Утро 3 сентября 1857 года началось с духоты. По традиционному китайскому календарю это был пятнадцатый день седьмого месяца — день полнолуния, праздник Духов, когда предки возвращаются в мир живых. В этот день поминали усопших, жгли бумажные деньги и молились за упокой. И в этот же день, в год Огненной Змеи, в седьмой год правления императора Сяньфэна, в усадьбе Ли Хунчжана никто не спал — роженица кричала уже вторые сутки.

Госпожа Чжоу, первая жена Ли Хунчжана, была молодой — ей не было и тридцати пяти. В дом Ли Хунчжана она вошла несколько лет назад, когда он уже начал подниматься по службе. Она была из уважаемой семьи, но не богатой. Тихая, почти незаметная, она держалась скромно, не лезла в разговоры, не просила лишнего — и за это её уважали, но не замечали.

Сейчас она лежала на влажных простынях, сжимая зубами кожаный ремень — так велела повитуха. Тело её сотрясали судороги, но она почти не кричала. Только сжимала зубы и молилась — Будде, предкам, духам, которые в этот день, по преданию, бродили по земле.

— Давите! — крикнула повитуха. — Ещё раз, госпожа. Ещё!

Комната погрузилась в темноту — облака закрыли последний свет. А потом грянул гром. Удар был такой силы, что задребезжали оконные стёкла. Молния разрезала небо, осветив комнату белым, неживым светом. И в этот свет, в этот грохот, под аккомпанемент ливня, обрушившегося на крышу, — родился мальчик.

— Сын! — закричала повитуха, подхватывая младенца. — Сын!

Чжоу потеряла сознание от усталости, так что не могла слышать того, что не было детского крика. Ребёнок не плакал. Повитуха перевернула его, шлёпнула по тощему заду — ни звука. Шлёпнула ещё раз — тишина. Она уже хотела опустить руки, когда мальчик открыл глаза. Чёрные, огромные, неподвижные, они смотрели не на потолок, не на склонившуюся над ним женщину, а куда-то сквозь — туда, где будущее уже ждало своего часа. И тогда он закричал. Громко, требовательно, как будто приказывал этому миру: «Я здесь. Считайтесь со мной».

За окном сверкнула ещё одна молния. Дождь полил стеной.

Когда она пришла в себя, в комнате уже горели свечи. Повитуха уложила ребёнка в люльку, служанки меняли мокрые простыни. В дверях стоял Ли Хунчжан. Он молча подошёл к люльке, заглянул внутрь. Мальчик не спал. Он лежал с открытыми глазами — чёрными, огромными, неподвижными. Они смотрели не на потолок, не на склонившуюся над ним фигуру отца, а куда-то сквозь. В них не было младенческой пустоты. Было что-то другое — внимательное, взрослое, почти пугающее.

Ли Хунчжан замер. Он видел много глаз за свою жизнь — глаза врагов, глаза союзников, глаза умирающих и глаза победителей. Но таких он не видел никогда. Этот взгляд смотрел из глубины, из какого-то места, куда он не мог проникнуть. Мальчик моргнул один раз. Потом закрыл глаза и уснул. Ли Хунчжан выдохнул. Он не понял, что это было, но запомнил. На всю жизнь.

Он стоял над люлькой и смотрел на сына. Трое до этого — все умерли во младенчестве. Первый прожил всего два месяца, второй — сорок дней, третий — и вовсе не дожил до имянаречения. Он перестал считать, сколько раз хоронил своих детей. Он перестал надеяться. А теперь этот лежал перед ним — живой, тёплый, с глазами, которые видели что-то, чего не видел он.

— Как назовём? — спросил он, не оборачиваясь.

— Вы — отец, вам решать, — тихо ответила Чжоу.

Он помолчал, глядя на ребёнка. В голове проносились имена, которые он обдумывал ещё до рождения. Традиционные, почтительные, благочестивые. Но ни одно не подходило. Ни одно не вмещало того, что он чувствовал сейчас. Он протянул руку, коснулся пальцем щеки ребёнка. Мальчик чуть повернул голову, всё ещё спящий.

— Жунцзы, — сказал он наконец. — «Вмещающий». Пусть вместит в себя судьбу, которая ему уготована.

Жена, глядя на мужа, видела его глаза. Впервые за долгое время в них не было усталости. Только надежда. И страх — скрытый, но глубокий. Она перевела взгляд на люльку. На сына. На его сжатые кулачки.

— Жунцзы, — повторила она тихо, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя.

Ли Хунчжан вышел из комнаты. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Перед ним всё ещё стоял тот взгляд. Чёрные глаза, которые смотрели сквозь него. Он не знал, что это значит. Но он знал, что никогда не забудет.

На третью ночь после рождения Ли Хунчжан сидел в кабинете, разбирая бумаги. В доме было тихо — только дождь за окном. В дверь постучали. Вошёл слуга.

— Господин, у ворот — монах. Просит ночлега. Говорит, идёт из далёких мест.

Ли Хунчжан поморщился. Странствующие монахи были обычным делом, но сейчас ему было не до гостей. Однако отказать было неудобно — ночлег в такую погоду был делом милосердия.

— Пусть войдёт. Дайте ему еду и место в пристройке.

Монах вошёл не через кухню — через парадный вход. Старый, с седой бородой, в потёртом халате. Он не стал кланяться, не попросил еды. Он прошёл прямо в ту комнату, где в люльке спал младенец, и остановился, глядя на него. Ли Хунчжан замер, не понимая, что происходит.

— Мальчик, — сказал монах. — Твой четвёртый сын.

— Откуда ты знаешь? — Ли Хунчжан нахмурился.

— Я многое знаю. — Монах повернулся к нему. — Его судьба — необычная. Он не умрёт, как трое до него. Но он не выживет, если останется здесь. Если запишешь его имя в семейные хроники — он умрёт. Если оставишь при себе — умрёт. Спрячь его. Отправь в деревню. Пусть растёт среди простых людей. Через семь лет — он вернётся к тебе, — заявил монах, поклонился и вышел, оставив Ли Хунчжана переваривать свалившееся на его голову откровение. Ли Хунчжан застыл в оцепенении, пытаясь осмыслить услышанное. Он хотел догнать странного гостя, расспросить подробнее, но, выйдя в коридор, обнаружил, что тот уже исчез. Слуги потом говорили, что монах покинул усадьбу почти сразу же, но никто не видел, как он ушёл — он словно растворился в ночи. В ту ночь Ли Хунчжан просидел в кабинете до утра, так и не сомкнув глаз.

На следующий день приехал старый друг семьи — отставной чиновник, который жил в соседнем уезде и славился своим знанием «И цзина», Книги перемен, по которой можно было вычислить судьбу человека. Ли Хунчжан пригласил его на обед, но не для беседы — он хотел проверить то самое откровение.

— У меня родился сын, — сказал он, разливая чай. — Четвёртый.

— Я слышал, — ответил друг. — Поздравляю.

— Он странный. Повитуха сказала, что мальчик не плакал при рождении. А потом закричал так, что у нее чуть не лопнули перепонки в ушах, — сообщил он, на что старый друг усмехнулся:

— Ты хочешь, чтобы я на него посмотрел?

— Хочу, — кивнул Ли и, допив чай, они вдвоем прошли в детскую. Друг долго смотрел на младенца — изучал лицо, тело, даже родинки. Потом достал из рукава дощечку с гексаграммами и начал подсчет.

— Ты проводишь меня до ворот? — спросил он, спрятав дощечку и не говоря ничего.

— Идём, — Ли Хунчжан, хоть и не подал виду, вновь чувствовал беспокойство. Что же он насчитал такого, что не хочет говорить в доме?

Увы, но догадка оказалась верной. У ворот, когда слуги отошли, его друг сказал:

— У этого мальчика — необычная судьба. Он не умрёт во младенчестве, как трое до него. Но он не выживет, если останется здесь. Спрячь его. На семь лет. Если он пробудет в этом доме, если его запишут в семейные хроники — он умрёт.

— Почему? — Ли Хунчжан был в смятении. Почему семь? Почему не три, не пять, не девять? Почему оба они назвали цифру семь?

— Не знаю. Гексаграммы говорят, что его судьба не здесь. Она где-то в другом месте. И если ты попытаешься её удержать — ты её сломаешь. — сказав это, друг поклонился, сел в экипаж и уехал, оставив Ли Хунчжана стоять у ворот и переваривать услышанное.

Он не верил в пророчества. Но два человека, два разных метода — даосский монах и учёный-конфуцианец, знаток «И цзина» — сказали одно и то же. Он мог бы списать это на совпадение. Но он видел глаза мальчика, когда навестил его после рождения. Чёрные, огромные, смотревшие прямо на него. Взгляд, который он не мог забыть.

Вздохнув и приняв решение, он вошёл в дом и заметил ожидающую его жену.

— Что сказал господин Чжоу? — мать ребенка была обеспокоена. Слишком много непонятного творилась вокруг ее сына.

— Он сказал, что мы должны спрятать его. Иначе он умрет, — сказал он без эмоций, но нервно перебирая нефритовые четки, краем глаза заметив, как Чжоу побледнела, — не смотри на меня так. Я не верю в пророчества. Но я верю в то, что два человека не могут ошибаться одинаково. Если они правы — мы его потеряем. Если они ошибаются — мы ничего не теряем, — он помолчал. Посмотрел на небо. На жену. И сказал не терпящим возражением голосом.

— Когда он достаточно окрепнет, ты попрощаешься с ним.

В ту ночь Ли Хунчжан снова не спал. Он сидел у окна, глядя на дождь, и думал о том, что происходит в стране.

Тайпинское восстание полыхало уже седьмой год. Четыре года назад они взяли Нанкин и объявили его своей «Небесной столицей». Миллионы людей погибли, целые провинции превратились в пустоши. Империя Цин шаталась, как старый дом под порывами ветра. Его собственный отец умер в начале года, и он, Ли Хунчжан, должен был соблюдать траур, когда стране нужны были его руки.

Он смотрел на дорогу, по которой завтра увезут его сына, и думал: «Я прячу тебя не только от пророчеств. Я прячу тебя от этого мира, который сошёл с ума. Если тайпины узнают, что у меня есть сын, они будут искать тебя, чтобы уничтожить, как уничтожают всё, что связано с империей. Если свои чиновники узнают, они будут использовать тебя в интригах. Ты должен быть в тени — не только для того, чтобы выжить, но и для того, чтобы однажды, когда всё утихнет, ты мог выйти и стать тем, кем должен стать».

Вздохнув, Ли Хунчжан бросил взгляд на бумагу, исписанную убористым каллиграфическим почерком. Письмо от Цзэн Гофаня. Старый друг, наставник, человек, которого Ли Хунчжан уважал больше всех, писал из Хунани, где собирал новую армию для борьбы с тайпинами.

«Дорогой Ли, — писал Цзэн. — Война затягивается. Тайпины сильны, но они не бессмертны. Нам нужны новые люди, новые идеи, новая дисциплина. Я слышал, что ты в трауре, но страна не может ждать. Когда будешь готов — приезжай. У нас есть работа».

Ли Хунчжан перечитал письмо трижды. Цзэн Гофань был его учителем, его наставником, его совестью в политике. Если он звал — значит, дело было серьёзным. Война не кончится завтра, не кончится и через год. Империя истекала кровью, и каждый, кто мог держать оружие, должен был встать в строй.

Он вспомнил, как в прошлом году, когда он ещё пытался воевать с тайпинами, его отряд разбежался после первого же столкновения. Солдаты побросали оружие и бежали, оставив его одного перед врагом. Тогда он понял: его армия — это не армия. Это толпа, готовая разбежаться при первом же выстреле.

«Я должен был быть сильнее, — думал он. — Я должен был создать настоящую армию. Тогда мне не пришлось бы прятать сына».

Он отложил письмо и посмотрел в окно. За ним простирались поля, которые скоро могли стать полем битвы. Тайпины подходили всё ближе. Ходили слухи, что они уже взяли несколько городов в соседних провинциях. В усадьбе становилось тревожно — слуги шептались, женщины бледнели.

«Я не поеду сейчас, — решил он. — Сначала я должен убедиться, что мой сын в безопасности. Что он вырастет. Что он станет сильным. А потом — я построю армию. Настоящую. Такую, которая не разбежится при первом выстреле».

Через три месяца обоз с младенцем покинул усадьбу. Кормилица, найденная в соседней деревне, держала ребёнка на руках. С ней был старый слуга, который должен был передать мальчика крестьянам, живущим в горах.

Ли Хунчжан стоял у ворот и смотрел, как телега скрывается за поворотом. Мо плакала, но он не обернулся.

«Через семь лет, — подумал он. — Если он выживет, я верну его».

В том же году началось новое наступление тайпинов. Уже весной 1858 года, когда тайпины подошли к Хэфэю, Ли Хунчжан приказал собираться. Две повозки, несколько вьючных лошадей, небольшая охрана — всё, что осталось от его ополчения. Жена с детьми, Мо и несколько слуг — все должны были ехать.

Жена вышла на крыльцо с узелком в руках, готовая к дороге. Она не плакала — она уже выплакала все слёзы, когда увозили сына.

— Мы едем, — сказал Ли Хунчжан. — Садись в повозку.

— А ты?

— Я догоню.

Она села в повозку к жене и детям. Ли Хунчжан обернулся на дом, на сад, на старый абрикос, под которым он играл ребёнком. Потом вскочил на коня и махнул рукой:

— Поехали.

Обоз тронулся. Дом медленно исчезал за поворотом. Дорога была длинной и опасной. Везде — беженцы, брошенные дома, сожжённые поля. В Наньчане их встретил старший брат. Жену и слуг он оставил у брата, а сам уехал в Хунань, к Цзэн Гофаню.

Тот собирал новую армию для борьбы с тайпинами. Перед отъездом Ли Хунчжан написал письмо старому слуге, который увёз мальчика:

«Я знаю, что А-Шу жив. Растёт. Когда ему исполнится семь лет — я заберу его. До тех пор — береги. Когда наступит срок — передай ему это письмо». — Он запечатал конверт и отдал его доверенному человеку.

«Всё, что я могу сделать для тебя, сын, — это оставить тебе письмо. И надежду».

Деревня, куда привезли мальчика, называлась Саньцзявань — Три Дома у Оврага. Жило в ней всего три десятка дворов, разбросанных по склонам так, что один дом не видел другого. От большой дороги до неё было два дня пути — сначала по каменистой тропе, потом через перевал, а потом вниз, в ущелье, где даже днём было сумрачно от высоких скал.

Чужие сюда не совались. Не потому, что не знали дороги, — знали. Но те, кто пробовал, назад не возвращались. Местные говорили: «У нас свои законы». И это означало, что любой, кто приходил без спроса, мог уйти только ногами вперёд. Разбойники, прознав про характер тамошнего народа, обходили эти места стороной. Тайпины, даже в самые отчаянные годы, не лезли в эти горы — слишком дорого обходилась каждая вылазка, а добычи было мало.

Крестьянин, который взял мальчика, был из этих мест. В молодости он уходил в долину, нанялся к господину, служил несколько лет, знал грамоту и счёт. Потом вернулся, женился, обзавёлся домом. Среди односельчан он считался «бывалым» — тем, кто видел мир за горами. Именно ему старый слуга передал младенца, когда привёз его в деревню. Сказал только: «Береги до времени». И ушёл.

— Как зовут? — спросила жена, глядя на младенца.

— А-Шу, — ответил мужчина. — Будешь звать его А-Шу.

— Чей он?

— Не твоего ума дело.

Жена не спросила больше. Она знала: если муж говорит «не твоего ума», значит, это опасно. Она взяла ребёнка, покормила и положила в колыбель к своим.

А-Шу рос быстро. К двум годам он уже ходил, к трём — говорил почти как взрослый. Но мальчик говорил мало. Не привлекал внимания к себе. Чаще всего, он просто смотрел и слушал. Это не могло не привлечь внимания. Соседи перешёптывались о том, что приёмыш в доме Лао Хуана какой-то странный. Не плачет, не капризничает, не играет с другими детьми. Сидит на камне у дома и смотрит куда-то вдаль, как будто ждёт чего-то. Или кого-то.

— Он не от мира сего, — сказала однажды приёмная мать. — Слишком серьёзный. Наши вон, и дня не проходит, чтобъ чего-нибудь не учудили, а этот… — она не договорила, но мысль и так была понятна.

— Он господский, — ответил муж. — Господские все такие.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Не спрашивай.

А-Шу слышал эти разговоры. Он уже понимал, что он не такой, как все. Не как дети в деревне, которые дрались, играли в бабки, гоняли свиней. Он сидел в стороне, смотрел и запоминал. Всё. Каждое лицо, каждое слово, каждую тень на склоне.

Но были и другие вещи — те, что он не мог объяснить. Иногда, глядя на закат, он вдруг вспоминал вид железной дороги, хотя никогда её не видел. Или чувствовал запах машинного масла, которого не было в горах. Ему казалось, что он знает, что случится через десять лет, через двадцать, но как только он пытался схватить это знание, оно ускользало. Оставалось только смутное ощущение: мир устроен не так, как кажется, и он, маленький мальчик в горной деревне, пришёл сюда из другого места. Не помнил — чувствовал.

Он не рассказывал об этом никому. Даже не знал, как объяснить.

В доме крестьянина было тесно. Четверо своих детей — трое парней и девчонка — спали на циновках в одной комнате с родителями. А-Шу постелили в углу, за перегородкой из циновок.

Старшие дети — особенно парни, которым было уже по десять-двенадцать лет, невзлюбили приёмыша с первого дня. Он был тихим, странным, не дрался, не бегал с ними, не просил есть. Он смотрел на них, и от этого взгляда становилось не по себе.

— Ты кто такой? — сказал Дагань, глядя на него сверху вниз. Они спали в одной комнате, ели за одним столом, и Дагань отлично знал, как зовут этого мальчишку. Он просто хотел услышать, как тот назовёт себя — или испугается, или промолчит. Дагань был выше его на голову, плечистый, с тяжёлыми кулаками, которые он любил сжимать, чтобы показать свою силу. А-Шу не отвёл взгляда.

— А-Шу, — ответил мальчик. Голос его был ровным, без дрожи.

— Дурацкое имя. — Дагань сплюнул под ноги. — Если будешь смотреть так, я тебя лупану,

В тот день А-Шу промолчал, но не перестал смотреть. Внутри у него что-то закипало — не страх, а холодная, тягучая злость, которую он не умел назвать. Он знал, что нельзя показывать слабость, что если сейчас опустить глаза, его будут бить всегда. Дагань же хмыкнул, но не тронул — в этом взгляде было что-то, что заставило его замешкаться. На секунду. Этого оказалось достаточно.

Но долго терпеть они не стали. Однажды, когда А-Шу пас коз на склоне — там, где трава была жёсткой, а ветер свистел в ушах, — к нему подошли трое. Дагань, его младший брат и один соседский парень, здоровый, с кривыми зубами. Они шли не спеша, как будто всё уже решили. А-Шу почувствовал это до того, как они заговорили: воздух стал плотнее, и тени на траве вытянулись.

— Опять сидишь и смотришь, — сказал Дагань. — Ты кто вообще? Подкидыш? Нашёл отец у дороги, притащил в дом.

— Я не подкидыш, — сказал А-Шу. Голос его дрогнул, но только чуть-чуть. Он поправил себя мысленно: нельзя показывать страх.

— А кто? У тебя отца нет.

— Есть, — пускай и тихо, но уверенно возразил мальчик.

— Где? — Дагань наклонился к нему, дохнув чесноком и кислым потом.

— Он есть, — повторил мальчик, упрямо уставившись на Даганя, который расхохотался. Смех разнёсся по склону, и его подхватили другие. От их смеха А-Шу стало жарко, щёки запылали, но он не опустил глаз.

— Нет у тебя отца, — сказал Дагань, отсмеявшись. — Ты ничей. И никто за тебя не заступится. Понял?

А-Шу не ответил. Он отвернулся и пошёл дальше, подгоняя коз, хотя его ноги и дрожали. Он не хотел смотреть на них, потому что если бы он снова встретился глазами с Даганем, то, наверное, бросился бы на него прямо сейчас. Это было глупо. Но его задетые чувство было сильнее разума.

Вот только Дагань не любил, когда его игнорировали. Он подскочил сзади и толкнул мальчика в спину. А-Шу не ожидал — он потерял равновесие и покатился по склону, больно ударившись плечом о камень. Земля хрустнула под щекой, во рту появился привкус пыли и крови — треснула губа. Колено пронзило острой болью, но он сразу вскочил, потому что не мог позволить себе лежать.

— Чего? — сказал Дагань, спускаясь к нему. — Не нравится?

Двое других стояли сверху, загораживая путь. Склон был крутым, и отсюда, снизу, они казались ещё больше.

— У нас свои законы, — сказал Дагань. — А ты чужой. Не хочешь биться — уходи из деревни. Но если уйдёшь, мы тебя всё равно найдём, — Дагань явно настроился на хорошую драку, но А-Шу стоял молча. Его руки тряслись, но не от страха — от ярости, которую он сдерживал. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Я не уйду, — сказал он тихо. Голос был низким, почти чужим.

— Тогда получишь.

Дагань замахнулся — и это было то, чего А-Шу ждал. В какой-то миг страх исчез, и его тело среагировало быстрее головы. Он нырнул вниз, под руку, и со всей силы ударил Даганя в пах — прямо, резко, как его учил приёмный отец, когда показывал, как валить кабана. Только кабаны были крупнее. Дагань издал сдавленный хрип, согнулся, но не упал. Он просто разозлился ещё сильнее.

Дагань схватил А-Шу за шиворот — пальцы его были как клещи — швырнул на землю и прижал коленом грудь. Сверху нависло его красное, перекошенное лицо. Удар. Левой рукой — по скуле. Правой — в глаз. Потом ещё раз, в губу. А-Шу закрывался руками, но удары пробивали защиту. Во рту расплылся металлический вкус крови, голова загудела, и в ушах зашумело, как будто внутри завёлся рой пчёл. Он чувствовал, как земля давит в спину, а каждый удар отдаётся в позвоночнике.

Он не кричал. Он смотрел в глаза Даганю — и тот, заметив этот взгляд, на секунду замер. Там было что-то такое, от чего злость на миг уступила место неуверенности. Этого было достаточно. А-Шу рванулся вперёд и изо всех сил укусил его за руку — не как человек, как зверь, вцепившись зубами в мякоть. Дагань взвыл, отдёрнул руку, и хватка ослабла. А-Шу вывернулся, нашарил рядом камень — холодный, шершавый, — и ударил. Один раз, в плечо, чтобы не убить, а просто остановить. Дагань пошатнулся, упал на колено, схватившись за плечо.

А-Шу встал. Он стоял тяжело дыша, вытирая рукавом кровь с разбитой губы. Его сердце билось где-то в горле. Он смотрел на троих сверху, и его взгляд был таким, что двое других, ещё секунду назад готовые напасть, вдруг замерли. Они видели его лицо — избитое, но с глазами, в которых горел ледяной огонь.

— Ещё кто хочет? — спросил А-Шу. Голос прозвучал тихо, но в нём была сила, которой они не ожидали. Тишина. Только ветер свистел на склоне. А-Шу перевёл взгляд на Даганя. Тот корчился на земле, из плеча сочилась кровь.

— Ты… ты ублюдок… я тебя… — простонал Дагань.

— Если ты ещё раз подойдёшь, — сказал А-Шу, чувствуя, как каждое слово тяжело даётся, — я возьму не камень, а нож. Понял? — Голос его дрогнул, но только самую малость.

Дагань не ответил. Он с трудом поднялся, придерживая плечо, и, прихрамывая, пошёл прочь. Двое других потянулись за ним, но на прощание один крикнул: «Погоди, мы ещё вернёмся!» — и это было похоже на попытку сохранить лицо, потому что в голосе не было уверенности.

А-Шу остался один. Он постоял, пока его не перестало трясти. Сделал глубокий вдох, чувствуя, как каждое ребро отзывается болью. Затем подошёл к ручью, наклонился и начал умываться. Холодная вода обожгла разбитые губы. Он смотрел на своё отражение — распухший глаз, ссадина на скуле, запёкшаяся кровь. И вдруг внутри разлилось спокойствие, которого он не ожидал.

В тот день он понял две вещи. Первая: он может защитить себя. Вторая: когда бьёшь, надо бить так, чтобы больше не захотели. Он сел на траву, глядя на воду, и долго не двигался. Козы паслись рядом, не обращая на него внимания. Где-то внизу, в деревне, тявкнула собака.

Он вернулся домой к вечеру, когда солнце уже спряталось за горами, оставив на небе только алую полосу. В доме было тихо — слышно было только, как потрескивает масляная лампа на столе. Он вошёл, стараясь ступать как можно тише, но приёмная мать — она всегда чувствовала его ещё до того, как он переступал порог — уже ждала. Она сидела на низкой скамье, что-то перебирая в корзине, но, увидев его лицо, замерла и уронила руку. Глаза её расширились.

— Небо! — выдохнула она. — Кто это сделал?

А-Шу хотел было сказать правду: Дагань. Втроём напали. Я защищался. Но слова застряли в горле. Он смотрел на неё — на её нахмуренные брови, на то, как она сжала пальцами край передника, — и вдруг понял, что не может этого сказать. Не потому, что боялся. Потому что знал: если он скажет, она пойдёт к отцу, отец — к Даганю, а Дагань, как и все в этой деревне, не прощает доносчиков. Это будет означать войну. Долгую, грязную. И ему не нужна была война. Ему нужен был покой, чтобы ждать.

— Я упал, — сказал он, отводя взгляд.

— Врёшь, — сказала она, и голос её был низким, твёрдым, без злобы, но с такой уверенностью, что у А-Шу защемило под ложечкой.

— Я не вру, — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя губы всё ещё болели и он чувствовал, как на языке пульсирует привкус крови. — Я упал.

Она долго смотрела на него. Её взгляд ощупывал его лицо — распухший глаз, ссадину на скуле, разбитую губу, — и А-Шу чувствовал себя так, будто она видит всё, что он пытается скрыть. Он не знал, что она видит там. Надежду, страх, стыд — всё это смешалось в нём, и он не мог их разделить. Он просто стоял и молчал, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Упал, значит, — повторила она медленно, и в голосе её не было ни осуждения, ни веры. Только усталость. Та самая усталость, которую А-Шу уже научился различать у взрослых: они знают больше, чем говорят, но молчат, потому что иногда молчание — единственная защита.

Она ничего не сказала больше. Не позвала отца, не начала допрашивать, не полезла с примочками. Она только подошла к нему, взяла его лицо обеими руками и коротко, молча, провела пальцами по щеке — там, где вздулся синяк. Её пальцы были шершавыми, пахли травой и дымом. Она посмотрела ему в глаза — долго, как будто хотела что-то там найти, — а потом просто отпустила и отвернулась.

— Иди умойся, — сказала она. — Ужин стынет.

А-Шу кивнул и пошёл к рукомойнику, стоявшему в сенях. Вода была холодной, и, когда он умывался, разбитая губа защипала так, что он поморщился. Он посмотрел на своё отражение в тёмной воде — и увидел того же мальчика, который стоял сегодня у ручья. Те же глаза. Тот же взгляд. Только теперь в них была не злость, а что-то другое — какая-то тихая, спокойная решимость.

За его спиной, в доме, приёмная мать тихо вздохнула — один раз, коротко, почти беззвучно. И продолжила накрывать на стол.

А-Шу вернулся в комнату и сел на своё место. В углу спали дети. Отец, приёмный, посмотрел на него мельком — и ничего не сказал. Только глянул, потом хмыкнул, усмехнулся в усы и снова уткнулся в свою миску.

Но А-Шу успел заметить этот взгляд. В нём не было осуждения. Только одобрение — короткое, сухое, мужское. Такое же, как у Даганя, только с другой стороны.

Он опустил голову и принялся за еду. Во рту всё ещё саднило, но он не жаловался.

Она промолчала, но что-то поняла. Приёмный отец, узнав о случившемся, ничего не сказал. Только глянул на А-Шу долгим взглядом и усмехнулся, как будто одобряя.

Больше Дагань и его компания к нему не приставали. Они обходили его стороной, а в деревне поползли слухи: «этот подкидыш — злой, он укусил Даганя как собака». Кто-то осуждал, кто-то посмеивался.

А-Шу не обращал на это внимания. Он сидел на камне у дома и смотрел на восток.

Когда А-Шу подрос и начал понимать, что происходит вокруг, в горах стали появляться беженцы. Они шли с востока, оттуда, где полыхала война. Оборванные, голодные, с пустыми глазами, они рассказывали о том, что города горят, людей режут тысячами, а тайпины, которых они называли «небесными воинами», творят такие вещи, что волосы встают дыбом.

А-Шу слушал их рассказы, сидя на камне у дома. Он не плакал, не жалел. Он запоминал. Слова ложились в голову, как камни в мешок.

Однажды, когда они сидели у костра — приёмный отец, А-Шу и ещё двое мужчин из деревни, — разговор зашёл о тайпинах. Взрослые говорили о них, понижая голоса, как будто боялись, что их услышат даже в горах. А-Шу сидел в стороне, но слушал.

— Тайпины, — говорил приёмный отец, помешивая угли палкой. — Им нужна только кровь.

— Зачем? — спросил А-Шу, глядя в огонь. Голос его прозвучал тихо, но взрослые замолчали. Он не поднимал глаз, но чувствовал, как они смотрят на него.

— Чтобы менять мир, — сказал приёмный отец после паузы.

— А зачем менять мир? — А-Шу поднял голову. В свете костра его лицо казалось бледным и сосредоточенным, как у старика.

— Потому что старый им не нравится, — ответил отец, и голос его был ровным, но в нём слышалась какая-то усталость.

— А если новый не понравится другим?

Тишина. Слышно было только, как потрескивает костёр, как ветер шуршит в сухой траве за спиной. Приёмный отец смотрел на него долго — так долго, что А-Шу почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не отвел взгляда.

— Ты слишком много думаешь для своих лет, — сказал отец наконец. В голосе его не было злости, только удивление — и ещё что-то, похожее на тревогу.

А-Шу ничего не ответил. Он снова уставился в огонь, чувствуя на себе взгляды взрослых. Он знал, что они смотрят на него странно — как на чужого. Он привык к этому. Но внутри него шевелилось то же чувство, что и всегда: он знает больше, чем говорит. И не может объяснить, откуда это знание взялось.

А-Шу не ответил. Он смотрел на дорогу, по которой уходили беженцы, и думал о том, что мир большой, а он застрял в этой дыре. И что однажды он должен будет уйти.

В те ночи, когда все засыпали, А-Шу лежал с открытыми глазами и пытался понять, откуда в его голове появляются чужие знания. Он знал, что тайпины не победят — не потому, что кто-то ему сказал, а просто знал. Он знал, что где-то есть страны за морем, где люди ездят в железных коробках и стреляют из орудий, которые бьют на десять ли. Он никогда не видел их, но мог описать, как они выглядят. Это пугало его. Он думал, что, может быть, он сошёл с ума. Может быть, он видит сны наяву. Но когда он пытался забыть, знания не уходили — они ждали своего часа, как старые книги, которые нельзя открыть.

К пяти годам А-Шу уже знал несколько иероглифов. Он не знал, откуда они взялись в его голове. Они просто были там — как камни, которые всегда лежали у дороги. Иногда, глядя на какую-нибудь вывеску или надпись на камне, он вдруг понимал, что это значит. Это пугало его. Он не мог объяснить, откуда берутся эти знания, и боялся, что если кто-то узнает, его сочтут бесноватым или, хуже того, колдуном.

Однажды вечером, когда приёмный отец сидел при свете лампы и что-то записывал, А-Шу подошёл к нему. Он стоял рядом долго, не решаясь заговорить. Потом, собравшись с духом, сказал:

— Научите меня читать.

Крестьянин поднял голову и посмотрел на него с удивлением.

— Зачем тебе?

— Хочу знать, что написано, — ответил А-Шу, глядя в пол. Он не мог сказать правду. Не мог сказать, что он уже знает некоторые иероглифы, что они приходят к нему сами, как чужие голоса в голове, и он хочет понять, что это такое.

Крестьянин долго смотрел на него. Потом вздохнул, отложил кисть и пододвинул к нему лист бумаги.

— Садись, — сказал он. — Начнём с простого.

Он вывел несколько простых иероглифов — «человек», «дерево», «огонь», «вода». Объяснил, что они означают, как произносятся, как пишутся. А-Шу слушал внимательно, кивал, повторял за ним, стараясь, чтобы его пальцы, сжимающие кисть, слегка дрожали — как у того, кто делает это впервые.

Но внутри он знал: некоторые из этих иероглифов он уже видел. Не здесь, не на бумаге. Они возникали в его голове сами по себе, в те ночи, когда он лежал с открытыми глазами. Он не знал, откуда они взялись, но чувствовал, что они — часть чего-то большего, что он пока не мог понять.

— Попробуй сам, — сказал крестьянин, протягивая ему кисть.

А-Шу взял кисть, обмакнул в тушь и написал иероглиф «дерево». Медленно, неуверенно, с нажимом — так, как будто делал это впервые. На самом деле он мог бы написать его быстрее и лучше, но он сдерживал себя. Ему казалось, что если он покажет, что уже умеет, его сочтут странным. А он и так был странным.

— Неплохо, — сказал крестьянин, глядя на его работу. — Для первого раза.

А-Шу опустил голову, скрывая взгляд. Внутри него поднималось странное чувство — смесь стыда и облегчения. Стыда за то, что он скрывает, и облегчения от того, что его пока не разоблачили.

Он решил, что будет учиться медленно, как все дети. Что не будет показывать того, что уже знает. Что будет ждать — как всегда. Он не знал, откуда в его голове появляются эти иероглифы, эти образы далёких городов и железных дорог, но он понимал одно: если он покажет их кому-то, его жизнь изменится. И не в лучшую сторону.

— Завтра ещё позанимаемся, — сказал крестьянин, забирая бумагу. — А теперь иди спать.

А-Шу кивнул и пошёл в угол, на свою циновку. Он лёг, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него зреет новое знание — знание того, что он должен быть осторожным. Что он не должен быть слишком умным. Что он должен ждать.

В горах жили сурово. Летом — работать в поле, зимой — сидеть в доме. Еды было в обрез, но не голодали. Мужчины ходили на охоту, женщины ткали и собирали травы. Дети помогали с шести лет.

А-Шу помогал с пяти. Он оказался ловким и быстрым — бегал по склонам быстрее старших, лазал по скалам, как обезьяна. Его стали брать с собой на охоту — сначала как дозорного. Он видел то, чего не замечали взрослые: следы зверя, опасные трещины, изменение ветра.

— У него глаз как у ястреба, — говорили горцы. — Откуда такой?

— Господский, — отвечал приёмный отец.

На охоте он никогда не лез вперёд. Он ждал, наблюдал, не рисковал попусту. Однажды, когда ему было почти семь, они гнались за кабаном, который портил поля. А-Шу сидел в засаде и видел, как зверь идёт прямо на него. Он не побежал. Он затаился за камнем, пропустил кабана мимо, дал время взрослым перехватить его, а потом, когда зверь был уже ранен, помог добить его.

Вечером, когда они сидели у костра и чистили добычу, приёмный отец покосился на А-Шу. Тот сидел в стороне, перебирая стрелы, и делал вид, что не замечает взгляда.

— Ты сегодня не полез, — сказал крестьянин, не глядя на него. — Когда кабан пошёл на тебя, ты не побежал, но и не кинулся на него с палкой. Почему?

А-Шу пожал плечами, не поднимая головы.

— Он был большой. Если бы я побежал, он бы догнал. Если бы я кинулся, он бы меня разорвал.

— А что сделал?

— Спрятался и ждал, пока вы его добьёте.

Крестьянин хмыкнул. Потом сказал:

— Многие бы побежали. Или полезли бы, не думая. Ты — нет.

— Это плохо?

— Нет. — Он помолчал, потом добавил с короткой усмешкой: — Хитрый ты, лисёнок. Наверное, в отца пошёл.

А-Шу поднял голову и посмотрел на него. В свете костра лицо крестьянина было спокойным, без осуждения. Только уважение — сдержанное, короткое, как у взрослых к взрослому.

Он ничего не ответил. Внутри него шевельнулось что-то тёплое — похожее на гордость, но не совсем. Он снова опустил глаза и продолжил перебирать стрелы.

С этого дня А-Шу стали брать на охоту как полноправного помощника. Он не подводил.

В свободное время он уходил в горы один. Знал, где можно найти съедобные корни, где ловятся рыбы в горных речках, где ночуют звери. Он не боялся змей и не боялся темноты. Он встречал восходы на вершинах. Смотрел на туман, который заполнял ущелья, и думал о том, что мир огромен, а он — маленькая точка в этом мире.

Иногда, глядя на бесконечные хребты, он чувствовал, что где-то там, за горами, лежат города, которых он никогда не видел, но знает о них. Он знал, что империя, в которой он живёт, рухнет — не сразу, но скоро. Знал, что на смену ей придёт что-то другое, и он должен быть готов к этому дню. Он не мог объяснить, откуда взялись эти мысли, но они были с ним с самого детства, как второй слой памяти.

Он учился выживать. Учился быть незаметным. Учился ждать.

В один из дней, когда А-Шу уже привык к тому, что его жизнь — это просто смена дней и сезонов, приёмный отец подошёл к нему и сказал:

— Сегодня тебе исполняется семь лет.

А-Шу удивился. Он не знал, что у него есть день рождения — в этой деревне никто не считал годов, дети просто росли, и никто не запоминал даты.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

— Мне сказали, когда тебя привезли, — ответил крестьянин. — Я запомнил. Теперь время пришло и я должен тебе кое-что отдать, — сказал приёмный отец.

Он ушёл в дом и вернулся с конвертом, запечатанным сургучом. На конверте стояла печать с иероглифом «Ли».

— Это тебе. От того, кто оставил тебя здесь.

А-Шу взял конверт, повертел в руках, рассматривая сургучную печать. Не вскрыл сразу. Пальцы его слегка дрожали, но он не показывал виду.

— Ты не хочешь прочитать? — спросил крестьянин.

— Прочитаю, — ответил А-Шу, и голос его был ровным, хотя внутри всё сжалось.

Он ушёл на свой камень у ворот. Туда, где он проводил так много времени, глядя на восток. Он сел, положил конверт на колени и долго смотрел на сургучную печать — на иероглиф «Ли», который он никогда не видел, но почему-то узнал. Он знал, что этот знак означает фамилию.

Он разорвал конверт. Внутри лежал лист плотной бумаги, исписанный чётким, твёрдым почерком. А-Шу начал читать. И вдруг осознал, что понимает всё! Каждый иероглиф. Каждое слово. Он не учил их — они просто были там, в его голове, как будто всегда там лежали. Он не знал, откуда они взялись, но знал, что они значат. Это было то самое знание — чужое, необъяснимое, которое он чувствовал с самого детства. Оно не ушло. Оно просто ждало своего часа.

Он читал медленно, вглядываясь в каждую черту иероглифов:

«Сын мой. Семь лет минуло с того дня, как ты покинул родительский кров. Время пришло. Я сдержал слово. Имя твоё — Ли Жунцзы, что значит «Вмещающий». Прими его, как судьбу. Жди меня. Приду, когда путь станет свободен. Верь — и не теряй надежды. Отец».

Коротко. Сухо. Без лишних слов. Как письмо человека, который не привык тратить их попусту. А-Шу перечитал письмо дважды. Потом спрятал его за пазуху и поднял глаза к горам. Ветер шевелил его волосы.

— Ли, — тихо сказал он, пробуя на вкус этот звук. — Это мой род? — спросил он приёмного отца, который встал рядом, явно ожидая, когда мальчик дочитает письмо.

— Клан Ли, — сказал он, и голос его звучал как-то странно. — Это не очень древний род. Но он сильный.

А-Шу смотрел на него, не понимая.

— Что значит — не очень древний?

— Настоящую силу клан Ли обрёл всего два поколения назад, — ответил крестьянин. — Твой дед, Ли Вэнань, был простым учёным. Он сдал экзамены и стал чиновником. Он поднял семью на ноги. А твой отец пошёл ещё дальше.

А-Шу молчал. Впервые он слышал о своём деде. О том, как его род начинался.

— Не древность делает род сильным, — сказал крестьянин. — А люди, которые в нём есть. Твой отец и твой дед не были рождены знатными. Они стали знатными сами. Это труднее и дороже, чем родиться в титуле.

Он знал, что ему предстоит вместить в себя больше, чем могут выдержать обычные люди. Но он был готов. Он понял, что его род не был великим изначально — он стал великим благодаря людям, которые в него верили. И теперь его очередь. Он смотрел на иероглифы, которые только что прочитал, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Он больше не был просто мальчиком из горной деревни. Он был частью чего-то большего. Чего-то, что он ещё не понимал, но уже чувствовал.

«Ли Жунцзы», — повторил он про себя. — «Вмещающий».

Он сидел на камне и смотрел на дорогу. Приёмный отец давно ушел, видимо, понимая, что мальчику нужно время, чтобы переварить полученное сегодня знание. А сам мальчик сидел на дороге. Сидел и ждал.

Дождь в тот год шёл три дня. Но А-Шу не прятался — он сидел на камне под дождём и смотрел на восток. Вот только в тот год никто за ним не пришёл.

Он не расстроился. Он знал — он просто был уверен, что-то внутри подсказывало ему, — что отец придёт, когда наступит время. Возможно, позже, чем обещано. Но он придёт. Он держал это знание в себе, как тайну, которую нельзя было объяснить никому из живущих в этой деревне. Он будет ждать столько, сколько нужно.

Он знал, что дождь когда-нибудь кончится. И тогда появится тот, кто назовёт его настоящим именем.

А-Шу ждал. Месяц. Второй. Третий.

Время в Саньцзявани текло медленно, как горная смола. Дни сменяли друг друга, почти не отличаясь один от другого: утро — работа, день — охота или поле, вечер — костёр и разговоры взрослых. А-Шу сидел на своём камне у ворот и смотрел на восток.

Он знал, что отец должен прийти. Письмо было твёрдым, без тени сомнения. Но шли недели, и никто не появлялся на тропе. А-Шу не расстраивался. Он просто ждал. Ждать он умел.

Лето сменилось осенью. Леса на склонах пожелтели, потом облетели. Первый снег выпал в ноябре, и тропа, ведущая в долину, стала непроходимой. А-Шу смотрел на заснеженный перевал и понимал: теперь уже точно не придут до весны.

— Ничего, — сказал ему приёмный отец, заметив, куда он смотрит. — Весной дорога откроется, — он хлопнул мальчика по плечу и ушел в дом. А-Шу же, чуть помедлив, встал со своего камня, бросил взгляд на белые горы и тоже вошёл в дом. Он не позволял себе верить, что отец не придёт. Он просто знал, что он придёт. Обязательно.

Зима в горах была долгой и тяжёлой. Снег лежал до марта. Дом Лао Хуана стоял на склоне, и ветер выл в щелях между брёвнами, забираясь под крышу. Внутри было темно и тесно — окна затягивались льдом, и единственным источником света была масляная лампа, которую зажигали только по вечерам.

А-Шу спал в углу, на циновке, под толстым одеялом из овечьей шерсти. По ночам он слышал, как за стеной похрапывают дети, как потрескивает огонь в печи, как ветер шуршит соломой на крыше. Он вставал затемно, когда на улице было ещё темно, и помогал по дому: носил воду из проруби, колол дрова, чистил снег у порога.

По вечерам, когда все остальные уже ложились спать, приёмный отец усаживал его у печи и учил читать. Старый крестьянин выводил иероглифы углём на деревянной доске, показывал, как они пишутся, объяснял их значение. А-Шу смотрел на доску и чувствовал странное, холодное узнавание. Он уже знал эти знаки. Он не помнил, откуда они взялись, но они были там — в его голове, как старые камни на дороге. Он знал их имена, их смысл, их порядок. Но он не показывал этого.

Он повторял за приёмным отцом, делая вид, что запоминает впервые. Он выводил иероглифы своей рукой — медленно, неуверенно, как будто учился. На самом деле он мог бы написать их быстрее и лучше, но он сдерживал себя. Он не хотел, чтобы кто-то знал. Это знание было чужим, неправильным, опасным. Он боялся, что если кто-то узнает, его сочтут бесноватым или колдуном.

— Неплохо, — говорил приёмный отец, глядя на его работу. — Для первого раза.

— Спасибо, — отвечал А-Шу, опуская глаза.

Но внутри он чувствовал, как разливается холод. Он знал, что это не «первый раз». Он знал эти иероглифы так же, как знал своё имя. Но он не мог сказать этого. Он не мог объяснить, откуда они взялись. Они просто были — как звёзды на небе, которые он никогда не видел, но знал их названия.

Днём он помогал по хозяйству: чинил забор, кормил коз, ходил в лес за хворостом. Он привык к холоду, к тому, что ноги мёрзнут в промокших обмотках, а руки покрываются трещинами от ледяной воды. Он не жаловался. Он просто делал то, что нужно.

Иногда, в ясные морозные ночи, он выходил из дома и смотрел на звёзды. Они были такими же, как и в его снах: яркими, холодными, далёкими. Он думал о том, что где-то там, за горами, есть другой мир, и он ждёт его. И что его отец, которого он никогда не видел, однажды придёт за ним.

Он верил в это. Он должен был верить!

Весна пришла неожиданно. В один из дней снег начал таять так быстро, что ручьи вышли из берегов. А-Шу стоял у своего камня, глядя на дорогу. Там, внизу, на перевале, показалась фигура. Одна. Он напрягся. Но это был не отец.

Человек шёл пешком. Он нёс на плече небольшой мешок, походная одежда его была простой, без украшений, но выглядела дороже того, что носили в деревне. Он уверенно шагал, как будто знал дорогу.

Он подошёл к деревне, спросил дом Лао Хуана и, когда ему показали, постучал в дверь.

А-Шу стоял на пороге и смотрел на него. Человек был молод — лет двадцати пяти, не больше. В его лице было что-то, что заставило А-Шу замереть на мгновение. Мальчику казалось, что он как будто знал этого человека, хотя и видел его впервые.

— Ты — А-Шу? — спросил он, глядя на мальчика.

— Да.

— Я — Ли Чжаоцин. Твой дядя. Младший брат твоего отца.

А-Шу смотрел на него и не знал, что сказать. У него был дядя. У него была семья, о которой он ничего не знал.

— Я приехал за тобой, — сказал Ли Чжаоцин. — Отец ждёт тебя в Нанкине.

Он протянул руку. А-Шу взял её и почувствовал, как ладонь дяди была тёплой и сухой, как у человека, который привык работать.

Тем вечером в доме Лао Хуана было тихо. Слишком тихо. Даже Дагань, обычно громогласный, сидел в углу и молчал.

Приёмная мать всё время что-то делала — перебирала вещи, зашивала, снова перебирала, — но А-Шу видел, что она просто не знает, куда деть руки. Она не смотрела на него. Боялась заплакать. Ли Чжаоцин сидел в стороне, не вмешиваясь. Он не лез в чужие прощания. Только тихо сказал А-Шу: «Я буду ждать у ворот. Не торопись».

Он вышел, и А-Шу остался один с приёмной семьёй.

Приёмная мать обняла его так крепко, что он почувствовал, как она дрожит. Она плакала, не скрывая слёз.

— Ты наш мальчик, — сказала она, прижимая его к груди. — Ты всегда будешь нашим мальчиком.

— Я буду, — сказал он тихо. — Я буду помнить.

Приёмный отец подошёл, пожал руку — коротко, крепко, как мужчина мужчине.

— Будь осторожен, — сказал он. — И не забывай, что ты сильный. Ты всегда был сильным.

Дагань стоял в стороне, скрестив руки. Он не ухмылялся. Он смотрел на А-Шу, и в его глазах было что-то, чего А-Шу никогда не видел раньше. Уважение.

— Ты хорошо дерёшься, — сказал Дагань. — Для такого мелкого.

— Спасибо, — ответил А-Шу.

Дагань кивнул и больше ничего не сказал. А-Шу обвёл взглядом двор, дом, людей, которые стояли вокруг. Саньцзявань. Его дом. Его убежище. Его клетка.

— Прощайте, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. После чего склонил голову перед приёмными родителями, выразив этим свою благодарность за кров и за еду. Его никто не учил этому, но почему-то ему показалось, что так будет правильно.

Выпрямившись, он повернулся и пошёл к воротам. Ли Чжаоцин ждал его, а рядом, привязанные к дереву, стояли две лошади. Дядя привёл их с собой, оставив у входа в деревню.

— Ты умеешь ездить верхом? — спросил он.

— Я умею ездить на осле, — ответил А-Шу, на что Ли Чжаоцин усмехнулся.

— Осел — это не лошадь. Но я покажу тебе.

Он помог А-Шу забраться в седло и показал, как держать поводья. Потом вскочил на своего коня и махнул рукой.

— Поехали.

Утром, когда солнце только начинало подниматься над горами, они отправились в путь.

А-Шу не оглядывался.

Дорога была длинной. Первые дни они шли пешком — верховую езду пришлось освоить быстро, но ноги всё равно болели, и Ли Чжаоцин разрешал мальчику идти рядом с лошадью, чтобы размять мышцы. А-Шу был благодарен за эту передышку.

Они ехали молча, и А-Шу чувствовал, как внутри него нарастает любопытство. Он не знал, кто ждёт его в Нанкине. Он не знал, что за люди его отец и мать. Он даже не знал, как их зовут по-настоящему.

— Дядя, — сказал он наконец, когда они остановились у ручья напоить лошадей. — Расскажите мне о семье.

Ли Чжаоцин посмотрел на него, потом усмехнулся и сел на камень.

— Хорошо. Садись. Это долгая история, — ответил он с кривой ухмылкой, а А-Шу сел рядом, готовый слушать.

— Твой отец, — начал Ли Чжаоцин, — Ли Хунчжан. Он сейчас один из самых влиятельных людей в империи. Наместник Нанкина, командующий Хуайской армией. Он строит заводы, создаёт новое оружие, реформирует армию. После войны с тайпинами он стал тем, кто восстанавливает страну. Он очень занят. Почти всегда занят. Поэтому он не приехал сам.

— А моя мать? — спросил А-Шу, а Ли Чжаоцин помолчал, глядя на воду. Потом сказал:

— Твоя мать — госпожа Чжоу. Она была первой женой твоего отца. Она родила тебя. Но твой отец скрыл твоё рождение, потому что боялся — враги могли бы использовать тебя против него. Она умерла в 1861 году. Ты был ещё слишком мал, чтобы помнить её.

А-Шу опустил голову. Он чувствовал, как внутри него поднимается тяжесть. Его мать умерла, даже не увидев его.

— Она знала, что я жив? — спросил он тихо.

— Знала. Она просила передать тебе, чтобы ты был сильным. И чтобы ты помнил — она любила тебя.

А-Шу молчал, глядя на свои руки. Он не знал, что чувствовать. Он никогда не знал её, но теперь знал, что она была. И что её больше нет.

— А кто ещё есть в доме? — спросил он, стараясь не показывать своих чувств.

— Есть госпожа Чжао Сяолянь, вторая жена твоего отца. Она стала главной женой после смерти твоей матери. Она из уважаемого рода, умная, хозяйственная. Она родила твоему отцу сына в 1864 году. Его зовут Ли Цзиншу. Ему сейчас год.

— И он — наследник?

— Он считается законным наследником, — кивнул Ли Чжаоцин. — Но есть ещё Ли Цзинфан, приёмный сын твоего отца. Ему около десяти лет. Твой отец усыновил его в 1862 году, когда думал, что своих сыновей у него больше не будет. Теперь в доме два наследника — один приёмный, один родной.

А-Шу молчал, переваривая услышанное. У него было два брата — один приёмный, старше его, и один маленький, сводный. И он сам — третий, которого не признавали.

— А я? — спросил он. — Что я? — спросил он, словно вникуда, а Ли Чжаоцин посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты — тайна, — сказал он. — Твой отец не хочет, чтобы о тебе знали. Пока. Ты будешь жить как ученик, как дальний родственник. Никто не должен знать, что ты его сын — кроме самых доверенных людей. Если враги отца узнают, они могут использовать тебя против него. Или убить тебя.

А-Шу смотрел на свои руки. Он чувствовал, как внутри него поднимается холод.

— Это опасно, да? — сказал он тихо.

— Очень опасно, — согласился Ли Чжаоцин. — Поэтому ты должен быть осторожным. Не говорить лишнего. Не доверять никому, кроме нас. Даже если кто-то будет казаться добрым, не говори, кто ты на самом деле. Пока твой отец сам не решит, что время пришло, — дядя говорил серьёзно, пытаясь передать важность сказанного, на что А-Шу кивнул. Он понял. Его жизнь была тайной, которую нужно хранить.

— И ещё, — добавил Ли Чжаоцин. — В доме есть порядки. Главная жена — госпожа Чжао. Ты должен быть почтительным ко всем, особенно к ней. Не вызывай её гнева. Всё, что ты делаешь, будет отражаться на твоём отце.

— Я запомню, — сказал А-Шу.

— И ещё, — Ли Чжаоцин усмехнулся. — Твой отец — человек суровый. Он не будет гладить тебя по голове и целовать в щёку. Он будет проверять тебя, учить, требовать. Он хочет сделать из тебя мужчину. Не обижайся, если он будет казаться холодным. Он такой какой он есть.

— Я знаю, — сказал А-Шу. — Он был холодным и в письме.

— В письме он был еще мягким, — усмехнулся Ли Чжаоцин. — Ты ещё не видел его настоящего, — дядя улыбался, а А-Шу кивнул. Он чувствовал, что его жизнь меняется. И он готовился к этому.

Они снова сели на лошадей и продолжили путь.

На второй день дядя задавал ему вопросы, проверяя, что он знает.

— Твой приёмный отец говорил, что ты умеешь читать, — сказал он. — Сколько иероглифов ты знаешь?

— Больше сотни, — ответил А-Шу, опуская глаза.

— Сотни? — Ли Чжаоцин приподнял бровь. — Это немало для деревенского мальчика. Кто тебя учил?

— Приёмный отец. Он знает грамоту.

— И что ты читал?

— «Книгу песен». Немного из «Истории династии Хань». И ещё… я умею считать, — сказал он, на что Ли Чжаоцин усмехнулся.

— Считать? И ты понимаешь цифирь?

— Приёмный отец говорил, что если умеешь считать, тебя не обманут, — на такое заявление дядя хоть и хмыкнул, но в его взгляде появилось уважение.

— А что ты знаешь о мире за пределами деревни? — спросил он неожиданно, и А-Шу почувствовал, как внутри него поднимается знакомое чувство — как будто что-то чужое, не его, пытается вырваться наружу. Он сдержал его. Но не до конца.

— Я знаю, что тайпины проиграли, — сказал он, глядя на дорогу. — Что война кончилась, но страна ещё не оправилась. Что на западе есть страны, которые сильнее Китая, и что нам нужно учиться у них, чтобы выжить, — сказал мальчик, а Ли Чжаоцин замер. Он остановил лошадь и посмотрел на мальчика так, как будто видел его впервые.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он тихо, а А-Шу понял, что сказал слишком много. Он опустил голову.

— Я слышал, как говорили взрослые. Беженцы, когда приходили в деревню, рассказывали. Я запоминал.

— Ты запоминал, — медленно повторил Ли Чжаоцин. — Твой приёмной отец говорил, что ты умный. Но он не говорил, что ты настолько умный.

— Я не умный, — тихо сказал А-Шу. — У меня просто хорошая память.

— Многие хорошо запоминают. Но не все понимают то, что запомнили. А ты понимаешь, — пробормотал Ли Чжаоцин, а затем тронул лошадь и поехал дальше. А-Шу поехал за ним, чувствуя на себе его взгляд.

На третий день они прошли через сожжённую деревню. А-Шу никогда не видел такого — обугленные остовы домов, чёрные пятна на земле, пустые глазницы окон. И останки. Давно обглоданные диким зверьем останки то ли местных крестьян, то ли бандитов, то ли и тех и других. Он остановился, глядя на это, и почувствовал, как внутри него поднимается тошнота.

— Не смотри, — сказал Ли Чжаоцин, заметив его взгляд. — Здесь воевали. Тайпины сожгли деревню, когда отступали.

— Люди… погибли? — спросил А-Шу.

— Многие. Не все. Кто-то успел убежать в горы.

Они поехали дальше, но картина осталась в голове А-Шу. Война, о которой он так много слышал, вдруг стала реальной. Он смотрел на обугленные балки, на торчащие печные трубы и думал о том, что где-то здесь, на этой дороге, возможно, шли его отец, который оставил его в горах, и его мать, которая ждала его в городе. Он не знал этого. Но он чувствовал, что дорога, по которой он идёт, — это не просто путь из одного места в другое. Это путь к себе.

— Почему они это делают? — спросил он, когда они снова тронулись в путь. — Тайпины. Зачем они сжигают дома и убивают людей?

— Они думают, что строят новый мир, — ответил Ли Чжаоцин. — Они хотят, чтобы все были равны, чтобы не было бедных и богатых. Но они не знают, как построить этот мир, не разрушив старый.

А-Шу молчал. Он думал о том, что его отец тоже строит новый мир — но по-другому. Не через разрушение, а через созидание.

На четвёртый день они добрались до уездного города. Здесь уже не было видно следов войны — город стоял целым, люди торговали, дети бегали по улицам. А-Шу впервые увидел рынок, где продавали всё — от овощей до шёлка, и он смотрел на это широко раскрытыми глазами. Ли Чжаоцин снял две комнаты в гостинице, накормил мальчика и отправил спать.

— Завтра будем искать повозку до Янцзы, — сказал он.

А-Шу лежал на жёсткой кровати и смотрел в потолок. Он не мог уснуть. Слишком много мыслей крутилось в голове: о доме, о приёмной семье, о дяде, который оказался совсем не таким, как он себе представлял. Он думал о том, что его ждёт впереди, и чувствовал, что мир становится всё больше и больше.

На пятый день они нашли повозку. Дорога стала легче — колёса катились по укатанной дороге, минуя поля, холмы и маленькие деревни. А-Шу сидел, глядя в окно, и смотрел на мир, который открывался перед ним. Мир был огромным. Мир был пугающим. Мир был красивым.

На шестой день они остановились на ночлег в небольшом придорожном трактире. За ужином Ли Чжаоцин снова заговорил о том, что знает мальчик. Он задавал вопросы о книгах, о счёте, о том, что А-Шу думает о войне. И с каждым ответом его удивление росло.

— Ты знаешь о налогах? — спросил он, пододвигая к мальчику миску с рисом.

— Приёмный отец объяснял, — ответил А-Шу. — Он говорил, что крестьяне платят налоги зерном, а чиновники часто завышают нормы, чтобы оставить себе лишнее.

— И что ты думаешь об этом?

— Это несправедливо, — сказал А-Шу. — Но так всегда было. И изменить это можно, только если самому стать чиновником.

Ли Чжаоцин откинулся на скамью и посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся и покачал головой.

— Ты не просто умный, — сказал он. — Ты опасный. В хорошем смысле.

А-Шу не знал, что ответить, и просто уткнулся в свою миску.

На седьмой день они добрались до берега Янцзы. А-Шу впервые увидел большую реку, и он замер на месте.

— Это река? — спросил он, и голос его звучал как у ребёнка, который увидел чудо.

— Это Янцзы, — сказал Ли Чжаоцин. — Самая большая река в Китае.

— Она течёт в море?

— Да.

А-Шу стоял на берегу и смотрел на воду. Она была бесконечной, уходила к горизонту, сливаясь с небом, и казалось, что нет ей ни конца, ни края. Он никогда не видел такой реки — всё, что он знал раньше, это горные ручьи и мелкие речушки, которые можно было перейти вброд. А здесь была сила, которая могла унести его, если он сделает неверный шаг. Он не знал, что такое море, но чувствовал — вода, которая течёт мимо, уже видела больше, чем он когда-либо увидит.

Они переправились на большой лодке, гружёной товарами и людьми. А-Шу стоял на палубе, держась за деревянный борт, и смотрел на воду, которая разрезалась носом судна, расходясь в стороны двумя волнами. Он думал о том, что его жизнь тоже течёт куда-то — так же неудержимо, как эта река, — и он не знает, куда именно. Впереди был Нанкин, которого он никогда не видел, люди, которых не знал, будущее, о котором не догадывался. Но он чувствовал, что это правильно. Что он должен быть здесь, на этой лодке, на этой реке, на пути к чему-то, что ждало его.

На восьмой день они снова ехали на повозке. Ли Чжаоцин рассказывал о Нанкине — о том, какой красивый город был до войны, как он восстанавливается, как его отец строит там заводы и школы.

— Он хочет сделать Китай сильным, — сказал Ли Чжаоцин. — Чтобы нас больше никто не мог победить.

— И у него получится? — спросил А-Шу.

— Он уже делает это.

А-Шу молчал. Он думал о том, что его отец — человек, который меняет мир. И он, А-Шу, теперь часть этого мира.

На девятый день они подъехали к Нанкину. Город встретил их шумом, пылью и запахом гари. Война закончилась всего год назад, и город всё ещё не оправился. Повсюду виднелись обугленные остовы домов, свежие кирпичные кладки, стены с заколоченными окнами.

— Здесь был бой? — спросил А-Шу, глядя на чёрные провалы окон в одном из уцелевших зданий.

— Здесь был ад, — ответил Ли Чжаоцин. — Тайпины держались до последнего. Когда имперские войска вошли, город горел три дня.

А-Шу смотрел на это и думал о том, что мир, в который он попал, был не просто большим — он был сложным. Он был разрушенным. Он был тем, что ему предстояло понять.

Они прошли через ворота, мимо рынков, где торговцы уже торговали среди недостроенных лавок, мимо храмов с обвалившимися крышами, мимо домов, которые казались А-Шу огромными. Но многие из них стояли пустыми, с заколоченными ставнями. Людей было меньше, чем он ожидал. Говорили, что до войны здесь жило почти сто тысяч человек, а теперь — едва ли треть. Остальные или погибли, или бежали, или не вернулись.

Ли Чжаоцин вёл его через лабиринт улиц, пока они не остановились перед высокими воротами. Они были новыми — свежевыкрашенными, с ещё не просохшей краской. Два солдата в тёмно-синей форме стояли у входа, но их мундиры выглядели так же свежо, как и ворота.

— Резиденция наместника, — сказал Ли Чжаоцин. — Мы приехали.

А-Шу смотрел на ворота и чувствовал, как внутри него поднимается волнение. За этими воротами был его отец. Его новая жизнь. Он не знал, что ждёт его там, но он знал, что он готов.

— Иди, — сказал Ли Чжаоцин. — Тебя ждут.

А-Шу сделал шаг вперёд, и ворота открылись перед ним. Внутренний двор с каменным полом, старый фикус, тишина. И он знал, что за этим двором — его отец, которая ждала его семь лет.

Он шагнул вперёд.

Ли Чжаоцин не повёл его к парадному входу.

Вместо этого они обогнули высокую стену резиденции, прошли по узкой улочке, где пахло кухонным дымом и мокрой глиной, и остановились перед маленькой калиткой, обитой железом. Она была настолько незаметной, что А-Шу едва не прошёл мимо.

— Здесь, — сказал Ли Чжаоцин. — Через эту калитку ходят слуги и те, кто не должен быть замеченным. Ты войдёшь через неё.

А-Шу посмотрел на калитку. Она была низкой — ему пришлось бы наклонить голову, чтобы пройти. Она была некрасивой, с облупившейся краской и ржавыми петлями. Она была дверью для тех, кто не имел права на парадный вход. Ли Чжаоцин постучал особым образом — три удара, пауза, два удара. Калитка приоткрылась, и оттуда выглянул старый слуга с лицом, изрезанным морщинами.

— Господин Ли, — поклонился он. — Мы ждали вас.

— Проведи мальчика в комнату для прислуги, — сказал Ли Чжаоцин. — Он будет жить здесь.

Слуга скользнул взглядом по А-Шу, но ничего не сказал. Он просто открыл калитку шире и жестом пригласил войти, после чего А-Шу переступил порог. Внутри было темно и пахло сыростью. Он оказался в узком коридоре, который вёл во внутренний двор, где сушилось бельё и стояли в ряд глиняные горшки с цветами. Всё здесь было чужим, непривычным, непохожим на горы.

