела поговорить с тобой ещё в праздник, — сказала она тихо. — Но брат… он не позволял. Точнее, не совсем так — он не советовал мне искать тебя и общаться. Считал, что это принесёт боль нам обеим. Хотя я с ним не согласна.

Она чуть виновато улыбнулась и добавила:

— И вот ты здесь. Думаю, я имею право выбирать сама. И я делаю свой выбор. Хочу немного рассказать тебе, Виктория, о нашей семье. Чтобы ты лучше поняла моего брата. Нет, не подумай, я не оправдываю его — его поступки нельзя оправдать. Но, может быть, если ты узнаешь, каким было его детство, тебе станет понятнее, почему он стал таким.

Я сразу помрачнела. Нет, я не хотела говорить о нём. Не хотела вспоминать Игоря Степановича, потому что всё, что он оставил во мне, — это боль и горечь. А ещё — страх. Не страх перед ним, нет, а перед собой. Я боялась, что снова смягчусь, снова начну искать оправдания. А потом — всё повторится. Лучше не знать. Лучше забыть. Просто вычеркнуть его из памяти.

Наверное, Марианна что-то прочла по моему лицу, потому что вдруг опечалилась.

— Я понимаю, — прошептала она. — Нашей семье нет прощения. Но позволь мне всего один раз… всего один раз рассказать тебе правду.

Она не договорила, но я всё поняла. И в тот миг почувствовала, что не имею права отвергнуть её. Эта девушка страдала куда сильнее меня. И я не хотела быть жестокой.

— Хорошо, — сказала я, преодолев внутреннее сопротивление. — Я послушаю всё, что ты хочешь рассказать.

Марианна просияла. Я поймала себя на мысли, что она удивительно хорошенькая. Живая, трепетная — совсем не та бледная тень, какой я помнила её раньше.

— Тогда я не задержу тебя надолго, — сказала она, крепче сжимая мои руки. — Да, мой брат, Игорь, виновен. Виновен, что не поверил тебе, что был жесток. Виновен на все сто процентов. Но если бы ты знала, в какой семье он вырос… то наверное, поняла бы, что он фактически был милостив к себе. Его сделали таким. Но поверь, у него есть совесть. И сердце тоже есть, просто он научился прятать его глубоко.

Я удивилась. Что же могло быть такого в семье Игоря Степановича, чтобы ожесточить его настолько?

Марианна тяжело вздохнула и продолжила:

— Когда-то его жестоко избили родные… лишь за то, что он попытался защитить меня…

Я сидела в самом дальнем уголке зала и была погружена в свои мысли. Марианна обрушила на меня такую дикую историю, что до сих пор было не по себе.

Оказалось, что родной отец Игоря Степановича был крайне жестоким человеком. Марианну он почему-то не любил. Возможно, подозревал жену в неверности или просто искал повод для злобы. Но в итоге малышке с самого детства доставалось: стоило ей разбить чашку или поцарапать мебель, как мужчина начинал устраивать форменный ад.

Юный Игорь Степанович постоянно вмешивался, пытаясь отвлечь огонь на себя. Он защищал сестру, признавался в том, чего не делал, и нередко получал за это жестокие побои. Такое детство не могло не отразиться на его характере. Он вырос замкнутым, жёстким. Самым болезненным для него стало чужое предательство — ведь поступки отца по отношению к детям он воспринимал именно так: как предательство. Родители должны любить своих детей, ценить их как личностей, а отец просто вымещал на них гнездившееся в сердце зло.

Я представила Игоря Степановича ребёнком — худеньким мальчишкой, который самоотверженно вставал на защиту сестрёнки. Ему приходилось трудно. Потом родился Андрей. Ему тоже доставалось, но меньше. Игорь всё брал на себя. И это, конечно, не могло не оставить след в его душе.

Марианна рассказала, что однажды её брат влюбился. Я с удивлением поняла, что его любовью была Виктория. Значит, все мои сны и ощущения были правдой? Он действительно её любил??? Но как же так вышло? Как можно превратиться из любящего человека в жестокого монстра? Только ли тяжёлое детство виновато? Разве это оправдывает его?

Но, с другой стороны, я понимала: он считал меня предательницей. Ему было больно…

Однако… что насчёт моей боли? Боли Виктории? Нет! И хотя история Марианны потрясла меня, я всё равно не хотела иметь с ним ничего общего.

Поняв это, решительно встала. Не хочу оставаться на этом приёме. Хочу уехать. Пусть обо мне думают что угодно — я больше не собираюсь жить по чужим законам. Я не местная и не такая, как они, чтобы бездумно следовать традициям и запретам общества. Они надо мной не властны…

Решив это, я направилась к выходу. На меня удивлённо оглядывались, кто-то пытался заговорить, но я вежливо ссылалась на дурное самочувствие, после чего вышла. В широких коридорах было заметно меньше людей. Только слуги, торопливо кланяясь, пробегали мимо.

Я уже шла к выходу, когда вдруг услышала за спиной крик:

— Виктория, подожди!

Я вздрогнула. Голос был знаком. Неужели это Егор? Сразу стало неприятно. Что ему от меня нужно? Кажется, я уже всё сказала. Медленно развернулась — и действительно, передо мной стоял Егор, запыхавшийся, с раскрасневшимся лицом. Волосы взъерошены, а вот камзол безупречен. Бывший друг, конечно, был сегодня особенно привлекателен, но я уже не видела ничего из этого.

Вдруг он достал руку из-за спины и выставил перед собой большой букет живых роз. Я ошеломлённо уставилась на него, не понимая, что это значит.

— Зачем это? — спросила холодно.

Он попытался улыбнуться.

— Я пришёл попросить прощения. И поговорить.

— А я не хочу ни о чём разговаривать. Мне пора домой.

Я подхватила юбки и направилась к двери, но Егор догнал меня и загородил выход.

— Умоляю, всего несколько минут. Прошу тебя, Виктория, давай поговорим!

Я подумала, что, если не позволю ему выговориться, он ещё долго будет меня преследовать. Три минуты разговора ничего не изменят.

— Хорошо… — ответила ледяным тоном.

Взяла у слуги плащ, и мы вышли во двор. Букет я так и не приняла — Егор нёс его сам, хотя ему явно было неудобно. Мы прошли по садовой аллее и остановились под раскидистым деревом. Здесь всё тонуло в полумраке, и можно было говорить без свидетелей.

Егор выдохнул, собираясь с духом.

— Виктория, я... В моей жизни произошёл настоящий переворот. Я понял, каким был глупцом, идиотом, предателем — назови как хочешь. Я решил начать новую жизнь. Уже начал. В тот день, когда ты приезжала ко мне, а потом уехала, не сказав ни слова, я понял, что потерял всё. Моя жизнь закончилась. К той женщине... — он запнулся, — я больше никогда не вернусь. Это была ошибка, дурная привычка! Я понял, что люблю только тебя. И хочу быть только с тобой. Всю оставшуюся жизнь. Я обещаю сделать тебя счастливой...

Я подняла руку, останавливая поток его льстивых слов.

— Не нужно, — сказала твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Я никогда не передумаю. На самом деле я тебя не люблю. Я воспринимала тебя как друга, но теперь... мне не нужна даже дружба. Предательство — это самое страшное преступление против других…

Когда я произнесла это, ощутила жгучее чувство осуждения совестью. Мотивы и поступки Егора вызывали во мне острую неприязнь. Можно ли назвать это ненавистью? Не знаю. Но чем-то похожим — да. Нет, я прощаю его, понимаю — он просто воспитан иначе. Но всё равно он мне отвратителен.

А ведь именно такие чувства, наверное, испытывал ко мне Игорь Степанович, когда считал предательницей. Но всё-таки это… другое. Я ведь не собираюсь унижать Егора или мстить ему. А Игорь Степанович мстил…

— Послушай, — я собрала остатки своего терпения, — думаю, стоит поставить точку в наших отношениях, Егор. Не усугубляй моего негативного отношения к себе. Я не знаю, зачем ты притащил этот букет, — взглянула на ни в чем не повинные цветы, — и зачем вообще подошёл ко мне. Изначально наши отношения строились не на самом прочном фундаменте, а теперь вернуть даже малейшее невозможно. Я прощаю тебя. Но ты иди своей дорогой. У меня есть муж, в конце концов. Поэтому прощай. Как у вас говорят — не поминай лихом…

Развернулась, чтобы уйти, но Егор вдруг крикнул мне вслед:

— Считай, что у тебя нет мужа! Он сам позвал меня сюда. Это он попросил меня встретиться с тобой и отдал этот злосчастный букет, чтобы я тебе его подарил…

Меня будто молнией пронзило. Я замерла на месте, не веря ушам. Медленно развернулась и посмотрела Егору в глаза. Его лицо пылало; во взгляде плескались гнев и отчаяние. Но он выглядел искренне раздосадованным.

— Что ты такое говоришь? — уточнила я, и сердце стучало быстро-быстро, наверное, готовясь испытать ещё одну волну боли. — Каким образом Игорь Степанович дал тебе этот букет и отправил на встречу со мной? Это безумие. Это решительно невозможно!

— Но это так, — жёстко ответил Егор. — Мы встретились на приёме случайно. Он отозвал меня. Сказал, что видел тебя сегодня, сообщил, что готов дать тебе развод и попросил меня прийти к тебе. Так что, видишь, ты совершенно свободна. Даже твой муж желает, чтобы мы были вместе.

Дальше я его уже не слушала. Всё внутри болело, ныло, разрывалось на части. Если сравнить боль от предательства Егора и вот это — то было как небо и земля. Как песчинка по сравнению с пустыней. Игорь Степанович так просто «отдал» меня другому. Даже цветы подогнал, лишь бы Егор меня забрал себе. Да как он посмел? Да как он мог? Злые слёзы навернулись на глаза.

В этот момент я поняла: в глубине души всё же надеялась — надеялась на какое-то маленькое чудо. Какая же я была дурa! На что можно было надеяться в такой ситуации, с таким нелепым и ужасным человеком? Как он мог распоряжаться моей судьбой? Да кто он вообще такой? Однако вскоре боль утихла и уступила место ярости — такой сильной, что я почти потеряла рассудок.

Жёстко отказав Егору, я развернулась и вернулась в зал. Я найду своего мужа и выскажу ему всё в лицо. Предатель! Как он мог? Как?! Я настолько ему поперек горла, что он собрался переправить меня другому таким ужасающим способом? Мог бы просто дать развод. Что за глупейшая прихоть!

Внутри меня всё кипело от возмущения. И я поняла, что Марианна обманута — она видит в своём брате только хорошее. Ничего хорошего там нет.

В зале на меня смотрели, как на идиотку, потому что я возвратилась Но я не замечала никого. Оглядывалась в поисках Игоря Степановича. Шла напролом, огибала танцующих, прорывалась сквозь толпу. И наконец увидела его. Он стоял у окна, разговаривая с каким-то молодым человеком. Лицо бледное, черты заострённые; речь степенная, спокойная. У меня будто глаза налились кровью. Я почувствовала себя быком перед красной тряпкой, и всё, чего мне хотелось, так это проткнуть этого "матадора" своими несуществующими рогами...

Устремилась вперёд, как танк, и не остановилась, пока он меня не заметил. Наши взгляды встретились; Игорь Степанович побледнел. Я подошла вплотную и с едва сдерживаемым гневом процедила:

— Нам нужно поговорить. Немедленно.

Его собеседник удивлённо выдохнул. И Игорь, несколько ошарашенный тоном, ответил ровно, но сдержанно:

— Хорошо, — слишком спокойно и дипломатично сказал он и добавил твёрдо: — Давай выйдем…

В полутёмной комнате свет от десятка свечей освещал в основном центр. Я отказалась присаживаться, хотя Игорь Степанович и предложил. Он тоже никуда не сел, встал напротив, сцепил руки в замок перед собой и замер с довольно отсутствующим выражением на лице, уставившись мне в глаза — холодный, ледяной, как всегда.

На меня накатила досада, повлекшая за собой отчаянную решимость. Я наконец-то решу этот вопрос раз и навсегда! Поставлю последнюю точку! Надеюсь, я вижу мужа фактически в последний раз (не считая последующего подписания бумаг о разводе…)

А внутри вдруг… горестно заплакала Виктория. Образно, конечно. Скорее, это была моя собственная душа, оплакивающая некогда бывшую любовь между двумя людьми — любовь, загубленную чужим эгоизмом и непримиримостью.

— О чём ты хотела поговорить? — он начал на «ты». Я вздрогнула. Что за переход? Впрочем, ладно — можно и на «ты», так будет проще подбирать слова.

— Я хотела поговорить о том, какого чёрта ты присылаешь ко мне Егора с букетом цветов, а? — я не постеснялась в выражениях, прекрасно зная, что такими словами барышни из благовоспитанных семей выражаться не должны.

Игорь Степанович лишь слегка приподнял брови, выражая легкое удивление, склонил голову набок, а потом неожиданно опустил глаза.

— Значит, он всё-таки пришёл, — пробормотал он, задумавшись о чём-то своём.

— Эй, разговаривать со мной не собираешься? — рявкнула я, не выдержав. — Подослать другого мужчину — это такой извращённый способ избавиться от ненужной жены?

Игорь Степанович, будто ничуть не впечатлившийся моим возмущением, только пожал плечами, но отвечать будто и не собирался.

А я продолжала язвить:

— Тебе не стоило так утруждаться! Нужно было просто принести мне документы о разводе. Я бы без проблем их подписала!!!

В глазах мужа промелькнуло что-то странное, но быстро скрылось, и я не успела это рассмотреть.

— Ты думаешь, мне нужен развод? — наконец проговорил он приглушённо и определённо помрачнел.

Я пожала плечами:

— Кажется, это очевидно. Для чего ещё ты бы додумался присылать ко мне другого мужчину? Или, может быть, решил подловить меня на измене, а? А Егор взял и проговорился. Значит, это была ловушка? — я яростно стиснула зубы. — Ах, ты просчитался! Егор оказался болтливее, чем ты рассчитывал, да? Так чего ты добивался? Развода? Глупец! Я прямо сейчас готова всё подписать. Я не завишу от тебя больше. Мне от тебя больше ничего не нужно. Забирай тот дом, который ты якобы мне подарил. Только кухарку твою не отдам…

Мой голос под конец проникновенной речи дрогнул, выдавая смятение и боль. Я поморщилась и едва смогла удержать стон досады.

Несколько мгновений безучастное выражение на лице Игоря Степановича не менялось. Я с горечью подумала, что он абсолютно непробиваемый человек. Выдохнула, ощущая себя утомлённой, разбитой, и пожалела, что пришла с ним разговаривать.

Однако вдруг Игорь Степанович отступил на шаг назад, а потом медленно опустился на одно колено. Я замерла. Мой рот самопроизвольно приоткрылся, брови взлетели вверх. Точно так же муж опустился на второе колено, понурил голову и приглушённо произнёс:

— Виктория, я безумно виноват перед тобой. При мысли, что сейчас придётся просто извиниться, меня самого коробит. Это кажется насмешкой, фарсом, глупостью. Но я всё равно это скажу: извини меня! Прости за то, что превратил твою жизнь в ад… — он замолчал, не поднимая взгляда.

А я до сих пор не могла поверить, что слышу всё это. Игорь Степанович изволил шутить? Это такая форма издевательства, да?

Но муж не был похож на того, кто устраивает спектакль.

— Если бы можно было всё вернуть назад, — продолжил он тихо, — я бы никогда не подошёл к тебе, никогда бы не пожелал отношений. Я бы предпочёл не встречать тебя вообще, чтобы… не причинять впоследствии боль. Но прошлого не вернёшь. Поэтому я прошу у тебя прощения. Знаю, что ты не поверишь мне. Я и сам себе не верю, честно говоря. Но, посылая к тебе Егора, молодого человека, который, я знаю, тебе нравится, я не насмехался, не издевался, не намекал на развод. Да, понимаю, что мой поступок кажется экстравагантным, но на самом деле я хотел показать этим: ты свободна. Ты свободна быть с тем, кого любишь, кто заслуживает тебя больше, чем я. Извини, если это тебя огорчило. Я думал, ты будешь счастлива. Я искренне так думал…

Мне хотелось схватить канделябр и стукнуть им по темечку этого идиота. Идиота, который не придумал ничего лучше, чем подослать ко мне того, кто якобы мне симпатичен.

— Разве ты что-то знаешь обо мне? — бросила горько. — С чего ты решил, что мне нравится Егор?

Игорь Степанович впервые за весь свой «извинительный» монолог поднял на меня взгляд.

— Я видел вас тогда, в палате, — тихо сказал он. — Он обнимал тебя. Ты обнимала его. В тот миг я был в ярости, но слишком слаб, чтобы возмутиться. Теперь я полностью сокрушён. И возмущаться не буду — я на это не имею права. Наш брак — это просто фарс, он несостоятелен. Ты свободна. Я дам тебе развод — хоть сегодня, если только мои адвокаты успеют подготовить документы. Я отпускаю тебя, Виктория и даже не надеюсь на последующую встречу. Просто будь счастлива, ладно? Чтобы я мог спать спокойно.

Ах! — подумалось мне с горечью. — Вот в чём дело. Значит, он не столько обо мне он заботится, сколько о себе. Просто совесть спать не дает, только и всего…

Позволяя себе такие яростные колкие мысли, я всеми силами боролась с болью, которая разрасталась в груди. А боль была оттого, что Игорь Степанович с такой лёгкостью отдавал меня кому-то другому.

Почему мне так обидно? Почему хочется наброситься на него с кулаками и что-то доказать? Кричать, что Егору я не нужна (и он мне тем более не нужен) и что тот мерзкий букет просто отвратителен. Что мне хотелось бы услышать не это глупое «извини» на коленях, а обнаружить прозрение: мол, я был неправ, раскаиваюсь, изо всех сил буду стараться исправиться, и жизнь заиграет новыми красками. Вот что мне надо!!! Но я никогда ему этого не скажу…

И вдруг… я замерла, до конца уловив смысл собственных мыслей.

Выходит… я хочу, чтобы Игорь Степанович не только признал себя виновным, но еще и начал бороться за меня? Чтобы проявил настойчивость, как в первые дни его знакомства с Викторией, и доказал, что его любовь была настоящей???

