Шел февраль 1917 года. После «брусиловского» прорыва из кольца окружения на германском фронте и госпиталя в Минске трое друзей-пехотинцев возвращались в Ростов. Удобно устроившись в углу казачьей теплушки (вагона) вместе с лошадьми и конюхом, Иван Чупов, Зиновий Ривкин и Илья Гашиян очень довольны были компанией, и каждый говорил о своем.

— Вернусь домой, буду снова работать в мастерской дамской модельной обуви… Бывало, приходили такие дамочки, снимешь смерочек с красивой ножки, сердце замирает! — вспоминая, сказал Иван.

— А ко мне приваливали фрайера и пижоны… — вспомнил Зиновий. — Заказывали «прохоря» (сапоги) или «колесики» (ботинки) со скрипом. Мне больше нравились рыбаки, сильные и скромные, заказывали юфтовые, забродские сапоги с подковами.

— Жил дома, хлеб сеял, скот пас, навоз убирал… Приеду, опять хлеб сей, скот, навоз… Надоело! Хочу новый иметь зенигат (специальность — арм.), — с акцентом, по-русски, сказал Илья.

— Вот и начни, Илья! — подхватил Иван. — Собери все шкуры в селе, отвези на кожзавод, переработай, а мы у тебя купим.

— А што останетца мне? — спросил Илья. — За шкуры платы, за переработку платы, время тэрай…

— Тогда, Илья, перерабатывай сам. Заплати кожмастеру, он тебя и научит этому делу, — предложил Зиновий.

— Это очен дорого стоит… Отец писмо писал, говорил, в Хапрах ест лагер пленных австрыйцев, очен много мастеров, — ответил Илья, подкладывая под себя сено.

— А эти «австрийцы» станут дешевле? — спросил Иван.

— Пленный мастэр ден и ночь с тобой работает, он тебе не обманывает…

Прибыв в Ростов, друзья попрощались с казаками и разошлись по домам. Иван Чупов и Зиновий Ривкин начали работать в своих мастерских, и дело у них пошло. Илья Гашиян неприятно удивил отца и братьев своим намерением открыть кожцех в селе.

— Илюша, ну зачем тебе это грязное и вонючее дело? — спросил отец. — Мы же крестьяне, наше дело — хлеб и скот…

— Все решено, отец! Я стану кожмастером и буду работать для своих друзей — обувщиков. Дай мне сто рублей золотом! — потребовал Илья.

Кое-как отец и братья собрали эту сумму и отдали «ненормальному» Илье.

Ранним утром, сев на телегу, запряженную парой лошадей, Илья поехал в лагерь военнопленных.

Войдя в кабинет начальника лагеря, он увидел пожилого мужчину без знаков отличия.

— Господин начальник, мне нужны два пленных специалиста. Я заплачу…

— По какой специальности? — спросил начальник.

— Кожмастер и механик, — ответил Илья и добавил, — только не очень дорого…

Начальник лагеря просмотрел списки военнопленных и сказал:

— Вот двое… Ион Садовяну — кожмастер. Антон Кляйнер — механик. По-русски они не говорят, могу предложить переводчика за отдельную плату…

— Не надо! В Чалтыре ест учител, мой родыч, он будет переводит, — ответил начальнику Илья.

— Прошу паспорт и деньги в твердой валюте, сударь.

Илья достал из бокового кармана шинели паспорт, отдал начальнику и сказал:

— Когда приведут военнопленных, я посмотру на ных, тада буду платыт валута…

— Иванов! — вызвал помощника начальник. — Приведите сюда Кляйнера и Садовяну.

Вскоре двое военнопленных стояли перед Ильей, солдатом российской армии. Они испуганно переглянулись, и Садовяну спросил по-украински у начальника лагеря:

— Господин начальник, що вин от нас хоче?

— Господа, этот бывший солдат нанимает вас на работу… Вы согласны?

Ион Садовяну перевел слова начальника Антону Кляйнеру, на что военнопленный ответил: «Зер гут!»

— Вот и переводчик ест! — обрадовался Илья.

Гашиян еще несколько минут побеседовал с военнопленными, вспомнили, на каких фронтах воевали, а потом заполнил «декларацию и договор», заплатил деньги. Военнопленные собрали свои вещи, сели в телегу и поехали в Чалтырь. В селе начался переполох: «Илья Гашиян привез „австрийцев“, будет строить завод!» Поселили Иона и Антона в дворовой кухне. Первую неделю кормили и поили водкой. Племянники Ильи учили австрийца и румына русским и армянским бранным словам — на другое мальчишки были не способны. Через неделю Илья, Ион и Антон начали строить кожцех. Понадобилось оборудование — дубильный барабан и паровой локомобиль, а денег нет. И поехал Илья в Ростов, в коммерческий банк, который находился на Большой Садовой. Нужно было получить ссуду под земельный залог. В день приезда в банке заседал совет сельских и городских предпринимателей. В зале заседания уже побывали просители ссуды, двоим отказали, а казаку из Рогожкино дали на строительство рыбокоптильни. Вызвали на совет Илью Гашияна. Войдя в зал, он увидел длинный, накрытый зеленым сукном стол, по обе стороны которого сидели почтенные люди города Ростова: Парамонов, Пастухов, Осмолов и Арабаджиев.

— Ну-с, Илья Гашиян — крестьянский сын, какое дело хотите открыть? — спросил седобородый председатель совета.

— Уважаемые господа, хочу стат кожмастер, нанымал румына, австрыйца, строю кожцех… Прошу под земелный залог ссуда двесты рублей золота, куплу оборудованью.

— Но вы, сударь, не научились еще ремеслу, — заметил председатель, — стоит ли рисковать?

— Уважаемые господа, когда ви начиналы свои дела, ви не рысковалы? — покраснев от волнения, спросил Илья у присутствующих.

В зале прошел легкий смешок, некоторые смотрели на Илью в солдатской шинели с удивлением и восхищением. Наконец, слово попросил известный владелец магазинов и торговых складов в Ростове — Нахичевани Арабаджиев:

— Уважаемый господин председатель, я знаю его отца, Хачатура Гашияна как трудолюбивого и зажиточного крестьянина, поэтому могу поручиться за Илью Хачатуровича Гашияна.

Решение было принято, Илья получил ссуду. Илья мог занять эти деньги у своих друзей, но гордость ему не позволила обратиться к ним. Оборудование и химикаты Илья закупил в Таганроге, кожсырье собрали братья и родственники. Через три месяца кожцех заработал на полную мощность. Илья, Ион и Антон работали по двенадцать часов в сутки. Первый товар — юфту, хром и сыромятину Илья со своими спецами отвез в Ростов своим друзьям. Они были очень обрадованы достижением Ильи и высоко оценили товар. В тот же вечер все собрались в ресторане на Большой Садовой, был накрыт шикарный стол для холостяков. По одну сторону сидели вчерашние «враги» — Ион Садовяну с Антоном Кляйнером, — а по другую — «непобедившие» солдаты русской армии — Чупов, Ривкин и Гашиян.

— Господа! — произнес Иван Чупов, подняв бокал с шампанским. — Думали ли мы, вчерашние противники, что станем деловыми партнерами и друзьями? А сегодня мы сидим не в окопах, а за банкетным столом, в ресторане! Так выпьем, господа, за нашу дружбу и большие дела!

Почти до самого закрытия ресторана друзья пили и веселились. Зиновий Ривкин при общении с австрийцем на «идише» выяснил, что его двоюродный брат, по матери, Борух Вальман служил в одном батальоне с Кляйнером и, возможно, стрелял в брата «Зику»… Да простит ему Бог!

Начатая в субботу попойка друзей продолжилась до воскресенья. В октябре 1917 года произошел, как теперь говорят, «большевистский переворот». Объявили лозунги: «Вся власть — Советам!», «Мир — народам!», «Земля — крестьянам!» Ион Садовяну и Антон Кляйнер, получив подарки, уехали на родину. А Илью вызвал к себе председатель сельсовета Манук Гадзиян и сказал:

— Элуш-капиталист, придется кожцех отдать народу… Начальником цеха будет бедняк Барашьян, а ты будешь его рабочим. Если не согласен, убирайся из села!

— Но я тоже из крестьянской семьи, когда-то были бедняками… — возразил Илья.

— Был бедняком, а стал капиталистом! Такие народу не нужны… Убирайся вон!

Уехал Илья в Ростов к друзьям и прожил там до апреля 1918 года, пока ни захватили Ростов войска генерала Деникина.

Многие зажиточные крестьяне и промышленники вернули разграбленное Советами имущество, то же сделал и Гашиян, но без репрессий к своим экспроприаторам. Чупов, Ривкин и Гашиян начали снова работать, богатея до апреля 1920 года. Вернулась на Дон Советская власть, началась «продразверстка», застонали крестьяне, пошли казачьи бунты. И только весной 1921 года В. И. Ленин сказал о таких, как Чупов, Ривкин и Гашиян: «…нельзя прогнать, их нельзя подавить, с ними надо ужиться, их можно переделать, перевоспитать только очень длительной, медленной, осторожной организаторской работой». В России был объявлен НЭП. Оплачивая налоги, друзья продолжали свою частную деятельность. Появившийся на счетах капитал они инвестировали в концессионную фирму «Жесть Вестей» (завод эмальпосуды в Ростове). Эти полуграмотные друзья уже тогда понимали, что расширять свое производство при неустойчивой экономике Советской России слишком рискованно. При этом они оставались честными и благородными людьми. Наконец друзья решили жениться и сыграть в один день три свадьбы. Будущая теща Ривкина, мадам Бершмоим, пришла к раввину ростовской синагоги и спросила:

— Ребе, я отдаю свою дочь за состоятельного человека — Зиновия Ривкина… Скажите, долго продлится этот НЭП?

— Как только закроют синагогу, считайте, закончился НЭП и начался их социализм.

— Так, что мне делать, ребе? — спросила озабоченная мать.

— Подождите до 1924 года… — ответил раввин.

Так оно и случилось. В январе 1924 года умер В. И. Ленин, и наши «три капиталиста» погрузились в траур потерянных надежд. Великий кормчий социализма И. В. Сталин поклялся у гроба В. И. Ленина извести «мироедов и капиталистов». Клятву он сдержал и с честью выполнил.

В 1882 году была построена в Ростове первая дизельная электростанция. Бельгийская акционерная компания пустила трамвай по Большой Садовой: от переулка Братского до Границы (Театральная площадь). Наконец городские власти решили телефонизировать центр города, пригласив немецкого концессионера Курта Зигеля из Санкт-Петербурга. После долгих переговоров с ростовскими чиновниками Зигель послал в Ростов-на-Дону своего зятя Максимилиана Вейтца, который в 1884 году и заключил договор с местными властями на строительство телефонной станции сроком на 20 лет. После истечения этого срока телефонная станция должна была перейти в ведение города. Только в конце 1886 года была построена телефонная станция на 500 абонентов, в основном для местных градоначальников и «аристократов». Сколько было радости и восторга у первых обладателей телефонных аппаратов! Переговоры велись буквально круглосуточно по разным пустякам. Телефонистки, так называемые «барышни», выбивались из сил и падали в обморок от постоянного переключения абонентов. Особенно «барышень» доводили до исступления жены городских меценатов. Каждая из этих «барынь» обзванивала за день все магазины Ростова и делала заказы на сладости, парфюмерию, трикотажное белье и салфетки. А разговоры между любовниками и сутенерами проституток вообще приводили «барышень» в бешенство. Арендная плата за один номер телефона с установкой аппарата составляла, по тем временам, 125 рублей в год. К 1902 году в Ростове было установлено 980 телефонных аппаратов, а обслуживали их 28 телефонисток в две смены по 12 часов. Средний заработок телефонистки составлял от 25 до 40 рублей в месяц. Если кто-либо из «барышень» — телефонисток нагрубит абоненту или ошибется при включении номера, их штрафовали или увольняли с работы. Например, произошел курьезный случай с одной из них, Матреной Таракановой. Позвонил какой-то мужчина, говорящий по-русски с акцентом:

— Аллэ, аллэ, барышна!

— Что угодно, сударь? — спросила Тараканова.

— Вай, какой у тэбэ голос звонкый, как хрусталный бокал!

— Назовите нумер телефона, сударь! — раздраженно произнесла Тараканова.

— Мэна зовут Карапет Миронович Чирахчиян! Знаешь такого?

Матрена отключила абонента. Вечером, когда закончилась смена бригады «барышень» — телефонисток, Тараканова спросила у старшей телефонистки мадам Левандовской:

— Кто такой Карапет Чирахчиян?

— Как, ты не знаешь этого человека? — удивилась Левандовская. — Это же хозяин ростовского кафешантана «Палермо»! Очень обаятельный и очень знаменитый в Ростове человек!

— Любовь Казимировна, он не назвал нумера телефона, начал говорить мне пошлости… Я отключила телефон…

— Мотя, ты поступила плохой за это могут тебя оштрафовать! — строго произнесла Левандовская и что-то написала в своем журнале. Через сутки к зданию телефонной станции на Большой Садовой подъехал фаэтон, в котором сидел сам Карапет Чирахчиян. Войдя в здание телефонной станции, он вызвал мадам Левандовскую и долго с ней о чем-то беседовал. Позже выяснилось, что Матрена Тараканова ему «очень понравилась», и он настоял на ее увольнении с телефонной станции с «переводом на работу в кафешантан его личным секретарем». Матрена была очень симпатичной и грамотной девушкой, ей было 24 года, жила она у тетки на Соборном переулке. Она была не замужем, поскольку ее жених погиб в русско-японской войне под Порт-Артуром. Действительно, Чирахчиян посадил ее на телефон в кафешантане «Палермо», и она давала справки «постоянным клиентам» о работе увеселительного заведения. Карапет Миронович ей хорошо платил за работу, покупал наряды, обучал «хорошим манерам поведения» и, в конце-концов, сделал из девушки Матрены Таракановой шансонье под псевдонимом «Клара Воляй». Чирахчиян не скупился на деньги и собрал в своем кафешантане труппу девушек-шансонье со всей Европы: француженок из Бордо, итальянок из Милана, румынок из Бухареста и немок из Риги. Танец «Канкан» и ночной стриптиз перед захмелевшими деловыми клиентами Ростова приносил большой доход и популярность хозяину. А Клара Воляй (Мотька Тараканова) стала женой Карапета Чирахчияна и управительницей кафешантана «Палермо». Прошли годы. Октябрьский переворот 1917 года в России и НЭП вынудили Чирахчияна и его жену Клару Воляй эмигрировать в Грецию. Имея золото и бриллианты, супруги открыли свое дело: купили магазин в Афинах и стали торговать модным дамским бельем. В 1930 году Карапет Миронович отправился во Францию за очередной партией белья и в пути скончался от инфаркта. Овдовевшая Клара Воляй продала магазин и вернулась в Советский Союз, родной Ростов. Прожив два года в одиночестве, наконец решила вернуться на «родную» телефонную станцию. В 1932 году уже появились АТС, и надобность в «барышнях» — телефонистках отпала. Ей посоветовали пойти на междугородную станцию, где еще существовала «штеккерная» система включения абонентов. Матрена Ивановна Тараканова, наконец, вернулась в свою стихию. Проработала она на «междугородке» до 1941 года. В конце ноября 1941 года, во время оккупации Ростова-на-Дону немецко-фашистскими захватчиками, Матрена Ивановна Тараканова была расстреляна «по ошибке» карателями на улице Баумана. Вот так трагически сложилась судьба «барышни» — телефонистки Мотьки Таракановой — Клары Воляй.

Летом 1975 года на празднование сорокалетия открытия Ростовского драматического театра им. Горького в наш город приехали Юрий Завадский и Вера Марецкая. После торжественного вечера ветераны сцены собрались за праздничным столом, звучали тосты в честь здравствующих актеров Ростовского драмтеатра и тех, которые не дожили до этого дня.

Вера Петровна Марецкая поинтересовалась у ветеранов драмтеатра: «Где теперь рабочий сцены Владимир? Он спас меня в 1939 году…».

Один из стариков вспомнил: «Говорят, его арестовали и посадили за какие-то дела… Славный был человек!»

Но Владимир Николаевич Чагаев, слава Богу, и по сей день живет в Ростове в кругу внуков и правнуков, вспоминая былое.

Послушаем его рассказ…

До конца 1936 г. я жил в Таганроге, был рабочим сцены в городском драмтеатре.

В июле 1935 года Юрий Александрович Завадский со своей театральной студией совершил гастрольную поездку по югу Советского Союза. В его труппу входили тогда еще мало известные актеры: Вера Марецкая, Николай Мордвинов, Ростислав Плятт…

Когда было открыто новое здание драмтеатра, то режиссером и директором театра назначили Владимира Бертольдовича Вильнера, он поставил спектакли: «Гибель эскадры», «Любовь Яровая» и «Платон Кречет». В этих спектаклях превосходно играли ростовские актеры П. Леонтьева, Г. Леондор, И. Швейцер, В. Шатуновский, В. Левицкий, но партийное начальство Азово-Черноморского края почему-то было недовольно художественным руководством и предложило возглавить драмтеатр Ю. А. Завадскому. В феврале 1936 года первый секретарь крайкома ВКП(б) Б. П. Шеболдаев представил нового главного режиссера коллективу. А в марте Завадский начал комплектовать театр техническим персоналом, привлекая кадры из Новочеркасска и Таганрога.