Слуга провёл его через лабиринт переходов, мимо кухни, где шипело масло на сковородах, мимо кладовых, где висели связки сушёной рыбы, мимо комнат, из которых доносились голоса. Он не останавливался, не объяснял, не ждал, пока А-Шу осмотрится, пока наконец они остановились перед маленькой дверью.

— Здесь будешь жить, — сказал слуга. — Комната твоя. Умывайся и жди. Господин позовёт, когда будет время, — после чего он ушёл, оставив А-Шу одного. Чуть помедлив, мальчик вошёл в комнату. Она была маленькой — циновка на полу, деревянная тумба, пустой таз для умывания. Окно выходило во двор, где висело бельё. Ничего лишнего. Ничего личного. Место для слуги, не более, но и не менее.

Осмотревшись, А-Шу сел на циновку, положил руки на колени и посмотрел в окно. Сейчас здесь, в Нанкине, он чувствовал себя точо так же, как и в Саньцзявани, — чужим, пришлым, ненужным. Но здесь, в этом доме, он должен был стать своим. Или хотя бы притвориться.

Он не знал, сколько сидел, — может быть, час, может быть, два, когда в его дверь постучали, и вошёл тот же старый слуга.

— Господин зовёт тебя. Идём, — сказало он без всяких эмоций и А-Шу пошёл за ним. Пришло время встречи с НИМ.

Ли Хунчжан сидел в кабинете за большим столом, заваленным бумагами. А-Шу увидел его впервые. И на мгновение ему показалось, что он смотрит на самого себя, но только через много лет. Те же глаза, тот же разрез губ, та же привычка чуть хмурить брови. Он смотрел на человека за столом, осознавая их схожесть, а руки потели от волнения. Седые пряди на висках, тени под глазами, складки у рта.

Сидящий за столом выглядел уставшим, как человек, который несёт слишком много груза, и А-Шу вдруг понял: его отец — не величественный сановник, не герой из легенд. Просто человек, на которого уже взвалили слишком много. И хоть он держался прямо, но в его плечах чувствовалась тяжесть — тяжесть лет, ответственности, той ноши, которую он носил на себе.

Несмотря на день, в кабинете было темно, Окна выходили во внутренний двор, и свет едва пробивался сквозь высокие решётки. В углу стояла большая карта, испещрённая пометками. Здесь пахло чернилами, сыростью и усталостью. Ли Хунчжан писал что-то, склонившись над бумагой, и не поднимал глаз. А А-Шу стоял у входа, и сердце его билось где-то в горле. Он хотел броситься вперёд, хотел, чтобы этот человек обнял его, сказал, что всё будет хорошо. Но он стоял неподвижно, потому что знал: это было запрещено.

— Ты — А-Шу? — спросил Ли Хунчжан, не поднимая головы, и его голос звучал сухо, без выражения.

— Да, господин, — ответил мальчик, подавив всякие неуместные желания и просто ожидая следующего шага.

Ли Хунчжан отложил кисть и поднял голову. А-Шу встретился с его взглядом и почувствовал, как его пронзили насквозь. Эти глаза были цепкими, проницательными, холодными. Как у бывалых охотников, застреливших не одного кабана или горного медведя. Они не улыбались. Они изучали. Но А-Шу не отвёл взгляда. Он знал, что если опустит глаза, это будет означать слабость. А вот Ли Хунчжан смотрел на него спокойно, изучая каждую черту. Под этим взглядом кожа А-Шу начала гореть, но он не шелохнулся. Он смотрел в ответ и старался не думать о том, что этот человек — его отец, что он ждал его семь лет, что он носит его имя.

— Твои глаза, — сказал Ли Хунчжан тихо. — Они как у твоей матери. Она любила смотреть так же — прямо, не отводя взгляда, — сказал он с легкой горечью в голосе, а А-Шу почувствовал, как что-то горячее подступило к горлу, но он сдержался. — Ли Чжаоцин говорил, что ты умеешь читать, — сказал Ли Хунчжан, и голос его снова стал сухим.

— Да, господин.

— Сколько иероглифов ты знаешь?

— Больше сотни, — мальчик говорил, а Ли Хунчжан продолжал смотреть на него не мигая.

— Кто тебя учил?

— Приёмный отец. Он служил у вас и знал грамоту, — ответил он, на что Ли Хунчжан хмыкнул. Короткий звук, почти нечленораздельный. Но А-Шу показалось, что в нём послышалось одобрение.

— Ты будешь жить здесь как слуга-ученик, — сказал он. — Твоя комната — в пристройке. Ты будешь помогать по дому, носить бумаги, приносить чай. Иногда стоять рядом со мной, ожидая указаний. Ты будешь молчать и слушать. Если кто-то спросит, ты — дальний родственник, которого я взял из жалости.

— Я понял, господин, — сказал он, и голос его был ровным, но внутри всё сжималось от горечи. Он хотел спросить: «Долго ли? Сколько я буду слугой? Когда я смогу быть сыном?». Но он промолчал. Он знал, что ответа не получит.

— Хорошо. Можешь идти, — откинувшись на кресле, приказал господин. А-Шу поклонился, его ноги дрожали, но он заставлял себя идти медленно, спокойно. Но вдруг у двери его остановил голос:

— А-Шу.

Мальчик обернулся. В глазах отца мелькнуло что-то тёплое — и сразу исчезло.

— Ты — мой сын, — сказал Ли Хунчжан тихо, почти шёпотом. — Но в этом доме ты не должен быть им. Никто не должен знать. Пока.

— Я запомню, господин, — ответил А-Шу, и голос его был тихим, почти беззвучным. Он вышел и закрыл за собой дверь. В коридоре он прислонился к стене, сжимая кулаки, чтобы унять дрожь. Сердце колотилось так, что он слышал его в висках.

«Он — мой отец, — думал он. — Я говорил с ним. Он сказал, что я — его сын». Мальчик закрыл глаза. Слёзы подступили к глазам, но он не позволил им пролиться. «Я буду ждать. Я буду молчать. Я буду делать то, что он говорит. Но однажды… однажды я перестану быть никем».

Он выдохнул, разжал кулаки и пошёл по коридору — туда, где его ждала новая жизнь.

В комнате его ждал новый сюрприз. На столе лежали книги — три тонкие тетради, перевязанные шнурком, а еще чернильница с несколькими кистями и чёрным бруском писчей туши. Рядом стояла тарелка с рисом и овощами — больше, чем он обычно ел в деревне.

— Господин велел передать, — сказал слуга, стоявший у двери. — Ты будешь учиться по вечерам. Если выучишь всё, что здесь написано, получишь новые, — сказал старый слуга и покинул комнату. Чуть помедлив, А-Шу подошёл к столу и взял одну тетрадь. Она была исписана аккуратным каллиграфическим почерком, и он узнал этот почерк. Он уже видел его — в письме.

Это был почерк его отца!

Он сжал тетрадь в руках и почувствовал, как что-то внутри него теплеет. Он не мог называть его отцом при других, но в этих тетрадях, в этих буквах, написанных его рукой, он мог чувствовать его присутствие. Так что очень быстро он сел за стол и открыл первую тетрадь. На первой странице было написано:

«Начни с этого. Когда выучишь — идём дальше. Ты должен знать больше, чем любой слуга. Ты должен быть умнее, чем они думают».

А-Шу перечитал эти строки несколько раз. Он чувствовал, что его отец — холодный и суровый на людях — был здесь, на этих страницах, другим. Тёплым. Настойчивым. Любящим. Все бъло написано простейшими иероглифами, чтобы мальчик мог понять

— Я выучу, — сказал он тихо. — Всё. До последнего иероглифа.

Он закрыл тетрадь и начал есть рис, глядя в окно, где уже начинало темнеть.

Вечером, когда в доме стихли голоса и погасли лампы, А-Шу сел за свой стол и открыл первую тетрадь. На первой странице было написано крупно, чётко, почти как прописи:

«Начни с этого. Повторяй, пока не запомнишь. Это — твои первые уроки».

А-Шу перевернул страницу. Вся вторая страница была заполнена аккуратными строками — знакомое начало «Троесловия» (三字经, Саньцзыцзин):

「人之初，性本善。性相近，习相远。苟不教，性乃迁。教之道，贵以专。」

«В начале люди по природе своей добры. Природа их схожа, но привычки делают их разными. Если не учить, природа меняется. Путь учения — в постоянстве и сосредоточенности».

А-Шу провёл пальцем по строкам. Он узнавал некоторые иероглифы — «человек», «добро», «учение». Другие были незнакомы. Но рядом с каждой строкой отец оставил пояснения — короткие, простые. «Жэнь — человек. Син — природа, суть. Шань — добро, благо».

На следующей странице были строки из «Тысячесловия» (千字文, Цяньцзывэнь):

「天地玄黄，宇宙洪荒。日月盈昃，辰宿列张。」

«Небо и земля — чёрное и жёлтое. Вселенная — великая пустота. Солнце и луна восходят и заходят, звёзды выстроены в ряды».

А-Шу читал эти строки вслух, как учил приёмный отец в горах — громко, ритмично, чтобы запомнить. Слова звучали странно, но красиво. Они напоминали ему о том, как в горной деревне он смотрел на небо и думал о мире за горами. Теперь он узнавал эти мысли в древних стихах.

— Ты не должен просто заучивать, — прочитал он пояснение отца на полях. — Ты должен чувствовать ритм. Повторяй каждый день. Пиши каждую ночь. Пусть твоя рука запомнит то, что не понимает твой ум.

А-Шу взял кисть, обмакнул в тушь и начал переписывать первые строки на отдельном листе. Он старался, чтобы каждый иероглиф был ровным и правильным. Рука уставала, но он не останавливался. Он чувствовал, что отец хочет, чтобы он не просто знал эти слова — а чтобы они стали частью его.

В середине тетради он нашёл ещё одно задание, написанное внизу страницы мелким, твёрдым почерком:

«Завтра ты будешь подавать чай в моём кабинете. Я буду принимать двух чиновников. Посчитай, сколько людей войдёт и выйдет. Запомни их лица. Вечером запиши — не имена, просто сколько их было и как они выглядели. Кто был старше всех, кто моложе. Кто вошёл первым, кто последним. Запомни, как долго они говорили. Это твой первый урок наблюдения. Ты должен уметь видеть, даже когда смотришь вниз».

А-Шу перечитал задание трижды. Он чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Это была не просто проверка на внимательность — это было первое испытание. Он должен был показать отцу, что способен смотреть и видеть.

Он закрыл тетрадь, задул лампу и лёг на циновку. Глаза слипались, но он всё думал о завтрашнем дне. О том, как он будет стоять у стены, опустив глаза, и считать каждого, кто войдёт в кабинет отца. Он должен был сделать всё правильно.

«Я сделаю это, — прошептал он в темноту. — Я покажу ему, что я достоин».

За окном был слышен шум ночного города — редкие шаги на улице, лай собаки, скрип повозки. Но в этом доме было тихо, и он чувствовал себя в безопасности. Впервые за долгое время он был там, где ему нужно быть.

Ли Хунчжан проводил взглядом закрывшуюся дверь и откинулся на спинку стула. Он смотрел на пустой проём, где только что стоял его сын. Мальчик, которого он не видел семь лет из-за проклятого пророчества. Мальчик, который смотрел на него прямо, не опуская глаз. Мальчик, который был слишком, до боли похож на него самого и на покойную Чжоу.

Ли Чжаоцин, сидевший в углу кабинета всё это время, бесшумно поднялся. Он подошёл к столу брата, взял с него пустую чашку и налил себе чай.

— Ну? — спросил он, поднося чашку к губам. — Что скажешь?

— Он похож на меня, — сказал Ли Хунчжан, не оборачиваясь.

— Похож, это не то слово, — подтвердил Ли Чжаоцин. — Я заметил это сразу, как только увидел его. Те же глаза. Тот же разрез бровей. Лицом — вылитый ты в молодости. Если кто-то увидит вас рядом, он не поверит, что вы просто господин и его слуга. Это сразу бросится в глаза, — сказал он, на что Ли Хунчжан нахмурился.

— И почему же? — спросил старший брат так, словно знал ответ сам, но хотел услъщать его от другого, на что Ли Чжаоцин хмыкнул, отпил ещё чаю и поставил чашку на стол. Он не торопился с ответом, давая брату самому додуматься, но Ли Хунчжан молчал, глядя на него с нарастающим беспокойством.

— Потому что госпожа Чжао — умная женщина, — сказал Ли Чжаоцин. — Она видит больше, чем говорит. И она, если верить слугам, уже начала задавать вопросы о новом мальчике, — сказал он, а Ли Хунчжан нахмурился:

— Что за вопросы?

— Кто он, откуда, почему ты взял его в дом. Она не глупа. Если она увидит вас рядом, если заметит, как ты смотришь на него, она начнёт складывать кусочки. Она поймёт, что он — твой сын. И тогда она будет защищать своего. А это значит — война в твоём же доме, — вполне резонно заметил брат. Ли Хунчжан помолчал, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул.

— Ты говоришь о Цзиншу? — сказал он тихо.

— Да. О твоём сыне от госпожи Чжао. Он — твой официальный наследник. Ты не можешь показывать, что у тебя есть другой сын, который для тебя важнее. Это разрушит всё.

— Я знаю, — сказал Ли Хунчжан, и голос его дрогнул.

— Тогда зачем ты смотришь на него так, как будто он — твой мир? — спросил Ли Чжаоцин. — Ты не должен давать ему надежду, которую не сможешь оправдать. Ты должен быть осторожным. Для него. Для себя. Для всех нас, — брат говорил, а Ли Хунчжан молчал, понимая, что он прав.

— А что насчёт его характера? — спросил Ли Хунчжан, чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей. — Что ты заметил?

— Он такой же, как ты, — ответил Ли Чжаоцин, усмехнувшись. — Упрямый, холодный, смотрит в глаза без страха. Когда я спросил его о налогах, он ответил как чиновник, а не как деревенский мальчик. Он рассуждает, как ты. Понимает вещи, которых не должен понимать.

— Он не может знать этих вещей, — удивился Ли Хунчжан.

— Но он знает. Я не понимаю, откуда, но он знает. И это не просто запоминание. Это понимание. Он умеет думать, — сказал брат, а Ли Хунчжан сжал край стола.

— Кровь не вода, — сказал он тихо. — Он мой сын. Мой сын от Чжоу. Он должен быть таким.

— Именно поэтому он опасен, — сказал Ли Чжаоцин. — Если кто-то увидит его рядом с тобой, он поймёт, что вы одной крови. Ты не сможешь скрыть это. Поэтому ты должен быть осторожен. Вы оба должны быть осторожны, — вновь напомнил брат, а Ли Хунчжан кивнул.

— Я буду осторожен, — сказал он. — Но я буду учить его. Он должен знать всё, что знаю я и даже больше. Даже если я не могу быть рядом с ним как отец, я могу быть рядом с ним как учитель.

Ли Чжаоцин посмотрел на брата долгим взглядом.

— Делай, что считаешь нужным. Но не накличь беду на голову ребенка. Он и так не получит того, чего заслужил, — сказал брат и покинул кабинет старшего, оставив того в легком удивлении.

— Ты всегда был мягкосердечным, — усмехнулся Ли Хунчжан, откинулся на спинку стула и устало потёр переносицу. Он выглядел старше своих сорока двух лет — седина на висках, тени под глазами, складки у рта, которые появляются у людей, привыкших принимать тяжёлые решения. В кабинете было тихо — только потрескивала масляная лампа, — Какая же у меня дурная карма, — сказал он тихо, глядя в потолок. — Предки подарили мне первенца. Сына. Я ждал его столько лет, потерял троих, думал, что уже не будет, — и вот он есть. Живой, здоровый, да еще и умный. — Он усмехнулся горько. — И я не могу показать его миру. Я должен прятать его, как воровскую вещь. Держать в задней комнате, как слугу. Потому что если кто-то узнает, что у меня есть сын от первой жены, миру в моем доме придет конец.

Ли Хунчжан смотрел на дверь, за которой скрылся его сын, и вдруг перед глазами возникло другое лицо — мальчика, которого он видел каждый день, но почти не замечал. Ли Цзинфан. Кровный сын этого самого Ли Чжаоцина… Десятилетний приёмыш, которого он взял в дом в 1862 году, когда отчаялся дождаться своих сыновей. Ли Цзинфан жил здесь, в этом же доме, учился, ел за одним столом, но всегда держался в тени. Он знал, что он приёмный. Знал, что его положение шаткое. Знал, что если у Ли Хунчжана появится родной сын, он станет лишним. И это уже случилось.

Ли Хунчжан вдруг осознал, что у него теперь два старших сына. Оба — в одном доме, но оба — в тени. Один — скрытый от всех по воле отца. Второй — скрытый от всех по воле обстоятельств. И оба — чужие в этом доме.

Он провёл рукой по лицу и задумался. А что, если свести их вместе? Оба умны, оба ждут своего часа, оба знают, что такое быть невидимкой. Цзинфан — старше, он уже знает дом, людей, порядки. Он может стать для А-Шу опорой, старшим братом, которого у того никогда не было. А А-Шу, в свою очередь, может помочь Цзинфану — своей остротой ума, своей необычной зрелостью. Если они будут вместе, они станут сильнее, чем поодиночке.

Ли Хунчжан почувствовал, как внутри него зарождается план. Он не мог быть отцом для обоих открыто, но он мог сделать так, чтобы они стали братьями. По-настоящему. В тайне. Он снова взял кисть и быстро написал несколько строк на отдельном листе бумаги. Затем позвал слугу.

— Передай это Чжаоцину, — сказал он, сворачивая записку. — Пусть завтра утром приведёт мальчика, которого я поселил в задней комнате. И пусть он сейчас же пришлёт моего старшего сына, Ли Цзинфана, — приказал он, а слуга поклонился и вышел.

Ли Хунчжан не стал ждать утра. Он послал за Цзинфаном сразу, как только слуга ушёл с запиской к Ли Чжаоцнну. Мальчик пришёл через четверть часа — заспанный, но уже одетый, с тем серьёзным выражением лица, которое он носил всегда.

— Ты звал меня, отец?

— Садись, — сказал Ли Хунчжан, указывая на стул напротив. Родной отец не оставил мальчика. Так что в плане любви он не был обделён вниманием, но отцом при всех называл Ли Хунчжана. Маленькая вольность, которую позволил он как глава семьи.

Цзинфан сел, и Ли Хунчжан долго смотрел на него, собираясь с мыслями. Этот мальчик был его приёмным сыном уже три года. Он знал, что он не родной. Знал, что его положение зависит от того, появятся ли у Ли Хунчжана свои сыновья. И всё равно он был предан, послушен и старателен.

— Сегодня в доме появился новый мальчик, — сказал Ли Хунчжан. — Ты видел его?

— Я видел, как слуга проводил его в заднюю комнату, — ответил Цзинфан. — Он не похож на слугу.

— Он и не слуга, — сказал Ли Хунчжан.

Цзинфан поднял голову и посмотрел на отца с вниманием. Он знал, что сейчас скажут что-то важное.

— Он — твой брат, — сказал Ли Хунчжан. — Мой родной сын от первой жены, которая умерла четыре года назад. Его зовут Ли Жунцзы. Он рос в горах, в деревне, под чужим именем. Теперь он здесь.

Цзинфан замер. Его лицо осталось непроницаемым, но Ли Хунчжан заметил, как побелели его пальцы, сжавшие край стола.

— Я думал, что у тебя нет других сыновей, кроме сына госпожи Чжан, — сказал он наконец.

— Я так и хотел, чтобы ты думал, — ответил Ли Хунчжан. — Если бы кто-то узнал, что у меня есть родной сын, его бы убили. Или использовали против меня. Поэтому я прятал его семь лет.

Цзинфан молчал, переваривая услышанное.

— Ты знаешь, что это значит? — спросил Ли Хунчжан.

— Да, — ответил Цзинфан. — У тебя теперь есть родной сын. А я — больше не наследник, — мальчик говорил сухо, с полным осознанием изменившегося положения, вот только Ли Хунчжан на его слова лишь покачал головой.

— Нет. Это значит, что у тебя теперь есть брат. Я не могу быть ему отцом открыто, но я могу сделать так, чтобы вы стали братьями. Ты будешь его наставником. Ты будешь учить его как жить в этом доме, как вести себя, как не привлекать внимания. Ты будешь его защитником. А он будет твоим другом. Вы оба — в тени. Вы оба — чужие в этом доме. Но вместе вы будете сильнее.

Ли Цзинфан поднял глаза и посмотрел на отца. В его взгляде было нечто новое — не обида, не ревность, а что-то похожее на облегчение.

— Ты доверяешь мне? — спросил он.

— Ты — мой сын, — ответил Ли Хунчжан. — Конечно, я доверяю тебе, — он говорил так, словно ети слова не нуждались в дополнительном подтверждении. Так что Цзинфан сжал челюсти и кивнул.

— Я сделаю это, — сказал он. — Я не подведу тебя.

— Я знаю, — сказал Ли Хунчжан. — поговори с Чжаоцином. Это он привёз мальчика. Подготовься. И помни: он — твой брат. Даже если никто не будет знать об этом. Вы будете хранить эту тайну вместе.

На следующее утро А-Шу снова стоял у стены в кабинете отца. В руках он держал поднос с чайником, но пить пока никто не просил. Он стоял неподвижно, опустив глаза, и ждал.

«Ты — мой сын». Эти слова звучали в его голове снова и снова. Он не спал почти всю ночь, ворочаясь на циновке и перебирая в голове каждое слово, сказанное отцом. Он чувствовал, как его сердце сжималось от этих слов, и не мог поверить, что это правда.

Он — сын! Настоящий сын. Не просто подкидыш, не просто мальчик из деревни. А тот, кого ждали семь лет. Но вместе с теплом он чувствовал и страх — страх, что он не оправдает надежд, страх, что кто-то узнает правду, страх, что его снова отправят в деревню. Он не знал, как справиться с этим, но знал, что должен быть сильным. Он должен быть осторожным. Он должен быть незаметным. Он должен был найти своё место в этом новом мире.

Ли Хунчжан сидел за большим столом, разбирая бумаги. Рядом, у окна, за маленьким столиком, сидел мальчик лет десяти. А-Шу видел его впервые — вчера его не было в кабинете. Этот мальчик что-то писал — медленно, аккуратно, выводя иероглифы в тетради. Он был одет в строгий тёмный халат, и держался с достоинством, как человек, привыкший к своему месту.

А-Шу смотрел на него исподлобья, стараясь не поднимать головы. «Кто он? — думал А-Шу. — Ещё один слуга? Или кто-то из семьи?» Он не знал. Он знал только, что его отец — Ли Хунчжан — сидит за столом, а он, А-Шу, стоит у стены с подносом, как настоящий слуга. Он думал о том, что вчерашний день изменил его жизнь навсегда. Он думал о матери, которую никогда не видел, о приёмной семье в горах, о дяде, который привёз его сюда. Он думал о том, что теперь он здесь, в этом большом доме, и никто не знает, кто он на самом деле.

— А-Шу, — сказал Ли Хунчжан, не поднимая глаз. — Налей чай, — он продолжал писать, а А-Шу подошёл к столу, наполнил чашку и снова замер у стены.

В дверь постучали, и вошли двое чиновников. Они поклонились Ли Хунчжану, сели на стулья и начали говорить о делах. А-Шу стоял у стены, опустив глаза, и слушал.

— Поставки зерна в этом году ниже обычного, — говорил один. — Крестьяне жалуются на засуху. Если не уменьшить налоги, они не смогут пережить зиму.

— Мы должны уменьшить налоги, — сказал второй. — Иначе они не выживут. А если они умрут, кто будет платить налоги в следующем году?

— А если мы уменьшим налоги, хватит ли денег на армию? — спросил Ли Хунчжан, пощёлкивая нефритовыми четками, на что чиновники переглянулись. Они не знали ответа.

А-Шу слушал и запоминал. Он не понимал всех слов, но чувствовал, что это важно. Он смотрел на чиновников исподлобья, стараясь запомнить их лица. Один — седой, с морщинистым лицом. Другой — моложе, с тонкими усиками. Он запоминал.

Он думал о том, что видел по дороге в Нанкин. Сожжённые деревни, пустые дома, люди с пустыми глазами. Он помнил, как дядя говорил ему: «Война кончилась, но страна ещё не оправилась». Теперь он слышал эти слова снова, но уже другими голосами. Он думал о крестьянах, которые не могли прокормить свои семьи. Он думал о солдатах, которые голодали. Он думал о том, что налоги нужны, чтобы армия могла защищать страну, но если люди умрут, то и налоги платить будет некому. Это была замкнутая петля, которую он не мог разорвать.

Он вспомнил, как в горах беженцы рассказывали о тайпинах. Они говорили о разрушенных храмах, о сожжённых домах, о людях, которые умирали от голода. Тогда А-Шу слушал и не понимал, почему это происходит. Теперь он начинал понимать. Война была не просто боями и смертями. Война разрушала всё, что люди строили годами. Она высасывала из страны силы, как яд из раны. А восстанавливать приходилось тем, кто выжил.

— Мы можем уменьшить налоги на время, — сказал молодой чиновник. — А потом, когда урожай восстановится, мы вернём их на прежний уровень.

— А если урожай не восстановится? — спросил старый, на что молодой чиновник не ответил.

— Мы не можем просто снижать налоги каждый раз, когда случается неурожай, — сказал Ли Хунчжан. — Это не решение. Это отсрочка. Нужно, чтобы у людей был другой заработок, кроме земли.

— Какой? — спросил молодой чиновник.

— Я видел в Шанхае ткацкие станки. Один станок заменяет десять ткачей. Если мы поставим такие станки у нас, мы сможем продавать ткани, а не покупать их у иностранцев. Деньги пойдут в казну, а крестьяне смогут работать на фабриках, когда в поле нет дела.

Чиновники переглянулись. Они не понимали, о чём говорит их господин. Но А-Шу чувствовал, что отец говорит о чём-то важном. Он говорил не просто слова — он говорил о том, что видел сам. А-Шу слушал и запоминал.

Через полчаса чиновники ушли. Ли Хунчжан проводил их взглядом, потом повернулся к Цзинфану.

— Что ты понял? — спросил он с характерным прищуром.

— Они боятся, что без налогов армия ослабнет, — ответил Цзинфан. — Но без зерна крестьяне умрут с голоду. Нужно найти баланс.

— Хорошо, — сказал Ли Хунчжан. Он перевёл взгляд на А-Шу, который всё ещё стоял у стены с подносом в руках. — А-Шу, — А-Шу поднял голову. — Что ты запомнил?

— Двое чиновников, — ответил он, не колеблясь. — Один старый, с седой бородой. Второй молодой, с усиками. Они говорили о налогах и о голоде. Ещё вы говорили про ткацкие станки в Шанхае, но вы сказали, что это лучше, чем просто снижать налоги, — сказал он, чуть запнувшись на сложном выражении "ткацкие станки".

Ли Хунчжан посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

— Хорошо. Ты понял. Цзинфан, подойди, — сказал он, а Цзинфан закрыл тетрадь, встал и подошёл к столу. Он встал рядом с А-Шу, но не смотрел на него.

— Это — А-Шу, — сказал Ли Хунчжан, указывая на мальчика. — Он будет жить здесь и учиться вместе с тобой, — сообщол он, а затем перевёл взгляд на Цзинфана.

— А это — Ли Цзинфан, мой старший сын.

А-Шу и Цзинфан обменялись короткими поклонами. А-Шу поклонился чуть глубже, как положено слуге. Цзинфан кивнул в ответ, его взгляд был любопытным, но сдержанным. Ли Хунчжан посмотрел на них обоих. Его голос стал тише, но твёрже.

— Теперь вы должны знать правду. Цзинфан — мой приёмный сын. А А-Шу — мой родной сын от первой жены, госпожи Чжоу. Вы оба должны знать, что вы — братья. Не по крови, но по судьбе. В этом доме у вас нет никого, кроме друг друга. Вы будете учиться вместе, вы будете жить рядом, вы будете защищать друг друга. Это моя воля. И наша общая тайна, — сказал он, особо подчеркнув слово "тайна". Цзинфан первым опустил голову.

— Я понял, отец, — сказал он. А-Шу смотрел на него и чувствовал, как сердце бьётся быстрее. Он сжал кулаки, чтобы унять дрожь.

— Я понял, господин, — сказал он, на что Ли Хунчжан кивнул.

— Идите. Познакомьтесь друг с другом.

Они вышли из кабинета, и А-Шу почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он не знал, что ждёт его впереди. Но он знал, что он должен быть осторожным. Он должен быть тихим. Он должен быть незаметным. И он должен был найти своё место в этом новом мире.

Они вышли из кабинета и пошли по коридору. Цзинфан шёл впереди, А-Шу — чуть позади, как и положено слуге. В коридоре было пусто, только где-то вдалеке слышались голоса слуг.

— Ты откуда? — спросил Цзинфан, не оборачиваясь.

— Из гор, — ответил А-Шу. — Из деревни Саньцзявань.

— Я не знаю такой деревни.

— Она далеко. В горах, в Аньхое. Дорога заняла больше недели.

Цзинфан хотел сказать что-то ещё, но в этот момент из-за поворота показалась женщина.

А-Шу увидел её краем глаза, и его сердце сжалось. Она была невысокой, но держалась так, что сразу становилось ясно — это хозяйка дома. Тёмно-синий ханьфу, строгая причёска, проницательные глаза, которые, казалось, видели всё насквозь. При всей её строгости, госпожа Чжао была красива. Во всяком случае так о ней думал А-Шу, насколько ему хватало его детского разумения. Он не знал, как описать эту красоту — она была не той, что согревает, а той, что заставляет людей подчиняться. В ней чувствовалась сила, которая притягивала и пугала одновременно. За ней шли две служанки — бесшумные, с опущенными глазами.

Цзинфан остановился и низко поклонился. А-Шу, стоявший чуть позади, тоже поклонился, стараясь не смотреть на неё. Он не знал, кто она, но чувствовал — опасная. Слишком уверенная походка. Слишком цепкий взгляд. Такие люди не спрашивают — они берут. Они смотрят и запоминают всё, что видят.

— Госпожа Чжао, — сказал Цзинфан, а А-Шу услышал это имя и похолодел. Вторая жена его отца. Мать законного наследника. Та, о которой он ничего не знал, но которую уже боялся. Он слышал, как слуги шептались о ней в коридорах, — тихо, быстро, оглядываясь. Он не понимал тогда, почему они боятся. Теперь начинал понимать.

Госпожа Чжао остановилась и посмотрела на них обоих. Её взгляд скользнул по Цзинфану, потом остановился на А-Шу. Она изучала его долго, внимательно. Так рассматривают вещь, которую не могут понять, но хотят оценить. А-Шу чувствовал, как его кожа начинает гореть под этим взглядом. Ему хотелось спрятаться, стать невидимым, раствориться в стене. Но он стоял неподвижно, опустив глаза, и ждал.

— Ты новенький? — спросила она. Голос был ровным, но в нём слышалась сталь.

— Да, госпожа, — ответил А-Шу, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он думал о том, что она красива, но эта красота не приносила уюта. Она была как лезвие — острая и холодная.

— Как тебя зовут?

— А-Шу.

— Странное имя, — сказала она. В голосе не было злобы, но и тепла тоже не было. Она повернулась к Цзинфану. А-Шу заметил, как напряглись плечи Цзинфана. Она не улыбнулась. Она просто смотрела на них обоих, и от этого взгляда становилось холодно.

— А ты, Цзинфан, уже познакомился с ним?

— Да, госпожа, — ответил Цзинфан. — Отец сказал, что он будет учиться со мной.

Госпожа Чжао слегка приподняла бровь. Это движение было почти незаметным, но А-Шу заметил его. Она что-то обдумывала. Что-то, что могло быть опасным.

— Интересно, — сказала она. — Обычно твой отец не берёт в дом слуг ради обучения. Он слишком ценит свое время для подобной… благотворительности, — последнее было сказано с каким-то особым тоном. В голове А-Шу неожиданно всплыли термины "ирония" и "сарказм".

Она снова посмотрела на А-Шу. На этот раз дольше. А-Шу чувствовал, как она изучает каждую черту его лица, его одежду, его руки. Он сжал кулаки за спиной, чтобы унять дрожь. Ему казалось, что она видит его насквозь — всю его тайну, все его страхи, всё то, что он пытался скрыть. Но она ничего не сказала. Только смотрела.

— Надеюсь, ты оправдаешь его надежды, — сказала она. — И не станешь обузой.

— Я постараюсь, госпожа, — ответил А-Шу.

Госпожа Чжао кивнула и пошла дальше, не оборачиваясь. Служанки последовали за ней, как тени. А-Шу смотрел им вслед, и его сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, что она подумала о нём. Но он знал, что она запомнила его лицо.

Он перевёл дыхание, когда она скрылась за поворотом. Цзинфан повернулся к нему и тихо сказал:

— Она опасна. Ты видел её. Она будет следить за тобой.

А-Шу кивнул. Он уже понял это. Он чувствовал себя так, будто только что прошёл через испытание. Он знал, что в этом доме каждая встреча может стать последней. И он должен быть готов к этому.

Цзинфан выдохнул, когда она скрылась за поворотом. Он повернулся к А-Шу и тихо сказал:

— Пойдём. Я покажу тебе свою комнату. Там мы сможем поговорить.

Цзинфан выдохнул, когда она скрылась за поворотом. Он повернулся к А-Шу и тихо сказал:

— Пойдём. Я покажу тебе свою комнату. Там мы сможем поговорить.

Они пошли по коридору. Цзинфан шёл быстро, но А-Шу успевал за ним, несмотря на то, что ноги ещё дрожали после встречи с госпожой Чжао. Они прошли мимо нескольких дверей, мимо внутреннего дворика, где в каменной чаше плавали золотые рыбки, и остановились перед высокой резной дверью.

Цзинфан толкнул её, и они вошли. Комната Цзинфана была больше, чем комната А-Шу. В ней стояла настоящая кровать с балдахином, письменный стол, заваленный книгами и бумагами, и несколько полок с тетрадями. У стены висела каллиграфическая картина — иероглиф «учение», выведенный твёрдой, уверенной рукой. А-Шу сразу узнал почерк — он принадлежал отцу. Цзинфан закрыл дверь и повернулся к А-Шу.

— Садись, — сказал он, указывая на циновку у окна. — Теперь мы можем поговорить спокойно.

А-Шу сел, положив руки на колени. Цзинфан опустился напротив, и какое-то время они просто смотрели друг на друга. Тишина не была тяжёлой — скорее, она была похожа на дыхание перед прыжком.

— Ты не похож на слугу, — сказал Цзинфан первым. Голос его был ровным, но в нём слышалось любопытство. А-Шу не знал, что ответить. Он смотрел на Цзинфана и думал о том, что этот мальчик — его брат. Не по крови, но по судьбе. — Ты похож на отца, — продолжал Цзинфан. — Глаза, скулы — как у него. И как ты смотришь. Прямо, не опуская глаз. Я сразу понял, что ты не простой слуга, когда увидел тебя в кабинете.

— Я не знаю, правильно ли это, — сказал А-Шу. Голос его дрогнул, и он сам удивился тому, как легко слова сорвались с губ. — Я не знаю, зачем он скрывает меня. Я не знаю, что мне теперь делать, — почему-то А-Шу выдал своё истинное отношение к ситуации. Он не планировал говорить этого. Он хотел быть сильным, как учил его приёмный отец в горах. Но слова вырвались сами, как вода сквозь трещину в стене.

Цзинфан посмотрел на него с интересом. Он не улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Ты боишься? — спросил он. А-Шу хотел сказать «нет», но вместо этого кивнул.

— Боюсь, — признался он. — Я не знаю, что ждёт меня в этом доме. Я не знаю, кому можно верить. Я не знаю, что будет завтра.

Цзинфан подошёл ближе, сел на корточки напротив него, чтобы быть на одном уровне. Теперь он смотрел на А-Шу без страха и без осуждения — только с пониманием.

— Отец сказал, что мы братья, — сказал Цзинфан. — Я не знаю, что это значит. Но я знаю, что он не стал бы говорить это просто так. Значит, это важно.

— Он сказал, что я должен быть осторожным, — сказал А-Шу. — Он сказал, что если кто-то узнает, кто я, меня убьют.

— Он прав, — ответил Цзинфан. — Враги отца — повсюду. И не только враги. В этом доме есть люди, которые захотят уничтожить тебя, если узнают правду, — брат говорил, не сводя с него взгляда. А-Шу сжал кулаки. Он чувствовал, как внутри него поднимается холод.

— Госпожа Чжао, — сказал он тихо. — Она тоже?

— Да, — ответил Цзинфан. — У неё есть сын, Цзиншу. Он — законный наследник. Если она узнает, что ты тоже сын отца, она будет видеть в тебе угрозу для своего сына. Она сделает всё, чтобы избавиться от тебя.

— Но отец… он же глава семьи. Разве он не может защитить меня?

— Может, — сказал Цзинфан с кривой ухмылкой, слишком взрослой для десятилетнего, — Но он не может быть рядом с тобой каждый миг. А Госпожа Чжао умна. Она не пойдёт против отца открыто. Она будет действовать тихо — через слуг, через слухи, через маленькие яды, которые никто не заметит. Ты должен быть осторожен. Ты должен быть незаметным. Ты должен не давать ей повода сомневаться в тебе.

А-Шу молчал, переваривая услышанное. Он чувствовал, как весь этот дом давит на него, как каждая стена имеет глаза и уши.

— Что мне делать? — спросил он.

— Во-первых, запомни: в этом доме есть трое, кому ты можешь доверять, — сказал Цзинфан, поднимая три пальца. — Это я. Отец. И дядя. Только мы знаем правду. Ни один слуга, ни одна служанка, даже госпожа Чжао не должна знать, кто ты на самом деле.

— А если кто-то спросит?

— Ты — дальний родственник, которого отец взял из жалости, — сказал Цзинфан. — Ты слуга-ученик. Ты не знаешь своего отца. Ты просто мальчик, который хочет учиться.

— А если меня спросят о горах?

— Расскажи о них, — сказал Цзинфан, выпрямившись, — Это правда. Ты вырос в горах. Ты не знал, кто твой отец. Ты не врёшь. Ты просто не говоришь всего.

А-Шу кивнул. Он чувствовал, что Цзинфан говорит правильно. Он должен быть осторожным, но он не должен врать. Правда была его защитой. А Цзинфан посмотрел на него и улыбнулся — тепло, по-настоящему.

— Не бойся, — сказал он. — Я буду рядом. Мы справимся.

А-Шу почувствовал, как внутри него разливается тепло. У него был брат. Настоящий брат. И он был готов защищать эту тайну. Цзинфан потянулся, подошёл к письменному столу и взял с него маленькую тетрадь. Он протянул её А-Шу.

— Возьми. Ето мой подарок, в честь твоего приезда. Здесь ты можешь записывать то, что учишь. Иероглифы, стихи, всё, что отец тебе даёт. Когда что-то забудешь — откроешь и вспомнишь.

А-Шу взял тетрадь, провёл пальцем по обложке. Она была чистой, новой, пахла бумагой и чернилами. Он никогда не владел своей собственной тетрадью.

— Спасибо, — сказал он. Мальчик бъл тронут. Впервъе ему кто-то что-то подарил. Просто так.

— Это поможет тебе учиться, — сказал Цзинфан, со вздохом. — И запоминать. В этом доме нужно много запоминать, — он говорил, на что А-Шу кивнул, спрятав тетрадь за пазуху.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что помогаешь, — он говорил со смущением, на что Цзинфан усмехнулся.

— Мы братья, — сказал он. — Братья помогают друг другу.

А-Шу почувствовал, как его сердце наполняется чем-то новым — тёплым, надёжным, похожим на дом.

Цзинфан открыл дверь и выглянул в коридор. Убедившись, что никого нет, он обернулся к А-Шу.

— Отдыхай сегодня, — сказал он. — Завтра начнётся настоящая учёба. Отец будет проверять тебя каждый день. Ты должен быть готов.

А-Шу встал, поклонился и вышел. Он шёл по коридору, чувствуя на груди тяжёлую тетрадь, и внутри него что-то менялось. Он больше не был один. У него был брат. И он был готов.

Шли недели, месяцы, годы. Время в Нанкине тянулись медленно, как река в засуху.

А-Шу привыкал к новому дому, к новым лицам, к новому ритму жизни. Он просыпался до рассвета, умывался холодной водой и шёл в кабинет отца. Там он стоял у стены с подносом, пока отец занимался делами, а потом — учился. Учился всему, что мог дать ему этот дом.

Ли Хунчжан оказался строгим учителем. Он задавал уроки, проверял тетради, спрашивал, что А-Шу запомнил из разговоров чиновников. Он не хвалил, не гладил по голове, но иногда, когда А-Шу отвечал правильно, в его глазах мелькало одобрение. Для А-Шу этого было достаточно.

Цзинфан стал его тенью. Собственно, как и он, Цзинфена. Они занимались вместе, читали одни и те же книги, переписывали одни и те же тексты. Цзинфан объяснял то, что А-Шу не понимал, показывал, как правильно выводить иероглифы, рассказывал о людях, которые приходили в дом. Он был старше и умнее, но никогда не смотрел свысока. Он смотрел на него как добрый старший как брат.

Что касалось самой учёбы, то А-Шу учился быстро. Слишком быстро. Он схватывал новые иероглифы после первого объяснения, запоминал целые страницы текста, переписывал их без единой ошибки. Он чувствовал, что это знание — не его, что оно приходит откуда-то изнутри, как будто он всегда знал эти слова, эти числа, эти истории. Но он не показывал этого. Он делал вид, что учится как все, что каждая страница даётся ему с трудом. Он прятал свою гениальность, как прятал своё настоящее имя.

Вот только Ли Хунчжан замечал это. Он не спрашивал, откуда у мальчика такая память и такое понимание. Он просто давал ему всё больше книг, всё сложнее задания, всё глубже вопросы. И А-Шу отвечал.

Отец нанял для мальчиков учителей иностранных языков — сначала англичанина, потом француза. Цзинфан, как и положено, корпел над грамматикой, переводил со словарём, делал ошибки. А-Шу же, к своему собственному удивлению, схватывал язык на лету.

— Ты уверен, что никогда не изучал английский? — спросил его мистер Коул, высокий худой человек с рыжими бакенбардами, после того как А-Шу перевёл сложный абзац без единой ошибки.

— Нет, господин Коул, — ответил мальчик, опуская глаза. — Я просто запоминаю.

— Быстро запоминаешь, — покачал головой учитель и поставил галочку в своей тетради.

Английский давался ему так же легко, как и китайские иероглифы. С французским было чуть сложнее, но А-Шу и с ним справлялся, уже мысленно переводя с английского. Он не знал, откуда в его голове берутся слова, которых он никогда не слышал. Они просто появлялись, как будто ждали своего часа.

Кроме языков, Ли Хунчжан приставил к мальчикам учителей математики, географии и астрономии. Цзинфан старался, но ему было трудно. А-Шу же решал задачи быстрее всех, запоминал карты с одного взгляда, называл звёзды по их английским и китайским названиям. Учителя переглядывались, но молчали. Они знали, что это — сын наместника, и задавать лишние вопросы не стоит.

— Ты не человек, — сказал Цзинфан однажды, глядя, как А-Шу решает в уме сложное уравнение. — Ты машина.

— Я просто стараюсь, — ответил А-Шу, не поднимая головы.

— Ты слишком стараешься. Это ненормально, — сказал брат, на что А-Шу поднял голову и посмотрел на Цзинфана.

— Это плохо? — спросил он, не понимая, как реагировать на слова брата, на что Цзинфан помолчал, а потом усмехнулся.

— Нет. Это удивительно.

А-Шу улыбнулся в ответ. Он не знал, что такое «нормально». Он знал только, что он должен учиться. Что он должен быть готов.

Каждый вечер, когда лампы в доме гасли, А-Шу сидел в своей комнате и перечитывал книги, которые ему давал отец. Он учил английские слова, запоминал формулы, чертил карты. Он чувствовал, как знания впитываются в него, как вода впитывается в сухую землю. И он не мог остановиться.

По вечерам, когда Ли Хунчжан запирался в кабинете с бумагами, Ли Чжаоцин заходил в комнату к мальчикам. Он входил без стука, забирал у них кисти и отодвигал тетради, даже если они были не дописаны.

— Хватит, — говорил он. — Голова должна отдыхать.

— Мы не устали, — возражал Цзинфан, но уже без прежнего упрямства.

— А я сказал — устали. И не спорь со старшими.

Он доставал доску для го или сянци — старую, потёртую, которую привёз ещё из Пекина. Расставлял фигуры, поправлял их, щурился. А-Шу и Цзинфан садились напротив, и наступал их вечерний ритуал.

Ли Чжаоцин играл с ними по очереди. С Цзинфаном — подолгу, объясняя каждый ход. С А-Шу — быстро, почти не глядя на доску, потому что тот уже начинал видеть игру на несколько шагов вперёд.

— Ты снова жульничаешь, — сказал однажды Ли Чжаоцин, когда А-Шу в который раз перекрыл ему все ходы. В голосе его не было злобы — только удивление.

— Это не жульничество, — ответил А-Шу. — Это ходы.

— Ходы? — переспросил дядя, усмехнувшись. — Ты просто видишь дальше, чем я. Это не игра, мальчик. Это уже талант.

А-Шу промолчал. Он не знал, что ответить. Ему казалось, что он просто делает то, что должен.

— Однажды ты будешь сидеть за большим столом, — сказал Ли Чжаоцин, убирая фигуры, — и принимать такие же решения. Только там фигуры будут настоящими. Люди. Земли. Армии. И тогда тебе пригодится умение видеть дальше.

Он встал, потянулся и направился к двери, но на пороге остановился.

— Спокойной ночи, мальчики. И не сидите слишком долго.

Он ушёл. Цзинфан повернулся к А-Шу.

— Он никогда не говорит мне таких вещей, — сказал он тихо.

— Ты просто не проигрываешь ему, — ответил А-Шу, не глядя на брата.

— Я тоже проигрываю, — сказал Цзинфан. — Но он учит тебя по-другому. Как будто готовит к чему-то.

А-Шу молчал. Он чувствовал, что Цзинфан прав. Но он не знал, что ответить. Он просто опустил голову и взял кисть. Завтра будет новый день. Новые уроки. И новые игры.

Отношения с госпожой Чжао были сложными. А-Шу не мог назвать их откровенно враждебными, но и тепла в них не было. Она обращалась с ним как со слугой — вежливо, но холодно, никогда не задавая лишних вопросов и не проявляя интереса. И всё же А-Шу чувствовал, что она следит за ним. Её взгляд иногда задерживался на нём дольше, чем следовало, и в этом взгляде было что-то, от чего по коже пробегали мурашки.

Она не делала ничего плохого. Она не кричала, не угрожала, не ставила палки в колёса. Но А-Шу чувствовал её присутствие в каждом коридоре, в каждой комнате, куда он входил. Она была как тень, которая всегда рядом, но никогда не показывается. Иногда ему казалось, что она уже знает всё — кто он, откуда пришёл, зачем его привели. Но она молчала. И это молчание было страшнее любых угроз.

А-Шу старался не пересекаться с ней лишний раз. Он кланялся, когда она проходила мимо, опускал глаза и делал вид, что он просто слуга, который выполняет свою работу. Но он знал, что она видит его насквозь. И это знание жило в нём как холодный камень, который он носил в груди.

Однажды вечером, когда они сидели в комнате Цзинфана, переписывая тексты, А-Шу поднял голову. Вопрос, который давно ждал своего часа, наконец сорвался с губ.

— Почему госпожа Чжао так ко мне относится? — спросил он. — Я ведь просто слуга. Я не делаю ничего, что могло бы ей угрожать.

Цзинфан отложил кисть и посмотрел на него. В его взгляде было что-то, чего А-Шу не мог прочитать — смесь жалости и понимания.

— Она боится не тебя, — сказал Цзинфан тихо. — Она боится того, кем ты можешь быть. Она чувствует, что ты не просто мальчик из деревни. Она видит, как ты учишься, как быстро схватываешь всё, что тебе дают. Она видит, как смотрит на тебя отец. Посмотри на меня, — брат показал на себя, — она и ко мне так относится, хоть и понимает, что я уже не угроза положению ее сына. Но даже просто возможность того, что кто-то может покусится на место ее сына, пугает её больше, чем любой настоящий враг.

— Но я не хочу быть её врагом, — сказал А-Шу. — Я не хочу никому причинять вред. Я просто хочу учиться.

— Ты и не враг, — ответил Цзинфан, и в голосе его послышалась усталость, которая не вязалась с его возрастом. — Ты — угроза. Для её сына. Для её положения. Она думает, что ты можешь занять место Цзиншу. Она думает, что отец может признать тебя. Или меня. И тогда её сын потеряет всё, что она для него строила.

— Я не хочу занимать его место, — сказал А-Шу, и голос его дрогнул. — Я даже не знаю его. Я никогда не делал ему ничего плохого.

— Я знаю, — сказал Цзинфан. — Но она не знает. Она видит только то, что боится увидеть. А видит она мальчика, который похож на отца, который учится как гений и который однажды может стать наследником.

А-Шу задумался. Он смотрел на свои руки, сжимавшие кисть, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то холодное.

— И что мне делать? — спросил он.

— Ничего, — ответил Цзинфан. — Просто продолжай учиться. Будь незаметным. Не давай ей повода. Она не может атаковать тебя, если ты не даёшь ей оружия. Ты должен быть слугой, который учится. И ничего больше.

— А если она всё равно атакует? — спросил А-Шу, чувствуя, как его голос становится тише. Цзинфан усмехнулся — невесело, но твёрдо.

— Тогда у тебя есть мы. Я, отец и дядя. Мы не дадим тебя в обиду. Она может быть умной, но мы знаем её. Мы знаем, как она думает, как она действует, как она плетёт свои сети. И мы не позволим ей уничтожить тебя.

А-Шу кивнул. Он чувствовал, что Цзинфан говорит правду. Они были вместе — и это делало их сильнее. Он посмотрел на брата, на его серьёзное лицо, и почувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое. Что-то, что он не мог назвать.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что ты рядом.

Цзинфан посмотрел на него, и в его глазах мелькнула улыбка.

— Мы братья, — сказал он. — Мы должны быть рядом.

Они снова взяли кисти и продолжили переписывать тексты. За окном начиналась ночь, и в доме становилось тихо. Но А-Шу чувствовал, что в этой тишине есть нечто большее, чем просто покой. В ней было тепло.

А-Шу не только учился по книгам. Он ездил с отцом.

Ли Хунчжан часто брал его с собой, когда отправлялся на заводы и в арсеналы, которые строил по всему Нанкину и его окрестностям. А-Шу сидел в повозке, держа на коленях бумаги отца, и слушал, как тот разговаривает с инженерами, мастерами, чиновниками.

— Это наша надежда, — говорил Ли Хунчжан, когда они стояли перед огромным токарным станком, который шипел и плевался искрами. — Мы не можем больше покупать оружие у иностранцев. Мы должны делать своё.

— Тысяча винтовок в месяц, — сказал инженер, показывая на конвейер. — Если мы поставим второй цех, будет две тысячи.

— Ставьте, — сказал Ли Хунчжан. — Я найду деньги.

А-Шу стоял в стороне, сжимая в руках свёрток чертежей. Он смотрел на станки, на рабочих, которые склонялись над металлом, на дым, который поднимался к потолку. Он слушал, как отец спорит с поставщиками, как торгуется за медь и железо, как проверяет качество стали. Он запоминал всё.

Однажды Ли Хунчжан подозвал его к столу, за которым сидели иностранные инженеры. Они говорили по-английски, и отец переводил. А-Шу слушал, как они обсуждают конструкцию нового орудия, и вдруг понял, что понимает их без перевода. Слова английского были ему знакомы — как будто он уже знал их раньше.

Он замер, не зная, что делать. Ли Хунчжан заметил его взгляд и нахмурился.

— Ты понимаешь, что они говорят? — спросил он.

— Немного, — ответил А-Шу, опуская глаза. — Я слышал, как вы говорите с ними.

Ли Хунчжан смотрел на него долго, потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра ты будешь сидеть рядом и слушать. И запоминать.

А-Шу кивнул. Он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. Он не знал, почему он понимает эти слова, но он знал, что это — шанс. Он должен был воспользоваться им.

Когда они вышли из цеха, Ли Хунчжан вдруг остановился, повернулся к А-Шу и, не говоря ни слова, протянул руку и взлохматил ему волосы. Грубовато, но тепло, как делают отцы с сыновьями, когда те слишком серьёзны. Его лицо на мгновение озарилось короткой, редкой улыбкой — почти незаметной, но живой.

— Ты радуешь меня, — сказал он тихо, убирая руку и снова становясь серьёзным. — Но не привыкай к похвале.

А-Шу замер. Волосы на голове ещё чувствовали прикосновение отцовских пальцев. Он не знал, что сказать. Он хотел запомнить этот миг навсегда. Он только молча кивнул и пошёл дальше, стараясь не показывать, как ему тепло от этого жеста. Отец уже шёл впереди, и его спина была прямой и недоступной, как всегда.

А-Шу шёл за ним и чувствовал, что этот короткий жест сказал ему больше, чем любые слова.

Ли Хунчжан часто брал А-Шу с собой и в военные лагеря. Там были солдаты — тысячи солдат, которые маршировали, стреляли, учились по-новому. А-Шу смотрел на них и думал о том, что эти люди — его отец — готовят к войне. Он не знал, когда эта война придёт, но знал, что она будет.

— Смотри, — сказал Ли Хунчжан, указывая на строящихся солдат. — Они должны быть дисциплинированными. Они должны знать, что делать, когда придёт приказ. Без дисциплины армия — это толпа.

— Как вы учите меня? — сказал А-Шу. Ли Хунчжан посмотрел на него и впервые за долгое время улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Как я учу тебя.

Они стояли на холме, глядя на солдат, которые отрабатывали построения. А-Шу чувствовал, что его отец — не просто чиновник. Он был строителем, воином, учителем. И он, А-Шу, был его учеником.

Однажды, когда они вернулись из лагеря, Ли Хунчжан задержал А-Шу в кабинете. Он долго смотрел на карту, висевшую на стене, потом заговорил, не оборачиваясь:

— Ты много учишься. Это хорошо. Но ум без силы — как дерево без корней. Если ты не умеешь защищать себя, все твои знания не стоят ничего. Я слишком поздно понял это. Когда я был молодым, я знал книги, но не умел держать меч. И это чуть не стоило мне жизни. Я не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки.

А-Шу слушал молча, чувствуя, как внутри него зарождается что-то новое. Он никогда не думал о том, что его отец мог быть слабым.

— Я договорился с мастером, — продолжал Ли Хунчжан, поворачиваясь к нему. — Он будет тренировать тебя. Каждый день. Ты будешь учиться двигаться, держать оружие, защищать себя. Не для того, чтобы убивать. Для того, чтобы выживать.

А-Шу кивнул, не зная, что ответить. Вот только опыт дворовъх драк явно подсказъвал ему, что силенок у него слишком мало.

— Ты должен быть сильным не только в голове. Ты должен быть сильным в теле. Потому что однажды тебе придётся защищать не только себя, но и тех, кто будет рядом с тобой. — Ли Хунчжан подошёл к нему и положил руку на плечо, сжав его, словно пытаясь передать ему уверенность в собственной правоте.

На следующее утро А-Шу встретился с мастером — старым солдатом, который когда-то служил в Хуайской армии. Он был невысоким, коренастым, с руками, покрытыми шрамами. Он смотрел на А-Шу долго, потом сказал:

— Ты худой. Но это поправимо. Будем работать.

Начались тренировки. А-Шу учился бегать, прыгать, уворачиваться, падать и подниматься. Он учился держать меч — сначала деревянный, потом настоящий. Он учился дышать правильно, чувствовать своё тело, понимать, как оно двигается. В начале тренировки он падал, уставал, хотел сдаться. Но он вспоминал слова отца — «ты должен быть сильным» — и поднимался снова.

Цзинфан иногда приходил смотреть на его тренировки. Он стоял в стороне, скрестив руки, и не смеялся, когда А-Шу падал. Он просто смотрел, и в его взгляде было нечто большее, чем просто любопытство.

Однажды, когда А-Шу закончил упражнение и стоял, тяжело дыша, Цзинфан подошёл ближе.

— Ты делаешь успехи, — сказал он, садясь на камень рядом. — Я бы так не смог.

— Ты умнее меня, — ответил А-Шу, вытирая пот. — Ты знаешь больше книг, — возразил он брату, на что Цзинфан покачал головой.

— Книги — это одно. А это… — он кивнул на меч в руке А-Шу, — это другое. Ты не просто сильный. Ты упорный.

А-Шу опустился на траву рядом с ним. Он чувствовал усталость в каждом мускуле, но внутри было спокойно.

— Ты всегда так говоришь, — сказал он. — Что я упорный. Но я просто делаю то, что должен, — он обтирался тряпкой, что исполняла роль полотенца, а Цзинфан молчал, глядя на небо. Потом брат посмотрел на него и тихо сказал:

— Папа говорит, что это и есть сила. Не в том, чтобы уметь держать меч. А в том, чтобы вставать после падения.

А-Шу повернул голову и посмотрел на него. Он знал, что Цзинфан говорит не о Ли Хунчжане. Он говорит о своём настоящем отце — Ли Чжаоцине, который так часто приходил к ним по вечерам, играл с ними в го и сянци, учил их видеть дальше. Он знал, что Цзинфан зовёт «папой» только одного человека. И это был не Ли Хунчжан.

Они сидели рядом, два брата, и молчали. А-Шу чувствовал, как слова Цзинфана оседают в нём, как камни на дне реки — тихие, но тяжёлые. Он думал о том, что значит вставать. Он думал о том, сколько раз он падал. И сколько раз он ещё упадёт. Но он знал одно: он будет вставать.

Со временем, он ощутил, как его тело становится крепче, а движения — увереннее. Он знал, что это — часть его обучения. Часть того, что его отец готовит его к чему-то большему. Вот только к чему? Он еще не очень понимал.

Иногда он видел, как на веранде появляется госпожа Чжао. Она стояла неподвижно, опершись рукой о резную колонну, и смотрела на его тренировки. А-Шу чувствовал её взгляд даже тогда, когда не видел её. Он не знал, что она думает — её лицо было спокойным, как вода в старом колодце, — но он чувствовал, что она не просто смотрит. Она изучает. Она запоминает.

Он пытался не показывать, что заметил её. Продолжал двигаться, повторять удары, падать и вставать, как учил мастер. Но каждый раз, когда он поднимал голову, он смотрел туда, где она стояла. Иногда она уже уходила. Иногда он встречался с её взглядом на одно короткое мгновение, и в этом мгновении было столько холода, что ему хотелось отвести глаза. Но он не отводил.

Она никогда не заговаривала с ним. Никогда не улыбалась. Она просто смотрела. И этого было достаточно, чтобы А-Шу чувствовал её присутствие на каждой тренировке. Когда она уходила, на веранде оставалась только пустота. Но холод её взгляда ещё долго держался в воздухе, как зимний ветер, который проникает сквозь одежду и добирается до костей.

А-Шу не знал, что она ищет. Слабость? Ошибку? Повод? Он знал только, что должен быть сильным. Должен быть быстрым. Должен быть неуязвимым. И когда он опускал меч и уходил с тренировочного двора, он всегда оглядывался на пустую веранду. Её там уже не было. Но её взгляд оставался.

Он продолжал тренироваться. Каждый день. И каждый раз, когда он поднимал глаза, он проверял — стоит ли она там. Иногда она стояла. Иногда нет. Но он всегда ждал этого холодного взгляда. И всегда был готов к нему.

А тем временем в Империи происходили события, которые доходили до Нанкина лишь в виде слухов, казённых указов и редких разговоров чиновников. Всё, что оставалось за стенами дома Ли Хунчжана, было таким же далёким, как звёзды над горными вершинами.

В 1865 году пал последний маньчжурский полководец — князь Сэнгэринцин, которого няньцзюни заманили в ловушку и убили на окраинах Шаньдуна. Говорили, что его смерть стала концом целой эпохи — старой маньчжурской военной силы, которая когда-то держала в страхе всю Восточную Азию. Теперь вся надежда была на ханьских генералов, среди которых был и Ли Хунчжана.

Его Хуайская армия в эти годы не знала покоя. Она сражалась с остатками тайпинов, добивала няньцзюней, охраняла города и дороги. К концу десятилетия восстания были в основном подавлены, но вместо мира наступила новая тревога — далеко на западе, в Синьцзяне, поднималась новая угроза. Войска Агубы, поддержанные англичанами, захватывали одну область за другой, и оттуда доходили тревожные вести.

Нанкин жил своей жизнью. Здесь не было войны, но её отзвуки слышались в каждом разговоре чиновников, в каждом письме, которое приносили в кабинет отца. А-Шу стоял у стены, подавал чай и слушал. Он слышал слова «Агуба», «Синьцзян», «Англия», «Россия». Он не понимал их значения, но запоминал. Он знал, что его отец думает об этом больше, чем говорит.

Однажды поздно вечером, когда дом уже затих, А-Шу проходил мимо кабинета и увидел отца, склонившегося над картой. Его палец проводил линию от Урумчи вниз, к границам империи. Он не заметил А-Шу, стоявшего в дверях, и не слышал, как тот тихо ушёл. Но А-Шу запомнил эту карту. Он запомнил, как выглядела тревога на лице отца.

Эти карты и указы, эти разговоры о далёких войнах и чужих армиях становились частью его тайных уроков. Он смотрел на линии фронта, на границы, на названия городов, о которых никогда не слышал. И он чувствовал, что страна, которую строит его отец, стоит на шаткой почве. Что за каждым успехом — грядущая опасность, и что она уже близко.

Но он не говорил об этом. Он просто продолжал учиться. Потому что знал: однажды эти знания понадобятся ему. Как и отцу.

Пять лет пролетели незаметно. Время, которое вначале казалось бесконечным, вдруг сжалось, как пружина, и однажды утром А-Шу проснулся и понял, что он уже не тот мальчик, который вошёл через заднюю калитку.

Ему было тринадцать. Он вытянулся, плечи стали шире, в движениях появилась уверенность, которой не было раньше. Он всё ещё был худым, но мышцы, натренированные ежедневными упражнениями, проступали под кожей. Он всё ещё говорил мало, но когда говорил — его слушали. Он всё ещё прятал свою гениальность, но уже не так старательно, как раньше. Он знал, что отец видит его насквозь, и перестал бояться этого.

Цзинфан изменился тоже. Он стал выше, серьёзнее, в его взгляде появилась та же тень, что и у отца. Он уже не был просто мальчиком. Он становился мужчиной. Они оставались братьями — не по крови, но по судьбе. И эта связь становилась только крепче с каждым годом.

Госпожа Чжао всё так же смотрела на А-Шу с веранды, но теперь он не чувствовал холода. Только усталое любопытство. Она уже не пыталась найти его слабости. Она просто ждала. Чего — он не знал. Но он знал, что она всегда будет ждать.

Ли Хунчжан часто уезжал, но каждый раз, возвращаясь, проверял его успехи. Он задавал те же вопросы — о налогах, об армии, о заводах. И А-Шу отвечал. Иногда отец хвалил его коротким словом или жестом, и этого было достаточно.

Пять лет. Пять лет тени. Пять лет учёбы, тренировок, наблюдений. Пять лет, которые изменили его навсегда.

Он стоял на пороге своей комнаты и смотрел на утреннее небо. Где-то там, на севере, ждал новый мир. А-Шу был готов к нему. Он был готов ко всему.

И этот день наступил.

В 1870 году грянул Тяньцзиньский инцидент — толпа, возмущённая слухами о похищении детей, напала на французскую церковь, убила дипломатов и священников. Французы требовали наказания виновных, казней и извинений. Империя оказалась на грани войны с Францией.

Цзэн Гофань, наместник Чжили, попытался урегулировать конфликт честно: он казнил зачинщиков, принёс извинения, выплатил компенсацию. Но китайская общественность была в ярости от «унизительного» решения. Репутация великого героя была подорвана.

Двору нужен был новый человек. Тот, кто сможет разрядить ситуацию, не потеряв лицо перед иностранцами и одновременно усмирив внутреннее недовольство. Выбор пал на Ли Хунчжана.

3 сентября 1870 год, прямо в день рождения А-Шу, в Нанкин пришёл императорский указ.

Вечером Ли Хунчжан вызвал сыновей в кабинет. А-Шу и Цзинфан вошли и замерли у двери. Разница между ними была заметна даже в том, как они стояли.