О Боже! Кажется, я сошла с ума! Потому что… кажется, я и сама влюблена в него.

Не выдержав этого шокирующего открытия, я подхватила юбки и опрометью бросилась к двери. Больше не сказав ни слова, выскочила в коридор и вскоре оказалась во дворе.

Взглядом нашла карету, в которой приехала, и скомандовала:

— Отправляемся домой.

Меня трясло — то ли от холода, то ли от волнения. Обессиленная, я чувствовала себя потерянной и разбитой. Такое ощущение, будто Виктория — несчастная душа, пережившая столько боли, — стала ко мне ближе и транслирует свои чувства из загробного мира прямо мне в душу.

«Может быть, она вернётся, а я — возвращусь в свой мир? — с отчаянием подумала я. — Мне здесь не нравится…»

Но тут же устыдилась.

— Перестань, возьми себя в руки и борись до конца, — приказала самой себе.

Даже если я влюблена в Игоря Степановича, всякое чувство можно вытравить и забыть. Время лечит.

Решив так, я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

— Я забуду его, — решила окончательно.

Сейчас у меня случится развод, и я стану жить тихо и мирно. Без мужчин. Буду развивать своё поместье, радоваться каждому дню. И больше ничьи предательство и жестокость не коснутся моего сердца.

Тогда, возможно, и Виктория наконец найдёт покой. Надеюсь.

Мишаня опечалился, узнав, что я слишком рано покинула приём у соседа. Он так искренне беспокоился о моей репутации, что мне становилось стыдно — ведь я сама о ней заботилась куда меньше.

Но о своём решении я ничуть не жалела. Вообще не хотелось больше ездить ни на какие приёмы.

— Но в изоляции вам будет сложно выйти замуж! — сетовал парень, на что я снисходительно улыбалась.

— Зачем мне замуж? Замужество — это большие проблемы. Лучше уж так. У меня есть ты, и ты поможешь мне управлять всем поместьем, не так ли?

Парень мило краснел и замолкал. Это был неоспоримый аргумент.

Но я всё время возвращалась мыслями к той сцене, где Игорь Степанович стоял на коленях и умолял меня о прощении. Я злилась, огорчалась, печалилась — и делала всё то, чего категорически не хотела делать. В те дни я в полной мере поняла, что человек не властен над своими чувствами.

Всё, что поддерживало меня, — мысль о том, что время всё излечит. Ну, через год-два, наверное, всё утихнет. Однако… я не хочу мучиться два года, вспоминая об этом человеке. Если бы он хотя бы по-человечески попытался примириться! А то выдумал Егора посылать… где это видно? Глупость-то какая!

Я так устала огорчаться, что в какой-то момент просто запретила себе думать о ком бы то ни было из прошлого.

Но прошлое настигло меня само собой.

Сперва оно примчалось в виде целого обоза, доверху нагруженного корзинами с овощами и фруктами. Это изобилие оказалось у нас во дворе по совершенно непонятной причине.

Я выскочила во двор и буквально налетела на извозчика, который, бледный и растерянный, стоял посреди двора.

— Что это значит? Откуда всё это? — грозно спросила я.

Он сорвал с головы шапку, стал мять её в руках и пробормотал:

— Простите, госпожа, за беспокойство. Велели вам передать.

— Кто велел? — еще больше нахмурилась я.

— Господин один, — испуганно лепетал извозчик. — Подъехал ко мне в городе, велел выучить адрес, заплатил деньги и приказал передать всё для вас.

У меня вытянулось лицо. В душе вспыхнули подозрения.

— Как его зовут? — уточнила я.

— Простите, госпожа… но господин не сказал.

— Как выглядел? Волосы светлые или тёмные?

— Госпожа, не погубите! — взмолился старик и отступил назад. — Я не рассмотрел. Был сильно удивлён. Молодой господин, богатый, симпатичный, представительный. Может, знакомый ваш… или жених?

Он явно хотел, чтобы я оставила его в покое.

А мои мысли лихорадочно метались: это Егор или Игорь Степанович? Кто из них? В любом случае ни от кого из них я брать ничего не хочу.

Но меня прервали крики позади — во двор высыпала ребятня, дети и внуки моих слуг. С восторгом они взирали на невероятное изобилие. Фрукты и овощи нынче стоили очень дорого, и на нашу кухню попадали в строго ограниченных количествах.

Я растерялась.

Что мне теперь с этим делать? Не выбросить же. Платить второй раз — бессмысленно, этим я свою гордость не спасу. Вернуть незнакомцу продукты мужчина тоже не сможет — не найдет его. Но принять подобный дар — тоже не могу.

Что же делать???

Ребятня победила. Нет, я не смогла отказать им в желании наесться всего этого до отвала. Поэтому я отпустила перепуганного извозчика и велела продукты занести на кухню.

На утро устроили настоящий пир. Детям раздали целую уйму вкусностей — они были в восторге. Себе я приказала ничего из этого не готовить. Слуги косились на меня с изумлением, но перечить не стали.

Стражнику у ворот я велела больше никаких таких телег не впускать. Если будут приезжать ещё — отправлять обратно, даже не рассматривая их содержимое.

Следующая история приключилась через пару дней.

Я случайно услышала разговор двух молодых служанок. Одна из них буквально рыдала от счастья. Рассказала, что у неё давно и безнадёжно болел брат, а она в семье одна зарабатывала более-менее прилично. Остальные же её родственники были обычными крестьянами. На днях она собиралась обратиться ко мне с просьбой об одолжении — о переводе на другую должность, где платили бы побольше, чтобы иметь возможность собрать деньги на лечение брата.

И вдруг появился какой-то господин. Забрал брата и оплатил его лечение. Теперь больному стало значительно лучше — всего неделя у богатого лекаря, и он пошёл на поправку.

Её подружки изумлялись:

— А кто этот господин? Может, какой-то аристократ влюбился в тебя?

— Нет, нет, — запротестовала она, — он меня даже не видел и не знает. Всё, что он знал, — что я работаю в поместье госпожи Виктории.

— Госпожи? Так, может, это её поклонник? — заохали девушки.

А я замерла, ошеломлённо переваривая услышанное. Нет, ну не может быть! Это же просто невозможно. Я не верю в это. Неужели теперь кто-то начал благодетельствовать моим слугам? И всё это ради меня? Но кто — Егор или Игорь Степанович?

И гневаться слишком сильно не получалось — просто потому, что дело было действительно доброе: у молодого человека появился шанс на нормальную жизнь.

«Значит, я должна первая узнавать о проблемах своих слуг», — решила я.

Тем же вечером собрала всех в холле и обратилась с просьбой рассказывать мне, как хозяйке, о том, что происходит в их семьях. Может, кто болен, может, есть какие-то трудности — будем решать по мере возможностей.

Слуги всплеснули руками, со слезами благодарили, уверяя, что я — лучшая хозяйка в мире. Но я не растаяла от этой похвалы, потому что моя добродетель имела особый умысел: я хотела сохранить контроль в этом доме под своим крылом.

Но когда через неделю нашла Алевтину Фёдоровну, рыдающую с письмом в руках, то почувствовала глубочайшую тревогу.

— Что случилось? — подбежала к ней, хватая за руку. — У вас беда?

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— Нет, госпожа, у меня счастье. Дело в том, что полгода назад пропал мой любимый племянник. Думала, уже не найдётся — сгинул где-то. Но сейчас он мне написал. Вернулся домой, горемычный... И вот я слёзы не сдержала.

— Слава Богу! — произнесла я, обнимая женщину.

А сама подумала, что на этот раз всё обошлось без участия тайного благодетеля. Однако, когда взгляд случайно упал на строчки письма, я невольно выхватила несколько фраз.

В них племянник Алевтины признавался, что из каторги его вытащил один аристократ. Имени своего тот не назвал, но сообщил, что действовал во имя госпожи Виктории Николаевны Боярской, у которой нынче служит тетка несчастного, Алевтина Фёдоровна.

Всё внутри меня опустилось. Снова он!

Снова этот незнакомец, который упорно и так искусно вмешивался в мою жизнь. Не прямо, а будто из тени — ходил вокруг да около, творя добрые дела… во имя моё.

Кто же он? Егор? Или Игорь Степанович?

А может, вообще кто-то третий?..

Нет! — Я тряхнула головой. — Только третьего мне и не хватало…

Всю последующую неделю стало происходить что-то невообразимое. Я буквально каждый день получала известия о добрых делах, творящихся на моей территории.

То кто-то починил забор у огородов в дальней части поместья — причём чинили ночью, под полной луной. То губернатор неожиданно прислал запоздалые соболезнования по поводу кончины родителей, после чего мне выделили помощь и разрешили целый год не платить налоги.

Подобных удивительных даров было очень много. Но, как ни странно, они меня не радовали.

В конце концов я решила, что должна найти своего благодетеля и лично с ним поговорить, чтобы… остановить. В этих пафосных поступках я всё яснее видела попытку манипулировать моими эмоциями. Да и вообще… мы в прятки играем, что ли?

В конце недели мне прислали подарок. Просто оставили его у порога.

Я приказала слугам вынести его за ворота, но стоило кому-то коснуться прямоугольного свёртка, как ткань упала и обнажила портрет. Мой портрет — в толстой позолоченной раме.

Слуги ахнули.

— Какое сходство! Какое мастерство! — поражались они.

А я узнала его. Это была точная копия портрета дальней родственницы Игоря Степановича — той самой, на которую я мистическим образом похожа.

Теперь всё сразу встало на свои места. Значит, все эти уловки — от него. Это не Егор.

Кажется, Игорь Степанович сделал прозрачный намёк, чтобы привлечь меня к себе.

Что ж, у него получилось. Я немедленно поеду к нему и потребую прекратить всё, что он вытворяет!

Это решение я претворила в жизнь на следующее утро. Оделась как можно лучше, сделала причёску, нанесла лёгкий макияж — из тех средств, что были доступны в этом мире.

В зеркало на меня смотрела симпатичная дама с холодным, решительным взглядом. Самое то, чтобы показаться на глаза настырному бывшему мужу. Ах да — будет отличный повод наконец-то подписать документ о разводе, который он так и не прислал.

Я чувствовала облегчение. Наконец-то всё прояснилось. Теперь мне не нужно ничего искать — лишь поговорить.

К дому Игоря Степановича я добралась меньше чем за два часа. Вздрогнула, увидев знакомые очертания ворот. Когда шла по аллее, приближаясь к особняку, ощущала дикое волнение.

С этим местом было связано слишком много воспоминаний — тяжёлых, неприятных, мучительных. Здесь он обещал мне отомстить. Здесь, на моих глазах, спал с любовницей, унижая меня через неё. Здесь настраивал слуг против меня…

Пока шла, вспомнила столько мерзких эпизодов, что внутри накопилась целая гора слов, которые готова была выплеснуть ему в лицо. Он, наверное, думает, что всё так просто — извинится, завалит подарками, и я снова упаду к его ногам?

Ну уж нет, такого не будет!

Я решительно открыла входную дверь и вошла в знакомый холл. Едва не налетела на старика — личного слугу Игоря Степановича.

Он уставился на меня в изумлении, потом коротко поклонился.

— Простите, госпожа, я не знал, что вы приехали.

— Никто не знал, — отмахнулась я. — Я попросила привратника о себе не сообщать.

Старик, смутившись, кивнул.

— Где Игорь Степанович? — потребовала я. — Я хочу с ним поговорить.

Мужчина побледнел.

— Да, да, конечно, вот только…

— Виктория! — послышался знакомый голос.

Я обернулась — и увидела Марианну.

Она, сияющая, но слишком бледная для здорового человека, стояла у лестницы, глядя на меня расширенными от радости глазами.

— Ты здесь, дорогая! — протянула руки, бросилась ко мне и обняла крепко-крепко.

Я сразу почувствовала усталость, будто с плеч свалился груз. Захотелось остановиться, просто поговорить, разобраться во всём… но я не имела на это права.

Марианна всегда будет стоять за брата. Она его любит, поэтому начнёт уговаривать меня вернуться к нему.

А я не хочу.

— Пойдём, — приглушённо сказала она. — Поговорим сперва.

Я не хотела идти, но отказать ей не смогла.

Закрылись мы в малой гостиной, которая утопала в цветах. Они выглядели такими красивыми, будто были настоящими. Но ведь сейчас была глубокая осень — цветы уже не цвели. Разве что Марианна открыла оранжерею.

Она тоже выглядела, как цветок — в светлом платье, с высокой причёской. Огромные глаза сияли, и только лёгкая бледность напоминала о недавней болезни. Моё сердце таяло при взгляде на неё. Мне было радостно, что она оправилась, что живёт. От болезни не осталось и следа.

Марианна не стала садиться напротив, а присела рядом. Схватила меня за руку и посмотрела прямо в глаза.

— Подруга моя, я так ждала тебя.

— Ждала? — удивилась я. — Ты знала, что я приду?

— Знала, — она слегка улыбнулась и вдруг смущённо опустила глаза. — Это я… я не оставляла тебя в покое. Я интересовалась твоей жизнью. Я вмешивалась в неё и старалась сделать для тебя как можно больше добра.

Мои глаза расширились от удивления.

— Но как ты узнавалa обо всём этом? О моих нуждах, делах, заботах… — пролепетала я, ощущая странную смесь облегчения и растерянности. Значит, это не Игорь Степанович?

С одной стороны, мне стало легче, а с другой — горько. Да что ж я за человек? То злюсь на чужое внимание, то теперь разочарована, что его и вовсе не было. Выходит, мне не угодить.

— Мне очень помогла Алевтина Фёдоровна, — продолжила Марианна покаянным тоном. — На неё не сердись. Она хорошая женщина и просто хотела помочь. Ты покорила её. Меня она тоже любит — я знаю её с самого детства, вот она и откликнулась на мою просьбу. А что до моих мотивов… мне просто не хотелось, чтобы связь между нами истончилась. А еще я мечтала, чтобы однажды ты вернулась в наш дом…

Я осторожно высвободила свои руки из её тёплых пальцев.

— Марианна, послушай, — начала я, глубоко выдыхая. — Я не хочу возвращаться. Мне очень приятно, что ты обо мне помнишь, что ты меня любишь. Я счастлива, правда. Но не хочу, понимаешь? Хочу, чтобы меня оставили в покое.

— Подожди, — Марианна не уступала. — Я всё понимаю. Но позволь сперва рассказать, что происходило в нашей семье в последние недели.

— Хорошо, — вздохнула я. — Я готова послушать. Но не тешь себя надеждой, что это что-то изменит.

— А я и не тешу, — печально произнесла Марианна. — Игорь страшно корит себя за поступки с тобой и никогда не перестаёт сокрушаться по этому поводу. Ты обижена — справедливо обижена. И, вероятно, никогда не сможешь ему доверять. Это причиняет мне боль, потому что мы одна семья… Но изменить я ничего не могу.

Она замолчала на мгновение, а потом тихо добавила:

— Однако… давай просто поговорим о том, что наболело.

И она начала рассказ с одного поразительного факта:

— А ты знаешь, что мой брат на самом деле тебе не изменял? Те якобы любовницы, которых ты видела, были фальшивками…

— Никаких любовниц у Игоря не было, — снова повторила Марианна, выводя меня из ступора. Я вздрогнула и посмотрела ей в глаза с величайшим удивлением.

— И как это понимать? — пролепетала я. — Я же сама видела, как он…

Марианна пожала плечами.

— Игорь хотел, чтобы ты так думала. Охваченный жаждой мести из-за меня… — она тут же погрустнела, — он хотел причинить тебе боль. Я расспросила всех, кто был тому свидетелем. Я узнала всё, что могла узнать о том, что происходило между вами. Потому что у меня сердце болит, понимаешь? Я уверена: вы с Игорем созданы друг для друга. А вообще — всё произошедшее не твоя вина, не его и не моя. Это сделали другие, точнее — один человек.

Я вздрогнула ещё сильнее.

— Горбунов? — прошептала резко изменившимся тоном. — Что с ним сейчас? Вы что-то выяснили? Ты что-то вспомнила?

— Да, — Марианна бледнела еще сильнее. — Я всё вспомнила. Точнее... я не забывала, скорее пряталась от этих воспоминаний. Рассказала дознавателям, законникам. Дело в процессе. Виновники находятся в темнице, ожидая суда… Я сейчас всё расскажу по порядку…

Из её слов следовало, что история началась крайне банально. Алексей Петрович Горбунов купил поместье недалеко от дома Игоря и Марианны несколько лет назад. Поначалу соседи не общались, но однажды Игорь Степанович устроил приём и пригласил друзей и соседей — так Горбунов впервые попал в их дом. Марианне он тогда сразу не понравился, показался неискренним и хитрым, поэтому она старалась его избегать. А вот сам Горбунов, наоборот, измучил девушку настырной обходительностью: рассыпался в комплиментах, приглашал на танцы, буквально преследовал её весь вечер, отчего Марианна ужасно устала.

Если вначале у неё сложилось о нем лишь слегка неприязненное впечатление, то к концу приёма она уже ненавидела его всей душой. Наутро сосед снова пришёл — с предложением жениться на Марианне. Игорь Степанович, к счастью, не был человеком, готовым отдать сестру замуж против её воли, хотя сейчас такое случалось нередко. Выслушав предложение Горбунова, он сказал, что переговорит с Марианной, и выпроводил нежданного гостя.

Девушка пришла в ужас от такой перспективы и категорически отказалась. Игорь не стал настаивать и написал вежливое отказное письмо. То ли этот отказ так сильно задел соседа, то ли у Горбунова были иные мотивы — во всяком случае, с тех пор он начал вынашивать план мести. И план оказался изощрённым.

Осуществить дерзкую затею он решил руками других — глупых, тщеславных, гордых молодых людей, которыми легко было манипулировать. Он нашёл трёх высокородных оболтусов, забил им мозги мистическими байками: мол, для получения великого могущества, славы и удачи нужно проводить особые ритуалы, где удачу призовет сила чужой души. В роли жертвы он назначил Марианну — чтобы напугать и наказать её, а заодно и ударить по её несговорчивому брату.

Молодые люди посоветовались и придумали план — выкрасть Марианну из дома, отвезти в заброшенное поместье и провести «ритуал» во имя неких потусторонних сил. Осуществили они это, пользуясь слугами и ловкими телохранителями. Но Горбунов не учёл одного — что с ними увяжется ещё одна особа: Арина.