Так я, с молодой женой оказался в Ростове. Купил небольшой дом в Рабочем городке. В театре начались репетиции спектаклей «Любовь Яровая», где роль Яровой играла Вера Марецкая.

Я и мои товарищи участвовали в массовых сценах, изображали солдат и матросов, кричали «ур-ра», стреляли и бегали с винтовками по сцене.

Честно говоря, мне эти сцены борьбы за рабочее дело не нравились: я в детстве пережил грабеж и разорение личного хозяйства отца и наших родственников. Как-то после очередной репетиции я сказал вслух: «Сколько можно бегать с этими бандитами и голодранцами?»

На другой день меня вызвал Завадский и спросил:

— Это почему же, Володя, тебе не нравится революционный народ? Назвал их «бандитами и голодранцами».

— Юрий Александрович, наверное, от усталости вырвалось, — ответил я. И только потом осознал, что бы со мной было, если бы об этом узнал наш парторг.

Ростовский драмтеатр часто посещали городские власти, и охрану вели не только люди из НКВД, но и наших рабочих сцены привлекали к «дозору».

После большой «партийной чистки» бывшего секретаря крайкома ВКП(б) Б. П. Шеболдаева осудили и расстреляли как врага народа. С приходом нового секретаря уже Ростовского обкома ВКП(б) Е. Г. Евдокимова дотации из городского фонда на культуру резко сократились, и Ю. А. Завадский должен был ежемесячно согласовывать репертуар театра с отделом культуры обкома. Нам перестали платить за участие в массовых сценах, сократили премии, особенно когда ставились «нереволюционные» спектакли: «Горе от ума», «Укрощение строптивой» или «Хозяйка гостиницы». Из пьес советских драматургов больше всего нравилась местному партийному руководству «Платон Кречет» А. Корнейчука. Она почти не сходила со сцены. Весь город наизусть знал реплики героев. Актерам и нам постановка набила оскомину. Этот спектакль стал бы роковым для Веры Марецкой, если бы… Однако, все по порядку.

Вечером, после завершения очередного пленума обкома ВКП (б), в зрительном зале собрались секретари райкомов партии, сельские активисты и высшее областное руководство. Завадский до начала спектакля прошел по всем гримерным комнатам, за кулисами проверили нас — машиниста сцены и рабочих, чтобы все были на своих местах. Мы чувствовали, что шеф очень волнуется.

После успешного окончаний первых двух действий спектакля «Платон Кречет» меня позвал машинист сцены и предупредил, что один из охранников НКВД для удобства обзора за кулисами и доступа к машине поворота сценического круга, убрал ограждающие устройства — «фурки». Когда я попытался поставить «фурку» на место, охранник меня обругал и пригрозил. Пришлось мне спуститься в машинную яму и там стоять до окончания спектакля.

И вот в третьем действии, второй картине, когда председатель исполкома Берест сообщает о премировании хирурга Кречета командировкой с женой на Всемирный конгресс в Москву и Ленинград, происходит эмоциональная сцена с инженером Лидой, ее играла Вера Марецкая. Она неожиданно опирается на декорацию, фанерная стенка отклоняется, и Марецкая, потеряв равновесие, падает в люк глубиной около четырех метров!

Я в это время стоял у машины и успел подставить только руки. Марецкая с криком упала мне на голову и затем соскользнула на руки. Несмотря на страшную боль в шее, я смог ее удержать, она же потеряла сознание.

Охранник вместо того, чтобы подойти и помочь мне, куда-то убежал. Положив Марецкую на плечо, я поднялся из машинной ямы и понес актрису в гримерную.

Зрители ничего не поняли и, восхищенные игрой героини, долго аплодировали после того, как занавес был экстренно опущен. В комнату вбежал побледневший Завадский:

— Володя, Марецкая жива? — спросил он взволнованно.

— Да, Юрий Александрович, но без сознания… — ответил я, не поворачивая головы. Только сейчас я почувствовал нестерпимую боль в шее. Не дождавшись, когда Марецкую привели в чувство, я уехал домой.

Жене Катерине о случившемся я не стал рассказывать, она у меня была очень ревнивой. Сказал ей, что просквозило на работе.

Всю неделю я лечился и в театре не появлялся. А Вера Марецкая на другой же день играла в спектакле «Укрощение строптивой» Шекспира.

Когда я вышел на работу, Марецкая разыскала меня в столярной мастерской и бросилась ко мне, расцеловала. Было сказано много слов благодарности, так что мне стало даже неловко. Уходя из мастерской, она подарила мне свою фотокарточку в роли Мирандолины из спектакля «Хозяйка гостиницы». На снимке была дарственная надпись: «Моему мужественному спасителю Владимиру — труженику театральной сцены от Мирандолины. Вечно буду помнить. С уважением В. Марецкая».

А Завадский пригласил меня в свой кабинет и после разговора предложил выпить. Помню, мы с ним просидели до поздней ночи и выкурили весь мой табак. Вернувшись домой, я начал раздеваться, и подаренная фотокарточка случайно выпала из кармана пиджака на пол. Жена подняла ее и прочитала надпись на обороте. Боже, какой разразился скандал! Катерина заявила: «Катись к своей Мирандолине, и чтобы духу твоего в доме не было». Я пытался все объяснить, но фотография уже запылала в печи…

В мае 1940 года труппа Завадского вернулась в Москву и объединилась с театром имени Моссовета. А меня предал один из сослуживцев.

Дело в том, что, кроме работы в театре, я выделывал и сбывал разные кожтовары. На этом хорошо зарабатывал, мог себе позволить пойти с друзьями в любой ресторан города и повеселиться. Но советская власть очень строго за частное предпринимательство наказывала. Меня ночью арестовали и осудили на десять лет. Так я и просидел в лагерях до 1949 года.

Единственное светлое пятно в лагерной жизни шло, когда посмотрел фильм «Свадьба» с участием Веры Марецкой, она играла акушерку Змеюкину. У меня тогда слезы навернулись на глаза, может быть, от счастья, что она жива и приносит людям радость.

Так и прошла моя жизнь, умер сын, овдовел. Нет в живых и Веры Марецкой с Завадским, а мне уже идет девяносто первый год…

Смотрю, уже на выходе из кладбища стоит добротная, кованая из железа ограда и два памятника из черного полированного гранита. Подхожу ближе и читаю некрологи.

На одном, что поменьше, написано бронзой: «Добрикова Варвара Матвеевна. 20.06.1927 г. — 10.07.1997 г. Дорогой нашей жене от любящих и скорбящих мужей», на втором, с широким обелиском и постаментом, было начертано серебром: «Каменный Иван Петрович. 20.08.1917 г. — (нет даты смерти) и Соловьев Иван Семенович. 10.10.1917 г. — (нет даты смерти). Рабам Божьим от нас самих при жизни».

Я задумался над судьбой этих стариков, которые и по сей день живы, поставили себе памятник, не надеясь на потомков или своих родственников. А надпись на женском надгробье вообще сбила меня с толку: как могли «два мужа» любить одну жену, скорбя без лукавства? Я решил разыскать этих двух Иванов. Старый кладбищенский сторож дал мне адрес. И вот я оказался на улице Приморской. Внутри большого, огороженного кирпичным забором двора стоял особняк с мансардной крышей. Нажав дважды на кнопку звонка, я услышал лай дворового пса и шаги хозяина за калиткой, который шел медленно, успокаивая собаку.

— Кто там и чего надо? — хриплым голосом спросил старик.

— Извините за беспокойство… — нерешительно произнес я. — Меня к вам направила местная газета, собирающая материалы о жизни и деятельности таганрогских ветеранов. Может, откроете двери, поговорим?..

— Говори, зачем пришел, только честно?!

— Папаша, признаюсь честно! Был на местном кладбище, узнал о двух Иванах у сторожа… Заинтересовался их жизнью. И страсть как захотелось о них написать! Людям, особенно молодым, будет интересно прочитать о вас…

— Ладно, ты здесь постой, а я пойду посоветуюсь с братом…

Минут через пять калитка отворилась, и у входа стояли два Ивана, примерно одинакового роста, облысевшие, с седой бородой, оба в очках.

В беседе со стариками выяснилось, что Иван Петрович родился в Таганроге, а Иван Семенович — в Ростове-на-Дону, где они проживали, учились, работали до июля-августа 1941 года. Ивана Каменного призвали на фронт связистом и он оказался под Харьковом, а Ивана Соловьева — в пехоту и находился он в Макеевке (Украина). В июле 1942 года советские войска под натиском противника оставили Ростов и начали отступление в сторону Краснодара. В это же время Верховное командование советских войск по приказу № 227 («ни шагу назад») учредило «заградотряды», назначив командиров из войск НКВД. Сержанту связи Ивану Каменному «повезло», он стал одним из первых, которому было разрешено стрелять в отступающих «паникеров и трусов, предавших своих товарищей». Одним из таких, под Кущевской, оказался пехотинец Иван Соловьев.

При отступлении взвод, в котором служил Соловьев, был уничтожен противником. Только чудом уцелел Соловьев, получив ранение в левую руку. Истекая кровью, он решил скрыться в ближайшем колхозном сарае, чтобы как-то перевязать рану и перезарядить винтовку. Кто-то выстрелил в него из-за сарая и ранил в правую ногу. Пехотинец Соловьев остался на поле боя, а вечером его подобрали немцы.

Почти до 1944 года Иван Соловьев находился в немецком плену, работал на военном заводе в Ганновере. Только в апреле 1945 года лагерь был освобожден британскими войсками, и узника Соловьева, как и многих русских военнопленных, англичане передали советским войскам. Начались допросы и выяснение обстоятельств попадания в немецкий плен. Гражданина Соловьева И. С. отправили по этапу в «Воркутлаг» на 25 лет.

А старшина Иван Петрович Каменный дошел с боями до Вены и, по спецнабору, в ноябре 1945 года был переведен в надзорслужбу системы исправительно-трудовых лагерей МВД СССР. Вначале он служил в лагере немецких военнопленных в Елабуге, а потом в 1952 году его перевели в «Воркутлаг», на станцию Варгашор. Контингент заключенных состоял, в основном, из «указников» и политзаключенных по ст. 58. Старшина Каменный был назначен начальником штрафизолятора (ШИЗО). Волей судьбы (или чисто случайно) в этом лагере оказался заключенный Соловьев И. С., который провинился за допущенную «грубость» к оперуполномоченному по режиму. За этот проступок гражданина Соловьева посадили в ШИЗО на десять суток. Прошло трое суток, и заключенный Соловьев стуком в камерную дверь позвал начальника штрафизолятора: — Гражданин начальник, у меня распухла правая нога в месте ранения… Вызовите фельдшера, может, что-нибудь сделает, боль нестерпимая!

— А где ты воевал, что тебя ранило? — улыбаясь, спросил старшина.

— Под Кущевской в июле 1942 года, когда отступали на Краснодар…

— А не врешь? Я тоже в этом месте был… Тогда раненых было много…

— Мало того, что немец перебил мне левую руку, так какой-то… из наших выстрелил в правую ногу! Из-за него я попал в плен к немцам, а теперь ни за что страдаю здесь.

— Ладно, подожди… Я вызову санитара…

Каменный вошел в свой кабинет, сел на стул и задумался. Он вспомнил тот день, когда «подстреливал» бегунов с поля боя, и ему показалось, что он помнит искаженное лицо того солдата, которого ранил у сарая. «Неужели это я его тогда? Не может быть, не может…» — сокрушенно думал Каменный, метаясь по кабинету. Немного успокоившись, он вызвал из санчасти лагеря санитара и повел к Соловьеву.

Слушая исповедь бывшего надзирателя, я спросил:

— Но вы могли же договориться с лагерным начальством об отправке заключенного Соловьева в другой лагпункт?

— Вначале я думал об этом, а потом совесть меня замучила, я не находил себе места, хотел покончить с собой, прямо в штрафизоляторе… Но в этот момент кто-то кинул камушек в окно моего кабинета через запретную зону ШИЗО. Это был заключенный Иван Соловьев. Выскочив наружу, я затащил Ивана к себе. Весь спирт, что у меня был, мы тогда выпили и поклялись никогда больше не расставаться.

Иван Семенович подробно рассказал о том, как они вернулись из Воркуты в Таганрог и в 1966 году купили эту полуразваленную усадьбу. А что касается женитьбы и создания семьи, у двух Иванов не получилось. К моменту возвращения в Таганрог им уже было по пятьдесят лет…

Многие местные вдовы или молодые женщины приходили к ним в гости, восхищались хозяйственным порядком и роскошью двух Иванов. Но потенциальные женихи слишком дорожили своей свободой и уважением друг к другу. Единственная, кого они вначале зауважали, а потом и полюбили, была одинокая соседка Варвара Матвеевна, которая в шестнадцать лет, будучи в оккупации и без родителей, подверглась изнасилованию немцами. Все в округе знали об этом и, вместо сочувствия, возненавидели ее. Так она и прожила одна до 1968 года. И случилось так, что два Ивана пригласили ее к себе «кухарить» и платили ей жалованье побольше, чем она могла бы получать на предприятии. О том, как складывались интимные отношения с Варварой Матвеевной, старики рассказывать не стали, для них она осталась любимой и непорочной.

На мой нескромный вопрос: «Если, не дай Бог, что-то с вами случится, кто допишет на памятнике даты?», Иван Петрович посмотрел на Ивана Семеновича, улыбнулся и сказал: «Насчет этого мы написали завещание через нотариуса: усадьбу с домом передать безвозмездно детскому дому, а денежные сбережения — соседям после наших похорон…»

Вот на такой грустной ноте я распрощался со стариками Иванами и уехал благополучно в Ростов.

Есть в Мюнхене площадь с милосердным названием «Рот-кройц-платц» (площадь «Красного креста») с возвышающимся разукрашенным тридцатиметровым шестом, называемым «Майбаум». Такие своеобразные шесты установлены на всех районных площадях Мюнхена. Говорят, в старину, на этих шестах висели призы, которые мог достать самый смелый бюргер, рискнувший забраться на такую высоту без всяких приспособлений. Так вот, каждый четверг на этой площади устраивается импровизированная ярмарка с торговыми палатками на колесах, старомодными мини-каруселями и любимцем бюргеров — шарманщиком Фридрихом Нойманом. Старому шарманщику около 80 лет и одет он всегда в баварский национальный костюм — «дрол» — вышитая белая рубашка, коричневый кожаный жилет, потертый замшевый камзол, на ногах блестящие ботинки и белоснежные гетры с бубенчиками. Самое интересное у шарманщика Ноймана — это профессиональные регалии на широком поясе камзола: круглые и шестигранные серебряные медали, датированные от 1812 года и до сегодняшних дней. Дело в том, что его предки все были шарманщиками и жили в этом районе города, называемого «Герн» и «Нимфенбург-Нойхаузен». Шарманка у Фрица Ноймана настолько стара и так разукрашена, что диву даешься, как из этого двухсотлетнего «музыкального ящика» еще могут звучать фуги Баха, Гайдна, Брамса, а то и солдатская сентиментальная мелодия «Лили Марлен», которую распевали солдаты вермахта, тоскуя по фатерлянду. Восторгаясь мелодиями старой шарманки, я немало заплатил Нойману и, в конце концов, познакомился с ним.

— Господин Нойман, вас все знают и очень уважают… Почему? — спрашиваю я.

— О, герр Чагаеф, баварцы очень любят собираться вместе, пить пиво или шнапс, вспоминать добрые старые времена, когда не было войн, когда они были молоды! — отвечает шарманщик, переставляя регистр на новую мелодию.

— Господин Нойман, Вы наверняка всех тут знаете, кто вон тот долговязый и седой мужчина, лежащий на кирпичной лавке? Он постоянно сквернословит в общественном месте…

— Кстати, он ваш земляк, не в обиду Вам сказано, — улыбнувшись, ответил шарманщик. Его зовут Георг Шпаке и, несмотря на буйный характер, он очень добрый и хороший парень. Если хотите, я вас с ним познакомлю. Но только после того, как он допьет свою бутылку шнапса. Иначе к нему подходить нельзя, у него идет «процесс алкогольной медитации». Вы же видите — он жестикулирует руками и что-то говорит вслух.

Однако мне не хотелось ждать, когда закончится «процесс». И я решил, на свой страх и риск, подойти к «земляку».

— Кто вы такой, господин Шпуке? — спросил я по-немецки. Я допустил ошибку в имени лежащего на лавке субъекта: произнес вместо буквы «а» — букву «у», отчего смысл слова поменялся и превратился в немецкое слово «плевок». Ответа не последовало. Мужчина повернул медленно голову в мою сторону, посмотрел на меня с презрением, потом поднялся со своего места во весь двухметровый рост и, брызгая слюной, спросил: «Как ты меня назвал, чертов незнакомец? Кто тебя подослал, негодяй?!»

Я испугался и, виновато улыбаясь, смотрел снизу вверх на рассерженного гиганта с красивыми голубыми глазами и окладистой седой бородой. В это время к нам подошел шарманщик Нойман и, хлопнув по плечу моего «земляка», что-то сказал ему на баварском диалекте, который я еле разобрал:

— Что же ты, Георг, набросился на своего земляка, который хочет с тобой познакомиться и поговорить? Не хорошо…

— А ты, Фриц, откуда его знаешь? — спросил Георг Шпаке. — Много разных русских понаехало в Германию — все они бывшие коммунисты или христопродавцы.