Цзинфан был одет в строгий тёмно-синий халат, аккуратно подпоясанный, с мандаринскими бусами на шее — подобающий наряд для молодого человека, готовящегося к экзаменам кэцзюй. Он уже выглядел как маленький чиновник: выправка, сдержанность, взгляд, устремлённый вперёд. В свои пятнадцать лет он казался старше.

А-Шу стоял рядом в простой, но функциональной одежде служки — тёмные штаны, куртка, перетянутая ремнём. Никаких украшений, никаких знаков отличия. Он был тенью, которая училась. Никто, глядя на него, не догадался бы, что он — сын наместника.

Ли Хунчжан сидел за столом. Перед ним лежал развёрнутый свиток с императорской печатью. Его лицо было спокойным, но А-Шу заметил, как пальцы отца сжимают край стола.

— Садись, — сказал он, указывая на стул перед собой.

Цзинфан сел, положив руки на колени, как учили. А-Шу, как обычно, остался стоять у двери. Он знал своё место. В этом доме он был слугой. И даже в кабинете отца он не имел права сидеть в присутствии старшего сына.

Тишина затянулась, и только масляная лампа потрескивала на столе. Ли Хунчжан смотрел на свиток, потом поднял глаза на сыновей.

— Я получил назначение, — наконец сказал Ли Хунчжан. — Наместник Чжили, взамен Цзэн Гофаня. Если всё пройдёт хорошо, я рассчитываю на ещё пару должностей в довесок.

Цзинфан переглянулся с А-Шу. Они знали, что такое Чжили — столичная провинция, самое важное место в империи после самого Пекина. Это был не просто перевод. Это был взлёт. Одна из важнейших должностей в стране. «Премьер-министр» — всплыл соответствующий иностранный термин в голове у А-Шу.

— Поздравляю вас, отец, — сказал Цзинфан, но в голосе его слышалась настороженность.

— Поздравлять пока рано, — Ли Хунчжан поднял голову, и его взгляд был тяжёлым. — Тяньцзиньский инцидент ещё не улажен. Цзэн Гофань сделал всё, что мог, но это оказалось недостаточно. Меня отправляют туда, где нужно не только уметь договариваться, но и уметь показывать силу.

Он сказал это так, словно обсуждал погоду или цены на зерно. В его голосе не было гордости, не было хвастовства. Во всяком случае, А-Шу не уловил того, что обычно чувствуется у людей, когда они говорят о своих успехах. Скорее, это звучало как констатация факта. Как часть плана, который давно был продуман и теперь просто выполнялся. Цзинфан же нахмурился, но промолчал. Он знал отца достаточно хорошо, чтобы понять: это не пустые слова. Ли Хунчжан никогда не говорил того, чего не собирался делать.

— Вы поедете? — спросил Цзинфан.

— Я уже еду. — Он помолчал, давая словам осесть, потом перевёл взгляд на Цзинфана. — Ты остаёшься в Нанкине, — сказал он безапелляционно, а Цзинфан замер. Его челюсть сжалась, но он не возразил. — Ты готовишься к экзаменам кэцзюй, — продолжал Ли Хунчжан. — Это важнее, чем мотаться по дорогам. Ты должен сосредоточиться на учёбе и показать, что наш род не просто военная сила, но и образованность.

Цзинфан может и хотел что-то сказать, но он промолчал. Он знал, что если отец что-то решил, то спорить бесполезно.

— А-Шу, — Ли Хунчжан повернулся к младшему сыну. — Ты едешь со мной, — сказал он тихо, но весомо, и А-Шу почувствовал, как его сердце пропустило удар.

— Я… еду с вами? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Ты достаточно вырос, чтобы увидеть, как работает империя, — сказал Ли Хунчжан. — Не только бумаги в кабинете. Настоящая империя. Армия, города, люди. Ты увидишь, что значит быть наместником, когда над тобой висит угроза войны. — Он замолчал, потом добавил тише: — Ты должен увидеть это. Потому что однажды это станет твоей работой.

А-Шу чувствовал, как сердце бьётся быстрее. Он не знал, что ждёт его впереди, но он знал, что это — новый урок. Самый важный.

— Я готов, — сказал он, а Ли Хунчжан кивнул, потом перевёл взгляд на Цзинфана.

— Ты не обижайся. Твоё время придёт. Но сейчас твой путь — здесь, среди книг. Ты должен стать цзиньши, как твой дед. Ты должен доказать, что клан Ли — это не только мечи, но и мудрость.

Цзинфан опустил голову.

— Я понял, отец.

А-Шу посмотрел на брата. В его глазах мелькнула тень обиды, но он быстро спрятал её. Цзинфан всегда был старшим, всегда был ответственным, всегда был тем, кто оставался. Теперь он снова оставался. Они вышли из кабинета. В коридоре Цзинфан остановился и повернулся к А-Шу. Он смотрел на него долго, и А-Шу видел, как в его глазах мелькает что-то — обида, зависть, печаль. Но он быстро спрятал это.

— Ну что ж, — сказал Цзинфан. — Тебе повезло.

А-Шу не знал, что ответить. Он знал, что брат не злится на него, но в голосе Цзинфана слышалась горечь.

— Я не просил об этом, — тихо сказал А-Шу.

— Знаю. — Цзинфан усмехнулся. — Ты вообще никогда ничего не просишь. И всё равно получаешь, — сказал он ни-то с упреком, ни то еще с каким чувством, на что А-Шу промолчал. Затем Цзинфан шагнул ближе и положил руку ему на плечо. — Ты уезжаешь на север. А я остаюсь здесь, среди книг. — Он усмехнулся. — Странно, да? Мы с тобой всегда были рядом. А теперь — нет.

— Я вернусь, — сказал А-Шу.

— Знаю. — Цзинфан убрал руку. — Ты всегда возвращаешься. — Он повернулся и пошёл по коридору, но на пороге своей комнаты остановился и обернулся. — На севере всё иначе, — сказал он. — Там холоднее, там чужие люди, там опаснее. Будь осторожен. Не доверяй никому, кроме отца.

А-Шу кивнул. Он смотрел, как брат скрывается за дверью, и чувствовал, что между ними что-то изменилось. Они больше не были просто мальчиками, которые учились вместе. Они становились мужчинами, которые расставались.

Через неделю большой обоз, окружённый вооружёнными людьми из Хуайской армии, покинул усадьбу наместника провинции Цзянсу, направляясь в Чжили — столичную провинцию, где Ли Хунчжану предстояло занять пост наместника, высший среди всех региональных чиновников империи.

На крыльце усадьбы стояли провожающие. Госпожа Чжао, как и подобает жене наместника, держалась с достоинством, но её взгляд, устремлённый на удаляющийся обоз, был холоден и непроницаем. Рядом с ней, вцепившись в её руку, стоял маленький Ли Цзиншу — её родной сын, законный наследник. Ему было шесть лет, и он ещё не до конца понимал, что происходит, но чувствовал напряжение взрослых. Он смотрел на удаляющиеся повозки широко раскрытыми глазами, иногда дёргал мать за рукав, но она не обращала на него внимания.

Цзинфан стоял в стороне, рядом с Ли Чжаоцином. Он смотрел на обоз, который медленно исчезал за воротами, и чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Он не махал рукой — не хотел показывать слабость. Но когда повозка, в которой сидел А-Шу, скрылась за поворотом, он на мгновение закрыл глаза. Ли Чжаоцин положил руку ему на плечо, но ничего не сказал.

Слуги, чиновники, несколько старых солдат — все стояли у ворот, провожая наместника. Кто-то кланялся, кто-то просто смотрел. В воздухе витал запах пыли и осенней прохлады.

Когда последняя повозка скрылась за горизонтом, провожающие начали расходиться. Госпожа Чжао первой повернулась и ушла в дом, увлекая за собой маленького Цзиншу, который всё ещё оглядывался на дорогу.

Цзинфан стоял неподвижно, глядя на пустую дорогу. Рядом с ним стоял Ли Чжаоцин — его настоящий отец, который всегда был рядом.

— Я никогда не завидовал ему, — сказал Цзинфан тихо, не оборачиваясь. — Правда. Я знал, что он — сын отца, а я — просто приёмыш. Я принял это, — Он помолчал, и голос его дрогнул. — Но сейчас я чувствую себя плохо. Он уезжает, а я остаюсь. Он будет видеть новый мир, а я буду сидеть над книгами. Я знаю, что это правильно, что я должен учиться, но… всё равно… — он не договорил, но Ли Чжаоцину и так было понятно, что на душе у его сына. Он шагнул вперёд, встал рядом с сыном и положил руку ему на плечо. Он смотрел на дорогу, и лицо его было спокойным, но в глазах стояла грусть.

— Тебе может казаться, что он имеет всё, чего ты не имеешь, — сказал он тихо. — Путешествия, новые земли, отцовское внимание. Но у тебя есть то, чего нет у него, — он говорил спокойно, давая сыну переварить его слова. Цзинфан повернул голову и посмотрел на него.

— Что? — Ли Чжаоцин посмотрел на сына долгим взглядом, потом усмехнулся — невесело, но тепло.

— У тебя есть мама и папа. Настоящие. Которые всегда будут рядом, даже если ты сделаешь ошибку. А у него… — он покачал головой, — мать умерла, оставив только слова о любви. А отец, — усмехнулся Чжаоцин, — У него даже отец — не отец, а господин.

Цзинфан замер. Слова отца осели в нём, как тяжёлые камни на дне реки.

— Я никогда не думал об этом, — сказал он тихо так, словно получил неожиданное откровение от милостивой Гуанин.

— Потому что ты не смотрел на него с этой стороны, — ответил Ли Чжаоцин. — Ты видел только то, что он уезжает, а ты остаёшься. Ты видел его успехи, его способности. Но не видел того, что он никогда не сможет назвать отца отцом при людях. Что он всю жизнь будет тенью. Что он носит чужое имя и не может показать своё. — Он убрал руку с плеча Цзинфана и вздохнул. — Ты — мой сын. И ты всегда будешь моим сыном. Это никто не может у тебя отнять. А у него есть только долг и пустота. Думай об этом, когда будешь завидовать ему, — сказал папа с легкой иронией, словно потешался над недогадливостью сына, а Цзинфан молчал, глядя на дорогу. Пыль уже осела, и только далёкие силуэты повозки угадывались на горизонте.

— Ты прав, — сказал он наконец. — Я не думал об этом.

— Теперь думай, — ответил Ли Чжаоцин удовлетворённо. — И запомни: у каждого своя ноша. Например у него — имя, которого он не может носить. А у тебя есть роскошь, которой нет у него — время. Свою ношу ты взвалишь на плечи тогда, когда будешь готов сам, — сказал он с уверенностью, а Цзинфан повернулся к нему и посмотрел в глаза.

— Спасибо, папа, — сказал он с искренней улыбкой, на что Ли Чжаоцин усмехнулся и взлохматил ему волосы.

— Пойдём. Надо заниматься. Скоро уездный экзамен. И я рассчитываю, что ты его сдашь с первого раза.

Цзинфан кивнул и пошёл за ним. Он больше не смотрел на дорогу. Он знал, что его брат уехал, но он знал и то, что у него есть отец, который всегда будет рядом.

Великий канал тянулся бесконечной лентой, разрезая равнины на две половины.

А-Шу никогда не видел такой воды. Она была спокойной, тёмной, с маслянистым блеском на поверхности. По ней двигались сотни лодок и барж — гружёных рисом, шёлком, углём, керамикой. Они шли медленно, но неумолимо, как сама жизнь.

Он стоял на палубе, опершись руками о деревянные перила. Ветер трепал его волосы, и пахло рекой — водорослями, рыбой, сыростью. Где-то впереди, за поворотом, лежал Тяньцзинь. Но до него было ещё далеко.

Позади остался Нанкин. Позади остался Цзинфан, дядя, госпожа Чжао. Позади остались годы, проведённые за книгами и тетрадями. Он чувствовал, как прошлое медленно исчезает за кормой, как вода смывает его следы. Впереди был новый мир. Он не знал, что ждёт его там, но он чувствовал — он должен быть готов.

Ли Хунчжан редко выходил на палубу. Он сидел в каюте, заваленной бумагами, и писал. Но иногда он выходил, вставал рядом с А-Шу и смотрел на воду вместе с ним. Не говорил ничего. Просто стоял и смотрел. И А-Шу чувствовал, что в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.

А-Шу смотрел на воду и думал о том, как много всего он оставил. Он думал о брате, который остался в Нанкине. Он думал о приёмной семье в горах. Он думал о матери, которую никогда не видел. Он думал о том, кто он есть на самом деле — и кем он должен стать.

Он смотрел на проплывающие мимо деревни и думал о том, какую цену платят люди, чтобы сохранить всё это. Он вспоминал, как его отец расставлял фигуры на доске в ту ночь. Как он выстраивал их в правильном порядке. Как он проверял каждый ход. И он чувствовал, что это не просто игра. Это урок. Урок о том, как нужно действовать.

Он не знал, что отец задумал. Но он знал, что тот готовится к чему-то большему, чем просто переговоры.

Канал, по которому они плыли, был построен много веков назад. Империи сменяли друг друга, войны приходили и уходили, а канал всё тек. Он видел больше, чем любой человек. Он видел, как строятся и рушатся государства. И теперь он нёс их на север, где А-Шу должен был увидеть, как работает настоящая власть.

Он не знал, что ждёт его там. Но он чувствовал — он будет готов. Он запомнит всё. Каждое слово, каждое движение, каждый взгляд. И когда придёт время, он сделает свой ход.

Вечером на шестой день пути они остановились у причала маленького городка. Лодка покачивалась на тёмной воде, и А-Шу сидел на палубе, глядя на отражение луны в канале.

Ли Хунчжан вышел из каюты. Он был без бумаг, без свитков — впервые за всё путешествие. Он сел напротив А-Шу, на деревянную скамью, и достал из рукава доску для сянци. Старую, потёртую, с истёртыми иероглифами на обороте.

А-Шу удивлённо посмотрел на отца. Тот молча начал расставлять фигуры — медленно, аккуратно, словно это был ритуал, который он выполнял тысячи раз.

— Ты знаешь, почему в сянци важно правильно расставить фигуры в начале игры? — спросил он, не поднимая глаз. А-Шу помолчал. Вспомнил уроки дяди.

— Чтобы не проиграть, — сказал он.

— Не только, — ответил Ли Хунчжан, ставя слона на место. — Чтобы выиграть. Если ты начнёшь с неправильной расстановки, тебе придётся тратить ходы на исправление ошибок. Противник будет использовать это против тебя. Ты должен расставить фигуры так, чтобы они работали вместе, а не мешали друг другу.

Он поставил последнюю фигуру — коня — и откинулся назад.

— Смотри. В этой позиции каждая фигура защищает другую. Слон прикрывает пешку. Ладья прикрывает пушку. Если противник атакует одно место, у тебя есть ответ.

А-Шу посмотрел на доску. Он не видел ничего особенного — просто стандартную расстановку. Но что-то в том, как отец это делал, заставило его присмотреться внимательнее. Пальцы отца, когда он ставил фигуры, двигались не просто точно — они словно взвешивали каждый ход. Он чувствовал, что это не просто игра.

— Ты видишь? — спросил Ли Хунчжан. — Всё связано. Одна фигура не может выиграть партию. Только когда все работают вместе, появляется сила.

— Как армия? — спросил А-Шу. Ли Хунчжан посмотрел на него долгим взглядом.

— Именно. — кивнув, он начал игру. Они играли медленно, почти без слов. Ли Хунчжан объяснял каждый ход — не как учитель, а как человек, который проверяет, понимает ли ученик.

— Если я двигаю слона, я открываю дорогу коню. Если я жертвую пешку, я получаю пространство для атаки. Но я не должен спешить. Я должен быть уверен, что каждый ход работает на мою стратегию, а не против неё.

А-Шу смотрел на доску, и слова отца начинали складываться в картину. Сянцы была не просто игрой. Это была модель того, как отец собирался управлять ситуацией в Тяньцзине. Он расставит свои фигуры — армию, чиновников, переговорщиков — так, чтобы каждая защищала другую. А когда французы сделают свой ход, у него уже будет ответ.

— Ты понял? — спросил Ли Хунчжан.

— Я понял, господин, — тихо ответил А-Шу.

— Тогда скажи, что ты понял.

А-Шу посмотрел на доску, на фигуры, на руки отца, которые уже начали собирать их обратно. И он сказал то, что чувствовал:

— Вы ставите свои фигуры так, чтобы они работали вместе. Чтобы каждая была готова защитить другую. Чтобы у вас всегда был ответ на любой ход противника.

Ли Хунчжан поднял голову и посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Ты понял. — Он убрал доску и встал. — Иди спать. Завтра мы прибываем в Тяньцзинь. Там начнётся настоящая игра.

А-Шу остался на палубе один. Он смотрел на тёмную воду, чувствуя, как внутри него что-то меняется. Он видел, как отец готовится к важной битве. И он понимал: его собственные уроки только начинаются.

Лодка медленно причалила к тяньцзиньскому берегу.

А-Шу стоял на палубе, вглядываясь в город, который открывался перед ним. Он ожидал увидеть что-то похожее на Нанкин — шумный, живой, с крышами и пагодами. Но Тяньцзинь был другим. Здесь пахло морем, дымом, чужой речью. Над портом развевались флаги, которых он никогда не видел. Трёхцветные. Сине-бело-красные. Французские.

Везде были солдаты. Не такие, как в Нанкине — в синей форме, с винтовками, с лицами, которые ничего не выражали. Французские. Китайские. Они стояли на причалах, у зданий, на углах улиц. Город был наводнён войсками.

А-Шу смотрел на это и чувствовал, как внутри него поднимается напряжение. Он не знал, что происходит, но чувствовал — это не просто город. Это было поле битвы, которое ещё не началось.

Ли Хунчжан вышел из каюты, встал рядом. Он не сказал ни слова. Просто смотрел на город так же, как А-Шу. И в этом молчании было что-то, что заставило А-Шу понять: его отец здесь не для того, чтобы улаживать конфликт. Он здесь, чтобы показать силу.

Резиденция была меньше, чем в Нанкине, но здесь чувствовалась другая атмосфера. Везде были офицеры, посыльные, бумаги. Люди ходили быстро, говорили тихо. В воздухе висела напряжённость.

Ли Хунчжан ушёл в кабинет, оставив А-Шу в маленькой комнате, которую ему выделили. А-Шу стоял у окна, глядя на город, и думал о том, что это место не похоже ни на что, что он видел раньше.

Через час его позвали. Он вошёл в кабинет, где Ли Хунчжан сидел за столом. Вокруг стояли несколько офицеров в форме Хуайской армии. На столе лежала карта — огромная, с нанесёнными линиями, точками, названиями городов, которых А-Шу никогда не слышал.

— Подойди, — сказал Ли Хунчжан, не поднимая глаз. А-Шу подошёл и остановился у края стола, а Ли Хунчжан поднял голову и посмотрел на офицеров. — Докладывайте, — приказал он, после чего один из офицеров — высокий, с седыми усами — подошёл к карте и начал показывать.

— Господин, войска размещены. Шесть тысяч человек стоят в самом Тяньцзине, у порта и у французского консульства. Тиду Чжоу Шэнчуань с одиннадцатью тысячами размещён в Цинсяне, южнее города. В случае угрозы они могут быть здесь через два дня. Цзунбин Го Сунлинь с восемью тысячами стоит в Чжандэ, на юго-западе. Ещё два сё — около четырёх тысяч человек — прикрывают дороги к Пекину и к морю.

Он провёл пальцем по карте, показывая расположение каждой части. А-Шу смотрел на карту и чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он вспомнил доску с сянци. Он вспомнил, как отец расставлял фигуры. Слон. Ладья. Пушка. Каждая фигура стояла на своём месте. Каждая защищала другую. Ли Хунчжан слушал молча, не перебивая. Когда офицер закончил, он спросил:

— А французы?

— В порту стоят два военных корабля. Их экипажи высадились в городе, но пока не пытаются провоцировать. Их консул требует новой встречи, — отчитался он, на что Ли Хунчжан кивнул.

— Хорошо. Завтра я встречусь с ними. Пусть знают: если они хотят войны, мы готовы.

Офицеры поклонились и вышли. А-Шу остался стоять у стола. Он смотрел на карту, на линии, которые показывали, где стоят войска его отца. Он вспоминал слова, которые отец говорил ему в ту ночь на палубе: «Ты должен расставить фигуры так, чтобы они работали вместе, а не мешали друг другу». Теперь он видел это своими глазами. — Ты видишь? — спросил Ли Хунчжан, не поворачивая головы.

— Да, господин, — ответил А-Шу.

— Что ты видишь?

А-Шу смотрел на карту. Он видел точки, линии, названия. Но он видел и другое. Он видел стратегию. Каждая часть армии стояла там, где была нужна. Одна прикрывала дорогу к Пекину. Другая держала порт. Третья была готова к атаке, если французы решат двинуться вглубь страны.

— Вы расставили их правильно, — сказал он. — Как фигуры на доске. — Ли Хунчжан повернулся к нему и посмотрел долгим взглядом. А затем усмехнулся в усы с хитрой, лисьей усмешкой.

— Да, — сказал он. — Теперь осталось сделать ход.

А-Шу смотрел на карту и чувствовал, как что-то внутри него меняется. Он больше не был просто мальчиком, который учится. Он был свидетелем того, как его отец управляет империей.

На следующее утро А-Шу снова стоял у стены в кабинете.

Здесь всё было иначе, чем в Нанкине. Другие стены, другие лица, другой воздух — тяжёлый, напряжённый, с привкусом пороха и морской соли. Он держал поднос с чайником, как делал это всегда, но чувствовал, что сегодняшний день будет непохож на другие.

Ли Хунчжан сидел за столом. Его лицо было спокойным, но А-Шу заметил, как он поправил манжеты халата — жест, который он делал только перед важными встречами.

Дверь открылась, и вошёл француз. Он был высоким, с тонкими усиками и холодными, ничего не выражающими глазами. За ним следовал переводчик — маленький, сутулый китаец, который старался не поднимать глаз.

— Граф Жюльен де Ропешуар, — представился француз. Он говорил по-французски, не глядя на переводчика. — Уполномоченный французского правительства в Пекине.

Ли Хунчжан поднялся и коротко поклонился. Он тоже говорил по-французски — медленно, но правильно.

— Я — Ли Хунчжан, наместник Чжили. Присаживайтесь, господин Ропешуар.

Француз сел и посмотрел на Ли Хунчжана так, как смотрит человек на вещь, которую оценивает. А-Шу стоял у стены и чувствовал, как его пальцы сжимают поднос.

— Господин Ли, вы знаете, что произошло в этом городе. Ваши люди убили нашего консула. Они сожгли нашу церковь. Они убили шестнадцать французских граждан.

— Я знаю, — ответил Ли Хунчжан.

— Тогда вы знаете, что мы требуем справедливости. Ваш предшественник, господин Цзэн Гофань, согласился на наши условия. Казни виновных. Отстранение чиновников. Компенсация. Извинения.

— Мы уже выполнили эти условия, — спокойно сказал Ли Хунчжан, на что Ропешуар усмехнулся.

— Вы выполнили не все. Мы требуем казни губернатора Чжан Гуанцао и уездного начальника Лю Цзе. Они были ответственны за безопасность в городе. Они не предотвратили бунт. Они должны умереть!

А-Шу слышал каждое слово. Он понимал французский язык — мистер Коул хорошо научил его, помогая осознать уже имеющиеся откуда-то в голове знания. Он понимал, как Ропешуар говорит с его отцом. Как он смотрит на него сверху вниз. Как он называет китайцев «ваши люди» — не «люди», а «ваши», отделяя себя и свою страну от них.

Каждое слово Ропешуара впивалось в него, как игла. Он не просто говорил — он цедил, смаковал каждую фразу, как будто наслаждался унижением китайцев. Он требовал казней. Требовал крови. Требовал, чтобы отец согнулся перед ним.

«Мы хотим крови», — сказал француз. И в этот момент А-Шу почувствовал, как в его груди что-то закипает. Он хотел бросить поднос. Хотел шагнуть вперёд. Хотел врезать этому человеку — прямо в лицо, в эти холодные, насмешливые глаза, которые смотрели на его отца как на слугу.

Он сжал зубы так, что заныли челюсти. Пальцы побелели. Где-то в глубине души он знал, что это глупо, что это не его место, что это может разрушить всё, что строит отец. Но в этот момент он ненавидел этого француза. Ненавидел за то, как он сидит, как говорит, как смотрит. Ненавидел его за то, что он позволяет себе смотреть на отца так, будто тот хуже его.

Ли Хунчжан молчал. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Господин Ропешуар, — сказал он наконец, — эти чиновники уже отстранены от должности. Они сосланы. Они больше не представляют угрозы для ваших граждан.

— Этого недостаточно, — перебил Ропешуар. — Мы хотим крови. Мы хотим, чтобы вы показали, что вы не будете терпеть насилие против наших людей. Если вы не согласитесь, я покину Пекин. Мои соотечественники покинут город. И адмирал Дюпре, командующий нашей эскадрой, будет решать, как поступить дальше.

Он говорил спокойно, почти лениво, как будто обсуждал погоду. Но в его словах была угроза. А-Шу чувствовал её, как холодный ветер, который проникает сквозь одежду.

— Моя армия стоит в городе, — сказал на это откровенное хамство Ли Хунчжан. — Двадцать пять тысяч человек. Шесть тысяч в самом Тяньцзине. Одиннадцать в Цинсяне. Восемь в Чжандэ. Если вы хотите войны — я готов.

Ли Хунчжан говорил спокойно, а мальчик, взяв себя в руки, сделал глубокий вдох. Второй. Третий. Он услышал голос отца — спокойный, ровный, твёрдый. Отец ответил так, как он умел. Сила. Терпение. Уверенность. И в этот момент А-Шу осознал: ударом кулака он бы ничего не добился. А отец только что поставил француза на место — не голосом, не силой, а тем, что показал ему: у него есть армия, есть план и есть готовность идти до конца.

— Вы блефуете. — Ропешуар нахмурился.

— Проверьте, — ответил Ли Хунчжан.

Они смотрели друг на друга. А-Шу стоял у стены и чувствовал, как внутри него поднимается что-то холодное. Он сжимал поднос так, что костяшки пальцев побелели. Он слышал, как его сердце бьётся в груди. Ропешуар первым отвёл взгляд. Он повернулся к переводчику и что-то сказал по-французски, слишком быстро, чтобы А-Шу мог разобрать. Потом снова посмотрел на Ли Хунчжана.

— Я передам ваши слова моему правительству, — сказал он. — Но вы должны понимать: Франция не забывает. — после чего он встал, не дожидаясь ответа, и вышел из комнаты. Переводчик последовал за ним, не поднимая глаз.

Ли Хунчжан остался сидеть. Его лицо было спокойным, но А-Шу видел, как дрожат его пальцы. Он сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой скрылся француз. А-Шу всё ещё держал поднос. Ему хотелось выбежать, закричать, ударить стену кулаком. Но он остался стоять. Он смотрел на отца, который сидел за столом и не дрогнул ни на мгновение. Он смотрел на его спину — прямую, неподвижную, как скала. И вдруг внутри него поднялось что-то, чего он никогда не чувствовал раньше. Это было не просто уважение. Это была гордость. Сыновья гордость. Он не знал, как назвать это чувство, но оно наполнило его целиком, согревая изнутри, как пламя в зимнюю стужу.

Он смотрел на отца, который только что ответил французу так, как никто другой не смог бы. Он не унизился, не согнулся, не умолял. Он показал силу и терпение. И А-Шу чувствовал, что этот человек — его отец. И что он тоже должен стать таким. Он должен научиться владеть собой. Он должен научиться быть как отец.

— Ты всё понял? — спросил Ли Хунчжан, не поворачивая головы.

— Да, господин, — ответил А-Шу, загоняя во внутрь все неуместные эмоции.

— И что ты думаешь?

А-Шу помолчал. Он думал о том, как Ропешуар говорил с отцом. Как он смотрел на него. Как он называл китайцев «ваши люди».

— Он думает, что мы слабее, — сказал А-Шу, осознавая, что это, на самом деле, недалеко от истины. Да, Франция далеко, но её корабли стоят в Тяньцзине, а её представитель только что вёл себя так, словно уверен в силе своей Империи и в слабости Империи Цин.

— Он ошибается, — ответил Ли Хунчжан со вздохом. — Мы сильнее, чем он думает. Но мы не должны показывать это. Мы должны ждать. — Он повернулся к А-Шу и посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты запомнил его лицо?

— Да, господин.

— Запомни. И запомни, как он говорил со мной. Потому что однажды ты будешь сидеть на моём месте. И ты должен знать, как отвечать таким людям, — сказал он с уверенностью, не оставляющей никаких толкований.

И до А-Шу вдруг дошло, что отец видит своим преемником именно его. Того, кого прятал все эти годы. Того, кто даже не был записан в семейных хрониках. Он почувствовал, как внутри него что-то переворачивается — страх, гордость, тяжесть ответственности, которую он ещё не мог осознать до конца. Он просто стоял и смотрел на отца, чувствуя, как этот момент становится одним из главных в его жизни.

Через несколько дней Ропешуар уехал из Тяньцзиня. Французы согласились на условия, которые уже были согласованы с Цзэн Гофанем. Больше казней не было. Больше требований не было. Ли Хунчжан показал силу, и Франция отступила. Но А-Шу не забыл его взгляд. Он не забыл, как тот говорил с его отцом. Он запомнил это на всю жизнь. Он также запомнил, как отец ответил — спокойно, твёрдо, без колебаний. И он понял, что это — урок, который он никогда не забудет.

Ночью, когда город затих, а в порту погасли огни, А-Шу сел за маленький столик в своей комнате. Он достал тетрадь, которую подарил ему Цзинфан, и лист чистой бумаги.

Он писал медленно, стараясь, чтобы каждый иероглиф был ровным и красивым:

«Цзинфан, друг мой.

Я добрался до Тяньцзиня. Дорога была долгой — мы плыли по Великому каналу почти две недели. Вода там тёмная и спокойная, и по ней идут сотни лодок. Я стоял на палубе и думал о тебе.

Господин редко выходил на палубу, но когда выходил, мы стояли рядом и смотрели на воду. Он ничего не говорил. Но я чувствовал, что он хочет, чтобы я запомнил это. И я запомнил.

Однажды вечером он достал доску для сянци и расставил фигуры. Я никогда не видел, чтобы он играл. Он объяснял мне, что правильно расставленные фигуры — это половина победы. Каждая должна защищать другую. Каждая должна быть на своём месте. Я смотрел на доску и вдруг понял, что он говорит не об игре.

Когда мы приехали, город был другим, чем Нанкин. Здесь чувствуется напряжение. И сила. Господин встретился с французским послом. Тот говорил так, будто мы были недостойны его уважения. Требовал казней. Требовал крови. Я хотел ударить его. Правда. Я сжимал поднос так, что пальцы побелели.

Но господин не дрогнул. Он сказал: «Если вы хотите войны — я готов». И француз отступил.

Я смотрел на него и чувствовал гордость. Такую, какой никогда не чувствовал раньше. Я понял, что он — стратег. Он умеет ждать и бить, когда приходит время.

Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что я должен быть готов. Я должен учиться. Я должен быть как он.

Скоро я буду в Пекине. Но я буду думать о тебе. Ты — мой друг. Береги себя. И сдавай свои экзамены.

Твой друг,

А-Шу».

Он перечитал письмо дважды. Потом сложил лист, запечатал сургучом и отдал слуге, который должен был отправить его с утренней почтой.

Он знал, что Цзинфан поймёт. Он всегда понимал.

Стены Пекина были видны ещё за несколько ли до города.

Они вырастали из пыльной равнины медленно, как горный хребет — серые, огромные, с башнями, уходящими в небо. А-Шу смотрел на них из окна повозки и не мог отвести взгляда. Он видел крепостные стены в Нанкине, но эти были другими. Они давили. Они говорили: «Повинуйся!».

Когда повозка приблизилась к воротам, А-Шу увидел их во всей красе. Это были Чунвэньмэнь (崇文門) — южные ворота Внутреннего города, главные ворота для всех, кто въезжал в столицу с юга и востока. По бокам от главной арки высились башни с черепичными крышами, загнутыми вверх, как ласточкин хвост.

Но больше всего его поразила суета. У ворот кипела жизнь. Толпы людей, повозки с товарами, нищие, торговцы. Кто-то вёз мешки с зерном, кто-то — клетки с курами. Все они выстроились в длинную очередь, ожидая досмотра.

А-Шу знал, что Чунвэньмэнь — это не просто ворота. Это был главный налоговый пост империи, «древняя天下第一税关» — «первая таможня Поднебесной». Здесь брали пошлину со всех товаров, ввозимых в столицу. Говорили, что в лучшие годы здесь собирали до тридцати двадцать тысяч лян серебра в год, и что служба здесь считалась одной из самых прибыльных в империи. А ещё говорили, что местные чиновники и стража не брезговали вымогательством — даже у высокопоставленных сановников.

Повозка остановилась. Из кареты вышел один из слуг и направился к стражникам, чтобы уладить формальности. Ли Хунчжан остался сидеть внутри. Его лицо было спокойным, но А-Шу заметил, как он сжал пальцы в кулак.

— Здесь всегда так? — тихо спросил А-Шу.

— Всегда, — ответил Ли Хунчжан, не поворачивая головы. — Каждый, кто въезжает в Пекин, должен платить. Даже императорские чиновники. Это — дань столице. И её главный позор, — он сказал это с отчётливой брезгливостью в голосе.

— А вы платите? — задал мальчик довольно наивный вопрос, на что Ли Хунчжан усмехнулся — невесело, уголком губ.

— Я плачу им, чтобы меня не задерживали. А моего имени достаточно, чтобы они не требовали лишнего. Но платят все. — Сказал он, непроизвольно похваставшись собственной крутостью перед сыном. Через несколько минут слуга вернулся. Он коротко поклонился.

— Всё в порядке, господин.

— Едем, — сказал Ли Хунчжан, кивнув, после чего повозка тронулась и въехала под арку ворот. На мгновение А-Шу оказался в тени — стены нависали сверху, закрывая небо. А потом они выехали на другую сторону, и перед ним открылся город.

Он был огромным. Прямые широкие улицы, обсаженные деревьями, ряды домов с черепичными крышами. Везде — люди, повозки, лошади. Где-то вдалеке виднелись крыши храмов и дворцов, сверкающие на солнце.

А-Шу смотрел на всё это и чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. Он никогда не видел такого скопления людей. Шум, голоса, крики, запахи — всё смешалось в один огромный водоворот. Он думал о том, что за этими воротами — Пекин. Столица. Место, где решаются судьбы империи.

Ли Хунчжан сидел молча, глядя перед собой.

— Теперь ты в Пекине, — сказал он тихо. — Запомни этот день.

А-Шу кивнул. Он знал, что этот день изменит его жизнь. Навсегда.

Они ехали по Пекину ещё долго — мимо шумных рынков, мимо храмов с загнутыми крышами, мимо людей, которые кланялись, узнавая герб на карете наместника. А-Шу смотрел во все глаза, стараясь запомнить каждую деталь: вывески лавок, крики торговцев, запах жареного кунжута и угольного дыма. Город был живым, огромным, он дышал и гудел, как растревоженный улей.

И наконец перед ними выросли новые стены — выше, толще, неприступнее. Они были сложены из огромных серых кирпичей, и казалось, что они стоят здесь вечно. Это был Запретный город.

А-Шу слышал о нём. Он знал, что это — сердце империи, место, где живёт император. Но видеть его своими глазами было совсем другим. Стены казались непроницаемыми. Они не просто защищали — они отсекали. Они говорили: «Здесь — ВЛАСТЬ!».

Повозка остановилась у ворот. Это были Полуденные ворота (Умэнь, 午门) — главные южные ворота Запретного города. А-Шу никогда не видел ничего подобного. Пять арок, три центральные — близко друг к другу, две боковые — чуть поодаль. Над воротами возвышалась башня с красными колоннами и зелёной черепицей, крыша которой была загнута вверх, как у всех императорских строений.

Здесь уже не было суеты. Только тишина и порядок. Солдаты в лакированных доспехах стояли неподвижно, как статуи, их лица ничего не выражали. Евнухи в тёмно-синей форме бесшумно скользили по двору, не поднимая глаз. Каждый здесь знал своё место.

К карете подошёл старый евнух с лицом, изрезанным морщинами. Он двигался бесшумно, как тень, и его голос был тихим, но внятным.

— Господин Ли, — сказал он, кланяясь. — Вас ждут. Следуйте за мной.

Ли Хунчжан вышел из кареты. Он был в своём парадном халате, и А-Шу заметил, как отец поправил манжеты — жест, который он делал перед важными встречами. Он повернулся к сыну.

— Ты останешься здесь, — сказал он. — Тебе позволят гулять в императорском саду. Не отходи далеко. Не привлекай внимания. И помни: ты — слуга. Ты ничего не видишь и ничего не знаешь.

А-Шу кивнул, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле.

— Я понял, господин.

Ли Хунчжан ушёл, не оглядываясь. Его фигура медленно исчезла в глубине дворца, за высокими воротами, которые вели в другую жизнь. А-Шу остался стоять у ворот, чувствуя себя маленьким и потерянным.

Очень скоро его так же довели до сада. Вот только евнух, который должен был присматривать за ним, оказался старым и безразличным. Он махнул рукой в сторону сада и сказал:

— Гуляй. Не заходи за стены. Не трогай цветы. Если кто-то спросит — ты слуга наместника Чжили. — сказал с явным безразличием и ушёл, оставив А-Шу одного.

А-Шу стоял посреди императорского сада и не знал, куда смотреть. Везде росли старые сосны и кипарисы, их стволы были изогнуты так, будто они росли не вверх, а в стороны, стремясь охватить как можно больше пространства. Между ними были разбросаны причудливые камни, образуя искусственные горы, и вились узкие тропинки. В маленьких прудах плавали золотые рыбки, и вода в них была такой чистой, что казалось, будто рыбы летают в воздухе.

Дорожки сада были выложены разноцветной галькой, из которой были выложены узоры — символы счастья, богатства и долголетия. Он шёл по ним, стараясь ступать бесшумно, и думал о том, что сейчас происходит внутри дворца.

Он представлял, как его отец стоит перед императором. Ему казалось, что император — это огромная фигура в золотых одеждах, с лицом, вырезанным из камня, с голосом, который гремит, как гром. Он думал о том, что в этой комнате решаются судьбы миллионов, и что его отец — часть этого.

Он подошёл к старому кипарису с толстым стволом и сел на камень у его корней. Он смотрел на небо, которое было видно сквозь крону, и чувствовал себя маленьким и незначительным. Но внутри него росло что-то другое — уверенность, что однажды он тоже будет входить в эти ворота не как слуга, а как человек, который управляет судьбами.

Сколько он так просидел, А-Шу не знал. Он почти задремал, когда голос заставил его вздрогнуть.

— Ты кто такой?

А-Шу поднял голову и увидел мальчика. Тот был примерно его возраста — может быть, чуть старше. На нём был тёмно-синий халат с вышитыми драконами — не такой пышный, как у взрослых сановников, но явно дорогой. Его лицо было бледным, с тонкими чертами, и он смотрел на А-Шу с любопытством, но без враждебности.

А-Шу вскочил и поклонился, как учил отец. Сердце его колотилось где-то в горле.

— Я — слуга наместника Чжили, господин. Мне разрешили подождать здесь.

— Наместника Чжили? — мальчик нахмурился. — Это тот, который приехал из Тяньцзиня?

— Да, господин.

Мальчик подошёл ближе. А-Шу чувствовал на себе его взгляд — любопытный, изучающий, без той надменности, которую он ожидал увидеть. Он не знал, кто этот мальчик, но вышитые драконы на халате говорили о том, что он принадлежит к императорской семье.

— А ты не похож на слугу, — сказал он, остановившись в трёх шагах. — Ты держишься как равный. — непосредственно заявил мальчик, на что А-Шу опустил глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Я просто исполняю приказы господина, — сказал он тихо, мальчик усмехнулся и вдруг сел на тот же камень где мгновение назад сидел А-Шу. Это было так неожиданно, что А-Шу замер.

— Меня зовут Цзайтянь, — сказал он. — Я — император.

А-Шу замер. Мир вокруг него перестал существовать. Он слышал, как где-то далеко щебечут птицы, как шелестит ветер в листве, но все эти звуки стали чужими, как будто он смотрел на мир через толщу воды.

Император. Мальчик, который сидел рядом с ним на камне, был императором. Тем, кому поклоняются миллионы. Тем, чьё имя произносят с трепетом и страхом. Тот, через которого Небо являет свою волю им, смертным. Тем, кто стоял выше всех людей на земле…

А-Шу смотрел на него и не мог поверить. В его голове император был другим — величественным, недоступным, похожим на статую из золота и нефрита. А этот мальчик был просто бледным, уставшим, с глазами, в которых читалась такая глубокая тоска, что А-Шу на мгновение забыл, как дышать.

— Император, — повторил он, и голос его прозвучал хрипло. — Ты не похож на императора. — неожиданно заявил А-Шу, на что Цзайтянь усмехнулся, и в его улыбке мелькнула горечь.

— А на кого я похож?

А-Шу смотрел на него и вдруг увидел то, что скрывалось за бледным лицом и дорогим халатом: мальчика, который устал от одиночества. Мальчика, который хотел, чтобы кто-то просто поговорил с ним, не падая на колени.

— На мальчишку, который сбежал от взрослых, — сказал он. Слова вырвались сами собой, и он испугался, что сказал лишнее. Но Цзайтянь засмеялся — звонко, с облегчением, как будто он ждал этих слов всю свою жизнь. В его смехе не было обиды. Только радость от того, что кто-то наконец сказал ему правду.

— Ты прав. Сбежал. Устал от них. — Он посмотрел на А-Шу с любопытством. — Ты не боишься меня. Почему?

А-Шу пожал плечами. Он не знал, почему. Он просто чувствовал, что этот мальчик не опасен. Что он такой же, как он сам, — чужой в этом мире.

— Потому что ты не страшный, — сказал он. — Ты просто мальчик, как я. Просто у тебя драконы на халате, у меня нет.

Цзайтянь долго смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то, чего А-Шу не мог прочитать — удивление, надежда, грусть. Потом он покачал головой, улыбаясь.

— Ты странный, А-Шу. Но мне это нравится. Ты голодный? — неожиданно спросил Цзайтянь. А-Шу моргнул. Он не ожидал такого вопроса от императора. Он думал, они будут говорить о чём-то важном — о власти, о дворце. А этот мальчик спрашивал, хочет ли он есть.

— Да, — признался он. Есть хотелось, и врать не было смысла. Цзайтянь широко улыбнулся, вскочил и протянул руку.

— Тогда пошли. Я знаю, где можно достать еду.

— Куда? — А-Шу насторожился.

— На кухню, — ответил Цзайтянь, и голос его звучал так, будто речь шла о прогулке по саду. — Там всегда есть что-нибудь вкусное. И, главное, там нет сановников.

А-Шу смотрел на него и не мог понять, шутит он или говорит серьёзно. Император собирался украсть еду с дворцовой кухни? Это было безумно.

— Но если нас поймают…

— Не поймают, — перебил Цзайтянь. — Я — император. Что они мне сделают? А тебя я прикрою. — Он помолчал, глядя на А-Шу с вызовом. — Ну что, А-Шу? Рискнёшь? — спросил он и протянул ему руку.

А-Шу колебался всего секунду. Потом взял протянутую руку.

— Рискну.

Цзайтянь двигался так, будто знал каждый угол этого дворца. Бесшумно скользил по коридорам, сворачивал за колонны, пригибался, когда мимо проходили слуги. А-Шу едва успевал за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Давай, — шепнул Цзайтянь, затаскивая его за массивный шкаф в углу кухни.

Кухня была огромной, кипящей жизнью. Десятки поваров в белых халатах мелькали у печей, взбивали тесто, резали овощи, поливали соусом мясо. Пар поднимался от котлов, пахло жареным кунжутом, имбирём и сладкой выпечкой. А-Шу никогда не видел такого изобилия, ведь даже у отца кухня была скромнее.

— Вон там, — шепнул Цзайтянь, указывая на дальний стол, где на резных деревянных подносах лежали стопками османтусовые лепёшки, сладкие рисовые шарики с кунжутом и пирожки с бобовой пастой. — Я видел, как их туда ставят.

А-Шу сглотнул. В животе заурчало.

— Жди, — сказал Цзайтянь. — Я схожу.

— Я с тобой.

— Тогда пошли.

Они метнулись к столу, схватили по горсти лепёшек и рисовых шариков и обратно за шкаф. А-Шу чувствовал, как в груди колотится сердце, но улыбка сама расползалась по лицу.

Цзайтянь уже жевал, довольно жмурясь.

— Попробуй, — сказал он, протягивая А-Шу лепёшку с османтусом. — Мои любимые, — после чего А-Шу взял и откусил кусок пирожного. Оно было мягким, сладким, с лёгким цветочным привкусом. Он не знал, что такое османтус, но это было вкусно. Очень вкусно.

— Хорошо, — выдохнул он, расплывшись в улыбке.

— Я же говорил, — ухмыльнулся Цзайтянь и сунул в рот остатки своей лепешки., после чего облизал пальцы и вдруг замер, глядя куда-то в сторону кухни. — Ты знаешь, кто это? — спросил он, кивая на худого высокого евнуха в тёмно-синей форме, который важно расхаживал по кухне, заложив руки за спину. А-Шу присмотрелся. Евнух выглядел так, будто проглотил палку.

— Нет.

— Ли Ляньин. Маменькин любимец. Думает, что он здесь главный. Вечно ходит с таким видом, будто все должны перед ним кланяться.

— И что? — не очень понял А-Шу смысл сказанных его новым другом слов.

— А то, что он никогда не смотрит под ноги. И я иногда представляю, как он спотыкается о полы своего же платья и летит кубарем на пол, — сказал Цзяйтянь с тем самым гадким выражением, с которым дети могу говорить о ненавистных им взрослых. И в этот момент в голову А-Шу пришла неожиданная мысль.

— Можно кое-что попробовать, — сказал он с гаденькой усмешкой и начал шептать на ухо Цзайтяну, у которого, постепенно, загорелись глаза.

Они высунулись из-за шкафа и стали наблюдать за проходящим мимо Ли Лянлином — худым, высоким евнухом в тёмно-синей форме, который важно вышагивал по кухне. Прицелившись, Цзайтянь бросил в его сторону кусочек склизкой корки. Ли Лянлин не заметил. Ещё один — на этот раз в спину. Евнух обернулся, нахмурился, но никого не увидел.

Затем еще одну корку метнул А-Шу. Та ударила Ли Ляньиня между лопаток. Тот вздрогнул, резко обернулся, но никого не увидел. Нахмурился, провёл рукой по спине, будто стряхивая пыль, и снова зашагал. Цзайтянь прикрыл рот рукой, чтобы не расхохотаться.

— Видел? — прошептал он. А-Шу прикрыл рот рукой, чтобы не засмеяться. — Ещё, — прошептал Цзяйтянь, — хочу, чтобы он свалился, — после чего он кинул ещё один кусок — и Ли Лянлин резко повернулся, чуть не упав, запутавшись в собственных полах. А-Шу не выдержал — тихий смех вырвался наружу. Евнух заметался по кухне, заглядывая за столы, под стойки, но А-Шу и Цзайтянь уже вжались в стену за шкафом, зажимая рты, чтобы не рассмеяться. Слёзы выступили на глазах у А-Шу от сдерживаемого хохота.

— Кто здесь?! — рявкнул он. — да я вас всех…!

Он заметался по кухне, заглядывая за столы, под стойки. А-Шу и Цзайтянь вжались в стену за шкафом, зажимая рты. Цзайтянь ткнул его кулаком в плечо, шепча:

— Ты видел его лицо?!

А-Шу не выдержал — тихий смех вырвался наружу. Он зажал рот рукой, но плечи всё равно тряслись. Цзайтянь зашипел на него, пытаясь сдержать собственный смех, и они оба прижались к стене за массивным деревянным шкафом, давясь от сдерживаемого хохота. В этот момент Ли Ляньин, услышавший смех, остановился. Он обернулся, нахмурился и медленно пошёл в их сторону, заглядывая за каждый шкаф, за каждую бочку.

— Я знаю, что вы там! — крикнул он.

Они замерли, стараясь даже не дышать. Сердце А-Шу колотилось так, что казалось, его слышно по всей кухне. Ли Ляньин приблизился к их укрытию и вдруг резко дёрнул шкаф, открывая их взгляду. Цзайтянь побледнел, но попытался принять независимый вид.

— Ли Ляньин, не смей… — начал он, но евнух перебил его:

— Ваше Величество, вы… вы зачем здесь?!

— Я император! — рявкнул Цзайтянь. — Я могу делать что захочу!

В этот момент из-за его спины раздался холодный, ледяной голос:

— И что же желает император, ваше величество?

Цзайтянь замер. А-Шу тоже. Они оба повернули головы и увидели женщину, которая стояла у входа в кухню, сложив руки перед собой. Её глаза были холодными и пронзительными, а на губах застыла едва заметная, ледяная усмешка. За её спиной замерли две служанки.

— Мама, — сказал Цзайтянь, и голос его дрогнул.

Императрица Цыси шагнула вперёд. Она кинула взгляд на сына, затем посмотрела на А-Шу.

А-Шу чувствовал, как его сердце остановилось. В груди стало пусто и холодно. Руки дрожали, и он не мог их унять. Хотелось провалиться сквозь землю, стать невидимым, исчезнуть. Он смотрел в глаза женщине, которая смотрела на него в ответ, и не мог отвести взгляда. Ему было страшно. Так страшно, как не было никогда в жизни. Даже когда он дрался с Даганем, даже когда шёл через горы, даже когда входил в дом отца через заднюю калитку — он не знал такого страха. Этот страх был холодным, липким, он забирался под кожу и сжимал горло.

Он знал, что она — опасна. Он слышал о ней множество правдивых и глупых слухов. И сейчас он стоял и смотрел на неё, боясь пошевелиться.

— Что же желает император, ваше величество?

Голос был ледяным, ровным, без единой эмоции. Он врезался в тишину кухни, как лезвие ножа.

А-Шу поднял голову и увидел женщину, которая стояла в дверях. Он никогда не видел такой женщины. С виду ей было около тридцати пяти, но выглядела она старше — не от возраста, а от той тяжести, которая лежала на её плечах. Она была невысокой, но держалась так, что казалась выше всех в этой комнате. На ней было тёмно-синее шёлковое платье, расшитое золотыми драконами, а поверх — жемчужная сетка, переливающаяся при каждом движении. Волосы её были затейливо уложены в маньчжурскую причёску, украшенную цветами и драгоценностями. В ушах покачивались длинные жемчужные серьги.

Лицо её было запоминающимся — широкие скулы, квадратная челюсть, чёрные густые брови. Она не была красавицей в привычном смысле, но в ней чувствовалась такая сила, что её хотелось слушаться. Особенно поражали глаза — большие, чёрные, живые. Они смотрели не так, как смотрят обычные люди. Они пронизывали. Они видели насквозь.

Она шагнула вперёд. Её платье шелестело по каменному полу, и А-Шу вдруг понял, что она не просто идёт — она входит, как хозяйка, которая знает, что всё вокруг принадлежит ей. Каждый человек, каждый предмет, каждый угол этой кухни.

За её спиной замерли две служанки, одетые просто, но добротно.

Цзайтянь медленно повернулся к матери. Его лицо было бледным, а руки дрожали, но он старался держаться прямо.

— Мама, я… мы просто…

— Ты просто что? — Цыси шагнула вперёд. Она не повышала голоса, но каждое её слово падало на пол, как камень. — Ты, император Поднебесной, прячешься за шкафом и кидаешься корками? Ты смеёшься над старшим евнухом моего двора? Ты воруешь еду с собственной кухни?

Цзайтянь открыл рот, но не смог вымолвить ни слова, а Цыси перевела взгляд на А-Шу. И он почувствовал, как её глаза пронзают его насквозь. Холод пробежал по спине, руки стали ватными, колени дрожали. Ему хотелось провалиться сквозь землю.

— А это кто с тобой? — спросила она, не сводя глаз с А-Шу.

— Он… слуга наместника Чжили, — ответил Цзайтянь, пересиливая свою робость, — Он ни в чём не винова! Это я его позвал!

— Слуга, — повторила Цыси, и в голосе её послышалась насмешка. — Слуга, который позволяет себе смеяться над главным евнухом императорского двора. Интересные же у нового наместника слуги, — иронично заметила она и подошла к А-Шу. Он чувствовал, как её взгляд изучает его лицо, словно она читала книгу. Он же стоял, опустив глаза, и боялся даже дышать. — Как тебя зовут? — наконец-то спросила она.

— А-Шу, императрица, — ответил он, и голос его прозвучал хрипло.

— А-Шу, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Странное имя. И ты не похож на слугу, — заметила она и протянула руку, взяв его за подбородок, заставляя поднять голову. А-Шу встретился с её взглядом. В глазах императрицы не было злобы. Только холодное, безжалостное любопытство. — Ты смотришь прямо, — сказала она. — Это хорошо. Я не люблю, когда люди прячут глаза. Но ты должен знать: в моём дворце за каждую ошибку платят, — любезно сообщила она ему. Цыси отпустила его подбородок и вытерла пальцы о платок, словно прикасалась к чему-то грязному. — Ли Ляньин, — сказала она, не оборачиваясь. — Подойди, — приказала она холодным тоном, а Ли Ляньин, который всё это время стоял, вжавшись в стену, подошёл и низко поклонился.

— Ваше Величество.

— Ты позволил императору проникнуть на кухню и устроить здесь беспорядок. Ты недосмотрел. Ты допустил, чтобы его величество был вовлечён в эту… забаву.

— Ваше Величество, я не знал…

— Ты не знал, — перебила Цыси. — Именно поэтому ты сегодня не получишь ужина. А завтра ты проверишь все посты на кухне и доложишь мне, как ты собираешься предотвратить подобное в будущем.

Ли Ляньин поклонился ещё ниже.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Цыси снова повернулась к сыну.

— А ты, Цзайтянь, пойдёшь со мной. Мы поговорим о том, что значит быть императором и почему императоры не прячутся за шкафами, — сказала она с характерным материнским прищуром, которого подспудно побаиваются все дети планеты и который не предвещает им ничего хорошего. Цзайтянь опустил голову. От стыда он не смотрел на А-Шу, — Ты, слуга А-Шу, — Цыси перевела взгляд на А-Шу, почему-то подчеркнув слово "слуга". — Вернёшься к своему господину. Передай ему, что я хочу видеть его завтра утром. И скажи ему, что его слуга… — она сделала паузу, — произвёл на меня впечатление.

А-Шу поклонился так низко, как только мог. Он не поднимал головы, пока не услышал, как шаги императрицы удаляются. Он хотел было вздохнуть, но вдруг услышал голос императрицы сзади:

— Хотя знаешь, пускай Ли Ляньин расскажет всё в подробностях. Чтобы наместник Чжили был беспристрастен, — сказала она с тонким издевательством.

А-Шу почувствовал, как его сердце ухнуло вниз. Ли Ляньин, стоявший рядом, противно улыбнулся.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — поклонился евнух.

Он схватил А-Шу за плечо и поволок к выходу. Как только они вышли в коридор, Ли Ляньин резко дёрнул его за плечо, заставляя идти быстрее.

— Ты, мелкий гадёныш, — прошипел он, наклоняясь к уху А-Шу. — Думал, что я не знаю, кто швырялся в меня корками? Ты смеялся надо мной! Ты, никчёмный слуга, посмел смеяться надо мной — над старшим евнухом императрицы — Он сжал плечо А-Шу так, что тот поморщился. — Ты даже не представляешь, что я могу с тобой сделать. Я могу сделать так, что твой господин выпорет тебя до крови! Могу сделать так, что тебя выгонят из дворца. Могу сделать так, что ты будешь мечтать о миске риса или объедках со столов бедняков! — все больше распалялся евнух, но А-Шу молчал, опустив голову. — Отвечай, когда я спрашиваю! — рявкнул Ли Ляньин, не выдержав его молчания.

— Да, господин, — выдавил А-Шу.

— Хорошо, — усмехнулся евнух. — Иди. Я расскажу твоему господину всё. В подробностях.

Они дошли до двери. Ли Ляньин толкнул А-Шу вперёд и громко постучал.

— Господин Ли! — крикнул он, и в голосе его слышалось злорадство. — По приказу императрицы, я привёл вашего слугу

Дверь открылась. Ли Хунчжан стоял на пороге, глядя на них холодным взглядом. А-Шу стоял, понурив голову, и не мог поднять глаза на отца. Он чувствовал, как его руки дрожат, как сердце колотится где-то в горле.

Ли Ляньин шагнул вперёд и заговорил, смакуя каждое слово:

— Ваш слуга, господин Ли, сегодня отличился. Он уговорил императора проникнуть на кухню, украл еду, смеялся над старшим евнухом императорского двора — надо мной, господин Ли! Он швырялся в меня корками, прятался за шкафом, а когда императрица появилась, он посмел смотреть ей прямо в глаза! Она сказала, что он произвёл на неё впечатление! Это позор, господин Ли! Позор для вашего дома!

Ли Хунчжан слушал молча. Его лицо оставалось непроницаемым, как у статуи и когда, наконец, Ли Ляньин закончил, Ли Хунчжан коротко кивнул.

— Благодарю за сообщение, господин Ли Ляньин, — сказал он, и в его голосе не было ни гнева, ни страха — только холодная, спокойная вежливость. — Я прослежу, чтобы мой слуга был наказан должным образом.

Ли Ляньин усмехнулся, бросил последний злобный взгляд на А-Шу и ушёл, шурша полами своего халата.

А-Шу стоял на пороге, понурив голову. Он чувствовал на себе взгляд отца, но не смел поднять глаза.

— Войди, — сказал Ли Хунчжан.

А-Шу переступил порог. Дверь за ним закрылась.

Ли Хунчжан закрыл дверь. Неспешно. Без стука. Просто прикрыл створку, и она встала на место с тихим, почти неслышным щелчком.

А-Шу стоял у стены, не поднимая глаз. Он знал, что отец смотрит на него. Он чувствовал этот взгляд — тяжёлый, изучающий, пронизывающий до самого нутра. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно в тишине.

Ли Хунчжан молчал. Он смотрел на сына. На его понурую голову. На дрожащие плечи. На руки, которые мальчик сжимал в кулаки, чтобы унять дрожь. Он видел, как тот старается держаться, как пытается не расплакаться, как боится, что его сейчас выпорют, выгонят, накажут.

И в груди у Ли Хунчжана столкнулись два чувства.

Гнев. Злость от того, что мальчик был глупцом, что он привлёк внимание Цыси, что он поставил под удар всё, что они строили годами. Гнев от того, что он, Ли Хунчжан, теперь должен думать, как выкручиваться, как спасать сына от взгляда императрицы.

И облегчение. Почти благодарность.

Облегчение от того, что этот мальчик — живой. Что он не машина, не статуя, не идеальный ученик, который никогда не ошибается. Что он — человек, который смеялся над евнухом, воровал пирожные, прятался за шкафом. Что он вёл себя как обычный мальчишка. Как ребёнок.

Ли Хунчжан вдруг понял, что за все эти годы он ни разу не видел сына таким. А-Шу всегда был безупречен — слушал, запоминал, не перечил. Он никогда не шалил, не смеялся громко, не делал глупостей. Он вёл себя как взрослый, как чиновник, как старик. И это пугало Ли Хунчжана больше, чем любой враг.

«Что ты за существо? — думал он иногда, глядя на него. — Где твоё детство? Где твои мальчишеские глупости? Ты будто не человек вовсе».

А теперь он стоял и смотрел на сына, который боится поднять глаза, боится сказать слово, боится, что его накажут. И он чувствовал, как внутри него что-то оттаивает.

— Подойди, — сказал он. Голос его был ровным, без эмоций.

А-Шу сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился в трёх шагах от отца, по-прежнему глядя в пол. Ли Хунчжан смотрел на его макушку. На то, как трясутся его плечи. Как сжимаются кулаки.

— Подними голову, — сказал он.

А-Шу поднял. Его глаза были мокрыми, но он не плакал. Он смотрел на отца с тем выражением, которое Ли Хунчжан видел у него только раз — когда он впервые вошёл в этот дом. Испуг. И готовность принять всё, что скажут.

— Ты знаешь, что сделал? — спросил Ли Хунчжан.

— Да, господин.

— И что же?

А-Шу сглотнул. Голос его дрожал, но он держался.

— Я пошёл на кухню с императором. Я украл пирожные. Я смеялся над евнухом. Я привлёк внимание императрицы. Я поставил вас под удар, — он говорил, а Ли Хунчжан слушал. Смотрел. И в груди его снова столкнулись два чувства.

— И как ты думаешь, что я должен сделать? — спросил он, но А-Шу молчал. Он не знал ответа. Ли Хунчжан долго смотрел на него. Потом он сделал то, чего А-Шу не ожидал. Он шагнул вперёд, положил руку ему на плечо и сказал тихо — Я должен наказать тебя. Ты это знаешь? — спросил он с легкой горечью в голосе, на что А-Шу кивнул. — Ли Ляньин будет ждать, что я это сделаю. Императрица будет ждать. Если я не накажу тебя, они не только поймут, что ты для меня больше, чем просто слуга. Но окажется, что я не выполнил приказ, что еще хуже. Ты это понимаешь?

— Да, господин.

— Тогда иди. Возьми розги.

А-Шу повернулся и пошёл в угол, где стояли розги. Он принёс их, встал на колени, задрав верхнюю рубаху и приготовился. Ли Хунчжан взял розги в руки. Он стоял над сыном, сжимая их в пальцах. И думал о том, что этот мальчик — единственное, что у него осталось от Чжоу. Единственное, что он не смог защитить, но всё ещё мог спасти.

Он ударил. Не сильно. Достаточно, чтобы остались следы, но не было боли. Он бил, и в груди его разрасталось странное чувство — смесь стыда и гордости. Он нанес десять ударов. Только десять. Когда всё закончилось, Ли Хунчжан положил розги на стол и помог сыну встать.

— Ты всё ещё мой сын, — сказал он с несвойственной ему мягкостью в голосе. — Даже если никто не должен знать об этом, — он говорил, надеясь, что до мальчика дойдет все то, что он хотел донести. А-Шу же поднял на него глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от того, что он был прощён.

— Спасибо, господин, — прошептал он, а Ли Хунчжан кивнул. Он не обнял его — не мог себе этого позволить. Он просто сказал:

— Иди. Отдыхай. Завтра будет новый день. И не забывай время от времени морщится. Для виду.

А-Шу поклонился и вышел. За дверью он прислонился к стене и закрыл глаза. Спина горела, но внутри было тепло. Он был наказан. Но он был прощён.

На следующее утро Ли Хунчжан собирался в дорогу.

Он уже отдал распоряжения слугам, проверил повозки, пересчитал багаж. А-Шу стоял рядом, чувствуя, как внутри him поднимается странное чувство — смесь облегчения и сожаления. Пекин оставался позади.

— Мы уезжаем, — сказал Ли Хунчжан, не глядя на сына. — Садись в повозку.

А-Шу кивнул и направился к повозке, когда в ворота въехал всадник в красной форме — императорский гонец. Он спешился, подбежал к Ли Хунчжану и громко объявил:

— Приказ императора!

Ли Хунчжан немедленно опустился на колени. А-Шу, увидев это, сделал то же самое. Они стояли на коленях, склонив головы, пока гонец разворачивал свиток и читал:

А-Шу замер на коленях, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Он остаётся. Император требует, чтобы он остался. Не как слуга. Как учитель.

Ли Хунчжан, не поднимаясь с колен, произнёс:

— Принимаю приказ императора.

Гонец протянул ему свиток, поклонился и ушёл. Ли Хунчжан медленно поднялся. Его лицо оставалось непроницаемым, но А-Шу заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие бумагу.

— Мы остаёмся, — сказал он, и голос его был ровным, без эмоций. А-Шу поднялся, чувствуя, как его руки дрожат.

— Но вы же хотели уехать…

— Хотел, — перебил Ли Хунчжан. — Но приказ императора нельзя оспаривать, — задумчиво пробормотал Ли Хунчжан. Затем посмотрел на свиток, и в его глазах мелькнула странная усмешка. — Однако его можно использовать.