Когда Марианна произнесла это имя, мои брови непроизвольно взлетели.

— Арина? — уточнила я. — Она непосредственная участница всего этого мерзкого действия?

— Да, — кивнула Марианна. — Вот почему она пробралась ко мне в комнату в летнем дворце. Она испугалась, что я расскажу правду. Наверное, хотела, чтобы я замолчала навсегда.

Её голос был таким печальным, что я сжала её холодные пальцы своими, пытаясь поддержать.

— Это уже в прошлом, — шепнула я. — Если правда всплыла, значит, все они получат по заслугам.

Марианна попыталась успокоиться и через силу улыбнулась:

— Не обращай внимания на мои эмоции, мне всё ещё тяжело вспоминать. Но пожалуйста, послушай дальше.

Я с особым вниманием принялась слушать её рассказ. Подробно Марианна не могла рассказывать, это давалось ей с трудом, но сжато она поведала, как всё было. Чтобы похитить девушку, в её комнату бросили флакон с дурманящим запахом; из-за этого девушка отключилась. Её привезли в заброшенный особняк, положили на ложе из камней и окропили кровью курицы — «по требованию» ритуала. Артикуляции и нараспев проговоренные заговоры казались таинственными и дарующими могущество, а Арина, стоявшая поодаль, с особой мстительностью вынула из мешка несколько вещей и бросила рядом с алтарём.

— Это были твои вещи, — сказала Марианна, и посмотрела мне в глаза: — твоя именная расчёска, носовой платок, разные мелочи. Как она это выкрала — неизвестно. Но, думаю, к тому моменту между тобой и Игорем уже завязался роман. Арина всегда хотела выйти за него замуж, вот она и нашла способ отомстить. У неё получилось.

Я слушала эти подробности в ошеломлении.

— Далее что-то пошло не так, — продолжила моя собеседница. — Я предполагаю, преступники услышали какой-то шум и поспешили сбежать из поместья, оставив меня там, на камнях.

Марианна вздрогнула и сильнее закуталась в тёплую шаль.

— Возможно, я чрезмерно надышалась дурманом и пережила слишком большой стресс, — тихо произнесла она. — Очнувшись вся в крови, в незнакомом месте, связанная по рукам и ногам… я думала, сойду с ума. Что-то во мне сломалось. Я перестала владеть своим телом и, кажется, утратила часть разума. Я будто оказалась в клетке и никак не могла выбраться из неё.

Марианна всхлипнула и потянулась за платочком, лежавшим на столике. Я подсела ближе, крепко обняла её и начала гладить по волосам.

— Всё уже в прошлом, — прошептала я. — Не плачь. Ты молодец, ты смогла восстановиться. Ты просто замечательная, смелая, отважная девушка.

Марианна отстранилась и посмотрела на меня заплаканными глазами.

— На самом деле это ты вернула меня к жизни, — сказала она. — Ты приходила ко мне, читала книги, улыбалась. И каждый раз напоминала мне, что жизнь не закончилась, что она всё ещё прекрасна. Тогда во мне просыпалось желание бороться, жить. Апатия уходила. Только это помогло мне побороть болезнь. Конечно, сперва я удивилась: ты вела себя так, будто не узнала меня. Даже представилась, как будто мы незнакомы. Но потом я подумала, что, возможно, у тебя тоже остались какие-то проблемы после пережитого.

Я слегка смутилась. Ну да, у Виктории ведь был провал в памяти. Я воспользовалась этим, чтобы оправдать своё незнание множества вещей.

— В моей памяти отсутствует целый кусок воспоминаний о том периоде, — осторожно ответила я. — Я даже не знаю почему.

Марианна встрепенулась.

— У меня есть отличный знакомый лекарь. Он может помочь тебе. Вернёт воспоминания.

Я ужаснулась, а сама постаралась максимально спокойно сказать:

— Пусть всё останется, как есть. Я вообще не... — я осеклась и быстро добавила: — Нет-нет, я думаю, всё вернётся само собой. Не волнуйся!

Марианна не стала настаивать, и я облегчённо выдохнула. Не хватало ещё, чтобы какой-нибудь местный лекарь залез мне в голову и узнал правду о моем истинном происхождении.

— Но как вы поняли, что всё это организовал Горбунов? — спросила я.

Марианна невесело усмехнулась.

— Всё благодаря Арине. Именно её он не учёл в своём плане. Тех молодых людей он запугал и связал долгами так, что они не осмелились бы открыть правду даже под страхом смерти. А вот Арина… Арина ничего ему не была должна. И как только её прижали к стенке, она всё разболтала. Таким образом всё и вскрылось.

Марианна замолчала, но через несколько мгновений приглушенно добавила:

— Да я и сама кое-что помню, — добавила она. — В тот момент, когда они проводили свой «ритуал», я периодически приходила в себя. Запомнила Арину… и одного из тех аристократов.

Девушка выдохнула.

— В общем, тебя впутали туда нарочно, по прихоти этой злой девчонки. Она хотела отнять у тебя Игоря. И, к сожалению, у неё это получилось.

Я слушала, чувствуя, что это ещё не вся история. Виктория не могла потерять память о центральных событиях своей жизни без серьёзной причины. Возможно, и тут не обошлось без Арины. Однако всё пошло не так, как та рассчитывала. Вместо того чтобы бросить меня, Игорь Степанович… женился на мне — из мести.

Вспомнив его холодность и грубость, я вновь почувствовала боль и отторжение. Марианна, будто уловив мои мысли, поспешила добавить:

— Послушай, я не знаю всего, могу лишь предполагать. Но думаю, Горбунов и здесь приложил руку. Скорее всего, Игорю рассказывали несуществующие подробности о том, что ты сделала со мной. Или он сам надумал. Я не знаю. Но, пожалуйста, пойми: он был сам не свой, а теперь сокрушён как никогда. Я не прошу тебя возвращаться к нему, но умоляю — попробуй хотя бы попрощаться правильно.

И я, понимая, что ради Марианны готова на всё, согласно кивнула…

Я не вернусь к Игорю Степановичу, потому что его жестокости мне не забыть, но простить его… как человека я, пожалуй, в состоянии.

Да и кто бы на моем месте поступил иначе?

С Игорем Степановичем я столкнулась буквально случайно. Мы с Марианной выходили из малой гостиной и шли через холл. Я еще решала, когда поговорю с её братом — сейчас или в другой раз. Хотя, стоило бы сейчас. Нужно решать вопрос с разводом.

И тут он нам встретился. Замер, широко распахнув глаза, и буквально перестал дышать. Уставился на меня так, будто увидел привидение. Даже покачнулся, но быстро взял себя в руки и коротко кивнул, здороваясь. Смутился, побледнел.

Я обратила внимание, что лицо у него выглядит крайне измождённым. Он похудел. Одет небрежно — не так, как всегда, с иголочки. Впрочем, всё это уже не имело никакого значения.

Я поняла, что это знак: не стоит откладывать наш разговор. Шагнула вперёд и произнесла:

— Игорь Степанович, я приехала с вами поговорить.

Он скомкано кивнул и указал жестом на дверь в свой кабинет. Я приподняла юбки и чинно вошла туда. Он вошёл следом, прикрыл за собой дверь.

Предложил мне сесть на софу, чем я и воспользовалась. Сам остался стоять у кресла — будто бедный родственник на приёме у богатого. Мне стало неуютно при виде того, как он нервничает. Раньше за ним такой эмоциональности и чувствительности я не замечала. Впрочем… опять — какая разница? Я не хочу замечать в нём изменений. Не хочу отмечать чего-либо хорошего или плохого, потому что это меня больше не касается.

Барьер, который возник между нами, непреодолим.

— Я пришла к вам по двум причинам, — начала холодным тоном. — Первая причина — это, конечно же, подписание бумаг о разводе. Вы так и не прислали мне их. Вторая — просьба вашей сестры. Она хочет, чтобы мы с вами расстались полюбовно. Я тоже хочу, чтобы между нами была поставлена точка и чтобы мы больше, как минимум, не враждовали. Это будет полезно и для вашей души, и для моей.

Посмотрела на него с лёгким вызовом.

— Я хочу расстаться… нет, не друзьями — друзьями нам не стать, — продолжила я. — Но хотя бы уравновешенными людьми, без злобы и претензий. Что вы мне на это скажете?

Игорь Степанович выглядел очень мрачным. Я вдруг поняла, насколько он измождён. Под глазами залегли тени, заострились скулы — или это освещение такое? Впрочем, неважно. Снова — это не имеет никакого значения.

Наконец Игорь Степанович выдохнул и устало присел в кресло, будто у него разом закончились силы. Глаза опущены, руки сжимают колени — напряжён до предела.

— Хорошо, — наконец произнёс он хриплым голосом. — Я на всё согласен. Бумаги готовы. Готовы давно. Я всё не решался вам их отослать или пригласить вас на встречу. А насчёт примирения… спасибо за то, что позволили хотя бы это.

Он поднялся, открыл ящик стола, достал оттуда бумаги, протянул мне и поставил рядом чернильницу с пером. Я быстро пробежалась глазами по написанному.

Развод...

Условия были очень даже приемлемыми. За мной оставался тот дом, который Игорь Степанович когда-то подарил, а также — внушительная сумма, на которую я абсолютно не рассчитывала.

Подняла на него глаза.

— Вы хотите откупиться от своего прошлого деньгами? — не смогла удержаться, и вопрос прозвучал едко.

Но Игорь Степанович посмотрел мне в лицо твёрдо и уверенно.

— Это не откуп. Это то, что вы заслуживаете, на что имеете право. Прошу, примите. Используйте так, как вам будет удобно. У вас есть поместье, его нужно восстанавливать. Я не думаю, что эти деньги будут лишними.

Почему-то его щедрость вызывала у меня отторжение, хотя умом я понимала, что средства мне очень нужны.

Да, мне нужно прекратить вестись на поводу внутренних обид, которые всё равно живут в душе. Мы разведёмся. Я получу сумму, на которую, как он говорит, имею право. Смогу вложить их в своё поместье, открыть какое-то дело. Это действительно очень хорошо…

И разве мои страдания не являются мерилом того, что Игорь Степанович действительно мне должен? Я многое пережила — и теперь смогу получить спокойную, безбедную жизнь.

— Ладно, — пришлось пересилить себя, чтобы это сказать. — Условия хорошие. Спасибо.

Я взяла перо, макнула в чернила и подписала. К счастью, в последнее время я много тренировалась — подпись получилась вполне достойной.

Игорь Степанович тоже подписал после меня и убрал перо на место. Сейчас он выглядел собранным, спокойным, может быть, даже менее напряжённым. Я увидела, что волнение его сменилось какой-то бесстрастностью — но без прежней агрессии.

— По поводу второй вашей причины, — начал он, глядя мне в глаза. — Да, я ещё раз приношу свои глубочайшие извинения. Надеюсь, вы хоть иногда будете вспоминать обо мне добрым словом. Не прошу вас забывать всё, что между нами было, но прошу иметь в сердце милость…

Говорил он как-то странно, немного пафосно. Мне это не понравилось. Впрочем, мне ли его сейчас судить — чужая душа потёмки…

Я поднялась на ноги и почувствовала, что сделано больше, чем было необходимо. Бумаги о разводе подписаны, мы официально примирились.

— Что ж, Игорь Степанович, — произнесла я, слегка дрогнувшим голосом. Почему он дрожит, мой голос? Почему сейчас так горько — будто острым лезвием по живому? Наверное, потому что нужно время. Нужно дать своей душе возможность залечить раны. — Я прощаю вас и мечтаю забыть о том, что произошло. Надеюсь, вы будете счастливы. Надеюсь, я тоже буду счастлива. Давайте проживём оставшуюся жизнь, не помня всей этой тьмы. Будьте здоровы, Игорь Степанович.

— Когда свидимся, если уж придётся, — добавила я после короткой паузы, — давайте смотреть друг на друга, как на старых знакомых. Может быть, даже подарим друг другу улыбки, — с моей стороны последняя фраза, пожалуй, была величайшей милостью. Впрочем, мне и для самой себя нужно было уйти правильно. — Всего вам доброго, Игорь Степанович. Прощайте.

Я приподняла юбки и направилась к двери.

— Виктория! — он позвал меня вдруг, и голос его надломился.

Я замерла. Сердце заколотилось в груди, и всё внутри сжалось от отчаяния. «Нет, только не начинай умолять, пожалуйста. Только не нужно этого. Ты мне сердце разорвёшь», — подумала я.

Медленно развернулась и успела увидеть, как на лице Игоря Степановича отразилось невероятное страдание. Но он быстро взял себя в руки.

— И вам всего доброго, Виктория Николаевна, — прошептал он, быстро вернув лицу прежнюю бесстрастность. — Будьте счастливы.

И тут же отвернулся, показывая, что разговор окончен.

Я ушла. Отчего-то — рыдая внутри. Ушла, чтобы больше никогда сюда не вернуться. Едва помнила, как вышла за ворота, как забралась в карету, даже не запомнила дорогу домой.

…Алевтина Фёдоровна ждала меня в холле поместья и приняла плащ. Без слов потянула за руку, отвела в свою комнату, налила горячего чая и дала ароматных булочек. Накинула на плечи тёплую кофту и села рядом, а я всё смотрела перед собой и никак не реагировала.

— Ну… как всё прошло? — тихонько спросила она.

— Никак, — прошептала я, едва узнавая свой голос. — Всё кончено. Всё кончено навсегда. Скажите, как долго болит разбитое сердце? И вообще, почему оно болит? Я хочу свободы! Я хочу жить хорошо. Я хочу о нём забыть. Обо всём забыть!!!

Алевтина Фёдоровна накрыла мои пальцы своими.

— Время лечит, — произнесла она. — Прощение тоже лечит. Если вы его простили, значит, раны затянутся быстрее. Наверное, действительно, порознь вам будет лучше. Всё наладится, дорогая госпожа, всё будет хорошо…

Я кивнула, принимая её слова, и мне стало чуточку легче.

Надеюсь, Виктория, живущая где-то в глубине меня, тоже однажды перестанет рыдать…

Далее моя жизнь влилась в колею — совершенно обычную и удивительно спокойную. Не то чтобы в ней не было событий или перемен, просто, сравнивая с предыдущими трудностями и испытаниями, я понимала, что сейчас живу в настоящем раю.

Деньги, полученные после развода, я действительно вложила в поместье, приведя его в полный порядок, после чего принялась за своё собственное дело. Открыла мастерскую одежды — не для аристократов, а для горожан среднего достатка. Таких было довольно много.

Наняла швей, арендовала небольшую лавку и, разумеется, сама приняла активное участие в создании особого стиля, добавив необычные детали к привычным фасонам. Мой взгляд на моду был свеж и оригинален — недаром я пришла из другого мира.

Именно я ввела в обиход бантики — изящные, аккуратные украшения, которыми стали отделывать воротники и подолы платьев. Я помогала подбирать цветовые сочетания, придавая каждому наряду неповторимое очарование. В результате одежда, созданная для местных женщин, заиграла новыми красками.

Такое не могло остаться незамеченным. Как и в любом мире, женщины здесь обожали всё красивое и оригинальное. Вскоре наша лавка стала необычайно популярной, и мне пришлось открыть ещё одну — а потом и две другие. Всего за год у меня появилась целая сеть небольших магазинчиков, предлагавших стильную и сравнительно недорогую одежду.

Таким образом, моё дело начало процветать.

Была ли я счастлива? Пожалуй, да. Мне нравилось видеть плоды своих трудов.

Периодически приходилось появляться на балах и приёмах, особенно на тех, которые невозможно было пропустить. Например, когда их устраивал кто-то из княжеской семьи. Здесь уж не до личных предпочтений или желаний — нужно присутствовать, чтобы сохранять благосклонность, и чтобы никто из обиды потом не ставил мне палки в колёса.

На одном из таких приёмов, где-то месяца через четыре после развода, я снова увидела Игоря Степановича.

И едва узнала его. Одет он был, как всегда, безупречно — но настолько худ и мрачен, что я испугалась. Он выглядел больным, если бы не глаза, сверкнувшие тем самым воинственным блеском. Со мной поздоровался вежливо и спокойно, но прошёл мимо — как я его и просила.

Сердце почему-то так болезненно сжалось, что мне пришлось выпить целый стакан воды для успокоения. Весь вечер я ходила сама не своя.

«Может, он смертельно болен? Умирает?» — думала я. Вид у него был, как у тяжело больного человека.

Марианна на приёме не присутствовала. Я была бы, наверное, рада поболтать с ней и узнать, в чём дело. Но подруга больше месяца назад вышла замуж. Это случилось совершенно неожиданно.

Замуж её позвал очень богатый аристократ из соседнего княжества. Встретились они на каком-то балу — он был очарован и сразу же сделал предложение. Она, видимо, была очарована не меньше, поэтому согласилась. Свадьбу сыграли стремительно, скромно, и подруга уехала.

Но прежде она отправила мне небольшое письмо. В нем рассказала свои удивительную историю, но о брате вообще не упоминала — наверное, догадываясь, что я не захочу о нём слышать.

А теперь, когда захотела, спрашивать было не у кого.

Младший брат Игоря Степановича также отсутствовал — он служил в армии. Кажется, уже дослужился до офицера, проявив невиданные способности в военном деле.

Тот приём я толком и не запомнила: была слишком поглощена тревожащими меня мыслями. Но потом вернулась к себе и постаралась забыться.

Что мне до Игоря Степановича? Нас с ним больше ничего не связывает. Всё — мои чувства умерли. И Виктория во мне молчит.

Однако ночью мне приснился удивительный сон

Я увидела саму себя — бледную, с дрожащими пальцами, идущую мне навстречу. Но, приглядевшись, по выражению лица поняла: это не я, это Виктория.

Она пришла ко мне, чтобы поговорить. Я не помню её слов. Мне показалось, что мы общались мысленно, будто были одним целым. Но я точно знала — она прощается со мной. И она скорбела. Скорбела о том, что не смогла прожить эту жизнь и потеряла всё.

В тот момент я осознала, что её душа никуда не уходила и жила в собственном теле, ютясь где-то в уголке.

— Чем я могу тебе помочь? — прошептала я, чуть не плача. — Мне так жаль тебя. Обоих вас жаль.