Тут я не выдержал и по-русски спросил у Георга:

— Георгий, так вас, кажется зовут. Вы говорите по-русски или только по-немецки?

Глаза у собеседника как-то расширились и он пристально посмотрел на меня. После небольшой паузы он немного задумался и, сосредоточившись, ответил мне на очень ломаном русском языке, путаясь в ударениях и интонациях:

— О-очен… плехо… говор-ръю по… русскому… Болше шесть… десатков лет я не говор… ръю по русскому… Я ужэ думаю… и говор… ръю по-немецки…

— Я же не очень хорошо говорю по-немецки, но попробуем так: я буду спрашивать вас по-русски, а вы будете отвечать по-немецки, — предложил я собеседнику.

— Да-да я все помню с детства, но не могу говорить! — оживленно ответил по-немецки Георг Шпаке.

— Жора, начните свой рассказ с того, кто вы такой и как попали в Германию?

— Вы меня назвали «Жора», улыбнувшись, сказал мой собеседник, а в детстве мое имя произносили именно так! Родился я в 1930 году на Кубани, в станице Дундуковской, недалеко от Новороссийска. Фамилия моих родителей Шпак (по-украински — скворец), а не «Шпуке — Шпаке», как теперь записано в моем паспорте. Отца, бывшего казачьего станичного атамана, звали Александр, мать Прасковья, а двух сестер — Варвара и Марфа. О том, как прошло «расказачивание» моих родителей и родственников в годы гражданской войны, я рассказывать не стану. В сентябре 1942 года германский вермахт освободил от советской власти нашу станицу Дундуковскую и атаман Кубанского войска Шкуро позвал моего отца командовать казачьей сотней против советских войск. Мы хотели, чтобы казаки снова получили свои земельные наделы и хорошо жили. К сожалению, в феврале 1943 года мы были вынуждены всей семьей отступать с войсками через Ростов в сторону Таганрога. Мне было всего 13 лет, а сестрам 15 и 17. Вы знаете из истории, как развивались военные действия на фронтах, нам не повезло.

Мы оказались на территории Австрии в апреле 1945 года и отец, с остатком своей казачьей сотни, сдался в плен к англичанам. Наша мать с детьми оказались в небольшой альпийской деревне на берегу горной реки Дравы, а лагерь с военнопленными, где у англичан находился мой отец, располагался в 3-х километрах от нашей деревни. Таких казачьих семей в Австрии было около 5-ти тысяч, и кто-то из мужей или членов семьи находились в плену у англичан. Вскоре англичане встретились с советскими «чекистами», так назывались они тогда, и начали передачу пленных казаков и членов их семей в руки советских органов НКВД. Под конвоем нас повели через мост на левый берег Дравы, в советскую зону оккупации Австрии. Тогда мы поняли, что нас собираются вернуть в Советский Союз. Отец сказал матери, когда она пришла к нему на последнее свидание в лагерь военнопленных: «Прасковья, в России нам делать нечего — там остались коммунисты. Нужно ехать в Англию или Америку. Я думаю, что англичане нам помогут». Он ошибался. Англичане нас предали. Когда конвой вел отца и его товарищей через мост, мы все были рядом с ним и видели, как он с тремя друзьями из бывшей сотни напал на конвоиров и разоружил их. Тогда английские солдаты из своих джипов открыли пулеметный огонь по пленным и членам их семей. Отец и его товарищи погибли с оружием в руках первыми. Все остальные — женщины и дети — начали прыгать с моста в бурную реку Драва, чтобы спастись от пулеметного огня. Моя мать и сестры прыгнули первыми, а за ними и я с двумя товарищами — сверстниками. Вода понесла нас вниз по течению, но англичане продолжали стрелять из пулеметов по плывущим людям. Мать и сестры погибли, а мы трое скрылись за большими камнями на левом берегу Дравы. Вода в реке была красной от крови.

Я не знаю, сколько человек спаслось в тот день, но мы, трое мальчишек, вечером направились в горы, чтобы уйти от преследования. Поднялись высоко и несколько суток голодные блуждали по лесу. Наконец, на старой горной дороге нашли брошенную немецкую машину, в которой было несколько ящиков с разными продуктами. Мы сытно поели, набили солдатский ранец консервами и сухарями, а остальное спрятали в валежнике, так, на всякий случай. Еще две недели мы шли по ущельям и перевалам, обходя горные села, чтобы не попасть в руки военных или немецкого населения.

Короче говоря, к августу 1945 года мы пришли в одно небольшое село, расположенное в Верхнем Тироле. Там стояла небольшая церковь, и мы обратились к священнику с просьбой нас накормить. Кое-как мы уже говорили по-немецки. Отец Конрад приютил нас в церковной келье, переодел в католический наряд. Мы ему помогали по хозяйству, пасли скот и свиней в горах. Так мы трое жили и учились грамоте в церковноприходской школе вместе с немецкими детьми. Безусловно, отец Конрад знал, кто мы такие и почему оказались в его пастве, но никому он об этом не рассказывал. А мы перестали между собой общаться на русском языке, чтобы не вызвать подозрения. В возрасте 18 лет мы уже имели документы с вымышленными именами и фамилиями, но уже не в Австрии, а в Баварии.

Георг Шпаке прервал свой рассказ, нагнулся и взял начатую бутылку дешевого самогона «Кюмель». Затем отпил несколько глотков коричневой жидкости и, не закусывая, поставил бутылку на место.

— Пока я рассказывал о себе, у меня пересохло в горле, — сказал он, словно извиняясь за свой поступок. — Из тех моих друзей-земляков остался только я. Семьи у меня не было, я жил всегда один, да и характер у меня неуживчивый с людьми, особенно, с женщинами. Немки — женщины очень расчетливые, недобрые к мужчинам, за это я их не люблю. А других у меня не было. Теперь, когда мне уже 75 лет, зачем мне жена? Доживу в богадельне и сам.

— Жора, у нас в России таких людей называют «бомж» — человек без определенного места жительства. Милиция таких людей преследует и старается изолировать от общества.

— Здесь по-другому. Меня немецкая полиция оберегает, чтобы со мной ничего не случилось. А социаламт платит за жилье и мое скромное содержание. Правда, на выпивку денег не выделяется — это существенный недостаток социальной помощи!

Когда рядом сидящие с Георгом алкоголики услышали последнее замечание в адрес социаламта, то разразились громким смехом. А Георг тем временем снова выпил несколько глотков самогона, закурил сигарету и стало ему хорошо!

— Жора, напротив нас, на такой же кирпичной лавке, сидит разукрашенная веселая старушка в кругу молодых «петушков», которые что-то пьют и выкрикивают нацистские лозунги. Кто она?

— Это не простая старая кукла, — многозначительно подмигнув, произнес Георг. Она дочь известного фельдмаршала Рейхенау, бывшего командующего 6-ой армией вермахта. Мне еще отец рассказывал в 1943 году о том, что если бы Рейхенау был жив, то катастрофы под Сталинградом не было бы, потому что Гитлер никогда бы не подставил под окружение 6-ю армию любимого и преданного ему фельдмаршала. В июле 1942 года фельдмаршала хватил сердечный удар с инсультом, и он умер. Вместо Рейхенау командующим 6-ой армией стал генерал Фридрих Паулюс, бывший начальник штаба Рейхенау. И вот эта «старая кукла», от которой пахнет дешевым одеколоном и «вареным дерьмом», каждую неделю, уже много лет, по субботам и воскресеньям собирает этих юнцов вокруг себя и угощает за свой счет. А они напиваются и вопят разные лозунги против иностранцев.

— А почему полиция их не останавливает и не штрафует? — наивно спрашиваю я. — Ведь выкрикивать такие лозунги запрещено.

— Эта восьмидесятилетняя патронесса убедила полицейских в том, что «мальчики» — это ее «подопечные сироты», и когда они веселятся, то могут и «пошалить». Что в этом предосудительного? Вот этим и занимается «гроссома» (большая бабушка).

— Жора, в Мюнхене так много турок, что ты можешь о них рассказать?

— Ничего удивительного… Еще в 1953 году известный канцлер Аденауэр и министр — президент Йозеф Штраус, который возглавлял правительство Баварии, решили быстрыми темпами восстанавливать индустрию Германии за счет дешевой рабочей силы. Те молодые немцы, которые вернулись домой из плена, были немощными и больными, им нужно было платить социальное пособие. А несколько тысяч молодых турок, которые ни с кем не воевали, добровольно приехали на несколько лет учиться строительному ремеслу и немного заработать. Вот они строили заводы БМВ и восстанавливали промышленность Баварии. Хозяева платили им втрое меньше денег, чем немецким рабочим. Турок это устраивало, и они попривозили сюда свои семьи, друзей, знакомых. Турки — люди смекалистые, открыли свои магазины и кафе, начали одевать и кормить немцев. Их дети учатся в немецких школах и вузах. В Германии сейчас проживает более шести миллионов турок!

— Жора, а как же с лозунгом: «Германия только для немцев»? — спрашиваю я.

— Слушай, Вася, когда ты перестанешь мне задавать «подшкурные» вопросы? Я устал на них отвечать, пересохло в горле! На сегодня хватит, я ухожу домой. Встретимся здесь в следующий четверг. Если хочешь, приходи…

Однако, Жора Шпак загадочно и надолго исчез. Я сожалею, что мне не удалось его сфотографировать. А на «Рот-кройц-плац» по-прежнему весело, и лишь немного скучно без Жоры, а Фриц Нойман все так же крутит свою шарманку…

В конце июля 1942 года фронт приблизился, и скотогоны Егорлыкского района уходили через сальские степи на Кубань. К ним присоединились беженцы из станицы Новороговской. Остались только больные и немощные старики, женщины и дети.

Утром помолившись, раввин Мотл-Агарон вышел из дому. Под впечатлением страшного сна, который приснился ему накануне, он направился к местному священнику отцу Василию. Пройдя мимо нескольких домов по улице, он увидел сидящую на дереве ворону, огромную и старую.

— Боже мой! — вслух произнес старик. — Никогда я не видел такой большой твари среди птиц.

Он подошел к дереву и остановился. Ворон не улетел. Наоборот, птица, вытянув шею вперед, смотрела куда-то на восток. Раввину показалось, будто ворона трясется, то ли от ветра, то ли от старости. Ударив палкой по стволу дерева, раввин собрался уходить. Птица глухо каркнула и упала к его ногам. Крылья были плотно прижаты к бокам, лапки вытянулись, клюв полураскрыт, глаза затянулись темно-серыми веками. Ребе осторожно дотронулся палкой до птицы, она была мертва.

«Почему ворон сдох глядя на восток? Разве птица что-то в этом понимает? И вообще, почему ворон сдох в моем присутствии? Ох, плохая это примета!».

Погладив бороду рукой, Мотл-Агарон продолжил свой путь к священнику. Подойдя к калитке поповского дома, он увидел выходившую со двора Прасковью Супрунову, одетую в черное платье. Она сурово и презрительно посмотрела на старика, остановилась и процедила сквозь зубы:

— Що ж ты, бисова душа, не убиг? Уси жиды поубиглы, а ты окаянный остався, та и к батюшке прийшов!

— Иди с миром женщина, — тихо произнес раввин, — да ниспошлет тебе Бог сострадания к твоим братьям и сестрам…

— Перелякався, анчихрист! — Усих жидив нимци постреляють, як собак!

Услышав дерзкие слова своей прихожанки, в дверях дома появился отец Василий. Увидев священника, Прасковья поспешно удалилась. Раввин печально посмотрел вслед обозленной женщине и вошел во двор.

— С чем пожаловали уважаемый ребе Мотл-Агарон?

— Ваше преподобие, мои соплеменники ушли из станицы, а мы с женой вынуждены остаться из-за болезни и старости… — с волнением сказал раввин. — Скоро сюда придут немцы и всех нас, вероятно расстреляют… Наша вина только в том, что мы евреи… Ваше преподобие, помогите нам спастись от смерти и насилия, во имя Божьей справедливости и священных заповедей.

— От просящего у тебя не отвращаются, — произнес отец Василий. — «Если вы терпите наказание, то Бог поступает с вами как с сынами. Ибо есть ли какой сын, которого бы не наказывал отец?». Так сказано в Послании к евреям святого апостола Павла. Не воистину ли сказано, Мотл?

— Тогда все дети должны нести одинаковую кару, — покачав головой, заметил раввин. — Почему же одни лишь дети Израилевы должны быть преданы земному праху?

— Вам известно, ребе Мотл, что супостат не щадит и праведных детей Христа, хотя и поверивших в законы советского сатаны. Исповедуя своих прихожан, я знаю всю меру их греховности. Я отвращу от вас сию горькую чашу, ребе Мотл! Ступайте в свой дом и молитесь… Бог нам поможет! — произнес отец Василий и, повернувшись к иконе Николая-угодника, трижды перекрестился.

— Здравия вам, ваше преподобие, в деяниях земных и спасении душ человеческих! — со слезами на глазах произнес раввин.

Проводив раввина, отец Василий вернулся к иконам и начал молиться. Затем лег на кровать и задумался: «Вот скоро придут немцы… Вправе ли я проповедью своей укреплять веру прихожан в новый порядок оккупантов? Должен ли я мстить коммунистам за надругательство и глумление над православной верой, за мои страдания в тюрьме и лагерях? Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное… Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас… Господи, как мне, русскому человеку, благословлять немцев, врагов наших?».

Раввин был предупрежден о предстоящей облаве в станице Новороговской. Мотл-Агарон и его жена, не теряя времени, пришли к отцу Василию. Священник принял их радушно.

— Ваше преподобие, вот и наступил тот час, когда «всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят», — напомнил раввин слова Евангелия.

— Истину глаголите, ребе Мотл… Я не отступаюсь от законов Христа. Прошу вас и вашу супругу спуститься в подвал моего дома. Там пересидите облаву.

А в соседних дворах собаки рвались с цепи, облаивая названных гостей — немцев и полицаев… Уже смеркалось, когда раввин с супругой, пересидев облаву, вышли из дому священника и направились в сад, где они жили в последнее время. По мере того, как поспевали яблоки и груши, наливались янтарным соком сливы, началось паломничество в колхозный сад всех станичников. Мотл-Агарон был назначен сторожем колхозного фруктового сада еще до оккупации Новороговской немцами. Когда станичные дети приходили в сад и без спроса рвали фрукты, раввин говорил шалунам:

— Дети мои, вы можете собирать плоды этого райского сада, но ради Бога, не ломайте ветки добрых деревьев!

Немецкие солдаты тоже заходили в сад и рвали фрукты. Вначале старик завидя немцев, не выходил из своего маленького домика, а когда увидел оставленную немцами лестницу-стремянку для сбора фруктов и ведро с крючком, он понял, что фрицы будут приезжать постоянно. Однажды они вошли в сторожку раввина, о чем-то спросили старика, тот ответил по-немецки, это немцам понравилось и не вызвало никакого подозрения. Затем, собрав два ящика фруктов, они решили пообедать под раскидистой яблоней. Расстелив большой брезент, солдаты нанесли кучу разной закуски и бутылок с вином. Мотл-Агарон, чтобы не мешать им, ушел в свою сторожку и сел у окна. Немцы выпили и закусили, а потом вспомнили о старике и пригласили его. Как ребе ни отказывался, все же пришлось идти и сесть с ними. Ему налили кружку красного вина, поставили банку консервов. «Что же мне делать, Боже мой? Какой грех на душу принимаю, пью со своими врагами! Боже, спаси и помилуй меня! Что делать?..» — горько думал раввин и взял кружку вина дрожащей рукой. Немцы смеялись над нерешительным стариком. Наконец, Мотл-Агарон медленно начал пить вино. В это время Фаня-Броха и увидела своего мужа. Ее чуть не хватил удар. Потеряв самообладание, она с яростью бросилась к мужу: «Ты лишился рассудка!? Тебе же нельзя пить..!» Немцы, наблюдая за этой сценкой, да еще разговор на искаженном жаргоне «идыш», катались со смеху. Только сейчас Мотл и его жена поняли, какую они допустили оплошность. Фаня-Броха молча подняла своего мужа с брезента, на котором он сидел, и повела в домик. Немцы, переговариваясь, смотрели в след удаляющимся старикам. Солдаты не стали интересоваться, кто эти двое пожилых людей.

На следующее утро возле сада, недалеко от сторожки, остановился грузовой «Опель». Фаня-Броха увидела полицаев и женщину, стоявшую у машины.

— Мотл, смотри, приехали полицаи с женщиной! Это, наверное, за нами…

Выйдя из сторожки, они увидели полицая Гордея Налыгача с двумя подручными. Подойдя поближе, Налыгач сказал:

— Здорово ты, старик, устроился!.. Сад охраняешь, яблоки ешь и старуху витаминами питаешь! Ничего не скажешь, евреи находятся при деле! И много немцам фруктов ты дал, чтобы тебя не трогали, жида?

— Господин начальник! Я и моя жена охраняем сад, следим, чтобы не ломали ветки… По силе возможности собираем плоды и всем просящим раздаем. Сегодня должны приехать немецкие солдаты из местного госпиталя за фруктами…

Налыгач ехидно и нагло улыбался, широко расставив ноги и помахивая плеткой. Ему нравилось ощущать свое превосходство и власть.