— Как? — не понял А-Шу, с любопытством уставившись на отца.

— У меня есть дела в Пекине. Люди, которых я должен увидеть. Вопросы, которые я должен решить. Теперь у меня есть время. И отговорка для тех, кто ждет меня в Тянцзине, — он кивнул на свиток и положил руку на плечо сына, — А ты будешь при дворе, рядом с императором. Смотреть, слушать и запоминать. Это не наказание. Это возможность. Понимаешь?

А-Шу кивнул.

— Понимаю. Но что, если император вновь решит… пробраться на кухню? — спросил он с невинным выражением лица, а Ли Хунчжан ощутил смещённые чувства. Сын явно осмелел после вчерашнего.

— На кухню? — переспросил он, и уголок его губ дрогнул в почти незаметной усмешке. — Думаю, после вчерашнего император запомнил, что за ширмой всегда кто-то есть. Но если он решит повторить… — Ли Хунчжан сделал паузу, — ты будешь осторожнее. И не попадайся. А то обещаю тебе, так просто ты не отделаешься, — предупредил он сына с хитрой ухмылкой, в душе получая удовольствие от того, что наконец-то ведет себя как отец с умным, но хулиганистым сынком. А-Шу же на это улыбнулся, склонив голову.

— Я понял, господин, — он улыбался, а Ли Хунчжан смотрел на сына и чувствовал, как внутри него что-то оттаивает. Этот мальчик, который всегда был слишком серьёзным, слишком правильным, слишком взрослым, — он начинал меняться. Он начинал быть просто ребёнком.

— И запомни, — сказал он, — император — твой друг. Это хорошо. Но и императрица — не твой враг. Не надо ее боятся, но будь осмотрителен в словах. Как при госпоже Чжао. Ясно?

А-Шу на мгновение задумался, вспоминая дом в Нанкине. Госпожу Чжао. Её холодные взгляды, её осторожные вопросы, её тихое, но постоянное присутствие. Он кивнул.

— Как при госпоже Чжао, — повторил он.

— Именно, — Ли Хунчжан посмотрел на него с одобрением. — Не показывай страха, но и не нарывайся. Смотри, слушай, запоминай. И никогда не забывай, кто ты на самом деле, — Он убрал руку с плеча сына и развернулся, направляясь обратно в резиденцию. У входа он на мгновение задержался, не оборачиваясь. — Если тебе понадобится помощь — ищи старого евнуха Ваня. Я его знаю много лет. Он поможет, — А-Шу удивился. Он не знал, что у отца есть человек во дворце.

— А если он не поможет? — Ли Хунчжан обернулся и усмехнулся — коротко, но тепло.

— Тогда ты что-то сделал не так. Постарайся, чтобы этого не случилось.

Он вошёл в резиденцию. А-Шу стоял у ворот, глядя ему вслед. Когда дверь за отцом закрылась, он повернулся к стенам Запретного города.

— Тебя ждут, А-Шу, — раздался голос за спиной.

Он обернулся. Молодой евнух стоял, глядя на него с любопытством.

— Император ждёт тебя. Сказал, вы будете заниматься военным делом.

А-Шу сглотнул. Он не знал, что такое «военное дело» с императором, но он знал: он должен идти.

— Я иду, — сказал он и взобрался в повозку, на которой приехали евнухи.

Скоро, повозка пересекла ворота Запретного дворца и А-Шу вновь оказался в этом месте средоточия власти. Молодой евнух, который провёл его через лабиринт переходов, мимо дворов, мимо слуг, которые кланялись, не поднимая глаз. Он не знал, куда они идут, но чувствовал — это важное место. Наконец они остановились перед дверью, украшенной резными драконами. Евнух открыл её и жестом пригласил войти.

— Император ждёт тебя, — сказал он и исчез. А-Шу вошёл. Комната была небольшой — не тронный зал, а скорее кабинет. В углу стоял низкий стол с бумагами, на стенах висели свитки с каллиграфией. У окна стоял Цзайтянь. Он был без халата с драконами — в простой тёмно-синей куртке, подпоясанной ремнём. Увидев А-Шу, он широко улыбнулся.

— А-Шу! — крикнул он, подбегая. — Ты пришёл!

— Вы звали меня, Ваше Величество, — ответил А-Шу, опускаясь на колени.

— Вставай, вставай, — Цзайтянь схватил его за руку и поднял. — Мы же друзья! Зачем эти церемонии?

А-Шу поднялся, чувствуя себя неловко. Цзайтянь смотрел на него с такой радостью, как будто не видел его целую вечность, хотя они расстались всего несколько часов назад.

— Ты не представляешь, что я сделал! — сказал император, и глаза его сверкали от гордости. — Я переспорил маму! Впервые в жизни! Я сказал, что ты должен остаться, и она согласилась!

— Я слышал об указе, — сказал А-Шу.

— Это я придумал! — Цзайтянь почти подпрыгивал от возбуждения. — Я сказал, что ты будешь учить меня военному делу. Что у меня нет настоящего учителя. Что я хочу учиться у тебя. И она… она согласилась!

А-Шу смотрел на него и не мог поверить. Этот мальчик — император, который управляет миллионами людей, — радовался как ребёнок, который впервые получил то, что хотел.

— Но ты должен знать, — добавил Цзайтянь, немного понизив голос, — она сказала, что будет проверять. Она сказала, что если ты окажешься плохим учителем, тебя отошлют обратно. Поэтому мы должны делать вид, что мы действительно учимся. — Он подошёл ближе и прошептал: — Но на самом деле мы будем просто… разговаривать. Играть. Ты покажешь мне, что такое быть нормальным мальчишкой.

А-Шу чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он смотрел на императора, который стоял перед ним и улыбался, и думал о том, что этот мальчик, возможно, ещё более одинок, чем он сам.

— Я покажу, — сказал он тихо. — Всё, что знаю.

Цзайтянь просиял.

— Тогда садись! — он указал на подушки у низкого стола. — Я прикажу принести чай. И расскажи мне… расскажи мне о горах. О том, как ты жил до того, как приехал в Пекин.

А-Шу сел, чувствуя, как внутри него что-то меняется. Он не знал, что будет дальше. Но он знал: этот мальчик — его друг. И он не даст ему пропасть в этом одиночестве.

День в Запретном городе тянулось медленно. А-Шу привык к другому ритму — там, где надо было вставать до рассвета и бежать по делам. Здесь всё было по-другому. Тишина, покой, слуги, которые приносили еду и забирали посуду, не поднимая глаз. Он чувствовал себя лишним в этом механизме, который работал без него.

Он провёл день в комнате, которую ему выделили. Небольшая, но чистая. Окно выходило в тихий сад, где иногда проходили евнухи, не глядя по сторонам. А-Шу сидел на циновке, перебирал книги, которые дал отец, но не мог сосредоточиться. Мысли возвращались к вчерашнему дню. К императору. К его глазам, которые смотрели так, как будто он видел что-то, чего не видели другие. К его вопросам, на которые А-Шу не знал ответов.

Он не привык к такому вниманию. В Нанкине он был тенью. Он учился, слушал, запоминал. Здесь — он был кем-то. Тем, кто показывал императору, как горит лист от солнечного луча. Это было странное чувство — быть нужным.

Вечером, когда зажгли фонари и за стенами Запретного города начал затихать шум, А-Шу сидел при свете лампы и смотрел в окно. Небо было тёмным, почти чёрным. Только звёзды горели, как маленькие лампы в далёком городе, которого он никогда не видел. Он думал о горах, о деревне, о брате, который остался в Нанкине. Он думал о том, как быстро изменилась его жизнь.

Он собирался уже ложиться, когда в дверь постучали — негромко, почти робко. Дверь приоткрылась, и в комнату вошёл Цзайтянь. Без стука, босиком, в ночной рубахе, как будто убежал от евнухов.

— Я не сплю, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Скучно, — сказал он так, словно одно ето слово все объясняла. Впрочем, А-Шу как раз таки прекрасно понимал своего нового друга.

— А где охрана?

— Уснула. Я сказал, что буду молиться.

— Император молится по ночам? — удивился А-Шу.

— Теперь молится, — сообщил ему Цзайтянь так, словно очень доволен своим враньём, на что А-Шу усмехнулся и подвинулся, давая императору сесть.

— Хочешь посмотреть на что-то интересное? — решил развлечь он друга.

— Хочу, — у юного императора заблестели глаза. А-Шу достал из-за пазухи стеклянный шарик, гладкий, как капля воды.

— Держи, — протянул он ему и Цзайтянь взял шарик, повертел в пальцах.

— Это что?

— Посмотри сквозь него.

Император поднёс шарик к глазу и замер. На его лице появилось выражение, которого А-Шу ещё не видел у него — чистое, детское изумление. Он вертел головой, разглядывая комнату через стекло, то приближая шарик к глазу, то отодвигая.

— Всё… всё перевёрнуто, — выдохнул он. — И… большое. Пальцы огромные.

Он опустил шарик и уставился на А-Шу с таким восторгом, будто тот только что показал ему чудо.

— А если я так посмотрю на тебя? Ты станешь большим? Как великан?

— Стану, — усмехнулся А-Шу. Цзайтянь снова поднёс шарик к глазу, посмотрел на А-Шу и расхохотался — звонко, по-мальчишески, без всякой императорской сдержанности.

Цзайтянь опустил шарик, всё ещё улыбаясь.

— Ты как гора! Твоя голова выше меня!

— Не выше, — сказал А-Шу. — Я ниже тебя на целую голову.

— Ну да, — Цзайтянь усмехнулся, глядя сверху вниз. — Я же на два года старше. Но ты умнее. Это важнее.

— Ты просто не пробовал учиться, — ответил А-Шу. — А если бы попробовал — был бы умнее меня.

— Ты так думаешь?

— Уверен.

Цзайтянь сжал шарик в ладони, глядя на него так, будто держал настоящее сокровище. Потом медленно поднял глаза на А-Шу и улыбнулся — робко, почти неуверенно, как мальчишка, который впервые получил подарок.

— Ты покажешь мне ещё что-нибудь? — спросил император, и в голосе его слышалась настоящая жадность.

— Завтра, — пообещал А-Шу.

Император встал и направился к двери. На пороге задержался, обернулся. Свет лампы падал на его лицо.

— Спокойной ночи, А-Шу.

— Спокойной ночи, Ваше Величество, — склонил он голову, а Цзайтянь хотел было уже уйти, но в последний момент обернулся. Посмотрел на А-Шу, переступил с ноги на ногу.

— Ты меня не боишься? — сказал он тихо.

— Нет, — ответил А-Шу.

— Почему?

— Потому что ты просто мальчик, — сказал он. — Как я.

Цзайтянь улыбнулся. Не императорской улыбкой, не вежливой — той, что бывает у мальчишек, когда им говорят правду. Он сжал шарик в ладони и посмотрел на А-Шу долгим взглядом. Потом кивнул и вышел за дверь, прикрыв её за собой. Тишина. А-Шу лёг на циновку и закрыл глаза. Где-то за стенами Запретного города спал Пекин, а он лежал и думал о том, что впервые за долгое время он был просто мальчиком, у которого был друг.

— Ты единственный, кто так говорит, — сказал он.

— Значит, остальные врут, — ответил А-Шу, а Цзайтянь тихо засмеялся и закрыл за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре.

А-Шу остался один. Он лёг на циновку и посмотрел в потолок.

«Ты просто мальчик», — повторил он про себя.

Он улыбнулся и закрыл глаза. Где-то за стенами Запретного города спал Пекин. А в маленькой комнате, где жил слуга наместника, только что закончился первый разговор двух мальчишек, которые стали друзьями.

На следующее утро А-Шу проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— А-Шу! Вставай!

Он открыл глаза и увидел Цзайтяня, который стоял над ним с горящими глазами. Император был уже одет — в простую тёмную куртку, без всяких регалий. Его лицо было возбуждённым, почти озорным.

— У нас есть дело, — сказал он, а А-Шу сел на циновке, протирая глаза.

— Дело?

— Ли Ляньин, — прошептал Цзайтянь, и имя это прозвучало как заговор. — Я придумал, как мы ему отомстим.

А-Шу замер. Он ещё не проснулся до конца, но уже чувствовал, что этот день будет необычным.

— Отомстим?

— Он тебя тогда таскал. Кричал на тебя. Угрожал, — сказал Цзайтянь и присел на корточки рядом. — Я не забыл.

— Вы император, — сказал А-Шу. — Можете просто приказать его наказать.

— Не могу. Он мамин любимец. Если я прикажу, она узнает. И будет недовольна, — Цзайтянь усмехнулся, и в глазах его мелькнул тот самый огонёк. — Поэтому мы сделаем это тихо. По-маленькому.

А-Шу посмотрел на него, и вдруг понял, что этот мальчик — император, правитель Поднебесной — хочет просто подшутить над надоедливым евнухом.

— И что вы придумали?

Цзайтянь прошептал ему план.

Через полчаса они стояли в тени колонны у входа в кухню. Ли Ляньин должен был пройти здесь через несколько минут — он каждый день проверял поставки продуктов и завтрак для императрицы. В руках у А-Шу была тонкая верёвка, натянутая на уровне щиколотки. Цзайтянь спрятался за углом.

— Он идёт, — шепнул он.

А-Шу видел, как евнух приближается. Ли Ляньин шёл важно, задрав голову, как всегда — будто всё вокруг принадлежало ему. Он не смотрел под ноги. Он никогда не смотрел под ноги. Вдруг, прямо под его ногами натянулась крепкая верёвка и Ли Ляньин, споткнувшись, взмахнул руками и полетел вперёд, кубарем покатившись по каменным плитам. На мгновение воцарилась тишина. Потом из-за угла раздался приглушённый смех.

— Кто?! — заорал Ли Ляньин, вставая и оглядываясь. — Я вас всех…!

Но никого не было. А-Шу и Цзайтянь уже бежали по другому коридору, зажимая рты, чтобы не расхохотаться. Когда они остановились в безопасном месте — за садовой беседкой, — Цзайтянь согнулся пополам и засмеялся, не скрываясь.

— Ты видел его? — он вытирал слёзы. — Он летел, как мешок с рисом!

— Видел, — А-Шу тоже смеялся, чувствуя, как это глупо и весело одновременно.

— Я хочу ещё, — сказал Цзайтянь, когда смех затих. — Давай придумаем что-то ещё.

— Вы император, — напомнил А-Шу. — А ведёте себя как…

— Как мальчишка? — перебил Цзайтянь. — Ну и что? У меня никогда не было друга, с которым можно делать такие вещи.

А-Шу посмотрел на него и улыбнулся.

— Завтра придумаем что-нибудь ещё, — сказал он с уверенностью бывалого хулигана, а Цзайтянь просиял.

— Я буду ждать.

Они сидели в беседке, глядя, как солнце поднимается над крышами Запретного города, и молчали. Им было хорошо.

С тех пор в Запретном городе установилась лёгкая атмосфера хаоса. Но почему-то жертвой этого хаоса всегда оказывался Ли Ляньин.

Всё началось с того, что у него пропал любимый шёлковый платок. Потом — перевернулась чашка с чаем у него на столе. Потом — кто-то подложил ему на стул подушку с бусинами, и когда он сел, подскочил с громким вскриком. Заговорщики всегда успевали исчезнуть до того, как он оборачивался.

— Это ты! — кричал Ли Ляньин, тряся кулаком. — Я знаю, что это ты, мелкий гадёныш!

Но А-Шу просто смотрел на него с невинным лицом, а рядом стоял император, который не мог скрыть усмешку.

— Я ничего не делал, господин Ли, — говорил А-Шу. — Наверное, это ветер.

— Ветер? В закрытой комнате?!

— В Запретном городе всё бывает, — отвечал император. — Я читал, что здесь духи иногда шалят.

Ли Ляньин краснел, пыхтел, но ничего не мог доказать.

Однажды А-Шу и Цзайтянь придумали особенную шалость. На следующее утро, когда Ли Ляньин проходил по двору, с балкона на него упала тряпка, которую кто-то намочил чернилами. Евнух взвыл, попытался оттереть пятно с халата и только испачкал руки.

— Это война! — крикнул он, глядя вверх. — Ты заплатишь за это, мальчишка!

Но на балконе никого не было. А-Шу и Цзайтянь уже спускались по другой лестнице.

— Какие мы злые, да? — сказал А-Шу, когда они остановились перевести дух.

— Мы весёлые, а не злые. — ответил император. — И я хочу ещё.

На следующий день они привязали верёвку к ножке стула, на котором Ли Ляньин обычно сидел в приёмной. Когда он сел, кто-то дёрнул верёвку, и стул выскользнул из-под него. Ли Ляньин грохнулся на пол так, что звон разнёсся по всему коридору. За дверью — снова тихий смех.

— Ты император! — прошептал А-Шу, когда они убегали. — Ты должен вести себя с достоинством!

— А я и веду, — ответил Цзайтянь, вытирая слёзы. — Просто я веду его к падению. С достоинством!

А-Шу засмеялся, не в силах сдержаться. Они шли по саду, и А-Шу думал о том, как странно устроена жизнь. Месяц назад он даже не знал этого мальчика, а теперь они вместе строили козни против главного евнуха империи.

— Ты знаешь, — сказал Цзайтянь, когда они сели на скамью, — я никогда не смеялся так много, как за последние дни.

— Я тоже, — признался А-Шу.

— Жалко, что ты не император, — сказал Цзайтянь. — Мы бы правили вместе.

— Ты будешь править, — сказал А-Шу, и в голосе его послышалась та самая искренность, которая вырывается наружу, когда не думаешь о словах. — А я буду помогать. Всегда.

Цзайтянь посмотрел на него. На мгновение он стал серьёзным, почти взрослым.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

— Тогда не уходи от меня, — сказал император. — Оставайся здесь. Навсегда.

А-Шу не знал, что ответить. Он не знал, что будет завтра, через месяц, через год. Но в этот момент он чувствовал, что хочет остаться.

— Я останусь, — сказал он. — Пока вы будете меня звать.

Цзайтянь улыбнулся. Не императорской улыбкой, не вежливой — а той, что бывает у мальчишек, когда им говорят правду.

— Я буду звать тебя каждый день, — сказал он.

Они сидели на скамье, глядя на солнце, которое поднималось над крышами Запретного города, и молчали. Им было хорошо.

Однажды Ли Ляньин не выдержал.

Он влетел в покои императрицы, чуть не сбив с ног служанку. Халат его был перепачкан чернилами, на голове — следы от яйца, которое кто-то метко запустил с балкона. Он рухнул на колени перед Цыси и зарыдал.

— Ваше Величество! Защитите! Этот мальчишка, этот слуга Ли Хунчжана, он… он… — Ли Ляньин всхлипнул. — Он сбивает императора с пути! Они вместе строят козни против меня! Я прошу наказания! Выпорите его! Выгоните из дворца! Ваше Величество, я умоляю!

Цыси сидела за низким столиком, перебирая чётки. Она слушала его спокойно, почти скучающе. Но когда Ли Ляньин упомянул «выпороть», она подняла глаза. И в них мелькнуло что-то, чего Ли Ляньин не ожидал. Улыбка.

— Ли Ляньин, — сказала она мягко, — встань.

Он поднялся, всхлипывая.

— Ты говоришь, что мой сын участвует в этих шалостях?

— Да, Ваше Величество! Он и этот… этот выкормыш Ли Хунчжана… они вместе всё это придумывают!

Цыси отложила чётки и взяла чашку с чаем. Она сделала глоток, задумчиво глядя перед собой.

— А ты заметил, — сказала она, — что мой сын смеётся? Он всегда был таким серьёзным, таким скучным. А теперь я слышу его смех из другого конца дворца.

— Но, Ваше Величество…

— Ты мне скажи, Ли Ляньин, — перебила она, и голос её стал чуть строже, — мой сын плохо себя ведёт? Он грубит сановникам? Он пренебрегает учёбой? Он делает что-то, что вредит империи?

Ли Ляньин замялся.

— Нет… но…

— Тогда оставь их в покое, — сказала Цыси, и в голосе её послышалось что-то, что редко звучало у неё: теплота. — Пусть играют. Пусть смеются. Я не хочу, чтобы мой сын вырос таким же, как все вокруг. Он император, но он ещё и мальчик.

Она поднялась, подошла к Ли Ляньину и слегка коснулась его плеча.

— И, Ли Ляньин, — добавила она с лёгкой усмешкой, — может быть, тебе стоит смотреть под ноги? Говорят, в Запретном городе иногда шалят духи.

Ли Ляньин понял, что проиграл. Он поклонился и вышел, шаркая ногами. За дверью он слышал тихий смех из соседней комнаты — там, где император и его новый друг затевали очередную проказу.

Цыси покачала головой и вернулась к своим чёткам. Она улыбалась — впервые за долгое время. Её сын смеялся. И этого было достаточно.

Впрочем, Цыси не оставила своего любимца без защиты. История о том, как император издевался над Ли Лянлином, уже разлетелась по Пекину, достигнув ушей маньчжурских князей и не только. Ли Ляньин, как и все слишком много возомнившие о себе евнухи, сильно не нравился что маньчжурской, что монгольской знати, не говоря уже о ханьских чиновниках. Все они считали его выскочкой, который забыл своё место. Поэтому новость о том, что сам император над ним потешается, была встречена с плохо скрываемым удовольствием. Князья перешёптывались, а некоторые даже позволяли себе усмехаться, обсуждая очередную «проказу» юного монарха.

Цыси, которая всегда была в курсе всех дворцовых слухов, понимала, что эта ситуация играет ей на руку. Но она также знала, что если шалости зайдут слишком далеко, это может ударить и по репутации самого императора. Поэтому она призвала сына к себе и, без лишних упрёков, попросила его умерить пыл.

— Ты можешь продолжать свои забавы, — сказала она мягко, но твёрдо. — Но не чаще, чем раз в три дня. Этого достаточно, чтобы Ли Ляньин не забывал своё место, но не настолько, чтобы это стало поводом для сплетен о неуважении к твоему титулу.

Цзайтянь, который уже привык к свободе, которую давал ему новый друг, слегка нахмурился, но не стал спорить. Он понимал, что мать права. И в глубине души он чувствовал, что она не запрещает ему играть, а просто учит его играть по правилам.

А-Шу, узнав об этом разговоре, только улыбнулся. Он понял, что императрица не просто защищает своего евнуха, а защищает своего сына от самого себя — от излишней самоуверенности, которая могла привести к неприятностям. И он чувствовал, что в этом была своя мудрость.

С тех пор шалости стали более продуманными. Не менее весёлыми, но теперь они происходили не каждый день, а с интервалом, который позволял Ли Ляньину немного прийти в себя, но не давал ему забыть, что он не всесилен. Император и его друг продолжали свои забавы, но теперь они делали это с осторожностью, которая превращала их игры в искусство.

Это случилось ночью, после одного из тех долгих разговоров с Цзайтянем, когда император наконец уснул, а А-Шу вернулся в свою каморку, но не мог заснуть. Он лежал на циновке, глядя в тёмный потолок, и мысли, которые он гнал от себя годами, наконец перестали помещаться в голове.

Он знал слишком много.

Он знал английский и французский до того, как выучил их. Он знал математику, которую в Китае не преподавали. Он знал карту мира — не ту, что рисовали в цинских учебниках, а настоящую, с континентами и океанами. Он знал, как устроен телеграф, хотя никогда не видел его вблизи. Он знал, что железные дороги изменят мир, хотя в Китае их ещё не строили. Он знал, что империя Цин рухнет — не скоро, но неизбежно, — и знал, что придёт ей на смену.

Откуда?

Он перебирал в уме объяснения, которые давал себе в разное время. Совпадение. Интуиция. Особая память. Голоса предков. Ни одно не выдерживало проверки. Слишком много знаний. Слишком подробных. Слишком точных.

Оставалось одно.

В старой буддийской книге, которую он когда-то читал в Нанкине, говорилось о перерождении. Душа не умирает — она переходит из тела в тело, как вода переливается из сосуда в сосуд. Большинство людей не помнят прошлых жизней — память стирается, как надпись на песке. Но иногда, говорилось в книге, рождаются те, кто помнит.

А-Шу сел на циновке. Сердце колотилось.

Он никогда не верил в перерождение. Он вообще мало во что верил — отец научил его доверять только фактам. Но если отнестись к этому не как к вере, а как к гипотезе? Если проверить её фактами?

Факт первый: он знает вещи, которых не мог узнать в этой жизни.

Факт второй: эти знания проявляются как воспоминания — смутные, но точные, как будто он когда-то уже видел всё это.

Факт третий: самые сильные воспоминания связаны с будущим. Не с прошлым Китая — его он учил по книгам, — а с тем, что ещё не случилось. Войны, которые ещё не начались. Машины, которые ещё не изобрели. Страны, которые ещё не появились.

Вывод: он прожил другую жизнь. Не в прошлом — в будущем. Или в другом мире, где будущее наступило раньше. А теперь он здесь — с грузом знаний, которые не принадлежат этому времени.

Он сидел в темноте, обхватив колени руками, и пытался осознать масштаб.

Это объясняло всё. Почему математика давалась ему легче, чем конфуцианский канон — в прошлой жизни он был математиком, или инженером, или кем-то ещё, кто имел дело с цифрами. Почему конфуцианский канон пришлось зубрить с нуля? Просто в прошлой жизни он никогда с ним не сталкивался. Почему он смотрел на мир иначе? Он уже видел, как этот мир закончится.

Он не был гением. Он не был избранным. Он был просто человеком, который прожил две жизни, и вторая началась раньше, чем должна была.

Что делать с этим знанием?

Он долго думал. Несколько часов — пока за окном не начал сереть рассвет. И к утру принял решение.

Он никому не расскажет. Ни отцу, ни брату, ни дяде, ни даже Цзайтяню. Потому что если он расскажет, его сочтут безумцем. Или колдуном. Или тем, кого нужно запереть в храме и заставить молиться об очищении. Никто не поверит в перерождение — ни конфуцианцы, для которых душа после смерти растворяется, ни даосы, для которых бессмертие — удел избранных. А что сделают буддисты, особенно из школы Гелуг во главе с Далай-ламой и представители разных сект, он даже не хотел думать.

С перерожденцами у них разговор короткий. Если ты помнишь прошлую жизнь — ты либо святой, либо самозванец. Святых проверяют: ребёнок должен узнать вещи, которые принадлежали прежнему воплощению, назвать имена, описать места. Если проходит — его признают тулку, перерожденцем, сажают на подушки и учат сутрам. Если нет — объявляют обманщиком и выгоняют с позором, а то и хуже.

А-Шу не был ни тем, ни другим. Он не помнил имён. Не помнил мест. Он помнил только знания — формулы, карты, языки, тактику. Но предъявить их как доказательство перерождения было нельзя. Ни один буддийский наставник не признал бы его тулку только потому, что он знает математику.

Более того: если бы кто-то из тибетцев или монголов узнал о его странной памяти, его могли бы объявить ложным перерожденцем. А ложных перерожденцев в империи Цин не жаловали. Слишком свежи были воспоминания о том, как очередной самозваный тулку поднимал знамя восстания где-нибудь в Ганьсу или Сычуани.

Нет! Молчание, молчание и только молчание!

Он будет использовать эти знания, но никогда не скажет об их источнике. Пусть думают, что он просто умён. Пусть приписывают его успехи хорошему образованию, отцовским связям, природной смекалке. Всё что угодно — только не правда. Потому что правда была слишком опасна. Он не скажет о своем опасном прозрении. Никому! Никогда!

Но для себя он будет знать. Он будет использовать эти знания. Не как волшебную палочку — он не мог предсказывать будущее в деталях, воспоминания были слишком обрывочными, — а как компас. Он знал, куда движется мир. Он знал, какие силы столкнутся. Он знал, что Китай проиграет, если не изменится. И он мог помочь ему измениться. Он больше не будет мучиться вопросом «почему я такой?». Он принял ответ. И теперь этот ответ становился его планом.

Когда взошло солнце, А-Шу встал, умылся и пошёл на занятия с императором. Он был спокоен. Впервые за много лет — по-настоящему спокоен. Потому что теперь он знал, кто он такой.

Человек, который помнит будущее.

Цзайтянь, как оказалось, знал все потайные ходы в Запретном городе. Они пробрались на самую высокую крышу — Тайхэдяня, Зала Верховной Гармонии. Отсюда Пекин был как на ладони: бесконечные крыши, уходящие за горизонт, и река людей, текущая по улицам.

А-Шу сидел, свесив ноги, и смотрел на город, в котором никогда не был, но который уже начинал чувствовать своим. Ветер трепал его волосы. Рядом на черепице разлёгся император, закинув руки за голову.

— Твоя мама, — сказал А-Шу, глядя куда-то вдаль, не думая о словах, — она похожа на моего папу.

Цзайтянь приподнялся на локте, удивлённо глядя на него.

— На кого? — переспросил он.

А-Шу замер. Слова уже слетели с губ, и он понял, что не может их забрать. Он сказал «папа». Он сказал это вслух. Там, где для всех он был просто слугой, сыном наместника, он назвал Ли Хунчжана папой.

— На… на господина Ли, — попытался поправиться А-Шу, но голос его дрогнул. Цзайтянь сел, глядя на него с прищуром. В его взгляде не было злобы, только любопытство.

— Ты назвал его папой, — сказал император. — Ты назвал его так, будто он тебе отец.

А-Шу молчал. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, что сказать. Он не знал, можно ли доверять эту тайну даже ему.

— Я… — начал он.

— Ты не просто слуга, да? — перебил Цзайтянь. — Я знал! Ты не похож на слугу. Ты не боишься меня. Ты знаешь слишком много. Ты слишком умён!

А-Шу опустил голову. Он чувствовал, как его руки начинают дрожать.

— Я не могу сказать, — тихо ответил он, а Цзайтянь посмотрел на него долгим взглядом. Потом он лёг обратно на крышу и уставился в небо.

— Хорошо, — сказал он спокойно. — Не говори. Но я теперь знаю, что у тебя есть тайна. И я буду ждать, пока ты сам расскажешь мне её.

— А если я никогда не расскажу?

— Тогда я буду ждать вечно, — ответил император. — Ты мой друг, А-Шу. А друзья не торопят друг друга.

А-Шу посмотрел на него. Ветер шевелил волосы императора, и он выглядел таким же обычным мальчишкой, как и он сам.

— Спасибо, — сказал А-Шу.

— За что?

— За то, что ты не спрашиваешь. — сказал он робко, на что Цзайтянь улыбнулся.

— Я император, — сказал он. — Я могу не спрашивать. Я могу просто ждать. — заявил он, а А-Шу посмотрел на него. На мальчика, который сидел рядом на крыше Тайхэдяня и смотрел на город. На мальчика, который мог бы приказать ему говорить, но не делал этого. На друга.

— Я скажу, — выдохнул А-Шу. — Я расскажу тебе, — Цзайтянь медленно повернул голову. В его глазах мелькнуло удивление, но он не перебивал. — Ли Хунчжан — мой отец, — сказал А-Шу. — Настоящий. Я родился от его первой жены, госпожи Чжоу. Но он спрятал меня в деревне, потому что боялся — враги могли бы использовать меня против него. Меня не записали в семейные хроники. Никто не знает, кто я на самом деле. Даже госпожа Чжао не знает. Только отец, дядя и мой брат Цзинфан. — Он замолчал, глядя на свои руки. — Если ты скажешь кому-то, меня, возможно, убьют. Я поставил себя под удар.

— Ты поставил себя под удар, — повторил Цзайтянь. Голос его был ровным. А-Шу поднял голову. Он не знал, что увидит в глазах императора. Гнев? Страх? Презрение? Но вместо этого он увидел, как Цзайтянь улыбнулся — широко, по-мальчишески. — Значит, мы с тобой оба что-то скрываем, — сказал он. — Ты скрываешь, кто ты. А я скрываю, что я хочу быть не императором, а просто мальчишкой.

— Ты не злишься?

— Злюсь. Немного. Что ты не сказал мне раньше. — Цзайтянь пожал плечами. — Но я понимаю. Я бы тоже молчал на твоём месте. — Он протянул руку и сжал плечо А-Шу.

— Ты мой друг, А-Шу. И я не скажу никому. Никогда. — А-Шу почувствовал, как внутри него что-то отпускает. Как будто он носил на плечах тяжесть, которая исчезла. — Погоди, — вдруг встрепенулся император. — В каком смысле похожи? Моя мама и твой отец?

А-Шу замер. Он думал, что император уже забыл его неосторожную фразу. Но нет.

— Я… — начал он, но друг его перебил.

— Ты сказал, что она похожа на твоего отца. В каком смысле? — перебил Цзайтянь. — Она же совсем другая. Она — императрица. Он — наместник.

А-Шу вздохнул. Он не хотел объяснять, но теперь, раз уж он начал говорить, остановиться было трудно.

— Не в этом смысле. Они оба скрывают, что любят, — сказал он. — Они оба делают вид, что холодные и далёкие. Но на самом деле они просто боятся, что их любовь сделает нас уязвимыми. — сказал он, осторожно подбирая слова, а Цзайтянь нахмурился.

— Моя мама любит меня? — удивлённо, словно сама эта мысль никогда не приходила ему в голову, спросил он.

— Да, — сказал А-Шу. — Она просто не показывает этого. Как мой отец. Я думал, что он меня не любит. Но он просто боится, что если покажет это, я стану мишенью. Слабостью.

Цзайтянь долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на город.

— Значит, мы оба не знаем, что нас любят? — спросил он.

— Пока не догадываемся, — ответил А-Шу, а Император усмехнулся.

— Тогда давай попробуем догадаться.

Они сидели на крыше Тайхэдяня, глядя на Пекин, и молчали. Им было хорошо. А ветер уносил их тайны в небо.

Тем же вечером Цзайтянь не пошёл к себе.

Он прошёл по тёмным коридорам, мимо замерших в поклонах евнухов, мимо служанок, которые опускали глаза, и остановился перед дверью матери. Он не позвал её, не постучал — он просто толкнул дверь и вошёл.

Цыси сидела перед зеркалом. Служанка расчёсывала её длинные чёрные волосы. Увидев сына, она жестом отпустила служанку и повернулась к нему.

— Ты поздно, — сказала она ровно.

— Я хочу спросить тебя кое-что, — сказал Цзайтянь, и голос его был твёрже, чем она ожидала.

— Спрашивай.

Он подошёл ближе. Он не был испуганным мальчиком, который прятался за шкафом на кухне. Он был императором, который пришёл за ответом.

— Ты любишь меня? — спросил он, а Цыси замерла. Её рука, лежавшая на столе, чуть дрогнула, но лицо осталось спокойным.

— Ты император, — сказала она. — Я должна любить тебя. Это мой долг.

— Я не о долге, — сказал Цзайтянь. — Я о тебе. Любишь ли ты меня? Не как императора, не как наследника. Как сына.

Тишина затянулась. Цыси смотрела на него долгим взглядом. В её глазах не было привычного холода — только усталость и что-то, что она прятала годами.

— Почему ты спрашиваешь об этом сейчас? — спросила она тихо.

— Потому что я хочу знать правду, — ответил он. — Я устал от того, что все вокруг боятся меня. Я хочу знать, есть ли кто-то, кто меня любит. Просто так. Без причины.

Цыси медленно поднялась и подошла к нему. Она была ниже его — он уже вырос за этот год, — но она всё равно смотрела на него сверху вниз.

— Ты знаешь, сколько раз мне говорили, что я должна быть жестокой? — спросила она. — Сколько раз мне говорили, что если я покажу слабость, меня раздавят. Императорский двор не прощает слабых. Я выжила, потому что была сильной. Потому что я не показывала, что люблю кого-то. — Она помолчала. — Но если бы я не любила тебя, — сказала она, — я бы не позволила тебе быть императором. Я бы не защищала тебя от тех, кто хотел занять твой трон. Я бы не сидела здесь ночами, думая о том, как сделать так, чтобы ты был в безопасности.

Цзайтянь смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не видела у него раньше. Понимание.

— Ты любишь меня, — сказал он, и это не было вопросом. Цыси протянула руку и коснулась его щеки. Она не обняла его — она никогда не обнимала его, — но этот жест был теплее, чем любые слова.

— Ты мой сын, — сказала она. — Я не умею говорить о любви. Но я всегда буду защищать тебя. Это — моя любовь.

Цзайтянь закрыл глаза на мгновение. Он чувствовал её пальцы на своей щеке — холодные, но живые.

— Спасибо, мама, — сказал он, a Цыси убрала руку и отвернулась к зеркалу.

— Иди спать, — сказала она. — Завтра у тебя много дел.

Он кивнул и пошёл к двери. На пороге он обернулся.

— Я не буду больше прятаться за шкафами, — сказал он. — И я не буду бояться тебя.

Цыси не обернулась.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда веди себя как император.

Цзайтянь закрыл за собой дверь. В коридоре он остановился и выдохнул. Он не знал, что чувствовать. Но он знал, что этот разговор изменил всё.

Прошло два месяца с тех пор, как Ли Хунчжан впервые переступил порог Запретного города.

За это время он успел встретиться с принцем Гуном, обсудить планы по строительству заводов, заручиться поддержкой нескольких сановников. Он был занят делами, но каждую свободную минуту думал о сыне. О том, как тот живёт при дворе, как ладит с императором, не привлёк ли к себе лишнего внимания.

Судя по тому, что он слышал — А-Шу не просто прижился. Он стал тенью императора. Говорили, что мальчики неразлучны, что они вместе занимаются какими-то странными науками и что император, который прежде был тихим и замкнутым, теперь часто смеётся. Слухи доходили и до Ли Хунчжана через его людей. И он не знал, радоваться ему или тревожиться.

Он уже собирался уехать в Тяньцзинь — дела не ждали, — но в этот день к нему пришёл гонец от императрицы. Цыси приглашала его на чай. Ли Хунчжан не удивился. Он знал, что рано или поздно это случится. Цыси не могла не заметить, что мальчик, которого она оставила при дворе, оказался не просто слугой. И она хотела поговорить об этом.

Он вошёл в малую гостиную, где его уже ждала императрица. Цыси сидела за низким столиком, на котором стоял изящный фарфоровый чайник. Она была без своих обычных парадных одежд — в простом, но дорогом тёмно-синем ханьфу, волосы убраны в строгую причёску. Она выглядела уставшей, но глаза её были живыми, как всегда.

— Садись, господин Ли, — сказала она, указывая на подушку напротив. Он поклонился и сел. Цыси налила чай, пододвинула чашку к нему.

— Я слышала, ты собирался уехать в Тяньцзинь, — сказала она, начиная издалека.

— Да, Ваше Величество. Дела ждут.

— Дела подождут, — ответила она с лёгкой усмешкой. — Я хотела поговорить с тобой. О том мальчике, которого ты оставил при дворе. Ли Хунчжан напрягся, но не показал виду.

— О моём слуге, Ваше Величество?

— О твоём слуге, — повторила Цыси, и в голосе её послышалась едва заметная ирония. — Да, о нём. Ты хорошо воспитал его.

— Благодарю, Ваше Величество.

— Он умён. Смел. Не боится говорить правду, — продолжала она, разглядывая чайную чашку. — Это редкость. Особенно при дворе, где все либо лгут, либо молчат.

Ли Хунчжан молчал. Он ждал, когда она перейдёт к главному.

— Мой сын, — сказала она после паузы, — он изменился. Ты знаешь, каким он был раньше. Тихий. Замкнутый. Он никогда не смеялся. А теперь я слышу его смех из другого конца дворца. — сказав ето, она подняла глаза на Ли Хунчжана.

— Твой слуга сделал то, что не могли сделать все его наставники. Он подружился с ним. Он научил его смеяться.

— Я рад, что он пригодился, Ваше Величество.

— Он пригодился, — сказала она, ставя чашку на стол. — Ты знаешь, почему я оставила его при дворе?

— Я предполагаю, Ваше Величество.

— Потому что мой сын был одинок. И потому что я увидела в этом мальчике… что-то. Что-то, что я не могла объяснить. Он не похож на слугу. Ты это знаешь. Я это знаю. Мы оба это знаем.

Ли Хунчжан замер. Он чувствовал, что она стоит на грани, но не переступает её.

— Я не знаю, кто он, — сказала Цыси, и в голосе её послышалась странная, почти задумчивая нотка. — Я не знаю, откуда он взялся и кто его родители. Но я знаю одно: он — твой. И ты воспитал его так, что он стал настоящим человеком. — Она откинулась назад, глядя на него с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Я не спрашиваю тебя о его происхождении, — сказала она. — Я не хочу знать. Я хочу, чтобы он оставался при дворе. Рядом с моим сыном. Он делает его счастливым. Этого достаточно.

Ли Хунчжан выдохнул. Он не понял, угроза это была или предложение. Но он понял одно: она знает. Она знает, но не говорит. Она не требует признания, не шантажирует, не угрожает. Она просто ставит его перед фактом.

— Я благодарен вам, Ваше Величество, — сказал он. — За то, что вы позволили ему остаться.

— Я позволила ему остаться не ради тебя, — сказала Цыси, и голос её стал холоднее. — Я сделала это ради моего сына. Помни об этом. — Она поднялась, давая понять, что разговор окончен.

— И, господин Ли, — добавила она, уже направляясь к выходу. — Ты можешь не беспокоиться о нём. Я присмотрю за ним.

Она вышла. Ли Хунчжан остался сидеть за столиком, глядя на остывший чай. Он не знал, радоваться ему или тревожиться. Но он знал одно: его сын теперь был под защитой самой опасной женщины в империи.

Всё началось с увеличительного стекла. Однажды А-Шу принёс в кабинет императора два куска горного хрусталя, отшлифованных особым образом, и показал, как через них можно увидеть невидимое. Один кристалл делал далёкое близким, второй — крошечное огромным. Цзайтянь провёл полдня, рассматривая в «дальнозоркую трубку» крыши Запретного города и смеясь от того, что стражники на стене казались ему игрушечными солдатиками. Потом он направил второй кристалл на собственную ладонь и замер: линии жизни, которые он видел тысячу раз, вдруг превратились в глубокие ущелья, а кожа стала похожей на карту незнакомой местности.

— Это как другой мир, — прошептал он. — Мир, который всегда был рядом, а мы его не видели.

— Это называется оптика, — ответил А-Шу. — Наука о свете. Если хочешь, завтра покажу ещё кое-что.

Император хотел. На следующий день А-Шу принёс стеклянную палочку, кусок шёлка и мелко нарезанную бумагу. Он потёр палочку о шёлк — долго, старательно, пока рука не заныла, — а потом поднёс к бумажным обрывкам. Те подпрыгнули и прилипли к стеклу, как будто приклеенные невидимым клеем. Цзайтянь захлопал в ладоши, забыв о своём сане.

— Что это за сила?

— Электричество. Та самая, что сверкает в молниях. Пока — маленькая, ручная. Но когда-нибудь люди научатся запрягать её, как лошадь, и она будет двигать машины, передавать сообщения по проводам и зажигать лампы без огня.

— Без огня?

— Без огня.

Цзайтянь недоверчиво покачал головой, но бумажные обрывки, всё ещё висевшие на стеклянной палочке, говорили сами за себя.

Через неделю А-Шу принёс две медные монеты, кусок ткани, пропитанной кислотой, и длинную тонкую проволоку. Он сложил из этого нехитрое устройство — первую в Запретном городе электрическую батарею, — и когда от проволоки, замкнутой на железную иглу, та вдруг намагнитилась и начала указывать на север, Цзайтянь долго молчал, а потом сказал:

— Если это можете сделать мы двое из того, что нашлось во дворце, что могут сделать учёные мужи с их лабораториями?

— Гораздо больше, — ответил А-Шу. — Но они сидят в своих кабинетах и пишут стихи. А мы — здесь.

Цзайтянь посмотрел на самодельный компас, на бумажные обрывки, всё ещё разбросанные по столу, на стеклянные кристаллы, поймавшие солнечный луч, и сказал то, что А-Шу запомнил на всю жизнь:

— Когда я стану править по-настоящему, у меня будут не стихи, а лаборатории. Обещаю!

Стрельбище устроили за северными воротами дворца, на пустыре, куда обычно не заходили даже евнухи. Ли Хунчжан лично распорядился доставить туда новейшую винтовку — французский Шасспо образца 1866 года, заряжавшийся с казённой части унитарным бумажным патроном. В Хуайскую армию таких попало всего несколько десятков, и одна из них, по личному приказу наместника, была передана в распоряжение А-Шу «для учебных целей».

Император явился на стрельбище в простом тёмном халате, без свиты, только с одним доверенным евнухом, который нёс коробку с патронами. А-Шу уже ждал его, стоя у деревянного стола, на котором лежала винтовка — длинная, с тёмным ореховым ложем и воронёным стволом, пахнущая ружейным маслом.

— Это и есть новое оружие? — спросил Цзайтянь, разглядывая винтовку.

— Да. Французская. Стреляет дальше, чем наши старые мушкеты, и втрое быстрее. Хотите попробовать?

— Хочу.

А-Шу показал, как открывается затвор, как вкладывается патрон, как прицеливаться. Цзайтянь слушал внимательно, но когда пришло время стрелять, замер. Винтовка оказалась тяжелее, чем он думал, и ствол чуть подрагивал в его руках.

— Не получается, — пробормотал он.

— Получится. — А-Шу встал рядом, поправил его плечо. — Цельтесь не в мишень — цельтесь сквозь неё. Представьте, что там не доска, а враг, который хочет войти в ваш дворец. Дышите ровно. Плавно жмите спуск.

Грохнул выстрел. Пуля ушла выше мишени, но попала в бревно за ней, подняв облако щепок. Цзайтянь опустил винтовку и посмотрел на А-Шу с таким выражением, будто только что переплыл реку.

— Я попал?

— Почти. Ещё раз.

Они стреляли до тех пор, пока не кончились патроны. К концу занятия император уже попадал в мишень с пятидесяти шагов и не вздрагивал при отдаче. Его халат пропах порохом, плечо ныло, но он улыбался.

— Теперь я понимаю, почему твой отец так много тратит на оружие, — сказал он, возвращая винтовку А-Шу. — Когда держишь в руках такую вещь, чувствуешь себя сильнее.

— Оружие — это только половина, — ответил А-Шу. — Главное — кто его держит. — Цзайтянь кивнул и вдруг спросил:

— А ты сможешь научить моих гвардейцев? Не всех — хотя бы десяток. Чтобы они понимали, что такое современный бой.

— Смогу. Если прикажете.

— Тогда приказываю.

С этого дня А-Шу стал не только другом императора, но и его негласным наставником по военному делу. Десять гвардейцев, отобранных лично Цзайтянем, начали тренироваться под его руководством. Они учились стрелять из Шасспо, двигаться цепью, окапываться. Для Запретного города это было так же непривычно, как если бы во дворце запели на иностранном языке. Но императору нравилось. А мнение консерваторов его волновало всё меньше.

На следующее утро А-Шу принёс два деревянных меча, старый лук и колчан со стрелами. Он не стал спрашивать разрешения — просто разбудил императора до рассвета и сказал: «Ваше Величество, пора. Винтовка — это хорошо, но если враг подойдёт вплотную, вам понадобится не только пуля. Вам понадобятся руки, ноги и вот это», — и протянул ему меч.

Цзайтянь, ещё сонный, взял меч, повертел в руках. Он был длинным, тяжёлым, совсем не таким, как игрушечные сабли, которые ему дарили в детстве. Это было настоящее оружие. И

А-Шу начал учить его. Они нашли укромный угол в саду, подальше от посторонних глаз, и начали с простого: стойка, хват, движение запястьем. Император пыхтел, ронял меч, поднимал снова. Через час его руки дрожали от усталости, но он не сдавался.

Потом был лук. Тетива больно врезалась в пальцы, стрелы летели мимо цели, но одна из них — всего одна — всё же вонзилась в соломенное чучело, которое А-Шу установил у стены. Цзайтянь замер, не веря своим глазам, и вдруг расхохотался — звонко, по-мальчишески, как тогда, когда они воровали пирожные на кухне. «Я попал! — закричал он. — Ты видел? Я попал!» «Видел, — ответил А-Шу, улыбаясь. — Ещё десять тысяч таких выстрелов — и будете попадать всегда».

А потом был рукопашный бой. А-Шу показывал приёмы, которым его учил Лао Чжан, а потом дядя: как уйти от захвата, как ударить локтем, как использовать инерцию противника. Цзайтянь, конечно, не мог провести ни одного приёма как следует, но он старался. И, падая на траву в очередной раз, смеялся.

Придворные были в ужасе. Евнухи шептались, сановники качали головами. Сын Неба — с мечом, как простой солдат! Сын Неба — падает в траву, как мальчишка! Это неслыханно, это позор, это надо немедленно прекратить. И однажды, когда А-Шу в очередной раз поправлял стойку императора, к ним подбежал один из старших евнухов и запричитал: «Ваше Величество! Умоляю! Это не подобает! Вы можете пораниться! Ваши предки никогда бы не одобрили…»

Цзайтянь выпрямился, тяжело дыша, и вдруг рявкнул — так, что евнух отшатнулся:

— ВЫ ЧТО?! Думаете, мои предки завоевали Китай, сидя на троне?! Думаете, Абахай и Нурхаци прятались от меча за спинами слуг?! Они были воинами! И я буду воином! А если кто-то хочет мне помешать — пусть выйдет и скажет это в лицо!

Евнух побледнел, попятился и исчез. А-Шу посмотрел на императора и вдруг понял: этот мальчик уже не тот, что прятался за шкафом на кухне. Он становился правителем. Настоящим.

Цыси, которой доложили об инциденте, ничего не сказала. Только усмехнулась и заметила Ли Ляньину: «Мой сын кричит на евнухов. Хорошо. Значит, он растёт». И добавила: «Пусть занимается. Но пусть будет осторожен». Ли Ляньин поклонился и вышел, не сказав ни слова. Он знал: если императрица не против, лучше не спорить.

С этого дня тренировки стали регулярными. Каждое утро, до рассвета, император брал меч, лук или просто выходил в сад разминаться. Его руки покрылись мозолями, плечи окрепли, а взгляд стал увереннее. Он больше не спрашивал разрешения. Он просто делал.

Через несколько дней после того, как император накричал на евнуха, в Запретном городе разразился скандал. Группа чиновников — человек двадцать, не меньше, — собралась у ворот Зала Сохранения Гармонии с коллективным прошением. Среди них были убелённые сединами сановники из Ханьлиньской академии, цензоры в парадных тёмно-синих халатах, пара маньчжурских князей и несколько наставников императора — те самые, чьи скучные лекции он так ненавидел.

Они выстроились во дворе в строгом порядке, как на официальной церемонии. Один из них — старый цензор Ван, которого А-Шу знал ещё по Нанкину, — держал в руках свиток с прошением, исписанный убористым каллиграфическим почерком. Стража не решалась их трогать — слишком высоки были ранги собравшихся.

Когда император в сопровождении А-Шу и Ли Ляньина вышел во двор, чиновники, как по команде, опустились на колени. Цензор Ван развернул свиток и начал читать — громко, нараспев, как зачитывают императорские указы:

— «Ваше Величество! Мы, нижайшие слуги ваши, дерзаем обратиться к Сыну Неба с молением. Дошли до нас вести, что Ваше Величество изволили предаваться занятиям, недостойным августейшей особы. С мечом, с луком, в рукопашном бою — подобно простому солдату, а не Повелителю Поднебесной! Тело государя — это тело государства. Рана на теле государя — это рана на теле государства. Подвергать себя опасности — значит подвергать опасности весь Китай!»

Стоявшие на коленях чиновники дружно закивали. Цензор Ван продолжал:

— «Предки ваши, великие императоры, завоевали эту страну силой оружия. Но, завоевав, они правили мудростью и ритуалом. Конфуций учит: благородный муж не должен быть орудием. Государь не должен уподобляться воину. Для войны есть генералы. Для ритуала — учёные. Для мудрости — император. Мы умоляем Ваше Величество: прекратите эти занятия! Не роняйте честь династии! Не подвергайте себя опасности! Не…»

— ДОСТАТОЧНО!

Голос императора ударил, как хлыст. Цзайтянь сделал шаг вперёд, и А-Шу увидел в его глазах тот самый огонь, который раньше появлялся только в самые дерзкие моменты — когда они воровали пирожные или кидались корками в Ли Ляньина. Но теперь этот огонь был другим. Не мальчишеским.

— Вы говорите о моих предках? — произнёс он, и голос его разнёсся по двору, отражаясь от каменных стен. — Хорошо. Давайте поговорим о моих предках. Абахай, мой великий пращур, лично водил знамёна в бой. Он был ранен стрелой под стенами Нинюаня — и продолжал сражаться. Нурхаци объединил чжурчжэней, воюя с тринадцати лет. Он спал в седле и ел из котла вместе с солдатами. Канси скакал верхом, стрелял из лука, охотился на тигров — и правил шестьдесят лет. Вы хотите сказать, что они роняли честь?

Цензор Ван открыл рот, но император не дал ему сказать.

— Вы говорите о ритуале? О мудрости? Вы, которые никогда не держали в руках ничего тяжелее кисти? Вы, которые падаете в обморок при виде крови? Вы будете учить меня, как быть императором? Вы, которые проиграли две войны подряд? Вы, которые отдали Гонконг и открыли порты для опиума? Вы, которые…

— Ваше Величество! — взмолился Ван, прижимаясь лбом к каменным плитам. — Пощадите! Мы лишь печёмся о вашей безопасности!

— Моя безопасность, — отрезал Цзайтянь, — зависит не от того, сижу ли я на троне, как фарфоровая кукла. Моя безопасность зависит от того, смогу ли я, когда придёт час, встать во главе армии и повести её в бой. Мои предки умели это. Я буду уметь. А вы — вы свободны. Прошение отклонено. Все свободны.

Чиновники, всё ещё стоя на коленях, переглядывались. Никто не ожидал такого отпора. Наконец Ван, поняв, что продолжать бесполезно, поднялся и, пятясь и кланяясь, отступил. За ним потянулись остальные.

Когда двор опустел, А-Шу подошёл к императору. Цзайтянь тяжело дышал, но в его глазах горел всё тот же огонь.

— Ты видел? — спросил он.

— Видел, — ответил А-Шу. — Вы были великолепны, Ваше Величество. — Император вдруг улыбнулся — не царской улыбкой, а мальчишеской, почти смущённой.

— Я долго репетировал. Перед зеркалом. Но, кажется, получилось лучше, чем я ожидал.

— Получилось отлично. Теперь они десять раз подумают, прежде чем снова к вам соваться.

— Надеюсь. — Цзайтянь вздохнул. — Но мама всё равно узнает.

— Узнает. И, подозреваю, будет довольна.

— Думаешь?

— Уверен. Она всегда хотела, чтобы вы умели за себя постоять.

Цыси действительно узнала — через час, из доклада Ли Ляньина, который присутствовал при сцене и теперь, запинаясь, пересказывал ей каждое слово. Императрица выслушала, помолчала и вдруг усмехнулась:

— Значит, рявкает на цензоров. Хорошо. Значит, растёт.

— Ваше Величество, они могут подать жалобу…

— Пусть подают. Я тоже когда-то на них рявкала. Это полезно для здоровья. — Она помолчала и добавила: — Пусть занимается. Но скажи этому мальчишке, А-Шу, чтобы не переусердствовал. Мой сын — не солдат. Он — император.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — поклонился Ли Ляньин и вышел.

А во дворе, за северными воротами, А-Шу уже показывал императору, как правильно держать меч, чтобы не уставала рука. И они снова тренировались — до пота, до дрожи в коленях, до смеха. Потому что мальчишка, который умеет драться, вырастет в мужчину, который умеет защищать. А это было именно то, что нужно Китаю.

Вечером того же дня Ли Хунчжан сидел в своём кабинете и читал донесение от дворцового осведомителя. Доклад был подробным: и про мечи, и про лук, и про то, как император рявкнул на цензоров так, что старики едва не попадали в обморок. Ли Хунчжан читал и хмурился. Потом отложил бумагу и долго сидел, глядя в темноту за окном. Мальчишка слишком выделяется. Слишком заметен. Слишком много шума вокруг его имени. Это опасно — он знал это лучше всех. Тень — вот лучшая защита, а А-Шу из тени вышел и теперь стоял на виду, да ещё и с мечом в руках.

Но была и другая мысль, которую Ли Хунчжан не доверил бы никому. Может быть, в кои-то веки у империи появится нормальный император. Не затворник, не кукла, не больной мальчик, который боится собственной тени. А человек, который умеет держать меч и не боится рявкнуть на зарвавшихся чинуш.

Он вздохнул и покачал головой. «Ладно, — подумал он. — Пусть. Если что — прикрою». И, взяв кисть, написал сыну короткую записку: «Будь осторожен. И не покалечь императора. Твой господин».

За этими занятиями, сам того не зная, наблюдал не только Ли Хунчжан через своих людей. Сама императрица, проходя однажды мимо северных ворот, остановилась, услышав звук выстрелов. Ли Ляньин, сопровождавший её, хотел было возмутиться, но Цыси жестом остановила его. Она стояла и смотрела, как её сын — её тихий, замкнутый мальчик, который ещё недавно спрашивал разрешения пойти играть, — перезаряжает винтовку, прицеливается и стреляет. И улыбается.

— Пусть, — сказала она тихо, скорее себе, чем евнуху. — Пусть учится. Когда-нибудь ему это пригодится.

Она не знала, насколько пророческими окажутся её слова. Но в тот момент ей было всё равно. Её сын смеялся. И этого было достаточно.

Не всем, однако, этого было достаточно. Слухи о странном мальчике-слуге, который учит императора западным наукам и военному делу, уже поползли по дворцу. Евнухи шептались, служанки переглядывались. А кое-где — в покоях маньчжурских князей, в кабинетах консерваторов из Ханьлинь — шептались иначе. Там звучали слова «опасный», «чужак», «выскочка». Там уже понимали: император меняется. И меняет его этот мальчишка. А это значит, что рано или поздно придётся принимать меры.

Цыси знала об этих разговорах. Ей докладывали. Но пока она молчала. Она была умнее тех, кто шептался. Она понимала: мальчишка А-Шу — не просто друг её сына. Он — его единственный шанс стать настоящим императором. И пока она могла, она будет защищать этого мальчишку. Но она также знала: её защита не безгранична. И те, кто хочет остановить реформы, однажды нанесут удар. Оставалось только гадать — когда и откуда.

Он не понял сразу.

А-Шу сидел в своей комнате, перебирая книги, когда почувствовал странную тяжесть в груди. Сначала он подумал, что просто устал — последние дни они с императором не спали до полуночи, разговаривая о звёздах, о том, что там, за стенами Запретного города. Но потом в горле появился металлический привкус, а в животе — резкая, рвущая боль.

Он хотел встать, чтобы дойти до окна, но ноги подкосились. Он упал на колени, чувствуя, как пол уходит из-под него. В ушах зашумело, и он услышал собственное дыхание — хриплое, прерывистое.

«Что-то не так», — подумал он. И в следующий миг его вырвало.

Он лежал на полу, глядя в потолок, и не мог пошевелиться. Голова кружилась, сердце билось где-то в горле. Он не знал, сколько времени прошло — секунды, минуты, час. В дверь постучали, и он не смог ответить. Дверь открылась, и он увидел испуганное лицо молодого евнуха, который приносил ему еду.

— Господин А-Шу?!

А-Шу хотел ответить, но не смог. Только сжал пальцами край циновки и потерял сознание.

Он очнулся в темноте. Рядом кто-то сидел, и он чувствовал знакомый запах — смесь сандала и чернил. Император. Он был здесь. Он держал его за руку.

— А-Шу, — услышал он голос Цзайтяня. — Ты слышишь меня? — А-Шу попытался открыть глаза. Свет лампы был слишком ярким, и он зажмурился.

— Слышу, — прошептал он.

— Ты не умер, — сказал император, и в голосе его слышалось облегчение. — Я не дал тебе умереть.

А-Шу снова потерял сознание. Он пришёл в себя только на следующее утро. Его комната была залита светом, и он чувствовал, что кто-то сидит рядом. Он повернул голову и увидел Цзайтяня — тот сидел на корточках, глядя на него с тревогой. Глаза его были красными, как будто он не спал всю ночь.

— Ты, — выдохнул он, увидев, что А-Шу открыл глаза. — Ты очнулся.

— Я жив, — ответил А-Шу.

— Ты чуть не умер, — сказал император, и в голосе его слышался гнев, которого А-Шу никогда не слышал у него раньше. — Тебя отравили. Кто-то подсыпал яд в твою еду.

А-Шу смотрел на него, и в голове его крутились мысли. Он не знал, кто это мог быть. Но он знал, что в этом дворце у него есть враги.

— Кто? — спросил он.

— Я не знаю, — ответил император. — Но я найду его. — Он сжал кулаки. — Ты мой друг, А-Шу. Я не позволю никому причинять тебе вред.

А-Шу закрыл глаза. Он чувствовал слабость во всём теле, но внутри поднималось что-то тёплое. Он был жив. И у него был друг, который сидел рядом с ним и не дал ему умереть.

— Спасибо, — прошептал он. Цзайтянь не ответил. Он просто сжал его руку и сказал:

— Я никуда не уйду.

Цыси узнала об отравлении через час после того, как А-Шу потерял сознание. Ей доложили лично — старый евнух Вань, который следил за мальчиком по приказу Ли Хунчжана, прибежал в её покои, не дожидаясь приглашения.

— Ваше Величество, слуга А-Шу при смерти! Его отравили!

Цыси отложила чётки. Она не вздрогнула, не побледнела. Только её пальцы на мгновение замерли, а потом снова начали перебирать бусины — медленнее, чем обычно.

— Кто? — спросила она.

— Неизвестно, Ваше Величество. Яд был в еде. Он уже ослаб, но живой. Император не отходит от него.

Цыси кивнула. Она не стала задавать лишних вопросов. Она просто сказала:

— Узнай, кто готовил еду сегодня. Кто приносил. Кто мог что-то добавить. И не говори никому, что я спрашиваю.

Старый евнух поклонился и исчез. Цыси сидела в тишине. Она не показывала виду, но внутри неё закипала злость. Её сын только начал смеяться, только начал жить, и кто-то посмел отравить его друга. Кто-то посмел играть не по правилам. Она не знала, кто это был, но она знала одно: этот кто-то перешёл черту.

Когда ей доложили, что А-Шу пришёл в себя, она выдохнула. Не от облегчения — она не позволяла себе таких слабостей. Она просто отметила, что мальчик жив. И что теперь она может действовать.

Позже она позвала Ли Ляньина. Он пришёл сразу, как всегда — почтительный, услужливый. Он уже знал об отравлении и, наверное, догадывался, что императрица подумает на него. Но он держался спокойно.

— Ваше Величество, я слышал о случившемся. Это ужасно.

Цыси смотрела на него долгим взглядом. Она не верила ему. И не верила в его невиновность. Но она знала, что он — не дурак.

— Ли Ляньин, — сказала она, — если ты приложил к этому руку, я убью тебя. Медленно. Я не буду спрашивать, кто приказал, я не буду слушать оправдания. Я просто убью тебя. Ты это понимаешь?

Ли Ляньин опустился на колени.

— Ваше Величество, я не настолько глуп, чтобы травить слугу. Если бы я хотел избавиться от него, я бы сделал это по-другому. И я бы не стал делать это, пока он рядом с императором. Вы знаете это.

Цыси знала. Ли Ляньин был умён. Он был мелочным, злобным, мстительным, но он был слишком умён для такой глупости. Он знал, что если А-Шу умрёт, подозрение падёт на него. Он бы не стал рисковать.

— Тогда кто? — спросила она.

— Я не знаю, — ответил Ли Ляньин. — Но я могу узнать.

Цыси смотрела на него. Потом медленно кивнула.

— Узнай, — сказала она. — И если ты найдёшь виновного, ты скажешь мне. Ты сам. Никто другой.

— Слушаюсь, Ваше Величество. — Он поклонился и вышел.

Цыси осталась одна. Она смотрела на дверь, за которой скрылся Ли Ляньин, и думала о том, что в её дворце завелась крыса, которая решила играть по-крупному. Она не знала, кто это. Но она знала, что должна найти её, прежде чем та укусит снова.

«Кто-то решил, что может влиять на мои дела, — думала она. — Кто-то решил, что он сильнее меня».

Она усмехнулась — холодно, беззлобно.

— Ошибаешься.

Весть пришла не от слуг — от старого евнуха Ваня, который служил ещё при прежнем императоре и знал Ли Хунчжана много лет. Он не послал гонца, не передал записку. Он пришёл сам — пешком, через половину Запретного города, и лицо его было серым, как пепел.