И в тот же миг я поняла, что больше не гневаюсь на Игоря Степановича, а отчаянно его жалею.

— Кто виноват в том, что с вами случилось? Глупость? Дурной характер? Или просто чужие козни?

Виктория слегка улыбнулась. Очень печально, но всё же искренне.

— Это уже не важно, — прошептала она. — Мне будет спокойно и радостно знать, что ты проживёшь мою жизнь достойно. Ты выровняла её, сделала лучше.

— Но ведь это будешь не ты, — сетовала я. — Я совершенно другой человек!

— Это не так, — вдруг огорошила меня Виктория. — Мы с тобой одно целое, просто были разделены на два мира. Вот почему я продолжала жить и никуда не уходила. Ты — это я, я — это ты. Пожалуйста, проживи эту жизнь для меня, и мне будет хорошо. Только прошу, пусть твоё сердце всегда будет открыто. Никогда не соглашайся на то, о чём потом отчаянно пожалеешь.

Я кивнула, пообещав ей это, хотя совершенно не понимала, что она имеет в виду.

Виктория улыбнулась напоследок уже совсем по-другому — радостно, удовлетворённо, облегчённо. Развернулась и ушла, растворившись в лучах света.

А я плакала. Я точно знала, что она ушла — и при этом осталась со мной. Стала уголком моей души.

Наверное, это и называется душевным исцелением. Наверное, я проснусь и буду отныне другим человеком.

Впрочем, проснувшись, я ничего особенного не почувствовала. Разве что тихую радость от того, что Виктория отмучилась и ушла куда-то, где будет больше покоя. Но теперь на мне ответственность. Я должна прожить эту жизнь достойно — за нас двоих.

Значит, я буду больше работать. Я добьюсь большего. Обо мне ещё услышат. Я буду счастлива. Правда!

Кстати, господина Горбунова оставили гнить в тюрьме. Знаю, что это Игорь Степанович постарался и нашёл на него столько компромата, что никакие деньги аристократа не спасли.

Арину от тюрьмы уберегло ходатайство богатеньких родственников — да и то с условием, что она уедет из княжества. Её поспешно выдали замуж куда-то на юг.

Трое тех оболтусов, которые участвовали в похищении Марианны, во-первых, были лишены возможности когда-либо унаследовать титулы своих отцов, а во-вторых, обязаны были больше года отбывать наказание на общественных работах. Этим заменили их тюремное заключение на несколько лет. Я посчитала, что это лучшее наказание из всех возможных. Для таких избалованных молодых людей публичное унижение — самое то.

Кстати, я размышляла о причинах, повлекших частичную амнезию Виктории, и предположила, что виной тому невыносимый стресс. Иногда такие вещи случаются с людьми, находящимися на грани. Это конечно лишь предположение, но я вряд ли узнаю, что случилось с ней на самом деле.

Да это уже и неважно. Совсем...

Иногда я слышала о Егоре. О нём упоминали то соседи, то какие-то кумушки, чьи разговоры доносились ко мне во время балов и приёмов. Он уже нескольким барышням делал предложения — причём, все они были куда богаче его. Но всякий раз получал отказ. За ним прочно закрепилась слава охотника за приданым.

И я была рада, что за всё это время он ни разу мне не повстречался. Разочарование, оставшееся после его лицемерия, до сих пор причиняло душе глубокий дискомфорт.

А потом пропал Игорь Степанович.

Пропал — в том смысле, что перестал появляться на общественных мероприятиях. С момента нашего развода прошёл почти год, и я перестала встречать его на балах и приемах.

Может, он умер? — эта мысль обжигала ужасом.

Но подобных трагичных известий не приходило.

Честно говоря, неопределенность начала меня просто измучивать.

Впрочем, зачем я об этом думаю? Он мой бывший. Его жизнь — это его жизнь. Моя — отдельная.

Да и Виктория ушла. Почему я беспокоюсь?

Отмахивалась, решая, что всё это не имеет никакого значения.

Вообще не помогало…

Вскоре, встретив некоторых знакомых, я узнала, что Игорь Степанович не болен, а просто куда-то поспешно уехал. Выдохнула с облегчением. Значит, просто уехал. Значит, всё с ним в порядке. А я ведь себе душу измучила.

Буду жить. Забуду о нём. Хватит помнить!!!

Сердце, когда же ты успокоишься наконец?

Прошёл ещё год.

На одном из обязательных приёмов, как я их называла, мне повстречался молодой человек — граф Геннадий Иванович Безруков. Высокий шатен приятной наружности, весёлого нрава. Он был удивительно галантен, но ненавязчив: никогда не находился рядом дольше, чем следовало, проявлял внимание мимоходом, совершенно не напрягая меня, но всякий раз подходил и здоровался.

В его обществе мне было спокойно. Я совершенно не думала о том, чтобы иметь его в кавалерах. Мне даже противно было думать об этом после всего пережитого. Хотя Алевтина Фёдоровна не раз намекала, что пора бы подумать о семье.

Какая ещё семья? В моём сердце, наверное, больше нет для этого места. По крайней мере, не сейчас. Слишком мало времени прошло.

Впрочем, Геннадий Иванович ни разу не намекнул на какие-то романтические чувства ко мне, поэтому пробирался в мою душу постепенно и незаметно. Я даже снова поверила, что возможны искренние, чисто приятельские отношения с кем-то из людей.

И вот тогда-то, в какой-то миг, когда у меня хорошо пошло дело, когда моё имя стало известно во всей столице, когда мои платья заинтересовали аристократок, и бизнес взлетел на вершину популярности, — Геннадий Иванович неожиданно сделал предложение.

И преподнес его так, что я по-настоящему растерялась.

Мы будто бы случайно встретились в парке. Царила прекрасная солнечная погода. Он ненавязчиво предложил прогуляться — я согласилась. Мы много говорили о поэзии. Я, кстати, увлеклась местной поэзией, и она мне действительно нравилась. Потом он рассказывал весёлые истории из жизни в своём поместье. Рядом с ним было легко и спокойно.

И тут — предложение.

Оно выбило меня из колеи. Конечно же, я хотела отказаться, но вдруг пришла мысль: а может, не стоит? Да, я не испытывала к этому молодому мужчине особой любви. Но… вот тут-то мои прежние принципы дали трещину.

Геннадий Иванович очень хороший человек. С ним, наверное, было бы спокойно жить.

Наверное, семейное счастье в большей степени состоит из стабильности, чем из эмоций. Так почему бы и нет?

У Геннадия Ивановича замечательный характер. Он ничуть не похож на Игоря Степановича. Зачем мне глупая влюблённость, которая приносит только боль?

Поэтому я решила подумать. Так и сказала молодому человеку.

Он просиял:

— Я счастлив, что вы не ответили отказом! Значит, у меня есть шанс!

И мне стало весело. Я рассмеялась, чувствуя, как падаю в омут его очевидного очарования.

Но, придя домой, ощутила лёгкую печаль.

Вот так и закончится моя жизнь. Замужем за просто приятным человеком. Семейные хлопоты, дети… Я посвящу себя дому. Это будет очень хорошо — мирно и спокойно.

Да, прекрасные перспективы. Но...

Впрочем, хватит. Никаких «но»!

Возьму и поступлю своим страхам назло.

Да, я соглашусь!

Помолвка состоялась уже через месяц. Геннадий Иванович пригласил меня погостить в одном из своих поместий на юге княжества. Если в нашем краю уже было холодно и ветрено, то там по-прежнему царило тёплое лето.

Геннадий Иванович был богат. У него имелось три поместья, разбросанные по всему княжеству. Я приняла его приглашение — засиделась дома и устала от однообразия. На самом деле я бежала от той тоски, что не покидала меня ни днём, ни ночью и которой я объявила войну. Теперь я выйду замуж за достойного человека и больше не стану ни о чём тосковать. Всё наладится. Это хороший способ.

Мы прибыли в южное поместье, которое мгновенно очаровало меня своими цветущими садами, мягким климатом и очаровательными домами, окружёнными полями и фруктовыми рощами.

Геннадий Иванович созвал всю прислугу, представив меня как свою невесту. На меня смотрели с любопытством, но во взглядах слуг читалось и одобрение. Многие улыбались приветливо.

Потом он повёл меня по территории поместья, показывая сады, огороды, тихую заводь неподалёку и лесок, что вплотную примыкал к дому. Прекрасное место! Просто сказочное.

Когда мы поднялись на деревянный мостик, переброшенный через узкую речку, Геннадий Иванович остановился. Он облокотился на перила, улыбнулся и произнёс:

— Скоро ты станешь хозяйкой всего этого, дорогая Виктория. Думаю, ты захочешь жить именно здесь. Я же вижу, как блестят твои глаза.

— Да, — улыбнулась я. — Здесь действительно чудесно. Мне даже жаль, что моё родительское поместье находится не в этих землях.

— О, пойдём со мной! — как всегда, быстро переключился с одной темы на другую и потащил меня дальше. — Посмотри: вон там, внизу, в долине, деревенька.

Под «деревенькой» он подразумевал довольно большое поселение, в центре которого красовалась церквушка с необычными куполами.

— Это не храм Оракула? — удивилась я, разглядывая архитектуру, больше напоминающую ту, что видела на Земле.

— Нет, — объяснил Геннадий Иванович. — Местные жители к Оракулу не ходят. Они поклоняются другому божеству, называют его просто Творцом. Говорят, что эта вера пришла из другого мира и здесь очень популярна.

Моё сердце забилось быстрее. Всё это было так похоже на христианство. Впрочем, не стоит спешить с выводами —, возможно, это лишь сходство. Просто сама концепция Бога-Творца, не имеющего напыщенного имени «Оракул», казалась мне удивительно знакомой.

— Вон там, возле храма, — Геннадий Иванович указал на невысокое здание с неожиданно синей крышей, — живёт священник, отец Сергий. Он уже совсем стар. Месяц назад ему нашли замену — молодого священника по имени отец Варфоломей. Думаю, именно он будет нас венчать. Старик Сергий уже не потянет.

Я равнодушно пожала плечами. Кто будет нас венчать, меня интересовало мало. Однако Геннадий Иванович сказал, что хотел бы показать мне сам храм — ведь церемония пройдёт именно там.

Любопытство взяло верх, и я согласилась. Мы стремительно сбежали с холма, будто резвые подростки, и направились в деревню…

Многие жители деревни радостно здоровались с Геннадием Ивановичем — здесь его знали и любили. Пробегающие мимо девицы откровенно строили ему глазки. Наверное, он давно слыл завидным холостяком, а слухи о его будущей свадьбе ещё не дошли до этого места.

Однако, увидев меня, девицы тут же мрачнели и опускали глаза. Теперь начнут рождаться новые домыслы, пока не появятся доказательства. Кажется, меня здесь любить будут мало. Я нервно хихикнула: да уж, новая жизнь — новые приключения. Но почему же они кажутся мне такими пустыми?

Здание храма — высокое, деревянное, выглядевшее чем-то средним между обычным домом и православным сооружением — вызвало у меня лёгкую ностальгию и любопытство. Всё-таки храм Оракула не внушал должного уважения после всех тех слухов о нём. В этом мире религию часто использовали для достижения собственных, не всегда чистых целей. А вот это здание воспринималось благосклонно…

Оказавшись в чистом дворе, окружённом частоколом, мы с Геннадием Ивановичем начали осматриваться — может, кто-нибудь из прислужников выйдет. И вдруг из подсобного помещения показался очень древний старик с длинной седой бородой. Одет он был в чёрные одежды — монах, наверное.

Геннадий Иванович обрадовался и воскликнул:

— Отец Анисий! Неужели это вы?

Старик прищурился, цокнул языком и что-то пробормотал. Жених повернулся ко мне и прошептал:

— Дорогая, подожди немного. Я потолкую с отцом Анисием. Он редко спускается с гор, давно его не видел. А женщин он, скажем прямо, не жалует. Погуляй пока немного в сторонке, ладно?

Я разочарованно кивнула. Впрочем, ладно. К чему мне чьё-то одобрение? Пойду осмотрюсь.

Геннадий Иванович поспешил к старику, а я направилась в противоположную сторону, разглядывая простой, но уютный двор. Здесь действительно было очень чисто — ни веточки, ни листика на земле.

Обогнув здание храма, я вдруг услышала детские голоса. Это сразу привлекло моё внимание. Выглянув из-за угла, я увидела под ветвями раскидистого дерева высокую деревянную беседку — строгую по архитектуре, но просторную и совершенно новую. Внутри на лавках сидели дети — человек двадцать, не меньше, разных возрастов: от совсем малышей до подростков. Все они с упоением слушали высокого худощавого священника, сидевшего ко мне спиной.

Я видела только его широкие плечи, тонкий стан в чёрной сутане и длинные светлые волосы, собранные в низкий хвост. Голос у него был хриплый, будто простуженный, и рассказывал он им какие-то удивительные истории. Я прислушалась — интересно, о чём он говорит?

Он рассказывал невыдуманную историю о человеке, совершавшем добрые дела.

— И когда люди восхваляли его и называли святым, — говорил священник, — он лишь отмахивался и отвечал: «Нет, я не святой. Моё служение людям — это благодарность Творцу за то, что Он помиловал такого грешника, как я».

— А почему он был грешником? — раздался детский голос. — Он кого-то убил?

Священник тихо улыбнулся:

— Нет, не убил. Но жил неправедно, совершал ошибки. Не стоит перечислять — у каждого человека найдётся немало проступков. Главное, что он, даже встав на путь добра, не возгордился и не стал считать себя особенным. Это и есть смирение. Для смирённого сердца открывается иной мир, потому что в него приходит покой.

Дети кивали, слушая затаив дыхание. А я поразилась — сколько было глубины в его словах! За всё время пребывания в этом мире я не слышала ничего подобного. Сердце бешено колотилось, и вдруг мне отчаянно захотелось подойти, увидеть его лицо. Почему-то казалось, что этот человек способен исцелить моё измученное сердце.

В тот миг я снова остро ощутила, как тяжело мне живётся. Как будто на груди лежит камень, не дающий дышать. Меня неотвратимо потянуло вперёд.

Но не успела сделать и нескольких шагов в сторону беседки, как меня окликнули.

— Дорогая! — Геннадий Иванович спешил ко мне с улыбкой на лице.

Я разочарованно обернулась, подумав, что он хочет сказать что-то важное.

— Пойдём, — продолжил он. — Отец Сергий ждёт нас на аудиенцию.

Я с тоской оглянулась на беседку, где всё ещё продолжалось общение светловолосого священника с детьми, и, вздохнув, была вынуждена уйти.

Надеюсь, это и есть тот самый молодой священник Варфоломей, с которым мне ещё предстоит встретиться. Как бы хотелось поговорить с ним до того, как ему придётся проводить церемонию…

Отец Сергий оказался древним стариком. Может быть, не настолько, как тот старый Анисий, но тоже очень, очень почтенным. Он встретил нас с улыбкой, смотрел на меня приветливо, и на душе сразу стало легче. Значит, не все здесь не любят женщин.

Я поздоровалась, чинно присела на стульчик. Мне подали чай в глиняной кружке, угостили какими-то лепёшками. Всё оставшееся время отец Сергий разговаривал с моим женихом, а я даже не прислушивалась. Говорили о погоде, о жизни в деревне и о многом другом.

Я же смотрела в окно и скучала. Мысли снова устремились туда — к молодому священнику, рассказывающему детям удивительные истории. Хотя, честно говоря, в самой истории не было ничего особенного — обычная притча, ничем не примечательная. Но что-то в его голосе, в его словах меня тронуло. Тронуло так сильно, что я до сих пор не могла успокоиться. А сам он — своей глубиной и простотой — заранее меня заворожил.

— Дорогая, — прервал мои мысли голос Геннадия Ивановича. — Отец Сергий спрашивает, хотим ли мы ускорить церемонию, чтобы провести её не через три недели, а, скажем, через семь дней?

Я вздрогнула и посмотрела на жениха с лёгким испугом.

— Нет, нет, хочу через три недели, — выдала я и сама удивилась, почему.

Ещё недавно я действительно желала поскорее справиться с этим делом, быстрее перешагнуть рубеж, стать, наконец, замужней и начать жить обычной жизнью с определённой целью. Строить быт, думать о детях — всё обыденно и предсказуемо. А сейчас мне вдруг отчаянно захотелось этот момент оттянуть.

Геннадий Иванович нахмурился. Похоже, он ожидал другого ответа.

— Ну, может быть, ты подумаешь? — начал он, и я поняла, что он хочет склонить меня к более удобному для него решению.

Но я не поддалась.

— Лучше через три недели, — мило улыбнулась я. — Мне хочется ещё осмотреться, привыкнуть к здешнему климату, к людям. Так будет приятнее. Не хочу впопыхах.

Жених выглядел разочарованным, но настаивать не стал. Остаток разговора с отцом Сергием прошёл у него несколько скомкано.

В какой-то момент он сказал:

— Ну что ж, пойдём, дорогая, нам пора возвращаться.

Я безропотно встала. Мы попрощались с пожилым священником и вышли во двор. Я начала оглядываться — вдруг увижу того самого отца Варфоломея, идущего нам навстречу. Но его не было.

Я испытала глубокое разочарование. Хотелось остаться здесь подольше или найти повод прийти сюда завтра.

— А может быть, мы можем прийти на утреннюю службу? — спросила я, с надеждой заглядывая в лицо жениху.

Тот нахмурился, удивился.

— Надо же… тебя привлекает религия? Вот уж не думал, — произнёс он с лёгкой усмешкой.

— Просто здесь такая чудесная атмосфера, — встрепенулась я. — Так легко дышится. Мне будет приятно, если мы придём.

Геннадий Иванович пожал плечами.

— Ну, может быть. Посмотрим, если я найду время.

После этого мы вышли за ворота, а я подумала про себя: если жених не сможет, я приду сюда одна…

На следующий день я действительно отправилась в храм одна. Геннадий Иванович, как и ожидалось, не смог поехать со мной — сослался на то, что нужно навести порядок в делах своего поместья, проверить работников, обсудить урожай и всё такое прочее. Но, к счастью, не стал возражать против моего желания поехать одной.

Честно говоря, я была этому рада. Даже слишком рада. Мне не хотелось, чтобы он стоял рядом и отвлекал своим присутствием, разговорами, пояснениями, — а хотелось просто побыть одной, послушать тишину, почувствовать что-то настоящее.