— Ишь ты, даже немцев обкрутил, шельма! Но у меня твои жидовские номера не пройдут! Я тебя и твою старуху арестую и сдам в гестапо.

— Господин начальник, пощадите нас, стариков! — упав на колени, взмолился Мотл-Агарон. — Мы никому ничего плохого не сделали!

— Мотле, дорогой, встань, не унижайся! — сурово произнесла Фаня-Броха.

— Взять их! — приказал Налыгач и плеткой ударил старушку по лицу. Фаня-Броха со стоном закрыла лицо руками. Двое полицаев поволокли старика к машине, раскачали за руки и ноги, бросили в кузов. Старушка пошла сама, и с трудом полезла вслед за мужем. В кузов машины заглянула улыбающаяся Прасковья Супрунова. Она-то и выдала стариков-евреев, виноватых, как ей казалось, во всех ее прошлых бедах при Советской власти.

— Ну що, поганые, злякалыся? — спросила Супрунова. — Теперыча наши хлопци тобе с жинкою витдадуть немцам, и воны усих вас постреляють!

— Пропади с наших глаз, мерзкая женщина, пусть наша кровь потоком изливается на твою голову, и чтобы ты в ней захлебнулась! — с ненавистью произнесла Фаня-Броха.

— Фаня, милая моя, разве людям можно этого желать? — спросил раввин. — Грех произносить такие проклятья жене священнослужителя!

Арестованных повезли в станицу. Остановив машину у конторы бывшего колхоза им. Сталина, Налыгач пошел докладывать зондерфюреру о поимке еще двоих евреев, «особо опасных коммунистических агитаторов». Напротив здания конторы, в оцеплении немецких полевых жандармов, находились уже обреченные на расстрел люди, их было около сорока.

…Отцу Василию сказали о предстоящей казни, и он, в темном облачении, с иконой Богородицы, в сопровождении пожилых прихожанок, направился к зданию конторы. По пути процессия разрослась, к ней примкнули еще несколько стариков. Налыгач уговорил шар фюрера С Бальмера не расстреливать раввина с женой, а сжечь живьем, для пущего устрашения. Немец вначале возражал: в инструкции зондеркомандам С это не предусмотрено. Впрочем, Налыгач может исполнить такую акцию лично или со своими подчиненными, однако без участия немецких солдат.

Полицаи выволокли несчастных стариков из кузова машины и провязали к столбу. Одновременно жандармерия начала загонять обреченных на расстрел в крытые машины. Душераздирающие крики и плач наполнили станицу. Раввин Мотл-Агарон охрипшим голосом творил кади (заупокойную молитву), и слезы текли из его глаз. Фаня стояла молча, с окаменелым лицом. Всем женщинам, которые с жалостью смотрели на нее, казалось, что старушка умерла. Шар фюрер Фольклор, Налыгач и переводчик Шлягер подошли к колонне грузовиков с обреченными на смерть людьми. Начальник конвоя доложил Бальмеру о готовности к отправке людей на «акцию». Неожиданно полицаи увидели группу женщин и стариков во главе со священником, идущих к конторе.

Фольклор, нахмурившись, спросил:

— Что это значит, господин Налыгач, кто эти люди?

— Местный священник с прихожанами… Довольно гнусный старик, всюду сует свой нос! — недовольным тоном ответил Налыгач и сплюнул.

— Шлягер, отправляйте машины немедленно! — приказал шар фюрер. А вы, господин Налыгач, успокойте толпу…

Грузовики, груженные людьми, тронулись в последний путь. Фольклор с переводчиком сели в бронетранспортер и последовали за колонной. Налыгач с сожалением посмотрел вслед немцам: ему тоже хотелось принять участие в карательной акции, но он же сам придумал это «интересное зрелище» — казнь стариков через сожжение у столба.

— Шпак, принеси канистру с бензином, да побыстрей! — приказал он полицаю, увидев, что толпа во главе со священником приближается к конторе.

— Владимир Николаевич, может, не надо стариков жечь? — нерешительно спросил Шпак. — Хоть и жиды вони, но ведь люди…

— Живо за бензином, иначе и тебя расстреляю. Бегом!

Отец Василий проходя мимо собравшихся станичников, как мог успокаивал народ. Наконец, он увидел несчастных стариков, привязанных веревками к столбу. Проходя мимо Налыгача, он гневно спросил: «Что ты замыслил, ирод?» Налыгач молча отошел в сторону. В это время с канистрою бензина прибежал Шпак и остановился рядом с Налыгачем. Все поняли, что хотел сотворить Налыгач, и закричали. Отец Василий подошел вплотную к раввину и закрыл несчастного своим телом. Из толпы вышли два седовласых станичника и стали рядом со священником. Толпа была возбуждена до крайности. Ударив посохом о землю, священник произнес: «Изыди прочь исчадье сатаны! Не матерью человеческой рожден и вскормлен ты! Изыди!»

Смятение и страх охватили полицаев. Станичники с криками и проклятиями начали сужать кольцо вокруг палачей. Шпак бросил канистру на землю и побежал к машине, где ждал немец — шофер, а Налыгач, выстрелив в воздух из пистолета, матерно выругался и последовал за Шпаком.

Раввина с женой освободили, Отца Василия с сердечным приступом отнесли на носилках домой.

Было это зимой 1966 года. Я и мой шофер Федор возвращались из командировки по Верхне-Донскому району на старом «уазике». Топливо в бензобаке было на исходе и, мы решили заночевать в станице Казанской. Остановившись у первого попавшегося казачьего куреня на окраине станицы, мы подошли к небольшому дому, крытому камышом, и постучали, в дверь. Послышался за дверью мужской сиплый голос старика:

— Чаво надобноть, с дороги сбилися, аль што..?

— Открой, папаша, мы приезжие, бензин в машине кончился, пусти переночевать! — взмолился Федор.

— А чей-то по такой погоде вас в дорогу понесло? — спросил старик.

— Откройте, папаша, замерзли мы… — добавил я. — Не ночевать же нам на улице…

— А вы, чай, не разбойники? Нонче много их по хуторам шастаить!

— Не бойся, папаша, мы не разбойники… Командировочные мы, имеем документы… Сейчас я тебе просуну их через щель в двери, — сказал Федор и полез в карман тужурки. Старик немного подумал и сказал:

— Ну, ладно, заходите, если не брешите!

Прогремев засовом, старик открыл скрипучую дверь и пустил нас в сени, тускло освещенные темной лампочкой. Мы увидели старого хозяина в теплой овечьей безрукавке с длинными до колен шерстяными джурабами (чулки), заправленными в сыромятные чарохи (лапти). Голова старика была лысой, а длинная седая борода, расчесанная на пробор, ниспадала на грудь. Росту он был среднего, слегка поджар, но не сутулый и подвижный, как нам показалось. Закрыв наружную дверь, старик предложил нам раздеться и умыться у простого рукомойника. Затем мы вошли в комнату. В тепло натопленной комнате стоял круглый стол с табуретками на войлочной подстилке, в углу стоял старомодный буфет из орехового дерева, у проема двери висело тусклое зеркало в черной оправе с перламутровым узором. В простенке между окнами висели портреты четверых сыновей старика в военной форме времен прошлой войны, а выше — портрет самого старика в казачьей форме и рядом стояла его жена в старомодной одежде, в которую наряжались молодые жены донских казаков. Наконец, из спальни вышла пожилая женщина в темной одежде и поздоровалась с гостями. Мы долго говорили о житье-бытье.

— Чаво там долго гутарить, робята замерзли, жрать хотятъ! — произнес сиплым голосом старик. — Сворь картошки, да яишн с «хлебницами»…

— У нас есть с собой колбаса, хлеб и бутылка водки. — сказал я, открывая портфель. Старик сурово посмотрел на меня, поднял руку и сказал:

— Знатца, вы у нас в гостях и вечерять будитя нашими харчами и самогоном, а свои попридержитя на дорогу! Просковья, иди вон готовь… Сразу как-то не познакомились, так я представил себя и Федора.

— Зовутъ меня Яковом Лукичом, фамилия Шелудивый… Бываютъ, правда, собаки шелудивыми на старости лет, но ни чаво не сделаешь, с дедов энтакая фамилия пошла, с собачьей принадлежностию… Женку Просковьей Ермолаевной величают, а сыновей, царствие им небесное, звали Петр, Григорий, Фрол и Василь… Все четверо погибли на войне… Ну, а я — воевал, шитай, у трех войнах… В Русско-Японской, на Манжурии, был ранен и возвернулся домой. В империалистическую — с немцами в Белоруссии до 1916 года, а посля революции вернулся на Дон, а здеся большевики казаков потрошить начали, вот мы гуртом и ушли к генералу Каледину… А как он застрелился, мы перешли к Деникину и воевали до 1921 года… Из моей сотни, осталось нас вживых четверо, остальные полегли в степях Кубани. Трое сели на пароход и, поплыли в Константинополь, а я остался… Не гоже мне, казаку, оставлять было Прасковью с четырьмя детьми так я, не боясь смерти, возвернулся домой. Большевики меня посадили, у тюрьму в Каменске, допрашивали, а потом выпустили. Мы с интересом слушали рассказ старого казака.

Уже в десятом часу ночи Прасковья Ермолаевна накрыла на стол и поставила четверть мутного самогону. Закуска состояла из вареного картофеля с жареным луком, соленых огурцов и яичницы с кусочками мяса. Яков Лукич налил полные стаканы самогону и, перекрестившись, сказал: «Ну теперича, робята, выпьем за наше здравие и Божью благодать!» Федор и я с большим трудом выпили самогону, чуть не задохнулись от чрезмерной его крепости. А старики, даже не поморщились.

— Закусывайте, сынки, после нашего самогона, ядренный он у нас! — улыбнувшись, сказала старушка и пододвинула сковороду с яичницей. Навалились мы на еду, да так стали уминать картофель и яичницу с кусочками мяса, что старки смотрели на нас и лукаво улыбались. Четверть самогону наполовину опустела и языки у нас развязались, Федор дошел до того, что пододвинул к себе сковороду и начал доедать все.

— Никогда раньше такого вкусного мяса не ел, — сказал он. — Маманя, а где же вы столько мелкой птицы наловили?

— А енто, милай, не птицы, а «хлебнички»… — ответила старушка.

— Какие-такие «хлебнички»? — переспросил я.

— Хлебом-житом кормленные, — лукаво улыбнувшись и разливая самогон в стаканы, ответил Яков Лукич.

— Осенью, наверное, наловили, а теперь откармливаете в клетке? — спросил Федор, пережовывая последнего «хлебничка».

— В яме мы их держим, милай ты мой, в яме, — ответила старушка.

— Знатца, гутаришь, таких птиц не жрал… а чаво они тебе так пондравились, Федька? — снова спросил старик, пригладив бороду.

— А все же, Яков Лукич, что же это за такие «хлебнички» без крылышек? — спросил я, заподозрив старика в каком-то подвохе.

— А у полевых мышей отродясь крыльев не бывало… — ответил спокойно Яков Лукич и отпил из стакана самогону. — Они не умеють летать! Федор поперхнулся, выпучил глаза и, сорвавшись с места, выскочил во двор. Я же никак не среагировал на слово «мыши», поскольку уже приходилось есть собачатину, умело приготовленную друзьями-корейцами. Тогда я ее принял за жаренную «баранину». — Видать, твои Федька привередливый парень, не всякую живнасть принимает, — заметил старик. — Пущай вырыгнет часть, остальное переварить!

— Мы с Лукичом другого мяса не едим, даже курятину… — сказала Еросковья Ермолаевна. — Енто мясо очень полезное для желудка, особливо для нашего возрасту. А кромя жита, «хлебнички» едять разнотравье…

Наконец, в комнату вошел Федор с раскрасневшимся лицом и со слезами на глазах. Яков Лукич с улыбкой посмотрел на Федора, но промолчал.

— Что же ты, батя, сразу мне не сказал, что в сковородке мыши? Я же их не только не ем, но и терпеть не могу!

— Знатца, ты ничаво не смыслишь в мясе, Федька! — сказал старик. — По-твоему свинья чистая, а мышка грязная? Ошибку несешь, Федька!

Выпив еще самогону, мы легли спать. Хозяева положили нас на войлочную подстилку, пахнущей овчиной. Федор долго ворочился и не мог заснуть. Мне рассказывали, что этот запах отпугивает разных кусачих насекомых и гадюк. В доме воцарилась тишина, если не считать легкого храпа Якова Лукича. У иконы Святого горела лампада. Утром хозяева проснулись раньше нас и занялись своими делами. Федор не на шутку обиделся на стариков за вчерашнее угощение и молча вышел из дому. Я же попросил Якова Лукича показать «мышиную» ферму. Старик без особого желания повел меня в сарай, крытый камышом. Мы вошли в большой сарай, в котором пахло навозом и сеном.

— Как видишь, Василь, держу еще и двух дойных коз, нам с бабкой их молока хватаить… А вон и три ямы, иде живуть наши «хлебнички».

Над лядами этих ям висели три лампочки, которые освещали их, когда хозяин занимался своими питомцами. Открыв крышку первой ямы, я увидел массу копошащихся мышей-полевок в соломенном слое, они суетились и нежно попискивали. Внутри ямы, по-над стенками, стояли гладкие металлические трубы. Я попросил старика рассказать, как устроена эта кормушка и как содержутся мыши. Яков Лукич подсыпал мышам немного ржаного зерна, бросил в яму несколько кореньев какой-то травы и начал шурудить длинным шестом внутри ямы, поднимая солому. — Енти железные верши в низу закреплены сачком из сетки… Скажем, нужно поймать «хлебничков», начинаю кажную вершу подвигать к середине, получаетца матня, навроде рыбацкой сетки. В кажный сачок попадает десятка два «хлебничков», а посля я поднимаю кажный и отбираю жирных и упитанных, остальных выпускам обратно в яму.

Затем старик показал яму с молодняком, детенышами полевок, которые уже могут питаться самостоятельно. В третьей же яме содержались самцы и самки для потомства. Не простое это дело, разводить полевых мышей. Один раз в год, Яков Лукич обновляет производителей путем отлова новых особей, которые должны пробыть в «карантине» (металлической клетке), где старик следит за их состоянием здоровья, чтобы «не были чумными». Меня заинтересовал вопрос, как и где старик обрабатывает мышей. Яков Лукич наотрез отказался об этом рассказывать.

— Яков Лукич, вы давно занимаетесь этим промыслом? — спросил я.

— Ентим делом занимался мои отец… А как приехал я домой в 1922 году, кругом голод, вот тода и вспомнил отцовские промысел. Так всю жизню энтим делом и занимался. Слава Богу, дожил до девяноста лет.

— Яков Лукич, а соседи-станичники об этом знают? — снова спросил я.

— Усе в округе возненавидели нас, говорять, што мы с бабкой колдуны и брезгаем жрать другое мясо, холера б их взяла!

Федор до самого отъезда так и не вышел из машины, пришлось мне самому попрощаться со стариками и мы уехали домой. Вернувшись в Ростов, мы никому не рассказывали о том, что ели в Казанской мышей.

Полина Ивановна несколько раз нажала на кнопку звонка, но никто не подошел к двери. Волнуясь, она достала ключи и открыла дверь сама. В темной прихожей пахло валерианкой и чем-то паленым.

— Володя, ты дома? — спросила Полина Ивановна, но сын не отозвался. Даже домашний любимец, кот Борька, не выскочил ей навстречу. «Что же случилось, почему в квартире пахнет разной дрянью?» — тревожно подумала женщина и, не раздеваясь, направилась к спальне сына. Подходя к двери, она услышала его тяжелый стон. Резко толкнула дверь спальни и вошла. Включив свет, она увидела лежащего на половом коврике сына с пеной на губах и широко открытыми глазами.

— Володя, сыночек, что случилось?! — нагнувшись к парню, спросила мать. Владимир попытался что-то сказать, но ничего не получилось, он был невменяем. Полина Ивановна попыталась как-то помочь сыну встать, но ей это не удалось. Тогда она решила позвать на помощь соседку. Вернувшись в коридор, она включила освещение и посмотрела в открытую дверь ванной. В полумраке Полина Ивановна увидела висевшего на душевом стояке кота Борьку. Ужас охватил женщину. Она дотронулась до животного, и безжизненное тело кота с оскалившейся мордой повернулось к ней. Наконец, собравшись с мыслями и позвав на помощь соседку, отчаявшаяся женщина позвонила в «Скорую помощь». Соседка рассказала Полине Ивановне о нелепых криках Владимира в квартире и диких воплях кота. Она хотела узнать, что происходит, но Володя не открыл дверь соседке, на вопросы не отвечал. Через полчаса приехала «скорая», Владимиру сделали какую-то «инъекцию» и повезли в БСМП-2. Полине Ивановне сопровождать сына в больницу не разрешили. Немного успокоившись, она срезала удавку кота с душевого стояка и положила труп Борьки на кафельный пол ванной комнаты. Слезы горя и подступивший к горлу спазм довели женщину до истерики.