Ли Хунчжан в этот час сидел в кабинете, разбирая бумаги по тяньцзиньским заводам. Он только что вернулся от принца Гуна и был в том приподнятом, сосредоточенном настроении, какое бывает после удачных переговоров. Увидев лицо старого евнуха, он отложил кисть.

— Говори.

— Ваш слуга, — сказал Вань, и голос его дрогнул. — Мальчик. Его отравили.

Ли Хунчжан не помнил, как встал. Он не помнил, как пересёк комнату и оказался лицом к лицу со старым евнухом. Он не помнил, что сказал — что-то резкое, отрывистое, не предназначенное для чужих ушей. Он помнил только, как кровь застучала в висках, быстро и гулко, словно молот по наковальне.

— Жив? — это слово вырвалось само собой, без обёртки, без чиновничьей вежливости.

— Жив. Лекарь говорит — выживет. Но было плохо. Очень плохо.

Ли Хунчжан выдохнул. Только сейчас он заметил, что не дышал. Он повернулся к столу, опёрся руками о край. Пальцы дрожали. Он смотрел на бумаги, которые только что читал, и не видел ни одного иероглифа. В голове была только одна мысль, гулкая, как набат: «Он мог умереть. Пока я сидел тут и разбирал бумаги, он мог умереть».

Он закрыл глаза. Ему вспомнился тот день, когда он впервые увидел А-Шу в своей резиденции в Нанкине. Мальчик стоял у двери, сжимая кулаки, и смотрел на него прямо, не опуская глаз. Ли Хунчжан тогда подумал: «Он сильный. Он справится». И он справлялся. Он выжил в горах, выжил в доме госпожи Чжао, выжил при дворе. Он всегда справлялся. И сейчас он тоже выжил.

Но Ли Хунчжан вдруг понял — с холодной, отрезвляющей ясностью, — что всё это время он обманывал себя. Он говорил себе, что прячет сына от врагов. Что держит его на расстоянии, чтобы защитить. Что делает из него воина, стратега, наследника — но не позволяет себе любить его открыто.

Ложь! Всё это была ложь!

Он любил этого мальчика. Любил с той минуты, когда увидел его в люльке и встретился с ним глазами — чёрными, огромными, смотревшими сквозь него куда-то в будущее. Любил, когда читал письма из деревни. Любил, когда тот стоял у стены с подносом и запоминал лица чиновников. Любил, когда тот падал на тренировках и вставал, не жалуясь. Любил так, как не позволял себе любить никого со смерти Чжоу. И теперь кто-то ударил по этой любви. Прицельно. Точно.

Он открыл глаза и медленно выпрямился. Евнух Вань всё ещё стоял у двери, ожидая приказа. Ли Хунчжан повернулся к нему, и лицо его снова стало спокойным — каменным, как у всех, кто привык прятать чувства.

— Как это случилось?

Вань доложил коротко: яд был в еде. Кто-то подсыпал. Мальчик потерял сознание, его рвало. Император сидел с ним всю ночь. Императрица приказала молчать.

— Императрица знает? — спросил Ли Хунчжан.

— Знает. Она вызвала Ли Ляньина и говорила с ним.

Ли Хунчжан нахмурился. Цыси не стала бы действовать открыто, но она уже начала расследование. Это было хорошо — у неё больше власти во дворце, чем у него. Но это было и тревожно: если она найдёт виновного раньше него, он окажется в долгу. А долг перед Цыси — это опасная вещь.

— Я хочу видеть его, — сказал он.

— Сейчас нельзя, господин. Там император.

— Тогда когда можно.

— К вечеру. Если мальчику станет лучше, я проведу вас.

Ли Хунчжан кивнул. Вань поклонился и исчез за дверью. Он остался один. Он снова сел за стол, но бумаги больше не имели значения. Он смотрел в стену и думал. Кто? Кто мог это сделать?

Первая мысль — Ли Ляньин. Злобный, мстительный евнух, которого они с императором сделали посмешищем. У него был мотив. Но он не был глупцом. Травить мальчика так грубо, так заметно — это самоубийство. И он знал, что императрица не простит. Нет, если бы Ли Ляньин хотел убрать А-Шу, он сделал бы это тоньше.

Тогда кто? Враги. У Ли Хунчжана было много врагов. Его стремительный взлёт — от провинциального чиновника до наместника Чжили, фактически второго человека в империи, — вызывал зависть. Маньчжурские князья смотрели на него с подозрением: слишком быстро поднялся, слишком много власти, слишком много заводов, слишком много армии. Кто-то из них мог решить, что убрать мальчика — хороший способ ослабить его, показать, что он уязвим.

А может быть, кто-то догадался? Он вспомнил, как А-Шу стоял у стены в его кабинете. Как он смотрел на чиновников. Как он запоминал. Он всегда был слишком умён для слуги. И его особое отношение к мальчику — эти взгляды, эти короткие разговоры, эти ночные уроки, — можно было заметить. Слуги шепчутся. Чиновники наблюдают. Кто-то мог сложить два и два и понять, что этот «дальний родственник» значит для Ли Хунчжана больше, чем просто слуга.

«Я не смог скрыть, — подумал он с горечью. — Я думал, что я осторожен, а я просто обманывал себя».

Клан Ли поднялся слишком высоко. И его враги били не по нему — по тому, кого он любил. Он сжал кулаки и снова разжал. Теперь он знал одно: он должен быть ещё осторожнее. Он должен сделать так, чтобы никто не узнал правды. И он должен найти того, кто это сделал.

Вечером, когда стемнело и дворец затих, Ли Хунчжан прошёл через боковые коридоры к комнате А-Шу. Евнух Вань ждал его у двери.

— Император ушёл?

— Ушёл. Но он придёт снова. Он не спит.

Ли Хунчжан кивнул и вошёл. А-Шу лежал на циновке, укрытый тонким одеялом. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Но он дышал ровно, и глаза его были открыты.

— Господин, — прошептал он, увидев отца.

Ли Хунчжан опустился на колени рядом с циновкой. Он не обнял его — не мог себе позволить. Он просто положил руку ему на лоб, как делал когда-то, когда А-Шу был маленьким и болел в первую зиму в Нанкине.

— Ты жив, — сказал он.

— Жив, — ответил А-Шу, и губы его дрогнули в слабой улыбке. — Вы зря беспокоились.

— Я не беспокоился, — сказал Ли Хунчжан. — Я думал.

А-Шу тихо засмеялся, но смех перешёл в кашель.

— О чём?

— О том, что я дурак, — сказал Ли Хунчжан, и голос его дрогнул. — Я думал, что могу защитить тебя, пряча в тени. А я просто сделал тебя мишенью.

А-Шу смотрел на него, и в его глазах не было упрёка.

— Вы не могли иначе, — сказал он. — Вы сделали то, что должны были.

— Я должен был быть осторожнее. Я должен был… — Ли Хунчжан осёкся. Он не мог говорить. Он просто сидел и смотрел на сына, чувствуя, как внутри поднимается то, что он подавлял годами.

— Я жив, — сказал А-Шу. — Этого достаточно.

Ли Хунчжан кивнул. Он убрал руку и поднялся.

— Ты останешься здесь, — сказал он. — При дворе. Сейчас это самое безопасное место для тебя. Императрица будет защищать тебя — не ради меня, ради сына. Ты нужен императору. Это твоя лучшая защита.

— А вы?

— Я поеду в Тяньцзинь. Я должен закончить дела. — А-Шу хотел что-то сказать, но Ли Хунчжан перебил его. — Ты не будешь мстить, — сказал он твёрдо. — Ты не будешь искать виновных. Ты будешь лежать и выздоравливать. Это приказ.

— Я понял, господин, — прошептал А-Шу.

Ли Хунчжан повернулся и вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Он чувствовал, как сердце бьётся в груди — сильно, но ровно. Он больше не паниковал. Страх ушёл, оставив после себя холодную, спокойную ярость.

«Я найду того, кто это сделал, — подумал он. — И когда найду — он пожалеет, что родился на свет».

На следующее утро один из младших евнухов, убиравших мусор у внешней стены нашёл тело. Он прибежал в казарму стражи, заикаясь и размахивая руками, и ещё полчаса не мог выговорить ни слова.

Тело лежало во рву, под стеной, в том месте, куда спускали помои с кухни. Грязная вода доходила до краёв, но убитого бросили не в воду — на сухой уступ, как будто специально положили, чтобы нашли быстрее. Он лежал лицом вверх, вывернув шею неестественно, по-птичьи. Его глаза были выколоты — не вырезаны, не выжжены, а именно выколоты чем-то тонким и острым, оставившим аккуратные тёмные провалы.

Следов борьбы не было. Руки чистые, одежда не порвана, только на шее — тонкая борозда от удавки. Его задушили быстро, со спины, не дав даже вскрикнуть. А потом уже выкололи глаза.

Стражники, прибывшие на место, переглядывались. Опытные, видавшие смерть, они не боялись трупов. Но здесь было что-то другое. Выколотые глаза — это не просто убийство. Это послание. «Ты ничего не видел. Ты ничего не скажешь. И те, кто будут искать, — тоже ничего не увидят».

Весть разлетелась по дворцу мгновенно. Евнухи шептались в коридорах, служанки бледнели и жались к стенам, стража удвоила посты. Но все понимали: поздно. Тот, кто это сделал, уже скрылся. Он знал дворец, знал, куда класть тело, знал, как исчезнуть.

Ли Хунчжан узнал об этом через час. Старый евнух Вань, принёсший весть, был бледен как полотно. Он говорил тихо, словно боялся, что их подслушивают.

— Мальчик, что подавал чай. Он ничего не знал, господин. Ему просто подложили яд, а потом убрали, чтобы молчал. А глаза… это нам. Чтобы мы прекратили.

Ли Хунчжан выслушал молча. Он стоял у окна, глядя на серое небо над крышами Запретного города, и в груди его медленно росло холодное, спокойное бешенство.

Выколотые глаза. Он знал этот почерк. Так делали в старых тайных обществах — тех, что убирали неугодных по заказу враждующих кланов. Профессионалы. Не просто убийцы — люди, которые знали, как замести следы. Кто-то нанял их. Или кто-то, кто сам был одним из них, решил вмешаться в игру.

Кто-то очень не хотел, чтобы расследование продолжалось. Кто-то, кто мог достать до слуги в Запретном городе так же легко, как до мальчишки в каморке. Кто-то, кто знал, что Ли Хунчжан не остановится, и посылал ему предупреждение: «Следующего ты найдёшь ближе. Гораздо ближе».

Он сжал кулаки. Пальцы побелели.

— Расследование нужно прекратить, — тихо сказал Вань. — Если мы продолжим, они убьют ещё кого-нибудь. А потом доберутся до мальчика.

Ли Хунчжан медленно повернулся. Его лицо было спокойным, как у статуи, но глаза горели.

— Я знаю, что они этого хотят, — сказал он. — Я знаю, что они ждут, что мы испугаемся и остановимся. — Он помолчал, глядя на старого евнуха. — Но я не прекращу. Просто теперь мы будем искать тише. Так тихо, что они не услышат.

Вань посмотрел на него долгим взглядом, потом медленно кивнул.

— Я понял, господин. — Он поклонился и вышел.

Ли Хунчжан остался один. Он стоял у окна и смотрел на стену, под которой нашли тело. Где-то там, за этой стеной, ходил человек, который отдал приказ. Или человек, который этот приказ исполнил. Или оба сразу.

«Ты думаешь, что напугал меня, — подумал Ли Хунчжан, обращаясь к тому, кто оставил труп во рву. — Но я видел столько смертей, что давно перестал их считать. Я боюсь только одного — потерять сына. И ты, кто бы ты ни был, только что показал мне, что он — твоя цель». — Он отвернулся от окна и сел за стол. — А значит, я найду тебя, — сказал он в пустоту. — И когда найду, ты пожалеешь, что не остановился.

Цыси вызвала Ли Хунчжана не через гонца — через Ли Ляньина, и это был знак. Она редко посылала его с поручениями к сановникам, предпочитая держать рядом с собой. Но сегодня она хотела, чтобы Ли Хунчжан видел: она не скрывает от своего любимца то, что будет сказано. Или, возможно, хотела, чтобы Ли Ляньин слышал.

Ли Хунчжан вошёл в малую гостиную и опустился на колени. Цыси сидела у окна, в том же тёмно-синем ханьфу, в котором принимала его в прошлый раз. Но выражение её лица было другим — не задумчивым, не ироничным. Жёстким.

— Встань, — сказала она.

Он поднялся. Она не предложила ему сесть.

— Ты слышал о мёртвом евнухе?

— Да, Ваше Величество.

— Его убрали, чтобы он молчал. А глаза выкололи, чтобы мы ослепли, — она говорила спокойно, но каждое слово падало как камень. — Я не люблю, когда в моём дворце убивают моих слуг. Я не люблю, когда мне угрожают. И я не люблю, когда меня держат за дуру. — Она поднялась и подошла к нему ближе. — Ты знаешь, кто это сделал?

— Нет, Ваше Величество. Пока нет.

— А я знаю, — сказала она, и Ли Хунчжан замер. — Вернее, я знаю, почему они это сделали. Они целились не в моего сына. И не в меня. — Она остановилась в двух шагах от него и посмотрела прямо в глаза. — Они целились в тебя, Ли Хунчжан. В твоего мальчика. Которого ты называешь слугой.

Тишина повисла в комнате. Ли Хунчжан не шелохнулся.

— Я не знаю, о ком вы говорите, Ваше Величество, — сказал он ровно.

— Ты знаешь, — перебила Цыси. — И я знаю. Я знала с первого дня, когда увидела его. Слишком похож. Слишком умён для слуги. Слишком дорог тебе, чтобы быть просто учеником. — Она сделала ещё шаг, и теперь он чувствовал запах её благовоний — сандал и что-то горькое. — Я не спрашивала тебя тогда, — сказала она. — Я не спрашивала, потому что мне было всё равно. Мой сын смеялся. Этого было достаточно. Но теперь моего сына чуть не лишили друга. И в моём дворце находят трупы с выколотыми глазами. Так что я спрашиваю сейчас. — Она подняла голову, и в её глазах не было ни тепла, ни угрозы — только холодная, безжалостная воля. — Это твой сын?

Ли Хунчжан молчал долго. Так долго, что могло показаться — он не ответит. Но он знал: она уже знает. И ложь сейчас была бы оскорблением.

— Да, — сказал он. — Он мой сын от первой жены, госпожи Чжоу. Его зовут Ли Жунцзы. Я прятал его семь лет в горах. Никто не знает, кроме моего брата и моего приёмного сына. Теперь — и вас.

Цыси медленно выдохнула. Она не улыбнулась, но напряжение в её плечах чуть спало.

— Хорошо, — сказала она. — Ты сказал правду. Это ценно. — Она вернулась к своему месту у окна и села. — Я понимаю, почему ты прятал его. Я понимаю, почему ты держал его как слугу. Но теперь это бессмысленно. Кто-то уже знает. И этот кто-то хочет использовать его против тебя.

— Я знаю, Ваше Величество.

— Что ты намерен делать?

Ли Хунчжан поднял голову.

— Я хочу отослать его из Пекина, — сказал он. — В Аньхой. Там сейчас находятся мой младший брат и мой приёмный сын. Там он будет в безопасности. Там его никто не найдёт.

Цыси задумалась. Она смотрела в окно, на крыши Запретного города, и молча перебирала чётки.

— Аньхой, — повторила она. — Далеко от столицы. Далеко от моего сына.

— Именно поэтому, Ваше Величество. Чем дальше он будет, тем меньше угрозы.

— Моему сыну это не понравится, — сказала она, и в голосе её мелькнуло что-то, похожее на материнскую тревогу. — Он привязался к твоему мальчику. Когда А-Шу болел, он сидел с ним всю ночь. Он не спал. Он плакал. Я не видела, чтобы мой сын плакал с тех пор, как он был младенцем.

Ли Хунчжан опустил глаза.

— Мне жаль, Ваше Величество. Но безопасность моего сына и вашего сына сейчас важнее их дружбы.

Цыси повернулась к нему и долго смотрела. Потом медленно кивнула.

— Ты прав, — сказала она. — Отправляй его. Я дам сопровождение. И я скажу сыну сама.

— Благодарю, Ваше Величество.

— Не благодари, — холодно ответила она. — Я делаю это не ради тебя. Я делаю это, потому что твой сын — единственный, кто заставил моего сына смеяться. И я хочу, чтобы однажды, когда всё утихнет, он вернулся. — Она поднялась. — Иди. Подготовь всё. Чем быстрее он уедет, тем лучше.

Ли Хунчжан поклонился и вышел. В коридоре он остановился и глубоко вздохнул. Сердце колотилось. Он только что признался императрице в том, что скрывал тринадцать лет, и остался жив. Более того — она согласилась помочь.

Он не знал, радоваться этому или бояться. Но он знал одно: А-Шу должен уехать. И как можно скорее.

А-Шу узнал о решении отца на следующее утро. Он уже мог сидеть, хотя голова ещё кружилась, и ноги были ватными. Евнух Вань принёс ему бульон и коротко передал слова Ли Хунчжана:

— Ты уезжаешь. В Аньхой. Через три дня.

А-Шу не стал спорить. Он знал, что если отец так решил, значит, так нужно. Он только спросил:

— Я смогу попрощаться с императором?

— Господин Ли сказал, что да. Но недолго.

Цзайтянь пришёл в тот же вечер. Он был бледен, и глаза его были красными — не от слёз, а от бессонницы. Он сел на край циновки и долго молчал, глядя в пол.

— Мама сказала мне, — наконец произнёс он. — Что ты должен уехать.

— Да, — ответил А-Шу. — Так нужно.

— Я знаю, — сказал император. — Она объяснила. Что тебя пытались убить. Что у твоего отца есть враги. Что если ты останешься, они попробуют снова. Я всё понимаю.

Он поднял глаза, и в них была та самая тоска, которую А-Шу видел у него в первую встречу.

— Но я не хочу, чтобы ты уезжал.

А-Шу смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он тоже не хотел уезжать. Но он знал, что так надо.

— Я вернусь, — сказал он. — Когда всё утихнет.

Цзайтянь усмехнулся — невесело, горько. Он хотел что-то ответить, но А-Шу опередил его. Он достал из-за пазухи стеклянный шарик — тот самый, гладкий, как капля воды, что показывал ему в их первую ночь. Шарик был тёплым от тела — А-Шу носил его с собой все эти дни.

— Вот, — сказал он, протягивая его императору. — Оставь себе. Когда захочешь посмотреть на меня, погляди сквозь него. Всё станет перевёрнутым и большим. И я стану большим и смешным. Как в тот раз.

Цзайтянь взял шарик. Он повертел его в пальцах, глядя, как свет лампы преломляется в стекле. Потом сжал в кулаке и поднял глаза на друга.

— Я буду смотреть, — сказал он тихо. — Каждый день. Пока ты не вернёшься.

Он протянул руку и сжал плечо А-Шу — так же, как тогда, на крыше Тайхэдяня.

— Ты мой единственный друг, А-Шу. Единственный, кто не боится меня и не врёт мне. Если ты не вернёшься, я останусь один.

— Я вернусь, — повторил А-Шу. — Обещаю.

Они сидели в тишине, и за окном сгущались сумерки. Запретный город затихал, погружаясь в ночь. Два мальчика, император и слуга, сидели рядом и молчали. Им было грустно. Но в кулаке императора лежал стеклянный шарик — тёплый, как живое сердце, бьющееся в такт обещанию.

Через три дня небольшой обоз покинул Запретный город.

А-Шу ехал в закрытой повозке, укутанный в тёплое одеяло — лекарь сказал, что ему нужно беречься от сквозняков. Рядом сидел Ли Хунчжан, провожавший его до городских ворот. Он не говорил — только смотрел в окно, и лицо его было каменным.

У ворот Чунвэньмэнь повозка остановилась. Ли Хунчжан вышел и протянул сыну небольшой свёрток.

— Здесь письма, — сказал он. — Одно для твоего брата Цзинфана. Одно для дяди. И деньги на дорогу.

— Спасибо, господин, — сказал А-Шу.

Ли Хунчжан помолчал, глядя на сына. Потом положил руку ему на голову — жест, который он позволял себе редко, очень редко.

— Ты справишься, — сказал он. — Ты всегда справлялся.

— Я знаю, — ответил А-Шу.

Ли Хунчжан убрал руку, повернулся и пошёл обратно к городу. Он не обернулся. Не потому, что не хотел — потому что боялся, что если обернётся, то не сможет уйти. Повозка тронулась. А-Шу смотрел в окно на удаляющиеся стены Пекина и думал о том, что он оставляет здесь друга, который ждёт его возвращения. И что он обязательно вернётся. Когда придёт время.

Провожая сына, Ли Хунчжан держал в уме содержание записки, что передал ему Ли Ляньин накануне. Записка была короткой, без подписи, но почерк он узнал — так писал только один человек в Запретном городе.

Несколько высокопоставленных евнухов, из тех, что принадлежали к знатным маньчжурским фамилиям и служили во дворце не по бедности, а по расчёту, — получили шёлковые шнурки. Им оказали честь: позволили уйти самим, не проливая крови. Других, рангом пониже, просто задушили во сне, заткнув рты подушками. Тихо. Без шума. Без прощаний.

Императрица устроила чистку. Она ничего не сказала Ли Хунчжану в лицо. Не назвала имён. Не объяснила, кого именно наказала и за что. Но записка говорила сама за себя. Цыси не просто защищала сына — она выжигала заразу в своём собственном доме, не дожидаясь, пока та расползётся дальше.

Ли Хунчжан сжёг записку над пламенем свечи и выбросил пепел в окно. Он не знал, все ли виновные наказаны. Не знал, добралась ли императрица до заказчика или только до исполнителей. Но одно он знал точно: после этой ночи его сыну в Пекине оставаться нельзя. Цыси вымела дворец, но тот, кто стоял за отравлением, мог быть вне её досягаемости. И он не остановится.

Где-то там, за стенами Запретного города, у Ли Хунчжана появился враг, лица которого он не знал, но удара которого едва не лишился самого дорогого.

Он запомнил это. И когда повозка с сыном скрылась за воротами Чунвэньмэнь, он мысленно повторил себе то, что уже говорил в пустом кабинете:

«Я найду тебя. И когда найду — ты пожалеешь, что не остановился»!

Дорога заняла почти месяц.

А-Шу ехал в закрытой повозке, укутанный в одеяло — лекарь велел беречься от сквозняков ещё неделю после отъезда. За окном сменялись пейзажи: серые стены Пекина сменились пыльными трактами, потом — зелёными холмами, потом — густыми лесами. Чем дальше на юг, тем теплее становился воздух и тем легче дышалось.

Охрана была немногословной. Двое маньчжуров в тёмной форме, приставленных Цыси, ехали впереди и позади повозки — они не задавали вопросов, не лезли в разговоры, но А-Шу подозревал, что им велели не только охранять, но и следить. Рядом с ними, на таких же выносливых конях, держались четверо бойцов Хуайской армии из личной гвардии отца — старые солдаты, знавшие Ли Хунчжана ещё по Нанкину. Эти не следили. Эти охраняли всерьёз. Один из них, немолодой уже усатый ветеран по имени Лао Чжан, в первый же день сказал А-Шу: «Не бойся, малец. Пока мы рядом — никто к тебе не подойдёт». А-Шу поверил ему сразу.

Маньчжуры и хуайцы не разговаривали друг с другом — только обменивались короткими, сухими фразами по делу. Но чем дальше они уезжали от столицы, тем меньше становилось напряжения между ними, а к концу пути они уже молча делили костёр и еду, понимая, что делают одно дело.

На третий день пути А-Шу достал бумагу, одолжил у Лао Чжана походную чернильницу и написал первое письмо.

«Цзайтянь, друг мой.

Я уехал из Пекина три дня назад. Мы едем на юг, в Аньхой. Дорога длинная, но я уже чувствую, как становится теплее. Здесь нет таких высоких стен, как в Запретном городе. Небо кажется ближе.

Я думал о тебе сегодня утром. Вспоминал, как ты смотрел в стеклянный шарик и говорил, что моя голова стала огромной. Если бы у меня был второй такой, я бы сейчас посмотрел на южные горы — говорят, они становятся синими, когда на них падает тень облаков. Может, и ты однажды увидишь их.

Как ты там? Не позволяй Ли Ляньину портить тебе настроение. Помни: он боится тебя больше, чем ты его. И ещё помни — я вернусь. Обещаю.

Твой друг, А-Шу».

Он перечитал письмо дважды. Оно было простым, без титулов, без церемоний. Таким, какие пишут мальчишки мальчишкам. Он знал, что Цзайтяню это важнее любых официальных посланий.

На ближайшей почтовой станции он отдал письмо гонцу. Тот поклонился, спрятал конверт в сумку и ускакал на север. А-Шу долго смотрел ему вслед. Теперь между ним и Пекином была тонкая нить — бумажная, но прочная.

С тех пор они переписывались постоянно. Не реже раза в неделю. Иногда чаще — когда находилась оказия.

Цзайтянь отвечал быстро. Его письма были длинными, неровными, с кляксами и зачёркнутыми иероглифами. Он писал обо всём: о скучных заседаниях, о новых проделках над Ли Ляньином, о том, как мать заставила его учить наизусть ещё один древний трактат.

«Ты бы смеялся, — писал он. — Я заснул на третьей странице, а когда проснулся, Ли Ляньин стоял надо мной и капал слюной от злости».

А-Шу читал эти письма и смеялся. Иногда — вслух, сидя у окна в отведённой ему комнате. Иногда — молча, перечитывая особенно удачные строки.

Он отвечал на каждое письмо. Рассказывал о провинции, о людях, о книгах, которые читал. О том, как дядя учит его новым приёмам боя. О том, как брат Цзинфан готовится к экзаменам и ворчит, что А-Шу его отвлекает.

Переписка стала для них обоих отдушиной. Цзайтянь больше не был одинок в своей золотой клетке. А-Шу больше не чувствовал себя оторванным от единственного друга. Бумага терпела всё — и смех, и грусть, и редкие, тщательно скрытые жалобы на жизнь.

А-Шу хранил письма императора в деревянной шкатулке, которую вырезал для него дядя. Перевязывал их шёлковым шнурком и перечитывал, когда становилось тоскливо. Запах сандала и чернил — тот самый, что он запомнил ещё в Запретном городе, — теперь жил в этой шкатулке.

Однажды Цзайтянь написал: «Мама говорит, что я стал лучше учиться. Она думает, это из-за новых наставников. А я знаю, что это из-за тебя. Ты был моим первым настоящим учителем. Ты научил меня не бояться. Теперь я не боюсь даже её. Почти».

А-Шу улыбнулся, читая это. Он знал, что Цзайтянь преувеличивает — Цыси всё ещё внушала ему трепет. Но он знал и другое: их дружба действительно изменила императора. И эта дружба продолжалась — на бумаге, через сотни ли, через гонцов и почтовые станции.

Никто не пытался перехватывать их письма. Возможно, Цыси знала о переписке и молча позволяла ей продолжаться. Возможно, она даже читала некоторые письма — кто знает? Но А-Шу был осторожен. Он никогда не писал того, что могло бы навредить императору или раскрыть чужие тайны. Он писал просто. Как друг другу.

И эта простота была для них обоих единственной свободой.

Первым крупным городом на пути в родовые земли клана Ли был Хэфэй — старый, обветренный годами и войной, но всё ещё крепкий. А-Шу смотрел на его стены, на башни с облупившейся краской, на узкие улочки, где сушилось бельё между домами, и чувствовал странное, незнакомое тепло. Здесь начиналась земля его предков.

Но конечной целью был не Хэфэй. Их путь лежал дальше — в родовое поместье Ли, расположенное в нескольких днях пути к югу от города, среди холмов, где рисовые поля сменялись тутовыми рощами, а воздух пах влажной землёй и близкой рекой. Именно там, в тишине и отдалении от столичных интриг, А-Шу предстояло провести ближайшие годы.

Повозка въехала в ворота поместья на закате. Старые слуги, помнившие ещё отца Ли Хунчжана, вышли встречать. Где-то в глубине дома горел свет, и А-Шу знал: там его ждут дядя и брат.

Он вышел из повозки и вдохнул вечерний воздух. Пахло сырой землёй, дождём и чем-то сладким — кажется, цветущим османтусом. Совсем не так, как в Пекине.

— А-Шу!

Из дома выбежал Цзинфан. Он был выше, чем помнил А-Шу — вытянулся за эти полгода, — и одет по-домашнему, без чиновничьей строгости. Лицо его сияло.

— Ты приехал! — он схватил А-Шу за плечи, вглядываясь в лицо. — Я уж думал, не дождусь.

— Я же обещал, — ответил А-Шу, улыбаясь.

Следом вышел Ли Чжаоцин. Он был спокоен, как всегда, но в глазах его мелькнуло облегчение. Он коротко кивнул и сказал:

— Идём в дом. Расскажешь всё, что случилось.

Они прошли в главный зал, где уже накрыли ужин. А-Шу сел за стол вместе с братом и дядей, и впервые за долгое время почувствовал себя дома.

Разговор затянулся до полуночи. А-Шу рассказывал всё: как жил при дворе, как подружился с императором, как отравили его, как нашли мёртвого евнуха, как императрица устроила чистку. Цзинфан слушал, сжимая кулаки. Ли Чжаоцин молча кивал, изредка задавая короткие вопросы.

— Кто за этим стоял? — спросил он наконец.

— Отец не знает. Императрица тоже. Исполнителей убрали, но заказчик остался в тени.

— Значит, тебе нельзя возвращаться в Пекин, пока мы не узнаем, кто это, — сказал Ли Чжаоцин. — Будешь жить здесь. Учиться. Тренироваться. Ждать.

— Я знаю, — ответил А-Шу.

Цзинфан посмотрел на него и вдруг улыбнулся — невесело, но тепло.

— Ну что ж, брат, — сказал он. — Добро пожаловать домой.

Первая неделя прошла в тишине.

А-Шу отсыпался, отъедался, гулял по поместью. Лекарь, которого прислал отец, осматривал его каждые три дня, щупал пульс, заставлял показывать язык и качал головой. Следы яда ещё оставались в теле — слабость накатывала к вечеру, иногда кружилась голова. Но с каждым днём А-Шу чувствовал себя лучше.

Поместье было старым, построенным ещё при деде. Оно не походило ни на нанкинскую резиденцию с её чиновничьей строгостью, ни на Запретный город с его холодным величием. Здесь всё было проще. Деревянные балки потемнели от времени, в саду росли не подстриженные кусты, а старые сосны и абрикосовые деревья. Во дворе пахло сырой землёй и дымом из кухни.

Слуги здесь были не такими, как в Пекине или Нанкине. Они не кланялись в пол, не отводили глаз. Они улыбались, глядя на А-Шу, и называли его «молодым господином» — без страха, без подобострастия. Старая кухарка, госпожа Линь, в первый же день сунула ему в руки горячую паровую булочку и сказала: «Худой ты. Надо кормить».

А-Шу не привык к такому. Он не знал, как на это отвечать, и просто брал булочку, кланялся и шёл дальше. Но внутри него что-то оттаивало. Про этом никто никогда не поднимал вопроса о том, чей он сын. А-Шу так и не понял, знают ли слуги, что он сын Ли Хунчжана, или полагают, что он бастарда одного из его братьев? Во всяком случае, в этом поместье он получал непривычные любовь и уважения, заставлявшие его порой забывать о том, что он, официально, лишь слуга-ученик, взятый в услужение.

Цзинфан почти не отходил от него. В первый же вечер он притащил в комнату А-Шу кипу книг и тетрадей — тех самых, по которым учился сам.

— Отец сказал, что ты должен продолжать учёбу, — заявил он, сваливая всё на стол. — Я тебе помогу. Тут всё, что нужно: математика, география, «Четверокнижие», история династии Хань, английский — это я уже выучил, могу объяснить… — он говорил, а А-Шу смотрел на гору книг и, в конце-концов, усмехнулся.

— Ты хочешь, чтобы я умер от учёбы?

— После яда тебя ничем не убьёшь, — отмахнулся Цзинфан. — Садись. Начнём с математики. Я тут задачу не мог решить третий день, может, ты справишься.

И они сидели до полуночи, склонившись над тетрадями. Цзинфан объяснял, А-Шу слушал, иногда перебивая — не потому, что не понимал, а потому, что понимал быстрее и хотел идти дальше. Брат качал головой, но не обижался.

— Ты всё такой же, — сказал он в конце, закрывая последнюю тетрадь.

— Какой?

— Слишком умный, чтобы быть нормальным.

— Я не виноват, что ты медленный, — ответил А-Шу и тут же получил подушкой по голове.

Они рассмеялись. Впервые за много месяцев — искренне, по-мальчишески.

Ли Чжаоцин занимал в доме особое положение. Он не был главой семьи, не был хозяином поместья — но он был тем, кто держал всё в порядке. Слуги уважали его, соседи-помещики считались с его мнением, а местные чиновники знали: если приехал брат наместника Чжили, лучше лишнего не спрашивать.

С А-Шу он держался ровно — без сентиментов, без нежностей, но с постоянным, спокойным вниманием. На третий день после приезда он отвёл А-Шу в дальний конец сада, где между старыми соснами была расчищена тренировочная площадка.

— Твой отец сказал, что ты должен продолжать тренировки, — сказал он, снимая верхний халат. — Я буду заниматься с тобой.

А-Шу кивнул. Он помнил старого мастера в Нанкине, помнил первые тренировки, когда падал через каждые пять шагов. Теперь он был сильнее, но после отравления тело стало слабее. Мышцы, натренированные годами, теперь отзывались болью после первых же упражнений.

Ли Чжаоцин это видел. Он не торопил.

— Ты многое потерял из-за яда, — сказал он, когда А-Шу, задыхаясь, опустился на траву после первой тренировки. — Но это поправимо. Ты молодой. Тело восстановится.

— Я знаю, — ответил А-Шу, вытирая пот.

— Тогда вставай. Сделаем ещё один подход.

А-Шу встал. И сделал. С тех пор они тренировались каждый день. Ли Чжаоцин гонял его до седьмого пота, но никогда не требовал больше, чем А-Шу мог выдержать. Он учил его не просто драться — он учил его чувствовать противника, понимать, когда бить, а когда отступать. Он показывал приёмы, которых А-Шу никогда не видел — старые, из тех, что передавались в семье Ли из поколения в поколение.

— Твой дед учил меня этому, — сказал он однажды. — А теперь я учу тебя.

— Вы учили Цзинфана?

— Нет. Он не воин. Он — чиновник.

— А я?

Ли Чжаоцин посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты — и то и другое, — сказал он. — Поэтому тебе труднее всех.

Дядя не только тренировал его. Он рассказывал о семье — о том, чего А-Шу никогда не знал и не мог узнать от отца. Иногда за ужином, иногда после тренировки, сидя на скамье под старыми соснами, Ли Чжаоцин вспоминал прошлое.

— Твой дед, Ли Вэнань, был первым, кто поднял наш род из безвестности, — говорил он. — Он сдал экзамены, стал цзиньши, вошёл в чиновничью элиту. До него мы были просто помещиками — не бедными, но и не знатными. Он дал нам имя.

— Отец редко говорит о нём, — заметил А-Шу.

— Отец говорит о нём мало, потому что он на него похож. А о себе он говорить не любит.

А-Шу задумался. Он вспомнил, как приёмный отец в горах говорил ему: «Настоящую силу клан Ли обрёл всего два поколения назад. Не древность делает род сильным, а люди». Теперь эти слова обретали плоть.

— А что было до деда? — спросил он.

— До деда… — Ли Чжаоцин усмехнулся. — Ты знаешь, что наш род изначально носил фамилию Сюй?

А-Шу замер.

— Нет. Я не знал.

— Да. В начале династии Цин наш предок был усыновлён семьёй Ли и сменил фамилию. Поэтому в нашем роду есть правило: Ли и Сюй не вступают в брак. Мы помним, откуда пришли. — Он помолчал, глядя на старые сосны. — Это важно, А-Шу. Знать, откуда ты пришёл. Даже если ты не можешь носить своё настоящее имя при всех.

А-Шу кивнул. Он чувствовал, что дядя говорит не только о роде. Он говорит и о нём самом.

— Поэтому твой отец так ценит тебя, — добавил Ли Чжаоцин. — Ты — продолжение всего, что строили твой дед и он сам. Ты — то, ради чего они работали.

А-Шу смотрел на свои руки. Руки, которые держали меч, кисть, поднос. Руки, которые ещё недавно дрожали от яда, а теперь снова становились сильными.

— Я оправдаю, — сказал он, а Ли Чжаоцин кивнул и поднялся.

— Завтра продолжим. А сейчас иди — тебя ждёт Цзинфан с очередной горой книг.

А-Шу встал и пошёл к дому. Солнце клонилось к закату, и небо над поместьем было розовым, как персиковый цвет. Где-то далеко, на севере, в золотой клетке сидел его друг и, может быть, прямо сейчас читал его письмо.

Он ускорил шаг. Ему нужно было написать ответ.

Поздней ночью, когда дом затих, А-Шу сидел в отведённой ему комнате и смотрел в окно. Звёзды здесь были ярче, чем в Пекине. Воздух был чище. Тишина не давила, а обнимала.

Он думал о том, что оставил позади. О Цзайтяне, который теперь, наверное, смотрит на стеклянный шарик и ждёт письма. Об отце, который остался в Тяньцзине, среди бумаг и интриг. О враге без лица, который где-то там, в тени, ждёт своего часа.

Первое письмо он отправил ещё с дороги, с попутным гонцом. Теперь нужно было писать второе — уже из дома. Он достал бумагу, обмакнул кисть в тушь и задумался.

О чём рассказать? О том, как пахнет османтус в старом саду? О том, как Цзинфан швырнул в него подушкой? О том, как дядя гоняет его до седьмого пота, но после тренировки сидит рядом и рассказывает о деде?

Он улыбнулся и начал писать. Письмо получилось длинным — длиннее первого. Он писал обо всём понемногу, не заботясь о стиле, не подбирая слов. Так, как пишут другу.

Закончив, он запечатал конверт и отложил в сторону. Завтра гонец отвезёт его на север. А через неделю или две придёт ответ. И так будет продолжаться — письмо за письмом, — пока однажды он не вернётся.

Он закрыл глаза и уснул. Впервые за долгое время — спокойно.

Май 1871 года наступил внезапно.

Полгода пролетели так быстро, что А-Шу сам не заметил, как перестал считать дни. Учёба, тренировки, письма императору, редкие весточки от отца — всё это сплелось в ровный, спокойный ритм, которого у него не было никогда в жизни. Он окреп, вытянулся ещё на вершок, раздался в плечах. Яд давно вышел из тела, и лекарь, осмотрев его в последний раз, сказал: «Ты здоров, как молодой бык». Дядя только хмыкнул и на следующей тренировке погнал его вдвое сильнее.

Цзинфан готовился к экзаменам. Он просиживал над книгами до рассвета, и А-Шу часто находил его спящим прямо за столом, с кистью в руке и кляксой на щеке. Он не будил его — просто накрывал одеялом и задувал лампу.

В тот день, когда всё случилось, ничего не предвещало перемен. А-Шу сидел в саду под старой сосной и переписывал начисто задание по географии, когда услышал шум. Голоса, шаги, скрип повозки. Он поднял голову и увидел, как в ворота поместья въезжает небольшой обоз — проще, чем тот, что привёз его самого, но явно не крестьянский.

Из повозки вышли двое — высокий, сухопарый мужчина лет сорока в строгом чиновничьем халате и женщина с усталым, но приятным лицом. Следом за ними, не дожидаясь помощи, сама выпрыгнула девчушка.

Она была мелкая. Лет восьми, не больше. Две жидкие косички, перевязанные красными ленточками, платье в мелкий цветочек, сбившиеся набок туфельки. Она тут же принялась вертеть головой, разглядывая всё вокруг с таким жадным любопытством, что А-Шу невольно улыбнулся.

— Чэнь Юэ, стой спокойно! — шикнула на неё женщина, но девчушка уже заметила А-Шу и уставилась на него с откровенным, ничем не прикрытым интересом.

— Ты кто? — спросила она, подходя ближе, прежде чем взрослые успели её остановить. А-Шу отложил кисть и встал. Он не знал, кто эти люди, но догадывался: соседи-помещики или дальние родственники.

— Я — ученик господина Ли, — сказал он, поклонившись, как положено. — Меня зовут А-Шу.

— А-Шу? — она наморщила нос. — Странное имя.

— Чэнь Юэ! — женщина схватила её за руку и отдёрнула. — Простите её, молодой человек. Она у нас слишком любопытная.

— Ничего страшного, — ответил А-Шу.

Девчушка, которую оттащили, продолжала коситься на него через плечо. В её глазах горел тот самый огонёк, который А-Шу видел у себя в детстве, когда он впервые увидел заезжих беженцев в горах. «Хочу всё знать!», — говорил этот взгляд.

Из дома вышел Ли Чжаоцин. Он приветствовал гостей сдержанно, но тепло. Мужчину в чиновничьем халате он назвал господином Чэнем — судя по разговору, это был местный помещик, с которым у клана Ли были давние дела.

А-Шу собрал свои тетради и уже собирался уйти в дом, чтобы не мешать, когда почувствовал, как кто-то дёрнул его за рукав.

Он обернулся. Девчушка стояла рядом, задрав голову, и смотрела на него снизу вверх.

— А ты что пишешь? — спросила она, кивая на тетрадь.

— Географию.

— А что такое география?

— Это наука о том, где какие страны и где какие горы.

— А горы — это те, что далеко? Я видела горы, когда мы ехали. Они большие. Ты видел горы?

— Видел. Я жил в горах.

— Врёшь! — она прищурилась. — Ты же говоришь, как городской.

— Я жил в горах до семи лет. Потом переехал в Нанкин.

— А потом?

— А потом в Пекин. — А-Шу отвечал, стараясь абстрагироваться от чувства дискомфорта.

— Пекин? — её глаза расширились. — Ты был в Пекине? В Запретном городе?

— Был.

— Врёшь! Никто не бывает в Запретном городе, кроме императора. Император — это тот, кто правит. Мне папа рассказывал.

А-Шу не знал, смеяться ему или оправдываться.

— Я был там, — сказал он. — Я служил при дворе.

— Служил? — она наморщила лоб. — А почему ты тогда здесь?

— Потому что… — он замялся. — Потому что так нужно. — выдал он универсальную отмазку, а Чэнь Юэ замолчала, переваривая услышанное. Потом вдруг спросила:

— А император какой? Он страшный? — Вопрос прозвучал так неожиданно и так по-детски, что А-Шу невольно улыбнулся.

— Нет, — ответил он. — Он не страшный. Он просто мальчик.

— Мальчик?

— Да. Примерно как я. Только у него драконы на халате. — сказал он с улыбкой, а девчушка захихикала, прикрывая рот ладошкой.

— Драконы на халате! Как смешно. А у тебя были драконы?

— У меня не было. Я был слугой.

— Жалко, — сказала она с искренним сочувствием. — Ты бы тоже смотрелся красиво.

Из дома донёсся голос госпожи Чэнь:

— Юэ! Иди сюда! Не приставай к молодому человеку!

Девчушка вздохнула, подобрала подол платья и побежала к матери. Но на полпути обернулась и крикнула:

— А-Шу! Я ещё приду! Расскажешь мне про императора! — И исчезла в дверях.

А-Шу остался стоять под сосной, глядя ей вслед. Он не знал, почему эта встреча показалась ему необычной. Он видел десятки детей — в деревне, в Нанкине, при дворе. Но эта мелкая девчушка с косичками и неугомонным любопытством чем-то отличалась от всех. Может быть, тем, что она не боялась задавать вопросы. Может быть, тем, что смотрела на него без страха и без подобострастия — просто как на человека, которого хочется разговорить.

Он покачал головой и собрал тетради. Вечером Цзинфан спросил его:

— Ты чего такой задумчивый?

— Ничего, — ответил А-Шу. — Просто день странный.

Цзинфан пожал плечами и вернулся к своим книгам. А А-Шу ещё долго сидел у окна и смотрел на звёзды, вспоминая две косички с красными ленточками и вопрос: «А император какой? Он страшный?».

Он не стал писать об этом Цзайтяню. Почему-то ему казалось, что эту встречу нужно сохранить только для себя.

С тех пор он часто видел эту мелкую приставучую обезьянку, которой явно было нечем заняться.

Семья Чэней жила в соседнем поместье, всего в часе езды, и наведывалась к Ли Чжаоцину регулярно — то по делам, то с визитом вежливости. Но если взрослые говорили о ценах на рис и налогах, Чэнь Юэ неизменно находила способ улизнуть. И неизменно находила А-Шу.

Она появлялась внезапно. То выскакивала из-за угла, когда он шёл с тренировки. То забиралась на скамью рядом с ним, когда он пытался читать в саду. То просто стояла и смотрела, как он переписывает иероглифы, склонив голову набок, как воробей.

— Ты опять тут? — спрашивал А-Шу, не поднимая глаз.

— А где мне ещё быть? — отвечала она, и в голосе её звучала такая искренность, что возразить было нечего.

Взрослые не вмешивались. Госпожа Чэнь, кажется, была рада, что дочь не путается под ногами. Ли Чжаоцин, заметив однажды, как девчушка сидит рядом с А-Шу и что-то рисует на обрывке бумаги, только хмыкнул и ничего не сказал. Цзинфан же откровенно посмеивался.

— Ты гляди, — говорил он, — у тебя теперь тень есть. Маленькая и в косичках.

— Она не тень. Она стихийное бедствие.

— Ну, бедствие так бедствие. Зато не скучно.

Скучно и правда не было. Чэнь Юэ задавала вопросы — много, жадно, без остановки. Почему небо синее? Почему листья падают? Почему ты всё время пишешь? Что ты пишешь? А можно я посмотрю? А почему у тебя почерк кривой? А можно я попробую? Однажды она уселась рядом с ним на скамью и потребовала:

— Расскажи мне про Запретный город.

— Я уже рассказывал.

— Не всё. Ты говорил про воротах и про сад. А про кухню не рассказывал.

А-Шу вздохнул и отложил кисть. Он не знал, зачем ей это, но она смотрела на него с таким ожиданием, что отказать было невозможно. И он рассказывал. Про кухню, про евнухов, про Ли Ляньина, который до сих пор, наверное, вздрагивает, проходя мимо того шкафа. Про пирожные, которые они воровали вместе с императором. Про маму императора, которая застала их и чуть не превратила обоих в ледяные статуи одним взглядом. Чэнь Юэ слушала, открыв рот. Когда он закончил, она выдохнула:

— Вот бы мне туда…

— Не советую, — сказал А-Шу. — Там слишком много правил.

— Я не боюсь правил! — гордо заявила главная нарушительница спокойствия собственного дома.

— Правила — не самое страшное. Самое страшное — это когда тебя травят.

Она замолчала, пристально вглядываясь в лицо парнишки, стараясь понять, как вести себя в такой ситуации. Отравили его или нет, она не знала — он никогда не рассказывал ей об этом. Но по его тону она, кажется, что-то поняла. Потому что следующие несколько минут сидела тихо, не задавая вопросов, — что было для неё совершенно несвойственно. Впрочем, тишины хватило ненадолго.

— А научи меня писать, как ты! — заявила она.

— Ты и так умеешь.

— Не так. Ты пишешь красиво. Я тоже хочу писать красиво! — заявила малышка, но что А-Шу усмехнулся и подвинул ей лист бумаги.

— Садись. Только не мешай.

И она села. Так и повелось. Чэнь Юэ брала кисть, макала в тушь, старательно выводила иероглифы, высунув кончик языка от усердия. Получалось и правда как курица лапой, но она не сдавалась. Цзинфан, однажды проходя мимо, заметил:

— Ты ей ещё задач по математике назадавай. Глядишь, через год в академию поступит.

— Не смешно, — буркнул А-Шу, но сам улыбнулся.

Она и правда была смешная, эта мелкая. И он ловил себя на мысли, что ждёт её приездов. Не то чтобы скучал — просто привык. Привык к тому, что кто-то сидит рядом, болтает без умолку, задаёт глупые вопросы и не боится смотреть ему в глаза.

Однажды она сказала:

— Ты странный, А-Шу.

— Почему? — индифферентно спросил он, просматривая очередную книгу. На етот раз «Речные заводи».

— Ты говоришь как взрослый, а смотришь как мальчишка. И когда рассказываешь про императора, у тебя глаза грустные. Ты по нему скучаешь?

А-Шу не сразу нашёлся с ответом. Он смотрел на эту маленькую девчонку, которая каким-то образом видела больше, чем взрослые, и думал: «Откуда ты такая взялась?»

— Скучаю, — сказал он наконец. — Он мой друг.

— Тогда напиши ему.

— Я пишу. Каждую неделю.

— Тогда почему ты грустишь?

— Потому что письма — это не то же самое, что сидеть рядом и говорить. Вот как с тобой сейчас, — А-Шу вернулся к книге, а она задумалась, наморщив лоб. Потом вдруг сказала:

— Я тоже хочу быть твоим другом. Тогда, когда ты уедешь обратно в Пекин, я буду тебе писать. И ты будешь знать, что я жду тебя. Как император.

А-Шу посмотрел на неё. На её перепачканные тушью пальцы. На сбившиеся косички. На серьёзное, совсем не детское выражение лица.

— Хорошо, — сказал он. — Будешь писать.

— Честно?

— Честно.

Она просияла и снова схватилась за кисть. А-Шу сидел рядом и думал о том, что странная это штука — привычка. Ты живёшь один, а потом появляется кто-то мелкий, надоедливый и любопытный, и ты уже не можешь представить, как обходился без него.

Дни в поместье тянулись размеренно, как течение равнинной реки. Утром — книги с Цзинфаном, днём — мечи с дядей, вечером — письма в Пекин и Тяньцзинь. А-Шу втянулся в этот ритм, но чем дальше, тем отчётливее чувствовал какую-то пустоту. Не ту, что оставил яд. Другую. Словно он был сосудом, который наполняли знаниями, но забывали спросить, хочет ли он пить именно это. Он не мог объяснить этого Цзинфану. Не мог объяснить дяде. Он и самому себе не мог объяснить, что же его гложет.

Ли Чжаоцин, как обычно, всё понял без слов. И однажды, проходя мимо сада и заметив, что А-Шу в очередной раз сидит с книгой в полном одиночестве, дядя остановился.

— Ты почему опять один? — спросил он.

— Я читаю.

— Я вижу. Но читать ты можешь и вечером. А сейчас иди в деревню. — безапеляционно заявил дядя, а А-Шу поднял голову и уставился на него в непонимании.

— Зачем?

— Затем, что ты живёшь в Аньхое уже полгода, а говоришь как приезжий. Ты не знаешь диалекта. Ты не знаешь, о чём говорят местные. Когда ты выйдешь отсюда — а ты выйдешь, рано или поздно, — тебе придётся говорить с ними. С крестьянами, с торговцами, с солдатами. Если ты будешь говорить как пекинец, они тебе не поверят. А если ты будешь говорить как свой — они за тобой пойдут.

А-Шу отложил книгу.

— Я и так говорю с ними. Со слугами, с охраной. — сказал он, осознавая, что дядя прав.

— Слуги и охрана — это другое. Они знают, кто ты. А ты пойди к тем, кто не знает. К парням в деревне. К рыбакам на реке. К возчикам на тракте. Посиди с ними. Послушай, как они говорят. Выучи их слова. Выучи их шутки. Сделай так, чтобы они приняли тебя. — А-Шу хотел возразить, но дядя поднял руку, не давая ему заговорить. — Твой отец, — сказал он медленно, — создал Хуайскую армию не из пекинских чиновников и не из нанкинских учёных. Он набрал её из аньхойских мужиков. Из наших. Из тех, кто говорит на нашем диалекте, кто ест нашу еду, кто знает наши обычаи. И они пошли за ним не потому, что он был наместником. Они пошли за ним, потому что он был своим. — Он помолчал, давая А-Шу время переварить услышанное. — Ты хочешь когда-нибудь вести людей? — спросил он.

— Хочу, — ответил А-Шу, понимая, что он не то, чтобы против, но почему-то просто на просто боится выходить из дома.

— Тогда учи диалект. Учись быть своим среди своих. Без этого всё остальное — книги, тренировки, языки — не стоит ничего. — подвел черту под своей речью дядя, и А-Шу, выдохнув, закрыл книгу и встал.

— Куда идти?

— К реке. Там сейчас парни сети чинят. Скажи, что ты от господина Ли. Они тебя знают — видели, когда ты приехал. Но на этом всё. Дальше сам.

А-Шу кивнул и вышел за ворота, про себя размышляя о том, что он, наверное, вервъе с отъезда от приёмный семьи будет вот так общаться с деревенскими.

«Интересно, как они там?» — спросил сам себя он, идя по сельской тропе. Он знал, что отец хорошо наградил его приёмных родителей, но все же он хотел бы и сам однажды съездить Саньцзявань с подарками. Все же, он был очень обязан им тем, что они вырастили его, несмотря на то, что были отнюдь не богаты.

Деревня лежала в получасе ходьбы от поместья — несколько десятков дворов, разбросанных вдоль реки. Когда он подошёл к берегу, трое парней — старшему на вид лет семнадцать, младшему около двенадцати — сидели на перевёрнутых лодках и чинили сети.

Они заметили его сразу. Старший, широкоплечий, с обветренным лицом, поднял голову и прищурился.

— Ты чего? — спросил он на местном наречии, таком густом, что А-Шу с трудом разобрал слова.

— Господин Ли сказал, чтобы я помогал, — ответил он, стараясь говорить медленно и правильно. Парни переглянулись. Старший хмыкнул.

— Ты по-нашему-то хоть говорить умеешь?

— Учусь.

— Учись тогда, — он кивнул на свободное место у сети. — Садись. Покажем.

А-Шу сел. Пальцы ещё помнили, как чинить верёвки и завязывать узлы — в горной деревне его этому учили. Он взялся за дело молча, стараясь не привлекать внимания, но парни всё равно косились на него с любопытством.

— Ты откуда? — спросил младший, тот, что сидел ближе всех.

— Из Пекина, — ответил А-Шу.

— О! Пекин! — парень присвистнул. — А ты чего там делал?

— Служил.

— У кого?

А-Шу на мгновение замялся, но вспомнил слова дяди: «Сделай так, чтобы они приняли тебя». И он сказал правду. Не всю, но достаточно.

— У наместника. Помогал в кабинете. — сказал он, не особо вдоваясь в детали, а парни снова переглянулись. Старший, не отрываясь от сети, бросил:

— А сюда чего?

— Учиться. У господина Ли.

— Чему? — допытывался до него все тот же старший.

— Всему. Читать, писать, драться.

— Драться? — старший наконец поднял голову и посмотрел на А-Шу с новым интересом. — Ты драться умеешь?

— Умею. — спокойно ответил он, уже понимая, к чему все идет.

— Покажешь? — дерзко даже не попросил у него старший, на что А-Шу обреченно кивнул.

Так всё и началось. С тех пор А-Шу ходил в деревню почти каждый день. Узлы и сети быстро забылись — началось другое. Парни, которых звали Дашу, Сяошу и Лю, приняли его не сразу. Сначала присматривались, проверяли. Старший, Дашу, несколько раз вызывал его на кулачный бой — и неизменно проигрывал, потому что Ли Чжаоцин учил А-Шу приёмам, которых деревенские парни никогда не видели. Но проигрывал он без злобы — наоборот, с каким-то уважением, как признают силу чужака, который оказался не таким уж чужим.

Они учили его диалекту. Густому, тягучему, с непривычными окончаниями и странными словами, которых не найти ни в одной книге. А-Шу запоминал быстро — память у него всегда была цепкой, — но произношение давалось трудно. Парни смеялись, когда он путал тона, но поправляли терпеливо.

— Скажи: «Я иду на реку», — требовал младший, Сяошу.

— 我去河边, — говорил А-Шу.

— Нет! Не так! Ты говоришь как чиновник. Скажи по-нашему: 我上河边儿!

— 我上河边儿, — повторял А-Шу, и парни одобрительно кивали.

Через месяц он уже говорил на диалекте почти свободно. Ещё через два — шутил на нём. Парни, поначалу звавшие его «пекинцем», теперь обращались к нему «А-Шу», без всяких прозвищ. Он стал своим. Ли Чжаоцин, заметив это, однажды сказал:

— Видишь? Ты не просто выучил слова. Ты выучил людей. Теперь, если тебе понадобится помощь, они придут. Не потому, что ты сын наместника. А потому, что ты — А-Шу, который сидел с ними на берегу и чинил сети.

А-Шу кивнул. Он понимал, что дядя прав. И понимал, что эти уроки — не менее важны, чем всё, чему он учился до сих пор.

— Когда-нибудь, — добавил Ли Чжаоцин, — тебе придётся вести за собой людей. И тогда ты поймёшь: за чиновником идут, потому что должны. За земляком идут, потому что верят. А вера — это то, что не купишь ни за какие деньги.

Он положил руку А-Шу на плечо.

— Твой отец знает это. Теперь и ты это понял.

К концу лета ватага сложилась окончательно.

Дашу, Сяошу и Лю — первые трое — привели ещё пятерых. Деревенские парни, все как на подбор — крепкие, выносливые, привыкшие к работе с детства. Они не умели читать, не знали карт, не слышали о тактике. Но они умели слушать. И они уже доверяли А-Шу — не потому, что он был сыном господина, а потому, что он сидел с ними на берегу, чинил сети, говорил на их диалекте и, несмотря на то, что явно был «городским», ни разу не посмотрел свысока на них, «деревенских».

Вот только не только языка учился А-Шу. Ему тоже было чему научить бойких аньхойских ребят.

Всё началось с игры. Однажды после тренировки, когда они сидели у реки, разгорячённые кулачным боем, Дашу сказал:

— Слушай, А-Шу. Ты нас учишь драться по-своему. А что, если мы не просто драться будем? Что, если мы будем как отряд? Как у твоего господина в Хуайской армии.

— Зачем вам отряд? — спросил А-Шу, хотя уже догадывался.

— Как зачем? — Дашу даже привстал. — А если разбойники придут? А если опять тайпины какие объявятся? Кто нас защитит? Солдаты из города? Они неделю ехать будут!

— Мы сами себя защитим, — добавил Сяошу тихо, но твёрдо. А-Шу посмотрел на них. Восемь парней, от двенадцати до семнадцати лет. Усталые, потные, но с горящими глазами. Они ждали ответа.

— Хорошо, — сказал он. — Будем как отряд.

И началось то, что они сами — полушутя, полувсерьёз — назвали Великим ополчением.

Название придумал Дашу. Оно звучало гордо, почти вызывающе: «Великое ополчение деревни Саньхэ»! Деревня была маленькой, ополчение — из восьми человек, но им нравилось, как это звучит. А-Шу не спорил. Он знал: самое главное в любом деле — дать людям имя. Имя делает их не толпой, а чем-то целым.

Дядя, узнав об этой затее, только усмехнулся.

— «Великое ополчение»? Громко.

— Они сами придумали. Я здесь не причём!

— Знаю. Я слышал. — Ли Чжаоцин помолчал, глядя на реку. — Ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю. — кивнул он, настороженно прислушиваясь к словам дяди.

— Тогда запомни: дисциплина — первое. Без неё любой отряд становится бандой. Ты должен быть строже, чем я с тобой. Ты должен быть строже, чем твой отец с офицерами. Понял?

— Понял.

Дисциплина и правда была первым, что А-Шу вбивал в свою ватагу.

Он начал с простого: построение, движение в ногу, умение слушать команду. Парни поначалу смеялись — непривычно было маршировать, как настоящие солдаты. Но А-Шу был терпелив. Он объяснял не «потому что я так сказал», а «потому что это спасёт вам жизнь». И они слушали. Потому что он говорил не как чужак, а как свой. На их диалекте, с их словечками.

Он ставил их в пары, учил прикрывать друг друга. Показывал, как держать строй, как наступать цепью, как отступать, не ломая линии. Они падали, ушибались, ругались — но с каждым днём двигались всё увереннее.

Когда с дисциплиной стало лучше, А-Шу начал учить их тактике. Он чертил схемы палкой на песке: вот это — наш фланг, вот это — центр, вот здесь противник, здесь река, здесь холм. Парни слушали, раскрыв рты. Для них карта была чем-то вроде магии — они никогда не видели земли с высоты птичьего полёта. Но А-Шу объяснял просто:

— Представьте, что вы стоите на крыше и смотрите вниз. Видите, где дома, где деревья, где улица. Вот это и есть карта.

Они кивали. И постепенно начинали понимать. Он учил их рассыпаться в цепь и смыкаться снова. Устраивать засады — пока условные, с палками вместо оружия. Двигаться бесшумно. Читать следы. Использовать местность. Всё, чему его самого учили отец и дядя, он теперь передавал им — но проще, ближе к их пониманию, на их языке.

Иногда к тренировкам присоединялся Лао Чжан — усатый ветеран из охраны, который так и остался в поместье, после того, как доставил А-Щу домой. Он стоял в стороне, скрестив руки, и молча смотрел. А потом, когда парни расходились, говорил А-Шу коротко:

— Хорошо. Но левый фланг у тебя западает. Там Сяошу не понимает, когда поворачивать.

— Я знаю. Завтра отработаем.

Лао Чжан кивал и уходил, не добавив больше ни слова. Но А-Шу видел: старый солдат одобряет. И это было дороже любой похвалы.

Было и оружие. Настоящих мечей у них не было — только деревянные болванки, которые А-Шу вырезал сам, и несколько старых копий, найденных в сарае. Но он учил их и этому: как держать, как бить, как уворачиваться. Парни занимались с таким усердием, что к вечеру едва держались на ногах. Но никто не жаловался.

Однажды Дашу спросил:

— А-Шу, а зачем тебе это? Это нам, если что, нужно быть готовыми ко всякому. Ты же господский. Ты можешь сидеть в поместье, читать книги, и никто тебе слова не скажет. А ты с нами возишься, как будто тебе это нужно.

А-Шу посмотрел на него. На его разбитые костяшки, на потное лицо, на серьёзный, почти взрослый взгляд.

— Ты думаешь, книги и тренировки — это разное? — спросил он.

— А разве нет?

— Нет. Всё это — части одного. Я не хочу сидеть в поместье и ждать, пока кто-то решит, что мне пора умереть. Я хочу быть готовым. — ответил он, а Дашу помолчал, переваривая услышанное.

— Значит, мы тоже готовимся?

— Да. Вы готовитесь. Не только защищать деревню. А быть теми, кто может встать и что-то изменить.

Дашу усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то новое — не просто уважение, а понимание. С этого дня он стал требовать от остальных ещё строже, чем сам А-Шу. «Великое ополчение» тренировалось каждые три дня. Парни бегали, падали, вставали, отрабатывали перестроения. К концу лета они двигались как одно целое. Дашу вырос в настоящего помощника, Сяошу научился читать карты, Лю стал лучшим в рукопашной.

А-Шу смотрел на них и чувствовал странное тепло. Он не был для них господином. Он не был чиновником. Он был их «А-Шу» — парень, который говорит на их диалекте, ест с ними из одного котла и никогда не врёт.

Однажды вечером, когда парни разошлись по домам, а А-Шу вернулся в поместье, Ли Чжаоцин задержал его у входа.

— Я видел, как они сегодня работали, — сказал он.

— И как?

— Хорошо. Для мальчишек.

— Они не мальчишки, — возразил А-Шу. — Они — отряд. — сказал А-Шу, чувствуя в себе странную потребность отстаивать его с парнями общее дело, на что Ли Чжаоцин посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты понимаешь, что однажды этот «отряд» пойдёт за тобой не просто до реки, а гораздо дальше? — спросил он, но А-Шу молчал. — Твой отец начал так же, — продолжал дядя. — С малого. С горстки людей, которые ему поверили. А потом их стало больше. Гораздо больше. И сейчас ты делаешь то же самое. Только сам, без его приказа. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — ответил А-Шу, действительно имея в голове такое будущее.

— Тогда будь осторожен. И будь достоин их.

А-Шу кивнул. Он и сам чувствовал: то, что началось как игра, перерастает в нечто большее. Пока это ватага мальчишек, но пройдёт время — и она станет костяком, вокруг которого вырастет настоящая сила. Его сила. Его люди. Его аньхойцы.

«А-Шу, друг мой.