К храму подъехала в двуколке, которую любезно выделил жених. Осторожно потянула за тяжёлую деревянную ручку. Дверь жалобно скрипнула, пропуская меня внутрь.

Внутри было удивительно красиво. Просторно, светло — от высоких окон, сквозь которые струился солнечный свет, пылинки в воздухе будто танцевали в золотом сиянии. Стены были украшены расписными сюжетами, а мраморный пол отполирован до зеркального блеска.

Я прошла чуть дальше, заметила несколько деревянных лавочек — простых, без изысков, но аккуратных. Впереди обнаружилось небольшое возвышение, откуда священник, очевидно, обращался к людям со словом. Всё здесь дышало чистотой, светом, отчего на душе становилось легко.

У дальней стены стояли две барышни. Обе скромно одетые и молчаливые. Они будто чего-то дожидались. Любопытство, конечно, победило. Я подошла ближе и сразу поняла, чего именно они ждут.

В углу храма находилось небольшое сооружение, выполненное из резного дерева. Сначала я не поняла, что это, но потом догадалась — исповедальня. В одной части этого тесного домика сидел священник, а рядом, за деревянной перегородкой с маленьким окошком, — прихожанин.

Я замерла. Сердце забилось быстрее.

Исповедаться…

Мысли о подобном еще никогда не посещали мой разум. Казалось, это совершенно не про меня. Что исповедовать? Кому? Для чего? Но теперь… теперь вдруг потянуло. Необъяснимо, сильно, будто кто-то внутри тихо шептал: «Иди. Тебе это нужно».

Я подошла ближе, встала в очередь третьей и, чувствуя, как ладони становятся влажными, попыталась унять волнение.

Может, это глупо. Может, я просто поддаюсь минутному порыву. Но вдруг… вдруг это действительно поможет? Хотя бы немного очистит душу, которая так давно просит покоя.

Ждала я, наверное, не меньше часа. Похоже, священник очень внимательно выслушивал каждую прихожанку. Обе девушки вышли из исповедальни со светлыми лицами — счастливыми, умиротворёнными, будто с них сняли тяжёлую ношу. Они упорхнули прочь, а я лишь напряжённо выдохнула.

Боже… у меня даже руки дрожат. Что со мной творится?

Когда подошла моя очередь, я медленно вошла внутрь и огляделась. Исповедальня оказалась тесной, но аккуратной: узкое пространство, отделённое перегородкой с крошечным окошком, затянутым решёткой. Деревянные стены были выкрашены в тёмный, почти чёрный цвет, из-за чего казалось, будто всё вокруг поглощает свет. Запах старого лака, свечного дыма и ладана стоял здесь густой, чуть щекочущий нос. Я осторожно присела на лавку, гладко вытертую множеством рук, чувствуя, как сердце колотится о рёбра.

И вдруг — знакомый, слегка простуженный голос прозвучал за стенкой:

— Я готов выслушать тебя, дочь моя.

Я вздрогнула. Значит, действительно отец Варфоломей.

Вот оно… я ведь так хотела встретиться с ним, поговорить, понять, что за человек этот светловолосый священник. Будто кто-то незримо вёл меня именно сюда. Но теперь, когда момент настал, я совершенно растерялась.

Что сказать? С чего начать?

Стало тяжело, слова застряли где-то в горле. Я закрыла глаза. И вдруг поняла: чтобы поделиться тем, что накопилось внутри, не нужно искать правильные фразы. Нужно просто позволить говорить душе. Не думать. Не подбирать выражений. Просто выпустить всё наружу — пусть как получится.

В конце концов, скрывать мне нечего. Я ведь потом просто уйду, и он даже не увидит моего лица. Да и если бы увидел… что с того? Кто он и кто я?

И потом, не в разврате даже собираюсь каяться, что по местным законам весьма позорно. Просто… в усталости. В пустоте. В неверии, может быть.

Эти мысли роились в голове, мешали собраться, но я всё же сделала глубокий вдох, преодолела себя — и заговорила.

— Я запуталась, святой отец, — начала я, выдыхая. — Мне…

— Называй меня отцом Варфоломеем, — мягко перебил он.

Я встрепенулась. Ах да… это ведь не земной храм, здесь свои порядки.

— Простите, отец Варфоломей. Я… — запнулась, чувствуя, как щеки слегка вспыхнули жаром. — Дело в том, что в моей жизни всё очень странно.

Я сделала паузу, подбирая слова.

— Я попала сюда с очень далёкой земли. Такой далёкой, что иной раз кажется, будто она и вовсе не существует… как будто это просто сон или мираж. Всё случилось неожиданно. Я оказалась здесь и почти сразу… в очень непростых обстоятельствах.

Слова подбирались медленно, будто я вытягивала их изнутри, одно за другим, осторожно, чтобы не сорваться в слёзы.

— Мой муж женился на мне, чтобы отомстить, — произнесла я почти шёпотом.

За перегородкой послышался странный, короткий звук — будто кто-то поперхнулся воздухом. Я замерла, прислушиваясь.

— Всё в порядке? — уточнила осторожно.

— Да-да, — поспешно ответил священник, неловко кашлянув. Голос прозвучал глухо, но ровно. — Продолжайте, дочь моя.

Я кивнула, хотя он этого не видел.

— Он женился на мне ради мести. Я не была виновата… на самом деле нет. Но всё было против меня. Все обстоятельства, все люди, всё, что только можно. Не буду рассказывать подробно — история тяжёлая. Я натерпелась… — перевела дыхание, чувствуя, как где-то глубоко поднимается давняя боль, — множество унижений, оскорблений…

На некоторое время замолчала. Потом тихо добавила:

— Со временем всё изменилось. Справедливость была восстановлена, с меня сняли обвинения. Муж… он даже попросил прощения. Но я не смогла простить…

Вот и всё. Высказалась. И ничего особенного в моей исповеди нет. Это даже не исповедь, так, рассказ о жизни…

Варфоломей не ответил сразу. Я услышала только лёгкое шевеление за перегородкой и… решила добавить:

— Простить — это не просто забыть. Это значит… оправдать человека. Понять. И я вроде бы… понимаю его. Оправдываю его вспыльчивость, его обманутые ожидания. Наверное, я действительно его прощаю. Но позволить ему быть в моей жизни — не могу. Не смогла!

Я выдохнула, чувствуя, как внутри стало чуть легче, будто часть груза растворилась в воздухе, оставив тихую, усталую пустоту.

— Однако… — продолжила я, чуть дрогнувшим голосом. — Мне неспокойно. В итоге, мы развелись. Разошлись, как в море корабли. Жизнь наладилась, больше нет потрясений, испытаний, никто не обижает, не унижает. Всё вроде бы хорошо. — Я невольно усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Наконец у меня появился жених — достойный, добрый человек. Скоро выйду за него замуж…

Замолчала, слушая собственное дыхание.

— Казалось бы, радоваться надо, правда? Всё устроилось. Но… покоя во мне нет, — выдохнула напоследок. — Я не понимаю себя. То ли это чувство вины, то ли… неудовлетворённость жизнью. Будто я сделала что-то не так, — машинально сжала пальцы в замок, ногти впились в кожу. — Но ведь всё правильно. Почему я должна забывать грехи того человека, который нанёс мне такую боль? При этом… почему я до сих пор помню о нём? Почему?!

Последние слова сорвались почти криком. Голос предательски дрогнул, и я вдруг почувствовала, как горячие слёзы катятся по щекам. Горло сжало спазмом, дыхание перехватило.

Священник молчал. Тишина за перегородкой была такой плотной, будто он ушел.

Я поспешно вытащила платочек из кармана и начала вытирать лицо, шепча сквозь слёзы:

— Простите… Просто… мне почему-то до сих пор очень больно. Мне кажется, что я… что-то должна своему первому мужу. Но ведь я не должна, правда?..

— Вы можете быть спокойны, — наконец прозвучал низкий, сдержанный голос Варфоломея. — Вы ничего не должны своему бывшему мужу. Прогоните эти мысли. Главное, чтобы у вас всё было хорошо. Если рядом есть человек, который любит вас — это дар. Берегите его. Это прекрасно. Я… рад за вас. Будьте счастливы, Виктория.

— Спасибо, — едва слышно прошептала я, шмыгнув носом. Но в тот же миг меня пронзило удивлением.

Виктория?

Он назвал меня по имени???

Замерла, не веря своим ушам. Отец Варфоломей знает, кто я такая!

— Подождите… вы знаете, кто я? — прошептала хриплым от волнения голосом.

Священник не ответил сразу. По ту сторону стены повисла напряжённая тишина, только слышно было, как он тихо выдохнул.

— Я… — начал он, но запнулся. — Я узнал ваше имя… так получилось… — наконец вымолвил он почти шёпотом.

Его сбивчивый ответ меня ошеломил. Что это значит?

Боже, как неловко! Мне вдруг стало невыносимо стыдно. Оказывается, открывать душу человеку, который хоть что-то знает о тебе, пусть даже совсем немного, куда труднее, чем говорить с незнакомцем. Хотя… наверное, всё правильно. Это ведь его долг — помогать страждущим.

Я почувствовала отчаянное желание убежать, спрятаться, стереть последние минуты, будто их никогда не было.

— Что ж… спасибо за совет, — выдохнула напряженно, поспешно поднимаясь. — Я обязательно ему последую. Спасибо, отец Варфоломей. До свидания.

И, не давая себе передумать, я выскочила из исповедальни.

Воздух за дверью показался обжигающе свежим. Я почти бежала по двору, через ворота, вниз по тропинке к деревне, совершенно забыв, что приехала сюда на двуколке. Юбки путались в ногах, сердце колотилось, будто я спасалась бегством.

К счастью, кучер быстро догнал меня и окликнул. Я поспешно забралась в повозку, и дальше мы уже ехали с привычным комфортом.

Боже… ну почему я так разволновалась? Что со мной происходит? Я не могла объяснить ни дрожи в руках, ни странного жара под кожей, ни тяжести в груди.

К счастью, Геннадий Иванович оказался слишком занят своими делами, чтобы требовать моего присутствия.

Я заперлась в выделенной мне комнате, прислонилась к двери и, наконец, позволила себе выдохнуть. Всё внутри всё ещё дрожало — от смущения, тревоги и какой-то новой, непонятной боли.

Со следующего дня моя жизнь вошла в привычную колею. Я старалась жить, как прежде, будто ничего не произошло. Мысли о странной исповеди и обо всём, что связано с прошлым, а также с отцом Варфоломеем, заставила себя выбросить из головы. К тому же он дал мне хороший совет. Я и сама склонялась к тому, что мне нужно обо всём забыть и просто начать жить новой жизнью.

Приготовления к бракосочетанию шли вовсю. Оставалась ещё целая неделя до церемонии. Всё вокруг гудело, слуги суетились, дом жениха был полон хлопот и предсвадебных разговоров. Геннадий Иванович, несколько раз насмешливо спросив, отчего моя набожность так же резко исчезла, как и появилась, поинтересовался:

— Ты чего, с тех пор больше не ходишь в храм?

Мне была неприятна его насмешка. Я просто пожала плечами и ответила:

— Всё нужно делать по велению души. Если душа велит — я хожу. Не велит — не хожу.

Он хмыкнул, но я сделала вид, что не заметила. Отчего-то в последние дни с Геннадием Ивановичем мне стало тяжело. Оказалось, он довольно властный человек. Не настолько, конечно, как Игорь Степанович, но властный по-своему. Он охотно уделял мне время, позволял многое, что я захочу, но всё чаще я видела в его отношении ко мне какую-то... несерьёзность. Он позволял себе посмеиваться над некоторыми особенностями моего характера — и это больно задевало. Вот как сейчас.

Может быть, я накручиваю себя? Может быть, это просто нервы перед свадьбой? Не знаю. Но отчаянно захотелось куда-то уйти, побыть одной, подышать свежим воздухом.

И я ушла, ничего никому не сказав. Это был мой маленький бунт, тихий протест против всего, что начало тяготить душу в этом месте. Надела плащ, выскользнула через задний двор и направилась в сторону леса, примыкающего к владениям жениха.

Здесь было совершенно безопасно. Узкая тропинка вела к деревне, где находился храм. К счастью, никого поблизости не было — тропинкой пользовались редко.

Я шла среди деревьев, которые уже начинали потихоньку терять листву, но всё ещё густо зеленели. Воздух был свежим, влажным, пах землёй и хвоей. Я вдыхала его полной грудью и думала.

Снова думала слишком много. О своей земной жизни. О том, как всё было с Игорем Степановичем. О том, как всё складывается сейчас. Невольно сравнивала — и не знала, как ко всему этому относиться.

Словно две жизни тянули меня в разные стороны: одна — с её болью и страданием, другая — с обещанием покоя, но без настоящего тепла.

Наконец я вышла на полянку и замерла, рассматривая ковер ярких бордовых цветов, усеявших большую часть поляны. Это было потрясающе красиво. Я невольно вспомнила о таком чуде техники, как фотоаппарат, и пожалела, что у меня его нет.

Выдохнула — отчего-то это испортило настроение окончательно, — как вдруг заметила фигуру человека чуть вдалеке, на противоположном конце поляны. Черное одеяние, низкий хвост... Отец Варфоломей. Я с легкостью узнала его.

Он что-то собирал с дерева прямо в корзинку. А я замерла, разглядывая его со спины и пытаясь понять, отчего же мое сердце снова пустилось в пляс.

Бежать. Нужно бежать. Теперь уж после той непонятной исповеди встречаться с ним мне на самом деле не хотелось.

Но почему-то его присутствие снова меня заворожило. Что он здесь делает? И вообще, кто он? Может быть мне не стоит его бояться?

Я последовала его совету — готовлюсь к новой жизни, но покоя так и не приобрела. Может быть, нужно спросить еще раз? Уже глаза в глаза…

Еще ничего толком не решила, а ноги уже понесли меня вперед…

Я остановилась всего в нескольких шагах от отца Варфоломея, а он даже не повернулся. Неужели так занят своей работой, что не слышит моих шагов? От волнения у меня дрожали руки. Стыд гнал развернуться и сбежать. Но у груди теснилось возмущение на саму себя. Что за глупости вообще?

Я сейчас, наоборот, наступлю на свои переживания и задам-таки пару вопросов. Это ведь работа священника — отвечать на вопросы прихожан. И тогда буду свободна. Свободна от всего. Кажется, мне так надоело ходить под гнётом, что я готова была на всё, лишь бы избавиться от него.

Прокашлялась в кулак, привлекая к себе внимание отца Варфоломея. Он вздрогнул, но не повернулся. Рука с корзиной опустилась вниз. Ветвь, которую он держал другой рукой, сорвалась и взметнулась вверх.

— Простите, — произнесла я резко охрипшим голосом. — Я понимаю, что мы сейчас не в исповедальне и не в храме, но не могли бы вы уделить мне немного времени? Я хотела бы с вами поговорить, отец Варфоломей.

Он молчал.

И это молчание сразу показалось мне каким-то странным и гнетущим, будто он не хотел со мной разговаривать.

— Ещё раз извините, — добавила я, стараясь говорить спокойнее. — Просто я не хотела бы откладывать этот разговор на потом…

Слова звучали сбивчиво, но я решила идти до конца. В конце концов, моё сердце само по себе тянулось к этому человеку, и я думала, что он действительно способен мне помочь.

Наконец молодой священник начал медленно разворачиваться ко мне лицом, и я замерла. Интересно, какой он? Симпатичный или не очень? Очень молод? Может быть, ближе к сорока?

Сердце трепетно колотилось в груди, как будто я ожидала настоящего приключения, разгадки великой тайны. И это было очень странно.

Однако, когда отец Варфоломей наконец повернулся и уставился на меня своими синими глазами, у меня перехватило дыхание. Лицо молодое, но уставшее, осунувшееся, слишком худое и… такое невероятно знакомое.

О Боже…

Я отшатнулась, прикрывая рот рукой, чтобы не закричать.

— Игорь Степанович… что вы здесь делаете?..

Да. На меня смотрел он. Передо мной, в рясе священника, стоял мой бывший муж.

Не знаю, сколько времени мы смотрели друг на друга. Он — с обречённым видом, я — с изумлением и даже ужасом. Но наконец Игорь Степанович очнулся, тяжело выдохнул и сказал:

— Ну, здравствуй, Виктория. Давно не виделись.

— Нет… — прошептала я, отступая ещё на шаг. — Этого не может быть! Это какая-то шутка? Где отец Варфоломей? Я хотела поговорить с ним.

Но, произнося всё это, я прекрасно понимала, что никакой ошибки нет и быть не может. С самого начала я чувствовала это. Отец Варфоломей — это и есть он: мужчина, однажды ставший причиной моих бед. Тот, с кем я развелась. Тот, о Боже, о ком я исповедовалась… ему же!

У меня было такое шоковое состояние, что я не контролировала свои движения. Шаг назад, ещё шаг — зацепилась за корень какого-то растения и начала заваливаться на землю. Но не упала.

Игорь Степанович, гибкий и быстрый, как большая кошка, буквально прыгнул ко мне и успел поймать. Я замерла, оказавшись в его объятиях, и подняла глаза вверх, в его лицо.

Он был горячим, будто лихорадил. Дышал тяжело. Смотрел на меня болезненно и обречённо — будто я нанесла ему страшную рану и своим появлением вновь её потревожила.

А я… я чувствовала себя обманутой. Злилась даже не на него, а на саму себя. На своё сердце. Почему оно тянется к нему? Почему я так хотела с ним поговорить? Почему побежала исповедоваться — и, по сути, вывернула перед ним всю душу? Почему???

Я не хотела этого. Никогда не хотела…

Наконец я поняла, что неприлично долго нахожусь в его объятиях, и замахала руками, пытаясь вернуть себе вертикальное положение. Игорь Степанович сразу всё понял и стремительно помог мне выровняться, после чего убрал руки и отступил, остановившись неподалёку — невозмутимой статуей.

Всё внутри меня клокотало от безумных чувств. Но молодой человек вдруг спокойно и уравновешенно произнёс:

— Виктория, я догадывался, что этот момент настанет. Как видишь, я нашёл возможность спастись от душевных мук. Мне бы очень хотелось, чтобы твоё сердце было спокойно. И ради этого спокойствия я искренне посоветовал тебе начать новую жизнь рядом с человеком, которого ты полюбила.