Позже я узнал у Полины Ивановны, что всему случившемуся в ее семье предшествовала трагическая судьба сына, который был одаренным молодым человеком, окончил в 1994 году школу с «золотой медалью» и поступил в Ростовский юридический институт. Проучившись два года в институте, он решил на «практике изучить правовой статус действия ОМОНа и спецназа во время ведения военных действий в субъектах Федерации». Кто его этому надоумил, никто не знает… Позже выяснилось, что среди молодых офицеров Ростовского ОМОНа были его соученики по средней школе, с которыми он продолжал дружить. Сдав успешно экзамены за второй курс, Владимир решил сделать для себя академический отпуск и, сговорившись с ребятами из ОМОНа, сел в спецэшелон поезда и поехал на «чеченский фронт». Матери же оставил записку: «Мамуля, не волнуйся, я неожиданно поехал на практику по „спецназначению“. Прошу не обращаться в институт и не сообщать никому. По прибытии на место назначения сообщу… Целую. Володя». Полина Ивановна была крайне возмущена случившимся, но тешила себя тем, что в юриспруденции возможна «профессиональная тайна».

Прошло два месяца, а от сына вестей не было. Женщина обратилась в деканат факультета, где ей сообщили о добровольном уходе в академический отпуск сына по «семейным обстоятельствам». Оказавшись в шоке от содеянного сыном, Полина Ивановна обратилась в милицию с целью розыска «без вести пропавшего человека». Почти месяц разыскивали бывшего студента по «фотографии и приметам одежды», но та и не нашли. В феврале 1996 года, через командира взвода ОМОН, вернувшегося из командировки в Ростов, Полина Ивановна узнает, что ее Володя попал случайно в плен к чеченцам в Урусмартане. Мать написала жалобу в УВД города Ростова-на-Дону. Однако «студента Бибикова В. А., добровольно примкнувшего к взводу ОМОН на станции Алпатово Наурского района Чеченской Республики», не нашли…

А Владимир Бибиков был любимцем взвода: читал стихи солдатам, пел песни под гитару, изучал навыки санитарного дела и помогал писать «отчеты» помкомвзвода. Когда взвод на БТРах направился к Урусмартану, Владимира определили помощником санинструктора и переодели в камуфляж. Правда оружия ему не дали, а привесили санитарную сумку и сказали «во время боя сидеть в БТРе и не высовываться». Владимир не «высовывался», но когда к БТРу приносили раненого, он оказывал ему помощь и старался облегчить страдания солдата. К вечеру прекращались уличные бои, омоновцы возвращались на исходные позиции, а «сын полка», Владимир Бибиков, решил выйти на улицу и посмотреть на дома чеченцев, мирных жителей. Не успел он пройти и двадцати шагов, как двое неизвестных схватили его и всунули, словно барана, в мешок. Затащив во двор, они связали Бибикова, заткнули рот грязным кляпом и бросили в подвал. Так уж случилось, что чеченские боевики снова овладели селом и вспомнили о пленнике на вторые сутки. Они вытащили его из подвала, развязали и кое-как накормили. Командир боевиков Ваха Яхаев, бывший школьный учитель, начал допрашивать Владимира:

— Что тебя заставило приехать в Чечню?

— Я учился в юридическом институте и хотел как будущий правовед оценить законность этой войны, форму ведения ее воюющими сторонами в самой Федерации… — спокойно ответил Владимир.

— Выходит, ты не очень веришь российской пропаганде средств массовой информации и считаешь эту войну несправедливой? — спросил Яхаев.

— Я еще не определился в этой войне… Просто считаю ее бессмысленной бойней между россиянами…

— Я и мой народ хотим свободы от России, не хотели коммунистов, а сегодня нам не нужны так называемые демократы… Какой станет Чечня — это нам решать! Думаю, что мы не станем бандитским государством, если нам кто-то не помешает… — задумчиво произнес Яхаев.

— А как вы поступите со мной, господин командир? — неуверенно спросил Владимир и опустил голову.

— Я считаю, что тебе не следует возвращаться к своим, они заставят тебя воевать против нас, ты можешь погибнуть, так и не став юристом, — сказал Яхаев. — Переждешь войну у моего отца, в селе…

Почти до конца 1996 года «кавказский пленник» Владимир Бибиков прожил в семье учителя Яхаева, помогал по хозяйству старику Султану Яхаеву. А однажды в село забрел бешеный пес и случайно укусил за ногу Владимира. Старик Султан постарался оказать парню помощь, поймав пса, он состриг с него клок шерсти и сжег. Пепел приложил к кровоточащей ране Владимира и тем самым, казалось, предотвратил «бешенство парня». Наконец, Владимир без всякого выкупа вернулся в Ростов. Полина Ивановна, как и сотни российских матерей, была рада возвращению сына. После месячного пребывания дома, мать предложила сыну продолжить учебу в институте, но Володя отказался, ссылаясь на депрессию и «недомогание». Вначале врачи признали эпилепсию, назначили курс лечения.

Позже, как рассказывала Полина Ивановна, у Володи появилась раздражительность и агрессивность ко всем, особенно к домашнему коту Борьке. Полина Ивановна иногда брала кота на руки, гладила его, чем и вызывала непонятную ревность у сына. Кроме этого, Владимир пристрастился к курению смеси табака с порошком растворимого кофе, а кота начал «угощать» валериановыми каплями, отчего Борька балдел и кувыркался.

Чем все это закончилось, мы уже знаем. Итак, Владимир Бибиков попадает в психиатрическую больницу с шизофренией. Несчастная Полина Ивановна еженедельно навещает сына, надеется на его выздоровление, но тщетно. Врачи говорят, что с возрастом эта болезнь прогрессирует и переходит в другие стадии.

Недавно я с Полиной Ивановной посетил больницу. Владимир, после недолгого общения с матерью, внимательно посмотрел на меня и громко спросил:

— Зачем ты привела сюда этого Хаджи Мурата? Мне противно на него смотреть!

А кота Борьку похоронили с «почестями»…

Получив ножевое ранение в спину, Елена была доставлена в БСМП-2 ночью 15 января 2000 года. Нападение было совершено неизвестными лицами, когда она возвращалась домой. Кто вызвал спорую помощь и милицию, она не помнит. Рана была глубокая и проникающая, в районе правого легкого. После сложной операции Елена пролежала полтора месяца в отдельной палате с индивидуальным обслуживанием и реабилитацией. Впервые мне разрешили посетить ее в канун 8 Марта, предупредив о том, что больная долго говорить не может.

Кто же эта симпатичная брюнетка Елена, которую друзья и недруги называют «пиковой дамой»? Вот история ее жизни.

В 1985 году умер мой друг Лазарь Моисеевич Бершмоим, который вернулся в родной Ростов из Рио-де-Жанейро. В Бразилию он попал как «перемещенное лицо» в июле 1945 года, будучи в лагере военнопленных американской зоны оккупации. В Рио-де-Жанейро он женился на русской эмигрантке «первой волны». Владея испанским языком и предприимчивым характером Остапа Бендера, Лазарь к 1952 году уже открыл посредническую контору по недвижимости и казино, которое посещали наркодельцы и люди сомнительного бизнеса. У него было двое детей: сын, 1953 года рождения, и дочь Елена — 1960 г. Дети помогали отцу в бизнесе. К 1984 году семья Лазаря Бершмоима обладала состоянием в 50 миллионов долларов. Однако в конце 1984 года семью постигло горе: жену и сына Бершмоима похитили бандиты из мафии наркобизнеса и потребовали от Лазаря 30 миллионов долларов выкупа. Такую сумму Лазарь внести не смог, поскольку 45 миллионов долларов его состояния было вложено в недвижимость. Бандиты об этом знали и задались целью разорить «русского еврея», чтобы убрать его с игорного бизнеса большого города. Бершмоим обратился в полицию за помощью, об этом стало известно похитителям, и они через забор его дома бросили мешок с отсеченными головами жены и сына. Хотя и было возбуждено уголовное дело, но бандитов так и не нашли. Зато угрозы с продолжением расправы повторялись постоянно. Бершмоим переехал жить в Парагвай, но и там отец с дочерью не обрели покоя. Наконец, Бершмоим, потеряв большую часть своего состояния, возвращается в Советский Союз, где как раз начиналась «перестройка». Вернувшись в родной Ростов, он купил себе небольшой дом с двориком. Елена имела специальность врача-невропатолога и решила получить еще специальность юриста. Владея иностранными языками — испанским и английским — она хорошо и грамотно говорила по-русски. Поступив на юрфак Ростовского университета, она с отличием закончила его в 1992 году. Лазарь Моисеевич за годы пребывания в Ростове наладил «подпольный» игорный бизнес и посредническую работу, опять-таки в недвижимости, поскольку обладал маклерским чутьем. Однажды Елена, вернувшись поздно вечером домой, увидела отца лежавшим на полу мертвым. Отец умер от обширного инфаркта. После смерти отца она продала часть драгоценностей и полностью предалась игорному делу и разного рода тотализаторам, которыми увлекалась, живя в Бразилии. Провинциальные казино Ростова ее мало привлекали из-за «невоспитанности и низкого интеллекта» партнеров. Поэтому она предпочитала кратковременные выезды в Москву, Санкт-Петербург, Екатеринбург, а летом — в Сочи. Имея лицевой счет в банке и кредитную карточку, она могла снимать и переводить любую сумму, наличных денег у нее всегда было ровно столько, сколько было необходимо для карманных расходов. В 1988 году она побывала в казино Лас-Вегаса, Монте-Карло и Парижа. А в марте 1999 года полетела в Гонконг, где ей очень крупно повезло, она «взяла» довольно крупную сумму денег в акциях какой-то компании. Что интересно, она никому и никогда не рассказывает о своем проигрыше или выигрыше — она считает это профессиональной тайной.

Личная жизнь у нее не сложилась после трагической гибели близких. Мужчины в ее жизни оценивались только как партнеры по игре.

У Елены особый распорядок дня: спит шесть часов в сутки, обычно — с двух часов ночи до восьми утра. Утром ежедневно принимает ванну, затем занимается физзарядкой на тренажерах и один час медитацией. Почти час времени она проводит за чтением газет и журналов. Радио и телевидение ее мало интересуют. Зато компьютер с программированием и модулирование различных игорных вариантов для Елены превыше всего. Выходя в Интернет, на многие страны, она получает богатейшую информацию и конъюнктуру ставок. На все это занятие у нее ежедневно уходит еще два-три часа. Затем, если у нее «игровой» день в каком-то казино, она за два часа до игры расслабляется или совершает прогулку в парке, где мало народу.

Обычно игра начинается вечером, в двадцать часов.

Игре в традиционную рулетку Елена предпочитает партнерскую карточную дуэль. При любом раскладе карт она не теряет присутствия духа и быстро ориентируется в тактике игры. Провоцируя игроков «нелепым» ходом в начале игры, она иногда затягивает в ловушку того партнера, который пытается пасовать. Обладая феноменальной памятью и расчетом, Елена может через пять-шесть ходов определить, с какими картами остались игроки. Иногда она специально проигрывает, чтобы прозондировать азартного игрока, которого еще не знает. Во время игры она немного улыбается и смотрит больше на партнеров, чем в карты, поскольку от совокупности выброшенных карт зависит ее следующий ход, и она мгновенно принимает решение. Елена может спокойно, без эмоций, проиграть или выиграть. У «пиковой дамы» железное правило: ни у кого не занимать денег и никому из игроков не давать во время игры. Она говорит: «Имеешь деньги — играй, нет денег — не садись за стол!»

— Леночка, кого ты подозреваешь в покушении на твою жизнь? — спросил я.

— Я даже знаю заказчика этого покушения… — слабым голосом ответила Елена.

— А почему же ты не сообщишь имя этого негодяя следователю милиции?

— Если это сделаю, то из больницы домой не вернусь. Они добьют меня…

— Преступники должны понести наказание, иначе они убьют тебя, — пытался я переубедить пострадавшую женщину.

— Нет, Василий Ильич, я выдавать их не стану… Я уеду из Ростова в Монте-Карло и буду спокойно там жить до конца своих дней… А вас прошу войти в дом и взять мою рукопись из сейфа, подержать у себя, пока я не выпишусь из больницы… И еще. Выберите время и зайдите в сиротский дом, расположенный на улице Журавлева, и узнайте, получили ли они двадцать тысяч рублей, которые я им перевела…

Вскоре в палату вошел лечащий врач и попросил закончить разговор. На следующий день я выполнил все поручения Елены и вечером сел за чтение рукописи ее будущего романа. Поскольку рукопись была еще не закончена, считаю своим долгом не разглашать ее содержания. Только с позволения автора я могу привести лишь один фрагмент — «Аксиома игрока: „Настоящий игрок не может обременять себя любовью и семейными узами. Он не должен быть милосердным к сопернику или партнеру по игре, иначе он унизит его и предаст себя. Настоящий игрок может быть азартным, но с виду должен быть спокойным и вероломным. При любом стечении обстоятельств нельзя терять присутствие духа, нужно улыбаться и меньше общаться с окружающими. Настоящий игрок немного авантюрист, но не мошенник. Наконец, настоящий игрок может быть суеверным, но не настолько, чтобы отказываться от хорошей игры. Дважды или трижды проиграв в одном месте, необходимо исчезнуть из компании игроков ровно на столько месяцев, сколько раз проиграл“».

Можно с «аксиомами» Елены и поспорить, но она четко следовала им в своей нелегкой игре. Недавно она выписалась из больницы. Уголовное дело, связанное с покушением на ее жизнь, по непонятной причине отложено… На прошлой неделе Елена, распродав имущество, уехала в Монте-Карло. Была ли она причастна к какой-то картежной афере или к чему-то другому, осталось для меня загадкой.

Валентина Жмудина — счастливая супруга популярного в Ростове адвоката по непонятной причине и странному стечению обстоятельств стала профессиональной проституткой.

— Мой муж Евгений очень гордится мной и считает мою новую профессию достаточно престижной и достойной, — бесцеремонно заявила тридцатишестилетняя женщина представителям местной прессы при выходе из гостиницы в сопровождении своего сутенера.

— Госпожа Жмудина, сколько же вы зарабатываете в час? — спросил я.

— Вполне достаточно, чтобы оплатить за свою безопасность и удовольствие, которое получаю от «сексосеанса»! — улыбаясь и с чувством достоинства отвечает секс-звезда.

К удивлению многих неравнодушных мужчин, у ее супруга Евгения Петровича Жмудина сложилось глубокое убеждение в том, что проституция является более этичной, порядочной и достойной профессией, чем профессия адвоката.

Рабочий день Валентины, буквально, расписан по часам: просыпается в 8 часов утра, тренинги медитация — 1 час, легкий завтрак — 30 минут, макияж и косметика — 45 минут, уточнение количества клиентов с информацией — 30 минут, выезд к месту «встречи и общения» — 20 минут и, наконец, сама работа с клиентами — около 6 часов. В ночных встречах Валентина не участвует, для этих целей имеются подменные «ночные бабочки». Все эти скромные сведения удалось узнать у одной из ее соперниц, которая согласилась предоставить мне за скромную плату и в надежде дискредитировать «ненавистную адвокатшу». Так вон, оказывается, что Валентина обожает своего мужа-адвоката и все свое свободное время проводит с ним, создавая богемную обстановку для супруга. Кроме этого, они вместе разрабатывают версии и методы возможной защиты в рамках российского законодательства для женщин древней профессии, которые могут попасть в неприятную ситуацию. Например, клиент склонил партнершу за определенное вознаграждение к извращенному методу полового сношения или причинил боль, страдания. Как заставить клиента заплатить большую сумму — или в судебном порядке выплачивать постоянную компенсацию за «потерю трудоспособности» пострадавшей? Или еще. Органы правопорядка преследуют в присутственных местах проституток и пытаются их, под любым предлогом, задержать для выяснения личности. Как должна вести себя при этом проститутка, каким образом защищаются ее права? Как и по какой статье определяется нанесенный моральный и материальный ущерб от органов правопорядка? Таким образом, Евгений Петрович Жмудин стал очень популярной персоной среди потерпевших ростовских проституток.

Где и когда познакомились будущая супружеская пара Жмудиных?

До 27 лет Валентина закончила ростовский мединститут и стала врачом-дерматологом. Скромная работа в одной из поликлиник города не давала ей приличного заработка. А ее подруга из физиотерапевтического кабинета, некая Сусанна Кукушкина, подбирала себе состоятельных клиентов из числа больных, делала «лечебный» массаж, а когда мужчине-больному становилось «хорошо», она восстанавливала его детородный орган. Все эти «процедуры» хорошо оплачивались и отбоя от «клиентов-мужиков» не было. Однажды Сусанна предложила Валентине «помочь» ей с одним неуемным клиентом. «Я не предполагала, что это мне так понравится», — искренне призналась она своей подруге. Так они вдвоем проработали в поликлинике несколько лет. Правда, главврач поликлиники, заподозрил неразлучных подруг в «добросовестной и сверхурочной работе» и постоянном притоке больных-мужчин. Неоднократные хвалебные отзывы в журнале посетителей поликлиники пестрели записями от благодарных мужчин в адрес работниц процедурного кабинета. Наконец, очередь дошла и для больного-импотента Евгения Жмудина, который волей судьбы попал в ласковые руки Валентины. Почти месяц она «работала» над будущим супругом, который не скупился на подарки и гонорары за «целительный» труд. В конце-концов, адвокат Жмудин сделал Валентине предложение и они поженились. Брачный ритуал начался с оформления контракта между будущими супругами, где указывалось: «…Супруги при совместном проживании и ведении хозяйства имеют право заниматься своей профессией независимо от убеждений и морали сторон, не нанося ущерба супружеским отношениям и здоровью друг друга…» Таким образом, занятие проституцией Валентины уже было оговорено в контракте и Евгений не мог возражать этому. Единственное, что беспокоило адвоката Жмудина, это здоровье супруги, которая ежедневно подвергалась риску заболеть СПИДом или другими венерическими болезнями. Валентина, как дерматолог, разработала свои этически правильные тесты для клиентов, которые помогали быстро определять состояние здоровья мужчины. Она это делала довольно искусно и без унижения потенциального клиента. Правда, недавно произошел курьезный случай с одним заезжим юристом из Краснодарского края, который приехал в Ростов по служебным делам к Евгению Петровичу Жмудину. Закончив работу в архиве городской прокуратуры, гость вернулся вечером в гостиницу, где проживал. Зайдя в ресторан, он поужинал, немного выпил, а потом вернулся в свой номер. Раздался телефонный звонок. Приятный женский голос, назвав его по имени и отчеству, предложил свои «услуги поразвлечься». Юрист ответил согласием, но без «последствий»… Получив устную гарантию, он пригласил даму к себе в номер. «Сексосеанс» состоялся без «последствий» и довольно в доброжелательной обстановке. На следующий день, когда гость снова встретился у входа в здание прокуратуры с адвокатом Жмудиным, то в «мерседесе» он увидел вчерашнюю даму, то есть Валентину. На вопрос гостя: «Кто эта, сидящая в машине дама?» Жмудин ответил:

— Моя жена Валентина… А что, вы с ней знакомы?