Твоё последнее письмо пришло вчера. Ты пишешь, что тренируешь ополчение, и это здорово. Я читал твой рассказ о том, как ты учил их двигаться цепью, а не линией, и подумал: вот бы нам такого командира в гвардию. Но ты там нужнее.

У меня новости. Кажется, я начинаю понимать, зачем всё это.

Раньше я думал, что государственные дела — это скучно. Доклады, бумаги, заседания. Мама всегда занималась этим, а я сидел в стороне и ждал, когда можно будет пойти играть. Но в последнее время что-то изменилось. Я стал чаще заходить к ней вечером, когда она уже заканчивает и пьёт чай. Сначала просто сидел и слушал. А потом однажды она спросила, что я думаю о состоянии нашего флота. Представляешь? О флоте! Я тогда чуть чаем не поперхнулся. Сказал первое, что пришло в голову, — что у нас почти нет современных кораблей, а японцы строят броненосцы. Думал, она рассердится. А она посмотрела на меня долгим взглядом и сказала: «Неплохо. Ты начинаешь понимать».

С тех пор мы говорим почти каждый вечер. Я рассказываю ей, что читал в докладах, она задаёт вопросы — иногда такие трудные, что я не знаю ответа. Но мне это нравится. Мне нравится разбираться в делах. Никогда не думал, что скажу такое, но это правда. Особенно то, что касается армии и внешних дел. Это как игра, только вместо фигур — страны и генералы, а вместо доски — карта мира. Я теперь понимаю, почему ты столько времени проводил над картами. Это затягивает.

Ещё я пытаюсь убедить маму нанять иностранных учителей. Настоящих, не тех, что учат только языкам. Мне нужны те, кто знает военное дело, географию, науку о государстве. Мама пока упирается — говорит, что и без того вокруг слишком много чужаков, а консерваторы только и ждут повода. Я понимаю, о чём она: каждый раз, когда принц Гун приглашает какого-нибудь европейца в Цзунли ямэнь, старики ворчат, что это «западная зараза». А уж если иностранец появится в самом дворце — скандал будет на весь Пекин. Но я не сдаюсь.

Кажется, она начинает колебаться. Ли Ляньин, конечно, против — он вообще против всего, что не было придумано двести лет назад. Но я ему сказал: «Если ты ещё раз закатишь глаза, когда я говорю о телеграфе, я прикажу тебе лично проложить линию до Тяньцзиня». Он побледнел. Я был очень доволен.

Как ты там, в Аньхое? Я иногда думаю о тебе и вспоминаю, как ты показывал мне карту мира. Помнишь тот вечер? Ты сказал, что мир больше, чем Китай. Я тогда не поверил. А теперь верю. И хочу узнать его. Может быть, когда-нибудь мы сделаем это вместе.

Пиши мне. Я жду.

Твой друг, Цзайтянь».

А-Шу перечитал письмо дважды. Потом отложил его и долго сидел, глядя на огонь свечи. Ему хотелось верить, что Цзайтянь справится. Что из мальчика, который прятался за шкафом на кухне, действительно вырастет император — умный, волевой, способный вести страну. Строки о флоте, о спорах с матерью, о Ли Ляньине, который побледнел при слове «телеграф», — всё это говорило о том, что Цзайтянь больше не ждёт разрешения пойти играть. Он начинает думать. Начинает действовать.

Это радовало.

Но чем дальше А-Шу вчитывался в письмо, тем сильнее чувствовал подспудную тревогу. Цзайтянь писал, что мать стала чаще говорить с ним о делах. Что она задаёт вопросы. Что слушает его ответы. А-Шу слишком хорошо помнил Цыси, чтобы не понять: она не просто развлекает сына беседами. Она оценивает его. Проверяет. И пока что — одобряет. Но что будет, когда их взгляды разойдутся? Когда мальчик, который теперь говорит о броненосцах и картах, захочет принимать решения сам — а мать не уступит? Или же она этого и ждет, чтобы отдать сыну власть, не боясь за него? Увы, но А-Шу так и не понял мотивов этой властной и сильной женщины.

Цзайтянь ещё не знает этого. Он радуется, что его наконец-то слушают. Он не видит, что каждый его шаг к самостоятельности — это шаг к столкновению. А-Шу видел это слишком ясно. Он знал Цыси. Знал, как она умеет ждать. Как умеет убирать тех, кто перестаёт быть полезным.

«Может быть, когда-нибудь мы сделаем это вместе», — написал Цзайтянь.

А-Шу хотел бы ответить: «Да». Хотел бы верить, что они увидят мир вместе — два мальчика, которые когда-то сидели на крыше Тайхэдяня и смотрели на звёзды. Но он знал то, чего не знал император: мир, в который они шли, не прощал иллюзий. И чем ближе Цзайтянь подходил к настоящей власти, тем опаснее становилась его жизнь.

Он взял кисть и начал писать ответ. Осторожно, тщательно подбирая слова. Он не мог сказать Цзайтяню: «Бойся матери». Не мог сказать: «Не верь ей». Но он мог написать другое. То, что когда-то говорил ему отец: «Будь осторожен. Не показывай всё, что знаешь. Пусть думают, что ты слабее, чем ты есть».

Он дописал письмо, запечатал его и отложил в сторону. Завтра гонец отвезёт его в Пекин. А сегодня он будет сидеть у окна и смотреть на звёзды — те самые, на которые они когда-то смотрели вместе. И думать о том, что друг, которого он поклялся защищать, растёт слишком быстро. И что однажды ему понадобится помощь. А его, А-Шу, может не рядом не отказаться.

«А-Шу, друг мой.

Прости, что долго не писал — последние месяцы были суматошными. Мама всё больше доверяет мне дела, и я теперь провожу в кабинете почти столько же времени, сколько она. Честно говоря, я сам не ожидал, что мне это понравится. Но чем глубже я погружаюсь в государственные заботы, тем яснее вижу: мне нужны люди. Умные. Верные. Те, кто думает не о чинах и жалованье, а о стране. И вот тут — беда.

У нас есть принц Гун. Он — голова. Твой отец — голова. Даже старик Вэньсян, хоть и вечно болеет, иногда выдаёт такое, что все замолкают. С ними я могу говорить часами, и это настоящая работа — не та, где кланяются и произносят пустые речи, а та, где спорят до хрипоты, а потом находят решение. Но таких, как они, — по пальцам пересчитать. Остальные либо молчат, либо поддакивают, либо плетут интриги. Ты бы видел, что творится в Ханьлиньской академии! Там сидят учёнейшие мужи, которые могут наизусть процитировать всего Конфуция, но когда я спрашиваю их, что делать с японцами, они смотрят на меня так, будто я предложил им станцевать с обезьяной. Ни одной свежей мысли. Ни одной.

Ли Хунцзао, мой старый наставник, — он, конечно, консерватор до мозга костей и ворчит на каждую мою идею о реформах. Но он хотя бы честен и умён. Когда я спорю с ним, я понимаю, против чего мне придётся бороться. Это тоже полезно. Но мне нужны не только противники и не только старики. Мне нужны свои. Нужны те, кто смотрит вперёд, а не назад.

Ты сдашь столичный экзамен. Я знаю это. И когда ты станешь цзиньши, я затребую тебя к себе. Плевать, что скажут замшелые пни из Ханьлинь — что ты молод, что у тебя нет выслуги, что это против традиций. Ты нужен мне здесь, в столице, рядом. Не как слуга — как советник. Как друг. Как тот, кто знает больше, чем говорит, и не боится смотреть правде в глаза. Ты сам говорил, что хочешь помогать мне. Вот и поможешь.

Пиши мне. Рассказывай, как твои дела. Как твой отряд? Как учёба? Я жду.

Твой друг, Цзайтянь».

Четыре года — это много или мало? А-Шу часто задавал себе этот вопрос, но ответа не находил. Иногда ему казалось, что он прожил в поместье целую жизнь — так много всего случилось. Иногда — что только вчера сошёл с повозки и увидел Цзинфана, бегущего ему навстречу.

Сейчас, оглядываясь назад, он видел: эти четыре года изменили всё.

Он изменился сам — вытянулся, раздался в плечах, превратился из худого мальчишки в крепкого молодого мужчину. Лицо его потеряло детскую округлость, скулы заострились, а взгляд стал тем самым, неподвижным, который когда-то так поразил его отца при первой встрече. Только теперь в этом взгляде было больше спокойствия и меньше страха.

Но дело было не только в теле. Внутри он тоже стал другим — увереннее, твёрже, спокойнее. Он научился ждать. Научился терпеть. Научился слушать и слышать. И ещё он научился тому, чему не учат ни книги, ни наставники, — он научился быть своим среди своих.

Учёба не прекращалась ни на день.

Цзинфан, который теперь готовился к провинциальным экзаменам, стал для А-Шу не просто братом, а настоящим наставником в гражданских науках. Они просиживали над книгами до полуночи, спорили о толковании древних текстов, решали математические задачи, чертили карты. А-Шу давно догнал брата в большинстве предметов, а в некоторых — перегнал. Но он никогда не показывал этого при посторонних. Он всё ещё помнил урок, выученный в Нанкине: умный человек не тот, кто всё знает, а тот, кто знает, когда показать своё знание.

Ли Чжаоцин продолжал тренировки, но теперь они были другими. Не ученик и наставник — два воина, почти равных. Дядя уже не поддавался — бил в полную силу, и А-Шу отвечал тем же. Они сталкивались в учебном бою, и звон деревянных мечей разносился по всему саду. Слуги вздрагивали, кухарка качала головой, а Лао Чжан, наблюдая со стороны, только хмыкал в усы.

— Хорош, — говорил он. — Но левый локоть всё ещё выставляет. Исправляй.

А-Шу исправлял. Он давно понял, что старый ветеран знает о бое больше, чем говорит. Иногда Лао Чжан сам показывал приёмы — короткие, экономные, без красоты, но с той убийственной эффективностью, которую даёт только настоящий бой, а не тренировочный зал.

— На войне красиво не бывает, — говорил он. — На войне бывает быстро. Или ты, или тебя. Запомни.

А-Шу запоминал.

Великое ополчение за четыре года выросло втрое.

Теперь это была не просто ватага мальчишек, а настоящий отряд — двадцать пять человек, от восемнадцати до тридцати лет, все из окрестных деревень. Дашу, Сяошу и Лю стали чем-то вроде младших командиров. А-Шу тренировал их так, как когда-то его самого тренировали отец и дядя, — жёстко, без поблажек, но всегда объясняя, зачем и почему.

Они уже не просто маршировали и бились на палках. Они изучали тактику — настоящую, не мальчишескую. Учились наступать цепью, держать оборону, устраивать засады, использовать местность. А-Шу чертил для них карты, объяснял, как читать следы, как определять численность противника по кострам, как двигаться бесшумно.

Лао Чжан помогал с оружием. Через своих старых знакомых в Хуайской армии он раздобыл несколько настоящих мечей, три старых копья и даже одну заржавевшую пищаль, которую парни чистили с благоговением, как священную реликвию.

— Стреляет, конечно, отвратно, — сказал Лао Чжан. — Но для учёбы сгодится. Главное — чтобы они не боялись железа в руках. Когда-нибудь им дадут настоящее.

А-Шу кивнул. Он понимал: это пока не армия. Но это может стать армией. Нужно только время.

Раз в месяц — иногда чаще, если находилась оказия, — приходили письма от отца. Короткие, сухие, без сантиментов, но А-Шу научился читать между строк.

Ли Хунчжан метался между Тяньцзинем и Пекином, строил заводы, запускал пароходы, воевал с консерваторами. Его письма были похожи на рапорты: «Завод в Тяньцзине дал первую сталь», «Французы требуют уступок», «Цыси благосклонна, но князья недовольны». Иногда между деловыми строками проскальзывало то, что А-Шу искал: «Рад, что ты здоров», «Продолжай тренировки», «Брат пишет, что ты хорошо учишься». И совсем редко — то, от чего теплело внутри: «Горжусь тобой».

А-Шу отвечал на каждое письмо. Рассказывал о тренировках, об учёбе, об ополчении — не скрывая, но и не выпячивая. Он знал, что отец и так всё знает через дядю и Лао Чжана. Но ему было важно писать самому.

Он писал и Цзайтяню. По-прежнему каждую неделю. По-прежнему просто, как друг другу. Но в последние месяцы письма стали приходить реже, а почерк императора — неровнее. «Я болел», — писал он. «Лекарь говорит, это лихорадка. Скоро пройдёт». А-Шу читал и чувствовал смутную тревогу, которую не мог объяснить.

Чэнь Юэ тоже выросла.

Из мелкой, надоедливой девчонки с косичками она превратилась в двенадцатилетнюю девушку — худую, угловатую, но уже с той особой грацией, которая обещает будущую красоту. Она по-прежнему приезжала в поместье при каждой возможности — теперь реже, потому что госпожа Чэнь считала, что взрослеющей девушке не пристало бегать к соседям без повода. Но когда приезжала, они с А-Шу гуляли по саду и разговаривали.

Она стала тише. Меньше болтала, больше слушала. Но глаза её оставались теми же — любопытными, живыми, ничего не упускающими.

Однажды, когда они сидели под старой сосной — той самой, где когда-то познакомились, — она спросила:

— Ты всё ещё скучаешь по императору?

— Скучаю.

— Ты вернёшься к нему?

— Когда-нибудь.

Она помолчала, теребя край рукава.

— Тогда я буду скучать по тебе.

А-Шу повернулся и посмотрел на неё. Она не отводила глаз, и в них было то самое выражение, которое он уже видел однажды, — серьёзное, совсем не детское.

— Ты ещё маленькая, — сказал он.

— Я расту, — ответила она. — Быстрее, чем ты думаешь.

А-Шу не нашёлся с ответом, и она, кажется, осталась довольна этим.

1875 год начался тревожно.

В Пекине что-то происходило — это чувствовалось по письмам, по редким вестям от заезжих чиновников, по тому, как хмурился Ли Чжаоцин, читая очередное послание от брата. Император болел, и с каждым месяцем слухи становились всё мрачнее.

А-Шу чувствовал: мир, в котором он жил последние четыре года, вот-вот треснет. Так бывает перед грозой — всё затихает, воздух становится плотным, и птицы перестают петь.

Он не знал, что именно случится. Но он знал: когда это случится, его жизнь изменится навсегда.

И когда в середине января в ворота поместья въехал гонец в красной форме, загнавший двух лошадей по дороге из Пекина, А-Шу уже стоял на крыльце и ждал.

Он знал: гроза пришла.

Письмо было от отца.

«Сын мой. Император Тунчжи скончался от оспы. Двор в трауре…»

А-Шу прочитал письмо дважды. Потом сложил его, убрал в рукав и вышел из дома.

Он не помнил, как пересёк сад. Не помнил, как миновал ворота и пошёл по тропе к реке. Ноги несли его сами, а в голове была только одна мысль, гулкая, как колокол: «Цзайтянь умер. Я не успел. Я обещал вернуться — и не успел».

У реки было пусто. Парни из ополчения тренировались сегодня на дальнем лугу, рыбаки ушли выше по течению. Только вода текла, как всегда, — медленная, тёмная, равнодушная.

А-Шу сел на перевёрнутую лодку и опустил голову. Он не плакал. Он давно разучился. Но внутри что-то сжалось и застыло, как холодный камень. Четыре года он жил надеждой, что однажды вернётся в Запретный город, увидит друга, сядет рядом и скажет: «Я здесь!». Теперь возвращаться было не к кому. Там, в золотой клетке, больше не горел свет. Там больше не ждали.

Он не знал, сколько просидел так — час, может, два. Солнце начало клониться к закату, вода стала розовой, а он всё сидел и смотрел перед собой невидящим взглядом.

— Я так и знала, что ты здесь.

Голос раздался за спиной — тихий, но уверенный. А-Шу обернулся.

На тропе стояла Чэнь Юэ. Она была в простом домашнем платье, запыхавшаяся — видно, бежала от самого поместья. Косички растрепались, на щеке — след от ветки, через которую перелезала. Она смотрела на него с тем самым выражением, которое он уже видел однажды, — серьёзным, совсем не детским.

— Ты как меня нашла? — спросил он.

— Ты всегда к реке ходишь, когда тебе грустно. Я запомнила.

А-Шу не нашёлся с ответом. Она подошла ближе, села рядом — не на лодку, а прямо на траву, подобрав под себя платье. Помолчала. Потом сказала:

— Я слышала про императора. Мне папа рассказал. Он говорит, теперь всё будет по-другому.

— Будет, — ответил А-Шу. Голос его прозвучал глухо, как из-под земли.

— Ты плакал?

— Нет.

— Врёшь. Ты плачешь внутри. Я вижу.

А-Шу повернулся к ней. Она смотрела прямо на него, не отводя глаз, и в её взгляде не было ни жалости, ни страха — только понимание. Странное, неожиданное для двенадцатилетней девчонки, которая ещё вчера задавала глупые вопросы и воровала пирожные с кухни.

— Ты не знаешь, каково это, — сказал он. — Потерять друга.

— Не знаю, — согласилась она. — Но я знаю, каково это — когда тебе грустно, а рядом никого нет. Поэтому я пришла.

Он смотрел на неё. На её растрёпанные косички. На царапину на щеке. На упрямо сжатые губы. И вдруг почувствовал, как камень в груди чуть-чуть ослабил хватку. Не исчез. Но стал легче.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что пришла.

Она кивнула и отвернулась к реке. Они сидели рядом и молчали. Солнце садилось, вода темнела, а где-то далеко, в Пекине, в Запретном городе, новый император — четырёхлетний мальчик по имени Цзайтянь — учился сидеть на троне.

А-Шу думал о том, как странно устроен мир. Один Цзайтянь умер. Другой занял его место. Имя осталось, а человек исчез. Но он, А-Шу, помнил того, первого. Того, кто прятался за шкафом на кухне и смеялся, глядя сквозь стеклянный шарик. Того, кто сказал: «Ты мой единственный друг».

— Ты когда-нибудь видел его? — спросила Чэнь Юэ, прерывая молчание. — Императора. Настоящего.

— Видел. Каждый день. Полгода.

— Расскажешь?

— Я уже рассказывал. Забыла что ли? — буркнул он, но Чэнь Юэ лишь встряхнула головой.

— Расскажи ещё. Я хочу запомнить.

И А-Шу начал рассказывать. Сначала медленно, с трудом — слова застревали в горле. Потом легче. Он рассказывал про кухню, про пирожные, про Ли Ляньина, которому они кидались корками. Про стеклянный шарик. Про крышу Тайхэдяня и звёзды над Пекином. Про то, как Цзайтянь сказал: «Ты единственный, кто не боится меня и не врёт мне».

Чэнь Юэ слушала молча, не перебивая. Когда он закончил, она сказала:

— Он был хорошим человеком.

— Он был хорошим другом.

— Ты его никогда не забудешь?

— Никогда.

Она кивнула и вдруг, без предупреждения, взяла его за руку. Ладонь у неё была маленькая, тёплая и чуть шершавая — видно, тоже лазала по деревьям и не признавала перчаток.

— Тогда всё правильно, — сказала она. — Потому что тех, кого помнят, не умирают до конца.

А-Шу смотрел на их руки — его большую, грубую от тренировок, и её маленькую, с обломанными ногтями, — и чувствовал, как внутри что-то оттаивает.

Они просидели у реки до темноты. А когда вернулись в поместье, Цзинфан, увидев их вместе, ничего не сказал. Только посмотрел на А-Шу долгим взглядом и молча налил ему чаю.

Ночью А-Шу достал шкатулку с письмами Цзайтяня. Перечитал их все — одно за другим. Последнее, написанное за неделю до смерти, он перечитал трижды.

«Я хочу, чтобы ты был здесь. Возвращайся скорее».

Он закрыл шкатулку и задвинул её в угол.

— Я вернусь, — сказал он в темноту. — Обещаю.

Но теперь это обещание значило другое. Не «я вернусь к тебе». А «я вернусь туда, где ты был, и сделаю то, что должен».

На следующее утро он проснулся рано и пошёл к реке — теперь уже один. Солнце только поднималось, вода блестела, и мир казался новым. В груди всё ещё сидел холодный камень, но теперь он был не просто тяжестью. Он был фундаментом.

А-Шу знал: Цзайтяня больше нет. Но есть то, чему он его научил. Дружба. Верность. Смелость. И он не даст этому умереть.

В Запретном городе объявили стодневный траур.

Для А-Шу, который сидел в своём поместье за сотни ли от Пекина, это означало только одно: мир, который он знал, умер вместе с императором. Всё, что будет дальше, будет по-другому.

Первые дни после известия он почти не выходил из дома. Не потому что не мог — потому что не хотел. Ли Чжаоцин, понимая его состояние, не торопил с тренировками. Цзинфан заходил вечером, садился рядом и молчал. Он знал: слова сейчас не помогут. Чэнь Юэ уехала на следующий день — родители прислали за ней, — но перед отъездом она сжала его руку и сказала: «Я с тобой. Если нужно, приходи». И уехала.

А в Пекине тем временем разворачивался ритуал.

Прах императора Тунчжи ещё не остыл, а двор уже начал готовить погребение. Траурные одежды — белые, без единого цветного шва — были розданы всем чиновникам от первого до девятого ранга. Сто дней никто не имел права носить красное, золотое, синее. Сто дней не играли свадеб, не отмечали праздников, не смеялись громко. Даже в отдалённых провинциях, куда указы доходили с опозданием, чиновники спешно перешивали халаты и прятали украшения.

Цыси, как говорили, не плакала на людях. Она стояла у гроба сына с каменным лицом и принимала соболезнования. Сановники кланялись, произносили положенные фразы, отводили глаза. Ли Ляньин, главный евнух, распоряжался церемонией — тихо, чётко, без суеты. Он знал: императрица не простит ошибки.

На девятый день после смерти тело императора поместили в нефритовый гроб и перенесли в Зал Великого Траура. Сто монахов читали сутры, не прерываясь ни на минуту. Дым от благовоний поднимался к потолку и вытекал через решётки окон. В Пекине стояла тишина. Даже уличные торговцы понижали голоса.

На двадцать первый день был издан указ о новом девизе правления. Мальчик-император, которого Цыси выбрала сама, получил тронное имя Гуансюй — «Блестящее наследие». Но пока ему было четыре года, и он не понимал, что происходит. Говорили, что во время церемонии провозглашения он заплакал и попросился к матери. Цыси взяла его на руки и прошептала что-то на ухо. Мальчик затих.

А-Шу узнавал эти подробности из писем. Отец писал редко, но каждое его письмо было сухим отчётом о происходящем. «Траур соблюдается строго. Императрица держится. Новый император мал, но послушен. В Пекине спокойно». А-Шу читал между строк: «спокойно» означало, что всех недовольных уже убрали.

На сороковой день в храмах империи зажгли поминальные свечи. В Аньхое, в маленьком деревенском храме, куда А-Шу иногда заходил после тренировок, старый монах читал сутры за упокой души императора. А-Шу стоял в заднем ряду и думал о том, что эти молитвы — для чужих. Для тех, кто не знал Цзайтяня. А для него друг остался там, на крыше Тайхэдяня, под звёздами, и никакие сутры не могли этого изменить.

На сотый день траур закончился.

В Пекине снова зажгли цветные фонари. Чиновники сменили белое на синее. Жизнь возвращалась в привычное русло — но уже без Тунчжи. Империя сделала шаг в новую эпоху, и никто не знал, куда она приведёт.

А-Шу в этот день надел белую повязку на рукав. Не потому что так требовал ритуал. А потому что ему было всё равно, сколько дней прошло. Он будет помнить друга дольше, чем любой траур.

Жизнь продолжалась. Траур закончился, империя вступила в эпоху Гуансюя, а в поместье Ли потянулись будни — тренировки, книги, письма. Но теперь у А-Шу появилась цель, которой не было раньше.

— Ты серьёзно? — спросил Цзинфан, когда А-Шу однажды вечером сел напротив него с кипой книг. — Ты хочешь сдавать экзамены?

— Да.

— Ты же всегда говорил, что это пустая трата времени?

— Я передумал.

Цзинфан долго смотрел на него, потом усмехнулся.

— Из-за отца?

— Из-за себя. — А-Шу помолчал. — Я не могу вечно прятаться. Если я хочу что-то изменить, я должен иметь право голоса. А право голоса в этой стране дают только экзамены.

— Ну, тогда садись. — Цзинфан подвинул ему стопку тетрадей. — Начнём с «Четверокнижия». Ты его, конечно, читал…

— Читал, — говорит он уверенно.

— Читать мало. Надо знать так, чтобы тебя разбудили среди ночи и ты процитировал всё без запинки, — Цзинфан говорил и говорил, а вот А-Шу постепенно осознавал, в какое же дерьмо только что наступил по своей юношеской наивности.

Вскоре после этого разговора А-Шу написал отцу письмо. Короткое, сдержанное — он не умел иначе.

«Господин. Я хочу сдавать экзамены. Прошу вашего разрешения».

Он не был уверен, что отец позволит. Слишком много лет его прятали, слишком много усилий ушло на то, чтобы сохранить его имя в тайне. Но Цзайтянь умер. Двор изменился. И А-Шу чувствовал: время пришло.

Ответ отца пришёл через две недели. Тяжёлый конверт с сургучной печатью. А-Шу вскрыл его и прочитал.

«Сын мой. Ты решил сдавать экзамены. Это правильное решение. Я ждал его давно. Ты спрашиваешь, под каким именем сдавать. Отвечаю: под своим. Ты сдаёшь экзамены не как А-Шу. Не как безымянный ученик из поместья. Ты сдаёшь их как Ли Жунцзы. Сын Ли Хунчжана от первой жены, госпожи Чжоу.

Я знаю, о чём ты думаешь. Ты думаешь, что это опасно. Что враги узнают. Что госпожа Чжао будет в ярости. Что те, кто пытался убить тебя, попробуют снова. Всё это правда. Но правда и другое: ты достаточно взрослый, чтобы носить своё имя. Ты достаточно силён, чтобы защитить себя. И ты достаточно умён, чтобы не наделать глупостей.

Императора Тунчжи больше нет. Двор изменился. Цыси правит железной рукой, и те, кто был моими врагами, сейчас либо затаились, либо мертвы. Время прятаться прошло. Пришло время встать и заявить о себе. Ты — мой сын. Хватит! Сдавай экзамены. Под своим именем. Пусть все знают: у Ли Хунчжана есть еще один сын. Твой отец».

А-Шу перечитал письмо трижды. Руки дрожали. «Ты — мой сын. Хватит». Эти слова жгли бумагу. Цзинфан, зашедший в комнату, застал его с письмом в руках.

— Что пишет отец?

— Он пишет, что я должен сдавать экзамены под своим настоящим именем. — заторможенно ответил он, а Цзинфан замер. Потом медленно, очень медленно улыбнулся.

— Наконец-то. Я столько лет ждал этого, — брат говорил медленно, словно боялся спугнуть этот момент.

— Ты не злишься? — спросил Жунцзы с потаённым страхом.

— На что? На то, что ты станешь Ли Жунцзы? Ты всегда был им. Просто теперь об этом узнают все. — Он сел напротив и посмотрел на брата. — Но… Ты же понимаешь, что это значит? Если ты сдашь экзамены под своим именем, обратной дороги не будет. Ты больше не сможешь прятаться. Ты станешь мишенью.

— Ты говоришь точь-в-точь как отец. Почти слово в слово.

— Значит, мы оба правы, — пожал брат плечами, а Ли Жунцзы сложил письмо и убрал его в шкатулку.

— Тогда за работу. Если я сдаю как Ли Жунцзы, я должен сдать так, чтобы ни у кого не осталось сомнений: этот сын достоин своего отца.

— Вот это правильный настрой. Садись. До экзамена несколько месяцев. Я тебя так натаскаю, что экзаменаторы рыдать будут.

Лето 1875 года выдалось душным и долгим. А-Шу готовился к уездному экзамену так, как не готовился ни к чему в жизни. Цзинфан гонял его безжалостно — проверял сочинения, заставлял переписывать, находил ошибки там, где А-Шу их не видел.

— Ты рассуждаешь как математик, — говорил он. — У тебя всё по полочкам: довод, контрдовод, вывод. Логично, стройно, ясно. И неправильно.

— Почему неправильно? — А-Шу искренне не понимал, почему составленный им правильный логичный текст был неправильным

— Потому что экзаменатору не нужна твоя логика. Ему нужно, чтобы ты показал знание канона. Чтобы ты процитировал «Луньюй» к месту, сослался на Мэн-цзы, привёл толкование Чжу Си и ни на шаг не отступил от того, что написано у древних. Ты должен не думать, ты должен показывать, что ты прочитал всё, что нужно, и запомнил всё, что нужно. Думать будешь потом. Если доживёшь, конечно, — иронично закончил брат, на что А-Шу покачал головой.

Так и поверлось. А-Шу вздыхал и переписывал сочинение заново. Западные науки давались ему играючи — математика, география, языки. Его двойная память, память о прошлой жизни, словно уже содержала их в себе. Но конфуцианский канон был другим. В прошлой жизни он никогда не читал «Луньюй», не зубрил Мэн-цзы, не разбирал толкования Чжу Си и других классиков. Всё это было новым — по-настоящему новым. И оно сопротивлялось.

— Почему с математикой так легко, а с этим — как сквозь камень? — пробормотал он однажды.

— Не знаю, почему тебе легко с математикой, — ответил Цзинфан. — Но с конфуцианским каноном трудно всем. Может быть ты в первый раз в жизни столкнулся с тем, что не даётся само?

А-Шу промолчал. Но в глубине души он понимал: брат прав. Та, прошлая жизнь дала ему многое, но не всё. И теперь ему предстояло научиться узнавать самому. Без подсказок. Без чужой памяти. Своими силами.

Он не сдавался. Вставал затемно, садился за книги, повторял, пока иероглифы не начинали плыть перед глазами. Писал, пока пальцы не сводило судорогой. И постепенно камень начал поддаваться.

Где-то к концу второго месяца подготовки он вдруг поймал себя на том, что цитирует «Луньюй» без запинки. Где-то к концу третьего — написал сочинение, которое Цзинфан прочитал и не нашёл, к чему придраться.

— Неплохо, — сказал брат, и это «неплохо» из его уст стоило стало долгожданной наградой за его старания.

А-Шу выдохнул. Он знал: до совершенства ещё далеко. Но он больше не был беспомощен. Он учился — не благодаря прошлой жизни, а вопреки её отсутствию. Он учился сам. И это знание, добытое потом и упрямством, стоило больше, чем все дары его тайной памяти.

В начале осени он выехал в Нанкин. Город встретил его знакомыми запахами: речная сырость, угольный дым, жареный кунжут. Здесь он когда-то вошёл в дом отца через заднюю калитку. Здесь стоял у стены с подносом. Здесь впервые увидел госпожу Чжао. И теперь он возвращался сюда как соискатель.

Экзамен проходил в длинных приземистых бараках за высокой стеной — «клетках для учёных», как их называли в народе. А-Шу прибыл за три дня до начала. С ним был Цзинфан и двое слуг, но в экзаменационный двор он вошёл один. Таков был закон: ни книг, ни помощников, ни подсказок. Только ты, бумага и кисть.

Три дня в тесной келье. Каменный пол, циновка, стол, табурет и корзина с едой, которую проверяли так тщательно, что булочки разрезали пополам, а рис прощупывали палочками. Никто не имел права войти или выйти. Если ты заболел — терпи. Если не можешь терпеть — твоя фамилия вычёркивается из списков.

Когда экзаменатор — сухонький старик с равнодушным лицом — вошёл и продиктовал тему, А-Шу почувствовал, как внутри всё сжалось. «О том, что благородный муж не есть орудие».

Цзинфан гонял его по этой теме. Он знал её. Знал, какие нужны цитаты, какие толкования, какой должен быть вывод. Но одно дело — писать дома, под тёплой лампой, а другое — здесь, в холодной келье, когда на кону твоё будущее.

«Не думай. Пиши», — сказал он себе. И начал писать.

Три дня он почти не спал. Писал, проверял, переписывал. Ел холодный рис, пил остывший чай. Иногда застывал, глядя в стену, и повторял про себя цитаты из канона. «Учитель сказал…» «Мэн-цзы говорил…» В голове крутились строки, которые ещё полгода назад казались ему чуждыми и неподъёмными. Теперь они приходили сами — не как откровение, а как результат долгой, упорной работы.

На третий день он перечитал написанное в последний раз и отложил кисть. Руки дрожали от усталости, но внутри было спокойно. Он сделал всё, что мог. Когда он вышел из кельи, солнечный свет ударил в глаза. У ворот его ждал Цзинфан.

— Ну что?

— Не опозорил, — ответил А-Шу. — Кажется.

Через неделю объявили результаты первого этапа. Ли Жунцзы — в списке допущенных ко второму туру. Второй этап был короче — два дня. Сочинение и стихи. Третий — устный, перед комиссией. А-Шу отвечал спокойно, без блеска, но без ошибок. Он знал: уездный экзамен — это только начало. Он не должен сиять. Он должен пройти.

И он прошёл. Через месяц на воротах экзаменационного двора вывесили окончательные списки. Ли Жунцзы значился в числе получивших степень сюцая. Не первым, не последним. Где-то в середине, среди десятков других имён.

Никакого шума это не произвело. Для большинства соискателей, их родственников и просто зевак Ли Жунцзы был никем. Ещё один сюцай из провинции, один из сотен. Мало ли всяких Ли в Поднебесной? Имя как имя — ничего не говорящее, ни с чем не связанное. Его не обсуждали в очередях, не перешёптывались за спиной, не передавали из уст в уста.

Вот только те, кому нужно было знать, — знали. В Нанкине старый секретарь, помнивший А-Шу ещё мальчишкой с подносом, увидел знакомую фамилию в списках и понимающе кивнул. В Пекине, в Запретном городе, Цыси получила короткую записку от своих людей и, прочитав её, усмехнулась: «Мальчишка вырос». В Тяньцзине Ли Хунчжан перечитал письмо от сына и убрал его в стол — туда же, где лежали самые важные бумаги.

А-Шу тем временем вернулся в поместье. Цзинфан, когда они дошли до порога, усмехнулся.

— Ну вот, — сказал он. — Ты теперь сюцай. И никто даже не догадывается, что это, вообще-то, событие.

— А должно? — уставший с дороги А-Шу не очень понял, что имеет ввиду брат.

— Некоторые на твоём месте уже разослали бы приглашения на банкет. Старший родной сын Ли Хунчжана сдал первый экзамен! — иронично на распев произнес он, на что А-Шу поморщился.

— Я не некоторые. Пусть думают, что я просто парень из поместья.

— Так ты и есть парень из поместья.

— Вот и отлично. Пусть так будет и дальше.

Они прошли в дом. А-Шу чувствовал странное удовлетворение — не гордость, не триумф, а спокойную уверенность человека, который сделал первый шаг. Он сдал экзамен под своим настоящим именем, и мир не рухнул. Враги не набросились, тайны не раскрылись, небо не упало на землю. Кому надо, тот знает. Остальным — незачем.

И А-Шу продолжил. Впереди были годы подготовки к провинциальному экзамену. Но первый шаг сделан. Он больше не был безымянным учеником. Он был Ли Жунцзы — сын наместника Чжили, признанный государством сюцай, человек, имеющий право сдавать следующий экзамен. И он был к этому готов.

Но пока А-Шу строил планы в Аньхое, в Тяньцзинь из Пекина на всех порах неслась повозка. Госпожа Чжао Сяолянь прибыла в резиденцию наместника без предупреждения.

Она выехала на рассвете, взяв с собой только двух служанок. Всю дорогу она молчала, сжимая в руках нефритовые чётки, и служанки не смели к ней обращаться. Они знали этот взгляд — спокойный снаружи и кипящий внутри.

К полудню они добрались до Тяньцзиня. Город встретил её шумом и пылью, но она не замечала ничего. Её мысли были заняты одним: он позволил! После всех этих лет — позволил! Мальчишка, которого она считала похороненным в безвестности, вдруг вынырнул из тени и встал рядом с её сыном. Нет, не рядом — впереди!

В резиденцию наместника она вошла без доклада. Старый привратник, прекрасно знающий о характере их госпожи, побледнел и отступил в сторону, не сказав ни слова. Секретарь в приёмной попытался что-то сказать — «Госпожа, позвольте доложить…» — но осёкся под её взглядом и исчез, как не бывало. Она миновала коридор, даже не заметив, как слуги прижимаются к стенам. Дверь кабинета она открыла сама — без стука, без предупреждения, одним резким движением.

Ли Хунчжан поднял голову от бумаг. Его лицо не изменилось — он всегда умел держать лицо, — но пальцы, державшие кисть, чуть дрогнули. Этого было достаточно. Она заметила.

— Оставьте нас, — сказал он секретарю, который мялся в дверях. Голос его был спокоен, но в нём прозвучала та особая интонация, которую он приберегал для самых трудных разговоров. Дверь закрылась. Они остались вдвоём. В комнате пахло тушью, старой бумагой и чем-то ещё — может быть, страхом. Но страхом не её.

— Здравствуй, супруг. Ты знаешь, зачем я здесь, — сказала она, не сводя с него упрямого взгляда. Она не кричала. Не плакала. Не заламывала рук. Она стояла посреди кабинета, прямая, как клинок, и смотрела на мужа. Чётки в её пальцах перебирались медленно, размеренно — единственное, что выдавало её волнение.

— Здравствуй. Догадываюсь, — ответил Ли Хунчжан. Они хоть и жили в одном доме, но госпожа Чжао в последние годы все чаще стала навещать своих подруг в Пекина, оставаясь там, порой по нескольку дней.

— Он сдал экзамен. Под своим именем. — заявила она, а Ли Хунчжан вздохнул. Видимо, одна из этих «подруг», что были сплошь родственницами или женами высокопоставленных ханьцев и поделилась новостью о том, что его сын сдал первый экзамен. И ето была скорее всего, жена кого-то из Академии Ханьлин. А там Ли Хунчжана, мягко говоря, не жаловали.

— Да.

— Ты позволил ему.

— Да. — ответил он спокойно, после чего она шагнула вперёд. Теперь их разделял только стол — массивный, заваленный бумагами, но недостаточно широкий, чтобы служить преградой.

— Ты понимаешь, что это значит? — её голос дрогнул впервые за весь разговор. — Теперь любой, кто видел списки, знает, что у тебя есть старший сын от первой жены. Старший. Он старше моего Цзиншу на семь лет. Семь, Ли Хунчжан! Мой сын теперь не первый наследник. Не единственный. Ты украл у него это!

Ли Хунчжан отложил кисть и поднялся — не резко, а с той спокойной уверенностью, которая всегда бесила её больше любых криков.

— Сядь, — сказал он.

— Я не хочу сидеть.

— Сядь, — сказал он более резким тоном, показывая, что его терпение и любовь, а свою супругу Ли Хунчжан все же любил, отнюдь не безграничны. И она села. Не потому что подчинилась (он пыталась себя в этом убедить) — потому что ноги держали хуже, чем она показывала. Ли Хунчжан поднялся, обошёл стол и встал напротив.

— Я понимаю твой гнев. Ты боишься, что Цзиншу потеряет положение, которое принадлежит ему по праву. Этого не случится.

— Ты обещаешь?

— Я гарантирую, — Хунчжан говорил уверенно, не допуская иных трактований, на что его супруга подняла глаза. В них ещё кипела обида, но сквозь неё пробивалось что-то другое — старая надежда, которую она давно спрятала. — Цзиншу — мой законный сын. Он носит мою фамилию открыто. Он записан в семейные хроники. Титул, положение, место в клане — всё это будет его. Я не отниму у него этого ни ради кого.

— А тот? — она не назвала имени.

— Он тоже мой сын, — тоже вполне спокойно ответил Ли Хунчжан, на что госпожа Чжао сжала чётки так, что побелели костяшки.

— Ты любишь его больше. Ты всегда любил его больше. Потому что он — от неё. От той, которую ты выбрал сам, — ето было не обвинение, а крик обиженной женщины, осознающей то, что навсегда останется второй. Ли Хунчжан долго молчал. Когда заговорил, голос его был тих, но твёрд.

— Я любил госпожу Чжоу. Это правда. И я люблю сына, которого она мне оставила. Но я не люблю его больше, чем Цзиншу. Я люблю их по-разному. Цзиншу — моё продолжение в этом доме. Ли Жунцзы — моё продолжение в этом мире. Они не мешают друг другу. И ты не должна заставлять их мешать.

— Но они будут мешать! Твой скрытый сын уже заявил о себе. Уже прошёл экзамен. Уже привлёк внимание, не говоря уже о Цзинфане. А мой Цзиншу всё ещё сидит над книгами. Когда он выйдет в свет, твой Жунцзы уже будет взрослым мужчиной с именем и связями. И все забудут, кто из них законный наследник.

— Не забудут. Потому что я не забуду. И потому что Цзиншу сам станет тем, кем должен стать. Он не будет сидеть над книгами вечно. Когда придёт время, он получит свой шанс. Я обещаю тебе это. — он говорил спокойно, с толикой теплоты в голосе, так что Сяолянь окончательно успокоилась. Она смотрела на него, а глаза блестели — от слёз или от ярости, он не мог понять. Может, от того и другого сразу. Во всяком случае, это уже были лишь отзвуки той бури, что приготовила для него дорогая супруга.

— Ты даёшь мне слово? — спросила она наконец.

— Я даю тебе слово.

— Слово Ли Хунчжана?

— Слово Ли Хунчжана.

Она медленно кивнула. Потом поднялась, поправила рукав, словно ничего не случилось, и направилась к двери.

— Я отъеду в Пекин на несколько дней, — сказала она, не оборачиваясь. — Если ты не против.

— Я не против. — сказал он, и госпожа Чжао наконец-то вышла. Дверь закрылась. Ли Хунчжан остался один.

Он вернулся к столу, но не взял кисть. Он сидел и смотрел в стену, думая о том, что только что пообещал. Он не солгал жене. Он действительно собирался сохранить за Цзиншу положение законного наследника. Но он знал и другое: жизнь длиннее любых обещаний. И его детям — всем, кто уже был, и тем, кто ещё мог появиться, — предстояло найти своё место.

Трое сыновей. Цзинфан — приёмный, но преданный, уже взрослый мужчина, его опора в семейных делах. Жунцзы — скрытый, но упрямый, только что заявивший о себе. Цзиншу — законный наследник, ещё мальчик, но уже носящий на плечах груз материнских ожиданий. И дочь — маленькая Цзиншу, которую все звали просто Юэ, — его единственная девочка, его поздняя радость.

«Трое сыновей и дочь», — подумал Ли Хунчжан. Хорошее число. Но, пожалуй, он хотел бы ещё одного. А может, и двух. Ему только исполнилось пятьдесят два. Не так уж много для мужчины, который следит за здоровьем и не забывает о движениях, разгоняющих застои ци.

Он усмехнулся про себя, представив, что сказала бы госпожа Чжао, узнай она об этих мыслях. Впрочем, она была бы даже рада: ещё один ребёнок от него — это ещё одна попытка родить второго законного сына, ещё один шанс укрепить её собственное положение.

Он потёр переносицу. Слишком много мыслей для одного вечера. Слишком много планов.

Где-то в Аньхое его скрытый сын, только что ставший сюцаем, возвращался к книгам и тренировкам, не зная, что его имя только что прозвучало в этом кабинете. Где-то здесь, в Тяньцзине, законный наследник сидел над книгами, не подозревая, что мать только что выбивала для него будущее. А где-то в соседних покоях его маленькая дочь играла в куклы и не знала ни о каких интригах.

Он вздохнул и взял кисть. Бумаги ждали. Но мысли о будущем — о детях, о семье, о том, что ещё можно успеть, — не уходили. Они остались где-то на краю сознания, как тихая, но настойчивая мелодия.

«Пятьдесят два, — подумал он. — Ещё не поздно».

Лето 1877 года выдалось жарким и пыльным. А-Шу мотался между Аньхоем и Тяньцзинем, как челнок в ткацком станке, и за год привык к дороге так, что уже не замечал ни тряски, ни духоты, ни бесконечных постоялых дворов с их клопами и кислым чаем.

Отец дал ему статус — и работу.

После того, как Ли Жунцзы появился в списках сюцаев, держать его в тени сделалось невозможно. Ли Хунчжан, всегда умевший обращать необходимость в преимущество, решил: раз уж имя прозвучало, пусть оно работает. Он вызвал сына в Тяньцзинь и коротко, без церемоний, объявил:

— Ты теперь мой личный помощник по особым поручениям. Это не должность — это обязанности. Будешь ездить туда, куда я пошлю, смотреть на то, что я скажу, и докладывать. Никаких иллюзий: ты не чиновник, ты мои глаза и уши.

Так началась новая жизнь. А-Шу мотался между провинциями — проверял арсеналы, инспектировал гарнизоны, возил пакеты, которые нельзя было доверить обычным курьерам. Иногда отец посылал его на встречи с купцами, иногда — на тайные переговоры с людьми, чьи имена не должны были звучать в официальных отчётах. Он учился на ходу: читал людей, запоминал лица, выслушивал жалобы и обещания, разбирался в ценах на сталь и зерно.

Домой он возвращался редко. Поместье в Аньхое стало местом, куда он заезжал раз в два-три месяца — отоспаться, повидать Чэнь Юэ, провести тренировку с отрядом и снова в дорогу. Ли Чжаоцин, глядя на его осунувшееся лицо, однажды заметил:

— Ты становишься похож на отца. Он тоже не умеет сидеть на месте.

— Я не он.

— Будешь. Лет через двадцать, — с кривой усмешкой заметил дядя, а А-Шу подумал, что он, очень может быть, что прав.

Цзинфан тем временем устроился в секретариат Ли Хунчжана — на тёплое, спокойное место, где требовалось переводить английские депеши и составлять доклады. Работа была не пыльная, но важная: иностранные послы слали ноты протеста, и разбираться с ними приходилось быстро. Цзинфан справлялся блестяще.

И он не упускал случая поиздеваться над младшим братом.

— Ну что, опять в дорогу? — спрашивал он, когда А-Шу заезжал в Тяньцзинь, пропылённый и уставший и усаживался на диван в кабинете брата, — А я вот сегодня выпил чаю с французским консулом. Он, знаешь ли, очень мил, когда не требует концессий.

— Рад за тебя, — ядовито ответил взмыленный А-Шу, откинув голову и пътаясь хоть немного прикорнуть перед тем, как его вызовет отец.

— А я за тебя — нет. Ты выглядишь как человек, который ночевал в поле.

— Я и ночевал в поле.

— Я знаю. Поэтому и сочувствую, — ехидно усмехнулся брат, за что А-Шу бросал в него подушкой, но без злобы. Он понимал: брат не просто дразнится. Цзинфан, всю жизнь бывший приёмным, наконец получил место, которого заслуживал, — и наслаждался этим. А А-Шу, всю жизнь прятавшийся, наконец получил свободу передвижения — и наслаждался ею. Каждый по-своему.

Однажды вечером, когда они сидели в кабинете отца и ждали его возвращения с совещания, Цзинфан вдруг стал серьёзным.

— Ты не устал? — спросил он.

— Устал. Но это не важно.

— Важно. Ты себя загнал. Отец тебя не жалеет.

— Отец меня учит. Это разные вещи.

— Может быть. — Цзинфан помолчал. — Но ты знаешь, что говорят в канцелярии? Что «Старый лис» готовит из младшего сына замену себе. А законный наследник сидит над книгами и никуда не ездит.

А-Шу повернулся к брату.

— Кто говорит?

— Разные люди. Секретари, чиновники. Им скучно, они сплетничают.

— Пусть сплетничают. Я не ищу места наследника.

— Я знаю. — Цзинфан посмотрел на него долгим взглядом. — Но они не знают. И госпожа Чжао не знает. Ты бы видел её лицо, когда она слышит, что ты снова в разъездах. Она думает, отец готовит тебя к чему-то большому.

— Может, и готовит, — сказал А-Шу. — Но не к тому, о чём она думает.

— А к чему?

— К войне. — сказал он спокойно, на что Цзинфан моргнул.

— К какой войне? Вроде как у нас сейчас все спокойно, нет?

— Не совсем. — А-Шу помолчал, подбирая слова. — Япония строила броненосцы, пока мы спорили о налогах. Россия смотрит на север. Французы — на юг. Англичане держат порты. Я так думаю… Война придёт со всех сторон сразу, и когда это случится, нам понадобятся не только чиновники, но и командиры. Отец это знает.

— И поэтому гоняет тебя по гарнизонам и арсеналам?

— Да. Он не готовит меня в наследники. Он готовит меня в командиры. Это разные вещи. — А-Шу говорил так, словно был обречён, из-за чего Цзинфан надолго замолчал.

— Ты правда так думаешь? Или просто хочешь, чтобы так было?

— Я это знаю. Он никогда не говорит прямо, но я читаю между строк. У него нет времени на сантименты. Если он тратит время на меня — значит, у него есть план.

— И ты согласен быть частью этого плана?

— Я всю жизнь был частью его плана, — сказал А-Шу. — Разница в том, что теперь я знаю, в чём он состоит.

— Мне бы твою уверенность, — покачал головой Цзинфан.

— Это не уверенность. Это опыт. Я видел, как он работает. Как думает. Как расставляет фигуры на доске. Он никогда не делает что-то просто так.

— Знаю. — Цзинфан вздохнул. — Но иногда мне кажется, что он видит нас не как сыновей, а как инструменты. Ты — меч. Я — кисть. Цзиншу — печать. Каждому своя роль.

— Может, и так. Но инструменты, которые он выбирает, — лучшие. И он не бросает их, даже когда они ломаются.

— Ты о себе?

— Я о нас. Обо всех троих. — сказал он, а Цзинфан помолчав, неожиданно сказал.

— Знаешь, что самое странное? Я никогда не чувствовал себя приёмным. Он всегда относился ко мне как к родному. Даже когда появился ты — ничего не изменилось. А вот Цзиншу… он вроде законный, а как будто чужой.

— Это не отец его таким сделал. Это госпожа Чжао. Да и с чего тъ вдруг о нем вспомнил? — Цзинфан пожал плечами.

— Сам не знаю. Наверное, потому что он — третья часть. Ты, я и он. Три сына. Три судьбы. И каждая по-своему сломана.

— Моя не сломана.

— Твоя — погнута, но выправлена. Моя — склеена из осколков. А его — ещё неизвестно. Может, он вырастет и удивит нас всех. А может, так и останется маменькиным наследником.

— Это его выбор.

— Выбор? — Цзинфан усмехнулся. — Ему одиннадцать. Какой у него выбор? Он делает то, что говорит мать. Как я когда-то делал то, что говорил отец. Как и ты, кстати.

А-Шу промолчал. Он редко думал о Цзиншу — законный наследник был где-то далеко, в своём мире, со своей матерью и своими книгами. Но теперь, после слов брата, он вдруг представил его: одиннадцатилетний мальчик, который знает, что у него есть старшие братья, но не знает, как к ним относиться. Которого мать настраивает против них, а отец — держит на расстоянии. Который ещё не выбрал, кем быть.

— Кстати, поделюсь с тобой последней сплетней, — Цзинфан наклонился вперёд и понизил голос, хотя в кабинете никого не было. — Отец взял новую наложницу! — и стоило ему об этом ляпнуть, как А-Шу поперхнулся чаем, который только что себе налил.

— Чего? — глаза у него стали как два блюдца.

— Вот тебе и «чего». — Цзинфан наслаждался произведённым эффектом. — Ты бы видел своё лицо. Жаль, зеркала нет.

— Подожди. — А-Шу поставил чашку. — Какую наложницу? Ему пятьдесят четыре!

— Пятьдесят четыре — не девяносто четыре. — Цзинфан откинулся на спинку стула. — И вообще, ты разве не знал? Он всегда говорил, что хочет ещё детей.

— Он никогда не говорил мне этого, — А-Шу был озадачен

— Тебе — нет. А дяде говорил. Я слышал, — откинувшись на стуле с видом всезнайки, поделился брат информацией, на что А-Шу потряс головой, пытаясь осмыслить новость.

— И кто же она?

— Служанка госпожи Чжао. Тихая такая, скромная. Зовут Мо. Тъ, наверное, даже ее не видел, — Цзинфан усмехнулся. — Госпожа Чжао, говорят, в ярости. Ещё бы: собственная служанка, из её же дома, перешла дорогу.

— Она не перешла дорогу. Её взяли.

— Ну да. Взяли. По собственной воле, разумеется. — Цзинфан покачал головой. — Я слышал, отец сказал госпоже Чжао: «Мне нужен покой». А она ему: «У тебя есть я». А он ей: «Ты — не покой. Ты — работа», — А-Шу представил эту сцену и невольно хмыкнул.

— Как отец после такого жив остался, — покачал он головой, — И что госпожа Чжао?

— Ничего. Сидит у себя, перебирает чётки и делает вид, что ничего не случилось. Но слуги говорят, что она разбила любимую цзиндэчжэньскую вазу. Вдребезги.

— Жаль вазу, — с придворным вздохом «посочувствовал» А-Шу.

— Вазу — да. А вот Мо мне немного жаль. Представь: тихая, скромная женщина, всю жизнь служила, а тут вдруг — наложница наместника. Слуги шепчутся за спиной, госпожа Чжао смотрит как на врага, а ты даже не знаешь, как себя вести.

— Справится. Если отец её выбрал, значит, в ней что-то есть.

— Наверное. — Цзинфан помолчал. — Знаешь, что самое забавное? Я её видел. Она действительно спокойная. Не красавица, не молодая, но от неё исходит что-то такое… тихое. Может, отец прав. Может, ему действительно нужен покой.

— Может, — согласился А-Шу. — Он его заслужил.

— Кто бы спорил. — Цзинфан вздохнул. — Но госпожа Чжао теперь будет ещё злее. Особенно на тебя.

— На меня-то за что?

— Потому что ты — сын от первой жены. Мо — наложница. Вы оба — угроза её положению. Она будет видеть в этом заговор. — резонно заметил брат, на что А-Шу пожал плечами.

— Пусть видит. Я не заговорщик.

— Ты — нет. Но наш отец… — Цзинфан усмехнулся. — Отец у нас старый лис. Он всегда всё делает с дальним прицелом.

— Думаешь, взял наложницу с прицелом?

— Думаю, он взял наложницу, потому что захотел. А прицел приложится сам. — и как только он договорил в коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась, и вошёл Ли Хунчжан.

— Ну что, все кости мне перемыли? — поинтересовался он, оглядывая сыновей. — Не мужчины, а базарные бабы! — с ходу ворвался он в их беседу, из-за чего Цзинфан поперхнулся. А-Шу выпрямился на стуле. Никто не ожидал, что отец войдёт именно в этот момент.

— Мы… — начал Цзинфан.

— Молчи. — Ли Хунчжан прошёл к столу и сел. — Я слышал достаточно. Сплетничаете о моей наложнице, как старухи у колодца. Вам что, заняться нечем?

— Я завтра еду в Аньхой, — дисциплинированно выдал А-Шу.

— Вот и отлично. А ты, — он повернулся к Цзинфану, — готовься к поездке в Шанхай. Французы не будут ждать, пока вы тут судачите о моей личной жизни.

— Я не судачил, — пробормотал Цзинфан.

— Ты — в особенности. — Ли Хунчжан взял со стола чашку, обнаружил, что она пуста, и поставил обратно. — И запомните оба: моя личная жизнь — это моё дело. Если хотите обсуждать — обсуждайте в своём кругу. Но когда я или кто-то чужой рядом — извольте молчать.

— Мы поняли, — сказал А-Шу, изобразив раскаяние.

— Поняли, — эхом отозвался Цзинфан, зеркально повторив облик брата.

Ли Хунчжан обвёл их взглядом и вдруг усмехнулся — той самой лисьей усмешкой, которую оба знали с детства.

— Хотя, должен признать, вы быстро всё разузнали. У вас талант. Жаль, что вы его не применяете против французов., — Он помолчал, обводя сыновей взглядом, и вдруг добавил: — Мало я вас порол.

Цзинфан, не удержавшись, фыркнул. А-Шу сохранил каменное лицо, но в глазах у него мелькнула искра.

— Ты смеёшься? — Ли Хунчжан повернулся к старшему. — А зря. Вот его, — он кивнул на А-Шу, — я порол всего один раз. И то для виду. А тебя, кажется, вообще ни разу. Может, в этом и проблема?

— Отец, мне двадцать два года, — напомнил Цзинфан. — Поздно уже пороть.

— Поздно. — Ли Хунчжан вздохнул. — Но соблазн есть. — говорил он с такой досадой, что А-Шу тихо рассмеялся. Цзинфан бросил на него возмущённый взгляд.

— Ты-то чего смеёшься? Тебя, между прочим, тоже касается.

— Меня уже поздно. Я командир отряда.

— Командир отряда, который сплетничает о наложнице отца.

— Я не сплетничал. Я слушал.

— Это одно и то же. — Ли Хунчжан взял чашку, снова обнаружил, что она пуста, и на этот раз сам налил себе чаю. — Ладно. Хватит об этом. Рассказывайте, что вы там обсуждали, пока я не вошёл. Только честно. — спросил он со вздохом, на что братья переглянулись.

— Мы обсуждали, — осторожно начал Цзинфан, — что госпожа Чжао теперь будет ещё злее.

— Будет, — согласился Ли Хунчжан. — Это я и без вас знаю. Что ещё?

— Что Мо — хорошая женщина, — сказал А-Шу, а Ли Хунчжан поднял бровь.

— Ты с ней знаком?

— Нет. Но Цзинфан говорит, от неё исходит покой.

— Исходит. — Ли Хунчжан отпил чаю. — Именно поэтому я её и взял. Не для политики, не для интриг, не для того, чтобы позлить вашу мачеху. Просто для покоя. Вы это понимаете?

— Понимаем, — сказал Цзинфан.

— Понимаю, — сказал А-Шу.

— Тогда не сплетничайте. А если сплетничаете — делайте это тише. У стен есть уши.

— Уши есть даже у стен Запретного города, — заметил А-Шу. — Что уж говорить о Тяньцзине.

Ли Хунчжан посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты напомнил мне, зачем я тебя посылаю в разъезды. Чтобы ты не сидел на месте и не набирался дурных привычек. Завтра — в Аньхой. И без опозданий.

— Слушаюсь.

— А ты, — он повернулся к Цзинфану, — займись французскими тарифами. И чтобы к моему возвращению доклад лежал на столе.

— Будет сделано.

Ли Хунчжан допил чай и поднялся.

— И запомните: если я узнаю, что вы обсуждаете мою личную жизнь с посторонними…

— Мы не обсуждаем, — хором сказали братья, которым немного надоела головомойка от любимого родителя и дяди.

— Верю. Потому что если бы обсуждали, я бы уже знал. — Он направился к двери, но на пороге задержался. — И да, Цзинфан. Ты был прав. Она действительно спокойная. Надеюсь, ты найдёшь такую же, когда придёт время.

— Я… — начал Цзинфан.

— Молчи. Это был не вопрос, а пожелание. — сказал он, после чего дверь закрылась. Братья остались одни.

— Ну что, — сказал Цзинфан после долгой паузы. — Кажется, нас только что поставили на место.

— Не нас. Тебя. Меня он похвалил.

— Когда?

— Когда сказал, что я напомнил ему, зачем он меня посылает в разъезды. Это почти комплимент.

— «Почти комплимент» от нашего отца — это высшая форма одобрения, — чего больше было в голосе брата, сарказма или жалости, А-Шу не понял.

— Я знаю. Поэтому я доволен.

Цзинфан вздохнул и потёр переносицу.

— Вот так всегда. Ты доволен, а меня отчитали. И за что? За то, что я поделился семейной новостью с родным братом.

— Ты поделился ею с видом самодовольного сплетника.

— Это был не вид. Это была радость от того, что у нас будет ещё один брат. Или сестра, — с некой внутренней гордостью заявил брат, на что А-Шу усмехнулся.

— Не забудь напомнить об этом отцу. То-то он обрадуется…

— Нет уж. Я лучше промолчу. И пойду работать над французскими тарифами.

— А я — собираться в дорогу.

— Ага. Целее будем, — подвёл итог консилиуму старший брат и они одновременно поднялись со своих мест. Вот только у двери Цзинфан задержался.

— Знаешь, а ведь он прав.

— В чём?

— Он действительно почти нас не порол, — заметил Цзинфен с глубокомысленным выражением лица, на что А-Шу рассмеялся и хлопнул брата по плечу.

Так и продолжалась жизнь А-Шу — в разъездах, в тренировках, в бесконечной череде поручений. Он давно перестал считать дни, проведённые в дороге. Тряска повозок, запах конского пота, холодный рис на постоялых дворах — всё это стало привычным, как когда-то были привычны книги и учебные бои с дядей.

Отец гонял его нещадно. Каждые две-три недели приходило новое письмо с распоряжениями: проверить арсенал в Хэфэе, встретиться с купцами в Янчжоу, сопроводить груз винтовок до Тяньцзиня, осмотреть укрепления в Дагу. Иногда поручения были настолько мелкими, что А-Шу казалось — отец просто не хочет, чтобы он сидел без дела.

Ли Чжаоцин, узнав об очередном вызове, только хмыкнул:

— Он тебя проверяет. Не на выносливость — на послушание.

— Я не собака, чтобы проверять на послушание.

— Ты — его сын. Этого достаточно.

А-Шу не спорил. Он знал: дядя прав. И он продолжал ездить.

Так прошёл почти год. 1878-й уже перевалил за середину, когда всё изменилось.

Это случилось на тренировке, в самый обычный день.

Стояла ранняя осень. Солнце ещё грело, но ветер уже приносил с севера запах близких холодов. Отряд отрабатывал рассыпание в цепь — стандартное упражнение, которое А-Шу выучил у Лао Чжана. Парни двигались чётко, но медленно, и в этом была проблема.

А-Шу стоял на краю плаца и смотрел. Две шеренги, двадцать пять человек, движение по команде. Всё правильно, всё по уставу. Но что-то было не так. Он чувствовал это нутром — то самое чувство, которое приходило из его второй памяти и никогда не обманывало.

Он попытался понять, что именно его беспокоит. Линейный строй — основа основ. Солдаты выстраиваются в линию, стреляют залпом, наступают или отступают по команде. Так учили в Хуайской армии. Так воевали везде. Это работало — в открытом поле, против такого же линейного строя.

Но что, если бой будет не в открытом поле? Что, если в лесу? В горах? В деревне, где улицы узкие и кривые? Что, если ночью? Там строй не удержишь. Там солдаты теряют друг друга из виду, команды не слышны, и вся эта красивая линия рассыпается в толпу испуганных одиночек.

Он уже видел это. Не здесь — там, в прошлой жизни. Он видел, как люди в странной форме, с короткими винтовками, двигаются не линиями, а малыми группами. Тройками. Четвёрками. Они рассыпаются, прикрывают друг друга, исчезают и появляются там, где их не ждут. Один подавляет огнём, второй продвигается, третий прикрывает с фланга. Они не ждут команды — они знают, что делать. Каждый понимает манёвр без слов.

А-Шу замер. Он стоял посреди плаца, глядя перед собой невидящим взглядом, а в голове у него раскрывалась целая система. Не разрозненные приёмы — стройная, логичная, смертельно эффективная тактика. Он не знал, откуда она взялась. Не помнил, чтобы читал о ней в книгах. Но она была там — в его памяти, как старая карта, которую вдруг нашли в забытом ящике.

— Командир? — голос Дашу вывел его из оцепенения.

А-Шу моргнул. Парни стояли и ждали, переглядываясь. Они никогда не видели своего командира таким — застывшим, отсутствующим, с лицом человека, который смотрит куда-то далеко за горизонт.

— Отдых, — сказал он. — Дашу, Сяошу, Лю — ко мне. Остальным — пока свободны. — Он присел на корточки и начал чертить схему прямо на земле. Палка в его руке двигалась быстро, уверенно — как будто он делал это сотни раз.

— Смотрите, — сказал он. — То, чему мы учились до сих пор, — это линейный бой. Две шеренги, залп, наступление. Это работает на открытом месте. Но мы не всегда будем воевать на открытом месте. — Он начертил квадрат. — Представьте: деревня. Узкие улицы, дома, заборы. Там строй не развернуть. Или лес. Или горы. Или ночной бой. Там каждый из вас должен быть не просто частью линии, а самостоятельной единицей.