Он сделал паузу, потом добавил мягко, почти с грустью:

— Если тебе этого недостаточно, я скажу от лица твоего бывшего мужа и того человека, который тебя обидел: ты свободна. Ты никому ничего не должна, потому что ты жертва. Жертва несправедливости. И я молюсь, чтобы однажды ты окончательно меня простила…

Он поднял руку и указал на поляну вокруг себя.

— Как видишь, я живу среди прекрасной природы, дышу свежим воздухом. Благодарю Бога за каждый день и всеми силами стараюсь помогать людям. Нет, не для искупления собственных грехов. Я раскаялся. Я много раз попросил прощения у тех, перед кем виноват. Единственное, о чём я сожалею, — так это о том, что последствия моих поступков всё равно существуют. И ты тому верное доказательство.

Он опустил взгляд и тихо добавил:

— Не знаю… наверное, судьба прислала тебя жить именно здесь. Я-то думал, что сбежал как можно дальше от прежней жизни. Но судьба меня здесь нашла, будто небеса хотят, чтобы ты имела покой в сердце. Я очень хочу тебе его подарить!

Всё, что говорил Игорь Степанович, звучало прекрасно. Прекрасно настолько, что можно было бы умилиться. Но почему… почему мне до сих пор было так мучительно больно? Как будто не это я хотела услышать. Совсем не это…

— Спасибо, — заставила себя сказать бесстрастным тоном. — И за совет спасибо. Я обязательно ему последую, Игорь Степанович!

Он печально улыбнулся.

— Игоря Степановича уже нет. Теперь есть отец Варфоломей. Я, пожалуй, пойду. С миром, дочь моя.

Он схватил корзинку, стоявшую неподалёку, и стремительным шагом покинул поляну.

А я сжала кулаки до хруста и поняла, что злюсь. Но почему? Почему я злюсь? Почему мне так сильно всё это не нравится?

Поиск ответов на эти вопросы измучивал меня в последующие два дня. Я потеряла аппетит, не хотела выходить из комнаты. А когда меня звал к себе Геннадий Иванович, я просто отказывалась выходить, ссылаясь на головную боль. Он, правда, не настаивал. Встречался с друзьями детства, которые отдыхали неподалёку, ездил в ближайший город, посещал деревни, которые принадлежали ему, и так далее. Я уже была готова биться головой об стенку. Перед глазами постоянно всплывало печальное и одухотворённое лицо Игоря Степановича. Вот не могу я величать его отцом Варфоломеем. Не могу!

Наконец мне приснился сон. И подсознание выдало то, что жило в моём сердце всё это время.

Мне снился бывший муж, стоящий посреди всё той же прекрасной поляны в священнической рясе и с волосами, завязанными в хвост. Худощавое лицо, большие синие глаза, смотрящие на меня с тоской и печалью…

А вот слова, слова, которые он говорил, были совсем другими.

— Дорогая Вика, — шептал Игорь Степанович дрожащим от волнения голосом, — я так сожалею о том, что однажды сделал неправильный выбор, о том, что обидел тебя, о том, что вел себя жестоко и непримиримо. Это было ужасно, и мне очень жаль!!! Однако самой моей большой болью является другое…

Слушая эти слова, я замирала, и всё внутри меня кричало: «Ну же, ну же, скажи это, скажи!». Я и сама не понимала, что хочу услышать, но отчаянно желала этого.

— Однако самой большой моей болью, — повторил Игорь Степанович, — является тот факт, что я предал нашу любовь. Ты была для меня всем. Ты вошла в моё сердце и полностью им завладела с первого же взгляда. Говорят, что любовь делает человека безумным, и я таким безумным стал. Я сошёл с ума от боли и от предательства, хотя ты меня не предавала, и отчаянно хотел отомстить тебе за эту боль. Да, я достоин самой ужасной кары, которую только можно представить. Муки мои сейчас так же велики, как океаны, которым нет конца. Я по-прежнему люблю тебя, Виктория. Я помню каждый миг, проведённый с тобой. Я помню каждое преступление, в котором виновен, и буду помнить всю свою оставшуюся жизнь. Мои чувства к тебе не исчезли. Наоборот, они стали ярче, крепче. И я буду хранить их всю свою оставшуюся жизнь, как драгоценность. Тебе же нужно быть счастливой с тем, кто тебя достоин. Будь счастлива, Виктория, и прощай…

Я рыдала. Слушала его и понимала, что моё сердце трепещет от каждого сказанного слова. Это именно то, что я хотела услышать. Именно то, что больше всего трогало мою душу — признание. Признание в том, что он всё равно меня любит. Да, в реальности Игорь Степанович тоже раскаялся в том, как со мной поступил. Но он так ни разу не сказал о том, что для него значили наши отношения. И пусть тогда на месте его возлюбленной была не я, а Виктория, эти чувства стали моими и остались в моей памяти, в моём сердце.

Наверное, именно признание в чувствах больше всего жаждала услышать Виктория, живущая в глубине моего сердца. Но в реальности он ничего подобного не сказал.

Я проснулась со слезами на глазах и резко присела. Комната в доме моего жениха показалась холодной и чужой.

И вообще, что я здесь забыла? Я не хочу — не хочу замуж и не хочу отношений. Это всё жалкая попытка сбежать от самой себя. Что же делать?

Но я ведь не могу предать ожидания и надежды Геннадия Ивановича! Он был так добр ко мне. Он так много для меня сделал. Кем я буду, если оставлю его прямо сейчас? Нет, совесть не позволит.

Ощущая полную беспомощность, я повалилась обратно в кровать и накрылась с головой.

— Боже, когда же я освобожусь? Когда же я смогу отпустить своё прошлое? Когда?..

Прошло два дня. Мы с Геннадием Ивановичем находились в городе — он настоял, чтобы я поехала с ним, ведь хотел выбрать для меня украшения к свадебному наряду.

Да, я успокоилась и об отмене свадьбы думать перестала. Нельзя быть импульсивной. С Геннадием Ивановичем мне будет хорошо. В конце концов Игорь Степанович мне этого и пожелал…

Карета остановилась на центральной площади, шумной и оживлённой. Торговцы зазывали покупателей, из лавок доносился звон колокольчиков и приглушённые голоса. Жених вышел будто бы ненадолго — ему нужно было переговорить с владельцем одного из крупных магазинов. Я осталась ждать.

Сначала это казалось вполне терпимым. Я сидела у окна кареты, наблюдая, как по площади проходят люди: женщины с корзинами, дети с леденцами, важные господа в шляпах. Но вскоре ожидание стало утомлять. Прошёл час, может быть, больше. Солнце клонилось к закату, воздух стал душным, и я почувствовала, как моё терпение иссякает.

Я вздохнула, открыла дверцу и выбралась наружу, решив хоть немного подышать свежим воздухом. Пахло хлебом и чем-то сладким, отдалённо напоминавшим ваниль. Я постояла несколько минут, вглядываясь в толпу, будто надеясь увидеть знакомое лицо — но тут же одёрнула себя.

Хватит. Всё это позади. Всё.

Заставила себя улыбнуться и сделала несколько медленных шагов вдоль площади, стараясь думать только о настоящем. Я скоро выйду замуж. Я стану женой самого лучшего на свете человека. Я повторяла эти слова мысленно, словно молитву, будто могла внушить себе уверенность силой воли.

И ведь получалось — почти. На душе было спокойно, даже слишком. Только где-то глубоко под этим спокойствием пряталась едва уловимая тревога, тонкая, как трещина в стекле, но я упорно делала вид, что её не замечаю.

Не хотела признаваться даже перед самой собой, что обманываю себя. Никакого покоя нет и в помине. Я просто заблокировала все чувства и мысли, которые имели хоть малейшее отношение к Игорю Степановичу и нашему прошлому.

То, что я увидела во сне, не имело ничего общего с реальностью. Похоже, он никогда Викторию — а, соответственно, и меня — не любил. Так зачем мне этого искать? Зачем ворошить то, чего, возможно, никогда не было?

Я даже не замечала, что моё сердце полно обиды. Бывший так спокойно и настоятельно рекомендовал выходить замуж, что невольно напрашивался вывод: это всё ему, похоже, выгодно. Он будет рад. Упадет бремя с его смиренной души…

Я почувствовала очередной прилив злости. Презрительно фыркнув, начала прохаживаться по мостовой туда и обратно. Потом устала, подошла поближе к лавкам, пытаясь прочитать их названия, и, не заметив, свернула за угол.

Тут же, неподалёку, увидела небольшое уличное заведение — что-то вроде летнего кафе. За деревянными столиками сидели местные жители, в основном небогатые. В этой картине не было ничего особенного, если бы вдруг я не заметила за одним из самых больших столиков знакомую рясу.

Замерла, ужаснувшись. Да, это был он — Игорь Степанович. Сидел в окружении более десятка детей разного возраста. Одеты они были просто, как сыновья и дочери крестьян или ремесленников, но смотрели на него с таким искренним уважением, что я невольно задержала дыхание и прислушалась.

— А вы действительно умеете обращаться со шпагой? — спросил мальчуган с растрёпанной шевелюрой.

— Это уже не важно, — с мягкой улыбкой ответил Игорь Степанович. — Все навыки прошлого теперь не имеют никакого значения, потому что я начал новую жизнь.

— А почему вы её начали? — подала голос девчонка с длинной русой косой. — Разве вам не нравилась прежняя? Вы говорите и выглядите как аристократ, а сейчас просто бедный священник. Вы потеряли свои богатства?

Молодой человек тихо рассмеялся.

— Нет, не обеднел, — сказал он спокойно. — И мои родители действительно аристократы. Но, как я уже сказал, всё это не имеет значения. Прошлое закончилось. Началось что-то новое — лучшее.

Последняя его фраза снова меня разозлила.

— Ну да, ну да, — пробормотала себе под нос. — Всё, что в прошлом, всё, где была Виктория и всё остальное — это, конечно, ерунда. Никаких чувств не было и в помине. Просто глупо играл в любовь.

Я бормотала это всё громче и громче, чувствуя, как щеки заливает жаром, а в груди растёт ярость. И ужасалась — не столько ему, сколько тому, в каком состоянии нахожусь сама.

— А вы когда-нибудь влюблялись? — громко и звонко спросила девчушка постарше, лет тринадцати.

Мальчишки тут же начали смеяться над ней, поддразнивая за чисто девичий вопрос. Она нахмурилась и раздражённо выкрикнула:

— Дайте отцу Варфоломею сказать! Это ведь так интересно. Я люблю слушать про всякую романтику!

Игорь Степанович вдруг помрачнел. Я затаила дыхание, боясь даже пошевелиться.

Он выдохнул и обвёл детей печальным взглядом.

— Да, влюблялся, — тихо произнёс он.

Девочка, задавшая вопрос, радостно пискнула и придвинулась ближе, а на лице Игоря Степановича появилось мечтательное выражение.

— Это было нечто прекрасное, — продолжил он. — Девушка, в которую я влюбился, поразила меня с самой первой встречи. У неё были глаза, в которых отражалось небо. Она напоминала цветок, который расцветает только для тебя. Когда мы встретились второй раз, я уже знал, что обязательно на ней женюсь.

— А как её звали? — наконец спросил кто-то, и даже мальчишки перестали смеяться. — Как звали ту девушку, которую вы любили?

У меня сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Я буквально подалась вперёд, чтобы расслышать ответ.

— Это уже не важно, — начал он в своей обычной сдержанной манере.

Но девчонка возмущённо замахала руками.

— Так нечестно! Вы обещали рассказать всё, что будет интересно! Назовите имя. Оно должно быть особенным!

Игорь Степанович рассмеялся — тихо, добродушно. Девочка была такой наивной и забавной, что смех его прозвучал почти с нежностью.

— Хорошо, — кивнул он. — Назову тебе имя, раз уж ты так сильно хочешь. Мою возлюбленную звали Виктория.

Всё внутри меня опустилось. Я почувствовала, как задрожали ноги, и я едва не упала. Пришлось прижаться к шершавой стене, чтобы не потерять равновесие.

Значит, он меня любил. Любил Викторию! Он не может сейчас лгать…

Но почему он об этом ни разу не сказал? Почему я должна была услышать признание только вот так — случайно, будто это вовсе не имеет значения?

Хотя... что бы это изменило? Разве я бы простила его, если бы он пылко признался мне в любви много месяцев назад?

Нет. Не простила бы. По крайней мере тогда, когда только выползла из дыры под названием «ложные обвинения». Тогда я не смогла бы простить.

Но почему же я жажду этого признания сейчас? Что изменилось с тех самых пор?

Я бы, наверное, начала мучительно размышлять и над этим вопросом, если бы вдруг позади не раздался недовольный голос:

— Виктория, что ты здесь делаешь?

Я вздрогнула и резко обернулась. Рядом стоял хмурый Геннадий Иванович. Я отчего-то залилась краской, начала оправдываться, а потом вдруг замолчала.

А в чем, собственно, я виновата, что оправдываюсь перед ним?

И в этот момент произошло некое прозрение. Выходит, уже давно Геннадий Иванович отягчает меня своими регулярными придирками — так, что я теперь ощущаю себя виноватой буквально за всё. Хотя это ведь он слишком надолго задержался в своей лавке и вынудил выйти из кареты. Именно усталости ожидания я начала прохаживаться вдоль лавок и свернула сюда.

Да и вообще, неужели я не имею права просто стоять на углу и смотреть туда, куда мне хочется???

Я подняла взгляд на жениха и с раздражением произнесла:

— А что, мне разве запрещено находиться где-либо по своему желанию?

Геннадий Иванович недовольно поджал губы.

— Ну что ты устраиваешь истерики прямо на людях? — бросил он грубым тоном.

А я поразилась. Он ещё никогда не позволял себе так со мной разговаривать.

— Пойдём уже, Виктория. — Он подхватил меня за локоть и попытался увести, но я воспротивилась.

— А я не хочу!

Что-то поднялось изнутри, заставив сердце колотиться сильнее. Какой же я была слепой… и когда успела так вляпаться? Мы ведь даже не женаты, а он уже манипулирует мной, словно своей собственностью!

Геннадий Иванович между тем заметил, что я не собираюсь слушаться. Он помрачнел, посуровел и процедил сквозь зубы:

— Виктория, да что с тобой творится в последнее время? Ты стала непокорной, гордой и порой просто невыносимой!

У меня брови полезли на лоб.

Когда это я такой была? Целыми днями сижу в комнате и носа оттуда не показываю!

— Пожалуй, тебе действительно стоит почаще ходить в храм, — добавил он. — Чтобы немного очистить душу от спеси!

Я возмущённо выдохнула и переплела руки на груди.

— А на неочищенной от спеси ты, значит, жениться не желаешь? — бросила язвительно.

Геннадий Иванович едва не задохнулся от возмущения. Его лицо начало наливаться краснотой. А я смотрела на него и просто не узнавала.

Честно говоря, вспышка ярости, которая вот-вот должна была последовать, меня уже не удивила бы. Что за манера у мужчин этого мира — всё решать воплями да кулаками?

— Предупреждаю тебя, Виктория, — процедил жених уже не своим голосом. — У меня сейчас не самое лучшее настроение. Сегодня сорвалась одна из самых крупных сделок в регионе. А ты мне тут истерики устраиваешь на пустом месте! Поехали домой. Мне нужно написать больше десятка писем. И вообще, я ещё подумаю, стоит ли покупать тебе драгоценности, если ты не желаешь слушаться своего мужа!

— Ты мне ещё не муж, — бросила я глухо.

— Ах так?! — разъярился Геннадий Иванович.

Да, у него был повод для раздражения — сделка сорвалась. Но я-то тут при чём? Теперь, выходит, всю злость и недовольство можно выместить на мне???

Он так грубо схватил меня за плечо, что я вскрикнула. Точно синяки останутся.

Но в этот момент чья-то крепкая рука ухватила его за запястье и заставила пальцы разжаться.

Я отшатнулась, поглаживая пострадавшее плечо, и с изумлением подняла глаза на… Игоря Степановича, который смотрел на моего жениха с очень опасным блеском в синих глазах.

— Если Виктория не хочет идти с вами, значит, она никуда не пойдёт, — бросил мой бывший муж, яростно глядя Геннадию Ивановичу в лицо.

— Какой демон в вас вселился, отец Варфоломей? — раздражённо бросил жених, вырывая руку из его хватки. — Или мне следует пожаловаться вашему наставнику?

На губах Игоря Степановича заиграла столь знакомая мне насмешливая улыбка, которая совершенно не вязалась с его нынешним видом.

— Можете жаловаться сколько угодно, — произнёс он спокойно. — Но эта девушка не ваша собственность, чтобы ею помыкать! И вообще… будучи свидетелем вашего беззакония, я настоятельно советую ей подумать, стоит ли связывать себя узами брака с таким грубияном, как вы!

У меня отпала челюсть…

— Отец Варфоломей, — голос Геннадия Ивановича прозвучал угрожающе. — С этого дня вы больше не будете трудиться в храме моей деревни. И венчать нас тоже не будете. Забирайте свои вещи и убирайтесь с моей земли!

Я замерла в ужасе. Значит, у моего жениха есть власть изгнать отсюда Игоря Степановича? Ну да, я как-то не подумала об этом. Привыкла, что священники подчиняются каким-то своим верховным. А здесь ведь совсем другая ситуация — храм находится на территории деревни, принадлежащей Геннадию Ивановичу. Он здесь хозяин. И, наверное, сам решает, кто в этом храме будет служить.

Почему-то мысль о том, что Игорь Степанович может потерять свою новую жизнь из-за этой перепалки, оказалась для меня тяжёлой и болезненной.

Я попыталась всё исправить — просто по велению сердца. Схватила Геннадия Ивановича за руку и заставила его на себя посмотреть:

— Гена, пожалуйста, не сердитесь. Я думаю, что мы оба неправы, оба вспылили. Не гневайтесь на отца Варфоломея. — Покосилась на Игоря Степановича, который смотрел на меня с большим неудовольствием. — Он просто неправильно понял нашу размолвку, посчитал, что она слишком грубая… может быть, и неполезная для наших душ!