— Нет, Евгений Петрович, я ее вижу впервые… — ответил гость и поспешно направился к ступенькам здания. Валентина вспомнила вчерашнего клиента и сделал вид, будто его не знает. А Жмудин, видимо догадался о случившемся, не стал одолевать краснодарского гостя назойливыми вопросами. Только вечером, когда супруги встретились дома, Валентина спросила у мужа:

— А этот юрист из Воронежа — твой приятель? Приятный молодой человек…

— Он живет и работает в Краснодаре, милая моя! Ты с ним была?..

— Да, милый мой, вчера вечером… Платит очень щедро, но совсем неграмотен в сексе… Пришлось его «переучивать»… А еще назвался доктором юридических наук! Он в подметки тебе не годится, мой милый!

Сыграв на достоинстве своего мужа, Валентина обняла его и они слились в сладком поцелуе. Вот и все…

Со слов «соперницы» Валентины, как вы уже догадались — Сусанны Кукушкиной, адвокат Жмудин одобряет профессию жены. Во-первых, его супруга хорошо зарабатывает. Во-вторых, она заботлива и ласкова, этого товара она клиентам не продает. В-третьих, кто слышал, чтобы проститутка изменяла любимому мужу? Так что, господа мужчины, если вы решили жениться на любимой женщине-проститутке, то заключайте с ними брачный контракт, в котором должно быть отмечено: либо вы согласны с действием ее основной профессии, либо вы полностью содержите свою жену и этим запрещаете ей заниматься древней профессией.

Василия Ивановича утром разбудила жена:

— Пора, вставай… Ты что, забыл? Нужно анализы сдавать в поликлинику.

— Что ж ты раньше меня не разбудила? Как же я теперь успею насобирать этой мочи..? — недовольным голосом сказал Василий Иванович и поспешно побежал в туалет.

Полчаса тужился пожилой человек и, в конце концов, вышел из туалета. Запаковав баночку в целлофановый пакет, Василий Иванович, кряхтя и охая, начал одеваться.

— Ты знаешь, Маня, мне ночью приснился сон, будто бы я молодой и с кошачьим хвостом, лезу на крышу нашего дома, а там сидит молодая девушка, тоже похожая на кошку и мило улыбается мне. Как ты думаешь, к чему бы это..?

— Поменьше бы мяса на ночь ел, так и снов «котячих» не видел! — укоризненно заметила жена. — Не к добру это, Вася… С кем-то поругаешься или еще хуже, потеряешь деньги… В прошлый раз, говорит соседка Мария Ивановна, ты кошелек в магазине утерял… Хорошо, нашлась добрая женщина, догнала тебя, старого дурня и вернула. А мне об этом не сказал!

— А чего рассказывать-то? Заморочила мне голову продавщица, а я и забыл кошелек с двадцатью рублями положить в карман… Ну, ладно, пошел я в поликлинику.

По пути в поликлинику Василий Иванович шел медленно и правой рукой в кармане держал пакет с драгоценной мочой, чтобы не перелить, как в прошлый раз.

Наконец, он зашел в лабораторию, где сдают больные граждане анализы.

Заняв очередь за пожилой женщиной, Василий Иванович вспомнил свой сон. Ему показалось, что во сне ему приснилась «девушка-кошка», очень похожая лицом на очень знакомую и когда-то любимую женщину. Ее черты лица напомнили ему молодость и счастливые дни свидания. Звали ее Ниной. «Боже мой! какая она была милая и хорошая… Таких девушек теперь нет…» — думал Василий Иванович.

Пока он придавался добрым и хорошим воспоминаниям, впереди стоявшая в очереди женщина тихо отошла куда-то, не предупредив сзади стоявшего Василия Ивановича. Очередь медленно двигалась, больные граждане озабоченно и аккуратно ставили скляночки на лабораторный столик и отходили в сторону. Неожиданно пришла и впереди стоявшая женщина с обнаженной банкой и хотела поставить ее на лабораторный столик. Василий Иванович был до крайности потрясен ее поступком.

— Гражданка, почему вы лезете вперед? Вы не стояли в очереди!

— Ты, старый хрен, памяти лишился! — возмутилась женщина. — Сам занимал очередь за мной, а сейчас отталкиваешь меня.

— Не пущу без очереди, негодяйка! Ты меня «хреном» назвала… Не пущу! — истошно кричал Василий Иванович.

— Да я сейчас, старый пентюх, вылью эту мочу на твою дурную голову!

— Вылей, вылей на мою голову, идиотка! — с сарказмом произнес Василий Иванович. — А что сдавать-то будешь?

— Еще налью..! — ответила больная гражданка.

— Где нальешь, здесь что ли? не унимаясь, продолжал ерничать Василий Иванович. — Кругом люди стоят..!

— Не твое собачье дело! Где схочу, там и налью!

Этот скандальный диалог вызвал у присутствующей публики смех и нелицеприятные реплики в адрес «действующих» лиц.

В стороне, у двери, где сдавали кровь на анализ стояла элегантно одетая и симпатичная пожилая женщина с девочкой лет двенадцати. Она сосредоточенно и с еле заметной улыбкой смотрела на Василия Ивановича и женщину, с которой он выяснял отношения.

— Бабушка, почему этот дедушка ругается с ней? — спросила внучка.

— Этот дедушка, когда-то был молодым и любил меня… — задумчиво произнесла Нина Ивановна. — Бывало, он иногда и со мной ссорился, но не так… «Вася, Вася до чего же ты дожился? Нет, нет, он таким не был», — уже подумала Нина Ивановна.

— Бабушка, он был твоим женихом? — спросила девочка.

— Нет, Ниночка, он не стал моим женихом… он был слишком мечтательным человеком, чудаком, которого никто не мог понять еще тогда, пятьдесят лет тому назад.

— И правильно ты сделала, бабушка, что не вышла замуж за этого «чудака»… Я бы не хотела иметь такого дедушку…

— Ниночка, может быть, со мной он был бы другим, не таким..? — задумчиво произнесла Нина Ивановна.

Тем временем Василий Иванович поставил на столик «свою мочу» и с достоинством отошел в сторону. Достав из кармана футляр с очками, он надел роговую оправу с толстыми стеклами на нос и стал разглядывать присутствующих. Он был взволнован происшедшим и видел, как некоторые неодобрительно косятся в его сторону и, вероятно, осуждают. Нина Ивановна повернулась в сторону внучки и решила не смотреть в сторону Василия Ивановича, чтобы не вызвать излишних эмоций со стороны присутствующих. Она еще не представляла себе, каким образом они вновь встретятся на улице, да еще и в присутствии внучки, которой не понравился «бабушкин жених». Наконец, очередь на сдачу крови подошла и Нина Ивановна с внучкой вошла в кабинет. Кровь на анализ должны взять у девочки и Нина Ивановна, пытаясь настроить внучку, стала ее уговаривать. Тем временем Василий Иванович уже занял очередь на сдачу крови, чувствуя неприязнь со стороны присутствующих граждан. «Черт знает, откуда эта дура с мочой взялась на мою голову?» — переживая, думал он. Примерно, через десять минут Нина Ивановна с внучкой вышла из кабинета и прошла мимо Василия Ивановича, который смотрел в окно на улицу. Так что они не увиделись.

Нина Ивановна решила подождать Василия Ивановича на улице. Кто знает, встретятся ли они еще когда-нибудь?

— Бабушка, мы пойдем домой или будем ждать этого дедушку? — спросила внучка.

— Ниночка, мне бы очень хотелось с ним поговорить… Ведь мы не виделись больше пятидесяти лет…

— Бабуля, а он с тобой не будет ругаться, как с той тетей?

— Her, миленькая не будет'! — улыбнувшись, ответила Нина Ивановна. — Ведь мы когда-то любили друг друга…

Вскоре вышел Василий Иванович, прижимая пальцами ватку.

Нина Ивановна и внучка стояли напротив выхода. Василий Иванович без очков посмотрел на бабушку с внучкой, но сразу не узнал ее и направился домой. Потом, пройдя несколько шагов, остановился и повернулся. Нина Ивановна подошла к нему поближе.

— Не может быть, Господи! Это же ты, дорогая Ниночка! — воскликнул Василий Иванович и они обнялись.

— Столько лет прошло, столько лет… вот мы с тобой встретились! Да и в таком непристойном месте, слушала и видела, как ты с женщиной поругался! Вася, ты ли это? — прослезившись, спросила Нина Ивановна. — Ведь ты таким не был…

— Извини, дорогая, не сдержался… А эта девочка, наверное, младшая твоя внучка? — улыбаясь, спросил Василий Иванович и погладил девочку по голове. — Красивая, как и бабушка! Как же тебя зовут, девочка?

— Нина… — застенчиво ответила девочка.

— Значит, ты бабушкина любимая внучка и, наверное, хорошо учишься в школе?

— Да, Вася, она учится неплохо и очень послушная… — ответила Нина Ивановна.

И они, уже втроем, пошли медленно вдоль улицы. У Василия Ивановича было прекрасное настроение. Они вспомнили молодые годы, когда только познакомились и как было тогда непросто встречаться на свидании от родительских глаз.

Отношения у них складывались, в основном, от настроения и окружающих друзей. Дело в том что Нина, восемнадцатилетняя девушка, была очень красивой и своенравной, а Василий непредсказуемый и эмоциональный в своих поступках.

В свои 18–19 лет он был довольно обеспеченным парнем, учился в школе посредственно, больше «ошивался» по танцплощадкам, школьным вечерам-балам, понемногу употреблял спиртное, да еще очень ревновал свою подругу к своим друзьям без всякого повода. Поэтому между Ниной и Василием были ссоры, порой переходящие в забвение на несколько дней, пока кто-то из них первым не соизволит прийти первым на свидание. Кроме этого, настала пора Василию задуматься над будущей профессией, он уже должен был закончить среднюю школу. Одержимость и неугомонность взглядов очень вредили ему в принятии правильных решений, от чего он очень пострадал в своей дальнейшей жизни. Нина же, напротив, очень скромная и рассудительная девушка не могла себе позволить вольнодумство и нерешительность. Она жила очень скромно, понимая, как тяжело живется ее маме и брату, который был младше ее. Все эти обстоятельства сыграли существенную роль во взаимоотношениях Василия и Нины. В конце-концов, судьбы молодых людей разошлись. Нина стала хорошим и добросовестным финансовым работником, а Василий, после долгих неудач и мытарств — инженером «средней руки».

Она вышла замуж за порядочного человека, родила дочь и сына, а Василий — женившись на довольно взрослой даме, заимел двоих дочерей, разошелся и начал вести разгульный образ жизни, пока не нашел женщину «своей мечты», которая родила ему сына. Наконец, он остепенился, стал хорошим семьянином, говорят, даже начал писать рассказы и романы, но дальше газетных публикаций дело не пошло. Нина Ивановна, можно сказать, во всем преуспела. Несмотря на семейную неудачу в первом браке, она встретила достойного человека, который очень ее полюбил и был помощником во всем, но недавно он умер от сердечного приступа. Это было для нее сильным ударом. Однако ее дети устроились в современной жизни очень хорошо и это ее очень радует.

Придаваясь воспоминаниям, Василий Иванович произнес своего рода вердикт:

— А знаешь, Нина, это хорошо, что мы с тобой не поженились… Ведь я бы тебе счастья не принес в те далекие годы. Для семейной и самостоятельной жизни я был не подготовлен и слишком зависим от благополучия своих родителей.

— Может быть, ты был и прав, но мы любили друг друга… — задумчиво сказала Нина Ивановна, — скорее, ты испугался, что лишишься той свободы и распутства, которые были выше наших чувств.

— Да, Ниночка, ты права — так оно тогда и было. Однако ты оказалась сильнее меня в этой жизни. Поэтому смогла одна, не смотря на все страдания и переживания обеспечить своих детей, сделать их дееспособными и состоятельными людьми. Поверь мне, это удается не каждой женщине в современной России.

— Ну, ладно, хватит меня нахваливать, а то сделаешь из меня горьковскую «Вассу Железнову», а мне не хотелось быть «Железной леди», я просто люблю своих детей и внуков.

— Хорошо, хорошо!.. Не буду больше тебя одолевать… смотрю, внучка уже притомилась слушать наши «басни». Может быть, как-нибудь встретимся, я тебе позвоню и тогда поговорим.

— Сейчас я у сына временно нахожусь, они уехали в отпуск на две недели. А когда вернусь созвонимся и ты, Вася, придешь ко мне в гости.

На этом Нина Ивановна и Василий Иванович распрощались. Прошел месяц и они вновь встретились на квартире у Нины Ивановны. Был накрыт скромный стол, играла задушевная музыка, располагающая к интимным восприятиям, но время ушло безвозвратно для них.

— Знаешь, Вася, а внучка говорит своей матери: «Мама, мама! Я видела бабушкиного „жениха“, он такой маленький, толстенький, с большим некрасивым носом и очень скандальный… Представляешь, он хотел тетю облить из баночки мочой!».

— Какой кошмар! Ребенок видел в той «вонючей» очереди и все слышал? — закурив сигарету, спросил Василий Иванович.

— Да, Вася, так и было… — улыбаясь, ответила Нина Ивановна. — Так что в следующий раз будь повоздержаннее и оглядывайся по сторонам, прежде, чем «воевать» с бабами!

Вот, пожалуй, и все. Встретятся еще когда-нибудь Василий Иванович и Нина Ивановна, об этом неизвестно никому, разве, что одному Богу… Наверное, если будут живы и здоровы, то встретятся, но только не в поликлинике, где больные граждане сдают анализы.

В редакцию очень значительной телерадиокомпании одного из городов Северного Кавказа поступило гневное письмо от радиослушателя: «Уважаемые господа-товарищи! Недавно я прослушал и записал на магнитофоне „Яуза“ вашу безобразную нашу молодежь и доведшую нас, стариков, до отчаяния. Где вы нашли этого профессора-сексопатолога Анания Вольфовича Мошонкина, этого развратника и бабника? Как вы могли допустить, чтобы этот „мошонкин“ на весь Совет…, простите, на весь Юг России вторгся в интимную жизнь наших граждан, доводя их до откровенного бесстыдства? Нашему социалис…, простите, чорт его побрал, демократическому обществу не нужны мужчины-импотенты, проститутки и гомосексуалисты! И лечить их, негодяев этаких, не нужно! Я требую наказания виновников преступной передачи, а этого профессора с такой бесстыжей фамилией отдать под суд за антинародную пропаганду!

Копию магнитной пленки или оригинал могу вам продать за 2000 рублей… Если откажитесь, то передам ее прокурору, чтобы он возбудил против вашей телерадиокомпании уголовное дело!»

Заслуженный пенсионер и орденоносец Вилор Иванович Шандыбов.

Естественно, редакция и руководство ТРК переполошились и решили на расширенном заседании еще раз прослушать эту звукозапись «безобразной и гнусной» передачи. Ведущая передачи Светлана Румянчикова ведет беседу с известным профессором-сексопатологом городской клиники Ананием Вольфовичем Мошонкиным. Во время ведения передачи радиослушатели могут позвонить по телефону в студию и задавать вопросы профессору.

Светлана:

— Уважаемые радиослушатели, мы предлагаем вашему вниманию беседу с профессором-сексопатологом Мошонкиным Ананием Вольфовичем на тему: «Сексуальные отношения супругов и воздействие стимулирующих препаратов на организм».

— Ананий Вольфович, ваша клиника многие годы лечит больных, страдающих половым расстройством и нарушениями психики. Скажите, как вам удается склонить пациента на откровенный и доверительный разговор?

Профессор:

— Когда к нам приходят пациенты, мы их встречаем радушно и приглашаем в специальный комфортно обставленный кабинет. Беседа ведется в непринужденной форме, вопросы задаются осторожно и этично.

Светлана:

— Ананий Вольфович, радиослушатели интересуются, можно ли применять препараты, стимулирующие потенцию у мужчин, без назначения врача-сексопатолога?