Он разделил квадрат на маленькие сектора и начал объяснять. Звенья по три-четыре человека. Каждое звено — самостоятельное. Первое выдвигается вперёд, второе прикрывает, третье ждёт сигнала. Если первое натыкается на противника — не наступает в лоб, а закрепляется и вызывает второе с фланга. Если одно звено отрезано — оно не бежит, а занимает круговую оборону и держится, пока остальные не подойдут.

— Каждый должен знать, что делает сосед, — говорил он. — Без команды. Без сигнала. На уровне инстинкта. Вы должны стать одним организмом, который распадается на части и собирается снова, как вода.

Дашу слушал, открыв рот. Сяошу хмурился, пытаясь осмыслить. Лю, как всегда, молчал, но глаза его горели.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Дашу. А-Шу на мгновение замялся. Он не мог сказать правду. Не мог сказать, что видел это в прошлой жизни, в другой войне, в другом мире.

— Читал, — сказал он. — У одного иностранца. Прусский офицер. Он описал эту тактику в книге, которую мне дал отец.

— Прусский? — Дашу наморщил лоб. — А где это?

— Далеко. В Европе. Не важно. Важно то, что это работает.

— Ты проверял?

— Сейчас проверим. — Он поднялся и отряхнул руки. — Разбиваемся на тройки. Дашу — командуешь первой. Сяошу — второй. Лю — третьей. Я беру четвёртую. Задача: взять вон тот амбар. — Он указал на старый склад в дальнем конце плаца. — Защитники — Лао Чжан и трое новобранцев. У них преимущество: они внутри, за стенами. У нас — только новая тактика.

Лао Чжан, сидевший на скамье и наблюдавший за тренировкой, хмыкнул и поднялся.

— Значит, я сегодня за француза?

— За француза. Или за бандита. Выбирай.

— Лучше за француза. У них форма красивее.

Парни рассмеялись, но смех быстро стих. Все понимали: это не игра. Это проверка.

И они начали.

Поначалу выходило ужасно. Тройки путались, забывали, кто за кого отвечает, теряли друг друга из виду. Дашу со своим звеном попытался взять амбар в лоб, забыв про прикрытие, — и Лао Чжан «застрелил» его холостым с первого же выстрела. Дашу ругался, лёжа на земле, и требовал повторить. Сяошу, наоборот, слишком долго маневрировал и упустил момент для атаки. Лю действовал молча и точно, но его звено не успело связаться с соседним, и их «отрезали» у забора.

А-Шу гонял их до седьмого пота. Повторяли снова и снова, пока солнце не начало клониться к закату. К концу дня все были вымотаны, перепачканы грязью и злы — но что-то уже изменилось.

На пятый заход амбар взяли за двенадцать минут. Лао Чжан вышел из укрытия, отряхиваясь от соломы, и подошёл к А-Шу.

— Этому не учат в армии, — сказал он негромко.

— Знаю.

— И слава богу. Потому что если бы французы или японцы узнали, что ты тут придумал, они бы прислали шпионов.

— Я ничего не придумал. Я просто вспомнил.

Лао Чжан посмотрел на него долгим взглядом. Он не спросил, откуда А-Шу это вспомнил. Старый ветеран знал: некоторые вопросы лучше не задавать.

Вечером А-Шу сидел в своей комнате и записывал всё, что пришло к нему на плацу. Схемы, манёвры, принципы. Он исписал три листа убористым почерком, прежде чем отложил кисть. Перед ним лежала готовая система. Не его изобретение — скорее, находка. То, что пришло из прошлой жизни, как приходят старые воспоминания: внезапно, ярко и навсегда.

Он не знал, когда это пригодится. Но он знал: когда-нибудь пригодится обязательно. Потому что война, о которой говорил отец, уже стояла на пороге. И его отряд должен был встретить её во всеоружии.

Очень скоро настал день, когда Великое ополчения должно бъло на деле оиказать, на что оно способно.

В тот день А-Шу был в поместье — редкая передышка между поездками. Он сидел в саду, разбирал бумаги и наслаждался тишиной, когда к воротам подъехал всадник на взмыленном коне. Гонец из уездного управления.

— Господин Ли! — выпалил он, едва спешившись. — Срочное донесение! — А-Шу взял пакет. Печать была уездной, но бумага — казённой. Он вскрыл конверт и пробежал глазами по строкам. По мере чтения лицо его мрачнело.

— Что там? — спросил Ли Чжаоцин, вышедший на шум.

— Просьба, — ответил А-Шу, складывая письмо. — От главы местной управы. В горах на стыке Хэнани и Аньхоя объявилась банда. Крупная. Грабят деревни, жгут поля. Уездная стража пыталась выбить их дважды — оба раза неудачно. Просят помощи.

— У тебя? — удивился дядя.

— У отряда. — А-Шу поднял глаза. — Это первая настоящая просьба. Не от отца, не от майора Чжоу. От местных властей. Значит, слухи о нас разошлись дальше, чем мы думали.

— Значит, пора показать, чего вы стоите. — Ли Чжаоцин помолчал. — Сам поведёшь?

— Сам.

— Тогда не тяни. Собирай людей. — сказал он, на что А-Шу кивнул и направился к тренировочному плацу. Он знал, что это — не просто банда. Это — проверка. Первая проверка его отряда не в учебном бою, а в настоящем деле. И он был готов.

Через три дня отряд выступил. Тридцать человек — все, кто прошёл подготовку, все, кого А-Шу знал по именам. Костяк, начинавший с палок на берегу реки: Дашу, Сяошу, Лю. Лао Чжан, старый ветеран из охраны, увязался следом — сказал, что скучно сидеть в поместье.

Банда засела в заброшенной деревне в излучине реки. С двух сторон — обрывистые берега, с третьей — частокол, с четвёртой — открытое поле. Именно через поле уездная стража пыталась атаковать дважды, и оба раза бандиты выкашивали их огнём.

А-Шу осмотрел позицию издалека, лёжа на гребне холма. Дашу лежал рядом.

— Они ждут атаку с поля, — сказал А-Шу. — Как в прошлые разы. Значит, мы пойдём не через поле.

— А как?

— Через реку. Ночью. Без огней.

Операция началась в полночь. Бойцы переправлялись цепочкой по льду — зима в том году выдалась холодная, и река встала рано. А-Шу шёл первым. За ним — Дашу, Сяошу, Лю. Подъём по обрыву был трудным — пришлось рубить ступени во льду.

К рассвету отряд занял позиции прямо над деревней. Внизу, в утреннем тумане, копошились бандиты — ничего не подозревающие, сонные.

— Сейчас, — сказал А-Шу.

Бой вышел коротким и точным. Часовых сняли без звука — Лю со своей тройкой сработал как часы. Потом в ночную тишину полетели гранаты. Грохот, вспышки, крики. Бандиты выскакивали из домов, но не понимали, откуда нападение. Дашу со своей десяткой ударил с левого фланга, Сяошу — с правого. А-Шу с третьей десяткой ворвался в главный дом и взял главаря.

К рассвету всё было кончено. Семнадцать убитых бандитов. Остальные взяты в плен. Отряд А-Шу не потерял ни одного человека. Трое раненых — легко.

Уездный начальник, прибывший на место к полудню, долго тряс А-Шу руку и обещал ходатайствовать перед наместником и гарантировал солидную награду ему и его отряду. А-Шу слушал его рассеянно. Он думал о том, что первый бой — это не так, как он себе представлял. Не было ни страха, ни восторга. Был холодный расчёт, который сработал. И люди, которые вернулись живыми.

Вечером, когда отряд встал лагерем на обратном пути, Дашу подошёл к костру и сел рядом.

— Ну что, командир, — сказал он. — Теперь мы настоящие?

— Теперь — да.

— И что дальше?

— Дальше — больше.

Дашу кивнул и закутался в тулуп. А-Шу остался у костра. Он смотрел в огонь и думал о том, что это — только начало. Что теперь его отряд не просто мальчишки с палками. Они — боевая единица. И слухи о них пойдут дальше, чем он мог предположить.

Он написал отцу короткий рапорт: «Провели операцию в Хэнани. Банда ликвидирована. Потерь нет. Отряд сработал хорошо».

Через месяц пришёл ответ. Ещё короче: «Продолжай».

Это задание было самым необычным с начала его «карьеры», в качестве «мальчика на побегушках» у Ли Хунчжана. Письмо от отца пришло в середине лета 1878 года. А-Шу как раз вернулся из Хэнани, где его отряд провёл первую операцию против банды, и теперь разбирал бумаги в поместье, когда гонец привёз знакомый конверт с сургучной печатью.

«Сын мой. Ты хорошо показал себя в Хэнани. Но война — не единственное, чему ты должен научиться. Политика тоже поле боя. В Нанкине сейчас находится Чжан Чжидун. Он пробудет там ещё месяц. Ты отвезёшь ему письмо от меня. Не посылай слугу. Не посылай гонца. Поезжай сам. Это не просто письмо. Чжан Чжидун — человек влиятельный и сложный.

Он не мой друг, но и не враг. Он из тех, с кем нам придётся работать, если мы хотим что-то изменить в этой стране. Я хочу, чтобы ты увидел его. И чтобы он увидел тебя. Будь вежлив. Будь сдержан. Не говори лишнего. Слушай больше, чем говоришь. И запоминай всё.

Отец».

А-Шу прочитал письмо дважды. Потом пошёл к Цзинфану, который как раз гостил в поместье после своей шанхайской поездки.

— Ты что-нибудь знаешь о Чжан Чжидуне? — спросил он, а Цзинфан отложил книгу и задумался.

— Знаю, — сказал он. — Это один из лидеров «партии чистых помыслов». Они за реформы, но осторожные. Считают, что нельзя слепо копировать Запад, нужно сохранять китайскую основу. Чжан Чжидун — конфуцианец до мозга костей. Он сдал экзамены блестяще, стал цзиньши в двадцать шесть лет. Сейчас ему сорок один, и он уже считается одним из самых влиятельных людей в империи.

— Он враг отцу?

— Нет. — Цзинфан покачал головой. — Но они спорят. Если грубо, то отец говорит: «Нам нужны заводы, пароходы, оружие». Чжан Чжидун говорит: «Да, но сначала — образование и мораль. Иначе всё это окажется в руках людей без совести». Понимаешь?

А-Шу кивнул. Он понимал. Отец был практиком. Чжан Чжидун — идеологом. Империи нужны были оба. И, скорее всего, это был очередной урок старого лиса.

— Когда едешь? — спросил Цзинфан.

— Завтра. Отец велел не тянуть.

— Тогда удачи. И будь осторожен. Чжан — человек острого ума. Он будет тебя проверять.

— Я знаю. — А-Шу усмехнулся. — Меня всю жизнь проверяют.

Он провёл вечер, перечитывая всё, что мог найти о Чжан Чжидуне. Его биографию, его сочинения, его знаменитый меморандум о реформах. «Учиться у варваров, чтобы победить варваров» — это была его фраза. Но он же говорил: «Китайская мудрость — основа, западная наука — применение».

А-Шу понимал, что встреча будет непростой. Чжан Чжидун не был врагом, но он был человеком острого ума и твёрдых убеждений. Отец прислал к нему не просто курьера — он прислал сына. И старый учёный наверняка захочет понять, что за человек перед ним. С уважением он его встретит? С подозрением? С проверкой?

Он не знал. Но он был готов!

Резиденция Чжан Чжидуна находилась в старой части Нанкина. Это была не такая роскошная усадьба, которую когда-то занимал Ли Хунчжан в бытность наместником, а скромный дом при Нанкинской академии. Никакой показной роскоши, никакой лишней прислуги. Только книги, свитки, тишина, да пара учеников вместо слуг.

А-Шу прибыл один. Он был одет строго и неброско — тёмно-синий халат без украшений, простая причёска, никаких знаков отличия. Ничто не кричало о том, что он «сын наместника Чжили». Но ничего и не прятало.

Секретарь провёл его в кабинет. Чжан Чжидун сидел за столом, заваленным бумагами. Это был худощавый человек с острым, проницательным лицом и длинной бородой, уже тронутой сединой. Глаза его смотрели цепко, оценивающе.

А-Шу поклонился — не как слуга, не как проситель, а как равный-шеньши, соблюдающий этикет пускай и младше по положению и возрасту.

— Господин Чжан. Меня зовут Ли Жунцзы. Я привёз письмо от моего отца, Ли Хунчжана.

Чжан Чжидун принял письмо, но не открыл сразу. Вместо этого он откинулся на спинку стула и посмотрел на А-Шу долгим, изучающим взглядом.

— Ли Жунцзы, — повторил он. — Я слышал о вас. Вы недавно сдали уездный экзамен, здесь, в Нанкине. Я прав?

— Да, господин, — настороженно кивнул Ли.

— И насколько я понял, ето впервые, как въ официально заявили о себе, — задумчиво протянул учёный, но А-Шу встретил его взгляд прямо.

— Да, господин. — вновь спокойно ответил он, а Чжан Чжидун чуть прищурился.

— Ваш отец — человек, которого я уважаю, — сказал он медленно, словно взвешивая каждое слово. — Но вы должны понимать: моё уважение к нему не распространяется автоматически на вас. Вы здесь не как сын своего отца. Вы здесь как человек, который хочет занять место в этом мире. И я хочу понять, достойны ли вы этого места, — он говорил и смотрел на А-Шу, явно оценивая того по каким-то своим критериям. Но А-Шу не отвёл взгляда.

— Я для этого и пришёл, господин. — А-Шу все равно сохранял спокойствие, на что Чжан Чжидун чуть заметно усмехнулся — одними уголками губ.

— Хорошо. Тогда я задам вам один вопрос. Всего один. И по вашему ответу пойму, кто передо мной. — Он помолчал, словно взвешивая слова. — Ваш отец строит заводы и покупает пароходы. Многие говорят, что это единственный путь — учиться у Запада, перенимать их технику, догонять. Но я всегда настаивал: техника — ничто без морали. Пушки в руках бессовестного человека — угроза, а не защита. Как вы считаете: что важнее для Китая сейчас — знание или добродетель?

А-Шу задумался. Вопрос был ловушкой. Скажи «знание» — и Чжан Чжидун увидит в нём бездушного технократа. Скажи «добродетель» — и он сочтёт его пустым моралистом, если не очередным подхалимом, который не понимает реальных угроз. Он вспомнил канон. Вспомнил отца. Вспомнил Цзайтяня, который спрашивал: «Почему ты не боишься меня?» И ответил.

— Вы говорите, что пушки в руках бессовестного человека — угроза. Это правда. Но добродетель без знания — это человек, который хочет защитить свою семью, но не умеет держать меч. Разве он не подведёт тех, кого любит? — после чего он помолчал и добавил: — Мой отец говорит: «Без пушек нас сомнут. Без совести мы сомнём себя сами». Мне кажется, это не выбор между одним и другим. Это две ноги, на которых стоит человек. Если одна короче другой — он упадёт, как бы крепка не была другая.

В кабинете повисла тишина. Чжан Чжидун смотрел на него, и А-Шу не мог прочитать выражения его лица. Потом старый учёный медленно кивнул.

— Ваш отец хорошо вас воспитал, — сказал он задумчиво. — И вы хорошо выучили его уроки. Но то, что вы сказали сейчас — это ваши слова или его?

— Это мои слова, — ответил А-Шу, не отводя взгляда. — Но они основаны на его уроках. И на уроках конфуцианского канона, который я зубрил полгода, хотя, признаюсь честно, он давался мне гораздо труднее, чем математика. — позволил он себе немного поворчать и вдруг осекся: «Не сболтнул ли я лишнего?» — спросил он себя, но Чжан Чжидун вдруг усмехнулся — на этот раз по-настоящему.

— Честный ответ. Это редкость. — Он взял письмо со стола и взвесил в руке. — Я прочитаю письмо вашего отца. И, думаю, найду, что ответить. Но вам я скажу вот что: вы пока не знаете, кто вы. Вы пришли ко мне с чужими словами, пусть и хорошо выученными. Это не упрёк. Вы молоды. В вашем возрасте все начинают с чужих слов. Но если вы хотите стать кем-то в этой Империи, вам придётся найти свои собственные.

А-Шу поклонился.

— Я запомню это, господин, — сказал он с искренней благодарностью за науку.

— Идите. И передайте отцу, что я рад, что он наконец перестал прятать сына, — сказал он, а А-Шу ощутил себя не в своей тарелке от столь неожиданного комплимента. А еще, когда он вышел из дома Чжана, его пронзило осознание: Чжан Чжидун знал о том, что отец его прятал! Откуда?

Увы, но ответа на этот вопрос, А-Шу так и не нашел.

На следующий день после официальной встречи А-Шу получил записку. Короткую, без титулов и церемоний: «Приходите сегодня к ужину. Без формальностей. Чжан».

Он усмехнулся, прочитав последние слова. Без формальностей — это было приглашение говорить свободно, без оглядки на этикет и статус. Редкая возможность высказаться и получить совет от одного из умнейших людей их времени. Так что Ли пришёл к назначенному часу в предвкушении интересной беседы и в состоянии лёгкого мандража, предварительно подобрав хороший лунцзин — знаменитый зелёный чай из Ханчжоу.

Тот же скромный дом, тот же кабинет, но теперь в нём был накрыт низкий стол на двоих. Никаких слуг, кроме одного старика, который приносил блюда и бесшумно исчезал. Чжан Чжидун был одет по-домашнему — простой серый халат, волосы собраны в свободный пучок. Без шапочки, без знаков отличия. Просто пожилой учёный у себя дома.

— Садитесь, — сказал он, указывая на подушку напротив. — Сегодня никаких экзаменов. Просто еда и разговор.

А-Шу сел. На нем стояли простые блюда: рис, тушёные овощи, рыба на пару, чайник с зелёным чаем. Никакой показной роскоши — Чжан Чжидун славился своей умеренностью, как и полагалось образцу конфуцианской морали.

— Я вчера был с вами строг, — начал хозяин, разливая чай, как бы извиняясь, — Это мой метод. Я всегда проверяю новых людей одним вопросом. Большинство либо заискивают, либо пытаются блеснуть. Вы не сделали ни того, ни другого. Это плюс.

— Благодарю, господин.

— Сегодня — без «господин». Здесь, за этим столом, я просто Чжан. Если вы позволите. А я вас буду звать просто Ли. Идёт?

А-Шу кивнул, немного удивлённый таким оборотом. Чжан Чжидун отпил чаю и откинулся назад, явно расслабляясь.

— Значит, так, Ли, — сказал он, проведя рукой по бороде. — Вы знаете, что ваш отец и я часто не согласны друг с другом. Но это не значит, что мы враги. Это значит, что мы два человека, которые хотят одного и того же — спасти Китай, — но видят разные пути. Ваш отец строит заводы. Я строю школы. Иногда он думает, что я слишком медленный. Иногда я думаю, что он слишком быстрый. Но мы оба знаем, что империи нужны и заводы, и школы. Просто спорим, с чего начинать. — Он взял палочками кусочек рыбы, прожевал, глядя куда-то в окно. — Я помню, как ваш отец формировал Хуайскую армию. Тогда все говорили: «У него ничего не выйдет, это не маньчжурские знамёна, крестьяне разбегутся при первом выстреле». А он сделал. Не потому что умный — умных много. А потому что упрямый, как буйвол. — он говорил и А-Шу улыбнулся. Сравнение было точным.

— Вы знаете, как я с ним познакомился? — спросил Чжан.

— Нет, — с ощутимым интересом сказал Ли.

— Это было давно, в шестьдесят пятом, по-моему. Он только подавил тайпинов в Нанкине и восстанавливал город. Я приехал с инспекцией от двора. И первое, что я увидел: Ли Хунчжан, наместник, лично стоит на развалинах арсенала и показывает рабочим, как класть кирпичи. Не командует — показывает. Руками. Я тогда подумал: «Этот человек либо сумасшедший, либо великий». С тех пор не знаю, какой ответ правильный.

А-Шу слушал, стараясь не пропустить ни слова. Чжан Чжидун говорил об отце с уважением, но без придыхания — как о равном, с которым можно не соглашаться, но нельзя не уважать. Да и какому любящему сыну не приятно послушать похвальбу о своем отце?

— Расскажите мне о себе, — вдруг сказал он. — Не как сын Ли Хунчжана. Как Ли Жунцзы. Что вы любите? Что ненавидите? Чем живёте, кроме книг и экзаменов? — неожиданно спросил он, и А-Шу задумался. Такого вопроса он не ожидал.

— Я много езжу, — сказал он наконец. — По поручениям отца. Проверяю арсеналы, встречаюсь с купцами. Иногда это утомительно, но я привык. А когда возвращаюсь домой, в Аньхой, тренирую людей. Местных парней из деревни. Учу их тому, что знаю сам.

— Тренируете? — Чжан Чжидун приподнял бровь. — Как ополчение?

— Что-то вроде. На всякий случай. Сами знаете… Времена неспокойные.

— Это разумно. — Чжан кивнул. — Я слышал, в горах до сих пор прячутся остатки няньцзюней. Да и даосские и другие секты никак не желают исчезать. А еще есть банды на границах провинций. Лишняя защита не помешает, — он говорил обо всем этом так, словно перечислял старые хвори давно больного человека, от которых никак не получалось избавится. Затем он помолчал и потом вдруг спросил: — Как вы думаете, почему я поддерживаю реформы? — вновь неожиданно спросил он, и А-Шу вспомнил фразу, которую читал в его меморандуме.

— «Учиться у варваров, чтобы победить варваров». Так кажется, вы говорили?

— Верно. — Чжан Чжидун кивнул. — Но это только половина формулы. Вторая половина: «Сохранить китайскую суть». Понимаете, о чём я?

— Понимаю. Техника без морали — оружие в руках бандита.

— Именно. Ваш отец знает это не хуже меня, раз уж вложил в вашу голову эту мысль. Просто он не любит говорить о морали вслух. Он считает, что мораль — это то, что само собой разумеется. А я считаю, что о ней нужно говорить постоянно, иначе забудут.

Они замолчали. Старый слуга принёс ещё чаю и снова исчез.

— Знаете, что я вам скажу, Ли, — нарушил тишину Чжан Чжидун. — Вы напоминаете мне вашего отца. Упрямством. Хваткой. Но вы не он. Он учился на своих ошибках — а ошибок у него было много, я свидетель. А вы… — он прищурился. — Вы как будто уже знаете то, чему другие учатся годами. Смотрите на мир иначе, чем ваши сверстники. Как человек, который уже видел, как всё рушится, и хочет построить заново.

А-Шу замер. Он не говорил Чжану ничего такого. Откуда он мог знать?

— Не пугайтесь, — усмехнулся Чжан, заметив его замешательство. — Я не гадатель и не даосский монах. Я просто старый чиновник, который повидал много людей. И я знаю: бывают молодые люди, которые стареют раньше времени. Не телом — душой. Вы из таких. — Он помолчал, покрутил чашку в пальцах. — Не знаю, где вы этого набрались. Может, книги. Может, рассказы отца. Может, просто жизнь, которая у вас была. Но вы уже понимаете то, что некоторые не понимают до седых волос. Это преимущество. И опасность.

— Опасность? — переспросил А-Шу.

— Да. Потому что люди, которые смотрят в будущее, часто забывают смотреть под ноги. А под ногами — враги. Интриги. Предательство. Вы это знаете?

— Знаю. Меня пытались отравить в тринадцать лет. — сказал он то, о чем обычно предпочитал помалкивать, но при этом человеке ему почему-то было очень легко говорить. Чжан Чжидун поднял бровь.

— Я не знал этого. Как же так получилось?

— Это связано с двором. Поэтому, если вы позволите…

— Понимаю, — Чжан прервал его и кивнул с полным осознанием ситуации. — Тайны Запретного города — это тайны Запретного города. И я благодарен, что вы настолько мне верите, что доверили её мне. Надеюсь, вы больше не допускали такой наивности. — иронично заметил он, на что А-Шу чуть заметно усмехнулся.

— Я был ребёнком. С тех пор я, надеюсь, немного поумнел.

— Рад это слышать. — Чжан кивнул. — Значит, вы понимаете, о чём я. — Он наклонился вперёд и заговорил тише: — Ваш отец — лицо реформ. Что внутри, что вне Империи. Он стоит на виду, и все стрелы летят в него. Он привык. Но он не вечен. Когда-нибудь его не станет, и тогда кто-то должен будет продолжить его дело. Я не знаю, будете ли это вы. Но если будете — помните: реформы не делаются в одиночку. Вам понадобятся союзники. Даже те, с кем вы не во всём согласны. Поняли?

А-Шу медленно кивнул. Он понимал. Чжан Чжидун не просто говорил с ним. Он давал ему урок политики. Урок того, как строить мосты, а не стены.

— Позвольте вопрос, — сказал он. — Вы говорите о союзниках. Но вы и мой отец расходитесь почти во всём. Вы против его заводов. Вы против его темпов. Если бы вы оказались перед выбором — поддержать его проект или заблокировать, — что бы вы сделали? — на это Чжан Чжидун усмехнулся.

— Хороший вопрос. Я бы спросил себя: этот проект — он для дела или для амбиций? Если для дела — я бы поддержал, даже если мне не нравятся методы. Если для амбиций — я бы выступил против, даже если проект хорош.

— А как отличить одно от другого?

— По людям. — Чжан отпил чаю. — Если проект ведут люди, которым я доверяю, я готов закрыть глаза на разногласия. Если проект ведут люди, которым я не доверяю, — никакая польза не заставит меня его поддержать. Ваш отец это знает. Поэтому он и прислал вас. — сказал он с кривой ухмылкой, показав на Ли пальцем, на что А-Шу замер с чашкой в руке.

— Думаете, он прислал меня, чтобы вы посмотрели на меня и решили, можно ли мне доверять?

— Уверен. — Чжан Чжидун кивнул. — Ли Хунчжан — старый лис. Он никогда не делает что-то просто так. Если он прислал ко мне сына, а не курьера, значит, он хочет, чтобы я увидел вас. И сделал выводы.

— И какие выводы вы сделали? Если мне, конечно, позволено узнать. — пожал он плечами, а Чжан Чжидун посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы мне нравитесь, Ли. Вы честны, умны и не пытаетесь казаться лучше, чем вы есть. Это редкость. Но вы ещё молоды. И вы верите в прогресс так же истово, как ваш отец. Это опасно.

— Опасно верить в прогресс?

— Опасно верить во что-то одно. — Чжан поставил чашку на стол. — Ваш отец верит в технику. Я верю в мораль. А истина, как всегда, посередине. Если вы сможете найти эту середину — вы станете тем, кем должен стать наследник Ли Хунчжана и нашего общего дела. Если нет — вы станете просто ещё одним реформатором, который разбился о стену. — Он поднял чашку. — Тогда давайте выпьем за то, чтобы у Китая было будущее. И за то, чтобы в этом будущем нашлось место и заводам вашего отца, и моим школам.

— И за тех, кто будет строить и то, и другое, — добавил А-Шу, а Чжан Чжидун посмотрел на него долгим взглядом и чуть заметно улыбнулся.

— Хорошо сказано. Очень хорошо. — довольно закивал Чжан и залпом опустошил пиалу с чаем, — Только помните: если вы не найдёте эту середину, вы станете ещё одним одноглазым реформатором, который видит одно, но не видит второго. А таких сейчас, увы, большинство. — А-Шу встретил его взгляд.

— Я запомню.

— Не сомневаюсь. — Чжан Чжидун поставил чашку. — Идите. Поздно уже. И я пожалуй, повторюсь. И передайте отцу, что я рад, что он наконец перестал прятать сына. Но ему я этого не скажу. Скажите вы.

А-Шу вышел из дома Чжан Чжидуна, когда уже стемнело. Нанкин горел редкими огнями, пахло рекой и жареным кунжутом. Он шёл по узким улочкам и думал о том, что только что получил нечто более ценное, чем похвала. Он получил кредит доверия от человека, который не раздавал их просто так. И теперь он должен был этот кредит оправдать.

Он не знал, когда они встретятся снова. Но он знал: эта встреча — не последняя. Где-то там, впереди, их пути пересекутся ещё раз. И тогда он должен быть готов. Не просто как сын своего отца. Как тот, кто нашёл свои собственные слова.

Весна 1879 года принесла новое донесение.

А-Шу был в Аньхое — редкая неделя без разъездов, — когда прискакал курьер из штаба Хуайской армии. Цяньцзун Чжоу, связной Ли Хунчжана, прислал короткое письмо: «В горах на стыке Аньхоя, Хэнани и Хубэя действует секта. Местные называют их «Круг Небесной Справедливости». Власти обозвали Белым лотосом — ты же знаешь эту привычку. Но к Лотосу они отношения не имеют. Попробуй».

А-Шу усмехнулся, читая последнюю фразу. Так повелось ещё со времён установления династии: первые маньчжурские императоры хоть и видели заговоры повсюду, но не без основательно. Настоящий Белый лотос и правда поднимал восстания — одно за другим, весь XVII и XVIII век. С тех пор любой подпольный культ, любое тайное собрание — всё обзывали Белым лотосом. Удобно: не надо разбираться. «Белый лотос» стал не названием, а приговором.

— Что за «Круг Небесной Справедливости»? — спросил он у дяди. Ли Чжаоцин пожал плечами.

— Местный культ. Появился лет пять назад. Проповедуют скорый конец света, раздают амулеты, берут подати с деревень. Крестьяне их боятся. Главарь — некто Ло, бывший кузнец. Говорят, он объявил себя воплощением Владыки Севера.

— Владыки Севера? Это из даосского пантеона?

— Из народного. Даосизм здесь ни при чём. Местные верят в духов гор, рек и сторон света. Кузнец Ло просто взял то, что им понятно, и завернул в новую обёртку. — Дядя помолчал. — Не думай, что будет так, как в прошлый раз. Это не простые бандиты. Бандитов интересует добыча. Этим интересна власть над душами. С такими всегда труднее.

— Я знаю, — сказал Ли, понимая, что религиозный фанатизм — одно из самых сложных явлений, с которым сталкиваются правительственные чиновники.

— И ещё. У них есть своя сеть. Информаторы, пособники, тайные убежища. Если ты ударишь по одному гнезду, другие узнают и уйдут в подполье. Они не стоят на месте, как банда в деревне. Они прячутся.

— Значит, надо ударить так, чтобы не узнали. — задумчиво пробормотал А-Шу, на что Ли Чжаоцин хмыкнул.

— Ты становишься похож на отца. Он тоже всегда искал способ ударить так, чтобы не узнали.

— Он и научил, — коротко ответил А-Шу, пожав плечами.

Отряд выступил через три дня. Сорок человек — все, кто прошёл первую операцию в Хэнани, и десять новобранцев, которых А-Шу взял для обкатки. Лао Чжан, старый ветеран из охраны, увязался следом — сказал, что ему скучно сидеть в поместье. Впрочем, А-Шу не возражал. Опыт Лао Чжана стоил целой десятки.

Горы на стыке трёх провинций были дикими. Узкие ущелья, густые леса, заброшенные деревни. Местные крестьяне боялись говорить — отводили глаза, захлопывали двери… некоторые читали сутры. Уже на подходе к горам А-Шу понял: секта держит эти места в страхе.

На пятый день разведка нашла след. Дашу со своей тройкой выследил караван — несколько повозок с оружием, которое везли в горы. А-Шу приказал не трогать караван, а проследить за ним.

Караван привёл их к заброшенному храму в глухом ущелье. Храм был старый, ещё минской постройки, но его явно недавно укрепили: частокол, часовые, дозорные тропы. Внутри, по оценкам Дашу, находилось не меньше шестидесяти человек. Главаря звали Ло — бывший кузнец, объявивший себя воплощением Владыки Севера.

— Шестьдесят человек, — сказал Сяошу, когда они обсуждали план. — Против сорока. Если ударим в лоб — поляжем.

— Нет, мы не ударим в лоб, — ответил А-Шу. — Мы ударим ночью. Но не так, как в прошлый раз. Здесь они ждут нападения. У них дозоры и сигнальные костры. Если мы пойдём через ущелье, нас заметят. Поэтому мы пойдём через гору.

— Через гору? — Дашу поднял бровь. — Там же отвесная скала.

— Я знаю. Поэтому они не ждут оттуда.

Восхождение заняло всю ночь. Бойцы карабкались по скале, используя верёвки и крючья, которые А-Шу приказал взять с собой ещё в поместье. Лао Чжан, несмотря на возраст, лез первым — выросший в этих местах, несмотря на долгое отсутствие, он знал горы с детства и показывал дорогу.

К рассвету отряд занял позиции на гребне, прямо над храмом. Внизу, в утреннем тумане, копошились люди — ничего не подозревающие, сонные.

— Сейчас, — сказал А-Шу.

Они ударили с рассветом. Не стреляя — стрельба разбудила бы весь лагерь. Первая волна спустилась на верёвках и сняла часовых. Вторая ворвалась в храм через задние ворота. Третья, под командованием Лао Чжана, перекрыла выход из ущелья.

Бой был короче, чем в Хэнани, но страшнее. Сектанты дрались с отчаянием обречённых — некоторые бросались на их копья и мечи с голыми руками, другие поджигали себя и бежали на позиции отряда. Один раз А-Шу пришлось отбиваться от женщины, которая кинулась на него с ножом, крича что-то о конце света и Владыке Севера.

Но несмотря на сопротивление, главаря удалось взять живым. Ло, бывший кузнец, оказался коренастым человеком с обожжёнными руками и спокойными, почти сонными глазами. Он не хохотал, как безумец из историй о сектантах. Он просто смотрел на А-Шу и молчал.

— Зачем ты всё это делал? — спросил А-Шу, наблюдя за слишком спокойным лидером культа.

— Чтобы дать людям надежду, — ответил Ло. — Вы, господа, даёте им налоги и войну. А я давал им веру.

— Но ты собирал оружие. Чем оно могло помочь голодающим?

— Потому что вера без оружия умирает. Ваша вера — в пушках и деньгах. Моя вера — в людях. Но люди слабы. Им нужно железо, чтобы отстоять себя! — смело заявил он и А-Шу, не желая слушать бредни культиста (хотя он и понимал, что тот в чем-то прав) приказал связать его и передать властям. Он не испытывал к нему ненависти. Только холодное, спокойное понимание: этот человек опасен не сам по себе. Опасны те, кто придёт после него. Потому что вера, замешанная на отчаянии, не умирает вместе с главой. Она уходит в подполье и ждёт.

Потери отряда — двое убитых, пятеро раненых. Первые убитые за всю историю отряда. А-Шу стоял над телами и молчал. Один из них — молодой парень из третьей десятки, которого он сам набирал прошлой осенью. Второй — старый боец, помнивший ещё первую драку на палках у реки.

Дашу подошёл и встал рядом.

— Это война, — сказал он тихо. — Все мы знали. И ты знал об этом.

— Знал, — не стал отпираться А-Шу.

— Тогда не вини себя почем зря.

— Я не виню. Я запоминаю.

А-Шу приказал похоронить убитых на склоне горы, над ущельем. Без церемоний, без речей — просто сложили камни и отметили место. Когда-нибудь он вернётся и поставит таблички с именами. Когда-нибудь. Но не сейчас.

Вечером он написал рапорт отцу: «Секта «Круг Небесной Справедливости» ликвидирована. Главарь взят и передан уездным властям. Прошу отметить: это не Белый лотос. У них своя иерархия, свои тексты, свои обряды. Пришлите кого-нибудь, кто разбирается в культах. Если не разберёмся сейчас — через десять лет получим новое Тайпин Тянго».

Он знал, что отец, несмотря на занятость, внимательно читает его рапорты. И знал, что отец поймёт. Ли Хунчжан тоже не любил, когда чиновники называли всё подряд Белым лотосом. Всё же они были ханьцами — и знали, что так, как маньчжуры, отмахиваться от народных верований нельзя. То, что для маньчжурского чиновника было просто очередной сектой, для ханьца могло оказаться целым миром — со своей картиной неба, своими святыми и своими надеждами. Разрушить этот мир легче, чем понять. Но тот, кто рушит не понимая, однажды увидит, как на руинах вырастает новый бунт.

Через две недели отряд вернулся в поместье. Ли Чжаоцин встретил их у ворот. Он ничего не сказал — просто посмотрел на лица бойцов, на носилки с ранеными, на А-Шу, который молча спешился. И всё понял.

— Было трудно? — спросил он вечером.

— Было по-другому, — ответил А-Шу, когда слез с коня и перевел дух. — Бандиты дерутся за добычу. Эти дрались за веру. Это страшнее.

— Ты ранен?

— Нет.

— Тогда иди спать. Завтра тренировка.

— Я помню.

А-Шу лёг, но долго не мог уснуть. Он думал о кузнеце Ло с его спокойными глазами, о женщине с ножом, о двух убитых. И о том, что это — только начало. Что где-то там, в тени, есть другие секты, другие враги, другие верования. И его отряду придётся пройти через всё это.

Он закрыл глаза. Завтра будет новый день. И новые битвы.

Через несколько дней после возвращения отряда в поместье приехала Чэнь Юэ. А-Шу был на земляном плацу, который они оборудовали с друзьями недалеко от деревни, когда заметил идущую к нему знакомую фигуру.

Она изменилась. Сильно. Он не видел её около года, и за это время угловатость, делавшая её похожей на подростка, куда-то ушла. Она стояла на краю плаца и не мигая смотрела на него — высокая, стройная, в простом дорожном платье. А еще она улыбалась. И почему-то Жунцзы стал тепло на душе. Так что вздохнув, А-Шу передал команду Дашу и пошёл к ней, на ходу вытирая руки.

— Ты чего не предупредила? — спросил он, восстанавливая дыхание

— А смысл? Ты всё равно на плацу, — пожала она плечами.

— Я бы тебя встретил. — пояснил он, закинув тряпку на плечо.

— Ты и так встретил. — Она оглядела его с ног до головы. — Весь грязный. Потный. Не шеньши, а крестьянин какой-то, — то ли в шутку, то ли всерьёз сказал она.

— Тренировка. — пожал он плечами.

— Вижу. — криво усмехнулась Чэнь Юэ, осматривая Ли с ног до головы и А-Шу только теперь заметил, что как-то слишком пристально она рассматривает его пускай и прикрытий рубахой, но уже довольно рельефный торс. — ты чего?

— Ничего, — словно ничего и не случилось, пожала она плечами, — Я слышала, ты опять воевал.

— Было дело. — кивнул А-Шу, краем глаза заметив, как на них смотрит Дашу. И смотрит он на них с большим интересом.

— Ранен? — совершенно без эмоций спросила Чэнь Юэ.

— Нет.

— Хорошо. — она кивнула и между ними повисла неловкая пауза. А-Шу не знал, что ещё сказать. Она смотрела на него — не так, как раньше. Раньше она смотрела снизу вверх, как младшая на старшего. Теперь — иначе.

— А ты чего приехала? Просто так?

— Просто так. Соскучилась.

— По кому? — спросил Ли с ироничной улыбкой, на что она подняла бровь.

— По твоему дяде, разумеется. Он интереснее тебя, — на что А-Шу фыркнул.

— Ну да. Он хотя бы халат меняет. — самокритично заметил А-Шу.

— Вот именно. А еще он ведет себя как полагается правильному помещику, — Она улыбнулась и пошла к в сторону поместья, но затем обернулась. — Я здесь на пару дней. Если хочешь — можем погулять. Как раньше.

— Я подумаю. — солидно сообщил ей Жунцзы.

— Думай быстрее. Я долго ждать не буду. — после чего скрылась в деревне. А вот А-Шу стоял посреди двора и смотрел ей вслед, стараясь собрать разлетевшиеся в стороны мысли. И надо же было, чтобы в этот момент к нему подошёл Дашу.

— Это кто?

— Соседка. — без эмоций ответил он другу.

— Соседка? — Дашу присвистнул. — Ничего себе соседка у тебя.

— Заткнись. — спокойно, но с явной угрозой в голосе посоветовал он другу.

— Молчу. — Дашу ухмыльнулся и пошёл обратно к строю. А-Шу вытер пот со лба и подумал, что Дашу прав. Она действительно стала «ничего себе». И он не знал, что же ему с этим делать.

Лето 1880 года принесло не только жару и духоту, но и новость, которую А-Шу ждал два года.

В поместье прибыл не обычный гонец, а целая делегация: офицер в форме Хуайской армии, два писаря и четверо солдат сопровождения. Офицер — немолодой, сухощавый, с лицом, изрезанным шрамами, тот самый цяньцзун Чжоу, связной из штаба армии, протянул А-Шу пакет с печатью штаба.

— Приказ наместника Чжили, — сказал он. — Вам и вашему отряду.

А-Шу вскрыл пакет. Внутри был официальный документ — не короткое письмо, а настоящий приказ, составленный по всей форме, с печатями и подписями.

«На основании рапортов о действиях отряда под командованием Ли Жунцзы в операциях против бандформирований в провинциях Хэнань и Аньхой, а также против тайных обществ в районе трёх провинций, командование Хуайской армии постановляет:

Придать означенному отряду статус отдельной разведывательной роты Хуайской армии с прямым подчинением штабу наместника Чжили. Установить штатную численность в сто пятьдесят человек. Обеспечить отряд оружием, снаряжением и жалованьем по нормам регулярных частей. Командиру роты Ли Жунцзы присвоить звание шоубэй с правом самостоятельно проводить набор и обучение личного состава».

А-Шу дочитал и поднял глаза. Офицер — немолодой, сухощавый, с лицом, изрезанным шрамами, — стоял навытяжку, но в его глазах мелькала усмешка. Он знал А-Шу с тех пор, как тот мальчишкой мотался по поручениям наместника, и теперь смотрел на него с отцовской гордостью — впрочем, тщательно скрываемой за служебным тоном.

— Поздравляю, шоубэй Ли. Его превосходительство просил передать, что вы заслужили это. И добавил, чтобы вы не зазнавались.

— Его превосходительство всегда так говорит. — усмехнулся А-Шу.

— Я знаю. Я служу у него пятнадцать лет. — Он позволил себе улыбнуться. — И ещё он просил передать, что первая партия винтовок прибудет через две недели. А пока — вот бумаги на снабжение.

А-Шу взял бумаги и повернулся к плацу, где его парни — теперь уже его рота — заканчивали тренировку. Дашу, заметив делегацию, уже стоял навытяжку и ждал.

— Дашу! — крикнул А-Шу. — Построение.

Через минуту сорок пять человек стояли в две шеренги. А-Шу вышел перед строем и зачитал приказ. Когда он дошёл до слов «отдельная разведывательная рота Хуайской армии», по шеренгам пробежал гул. Дашу, не удержавшись, присвистнул.

— Тихо! — рявкнул А-Шу, но сам не мог сдержать улыбки. Он свернул приказ и обвёл взглядом своих людей. Тех, кто начинал с палок на берегу реки. Тех, кто шёл за ним в горы и ущелья. Тех, кто терял товарищей и возвращался снова.

— Ну что, — сказал он. — Теперь мы — рота. Сто пятьдесят человек. Жалованье, оружие, снабжение. Всё по-настоящему.

— А нас пороть будут, если что? — крикнул кто-то из заднего ряда.

— Обязательно. И в первую очередь — тебя.

По строю прокатился смех. Дашу покачал головой и пробормотал:

— Из деревенского ополчения — в регулярную армию. Кто бы мог подумать.

— Я мог, — тихо ответил Сяошу.

— Ты всегда мог. Ты у нас умный, — поддел его Ли, на что бойцы заулыбались.

Это было его первое слово за весь день. И оно стоило целой речи.

Никто из них не знал, что приказ подписан отцом их командира. Для всех А-Шу оставался просто талантливым парнем, которого старый лис взял в дом много лет назад, заметив его способности. Сирота. Выскочка. Человек, который сделал себя сам. Тем, кто догадывался, что всё не так просто — а догадывались немногие, — хватало ума молчать. Остальным хватало веры в своего командира.

Набор новых бойцов начался через неделю. Весть о том, что отряд Ли Жунцзы стал частью Хуайской армии, разнеслась по округе быстро. Крестьяне, прослышав о жалованье и снабжении, потянулись к поместью. Приходили и те, кто уже слышал о боях в Хэнани и в горах, — ветераны уездной стражи, бывшие солдаты, даже пара дезертиров из других частей, которым А-Шу дал шанс искупить вину.

Он отбирал жёстко. Не по возрасту, не по росту — по глазам. Если человек смотрел прямо и не отводил взгляда — брал. Если бегал глазами или начинал врать — гнал прочь. Лао Чжан, помогавший с отбором, одобрительно кивал.

— Ты правильно делаешь, — сказал он однажды. — В бою не рост важен. Важно, чтобы рядом с тобой стоял тот, кто не побежит.

— Я знаю.

— Знаешь. Но теперь у тебя будет сто пятьдесят таких. Справишься?

— Справлюсь.

Лао Чжан хмыкнул и пошёл отдавать приказы новобранцам. Через месяц рота была укомплектована. Сто пятьдесят человек, разбитые на пятнадцать отделений по десять бойцов — звенья, как учила его тактика малых групп. Дашу, Сяошу и Лю получили звания Бацзунов и под своё командование по три отделения каждый. Остальными командовали Вайвэи из числа ветеранов, прошедших обе операции.

Первая партия винтовок прибыла, как и обещал майор Чжоу, через две недели. Новенькие, в масле, с заводским клеймом Тяньцзиньского арсенала. А-Шу лично проверил каждую, раздал бойцам и провёл первые стрельбы.

Это была уже не ватага. Это была рота. Его рота. Часть Хуайской армии, признанная официально, обеспеченная и вооружённая. И теперь он отвечал за неё не только перед собой, но и перед штабом — и перед человеком, который дал ему этот шанс.

Вечером, сидя в своей комнате, он написал короткое письмо: «Рота укомплектована. Сто пятьдесят человек. Винтовки получены. Приступаем к тренировкам. Спасибо за доверие». Через две недели пришёл ответ. Ещё короче:

«Не за что. Работай».

И А-Шу работал. И хоть Шоубэй Ли, звучало непривычно, но он знал: это только начало.

Рота тренировалась каждый день, с рассвета до заката.

А-Шу разбил обучение на три части. Первая — стрельба. Новые винтовки Тяньцзиньского арсенала били дальше и точнее старых, но требовали привычки. Он гонял бойцов на стрельбище до седьмого пота — сначала одиночные выстрелы, потом залпами, потом на скорость. Патронов не жалели: снабжение теперь шло через штаб, и цяньцзун Чжоу исправно присылал ящики с боеприпасами.

— Стреляете вы теперь прилично, — сказал А-Шу после первой недели. — Для новобранцев. Через месяц будете стрелять хорошо. Через три — отлично. А пока — продолжаем.

Вторая часть — засады. Тактика малых групп, которую А-Шу когда-то вспомнил на этом самом плацу, теперь отрабатывалась всерьёз. Он разбил роту на пятнадцать отделений, и каждое училось действовать самостоятельно: выдвигаться, окапываться, пропускать противника и бить с фланга. Лао Чжан, наблюдая за учениями, однажды заметил:

— Этому не учат в армии.

— Знаю.

— И слава богу. Потому что если бы кто-то ещё этому учил, нам бы пришлось труднее.

Третья часть была новой — взрывчатка. А-Шу знал о ней из прошлой жизни и теперь, получив доступ к армейским складам, начал экспериментировать. Первые опыты вышли неудачными: один из новобранцев едва не лишился бровей, заложив слишком большой заряд под учебный частокол. Но постепенно рота освоила и это: как закладывать шашки, как рассчитывать фитиль, как обрушивать мосты и ворота.

— Это не для каждого боя, — объяснял А-Шу. — Но когда понадобится — вы будете знать, что делать.

И наконец, четвёртое — то, чего никто не ожидал. Однажды утром к воротам поместья подъехала телега, накрытая промасленной тканью. Цяньцзун Чжоу, прибывший лично, спрыгнул на землю и откинул ткань. Под ней, на деревянной станине, поблёскивая воронёным металлом, стоял пулемёт Гатлинга.

А-Шу замер. Он знал, что это такое. Знал из прошлой жизни — там такие называли «картечницами Гатлинга», первыми настоящими пулемётами. Вращающийся блок из шести стволов, рукоятка сбоку, магазин сверху. Простая, надёжная, убийственная конструкция.

— Где вы её взяли? — спросил он, проводя рукой по ствольной коробке.

— Его превосходительство распорядился, — ответил цяньцзун Чжоу. — Американская. Выписали через шанхайских купцов. Дорогая, зараза. Но его превосходительство сказал: «Если уж у нас теперь разведывательная рота, пусть у неё будет чем удивить противника».

А-Шу осмотрел механизм. В прошлой жизни он, кажется, держал такой в руках — или видел на картинках. Пальцы сами легли на рукоятку.

— Показать, как она работает? — спросил цяньцзун Чжоу, заметив его уверенность.

— Покажите.

Через час рота стояла на стрельбище. А-Шу установил Гатлинг на станину, засыпал патроны в магазин и взялся за рукоятку. Бойцы замерли. Он повернул рукоятку — и воздух разорвало грохотом. Шесть стволов завращались, выплёвывая пули одну за другой. Щиты, установленные в ста шагах, разлетелись в щепки за считанные секунды. Тишина. Потом Дашу присвистнул.

— Это… это что вообще?

— Гатлинг, — ответил А-Шу. — Американская система. Будете учиться с ней работать.

— Я? — Дашу попятился.

— Ты. И Сяошу. И Лю. Все трое. Это оружие не для пехоты — для поддержки. Пока рота наступает, Гатлинг прикрывает огнём. Если противник идёт в атаку — Гатлинг его останавливает. Поняли?

— Поняли, — хором ответили трое, хотя по их лицам было видно, что они всё ещё не верят своим глазам.

Вечером, когда рота разошлась, А-Шу стоял у Гатлинга и думал. Отец прислал ему это оружие — дорогое, редкое, выписанное через иностранных купцов. Это был не просто подарок. Это был знак. Знак того, что его роту готовят к чему-то большему, чем борьба с бандами и сектами.

Он не знал, когда это «большее» наступит. Но он знал: когда оно наступит, его рота будет готова.

Чэнь Юэ приезжала теперь чаще.

Госпожа Чэнь, видя, что дочь всё равно делает по-своему, махнула рукой и перестала ворчать. «Только не позорь семью», — сказала она, и это было единственным условием. Чэнь Юэ приняла его с лёгкостью.

Она приезжала на два-три дня, иногда на неделю, и каждый её приезд А-Шу ждал с нетерпением, которое сам не мог объяснить. Она больше не была той мелкой девчонкой, что дёргала его за рукав и требовала рассказов об императоре. Она стала молодой женщиной — острой на язык, внимательной, с цепким умом, который впитывал всё новое, как сухая земля впитывает воду.

Однажды она застала его за английским учебником. Он сидел на веранде, переводил статью из шанхайской газеты и не заметил, как она подошла.

— Ты всё ещё учишь языки? — спросил она с легким удивлением, а он поднял голову. Она стояла, прислонившись к столбу веранды, и смотрела на него с лёгкой усмешкой.

— Я их не учу. Я их поддерживаю. Если не практиковаться — забываешь.

— Научи меня. — неожиданно безапелляционно заявила она.

— Ты же уже пробовала. Лет пять назад? — припомнил он ей ее же жалкие потуги на ниве изучения иностранных языков.

— Я была маленькая и глупая. — Она пожала плечами. — Теперь я большая и упрямая, — А-Шу усмехнулся, но промолчал. Она выдержала паузу и добавила: — Ну пожалуйста. — вот это вот «пожалуйста» прозвучало так неожиданно по-детски, что он невольно улыбнулся — не той обычной сдержанной улыбкой, а широко, открыто. — Ух ты! А-Шу, оказывается, ты улыбаться умеешь? — заметила она, подставив ладонь под голову.

— Иногда такое тоже бывает, — саркастично заметил А-Шу.

— Это хорошо. А то ты вообще редко улыбаешься. Как будто боишься, что кто-то тебя увидит.

— Я не боюсь. Но не считаю, что должен постоянно улыбаться, как Майтрея.

— Улыбайся чаще для меня. Тебе идёт, — неожиданно выдала она и немного покраснела, а сам Ли не нашёлся с ответом и просто подвинул ей учебник. Она села рядом — ближе, чем обычно, — и заглянула в страницу. — С чего начнём?

— С алфавита. Ты его ещё помнишь?

— Смутно. Но я упрямая. Ты же знаешь.

— Я помню. — важно закивал А-Шу, сдерживаясь, чтобы не хмыкнуть. А Чэнь Юэ улыбнулась и взяла карандаш. Урок начался.

Странно, но в отличие от тех далеких времен, она оказалась способной ученицей. Схватывала на лету, запоминала с первого раза, а когда ошибалась — злилась на себя и повторяла до тех пор, пока не получалось правильно. Через месяц она уже читала простые тексты, через два — пыталась говорить.

— «The French are building ships in Tonkin», — произнесла она однажды, старательно выговаривая звуки. — Это значит «Французы строят корабли в Тонкине»?

— Да. Где ты это прочитала?

— В твоей газете. Ты оставил на столе.

А-Шу мысленно сделал заметку: убирать газеты подальше. Но было поздно. С того дня Чэнь Юэ начала задавать вопросы — не просто из любопытства, а с тем особым прищуром, который означал, что она что-то задумала.

— Почему французы строят корабли в Тонкине?

— Потому что они хотят там остаться.

— А почему мы им позволяем?

— Потому что у нас нет достаточно сильного флота, чтобы их остановить.

— А почему у нас нет флота? — спросила она с неуемным любопытством, на что А-Шу вздохнул и отложил учебник.

— Ты хочешь, чтобы я прочитал тебе лекцию о том, как устроен мир?

— Я хочу понимать. Ты говоришь о войне так, будто она неизбежна. Если она неизбежна, я должна знать, с кем мы будем воевать и почему, — сказала она тоном, не терпящим отказа, а Ли посмотрел на неё новым взглядом. Она сидела напротив, положив подбородок на сплетённые пальцы, и смотрела на него с тем самым выражением, которое он помнил с детства: серьёзным, требовательным, ничего не пропускающим. «Хочу все знать!» — так назывался этот взгляд.

— Хорошо, — сказал он. — Слушай. — Он взял лист бумаги и начал чертить. Не карту — схему. — Французы здесь, в Тонкине. Англичане — в Бирме и на Янцзы. Русские — на севере. Японцы — на востоке, и они строят броненосцы быстрее, чем мы строим заводы. Китай в центре, и каждый из этих хищников хочет откусить свой кусок. Это называется «раздел мира», — сказал он. — Европейские державы делят земли, как ты делишь пирог за ужином. Только вместо пирога — целые страны.

— А мы? Мы тоже пирог?

— Мы — самый большой пирог, разве что, кроме Африки. Поэтому они все здесь. — Он говорил, а Чэнь Юэ долго смотрела на схему. Потом подняла глаза.

— Ты поэтому тренируешь роту?

— Одна из причин. — кивнул А-Шу.

— А другие?

— Другие… они … сложнее.

— Я не боюсь сложного, — заявила она, на что А-Шу помолчал. Он не привык говорить о том, что думает. Но она смотрела на него с таким ожиданием, что отказать было невозможно.

— Поднебесная стара, — сказал он с горечью. — Она трещит по швам. Когда мой отец, императрица и другие старшие умрут — а это случится рано или поздно, — те, кто придёт после, либо продолжат их дело, либо всё развалят. Я хочу быть среди тех, кто продолжит. Для этого мне нужны люди, оружие и знания. Всё остальное — частности.

— И поэтому ты учишь языки? Чтобы знать, о чём говорят враги?

— Враги, союзники, торговцы. Все говорят на разных языках. Если ты понимаешь их речь, ты понимаешь их мысли.

Она кивнула и снова посмотрела на схему.

— Тогда научи меня ещё. Я хочу понимать их мысли.

— Зачем тебе?

— Чтобы понимать твои.

Он не нашёлся с ответом. Она улыбнулась — чуть насмешливо, но тепло — и придвинула к себе учебник.

С тех пор они занимались вместе каждый раз, когда она приезжала. Английский, французский, история. Он рассказывал ей о странах, которые никогда не видел, о войнах, которые шли давно или закончились недавно, о мире, который лежал за пределами Аньхоя. Она слушала, запоминала, задавала вопросы — и постепенно её вопросы становились всё более острыми.

— Если французы так сильны, почему мы не попросим помощи у англичан?

— Потому что англичане тоже хотят откусить свой кусок. Они не помогут нам против французов — они используют нас, чтобы ослабить французов, а потом ударят сами.

— Значит, у нас нет друзей?

— У держав нет друзей. У них есть только интересы. — память неожиданно (впрочем, как всегда) выдала подходящее утверждение.

— А у тебя?

— Что у меня? — он посмотрел на нее, не очень понимая вопрос.

— У тебя есть друзья? Или только интересы? — вопрос хоть и был задан в привычной, насмешливой манере, но Ли почему-то показалось, что для Чэнь Юэ он гораздо важнее, чем она показать.

— У меня есть брат, — сказал он, задумавшись. — Есть дядя. Есть мои парни. И есть ты.

— Я — друг? — все те же любопытные глаза, все та же улыбка на аккуратных губах цвета лепестков розы… Почему-то прямо сейчас А-Шу начал терять самообладание над собой.

— Ты — больше, чем друг. — Сказал он это прежде, чем успел подумать. Она опустила глаза, но он видел, как уголки её губ дрогнули в улыбке.

— Тогда я буду учиться дальше, — сказала она так, словно победила в каком-то споре. — Если я — больше, чем друг, я точно должна понимать, о чём ты думаешь.

— Ты и так понимаешь. — А-Шу вновь взял себя в руки и с интересом посмотрел на ее лицо.

— Не всё. Но я учусь, — сказала она с хитрой улыбкой юной лисицы, а Ли Жунцзы от чего-то поймал себя на мысли, что слишком хорошо чувствует, как бьётся его сердце.

Несмотря на все заботы — роту, тренировки, учения с Гатлингом, — А-Шу не забывал о главном. Впереди были провинциальные экзамены.

Он с переменной интенсивностью готовился к ним уже пятый год. С тех пор, как получил степень сюцая в 1875-м, он знал: это только первый шаг. Провинциальный экзамен был сложнее, длиннее и требовал не просто знания канона, а умения толковать его глубоко и нестандартно. Это уже была не зубрежка, а глубокое понимание конфуцианства. Цзинфан, когда-то сам прошедший через это, безжалостно гонял брата по всем темам.

— Ты стал лучше, — говорил он, прочитав очередное сочинение. — Но всё ещё слишком логичен. Экзаменаторы не любят логику. Они любят, когда ты цитируешь древних и делаешь вид, что сам ничего не придумал.

— Я не умею делать вид. — раздражённо ответил он брату. Цзинфан уже однажды попытался сдать и планировал вторую попытку, параллельно натаскивая его самого. Специально для этого их отец даже отпустил Цзинфана со службы, чтобы не мешать подготовке.

— Научись. Экзамен — это театр. Ты играешь роль почтительного ученика, который ничего не утверждает, а лишь повторяет мудрость предков. Если ты скажешь: «Я думаю так-то», тебя завалят. Если скажешь: «Мэн-цзы учил, что…», тебя похвалят. Даже если Мэн-цзы такого никогда не говорил.

— Лицемерие.

— Нет. Это искусство маскировки собственных мыслей, — поправил его брат и хлопнул того по плечу.

И А-Шу, скрипя зубами, учился. Днём — рота, стрельбы, тактика. Вечером — конфуцианский канон, сочинения, толкования. Он спал по четыре часа в сутки и почти перестал выезжать за ворота поместья. Даже Чэнь Юэ, приезжая, заставала его либо на плацу, либо над книгами.

— Ты себя загонишь, — сказала она однажды, принеся с кухни чайный сервиз с жасминовым чаем.

— Экзамен через два года. Я должен быть готов. — сонный, уставший А-Шу смотрел на нее, стараясь не показывать того, насколько устал.

— Ты будешь готов. Ты всегда готов. Но если ты не будешь спать, ты свалишься раньше, чем дойдёшь до Нанкина.

— Я сплю. — вяло ответил А-Шу.

— Четыре часа — это не сон. Это передышка. — безапелляционно заявила она, поставив перед ним пиалу с ароматным чаем.

А-Шу хотел возразить, но она посмотрела на него тем самым взглядом, который не терпел возражений (и когда она успела его выработать?), и он промолчал.

Впрочем, он знал, что она права. Но провинциальный экзамен был важнее всего, что он делал до сих пор. Степень цзюйжэня открывала дорогу к столичному экзамену, к должности, к настоящей карьере. Без неё он так и останется капитаном разведывательной роты — не больше. А он хотел большего.

Цзинфан, как уже опытный человек, однажды сказал:

— Знаешь, что самое трудное в провинциальном экзамене?

— Что?

— Девять дней в келье. Три сессии по три дня. Ты сидишь в каменном мешке, ешь холодный рис и пишешь, пока пальцы не сводит. На третий день ты уже не понимаешь, что пишешь. На шестой — ты забываешь, как тебя зовут. На девятый — ты либо сдаёшь, либо сходишь с ума.

— Ты сдашь. Ты всегда был умнее меня, — сказал А-Шу, на что Цзинфан горько усмехнулся.

— Со второго раза. А мог бы и с первого, если бы не действовал с нахрапа, сразу после уездного. Так что не подведи меня. Сдай с первого раза и не усложняй жизнь ни себе, ни другим.

— Постараюсь. — буркнул А-Шу, бросив взгляд на кипу бумаг с записями брата, возвышавшихся на столе.

— Не старайся. Сделай. — категорически заявил брат и открыл очередной свиток.

До экзамена оставалось два года. А-Шу знал: времени хватит. Но только если не терять ни дня. И он не терял.

И вот, наступил 1882 год.

Глава была поделена на две части с целю улучшения произведения. Вторая половина главы будет отдельной главой с новыми вставками. Прошу простит за неудобство!

На третий день после приезда А-Шу столкнулся с Цзиншу лицом к лицу в саду резиденции — если это можно было назвать садом. Февральский ветер гонял по дорожкам сухие листья, деревья стояли голые, а пруд у восточной стены подёрнулся тонким льдом. Цзиншу сидел на каменной скамье у воды, закутавшись в тёплый плащ, с книгой в руке.

На семейном ужине А-Шу видел его мельком, через стол, и тогда он показался ему просто бледным юношей с материнскими глазами. Теперь, при дневном свете, он разглядел брата как следует. Цзиншу был высок — почти одного роста с А-Шу, — но худ до аскетизма: казалось, что под дорожным халатом не тело, а каркас из костей и сухих жил. Черты лица у него были тонкие, точёные — отцовские скулы, отцовский разрез глаз, — но всё это словно выцвело и заострилось. Не было в нём той грубоватой силы, которая чувствовалась в А-Шу и которую Ли Хунчжан носил в себе до старости. Вместо неё — холодная, почти болезненная утончённость. Аристократ, выросший в библиотеке, а не на плацу. Он походил на отца, но иначе: так похож на оригинал карандашный набросок, сделанный нетвердой рукой, — линии те же, а тени не хватает.

Заметив старшего брата, Цзиншу не убежал и не сделал вид, что не видит. Он закрыл книгу и поднялся. Поклонился — сухо, официально, как того требовал этикет. А-Шу ответил тем же.

— Я не помешал?

— Нет. — Цзиншу помолчал, словно решая, стоит ли продолжать разговор. — Я читал стихи. Точнее, перечитывал свои. Сверял с чужими.

— Можно? — А-Шу кивнул на книгу, а Цзиншу на мгновение замялся — было видно, что ему не хочется показывать написанное, но отказать старшему брату было бы невежливо. Он протянул тонкую тетрадь в серой обложке. А-Шу перелистал несколько страниц. Потом ещё несколько и поднял глаза. — Это твои?

— Мои, — ответил Цзиншу с тем особым напряжением в голосе, которое бывает у человека, ожидающего оценки и боящегося её одновременно.

— Хорошие, — сказал А-Шу, возвращая тетрадь. — Особенно вот это. — Он прочитал по памяти: —

«Ветер приносит запах старого чая

Гость у ворот, но хозяин медлит встать.

Не потому, что не рад,

Просто осень слишком тиха, чтобы говорить».

Цзиншу моргнул. Он явно не ожидал, что старший брат, военный, командир роты, запомнит его стихи с одного прочтения.

— Ты разбираешься в поэзии? — спросил он, и в его голосе впервые за весь разговор послышалось что-то, кроме сухости. То ли удивление, то ли осторожный интерес.

— Не очень. Но я умею читать. И это действительно хорошие стихи. Настоящие. Не просто «цветы цветут, луна сияет». У тебя есть свой голос.