Геннадий Иванович выпрямился и, мне даже показалось, задрал нос. Он смерил священника высокомерным взглядом и произнёс:

— Если вы, отец Варфоломей, попросите у меня прощения, я так уж и быть позволю вам остаться!

— Не имею ни малейшего желания, — процедил сквозь зубы Игорь Степанович и повернулся ко мне, — вам же, Виктория, настоятельно советую пренебречь… моими прежними советами! А теперь простите меня.

С этими словами он развернулся и поспешно ушёл прочь.

Я же замерла посреди улицы, с трудом осознавая, что сейчас произошло. Нет, эта вспышкой эмоций с его стороны не была спонтанной: Игорь Степанович вступился за меня намеренно. И, кажется, был готов стоять в этом до конца.

Сердце бешено заколотилось в груди.

Почему он так поступил? Мы ведь друг другу никто. Мы расстались, мы — по разные стороны баррикад. Он просто хочет показаться святым и до конца исполняет свой священнический долг?

Хотя сердце подсказывало, что дело не в долге. Дело в том, что Геннадий Иванович обижал меня, а мой бывший не желал на это смотреть.

— Пойдём, Виктория, — сухо произнёс жених. — Мы отправляемся домой.

Я не сказала ни слова. Подхватила юбки и направилась к карете. Но впервые позволила себе мысль, что рядом с этим человеком мне точно нечего делать.

«Настоятельно советую вам пренебречь моими прежними советами…» — слова Игоря Степановича звучали в разуме всю дорогу обратно.

Геннадий Иванович со мной не разговаривал. Он был хмур и недоволен, смотрел в окно, разглядывая бесцветный пейзаж. Возможно, я могла бы его понять, если бы он сейчас извинился. Если бы сказал, что просто вспылил, что так сложились обстоятельства. Возможно, моё решение поколебалось бы.

Но жених этого не сделал. Он упрямо вёл себя так, будто его оскорбили — ни за что, ни про что.

Как же так бывает, что в этой жизни я постоянно сталкиваюсь только с лицемерием и ложью? Сперва человек один по отношению ко мне, потом — совершенно другой.

Боже, неужели я снова наступила на те же грабли? И снова получила по лбу???

Было так горько на душе, так тоскливо, что мне хотелось просто куда-то сбежать. А перед глазами всё ещё стоял Игорь Степанович, глаза которого горели праведным гневом.

Но к чему эти воспоминания о нём? Он не лучше других. Он тоже — то любил меня, то обижал, то теперь снова вступается. Одни лицемеры вокруг.

Однако, с другой стороны, что-то внутри подсказывало, что разница всё-таки существует. Какая?

Меня предали трое мужчин — Игорь Степанович, Егор и теперь Геннадий Иванович. Что между ними общего? Все трое причинили мне боль. Сперва клялись в любви, а в итоге вся любовь оказалась пшиком.

Но всё-таки есть разница. И она — очевидна.

Егор и Геннадий Иванович не спешат признавать себя виноватыми. А Игорь Степанович признал. Не от чувства ли вины он стал священником?

Почему-то этот вопрос завладел мною с новой силой…

Я приняла решение уйти от Геннадия Ивановича. Это решение пришло ко мне ночью — твёрдое, окончательное и бесповоротное. Завтра же утром я поговорю с ним, разорву помолвку и вернусь к себе домой.

Что-то внутри меня сжималось от волнения, когда я представляла этот разговор. Что-то не давало покоя. И почему-то это «что-то» вызывало страх — будто надо мной обязательно должна нависнуть опасность.

Собралась рассказать о своём решении за завтраком. Геннадий Иванович вёл себя с самого утра как ни в чём не бывало: словно не было ни размолвки, ни раздражения, ни грубости с его стороны. А я не могла сделать вид, что всё по-прежнему.

Он весело рассказывал о событиях в поместье, некоторое время читал газету, фантазировал о том, какая у нас будет прекрасная жизнь и сколько мы родим детей. А я всё ждала момента, чтобы сообщить ему о своём решении.

Дождалась. Он как раз поел, отложил газету, посмотрел на меня испытующе. И я твёрдо произнесла:

— Гена, нам нужно поговорить.

Он помрачнел мгновенно. Глаза потемнели, губы сжались в тонкую полоску. Меня окатило странным, иррациональным страхом.

— Поговорить? О чём же? — осведомился он совсем другим тоном.

— О том, что свадьбы не будет, — произнесла я. — Я хочу вернуться к себе. Мне жаль, что у нас не сложилось, но семейной идиллии нам не видать. Думаю, я тебе не подхожу, Гена.

Я намеренно перешла на «ты», чтобы подчеркнуть между нами равноправие.

— Тебе нужна более покладистая супруга. А я из тех, кто предпочитает самостоятельно решать в своей жизни основные нюансы.

— Я думаю, ты спешишь, — заявил он вкрадчиво.

Но выражение его лица пугало: жёсткость, холодность, скрытая угроза — вот что я сейчас видела в его глазах.

— Нет, моё решение взвешено и окончательно, — настаивала я. — Я уезжаю прямо сейчас. Мои вещи собраны. Я просто одолжу у тебя карету. Она вернётся через несколько дней.

— Я не позволю! — он поднял руку и негромко стукнул кулаком по столу. Тарелки звякнули, а я вздрогнула. — Ты никуда не поедешь. И свадьба состоится!

Мои брови поползли вверх.

— Ты собираешься принудить меня? — осведомилась я совершенно спокойно, хотя внутри всё трепетало.

— Я готов на всё. К тому же ты переволновалась, и твои решения сейчас импульсивны. Ты не отвечаешь за себя. Думаю, как жених, я имею право решить вместо тебя правильно…

Почувствовала вспышку гнева, прокатившуюся по телу дрожью.

— Правильно — это как? — произнесла я сквозь зубы. — Исключительно по твоему мнению? Без учёта моего?

Геннадий Иванович расслабленно откинулся на спинку стула.

— Повторюсь, ты не в себе, Виктория. Думаю, это из-за волнения перед свадьбой. Ведь у нас начинается такая прекрасная жизнь. Поэтому я, пожалуй, останусь при своём мнении — свадьбе быть. Более того, мы её обязательно ускорим.

Он сделал короткую паузу, а затем добавил тоном, не допускающим возражений:

— А теперь иди к себе, отдыхай. Сегодня на улицу не выходи — в саду холодно. И да, драгоценности к твоему подвенечному платью я куплю сам, по своему вкусу. Думаю, ты будешь довольна. И не пытайся куда-то выехать. Я прикажу солдатам охранять ворота. Потом, когда мы поженимся… через время, не сразу… ты обязательно сможешь выезжать. Тебе будет очень хорошо и спокойно под моим крылом.

Каждое слово Геннадия Ивановича звучало безумно. Он действительно был сумасшедшим. А я снова этого не заметила. Господи, как такое возможно?

Я ничего не ответила. Встала и молча ушла, дрожа от ярости и негодования. Но оставаться в этой темнице я не собиралась. Сбегу. Прямо сейчас.

Он думает, что я останусь ради платьев, которые привезла с собой? Или ради безопасности? Считает, что я — обычная аристократка, которая никогда в жизни не высунет носа без охраны из собственного поместья? Ошибается.

Пожалуй, Геннадий Иванович переплюнул всех. И Игоря Степановича, и Егора вместе взятых.

У каждого забора где-то найдётся дыра. Я успела в этом убедиться, обойдя ограждение поместья по периметру.

Выйти незамеченной оказалось несложно. Для этого нужно было всего лишь стащить одежду худощавого слуги и нарядиться мальчишкой. Тяжелее всего оказалось справиться с волосами — их было слишком много. Я заплела их в тугую косу, обмотала вокруг головы, заколола булавкой и напялила сверху широкополую шляпу.

Из зеркала на меня смотрел мальчишка. Странный, конечно, но весьма миловидный. Грудь пришлось тщательно стянуть тряпкой, чтобы не выделялась. Думаю, теперь шастать по двору будет безопаснее.

С собой я взяла только деньги — всё остальное наживное. Главное сейчас — добраться до своего поместья, хоть оно и далеко. Но это неважно. С этим безумцем я не останусь.

Я выбралась через вход для слуг, стараясь не поднимать голову, хотя прислуга удивлённо косилась на меня. Незнакомое лицо всё-таки. Обогнув двор по периметру, переступая через засохшую траву и огибая голые кусты, я наконец нашла дыру в заборе — в самом дальнем углу, недалеко от псарни.

Собаки на меня не лаяли — только немного зарычали и успокоились, когда я бросила каждой по кусочку мяса, заранее сунутого в карманы. Останусь без ужина, конечно, но что-нибудь по дороге куплю. Разберусь.

Дыра в заборе, видимо, была сделана для собак. С огромным трудом мне удалось протиснуться, хоть я и оцарапала себе бок. Держась за него рукой, я рванула по дороге и быстро скрылась за поворотом.

Там, заставляя себя отдышаться, огляделась. Насколько помнила, этот путь вёл к городу. Там можно будет сесть на дилижанс. В принципе, план простой. Я отправилась вперёд, надеясь, что мне не встретится какая-нибудь бандитская рожа…

Бандитская рожа настигла меня буквально через час. Причём зашла она со спины. Сильные руки схватили меня за лицо, прикрывая рот и не давая закричать. У меня перед глазами вся жизнь пробежала.

Я начала вырываться, умудрилась несколько раз крепко заехать нападавшему под рёбра локтями. Но он так резко развернул меня к себе, что у меня закружилась голова. Сильные руки сжали мои плечи, а я, не глядя, ударила бандита между ног. Тот взвыл, согнулся пополам и отпустил.

Я отскочила в сторону, моргнула несколько раз и, отдышавшись, уставилась на бандитскую рожу испуганным взглядом.

— Игорь Степанович?.. — выдохнула наконец, ошарашенно разглядывая наглеца.

Передо мной стоял священник, одетый в одежду простого ремесленника.

— Вы зачем меня хватаете? И для чего вырядились так???

— На себя посмотрите! — возмутился он в ответ. Я замолчала. Ну да, мы оба выглядим весьма странно.

Игорь Степанович простонал и попытался выпрямиться. Был бледен, по виску скатилась капля пота. Кажется, я слишком сильно его приложила. Мне стало неловко.

— Вы это… простите, — пробормотала я, — я думала, это бандит с большой дороги. Но вам же детей уже не надо, вы же теперь священник. Думаю, ничего не потеряете, если что…

Он посмотрел на меня возмущённым взглядом.

— Я, между прочим, крест на своей жизни ещё не ставил, — сухо ответил он.

У меня вытянулось лицо. Что он имеет в виду? Но разузнать не удалось — молодой человек вдруг сорвался с места, подбежал ко мне, резко схватил за локоть и потащил в кусты.

— Эй, вы чего?.. — попыталась возмутиться я, но он повернулся и приложил палец к губам.

— Молчите! Сюда едут всадники.

Я притихла. Мы затаились в зарослях, и действительно — через пару минут по дороге проскакал небольшой отряд из пяти человек. Во главе воинов я заметила Геннадия Ивановича.

Вот это да! Он уже заметил моё отсутствие и теперь гонится за мной??? Голова закружилась от волнения, но Игорь Степанович успел меня придержать.

— А теперь рассказывайте, Виктория, что здесь происходит? Почему вы в таком виде? И почему одна на опасной дороге? Вы совсем с ума сошли? — тихо, но строго спросил он.

Я посмотрела на него с недовольством.

— Вообще-то я следую вашему второму совету. Решила не выходить замуж. Но кое-кому это оказалось не по нраву, — последняя фраза прозвучала почему-то печально.

Игорь Степанович, наверное, подумал, что я очень расстроена разрывом этой помолвки, потому что слегка дрогнувшим голосом произнес:

— Да, мне жаль, что ваш любимый человек оказался таким подлецом. Это печально. Но, думаю, вам действительно лучше вернуться домой.

Я не стала отвечать. Всё выглядело таким паршивым, что сил не оставалось ни на что.

— Я помогу вам вернуться, — вдруг заявил он.

Я встрепенулась и посмотрела на него с надеждой.

— Правда? Но почему? Почему вы мне помогаете?

Игорь Степанович опустил глаза.

— Я — ваш вечный должник, — тихо сказал он.

И снова я недовольна. И снова разочарована. Снова хочу услышать другой ответ.

— Пойдёмте другой дорогой, — заявил священник и повёл меня через лес по едва заметной тропинке. — Не бойтесь, я эту местность знаю как свои пять пальцев. Да и с местным ворьём знаком — они нас не тронут.

Я не стала спрашивать, откуда у него такие знакомства. Шла молча, чувствуя полный раздрай в душе…

Однако присутствие Игоря Степановича немного успокаивало. Кажется… я готова положиться на него. Неужели я действительно стала ему доверять?

Небольшой городок оказался впереди как нельзя кстати. Игорь Степанович привёл меня в гостиницу, где никто ни о чём не спрашивал. Через некоторое время он принёс целый комплект новой одежды — причём весьма недешёвой и приличной: платье, плащ, шляпку, сапоги, дорожный саквояж, набитый всякой мелочью, которая может понадобиться в дороге.

Я была шокирована, разглядывая всё это.

— Сколько вы за это заплатили? — ошарашенно посмотрела ему в глаза.

Он, всё ещё одетый в одежду ремесленника, равнодушно пожал плечами.

— Это не имеет никакого значения. Переодевайтесь. Я посажу вас на дилижанс — он довезёт вас до столицы. Там пересядете в экипаж, и он отвезёт вас домой.

Я почувствовала, как сердце сжалось. Действительно — бескорыстно помог. Но ведь всё это только из-за чувства вины, не ради меня!

— Хорошо... спасибо, — опустила голову, выдыхая.

По крайней мере, после произошедшего я уж точно не буду вспоминать его с холодностью и отвращением. Кажется, мы действительно помирились.

Пока Игорь Степанович ожидал в коридоре, я облачилась в платье и изумилась, насколько точно подобран размер — как будто он очень хорошо меня знает. Из зеркала на меня смотрела прежняя «я», только слишком бледная, с лихорадочно поблёскивающими глазами.

И всё же... мы вот так расстанемся? Действительно — навсегда? Не сказав последних слов?

Какие ещё слова? Но я по-прежнему ощущаю пустоту в сердце, которая сводит меня с ума…

Хватит!

Решительно вышла в коридор и сообщила:

— Я готова.

Игорь Степанович окинул меня странным взглядом, задержавшись на моём лице на несколько мгновений. Я тоже замерла. Мы смотрели друг на друга, совершенно не понимая, что чувствуем. А потом он отвернулся и зашагал вперёд.

— Пойдёмте. Нам надо торопиться.

Я поспешила следом, но не успели мы пройти и десятка шагов, как Игорь Степанович вдруг замер, а я едва не врезалась ему в спину. Он прислушался, потом резко развернулся, схватил меня за руку и толкнул ближайшую дверь. Буквально затолкал меня внутрь — в маленькую коморку — а сам забрался следом, прикрыв дверь. Мы оказались в очень тесном пространстве, наполненном густым полумраком.

— Что происходит? — шепнула я испуганно.

— Тихо! — ответил Игорь Степанович. — Твой жених уже здесь. Значит, с ним какие-то ищейки, профессионалы. Он не должен нас найти. Пока мы на его территории, он может насильно забрать тебя к себе…

Я замолчала. Но сердце заколотилось в груди, как бешеное. Было очень тесно, неудобно. Какие-то вещи, которыми была забита коморка, упирались мне в спину, было больно. Я попыталась отодвинуться, но впереди был Игорь Степанович, и от этого я лишь сильнее прижалась к нему.

Наконец он понял, в чём моя проблема, протянул руки, обвил ими мою талию и прижал меня к себе. Что-то внутри меня взорвалось, взволновалось так, что перехватило дыхание. Я уткнулась лицом в его грудь и замерла.

Это тепло… этот запах… почему они кажутся мне такими родными? Воспоминания Виктории снова накрыли меня. Накатила тоска.

Неужели я могла бы его простить теперь? После всего, что произошло? После того, как я увидела, насколько он изменился? После того, как почувствовала его искреннее раскаяние…

Он жизнь свою изменил в корне ради того, чтобы избавиться от прошлого.

Да, такой Игорь Степанович мне нравится. На такого я не могу таить обиду…

Но уже поздно. Поздно! Он — священник. Он никогда, никогда не вернётся на прежний путь.

От острого осознания этого мне стало дурно…

За дверью послышались шаги. Тяжёлые, размеренные, как будто кто-то медленно обходил коридор, заглядывая в каждую комнату. Я почувствовала, как дыхание Игоря Степановича стало чуть более частым, но он по-прежнему не издавал ни звука.

Доски под чьими-то ногами скрипнули совсем рядом. Мне показалось, что рукоять двери вот-вот повернётся, и я машинально вцепилась в его рукав. Он ответил едва заметным движением — его ладонь сжала мою руку, успокаивая и обещая защиту.

Тишина растянулась на мучительно долгие секунды. Только звуки нашего общего дыхания — мой прерывистый и его ровный — смешивались в темноте.

Потом шаги удалились. Сначала медленно, потом быстрее.

Я осмелилась вдохнуть чуть глубже, но Игорь Степанович не отпускал. Его рука всё ещё лежала на моей талии, а я все еще прижималась к нему…

И в тот миг я поняла: не хочу, чтобы он отпускал.

Показалось, что мы стояли так целую вечность. Игорь Степанович почти не дышал. Я тоже — до головокружения — боялась сделать вдох.

Наконец рывком наклонился к моему уху, обжёг кожу горячим дыханием и прошептал:

— Виктория... Викуша... мне так жаль.

Ничего особенного в этих словах не было, но в тоне голоса, которым это было сказано, звучало столько сожаления, столько тоски, столько любви, что я... захлебнулась ответными сожалениями.

И наконец поняла — вот что мучило меня изнутри. Вот на что я боялась посмотреть открытыми глазами. Да, я очень хотела, чтобы Игорь Степанович по-настоящему меня любил. Чтобы пришёл не просто раскаявшимся, а признавшим наконец: без меня ему нет жизни.

Чтобы он показал ту любовь, которая была погребена под жаждой мести и жестокостью. Ту любовь, которая для Виктории была безумно дорога. А теперь — дорога мне. И, кажется, прямо сейчас я её почувствовала.