Профессор:

— Уважаемые радиослушатели должен вас предостеречь от произвольного приема стимуляторов типа «Супер-Йохимбе экстракт» и нитроглицерина в виде примочек. Все эти препараты могут привести к половому невоздержанию и психическому расстройству.

Светлана:

— Ананий Вольфович, а были такие случаи, когда к вам обращались за помощью «невоздержанные» мужчины или женщины?

Профессор:

— Да, Светлана, были… Нам часто приходится прибегать к гипнозу, который успешно выводит одного из супругов из «экстросексуального» состояния. Через месяц пациент возвращается к нам и мы приводим его в норму.

Светлана:

— Уважаемые радиослушатели, если вас заинтересовала тема нашей беседы, вы можете позвонить в нашу студию по телефону… А сейчас предлагаем вашему вниманию легкую музыку (звучит мелодия).

После небольшой паузы начали звонить радиослушатели.

Первый звонок:

— Алло вы слышите меня? Здравствуйте… Вас беспокоит пенсионерка Курочкина Мария Ивановна… Моему мужу семьдесят пять лет он заболел непонятной болезнью… Ежедневно выходит на балкон и внимательно следит за молодыми мимо проходящими женщинами, тяжело вздыхает и на глазах у него выступают слезы. Доктор, что мне с ним делать как вылечить от этого недуга?

Профессор:

— Мария Ивановна у вашего супруга, видимо, легкое психическое расстройство, связанное с прошлыми воспоминаниями о молодости. Советую вам чаще переодеваться в присутствии мужа, тем самым соблазняя его знаками эротического кокетства супружеского внимания…

Второй звонок:

— Алло, уважаемый профессор! Мои муж чрезмерно увлекся стимулирующим препаратом «Супер-Йохимбе» и нитроглицериновыми примочками. Представляете, у него так повысилась половая активность, что я вынуждена подать на развод! Что мне делать, профессор, я погибаю?..

Профессор:

— Сударыня, не спешите с разводом. Временная половая активность вашего мужа нормализуется, примерно, через два месяца, как только он перестанет принимать стимулятор. Например, один из моих пациентов, в период половой активности заимел «патронажную» любовницу и его семейные отношения наладились.

Третий звонок:

— Алло, вы слышите меня? Господин профессор, моя жена ежедневно требует от меня «полового наслаждения». Я устал и у меня пропало желание! Что мне делать?

Профессор:

— Приведите вашу супругу к нам в клинику и мы попробуем применить «антисексуальный» гипноз. Может быть ваша жена «успокоится»…

Четвертый звонок:

— Алло, профессор, у меня необыкновенная болезнь, из-за которой я не могу жениться… Я занимаюсь онанизмом… Очень неудобно чувствую себя в общественном транспорте, когда ко мне прикасаются женщины. Профессор помогите мне!

Профессор:

— Молодой человек, приходите в нашу клинику, вы обретете сексуальную дееспособность и любовь к женщинам.

Светлана:

— Ананий Вольфович, какую профилактику поведения в быту вы порекомендуете пациентам при таких половых расстройствах?

Профессор:

— Уважаемые радиослушатели, проснувшись утром, не лежите долго в постели, а приступайте к зарядке и водным процедурам. Не читайте перед сном литературу, связанную с эротикой и сексом, избегайте уединения, ешьте меньше мяса и больше овощей.

Пятый звонок: (приятный женский голос)

— Алло, профессор! Вы слышите меня? Я хочу стать квалифицированной проституткой… Скажите, могу ли я получить консультацию в вашей клинике по этике поведения при половом акте с мужчиной-клиентом?

Светлана: (с легким раздражением)

— Ананий Вольфович, мне кажется вопрос задан не по теме! Вы сможете ответить радиослушательнице?

Профессор: (смущенно посмотрел на Светлану)

— Почему же не по теме?.. Наша клиника занимается так же и вопросами половой этики, если в этом нуждается пациент… Вы можете, сударыня, прийти лично ко мне и я займусь этикой вашего поведения…

Шестой звонок: (густым мужским басом)

— Ананий Вольфович, я — гомосексуалист… Хочу жениться на женщине! Вы поможете мне избавиться от своего недуга и полюбить, в конце-то концов женщину?

Профессор: (смущенно посмотрел на Светлану)

— Должен признаться, гражданин, этот недуг трудно излечим, но если вы серьезно решили избавиться от этого…, приходите к нам…

Светлана:

— Уважаемые радиослушатели, наша передача подошла к концу, разрешите поблагодарить уважаемого профессора Анания Вольфовича Мошонкина и пожелать ему успеха в столь ответственной и очень необходимой для нас работе.

Профессор:

— Уважаемые радиослушатели, желаю вам здоровья и спасибо за внимание.

В зале заседания воцарилась тишина. Все сотрудницы редакции с умилением смотрели на главного редактора и генерального директора ТРК.

— Ну и что здесь «безобразного и гнусного»? — спросил редактор.

Все молчали, видимо, под впечатлением прозвучавшей передачи и у каждого из присутствующих что-то наболело свое, глубоко интимное и нерешенное.

— На письмо товарища Шандыбова нужно ответить, успокоить заслуженного пенсионера, сообщить ему, что он уже не станет пациентом клиники профессора Мошонкина. Объясните человеку, что ему препараты сексуальной потенции не нужны, он может уже спокойно и безмятежно жить… Найдите подход к пожилому человеку! Это касается вас, Светлана Румянчикова. — Заметил генеральный директор ТРК.

— А почему это должна находить подход к нему я? — возмутилась Румянчикова. — У нас есть заместитель редактора — Ольга Сергеевна Добродеева… Пусть она и находит «подход» к пенсионеру, она в этом имеет большой опыт…

Неизвестно, чем закончилось это совещание, но с тех пор по каналу известного ТРК больше не звучали сексуальные темы.

Что лучше для пожилого немца-холостяка: законный брак по контракту с иностранкой или «удочерение» молодой любовницы? Когда я спросил у знакомого адвоката о правомерности таких браков, то он ответил: «Для такого персонажа как Ваш сосед, господин Шмутцик, было целесообразно „удочерение“ молодой иностранки…» На самом деле так оно и было.

Мой сосед респектабельный и деловой немец, как-то зашел ко мне в гости на рюмку хорошей «русской» водки с фаршированной рыбой, и, по моей просьбе, рассказал о своей «дочери» Сун-Ху-Ча, которую привез в Мюнхен из Гонконга:

— Это произошло в 1998 году… Я прилетел в Гонконг с деловой командировкой. Вам наверное известно, что этот большой роскошный город стал придатком КНР. Однако, культура и деловая цивилизация этого города-гиганта ничем не отличается от наших европейских городов, если не считать своеобразия азиатского колорита, привлекающего европейца к раскованному и приятному отдыху. Вот я и решил посетить «азиатский публичный дом» с предоставлением лечебных и сексуальных услуг. Сев в вагончик городской канатной дороги, я поднялся на горную часть города «Гонк-фу», где и находились все эти «злачные» заведения. Как не странно, почти все население Гонконга говорит с иностранцами по-английски. Я, как бизнесмен, тоже владею английским, поскольку в молодости закончил коммерческий колледж в Лондоне. Мне уже более пятидесяти лет и я не был женат в Германии, потому что немки слишком меркантильны и слабо сексапильные женщины, а таких я не люблю… Должен признаться, герр Чагаеф, мне надоела одинокая и неуютная жизнь и я начал задумываться над собой… Наконец, я зашел в этот «бордель», где меня, как подобает гостю, принял мужчина-китаец, владелец этого заведения. Он очень доброжелательно выслушал мои требования, протестировал меня и сказал: «Господин Шмутцик, Вас обслужит одна из моих „девочек“ по имени Сун-Ху-Ча. Надеюсь, она Вам понравится и выполнит все Ваши пожелания».

Я принял душ со всеми ритуальными благовониями, переоделся в их одежду и вошел в маленькую экзотически обставленную комнату. Там меня и встретила эта юная красавица Сун-Ху-Ча, одетая в шелковое кимоно и с традиционной прической. Ее приятный голос звучал на чистейшем английском языке, а привлекательная улыбка завораживающе подействовала на меня. Я не стану вам описывать всей процедуры нашего общения, которое длилось более двух часов. Однако, я должен заметить, что такого наслаждения во всех формах и манерах общения я никогда в жизни не ощущал. Мне не хотелось с ней расставаться, и я заплатил ее «хозяину» большие деньги. Почти ежедневно, после работы в агентствах наших клиентов, я приходил к моей Сун-Ху-Ча. Мне показалось, что она тоже начала ко мне привыкать, однажды назвала «папой». Это очень тронуло меня, и я решил узнать о ней все! Я поговорил с хозяином «борделя», рассказал о своих намерениях и возможностях. Он же, меня внимательно выслушав, ответил:

— Господин Шмутцик, если я буду помогать всем моим клиентам «удочерять» всех моих работниц, то у меня никого не останется… С кем же я тогда буду «работать»?

— Но ведь Сун-Ху-Ча не возражает уехать со мной в Германию, она уже совершеннолетняя и вправе решать свою судьбу, — ответил я.

Тогда хозяин ответил:

— Она заключила со мной контракт на пять лет и должна «отработать» этот срок. Сейчас ей восемнадцать лет, а через пять лет она станет старше и не будет мне нужна… Тогда вы и сможете ее «удочерить», господин Шмутцик.

Я понял, что с хозяином «борделя» мне не договориться. Кроме этого, он может запросить большую сумму за расторжение контракта. И я решил обратиться к местному адвокату, который мне очень помог в оформлении необходимых документов по «удочерению» Сун-Ху-Ча.

— Господин Шмутцик, а не проще ли было жениться на этой молодой женщине и увезти ее в Германию? — спрашиваю я у великовозрастного жениха.

— Меня, как благоразумного немца, такой вариант не устраивал… Для чего мне брачный контракт с иностранкой, чтобы потом иметь моральные и материальные неприятности? А если я «удочеряю» совершеннолетнюю девушку с ее согласия, то мои права опекуна очень упрощаются во всех отношениях. Наконец, наш германский «социаламт» (служба социальной помощи) берет на себя часть расходов для обучения и содержания моей «взрослой дочери». Разве это плохо? Кроме этого, вы ее видели, она низкорослая девушка, носит малоразмерную одежду и обувь, ест очень мало, вынослива, неприхотлива, добросовестно исполняет свои обязанности, предана мне…

— А если вашей «сожительнице» захочется, наконец, выйти за молодого человека замуж или иметь детей, как вы поступите? — снова спрашиваю я, уже вторгаясь в личную жизнь гостя.

— Во-первых, у нее детей никогда не будет, об этом «позаботился» ее прежний хозяин, а во-вторых, я — «отец и опекун» вправе лишить ее наследства по своему усмотрению. Я думаю, что «моя девочка» не посмеет ослушаться такого доброго «папу»!

— А не кажется ли вам, господин Шмутцик, что вы довольно эгоистично поступаете со своей подопечной?

Гость сделал небольшую паузу, выпил еще одну рюмку «русской» водки, доел кусочек фаршированной рыбы и, снисходительно улыбнувшись, ответил:

— Герр Чагаеф, я вытащил эту милую девочку из «борделя», удочерил, привез в Германию, дал ей образование, устроил у себя в фирме на работу делопроизводителем, она получает хорошую зарплату, которая идет на ее банковский счет. Наконец, она иногда ездит со мной в командировку в Азиатские страны и там работает у меня переводчиком… И вы это называете эгоизмом? Неужели, после всего этого я не заслужил душевного и морального поощрения?

— Извините меня, господин Шмутцик, я нисколько не умаляю вашей чести и достоинства, а наоборот, горжусь таким соседом и желаю видеть в вашем лице хорошего друга моей семьи! — ответил ретируясь, я.

— Представляешь, на прошлой неделе в автобусной давке какой-то вор разрезал бритвой задний карман моих брюк и вытащил документы! — волнуясь, сообщил мне Иван Петрович Кукушкин, сосед по дому.

— Какие же документы у тебя похитили? — заинтересовался я.

— Паспорт, пенсионное удостоверение ветерана и сберкнижку…

— Ну и что же ты предпринял для восстановления утраченных документов?

— Обратился в милицию, дал объявление в газету, чтобы вернули за вознаграждение… Буквально на третий день получаю письмо из какого-то бюро «Находка», в котором сообщается, что найден паспорт на мое имя, следует обратиться по такому-то адресу, с восьми утра…

Сажусь в машину и еду по указанному в письме адресу. Это бюро находок находится на окраине города, в небольшом особняке. Вошел во двор, смотрю — стоит одетый в камуфляж охранник с резиновой дубинкой на боку. Я показал охраннику письмо, и он направил меня в комнату № 1.

Войдя в указанную комнату, я увидел симпатичную даму средних лет, она любезно встретила меня и предложила сесть в мягкое кресло. Задав несколько наводящих вопросов, она сказала приятным голосом:

— Уважаемый Иван Петрович, благодаря нашей оповещательной и широко разветвленной агентурной службе удалось найти ваш паспорт, остальные документы подлежат розыску… В соответствии с прейскурантом и сложностью розыскных работ, вы должны заплатить за паспорт сто тысяч рублей наличными при получении документа и пятьдесят тысяч рублей в фонд инвалидов войны через Сбербанк. Вы согласны оплатить..?

— Нет, не согласен! — резко ответил я. — Могу заплатить пятьдесят тысяч за паспорт и ни копейки больше!

— В таком случае, вашего паспорта мы не находили и вас сюда не приглашали… — спокойным тоном ответила дама и положила конверт в стол.

— Какое вы имеете право заниматься вымогательством денег у простых и потерпевших граждан? — спросил я у «заведующей бюро».

— А вы, Иван Петрович, не «простой гражданин» и пенсионер… — многозначительно произнесла дама. — У вас на лицевом счете — десять миллионов рублей, если не считать «жигули», которые стоят у наших ворот. Так что придется раскошелиться, милый Иван Петрович, иначе…

— Откуда вы узнали, что на моем счету лежат деньги? Нашли сберкнижку..? — спросил я и поднялся с места.

— Короче, Иван Петрович, за паспорт будете платить или нет? — уже строгим тоном спросила дама и нажала на кнопку сигнализации.

В комнату вошли двое здоровенных парней в той же камуфляжной форме и стали по обе стороны от меня, готовые к расправе надо мной. Я не ожидал, что мое положение так осложнится. Парни ждали команды и свирепо смотрели на меня. Дама мило улыбнулась и снова спросила у меня:

— Иван Петрович, за паспорт будете платить или хотите в вытрезвитель?

— Отпустите меня, негодяи, я не хочу от вас ничего! — потребовал я.

— Мальчики, займитесь Иваном Петровичем, оказывается, он приехал пьяным, да еще и за рулем… Отберите права и отправьте его в медвытрезвитель! — саркастически улыбаясь приказала «заведующая бюро».

«Мальчики» подхватили меня под мышки и поволокли в другую комнату, оборудованную для насилия над жертвой. Я очень испугался и ничего уже хорошего не ждал от вымогателей. Они привязали меня к стулу ремнями и начали готовить прибор для насильственного вливания алкоголя в мой организм. Эти негодяи вполне могут напоить меня какой-нибудь мерзостью, отобрать водительские права, угнать машину и сдать меня в медвытрезвитель своим же дружкам. Когда я представил подлые возможности этих подонков, то решил согласиться на «оплату» услуг за паспорт.

— Хорошо, я согласен заплатить вашей «бандурше», ведите к ней..!

— Давно бы так, старик, а то морочишь нам голову, упираешься… — развязывая ремни, сказал один из «мальчиков», и меня привели к ней.

— Значит, Иван Петрович, вы согласны оплатить наши услуги? — улыбаясь, спросила дама и добавила. — С вами поедет наш агент, с которым вы рассчитаетесь и получите свой документ. Не вздумайте нас обмануть, Иван Петрович, мои мальчики могут вас наказать очень жестоко. Жаловаться тоже не советую, наше бюро — легальная организация, имеет лицензию на свою полезную деятельность. Не теряйте надежды, Иван Петрович, мы найдем ваши документы…

— Ну, а если я захочу выкупить пенсионное удостоверение и сберкнижку, сколько я должен заплатить? — спросил я у «заведующей бюро».

— За пенсионное удостоверение — сто тысяч, за сберкнижку — десять процентов от вклада, — спокойно ответила она. — Как видите, берем недорого… Короче говоря, Иван Петрович, заплатите нашему агенту полтора миллиона, получите все документы!

Мне ничего не оставалось делать, и согласился. Я понял, что мои документы находятся у этих вымогателей, и милиция не будет связываться с этой мафиозной структурой, которая пасет воров-карманников и содержит осведомителей. Услугами бюро «Находка» в экстремальных условиях может пользоваться и уголовный розыск. Почему бы и нет..?

Как стало известно, бюро «Находка» имело несколько проколов в своей деятельности, когда связывалось с таксистами. По договоренности, они должны были забытые клиентами папки или сумки, приносить в бюро и получать за это гонорар. Дальнейшей процедурой шантажа и вымогательства занималось уже бюро «Находка». Привез как-то один таксист панку с документами, забытую иностранным фирмачом. В бюро оценили стоимость документа в двести тысяч долларов и послали уведомление о находке представителю фирмы в городском консульстве. В бюро «Находка» приехал заместитель представителя фирмы с благодарственным письмом и сувениром для дамы-заведующей бюро. Письмо и сувенир были приняты, папка с документами возвращена заместителю, но ненадолго… По дороге в офис, машина инофирмы была остановлена «работником» ГАИ, и папка реквизирована как «шпионский документ». Прокуратура и милиция долго искали потом «работника» ГАИ и похищенную папку с документами, но так и не нашли. Было ли причастно к похищению бюро «Находка» или нет, об этом никто не знает.

Кто не знает этой популярной песенки в Ростове?

Так вот, в этой пивной не извелись и поныне те компании, а стали поблагородней, с партийной окраской.

Под тенистым навесом, увитым диким виноградом, собралась компания деловых парней, удачно «обошедших» ростовскую таможню. На столе у них возлежали темно-оранжевые раки, в обрамлении пивных кружек, а шашлык шел под водку «Абсолют». Этих парней не интересует политика и кто завтра победит на выборах, для них свобода — превыше всего. И они ее имеют… За остальными столиками сидят разные те, кто много говорит, мало имеет и политики «не делает»… Однако за одним столом, куда я и подсел, решалась главная задача — «быть или не быть». «Оратор», отпив немного из бокала, продолжал:

— Ну, кто вы такие сейчас?.. Например, ты, Федя… Безработный, сокращенный с «Ростсельмаша». Или ты, Константин… бывший офицер Советской Армии, с пенсией, но без квартиры, оставленный женой, ходишь в униформе, уже давно не стиранной… Или ты, милая Изольда… Молодая и красивая учительница, ставшая жертвой директора гимназии — гомосексуалиста, развратившего твои нравственные устои и организм… А вас, товарищ, я почему-то не знаю! — обратился «оратор» ко мне.

— Если позволите, я буду у вас новеньким… — осторожно улыбнувшись, ответил я.

— В таком случае, расскажите немного о себе, и тогда мы решим… — сказал «оратор», пододвинув мне кружку с пивом.

Отпив немного «партийного» пива, я почувствовал уверенность. — Господа! Простите… Товарищи! — начал я. — Происхожу из семьи потомственных политзаключенных, которые сидели в тюрьмах при царизме и социализме. Поэтому я не помню своих родителей, которым так и не пришлось меня воспитывать в каком-то духе. Бабушка, у которой я жил и вырос, сказала, что я — «народник».

— Будем считать вас, Арнольд, «народовольцем»! — решил «оратор» и пожал мне руку. — Ну что, товарищи, принимаем его в члены?

— Без… условно! — заикаясь, произнес Константин и отпил из кружки.

— Программа нашей партии предельно ясна — это защита наших интересов, обездоленных и обманутых, коими являемся вы и я! Если мы победим на выборах в октябре текущего года и придем к власти, кто был никем, тот станет всем… Ты, Федор, если тебя подучить, станешь директором «Ростсельмаша». Ты, Константин, если отработаешь командирский голос, станешь командующим СКВО… Ты, сестра Изольда, зная французский, будешь управлять гороно… А ты, Арнольд, как пострадавший от всех режимов, будешь начальником всех тюрем и лагерей Ростовской области!

— А кем станешь ты, Леха? — спросил Федор.

— Я могу быть только партийным функционером… Поскольку вы заняли высокие посты, вас нужно защищать от чуждых идеологов и врагов народа! — серьезно и деловито ответил Леха Горобец, он же Леонид Варавва.

— Ну а что будет с другими партиями и лидерами? — спросила Изольда.

— Президент с неограниченной властью объявит их вне закона, распустит, а если будут сопротивляться и мутить народ, Арнольд посадит их в тюрьму и перешлет в концлагеря.

— А что делать с этими?.. — указав на деловых парней, спросил Константин.

— А этих нужно поссорить с цыганами и лицами кавказской национальности, чтобы захватили рынок в свои руки. Когда они станут достаточно богатыми, то часть отнимем и раздадим бедным… — ответил «Оратор» и запил пивом.

В это время к столу подошел неопрятного вида старик, сливающий остатки пива из кружек, тем самым утоляя хмельную жаду.

— Добрый человек, — обратился старик к «оратору», — дозволь узять энти кружки.

— Куда лезешь, смерд поганый, грязными лапами? — возмутился «оратор». — Видишь, благородные люди еще пьют пиво… Иди вон к тем!..

— Слова-то какие говорил, обещал бедным помочь, — обиженно произнес старик. — Дай хоть на кружку пива…

— На, папаша, на кружку… — достав из кармана деньги, протянул их старику. — Выпей, деду, за здоровье будущего начальника тюрем и лагерей! Старик испугался и отпрянул в сторону, не стал брать деньги от меня.

— Итак, товарищи, милости прошу в нашу партячейку, становитесь достойными членами и агитаторами. Не забывайте: все мировые революции начинались в пивбарах! За победу на выборах!

Вечером, попрощавшись, мы разошлись по домам, а вот куда пошел Константин, я не знаю…

На следующий день я пришел в партячейку значительной народной партии России, расположенной на углу Б. Садовой и Газетного переулка.

— Здравствуйте, товарищ! Меня зовут Арнольд X. Желаю стать вашим членом, я вполне созрел морально и психически… — представился я. Председатель партячейки окинул меня скептическим взглядом и спросил:

— Кто вас послал сюда?

— Леха Горобец — ваш резидент! — бойко ответил я.

— Какой Леха Горобец? — удивленно спросил председатель и с недоумением посмотрел на секретаря.

— Наш Леонид Варавва, а партийная кличка — «Леха Горобец»… — пояснила секретарь.

— Эльвира Карловна, мы недавно исключили Варавву из нашей партии за те дела в Таганроге. Разве он об этом не знает? — снова спросил у секретаря председатель.

— Уже неделю он не появляется у нас. Взял большую сумму денег для «идеологической пропаганды» и до сих пор не отчитался… — ответила секретарь.

— Негодяй! — возмутился председатель. — Ну, ладно, с ним я разберусь… А вы, товарищ, нам не подходите. Наши члены партии должны иметь лицо особенное, славянские черты, волевой подбородок, сильные и красивые зубы… Ваше лицо, нос, уши и манера разговора вызывают у меня сомнение… Извините за откровенность. Поищите себе место в какой-нибудь другой партии… До свидания…

Униженный и оскорбленный, я вышел из партийного дома. Членом многих партий я уже бывал за десять лет тотальной перестройки в России, но никто не указал на мою расовую ущербность.

Может быть, вступить в «партию войны»? Говорят, «есть такая партия»!

В каком-то журнале я читал очерк о француженках-проститутках. Одну из них спросили, кем является для нее сутенер? Улыбнувшись, она ответила:

— Это — любовник, мсье, живущий за счет моего скромного заработка.

— И вас это не огорчает, сударыня?

— Ну что вы, я же его люблю…

В нашем городе тоже есть сутенеры. Но местные «ночные бабочки», в отличие от парижских коллег, боятся и ненавидят их.

Облюбовав злачные места у гостиниц «Интурист», «Турист» и на Центральном рынке, сутенеры «пасут» своих подопечных. Случайно мне довелось стать свидетелем диалога двух ростовских сутенеров. Имена мною вымышлены, но все остальное — один к одному с натуры.

— Толян, вот номер сегодня был… — выпив рюмку коньяку, произнес Вовчик, — договорился я с двумя «крутыми» из Краснодара на «использование» в номере наших девочек. Вышел из гостиницы — смотрю, стоят две «телки», довольно клевые и неплохо одетые. Подхожу к ним и спрашиваю: «Девочки, работать будем сегодня или как?..». Они мне: «Обойдемся, козел, без твоих услуг!».

— Ну, и что ты им ответил? — улыбаясь, спросил Толян.

— Вызвал дежурного, Федю-мента, чтобы разобраться с этими шалашовками. Документов, у них, естественно, не оказалось. А где живут, я узнал. По свободе, займусь ими, неплохие кадры будут…

— Сегодня утром Ольга привела двух «телок», лет восемнадцати, — сообщил Толян. — Их бы чуть приодеть и причесать… Правда, гинеколог Виктор Иванович осмотрел их и сказал, что требуется проверка на СПИД…

— Толян, я бы не рисковал с ними, чтобы не получилось, как в прошлый раз, помнишь, с сестрами Изольдой и Лялей. У меня было столько неприятностей от грузин, еле отмазался. Зарезать хотели!

— Вчера приезжал Хозяин и потребовал увеличить «подоходные» на тридцать процентов… Что будем делать?

— А ты ему сказал, что осталось всего десять работоспособных кадров из двадцати? Кроме того, врач Виктор Иванович просит увеличить «смотровые»… Толян, как крутиться будем?

— Хозяин обещал передать нам «сферу услуг» в гостинице колхозников на Тургеневской.

— Толян, я работать с теми шестью биксами не буду! — резко возразил Вовчик. — Их уже «пасли» двое амбалов с улицы Баумана и бросили. Уж очень вороватые эти стервы, чистят карманы у клиентов, иди потом, отмазывайся. Надо убирать, а новых ставить…

— Вовчик, решай вопрос с Ольгой по «рыночным» кадрам, а я буду пока «пасти» твоих в «Туристе». Договорились?

— Толян, завтра приезжают дельцы из Германии, и Владлен Петрович попросил меня подготовить четверых самых интеллигентных девиц на пару вечеров. Задача серьезная, мне нужно готовить девочек!..

— И кого же ты думаешь выставить? — деловито спросил Толян.

— Ольгу с теми тремя из пединститута… Кадры клевые, проверенные. В прошлый раз парням из Дортмунда они очень понравились, навар был хороший.

— Вовчик, чуть не забыл… Утром ко мне приходил Станислав, тот — «голубой», ты его знаешь, предложил свои услуги.

— Вчера в «Интуристе» один заезжий эфиоп интересовался «голубым» товаром. Может, выставить этого Стасика?

— Попробуем…

Раздался телефонный звонок, Вовчик поднял трубку:

— Оля, ты? Что случилось?

— Людмилу и Наташку двое «крутых» насильно посадили в «мерседес» и куда-то увезли! — волнуясь, сообщил голос в телефонной трубке.

— Номер машины записала? Жди, мы сейчас подъедем! — сказал Вовчик. Вооружившись газовыми пистолетами, они вышли на улицу, сели в «Жигули» и поехали в гостиницу «Турист».

Вот как, оказывается, тяжела и хлопотна и полна неожиданностей работа ростовского сутенера! Ему не позавидуешь…

В нашем доме живет много собаководов любителей, и во всех подъездах постоянно слышен лай на любой манер, как в большом питомнике. А во дворе нашла приют приблудившаяся собачонка. Дети звали ее Тузиком, Шариком, Бобиком, невзирая на женский пол. А хворый и одинокий старичок-инвалид с первого этажа окрестил эту сучку Музгаркой (вспомнив, видимо, рассказ Мамина-Сибиряка «Зимовье на Студеной»).

Собачка привыкла к ласкам старика, особенно к угощениям; которые он извлекал из кармана своего пиджака. Правда, Музгарке не нравилось, что инвалид всегда ходил с костылем — собаки вообще не любят людей с палкой в руке. Насытившись, собачка ложилась под лавку, тревожно вздрагивая, когда старик начинал кашлять.

Однажды во дворе собрались все «культурные» собаки нашего дома. Дикий вой и лай сопровождался окриками хозяев. Испуганная Музгарка глубже заползла под лавку и прижалась к ногам старика. Крупный кобель-ротвейлер был спущен с поводка и носился по двору, облаивая сородичей. Пометив несколько деревьев, он подбежал к старику и остановился в нескольких шагах от него.

— Музгарушка, не бойся! Этот «интеллигент» почуял тебя «уличную девчонку» и, наверное, решил испортить твою репутацию! — хриплым голосом пошутил старик. — Ты, милая, сиди тихо и береги свою девичью честь.

Ротвейлер стоял перед стариком, наклонив голову набок, как это делают собаки в неясной ситуации.

— Постой, постой, где-то я уже видел тебя… Ну, не тебя, но такую же сильную и злобную тварь… прошептал старик и взглянул на свою искалеченную, покрытую давними шрамами руку… — Ох, Музгарушка, а предок-то твоего «кавалера» чуть было не загрыз меня в концлагере Собибор, когда я в 1944-м пытался бежать оттуда… Вот потешились тогда эсэсовцы, спустив на меня псов… Плохо мне было, Музгарушка!..

И старик непроизвольно замахнулся костылем на кобеля. Ротвейлер, немного отскочив назад, с рыком бросился на старика и, схватив его за руку, повалил. Музгарка неожиданно вцепилась в заднюю ногу пса.

— Рекс! Рекс! Фу-у! Фу-у, чертов пес! — кричал хозяин, не спеша направляясь к месту схватки.

Но Рекс уже выпустил истекающего кровью старика и, резко повернувшись, вцепился в шею маленькой заступницы. Собачонка заскулила, но Рекс не отпускал, мотая свою жертву из стороны в сторону.

Редко бывает, чтобы кобель напал на суку, но сейчас это произошло.

Хозяин собаки подошел к старику, помог тому встать и сесть на лавку. Рекс к этому времени задушил Музгарку. Собачка, конвульсивно несколько раз вздрогнув задними лапами, осталась лежать неподвижно.

— Ты, батя, сам виноват… — упрекнул старика хозяин собаки. — Не надо было замахиваться палкой на пса…

— Кто ж знал, что он… — дрожащим голосом произнес инвалид, что он такой… свирепый…

Затем, достав из кармана платок, он кое-как обмотал кровоточащую рану. Хозяин подошел к Музгарке, схватил ее за хвост и бросил труп в кусты.

На другой день старик обратился в поликлинику. Вернувшись домой, лег отдохнуть.

…Утром пришедший к своему другу ветеран обнаружил его уже мертвым. Как выяснилось, умер он от инфаркта.

Детская беспризорность и преступность в Ростове приняли вопиющий характер. Подростки и малолетние бродяги сбиваются в «стаи волчат» и, буквально, нападают на взрослых, грабят, а порой, избивают самым жестоким способом.

Вчера, выйдя из здания редакции газеты «Приазовский Край», я направился на автобусную остановку «западных» маршрутов. Смотрю, женщина средних лет, взывая о помощи, сумкой отбивается от нападающих на нее «волчат». Эти малолетние негодяи со злостью и остервенением нападали и били ногами несчастную. При этом, окружающие граждане, вместо того, чтобы заступиться или принять какие-то меры, утешались зрелищем, отпуская остроты и комплименты в адрес пострадавшей. Я не выдержал и схватил одного «волчонка» за шиворот. Остальные разбежались, а женщина, плача и страдая от причиненной боли оперлась о стенку здания кафе, не могла успокоиться.

— Ты почему, негодный мальчишка, избил эту гражданку? — держа «волчонка» за шиворот, спрашиваю я.

— Эта тетка вчера предала нас ментам! — запыхавшись и ничуть не смутившись, отвечает «волчонок».

Подвожу его к пострадавшей и спрашиваю:

— Гражданка, вы знаете этих мальчишек?

— А кто их не знает, этих зверенышей автобусной остановки?! Они вчера забили до смерти старика-бомжа у этого кафе… Я вызвала милиционера со «старого базара», а они, завидев его, убежали… Так эти негодяи выследили меня, когда я возвращаюсь с работы домой, и напали! Господи! Неужели у нас нет управы на этих малолетних бандитов? — плача, произнесла женщина.

«Волчонок», нагло и саркастически улыбаясь, смотрел на пострадавшую. Он чувствовал себя героем и не думал о каком-то раскаянии. Для того, чтобы сдать этого мальчишку в милицию, мне нужны были свидетели этого происшествия или подтверждение самого факта нападения со стороны пострадавшей. Я обратился к двум мужчинам, которые стояли рядом. Они молча отошли от нас. Тогда я попросил пострадавшую пройти со мной в милицию на «старом базаре». Она изумленно посмотрела на меня и, отмахиваясь руками, ответила:

— Упаси меня Бог, чтобы я шла в эту милицию и связывалась с малолетними подонками! Идите, гражданин, сами… С меня уже и этого достаточно..!

А «волчонок», чувствуя свою безнаказанность, а мою — недееспособность, спрашивает у меня:

— Дедуля, может, отпустишь меня, пока не пришли мои друзья?

— А если не отпущу и поведу в милицию, что будет? — улыбаясь, спрашиваю уже я.

— А будет то, что и с этой женщиной! — нагло отвечает «волчонок». — Выследим тебя, дед, набьем морду или убьем!

— Оказывается, ты мне угрожаешь, парень! — крепче ухватив «волчонка» за ворот, произнес я. — Придется вести тебя в милицию. Пойдем!

— Дяденьки и тетеньки! — завопил мальчишка. — Этот дед хочет меня избить из-за того, что я у него попросил денег на хлеб! Спасите меня, родненькие!

Буквально за несколько секунд вокруг меня собралась толпа женщин и мужиков с осуждающим выражением лиц. Посыпались реплики и нелицеприятные слова в мой адрес. А один, подвыпивший амбал, подошел ко мне вплотную и сквозь зубы процедил:

— Отпусти, старая паскуда, русского парнишку или я тебе мозги вышибу!

Сами понимаете, объяснять этой толпе о случившемся бесполезно. Пришлось мне разжать пальцы и «волчонок» благополучно, радостно улыбаясь, пошел к своим друзьям. Так что, дорогие сограждане, «неча на зеркало закона пенять, коль наша рожа кривая»!