Глаза защипало. В горле встал комок, который я никак не могла сглотнуть. Мне захотелось прижаться к нему и просто сказать, как есть, — о том, как я на самом деле скучала, как мне было больно и тяжело, когда он меня отвергал.

Смешались чувства Виктории и мои собственные. Но теперь понимаю: я тоже люблю этого человека. Не за что-то — а ВОПРЕКИ ВСЕМУ!

Вопреки браку ради мести…

Однако… уже поздно.

Осознание этого заставляло душу переворачиваться в глубине. Путь Игоря Степановича не подразумевает возврата.

Прошлого ни за что не вернуть…

Мне нужно подавить свои чувства. Нужно обо всём забыть. Я слишком поздно осознала всё это, и Игорь Степанович не должен об этом узнать.

Я попыталась отстраниться, но он меня не отпустил. Мужские сильные руки ещё крепче сжались на моей талии. Я вздрогнула и подняла на него глаза.

В комнате царил полумрак. Через маленькое пыльное окошко едва просачивался тусклый свет. Поэтому черты Игоря Степановича едва угадывались. Но вот глаза его о многом мне сказали. Его взгляд был горящим, каким-то безумным, исполненным невероятных чувств.

Я открыла рот, но не нашла в себе силы что-то сказать. Только смотрела на него и чувствовала, как сердце бешено трепещет у груди.

И вдруг Игорь Степанович рывком наклонился и жадно прильнул к моим губам. Это было так неожиданно, так безумно, что у меня по телу пробежала дрожь. Я схватилась за него, чтобы не упасть. Впрочем, это было излишне — Игорь Степанович прижимал меня к себе так крепко, что я никогда бы не сдвинулась с места.

Его поцелуй, который мог оказаться лишь глупой, мимолётной ошибкой, ошарашил меня до глубины души. Сейчас он очнётся и поймёт, что поступает неправильно, а у меня не было сил ему об этом сказать.

Но он не остановился.

Наоборот, движения его губ стали более жадными, более настойчивыми, и я просто уступила, потому что уже не владела собой. Голова закружилась, в разуме всё перемешалось. Я даже не заметила, как протянула руки, обвила ими его шею и ответила на этот дерзкий поцелуй.

В моей жизни было много подобных романтических моментов — достаточно, чтобы знать и понимать, что это такое. Но никогда ещё это не сопровождалось настолько яркими, безумными чувствами. Никогда ещё с помощью такого простого действия я не открывала всю глубину себя. А сейчас — открыла.

Я хотела выплеснуть всё то, что накопилось внутри: боль, обиду, скорбь, жажду, желание что-то исправить. Как это можно выразить в поцелуе? Я не знаю. Но мне удавалось.

Мне казалось, Игорь Степанович понимает всю эту палитру эмоций и отдаёт мне свою боль, своё сожаление, свою жажду и свою надежду, которой точно не должно быть.

Какая надежда, если всё кончено? Если всё, что происходит сейчас, — всего лишь воровство у судьбы запретного плода? Игорь не должен меня целовать, а я не должна отвечать. Всё кончено. Всё давно растаяло во тьме…

Но когда Игорь Степанович отстранился и заглянул мне в глаза, я не заметила в его лице ни капли сожаления.

«Что? Почему он так решителен? У меня же ноги дрожат...» — пронеслось в голове.

— Викуша, я... прости меня, но я... я не смог удержаться. И я сделаю это снова. Я снова совершу безумие, — он прямо задыхался от волнения, а после добавил:

— Дай мне шанс! Позволь мне любить тебя, заботиться о тебе, защищать!!! Я клянусь, никогда больше я не предам нашу любовь! Я осознал всё. Что был прожженным эгоистом, гордецом, слепым, глупым, самонадеянным. Я могу перечислить тысячи своих грехов! Но прозрел. И раскаялся. Поэтому прошу, Виктория, позволь мне... позволь мне быть рядом с тобой!

У меня даже рот открылся от изумления.

— Но, Игорь... ты ведь священник. О чём ты говоришь? — переход на «ты» получился невероятно естественным.

Он мягко улыбнулся.

— Ты, наверное, не знаешь, но я всё ещё не посвящен. У меня есть сан, но именно в этой религии, которая распространена на юге, священники могут снять с себя сан в любое время, если они ещё не посвящены. По сути, я лишь на пути… Да, я готовился к посвящению. Для меня это был сложный шаг. Я планировал сделать это, может быть, через пару лет. Но сейчас... сейчас мне не составит труда выбрать любой другой путь, который укажет сердце…

У меня широко распахнулись глаза. Так вот что он имел в виду, говоря, что не собирается ставить крест на своей личной жизни!

Несколько мгновений я тупо пялилась на его лицо, не вмещая сказанного. Так значит, ещё не всё потеряно? Значит, он может вернуться? Вернуться ко мне???

Ликование затопило меня фонтаном, когда я наконец-то поняла, что всё это значит. Я ощущала себя человеком, который потерял абсолютно всё — и вдруг снова нашёл.

— Так значит, ты действительно этого хочешь? — прошептала я ошеломлённо. — Избрать другой путь…

— Ну конечно! — воскликнул он. — Я всегда этого хотел. Я не переставал думать о тебе, когда сбежал на юг. Не переставал мечтать о тебе, даже когда встал на дорогу служения Богу. Я стал священником искренне от всего сердца, но… всегда помнил тебя. На самом деле, я уже не ждал, что мы однажды встретимся. А когда услышал твой голос в исповедальне — был шокирован. Мне отчаянно захотелось выскочить тебе навстречу, чтобы поговорить лицом к лицу. Но ты сказала, что выходишь замуж, что хочешь начать всё сначала и прошлое забыть. И мне пришлось задавить в себе всякое желание поговорить с тобой по душам и попробовать снова.

Он тяжело вздохнул.

— Я смирился, действительно желая тебе только счастья. Хотел, чтобы у тебя всё сложилось хорошо. Но я глупый. Не присмотрелся к Геннадию Ивановичу повнимательнее. Насоветовал тебе всяких глупостей, о чём сейчас очень жалею.

— Не жалей, — я осторожно коснулась рукой его щеки — гладкая. Голос дрогнул от волнения. — Я хотела сказать тебе, Игорь... что простила тебя и… согласна дать тебе шанс.

Замолчала. Он смотрел на меня долгие несколько мгновений и даже не дышал. А после...

А после застонал, крепко обнял, зарылся лицом в мои волосы и прошептал:

— Спасибо, родная. Я тебя не подведу, обещаю. Ты никогда больше не прольёшь ни единой слезинки. Ты всегда будешь под полной защитой. Я другой человек. Прежнего Игоря Степановича больше нет.

— Верю… — почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. — Я увидела это. Ты действительно... другой человек. Давай попробуем всё сначала…

Очень фееричным оказалось возвращение в собственное поместье, где теперь заправлял Мишаня.

Парень оказался настолько способным, что я поставила его управляющим — без всяких переживаний и с уверенностью, что могу ему полностью доверять. Он был очень талантлив. Кстати, как мне помнится, Геннадий Иванович ему не особенно понравился. Он даже пытался отговорить меня выходить за него. И теперь я понимала — мальчишка оказался очень, очень проницательным.

Мы вернулись в моё поместье вместе с Игорем Степановичем. Для этого он купил себе одежду дворянина, а я всё не могла насмотреться на него, изумляясь. Неужели мы действительно едем в одной карете? Неужели он держит меня за руку? Неужели эта яркая, любящая улыбка предназначена именно мне?

Мне было трудно поверить, что всё плохое действительно закончилось. Но Игорь Степанович и вправду был другим. Его глаза светились.

Я осторожно уточнила, не стоит ли ему сообщить куда-нибудь — в какой-нибудь так называемый религиозный центр — о том, что он уходит со своей службы. Но Игорь Степанович отмахнулся: мол, он был священником на вольных хлебах. Да и сама эта религия не так уж распространена. Централизованной власти у них фактически нет. А так как Геннадий Иванович уже изгнал его со своих земель, то возвращаться к тому же отцу Анисию было бессмысленно.

В итоге, когда мы переступили порог моего поместья вместе, навстречу тут же выскочил Мишаня. Он возмужал, отъелся, стал выглядеть старше и солиднее. Но когда увидел Игоря Степановича, то сразу изменился в лице — насупился, взгляд стал холодным и напряжённым.

Вокруг меня он развернул бурную деятельность: сразу же созвал слуг, приказал занести мои вещи, хотя их фактически не было, велел срочно устроить обед. Мне пришлось схватить парня за руку, чтобы остановить.

— Мишаня, послушай, — произнесла я, глядя ему в глаза. — Познакомься, это Игорь Степанович.

— Мы знакомы, — бросил парень недовольно, глядя на Игоря Степановича исподлобья.

Тот усмехнулся:

— Да уж, твои слуги меня откровенно не любят. Хотя есть, за что…

— Прекрати, — я бросила на Игоря Степановича недовольный взгляд и повернулась к Мишане снова. — Послушай… — подошла к парню и взяла его за плечи. — Игорь Степанович — твой будущий хозяин. Мы скоро поженимся. Поэтому прошу, уважай его и принимай, как меня!

Несколько мгновений парень рассматривал моё лицо, а после обречённо выдохнул:

— Как скажете, госпожа. Я сделаю всё, что вы попросите.

Я облегчённо выдохнула и отпустила его. Однако поворачиваться к Игорю Степановичу не спешила. Сейчас — момент истины. Как он себя поведёт? В прошлом он наверняка был бы раздосадован и раздражён. Мог бы даже в чём-то подозревать — или меня, или слугу. Уж слишком яростно Мишаня меня защищает.

Но когда я повернулась, Игорь выглядел благодушным и спокойным.

— Да, Виктория, — произнёс он с лёгкой улыбкой, — если бы рядом со мной в своё время был такой искренний, открытый слуга, который не боялся бы показывать своё отношение к окружающему, возможно, я не наделал бы столько глупостей.

Я облегчённо рассмеялась.

— Да, это точно. Мишаня тебе обязательно понравится.

— А вообще, — Игорь Степанович вдруг шагнул ко мне и мягко приобнял за талию, — мне было так приятно услышать из твоих уст, что мы скоро поженимся. Я очень счастлив, Виктория. Спасибо тебе.

Он наклонился и легонько меня поцеловал.

Да, мы оба прекрасно знали, что за нами сейчас наблюдают слуги. Но нам было всё равно. Пусть получают достоверную информацию из первых уст — так сказать.

Церемония бракосочетания была крайне скромной. Мы не звали никаких родственников — категорически. Я бы не хотела сейчас видеть ни мать Игоря Степановича, ни даже Марианну. Мне просто хотелось поставить точку, а заново проживать встречи и общение с людьми из прошлого — потом.

Впрочем, Марианна всё равно была очень далеко и не смогла бы приехать.

С первого же дня нашей новой совместной жизни Игорь делом доказывал мне, что все его слова истинны. Он был очень внимательным, заботливым, сильным и твёрдым, когда нужно было. При этом он всегда считался с моим мнением. И за последующие две недели я изумлялась, открывая его каждый раз с новой стороны.

Правда, наше счастье омрачилось приездом Геннадия Ивановича, который вошёл в ворота моего поместья как к себе домой. Прибыл не один — с ним было несколько его соратников, без оружия, но очень свирепых на вид. Он потребовал встречи со мной немедленно.

Естественно, Игорь Степанович вышел вместе со мной. Дело в том, что о нашей свадьбе никто толком не знал — мы венчались в соседнем посёлке у простого священника. Поэтому бывший жених тоже был не в курсе произошедших перемен.

Увидев же около меня так называемого отца Варфоломея, Геннадий Иванович опешил:

— Какого чёрта, Виктория??? Почему этот священник ошивается у тебя дома? Или ты решила пуститься во все тяжкие???

Мне пришлось приложить усилия, чтобы не скривиться от отвращения. Боже, где были мои глаза в очередной раз? Но я стойко сдержала своё негодование.

— Познакомьтесь, Геннадий Иванович. Это мой супруг, Игорь Степанович. Священнический сан и полномочия священника он сложил. Вернулся к своему аристократическому статусу, и мы поженились. Более того, он и есть тот самый мой бывший супруг, о котором вы, однозначно, слышали. Мы восстановили наши отношения в полной мере. Думаю, этой информации достаточно, чтобы удовлетворить ваше любопытство. Теперь вы понимаете, что оставаться здесь дальше вам незачем.

Геннадий Иванович побагровел. Я никогда ещё не видела его таким злым. Яростно процедил сквозь зубы:

— Ты решила поиграть со мной?

Вперёд выступил мой муж.

— Думаю, нам нужно поговорить с вами наедине, — бросил он и решительно направился к моему бывшему жениху.

Я была в шоке, когда Игорь Степанович увёл его во двор. Я попыталась выскочить вслед за ними, но дорогу мне перегородил Мишаня.

— Отойди скорее! — бросила слуге, едва не налетев на него.

— Простите, госпожа, — поклонился парень. — Господин просил присмотреть за вами. Вам не стоит вмешиваться в мужскую ссору. Это как минимум некрасиво, а как максимум — опасно.

— Ты… ты решил не слушаться меня? — возмутилась я.

— Нет, что вы, — парень снова поклонился. — Я безусловно на вашей стороне, но в данном случае Игорь Степанович абсолютно прав. Позвольте мужчинам разрешить этот вопрос.

— Но ведь они могут устроить дуэль! — не унималась я.

— Не волнуйтесь, Игорь Степанович весьма благоразумен. Уверен, ни на какие дуэли он никогда не согласится.

Я горько рассмеялась. Знал бы Мишаня, чего только не творил Игорь Степанович в прошлом и на что он способен.

Однако я ошиблась. Мой муж действительно первоклассно держал себя в руках. О чём они с Геннадием Ивановичем говорили во дворе — я не знаю. Но вскоре бывший жених ушёл восвояси вместе со своими мордоворотами.

Когда Игорь Степанович вернулся, я бросилась к нему с вопросом:

— Что ты ему сказал? Почему он так легко ушёл?

Муж слегка улыбнулся, приобнял меня и поцеловал в губы.

— Не волнуйся, дорогая. Иногда, чтобы отвадить противника, достаточно напомнить ему… парочку грехов. Наверное, пошёл их замаливать. Не иначе.

Я непонимающе похлопала глазами, а Игорь Степанович рассмеялся. После наклонился к моему уху и прошептал:

— Я в курсе некоторых его нечистых делишек. Пригрозил, что если он не отвяжется от тебя, то я обязательно донесу кому надо. Так что не волнуйся — он больше не вернётся. Своим отъездом ты уязвила его гордыню, но гордыня не стоит полного разорения. А оно последует, что Геннадий Иванович не угомонится. Так что всё будет хорошо.

Я облегчённо выдохнула и прижалась к мужу, ощущая невероятную защищенность…

Два года спустя.

Мне было тяжело передвигаться. Огромный живот не давал сделать и десяти шагов. Да, я просто уверена — в моей утробе близнецы. А может, тройняшки? Такими огромными беременные бывают редко.

— Викуша! Почему ты так рано встала? — раздался позади взволнованный голос Игоря.

Любимый мчался ко мне через сад, неся в руках тёплый пуховый платок.

— Уже осень. По утрам холодно!

Я улыбнулась.

— Мне душно, — произнесла я, разглядывая его раскрасневшееся лицо.

За последние два года он набрал в весе и снова стал выглядеть отменно. Длинные волосы были аккуратно острижены по лопатки. Игорь Степанович был очень красивым мужчиной — это признавали все в княжестве. Мне дико завидовали.

А вообще история о нас двоих кочевала из уст в уста как нечто невероятное, почти сказочное. Когда-то мы были парой, попавшей в передрягу. Когда-то Игорь Степанович был мужчиной, который женился на девушке из мести. Потом он стал тем, кто распутал клубок преступлений, но добиться прощения у бывшей жены так и не смог.

После ушёл во священники и смог достичь великого — обрел внутреннюю гармонию и победил свой характер, умудрившись милостью неба, не иначе, завоевать свою жену обратно.

В общем, по нашей истории некоторые местные авторы написали несколько романов. Я эти романы не читала — мне собственной жизни было достаточно.

Хотя на данный момент я не могла ничего, кроме как лежать в кровати и иногда прогуливаться по саду.

Когда же я уже рожу? Хотя прекрасно понимаю — легко не будет и потом. Дальше начнётся ещё что-то более сложное, но новое и прекрасное. Дети. Наши с Игорем дети!

Попадание в этот мир многому меня научило. Через многое провело. Но я счастлива, что я здесь и сейчас. Я счастлива, что мы с Игорем смогли выбраться из трудностей и непонимания, научиться прощению и создать крепкую, сильную семью.

Даже если в твоей семье проблемы, даже если кажется, что всё рушится и найти точки соприкосновения невозможно — всё равно есть надежда, что в какой-то миг… всё ещё сможет измениться. Главное, чтобы страдающая сторона была готова простить, а та, что не права, — измениться.

Игорь накинул мне на плечи накидку и приобнял.

— Знаешь, Викуша, я недавно был в родительском доме. Ты действительно похожа на мою прапрабабку. Сколько ни рассматривал портрет, удивлялся. Как такое возможно?

Я рассмеялась.

— А может, знак? Знак, что я создана для тебя! Сверхъестественного в нашем мире очень много…

— Вряд ли, — скептически отозвался Игорь. — Я не верю в сверхъестественные вещи. Все эти россказни о других мирах или мистика о переселении душ — глупости всё это…

— Правда? — я приподняла бровь. — Ты считаешь, что других миров не существует?

— Уверен, — голос его звучал твёрдо. — Из тех миров еще никто не приходил. Но если однажды я встречу человека, пришедшего из другого мира, и он сможет мне доказать, свое происхождение, тогда, может быть, я изменю своё мнение.

— Ну-ну, — ответила я приглушённо. — Однажды мне придётся найти для тебя обезоруживающие аргументы…

Да, однажды я всё-таки докажу Игорю, что другие миры существуют. И что души людей иногда могут разделяться на несколько частей. Одна частичка живёт здесь, другая — в другом мире, третья — ещё где-то. Мир намного более многогранен, чем это может показаться с первого взгляда.

Но сейчас я буду наслаждаться счастьем, которое пришло через боль. Брак ради мести сменился браком истинной любви…