— Свой голос… — Цзиншу опустил глаза. — Мой наставник говорит, что я слишком мрачен.

— Наставники всегда говорят, что ученики слишком что-то. Слишком умны, слишком мрачны, слишком много спрашивают. Это их работа. — пожал плечами А-Шу, на что Цзиншу чуть заметно усмехнулся — впервые за весь разговор. Усмешка была короткой, почти неловкой, но она была. А-Шу понял, что первый лёд треснул. — Я не знал, что ты пишешь стихи.

— Это… не для чужих глаз.

— Тогда спасибо, что показал. — вполне искренне поблагодарил он брата, на что Цзиншу поднял голову и посмотрел на А-Шу долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде не было враждебности — скорее, попытка понять.

— Ты не такой, как я ожидал, — сказал он наконец.

— А каким ты меня ожидал?

— Не знаю. — Цзиншу отвёл глаза. — Мать много говорила о тебе. Я думал, ты будешь… — Он осёкся, подбирая слово. — Другим.

А-Шу не стал спрашивать, что именно говорила госпожа Чжао. Он и так знал. Враг. Угроза. Сын от первой жены, который хочет занять место законного наследника. Вместо этого он сказал:

— Я тоже ожидал другого. Думал, ты будешь холоден со мной. Как твоя мать.

— Мать есть мать. Я — это я. — Цзиншу помолчал, глядя на лёд, подёрнувший пруд. — Она желает мне добра. Но её добро иногда тяжелее вражды.

А-Шу не нашёлся с ответом. Он смотрел на этого бледного юношу, который писал хорошие стихи и носил на плечах груз, которого не выбирал. Законный наследник великого человека — что может быть тяжелее? И он вдруг понял: Цзиншу не враг. Он просто другой. Выросший под крылом матери, которая внушила ему, что все вокруг — соперники. Но достаточно умный, чтобы начать сомневаться в её словах.

— Я не претендую на твоё место, — сказал А-Шу тихо. — У меня свой путь.

— Знаю. — Цзиншу кивнул. — Отец говорил.

— И ты ему веришь?

— Я хочу верить.

Они замолчали. Ветер шевелил голые ветви старого абрикоса над замёрзшим прудом. Где-то в доме слуги готовили завтрашний банкет, но здесь, у воды, было тихо.

— Послушай, — сказал вдруг А-Шу, — ты не знаешь, где Юэ? Я приготовил ей подарок, но не могу найти её второй день.

— Юэ? — Цзиншу поднял бровь. — Ты имеешь в виду Цзиншу?

— Да. Сестру. Мы зовём её Юэ, чтобы не путать с тобой. Я привёз ей кое-что из Аньхоя. Резную шкатулку с османтусом — у нас в поместье старый мастер режет по дереву, я попросил его сделать. Но она как сквозь землю провалилась.

Цзиншу помолчал. На его лице мелькнуло странное выражение — не раздражение, скорее, удивление.

— Она в восточном крыле, с матерью. Госпожа Чжао не очень хорошо себя чувствует с дороги, и Юэ читает ей вслух. — Он помолчал и словно не веря услышанному, вновь спросил. — Ты привёз ей подарок?

— А что тут такого?

— Ничего. — Цзиншу отвёл глаза. — Просто… я не ожидал, что ты помнишь о ней. Ведь насколько я знаю, вы никогда не встречались.

— Она моя сестра. — А-Шу пожал плечами. — Даже если я ее ни разу не видел, кровь не вода. Кстати, сколько ей? Одиннадцать?

— Сейчас ей двенадцать. Она выросла. И она… — Цзиншу запнулся. — Она будет рада подарку. Правда. Она мало кого видит, кроме матери и слуг. Ну и меня, конечно. Так что приезд братьев для неё — событие.

— Тогда я найду её завтра, до банкета. — А-Шу помолчал. — Спасибо.

— Не за что.

Цзиншу поклонился — на этот раз чуть теплее, чем в начале, — и пошёл к дому, кутаясь в плащ. А-Шу остался у пруда, глядя на тонкий лёд, и думал о том, что этот разговор был похож на первый шаг по замёрзшей воде. Но шаг был сделан. И лёд выдержал.

Главный банкет начался на следующий день в полдень, когда зимнее солнце едва пробивалось сквозь низкие облака.

Главный зал резиденции сиял. Красные фонари, золотые свитки с поздравлениями, шёлковые драпировки с иероглифом «долголетие». Двести гостей — чиновники всех рангов, офицеры Хуайской армии, иностранные консулы в парадных мундирах, купцы из Шанхая, представители провинциальных властей. Лучшие места занимали те, кто приехал из Пекина: сановники из Цзунли ямэня, военного министерства, министерства финансов.

От императрицы прибыл личный представитель — старый князь из клана Айсиньгёро, который зачитал поздравление от имени Цыси и малолетнего Гуансюя. Дар императрицы — резная шкатулка из сандалового дерева с нефритовой печатью — был выставлен на отдельном столике, и гости подходили посмотреть на него с почтительным любопытством.

Ли Хунчжан сидел во главе стола, одетый в парадный халат с вышитыми драконами — знак его ранга. По правую руку от него сидел Ли Ханьчжан, по левую — принц Гун, прибывший лично, несмотря на прохладные отношения с наместником в последние годы. Дальше — сановники, генералы, иностранцы.

Атмосфера была приподнятой, почти радостной. В воздухе витало то редкое чувство, которое бывает на переломе эпох, — ощущение, что худшее позади. Тайпины разгромлены. Няньцзюни рассеяны. Заводы Тяньцзиньского арсенала дают сталь, верфи в Фучжоу строят корабли, в Шанхае открываются школы. Империя, казалось, просыпалась от долгого сна.

— Вы только посмотрите на них, — тихо сказал Цзинфан А-Шу, кивая на иностранных консулов. — Десять лет назад они диктовали нам условия. Теперь они сидят за нашим столом и пьют за здоровье нашего отца.

— Это потому, что у нас появились пушки, — ответил А-Шу. — И заводы, которые их делают.

Сыновья сидели за отдельным столом, чуть поодаль от главного. Цзинфан — как старший и цзеюань — занимал почётное место. А-Шу сидел рядом с ним, в парадном халате шоубэя, который ему прислали вместе с приглашением. Цзиншу — напротив, с каменным лицом, но уже не таким напряжённым, как накануне. И Цзинмай, которого Мо всё-таки отпустила под присмотр старших братьев, сидел между А-Шу и Цзинфаном и смотрел на всё широко раскрытыми глазами.

— Смотри, — шепнул ему А-Шу, указывая на французского консула, — вон тот человек говорит на языке, который я тебя учу. — Сказал он, припомнив, что младший брат в последнее время частенько попадался ему и они даже успели выучить несколько слов на французском.

— На французском?

— Да.

— А почему у него такие усы?

— Потому что он француз.

Цзинмай захихикал. Цзиншу бросил на них короткий взгляд, но ничего не сказал.

Поздравления сменялись одно за другим. Поднимали чаши за здоровье наместника, за процветание империи, за победу над врагами. Французский консул произнёс тост на ломаном китайском, чем вызвал снисходительные улыбки. Английский представитель говорил по-английски, и Цзинфан переводил его слова — гладко, без запинки.

Когда поток поздравлений иссяк, слово взял сам Ли Хунчжан. Он поднялся — неспешно, опираясь на трость, — и зал затих.

— Шестьдесят лет, — произнёс он. — Много это или мало? Когда я был молод, я думал, что шестьдесят — это глубокая старость. Теперь я знаю: это только начало второй половины жизни. — По залу прокатился вежливый смех. — Я видел, как рушится империя и как она поднимается снова. Я видел войну и мир. Я видел смерть троих моих сыновей и рождение новых. Я построил армию. Я построил заводы, сделал многое и пережил многое. — Он помолчал. — Когда я был молод, нам говорили: Китай не может соперничать с Западом. У нас нет ни пушек, ни кораблей, ни знаний. Теперь у нас есть и то, и другое, и третье. Ещё не всё получается — но получается всё больше. — Он обвёл взглядом зал. — Говорят, что наша империя, наша Цин в упадке. Я не верю! Я вижу, как строятся заводы. Я вижу, как мои сыновья сдают экзамены и ведут солдат. Я вижу, как вы — каждый из вас — делаете свою работу. И я думаю: нет, империя не в упадке. Она в начале нового пути!

Зал взорвался аплодисментами. Гости вставали, поднимали чаши, кричали «Многие лета!». Ли Хунчжан стоял, опираясь на трость, и смотрел на них с той самой лисьей усмешкой, которую А-Шу помнил с детства.

— Старый лис, — тихо сказал Цзинфан, покачав головой, — как же он любит такие пафосные выступления.

— Да, — ответил А-Шу. — Но сегодня его день. Так что будь снисходительнее, — упрекнул он брата в чрезмерной серьёзности, на что тот хмыкнул.

Когда шум стих и гости вернулись к еде, А-Шу заметил, как к их столу направляется человек. Высокий, сухощавый, в строгом чиновничьем халате без украшений. Чжан Чжидун.

— Господин Чжан, — А-Шу поднялся и поклонился.

— Шоубэй Ли. — Чжан Чжидун чуть усмехнулся. — Я слышал, вы теперь командуете сотней. Да еще и сдали провинциальный экзамен.

— В середине списка. Не так блестяще, как мой брат.

— Я знаю, но в вашем случае, мой друг, это не принципиально. — Чжан перевёл взгляд на Цзинфана. — Рад с вами познакомится, уважаемый Ли Цзинфан. Примите мои сердечные поздравление со званием Цзеюаня. Ваш отец, должно быть, гордится.

— Стараемся оправдать, мастер Чжан, — ответил Цзинфан, с почтением в голосе.

— Уже оправдали. — Чжан Чжидун снова посмотрел на А-Шу. — Помните наш разговор пять лет назад? О том, что реформы не делаются в одиночку?

— Помню.

— Тогда я сказал, что вам понадобятся союзники. Теперь, глядя на вас, я вижу, что вы их находите. — Он чуть кивнул в сторону главного стола, где сидели братья Ли, принц Гун, сановники. — Это хорошо. Продолжайте.

— Благодарю, господин Чжан.

— Не благодарите. Просто не останавливайтесь и идите вперед. — Он кивнул, улъбнулся молчащему все это время Цзинмаю и отошёл, растворившись в толпе гостей.

— Кто это? — спросил Цзиншу. Это был едва ли не первый вопрос, который он задал за весь вечер.

— Чжан Чжидун, — ответил А-Шу, сев на свое место. — Лидер «партии чистых помыслов» и, с недавних пор, губернатор Шаньси. Один из умнейших людей в империи. Не знал, что отец и его пригласил.

— Я слышал о нём. Мать говорит, он враг отца.

— Не враг. Соперник. Это разные вещи.

Цзиншу задумался. А-Шу видел, как в его глазах мелькнуло что-то — не вражда, а скорее размышление. Может быть, он впервые задумался о том, что мир сложнее, чем рассказывала мать.

А-Шу хотел добавить что-то ещё — может быть, о Чжан Чжидуне, может быть, об их отце, который умел превращать соперников в союзников, — но не успел. Он не заметил, как подошла… ОНА! Просто в какой-то момент рядом со столом возникла тоненькая фигурка в нарядном халате цвета цветущего абрикоса — девочка лет двенадцати, с круглым лицом и глазами, в которых прыгали чёртики. Она смотрела прямо на А-Шу, не опуская взгляда, и в этом взгляде не было ни страха, ни застенчивости — только жгучее, откровенное любопытство.

— Ты — Ли Жунцзы, — сказала она, и это был не вопрос. — Мой второй брат!

— Юэ! — Цзинфан просиял и привстал. — Ты чего не со своими? Мать отпустила?

— Мама не знает, что я здесь, — сообщила Юэ с таким видом, будто речь шла о погоде. — Она беседует с женой наместника Цзянсу и думает, что я сижу рядом. А я сказала, что мне нужно отлучиться.

— И ты отлучилась, — А-Шу невольно усмехнулся. — Прямо к нашему столу. Какое удачное совпадение.

— Никакое не совпадение, — ответила она с достоинством. — Я специально. — Она посмотрела на него в упор. — Ты правда мой брат? Тот самый, которого отец таскал с собой повсюду, да еще и скрывал?

— Да, я твой брат, — озадаченно ответил он, переглянувшись с улыбающимся Цзинфаном, — И откуда у тебя такие познания?

— Папа рассказывал. Не мне, правда, — я слышала, как он говорил с мамой. Они думали, что я сплю. А я не спала. — Она помолчала, и в её глазах мелькнуло что-то взрослое, почти грустное. — Он говорил о тебе… странно. Так, как говорят о чём-то дорогом, что потеряли. Я тогда впервые поняла, что у меня есть ещё один брат. Не тот, которого я вижу каждый день, а другой. Спрятанный. Как в сказке.

А-Шу не нашёлся с ответом. Он смотрел на эту девочку, которая годами знала о его существовании, но не могла сказать ни слова. Которая слышала разговор родителей и хранила эту тайну. Которая теперь, при первой же возможности, пришла к нему — не из праздного любопытства, а потому что ждала этой встречи.

— И давно ты знаешь? — спросил он наконец.

— Лет с семи. — Она пожала плечами. — Я никому не говорила, что слышала. Это была не моя тайна.

— А Цзинфану?

— Ему — да. — Она бросила взгляд на старшего брата. — Он не удивился. Сказал: «Ты умная девочка. Когда-нибудь ты с ним встретишься». И вот мы встретились. Ты рад? — с хитрым выражением лица спросила она. Цзинфан, сидевший рядом, чуть заметно кивнул, но ничего не сказал. А-Шу перевёл взгляд с него на Юэ и обратно. Две пары глаз — одни старшего брата, которые знали всё с самого начала, и другие — младшей сестры, которая узнала случайно и молчала годами. И оба смотрели на него так, будто он был недостающей частью головоломки, которую они наконец-то нашли.

— Значит, ты специально подгадала, чтобы встретиться со мной?.

— Конечно. — Она улыбнулась. — Я же дочь Ли Хунчжана. Мы ничего не делаем просто так. Кстати, ты правда похож на отца, — заключила она. — Только плечи шире, чем у него. Ты, наверное, сильный?

— Тренируюсь, — ответил А-Шу, не зная, куда деваться от этого напора.

— Я так и думала. — Она покосилась на Цзинфана. — Этот вон всё время сидит над книгами, как и Цзиншу. С ним даже не поговоришь толком.

— Это почему это? — возмутился Цзинфан, откладывая палочки. — Я, между прочим, с тобой в прошлый приезд целый час разговаривал!

— О чём? — Юэ прищурилась. — О «Луньюе» и о том, как правильно толковать третий параграф «Да сюэ». Я чуть не уснула.

— Это был очень важный параграф! — начал Цзинфан, но осёкся под взглядом сестры. А-Шу заметил, что Цзиншу, сидевший напротив, чуть заметно усмехнулся — кажется, ему тоже доставалось от сестры за книжность. — Ладно, — сдался Цзинфан. — Признаю. Иногда я увлекаюсь.

— Иногда? — Юэ подняла бровь.

— Хорошо, часто. Но я же не виноват, что у нас в семье все либо книгочеи, либо воины.

— А я кто? — спросила Юэ.

— Ты… — Цзинфан задумался. — Ты — стихийное бедствие, которое способна утихомирить только госпожа Чжао. — сказал он, явно собираясь поддеть мелкую, но она мало того что не обиделась, так и еще заулыбалась на все тридцать два зуба.

— И это правильный ответ, — сказала Юэ с достоинством. — Можешь дальше читать свой «Луньюй». Я тебя прощаю. — Она повернулась к А-Шу, давая понять, что с братом-книгочеем вопрос закрыт, а с братом-воином разговор только начинается. — Папа говорит, ты уже шоубэй. Это ведь как капитан у иностранцев, да?

— Примерно. — сказал А-Шу, совершенно не ожидавших столь специфичного знания от девочки.

— Вот! — Она торжествующе обернулась к Цзинфану. — А ты до сих пор цзеюань и сидишь в секретариате.

— Я не просто сижу, четвертая сестра. Я помогаю нашему отцу. — заметил Цзинфан с притворной обидой. — к тому же Цзеюань — это очень почётно…

— Конечно, почётно. Но это скууучно! — надула она губки, но вдруг бросила взгляд на Цзинмая, который сидел между А-Шу и Цзинфаном и таращился на неё во все глаза. Юэ на мгновение замерла, встретившись с ним взглядом, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Она чуть заметно улыбнулась ему — одной из тех улыбок, которые ничего не обещают, но дают понять: «я тебя вижу». Цзинмай, не ожидавший такого внимания, расплылся в ответной улыбке и тут же уткнулся в свою тарелку, засмущавшись.

А-Шу заметил этот обмен взглядами и понял: она не подходит к младшему брату не потому, что не хочет. Просто знает — мать не одобрит. Госпожа Чжао никогда не скрывала своего отношения к наложнице и её сыну, и Юэ, при всей своей смелости, не могла перейти эту черту открыто. Но украдкой — могла.

— Ты приехал надолго? — спросила она, снова поворачиваясь к А-Шу.

— Завтра уже уезжаю вместе с дядей Чжаоцином, — пожал он плечами и увидел вполне искреннюю досаду на лице сестры.

— Так скоро? — Она нахмурилась. — Я думала, ты пробудешь хотя бы несколько дней.

— Дела. Рота ждёт.

— Рота… — Юэ вздохнула с тем особым выражением, какое бывает у детей, когда взрослые снова говорят о чём-то непонятном и скучном. — Вечно у вас дела. У папы — дела, у Цзинфана — экзамены, у Цзиншу — книги, у тебя — рота. А мне что прикажешь делать? Сидеть с мамой и вышивать?

— Ты же вроде любишь вышивать, — заметил Цзинфан.

— Люблю. Но не каждый же день! — Она снова повернулась к А-Шу. — Ладно. Раз ты уезжаешь завтра, тогда подарок — сегодня вечером. Я приду и ты расскажешь мне про бандитов. Хотя бы одну историю. Короткую.

— Договорились, — ответил А-Шу.

— Вот и хорошо. — Она кивнула с видом человека, который только что успешно завершил переговоры. И в этой улыбке, в этом спокойном, уверенном заявлении было столько света, что А-Шу на мгновение забыл, чья она дочь.

Он смотрел на неё и не мог найти в её лице ничего от матери — ни холода, ни острых скул, ни цепкого, оценивающего прищура. Кровь Ли пересилила: та же круглая челюсть, что у отца, те же живые, смеющиеся глаза, что у покойной госпожи Чжоу, которую А-Шу помнил только по описаниям. Даже ямочки на щеках — фамильные, лисьи. Как будто природа решила: хватит с этой семьи холода, пусть будет хоть один ребёнок, который смеётся.

— Я привёз тебе подарок, кстати, — сказал он, ощущав странное тепло от осознания наличия младшей сестренки. — Из Аньхоя. Резная шкатулка с османтусом.

— Правда? — Она захлопала в ладоши, забыв о всяком этикете. — А где она?

— В моей комнате. Я не взял её с собой — думал, ты не придёшь.

— Теперь я точно приду! — Она обернулась к матери, ища подтверждения, что жест был замечен. Госпожа Чжао, всё ещё беседовавшая с женой наместника, бросила на дочь короткий взгляд — «я всё вижу, но при людях ничего не скажу». Юэ снова повернулась к А-Шу. — Вечером… нет! … Завтра утром! Ты покажешь?

— Покажу. — обречённо согласился А-Шу, не желая сопротивлятся этому напору

Она улыбнулась ещё шире, поклонилась — на этот раз не церемонно, а тепло, по-детски — и упорхнула обратно к матери, бросив на ходу: «Я запомнила!». Когда она подошла к матери, госпожа Чжао положила руку ей на плечо и что-то тихо сказала, но Юэ, кажется, не слушала. Она всё ещё смотрела на А-Шу через плечо и улыбалась. А-Шу опустился на своё место. Цзинфан, сидевший рядом, покосился на него с усмешкой.

— Ну что? — спросил он. — Каково это — узнать, что у тебя есть сестра, которая унаследовала отцовскую хитрость?

— Страшно, — ответил А-Шу, качая головой. — Очень страшно. Представь, что будет, когда она вырастет.

— Я представляю. — Цзинфан кивнул. — И мне уже жаль всех тех, кто попытается ей указывать. — Он покосился на Цзинмая, который всё ещё смотрел туда, где скрылась Юэ. — Ну что, Цзинмай, понравилась сестрёнка?

Цзинмай, застигнутый врасплох, густо покраснел и уткнулся в свою тарелку.

— Она на меня посмотрела, — пробормотал он, не поднимая глаз. — И улыбнулась. Как будто я тоже настоящий брат.

— Ты и есть настоящий брат, — сказал Цзинфан спокойно.

— Она раньше никогда на меня не смотрела. Я думал, я ей не нужен. А теперь… — Он запнулся, подбирая слова. — Теперь я хочу подарить ей что-нибудь. Можно?

А-Шу переглянулся с Цзинфаном. Этот мальчик, которого госпожа Чжао старательно не замечала все эти годы, только что получил от своей единственной сестры первый знак внимания. И этого оказалось достаточно, чтобы он почувствовал себя частью семьи.

— Можно, — ответил А-Шу. — Завтра утром. До отъезда.

А-Шу посмотрел туда, где сидела Юэ. Она уже не смотрела на него — что-то говорила матери, размахивая руками, и в этом жесте было столько жизни, что даже госпожа Чжао, казалось, смягчилась на мгновение. И он вдруг подумал, что в этой семье, где все что-то делили и чего-то боялись, был один человек, который ничего не делил и никого не боялся. И этот человек только что пообещал прийти к нему утром за подарком.

Праздник продолжался до позднего вечера. Гости пили, ели, произносили речи. Иностранцы ушли раньше всех — английский консул сослался на дела, французский последовал его примеру. Князья и сановники разъехались к полуночи. Остались только свои — братья, сыновья, несколько старых друзей.

А-Шу вышел во внутренний двор, чтобы подышать. Морозный воздух обжигал лицо, но после душного зала это было приятно. Он стоял, глядя на звёзды, и думал о том, что сегодня он впервые почувствовал себя частью клана. Не просто сыном своего отца — частью большой семьи, у которой есть прошлое и, возможно, будущее.

А еще он услышал то, чего не слышал никогда. Надежду. Не просто слова — чувство. Чувство, что империя может выжить. Что всё было не зря.

Дверь скрипнула. К нему вышел Цзинфан.

— Ты чего здесь? Замёрзнешь.

— Думаю. О том, что у нас большая семья. А я всё никак не привыкну к этому. Я же всегда был один, а тут… — Жунцзы пожал плечами.

— Привыкай. — Цзинфан встал рядом. — Ты теперь не просто А-Шу из горной деревни. Ты — Ли Жунцзы. Шоубэй. Цзюйжэнь. Сын наместника. У тебя есть братья, дядья, сестра. И отец, который сегодня сказал, что гордится тобой. При всех. — Он помолчал и вдруг усмехнулся — невесело, но и без горечи. — Знаешь, я сегодня слышал, как один сановник выражал отцу соболезнования.

— Соболезнования? — А-Шу повернулся к брату.

— Ну да. У него, видишь ли, три сына. Один — приёмный, пусть и цзеюань. Второй — законный, но до сих пор без степени. А третий… — Цзинфан покосился на А-Шу. — Третий вроде и сдал экзамен, но в военные подался. Ни блеска, ни положения. Бедный наместник Чжили, такая печаль. — Цзинфан явно иронизировал, так что А-Шу хмыкнул.

— Бедный, бедный Ли Хунчжан. Как же он это переживет? — поддержал А-Шу шутливый тон брата.

— Вот и я о том же. — Цзинфан покачал головой. — Они смотрят на тебя и видят середину списка. Шоубэя. Военную косточку. И думают: «Не дотянул до нормальной карьеры «. — Он помолчал, вдохнув от раздражения. — А я смотрю на тебя и думаю: «Слава небу, что они ничего не знают».

— Пусть не знают. Мне не нужно их уважение.

— Знаю. Поэтому ты здесь, а они там. — Цзинфан кивнул в сторону зала, откуда ещё доносился приглушённый шум. — Скажи, брат. Ты ему веришь?

— Чему? — не понял он вопроса.

— Тому, что сказал отец. О будущем? — спросил он, и судя по тому, насколько он серьёзно смотрел на брата, вопрос для него действительно был крайне серьёзен. И Жунцзы ответил.

— Я хочу верить. Этого достаточно, — на что Цзинфан кивнул.

— Знаешь, что сказал принц Гун, когда уходил? Он сказал: «Твой отец — опасный человек. Он заставляет людей верить в будущее». По-моему, это лучший комплимент, который можно сделать.

— Да, — согласился А-Шу. — Наверное.

Они стояли во дворе под зимними звёздами, два брата, два сына Ли Хунчжана, и думали о том, что завтра начнётся новый день. И новый путь. И они пойдут по нему вместе.

Утро после юбилея выдалось тихим. А-Шу собирался уезжать, ведь рота ждала его в Аньхое Он уже складывал вещи, когда в дверь тихо постучали. На пороге стояла Юэ — заспанная, в домашнем халате, но с тем же любопытным блеском в глазах, что и вчера.

— Ты не забыл? — спросила она шёпотом. — Подарок?

— Не забыл. — А-Шу, усмехаясь про себя от предвкушающего вида сестры, достал из дорожного мешка небольшой свёрток, перевязанный шёлковым шнурком. — Держи. Пока твоя мать не хватилась.

Юэ развязала шнурок, подняла крышку и замерла. Внутри, на тёмном бархате, лежала тонкая серебряная цепочка с маленьким кулоном — цветком османтуса, вырезанным из белого нефрита.

— Какой красивый… — прошептала она. — Это правда мне?

— Правда. От старшего брата. — сказал он, спрятав руки в широкие рукова халата. Она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы — тёплые, какие бывают, когда получаешь то, чего не ждал.

— Спасибо. Я буду носить.

— Только так, чтобы мать не видела, — предостерёг А-Шу. — Она вряд ли обрадуется подарку от меня.

— Не увидит, — пообещала Юэ, пряча шкатулку в рукав. — Я спрячу. Это будет моя тайна.

Она уже повернулась, чтобы уйти, но на мгновение задержалась.

— Жаль, что ты уезжаешь. Я бы хотела, чтобы ты остался подольше. — сказав это, она улыбнулась — быстро, но тепло — и исчезла за дверью. Только лёгкий запах османтуса остался в воздухе, словно напоминание о том, что в этой семье, где все что-то делили и чего-то боялись, был один человек, который ничего не делил и никого не боялся

Идя по резиденции губернатора, А-Шу отмечал про себя изменения, произошедшие в доме. Гости разъехались ещё затемно, слуги убирали зал, и резиденция в Тяньцзине медленно возвращалась к обычной жизни. За окнами дома кружил редкий снег, укрывая белым мёрзлую землю и голые ветви старого абрикоса. В каминах потрескивали дрова, и тепло от них разливалось по комнатам, смешиваясь с запахом остывшего чая.

Но его, А-Шу, ждали доверившиеся ему люди. Он не мог задерживатся на долго. Вот только перед отъездом он хотел повидать братьев и отца. Тех, кто захочет его видеть, разумеется.

Он знал, что после вчерашнего вечера Цзиншу с госпожой Чжао остановились в отдельном доме, который Ли Хунчжан купил для своей законной семьи в Тяньцзине. Там жили его жена, законный наследник, дочь и прислуга. Там царили порядок и холодный этикет. А здесь, в резиденции наместника, оставались те, кого госпожа Чжао не считала ровней: Мо, Цзинмай и те из братьев, кого приютил хозяин дома. Так уж вышло, что резиденция наместника Чжили стала для них общим убежищем.

Мо вела хозяйство — тихо, незаметно, но уверенно, — а Ли Хунчжан, приезжая из Пекина, предпочитал оставаться здесь, а не в доме, где его ждала законная супруга. Госпожа Чжао знала об этом, скрипела зубами, но сделать ничего не могла — наместник имел право жить там, где считал нужным. Так и повелось: две семьи, два дома, и лишь на официальных приёмах они собирались вместе, создавая видимость единства. Он нашёл их в малой гостиной. Цзинфан сидел в кресле у окна с книгой, но не читал — смотрел на падающий снег. Цзинмай, забравшись с ногами на низкую скамью у камина, рисовал что-то на клочке бумаги и первым заметил А-Шу.

— Второй брат! — крикнул он и вскочил. Цзиншу стоял у окна. Он был уже в дорожном халате, и в коридоре маячили слуги с вещами.

— Вы уезжаете? — спросил А-Шу.

— Да. Дела в Пекине не ждут. — Цзиншу отвечал ровно, без тепла, но и без открытой враждебности. Так говорят с дальним родственником, с которым не о чем спорить, но и не о чем говорить.

— Жаль. Я надеялся, мы успеем поговорить.

— О чём?

— О чём угодно. Ты мой брат.

Цзиншу чуть сузил глаза. Может быть их общение в последние дни и дали трещину в его обороне, но утро всё исправило. Он снова был сыном своей матери — законным наследником, который не мог позволить себе слабость.

— Мой долг быть почтительным к старшим, — сказал он холодно. — Я выслушал вас вчера. Я принял к сведению вашу точку зрения. Но не просите от меня большего.

— Я не прошу. Я предлагаю, — спокойно ответил Ли Жунцзы.

— Я не принимаю предложений. — Цзиншу помолчал. — Вы — сын моего отца. Я признаю это. Но вы — не мой брат. У меня один брат, — он кивнул на Цзинфана, — и тот приёмный. Вы же — чужой. И останетесь чужим, — сказал он настолько сухим тоном, что даже обычно сдержанный Цзинфан хотел что-то сказать, но А-Шу остановил его жестом.

— Я понял, — сказал он, а Цзиншу поклонился — сухо, церемонно, — развернулся и ушёл. Слуги потянулись за ним. Почти сразу у входа в комнату прошла и госпожа Чжао — она ждала сына в коридоре и, бросив на А-Шу короткий, ничего не выражающий взгляд, удалилась, не сказав ни слова. И лишь сестренка Юэ, идущая за матерью, улыбнувшись, помахала рукой, этим сгладив все дурное впечатление от ее семьи.

Через минуту в гостиной снова стало тихо. Только снег шуршал за окном, наметая сугроб у корней старого абрикоса. Цзинмай, который всё это время стоял, вцепившись в рукав А-Шу, тихо спросил:

— Почему он так говорит? Ты же хороший!

— Он не виноват, — ответил А-Шу, с печальной улыбкой. — Его так воспитали.

— Но ты же его брат. Такой же, как я, — ребенок был возмущён только тем, что Цзиншу не считает братом Жунцзы. Он, к счастью или нет, пока не осознал, что тоже касалось и его.

— Не такой же. Он — законный наследник. Я — скрытый от посторонних сын, которого представили только вчера. Между нами пропасть, которую он не хочет переходить. Это его право, — слазал А-Шу, усаживаясь на кресле, поближе к огню.

— Но это неправильно, — упрямо сказал Цзинмай.

— Мир не всегда правильный. — А-Шу потрепал его по волосам. — Привыкай.

Цзинфан, сидевший на другом кресле, вздохнул.

— Я надеялся, что все не так запущено. И что личное общение что-то изменит.

— Оно и изменило, — сказал А-Шу, достав из кармана нефритовые четки, подаренные когда-то отцом на двадцатилетие. — Теперь я знаю точно: с этим братом отношений не будет. Это тоже полезно. Знаешь, перед кем лучше не поворачиваться спиной, — сказал он, по одной перебирая нефритовые бусины.

— Ты не злишься?

— Нет. Я устал злиться на людей, которые не могут меня принять. Цзиншу вырос под крылом матери, которая пятнадцать лет внушала ему, что я враг. Пара дней не перечеркнёт пятнадцати лет. Да и он сам, видимо, не одарен тем интеллектом, которого ожидаешь от сына нашего отца, — ядовито заметил Жунцзы, на что Цзинфан кивнул. Он хотел что-то добавить, но передумал. Вместо этого он откинулся на спинку скамьи и сменил тон.

— Ну что же, теперь, когда наш законный наследничек отбыл по делам, можем поговорить свободно.

— О чём это? — удивлённо спросил А-Шу.

— О нашем отце, разумеется. — Цзинфан усмехнулся. — Ты обратил внимание, что на юбилее рядом с ним не было ни одной женщины, кроме госпожи Чжао? А Мо сидела в дальнем углу, среди слуг.

— Я заметил. Госпожа Чжао, видимо, настояла. — криво усмехнулся А-Шу.

— Ещё бы. Она всегда следит, чтобы никто не забывал, кто в доме главная жена. — Цзинфан взял чашку с остывшим чаем. — Но наш отец — хитрый лис. Он, может, и сидел на троне как император, но я видел, как он смотрел на Мо, когда думал, что никто не видит.

— И как он смотрел? — спросил Жунцзы с кривой усмешкой.

— Как наш одногодка. Ему шестьдесят, а он краснеет, когда она рядом. — Цзинфан покрутил чашку в пальцах. — Ты знаешь, я помню, как она появилась в доме. Это было… когда? В шестьдесят восьмом? Шестьдесят девятом?

— По-моему, позже, — ответил А-Шу. — Думаю, я тогда уже был в Аньхое. И никто тога не мог предположить, что она приглянется нашему отцу. Особенно дорогая «мама», — А-Шу иронизировал, но по правде говоря, в душе чувствовал горечь. Все же, он бы хотел иметь хорошие отношения со всеми своими братьями.

— О, да, когда отец взял Мо, это была катастрофа! — Цзинфан оживился. — Представь: госпожа Чжао родила наследника и дочь, муж стал губернатором Чжили, весь Пекин и Тяньцзин жаждут ее общества, живи и радуйся своему положению — и тут её собственный муж берёт в наложницы её же служанку. Но даже это не главное! Он взял не молодую красавицу из знатной семьи, а тихую, скромную женщину, которая даже не просилась в госпожи.

— Поэтому он её и взял, — сказал А-Шу, кивнув своим мыслям. — Ему не нужна была красавица. Ему нужен был покой.

— Покой! — Цзинфан фыркнул. — Ты говоришь как Мо. Она тоже всё время твердит про покой. Но наш отец — Ли Хунчжан. Он не умеет отдыхать. Даже в постели он, наверное, обсуждает налоговую реформу. — А-Шу невольно усмехнулся. Цзинмай, который уже почти спал, встрепенулся.

— Что такое налоговая реформа? — пробормотал он.

— Спи, — хором сказали оба старших брата, а Цзинмай моргнул и снова уронил голову на подушку. Цзинфан покачал головой, и, прикрыв его своим жилетом, продолжил:

— Ты только подумай. Шестьдесят лет. У него было три жены и непонятно сколько любовниц. Три жены и пятеро выживших детей. И он всё ещё не потерял интереса к женщинам! Я в свои тридцать лет уже чувствую себя стариком, а он…

— Ты не старик, — перебил А-Шу. — Ты просто слишком много сидишь над книгами.

— А он слишком много работает. Может, в этом секрет?

— В чём?

— В движении. — Цзинфан поставил чашку. — Пока ты мотаешься туда сюда, а он строит заводы, вы оба не стареете. А я сижу в кабинете и перевожу английские трактаты. Через десять лет ты будешь генералом, а я — сгорбленным… — вдруг он осёкся на полуслове.

— Продолжай, — раздался голос от входа в комнату — Что там про мои налоговые реформы в постели?

Ли Хунчжан стоял в дверном проеме, опираясь на трость. Он был без парадного халата, в простом домашнем платье, но даже в нём выглядел так, будто только что вышел из тронного зала. Рядом с ним стояла Мо — тихая, с лёгкой улыбкой на губах. И судя по блеску глаз, она слышала большую часть их беседы.

Цзинфан замер с чашкой в руке. А-Шу выпрямился на кресле. Цзинмай, который уже почти спал, поднял голову и пробормотал: «Отец…» — но глаза его снова закрылись.

— Ты говори, говори. Я слушаю, — сказал Ли Хунчжан, подходя ближе. Мо вышла из комнаты, но осталась в соседней, деликатно делая вид, что разглядывает недавно купленную картину с каким-то европейским пейзажем. — Ты, кажется, говорил, что я в постели обсуждаю налоговую реформу. Интересные же у тебя представление о постели, — продолжал он чихвостить своего старшего.

— Я… — начал Цзинфан, краснея.

— Ладно. Раз уж не можешь сказать чего путного, лучше помолчи. — Ли Хунчжан сел на диван напротив сыновей и положил трость на колени. — Вы, молодые, думаете, что если человеку шестьдесят, то он уже не мужчина. А вот нет! Так что завидуйте молча, — видимо, господин наместник Чжили был в на редкость благодушном настроении, раз уж решил столь открыто пошутит. А-Шу, знавший отца как облупленного, на это лишь усмехнулся. Цзинфан всё ещё пытался подобрать слова.

— Отец, я не хотел…

— Хотел. И правильно делал. Сын должен подтрунивать над отцом — это значит, что в семье есть тепло и взаимопонимание. — Ли Хунчжан бросил взгляд на А-Шу. — Кстати о тепле. Вот ты, например. У тебя есть женщина, которая ждёт тебя в Аньхое. Как долго ты собираешься ждать? — отец неожиданно переключился на него, чего А-Шу совершенно не ожидал.

— Я… ещё не говорил с её отцом, — выдал он первое, что пришло ему в голову, хотя о своих планах он пока еще помалкивал. Не уж-то дядя поделился наблюдениями? Этот мог.

— Поговори. Тянуть не надо. — Ли Хунчжан помолчал. — Девица хорошая, семья уважаемая. Чего ты ждёшь?

— Я… — почему-то Жунцзы оробел, не зная, что сказать. В бою он принимал решения мгновенно, на экзаменах отвечал без запинки, но сейчас, перед отцом, который вдруг заговорил о самом личном, слова застряли в горле. — Я не хочу обещать того, чего не смогу выполнить.

— И чего же именно ты боишься не выполнить?

— Всего. — А-Шу помолчал, подбирая слова. — Я ещё даже не знаю, где буду служить через год. Моя рота может понадобиться в любой провинции. А она ждёт. И я не хочу, чтобы она ждала напрасно.

Ли Хунчжан посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, который всегда читал сына насквозь.

— Твоя мать говорила то же самое, только наоборот, — сказал он тихо. — Завела разговор прямо перед нашей свадьбой. «Я не хочу ждать напрасно, пока ты мотаешься по всему Китаю». А я ответил: «Тогда не жди — выходи за меня сейчас». И она вышла. И прожила со мной шесть лет. Шесть лет — это мало, но это было. А если бы мы оба ждали подходящего момента, не было бы и этого. — Он помолчал. — Не откладывай жизнь из страха, что она не будет долгой. Жизнь всё равно пройдёт. Важно, с кем ты её проведёшь.

А-Шу опустил глаза. В камине потрескивали дрова. Цзинфан, сидевший рядом, молчал — он понимал, что сейчас не время для шуток.

— Я поговорю с её отцом, — сказал наконец А-Шу. — Когда вернусь в Аньхой.

— Вот и правильно. — Ли Хунчжан кивнул и сменил тон на привычный, ироничный. — А теперь, раз уж вы начали этот разговор, я дам вам пару советов. Бесплатно. — Он откинулся на спинку скамьи и поудобнее перехватил трость. — Во-первых, есть старый даосский трактат. Называется «Искусство внутренних покоев». Вы оба — люди учёные. Должны были читать, — начал отец, а Цзинфан поперхнулся чаем. А-Шу, который действительно читал этот трактат — точнее, его память из прошлой жизни содержала обрывки знаний о даосских практиках, — с интересом поднял брови. — Там сказано, — продолжал Ли Хунчжан невозмутимо, — что мужчина не должен торопиться. Секрет долголетия — в удержании. Понимаете?

— Отец… — начал Цзинфан, явно смущённый от подобного откровения.

— Молчи. Тебе уже за тридцать, а ты покраснел как девица. Или думаешь я не знаю о той актриске, к которой ты бегаешь? — спросил отец с лисьим прищуром, а вот Жунцзы заинтересованно приподнял бровь. А брат раскрывается с неожиданной стороны!

— Мне нет тридцати, — слабо возразил Цзинфан, но про актриску возражать не стал, стойко игнорируя взгляды А-Шу.

— Тем более. Слушай дальше. — Ли Хунчжан перевёл взгляд на А-Шу, явно считая его более подходящим слушателем. — Второе. Есть старая врачебная мудрость, которую я выучил ещё в Хуайской армии. Холодную пищу не ешь после захода солнца. Желудок — как печь: ночью он остывает, и если бросить туда лёд, огонь погаснет. Горячий суп вечером — и проживёшь на десять лет дольше.

— Холодная пища? — переспросил А-Шу.

— Именно. — Ли Хунчжан удовлетворённо кивнул. — Я в походах всегда приказывал кипятить воду, даже если солдаты ворчали. Хочешь, чтобы кишки не гнили — не лей в себя холодное.

Цзинфан, который всё ещё не оправился от первого совета, попытался вернуть разговор в более приличное русло:

— А что насчёт режима? Вы, отец, встаёте затемно…

— Встаю. И вам советую. — Ли Хунчжан поднял палец. — Час сна до полуночи стоит двух часов после. Это не я придумал, это «Трактат Жёлтого императора о внутреннем». Когда солнце садится, ци замирает. Когда восходит — пробуждается. Живи по солнцу — и тело не подведёт.

— А если дела не позволяют ложиться рано? — спросил А-Шу.

— Тогда заведи толкового помощника. — Ли Хунчжан усмехнулся. — Или наложницу. Как я, — сказал он с неким самодовольством, на что Мо тихо кашлянула, и в этом кашле послышался смех.

— Третье, — продолжал Ли Хунчжан, разгорячившись. — Если чувствуешь гнев — не держи в себе. Но и не выплёскивай на жену. Гнев застаивается в печени, как ил в реке. Пройдись быстрым шагом. Пока пот не выступит. Я, когда злюсь на князя Чуня, хожу по кабинету взад-вперёд. Пол уже протёр.

Цзинфан не выдержал и рассмеялся. А-Шу улыбнулся, представив отца, марширующего по кабинету.

— А печаль? — спросил он.

— Печаль — в лёгкие. Тоска — в селезёнку. Страх — в почки. — Ли Хунчжан загнул три пальца. — Это, опять же, из «Жёлтого императора». Хочешь быть здоров — не давай эмоциям застаиваться. Двигайся. Дыши. И не держи в себе. — Он помолчал и добавил уже тише, почти без насмешки: — Знаешь. Когда твоя мать умерла, я очень долго сидел и смотрел в стену. Но потом, собрался, встал и пошёл. Потому что иначе — лёгкие, — сказал он, хлопнув себя по груди, А-Шу опустил глаза. Цзинфан молчал. Даже Цзинмай, кажется, перестал дышать во сне.

— И последнее, — сказал Ли Хунчжан, снова становясь прежним — сухим, ироничным, — женщина — это не поле боя. Здесь не надо воевать. Здесь надо быть внимательным. Если ты внимателен, она ответит тем же. Если ты терпелив, она будет ждать тебя с войны. Если ты дурак — она найдёт другого. И будет права, — сказав это, он поднялся, опираясь на трость.

— И да, Цзинфан. Никаких налоговых реформ в постели. Я проверял. Не работает, — заявил он, на что Мо, ожидавшая супруга в дверном проеме, наконец, не выдержав, тихо рассмеялась, прикрывая рот рукавом. Ли Хунчжан взял её под руку и исчез за аркой.

В комнате повисла пауза. Цзинмай всё ещё спал на траве. Цзинфан медленно поставил чашку на столик.

— Мне кажется, что он только что над нами издевался, — пробормотал он.

— Конечно, издевался, — ответил А-Шу. — Но в каждом его издевательстве содержится зерно истины. Так было всегда. Ты что, не привык?

— Я то привык. Просто… — Цзинфан покачал головой. — Ладно, холодный суп и прогулки от гнева — это я ещё могу принять. Но даосские практики от отца? В шестьдесят лет? Он бы еще про Цзинь Пин Мэй вспомнил!

— Ты сам сказал: ему шестьдесят, а он краснеет, когда Мо рядом. Ты думал, это само собой происходит? А, герой-любовник? — Цзинфан открыл рот, закрыл и снова открыл.

— Я не хочу об этом думать.

— Ну да, конечно. — А-Шу откинулся на спинку кресла и заложил руки за голову. — У тебя своих приключений хватает.

— Я молодой и холостой мужчина. Имею право, — Цзинфан фыркнул и потёр лицо ладонями. Цзинмай заворочался во сне и что-то пробормотал — кажется, «лошади». Братья переглянулись. — Но знаешь, что самое обидное? — сказал Цзинфан, подавшись вперед. — Он прав. Во всём. Я проверял: холодная пища на ночь — и правда тяжело спится. Прогулки от гнева тоже помогают. Я вчера, после банкета, прошёлся вокруг пруда три раза, и действительно полегчало. А про женщину, которая не поле боя… — он вздохнул. — Я, наверное, потому и не женат до сих пор, что отношусь к этому как к кампании.

— Вот видишь. — А-Шу пожал плечами. — Старый лис опять оказался умнее нас.

— Он всегда оказывается умнее нас. Это бесит.

— Это восхищает.

— Хрен редьки не слаще.

Они замолчали. Солнце поднималось над садом, и тени от абрикоса становились короче. Где-то в доме зазвенела посуда — слуги накрывали завтрак для тех немногих гостей, что остались до полудня.

— Ты знаешь, — сказал вдруг Цзинфан, — из всех его советов самый важный был не про практики.

— А про что?

— Про твою мать. Про то, как он сидел и смотрел в стену. А потом встал и пошёл, — сказал он, на что А-Шу кивнул. Он тоже это запомнил.

— Он редко говорит о ней, — сказал он, вновь перебирая четки, — наверное, ему до сих пор тяжело.

— Папа говорил, что когда была жива Чжоу, отец и не думал брать наложниц, — почему-то вспомнил Цзинфан, на что А-Шу ничего не ответил. Все было и так понятно.

Цзинмай наконец проснулся. Он сел на траве, потёр глаза и огляделся.

— А где папа?

— Ушёл, — ответил Цзинфан.

— Жалко. А что вы тут делали?

— Разговаривали, — сказал А-Шу. — О жизни.

— О чём именно? — сонно спросил мальчик, а братья переглянулись.

— О том, что холодный суп на ночь вреден, — сказал Цзинфан с легкой иронией. — Запомни. Пригодится.

Цзинмай кивнул с серьёзным видом и побрёл на выход — наверное, искать Мо. А-Шу и Цзинфан остались в комнате. Через час А-Шу должен был уехать, но сейчас ему не хотелось думать о дороге. Ему хотелось сидеть здесь, на удобном кресле с четками в руках, и слушать, как брат ворчит на отца. Это было просто. Это было правильно. Это было то, ради чего стоило возвращаться.

В Аньхой они вернулись вместе — А-Шу и Ли Чжаоцин. Февральский ветер ещё холодил лицо, но на старом абрикосе во дворе уже набухли почки. Всю дорогу от Тяньцзиня они проговорили: о братьях, о Мо, о странном, пьянящем чувстве надежды, которое охватило А-Шу на юбилее, а теперь постепенно сменялось чем-то более трезвым. Ожиданием.

Дядя слушал, кивал, задавал короткие вопросы — но одну тему он почему-то не поднимал. И только когда они вошли в дом и слуги унесли дорожные вещи, Ли Чжаоцин тронул племянника за плечо.

— Зайди в кабинет. Я откладывал этот разговор до нашего возвращения, но сейчас время пришло.

А-Шу пошёл за ним, уже догадываясь, о чём речь. Они сели в том самом кабинете, где когда-то А-Шу занимался уроками. Дядя не стал разливать чай — просто сел напротив и посмотрел на него тем самым взглядом, который не терпел увиливаний.

— Что сказал отец про твою женщину? — как бы невзначай спросил дядя, на что А-Шу напрягся.

— В начале скажите, дядя, откуда он вообще узнал о ней? Я об этом не писал, — сказал он, пристально вглядываясь в старого наставника.

— Это я ему написал. Ещё месяц назад. — Дядя посмотрел на него спокойно. — Ты бы сам еще долго не решился. А тянуть не надо.

— Почему все говорят мне «тянуть не надо»? — спросил он, словно ни к кому не обращаясь.

— Потому что ты именно тянешь. Ты всегда тянешь, когда дело касается тебя самого и твоих нужд. Дурная привычка терпеть и не отсвечивать, сохранившаяся у тебя с детства. Когда надо, в бою там или на каком-то важном проекте ты реагируешь быстро, а когда нужно подойти к любимой женщине и сказать: «Будь моей женой», ты мнёшься, как мальчишка.

— Я не мнусь. Я жду подходящего момента, — не очень убедительно попытался возразить Жунцзы

— Подходящий момент — это сегодня. Завтра его может не быть, — сказал как отрезал дядя, на что А-Шу опустил глаза.

Дядя был прав. Все были правы — и отец, и Цзинфан, и теперь Ли Чжаоцин. Он откладывал этот разговор уже несколько лет, находя причины: сначала экзамены, потом расширение роты, потом юбилей. Но настоящая причина была глубже, и он редко признавался в ней даже себе. Он боялся. Не отказа — он знал, что она согласится. Он боялся того, что будет потом. Что она станет женой человека, за которым всегда следует опасность. Что однажды она будет ждать его, а он не вернётся.

Или ещё хуже — не сможет обеспечить её так, как она достойна. Ведь кто он, если отбросить статус сына Ли Хунчжана? Простой армейский офицер Хуайской армии, шоубэй с неясными перспективами. Да, он многое знал, понимал и делал, но что касалось личной жизни и обеспечения собственного дома, он до сих пор опирался на семейные деньги. Для него одного этого было достаточно, но семья — это другое. Семья требовала уверенности в завтрашнем дне, и какой-никакой самостоятельности, а он этого дать пока еще не мог.

— Я поговорю с ней, — сказал он наконец.

— Когда? — дядя вопросительно приподнял одну из бровей.

— Завтра. — не очень уверенно сказал он, понимая, что теперь ему не отвертеться.

— Вот и хорошо. — Ли Чжаоцин поставил чашку. — А теперь иди к своим людям. Они тебя заждались.

Рота встретила его на плацу. Сто пятьдесят человек стояли в две шеренги, и А-Шу, обходя строй, смотрел на лица — знакомые и новые. Дашу, Сяошу, Лю — все здесь. За те две недели, что его не было, ничего не развалилось. Дашу держал дисциплину железной рукой, и А-Шу в который раз подумал, что лучшего помощника ему не найти.

— Ну что, командир, — сказал Дашу, когда строй распустили, — как там Тяньцзинь? Богато живут? — спросил он, когда Жунцзы отозвал его в сторону. В роте знали о поездке, но думали, что их командир лишь поехал выразить почтение Ли Хунчжану, как командующему армией. Всё же рота числилась именно за его Хуайской армией и была отдельным подразделением с непосредственным подчинением, что автоматически повышало её статус. А значит и А-Шу, не смотри, что всего лишь шоубэй, был далеко не простым ротным.

— Богато, но скучно. Ни тебе бандитов, ни тебе сектантов — сплошные чиновники и маньчжурские князья, — А-Шу, будучи в хорошем расположении духа, решил немного пошутить и, заметив широкую улыбку Дашу, спросил: — Как рота? Не отлынивали?

— Никак нет, командир! — Дашу вытянулся по стойке смирно, но глаза его смеялись. — Всё по расписанию. Стрельбы, манёвры, засады. Гатлинг в порядке — я его лично смазал и перебрал. Даже учебные стрельбы были. Новобранцы подтягиваются. Сяошу их гоняет так, что они уже во сне маршируют. А Лю… — Дашу запнулся. — Лю молчит. Как всегда.

— Значит, всё в порядке, — заключил А-Шу.

— Так точно. — Дашу помолчал и вдруг добавил: — Командир, а ты… это… не задерживайся в следующий раз. Без тебя скучно.

— Постараюсь. — усмехнулся А-Шу.

— Вот и хорошо. А то мы уж думали, ты там, в Тяньцзине, останешься. Говорят, у наместника дворец — закачаешься.

— Не дворец, а резиденция. И не закачаешься — работы много. Цзинфан порой по четыре часа спит.

— Ну да, ну да. — Дашу усмехнулся. — Работы. А мы тут без тебя чуть не заржавели. Серьёзно, командир, дай нам дело! Хоть какое-нибудь. А то парни скучают.

А-Шу посмотрел на него и вдруг понял: они не просто скучают. Они ждут. Ждут настоящего дела, ради которого он создавал этот отряд. Ждут войны, о которой все говорят, но которая всё никак не начинается.

— Будет дело, — сказал он, от чего-то уверенный в собственных словах. — Скоро.

— Вот и ладно. — Дашу кивнул и, уже поворачиваясь, чтобы уйти, добавил: — Ты это… сходи к ней. А то она тут каждый день про тебя спрашивает. Уже достала всех.

— Кто? — спросил А-Шу, хотя прекрасно знал ответ.

— Сам знаешь кто. — Дашу усмехнулся и пошёл к казарме, оставив А-Шу стоять посреди плаца, переваривая новость.

Вечером он надел чистый халат и отправился в поместье Чэней. Дорога заняла около часа, и всю дорогу он прокручивал в голове слова, которые хотел сказать. Он всё ещё сомневался, имеет ли право просить её руки сейчас, когда его собственное будущее было таким зыбким. Но когда он подъехал к воротам и увидел её — она вышла на крыльцо, как будто ждала, — все сомнения отступили.

— Ты вернулся, — сказала она, не сводя с него пронзительного взгляда.

— Вернулся. — Он слез с лошади и, привязав её к дереву, подошёл к ней.

— Надолго?

— Пока отец не прикажет, надолго, — сказал он со смущённой улыбкой, а Чэнь Юэ чуть склонила голову, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Значит, наместник пока не гонит тебя обратно. Уже хорошо.

— Он вообще-то сказал, чтобы я не тянул. Как и дядя. — А-Шу помолчал, а у Чэнь Юэ расширились глаза. — Они оба считают, что я должен с тобой поговорить. — сказал он совершенно без эмоций, а она приподняла бровь.

— Наместник Чжили и твой дядя? — спросила она, оперевшись плечем о дверной косяк, с кривой усмешкой, словно не могла поверить в услышанное.

— Представь себе. Дядя вообще написал ему аж месяц назад, чтобы отец на меня надавил. Сговорились за моей спиной, представляешь?

— Сочувствую тебе, — сказала она, и в голосе её не было ни насмешки, ни жалости — только тепло. А-Шу усмехнулся.

— Спасибо. Хоть кто-то меня понимает.

— Обращайся. — Она чуть улыбнулась, но взгляд оставался серьёзным. — Только о чём таком ты должен со мной поговорить, что целому аньхойскому помещику пришлось подключать наместника Чжили?

А-Шу выдохнул. Вот он, момент. Дядя говорил — не тяни. Отец говорил — не тяни. И она сейчас стоит перед ним и спрашивает прямо, без уверток. Он взял её за руку. Она не отняла.

— О том, что я слишком долго не решался спросить, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Не сейчас. Я пока ещё не цзиньши, и всё, что у меня есть, — это жалованье шоубэя да поддержка семьи. Но я не собираюсь всю жизнь оставаться офицером с неясными перспективами. Когда всё это закончится — экзамены, возможная война, — я хочу, чтобы ты стала моей женой. Если ты согласна ждать. — сказал он и посмотрел на ее лицо которое не выражало абсолютно никаких эмоций. Он давно заметил, что излишняя шумность, которой она выделялась в детстве, со временем сменилась сдержанностью и склонностью к иронии. Чэнь Юэ стала менее эмоциональной, но не превратилась в госпожу Чжао.

— Мне не важно, шоубэй ты или цзиньши. — наконец-то сказала она, после долгого молчания, — Мне важно, чтобы ты возвращался ко мне. Так что можешь не тянуть. — сказала она, на что А-Шу вдохнул.

— Я буду возвращаться. Обещаю! — сказал он, а она сжала его руку и, явно смутившись, отвернулась к старой сосне. Ветер шевелил её волосы, и она казалась совсем юной — такой же, как в тот день, когда впервые пришла к реке и сказала: «Я так и знала, что ты здесь».

— Когда ты пойдёшь к моему отцу? — спросила она, не оборачиваясь, явно пытаясь скрыть свое смущение. — Или ты думаешь, господин Чэнь отдаст дочь за человека, который даже не зашёл к нему на чай?

— Хорошо. — Она помолчала, а затем посмотрела на него своим фирменным, немного дерзким выражением лица. — Тогда последний вопрос. Ты пойдёшь к нему как А-Шу или как Ли Жунцзы?

А-Шу встретил её взгляд и не отвёл глаз. Он сам рассказал ей прошлым летом — они сидели на этой же веранде, и он впервые назвал ей своё настоящее имя. Она тогда выслушала молча, покивала и сказала только: «Я так и думала». И больше они к этому не возвращались. Вообще, статус А-Шу в главном аньхойском доме семьи Ли так и оставался непонятным. Слуги звали его «юным господином», но вот чей он сын — приёмный или родной — никто никогда не уточнял. Самим Ли такое положение дел было выгодно, а окрестные помещики если и догадывались о чем-то, то помалкивали.

— Как Ли Жунцзы, — сказал он, сделав вдох. — Хватит прятаться.

— Хорошо. В таком случае, я скажу ему сама. До тебя. Чтобы он не думал, будто ты явился без предупреждения.

— Ты уверена?

— Уверена. — она усмехнулась, — милый мой… ты слишком долго ждал. Теперь моя очередь действовать. А то я рискую выйти за тебя замуж только к старости, — попеняла она ему, на что А-Шу не нашёлся с ответом. Ей уже было за двадцать. Старая дева по меркам аньхойских деревень. Он действительно слишком затянул. Но сейчас она ему улыбалась — не насмешливо, а тепло, одними уголками губ. — Только возвращайся. Я не хочу ждать напрасно.

— Не будешь.

Они так и стояли под старой сосной, держась за руки, и молчали. Где-то далеко, за холмами, гремел гром — весенняя гроза собиралась над Аньхоем. Но здесь, под деревом, было тихо и спокойно. И А-Шу знал: что бы ни случилось дальше, он вернётся. Ради неё. Ради всего, что они только что пообещали друг другу.

Вечер опустился на поместье, окрасив небо в цвета спелого персика. Они сидели на веранде, где старые деревянные перила ещё хранили дневное тепло. Чэнь Юэ разливала чай, и пар от пиал поднимался в прохладный весенний воздух. А-Шу держал в руках письмо от Цзинфана, которое доставили утром. Привычка читать вместе корреспонденцию, будь то письма или газеты, сформировалась как-то само собой. То он приезжал к ней с письмами или газетами, то она приходило в его поместье. Так что к их посиделкам давно уже привыкли в обоих домах.

— Что пишет твой брат? — спросила она, протягивая ему чашку.

— Много всего. — А-Шу пробежал глазами по строкам. — Французы усиливают давление в Тонкине. Наш флот пополнился двумя новыми крейсерами — отец, видимо, продавил через министерство. В Шанхае открылась ещё одна школа с английским уклоном. А в провинции Хэбэй крестьяне вырубили двадцать телеграфных столбов, — с иронией в голосе зачитал он, а Чэнь Юэ отставила чайник.

— Зачем? — с совершенно искренним недоумением поинтересовалась она, сев рядом с А-Шу.

— Говорят, что провода нарушают течение ци. Что духи предков не могут найти дорогу домой. Что засуха в прошлом году — тоже из-за телеграфа. — Он отложил письмо, качая головой, — Местный помещик, какой-то Ван, написал петицию наместнику с требованием убрать линию.

— И что наместник?

— Отец ответил, что если господин Ван хочет жить без телеграфа, он может переехать в горы. А линия останется, — сказал он, а Чэнь Юэ покачала головой.

— Двадцать столбов. — задумчиво пробормотала она, — Это не просто крестьяне. Кто-то их направил.

— Конечно. Тот же помещик Ван или кто-то из его круга. Им не нравится, что телеграф несёт новости быстрее, чем они успевают распускать слухи. Что купцы узнают цены в Шанхае и не дают себя обмануть. Что власть наместника становится ближе, а их собственная — слабее.

— И такие люди есть везде?

— Везде. — А-Шу отпил чаю. — Что там, в Чжили, что здесь — в Аньхое, что у дяди в Учане. Ты бы видела, как они смотрят на меня. Особенно те, кто не знают, кто я на самом деле. Шоубэй. Военная кость. Выскочка, которому повезло попасть в дом Ли. Но они чувствуют: я — часть того, что они ненавидят. Часть нового, — он говорил, все больше распыляясь, но держа себя под контролем, так что Чэнь Юэ, чтобы немного его успокоить положила руку ему на запястье.

— Ты жалеешь?

— Нет. Я злюсь. — Он поставил чашку. — Понимаешь, я смотрю на отца и вижу: он строит заводы, прокладывает телеграф, модернизирует армию. Он тащит эту страну в будущее, а она упирается, как старый буйвол. Я смотрю на Чжан Чжидуна — он открывает школы, воспитывает новых людей. А рядом с ними — сотни, тысячи таких, как этот помещик Ван. Или как Цзиншу.

— Цзиншу, твой брат от мачехи? — уточнила она и, заметив кивок, спросила, — он тоже против прогресса? Сын Ли Хунчжана?

— Он против всего, что не вписывается в картину мира его матери. Телеграф — это варварство. Заводы — это грязь. Армия — это для простолюдинов. Он будет сидеть в своём поместье, перебирать чётки и ждать, пока мир рухнет. А когда рухнет — скажет, что так и знал. — сказал А-Шу, явно вывалив на невесту нечто, что копилось в у него в сердце довольно долго. Чэнь Юэ долго молчала. Потом сказала:

— Ты не можешь заставить всех думать как твой отец или Чжан Чжидун. — он говорила держа его за руку.

— Я знаю. Но я не понимаю — почему? Почему, когда тебе дают инструмент, который может спасти страну, ты ломаешь его? Почему, когда тебе предлагают знание, ты отворачиваешься? Это же… — Он осёкся, подбирая слова. — Это как если бы крестьянин, у которого горит дом, отказался от ведра с водой, потому что ведро — иностранной работы.

— Люди боятся нового. Особенно когда новое приходит от чужаков, — он пожала плечами, пододвинув А-Шу тарелку с фруктами.

— Но телеграф — не чужой. Его строили китайские рабочие под руководством китайских инженеров. Сталь для столбов — с Тяньцзиньского арсенала. Провода — из Шанхая. Это наше. Наше — а они его рубят.

Она не ответила. Вместо этого она вновь взяла его руку и молча сжала. А-Шу смотрел на закат и думал о том, что где-то там, за холмами, прямо сейчас, может быть, рубят следующий столб. И о том, что завтра он снова будет тренировать роту, которая когда-нибудь встанет между этими людьми и теми, кто хочет уничтожить всё, что построил его отец.

— Спасибо, — сказал он, успокоившись, — Я рад, что ты меня понимаешь, — он говорил тихо, с искренней благодарностью.

— Не за что. Я тоже не понимаю, почему некоторым так сложно понять все то, о чем ты говорил, — ответила она. — Но я верю, что ты справишься.

Он повернулся к ней. В её глазах горел тот самый огонёк, который он помнил с детства, — упрямый, дерзкий, ничего не боящийся. Что же видимо, хоть он пока еще и не богат, но с невестой ему повезло. Он нашел ее. Или она нашла его?

Ведь вспоминая их историю знакомства, А-Шу не мог точно сказать, кто кого нашел.

За месяц до праздника середины осени А-Шу, как и обещал, собирался отправится в поместье Чэней. Он уже подготовил свой лучший халат, но главное — рядом с ним должны были быть двое. Ли Чжаоцин, дядя и наставник, и Цзинфан, который прибыл из Тяньцзиня специально по поручению отца и которого он прямо сейчас вышел встречать на кръльцо.

— Отец велел передать, — сказал Цзинфан, когда они встретились у ворот, — что сам он приехать не сможет, но я здесь как его представитель. Так что считай, что у тебя есть благословение наместника Чжили. Не подведи. — сказал он, на что А-Шу только кивнул. Он и не собирался подводить. — Ну и… — Цзинфан почесал затылок под длинной косой, — ещё кое-что случилось.

— И что же? — не понял А-Шу.

— Да вот, — вздохнул Цзинфан и в этот момент из повозки выпрыгнула Юэ — раскрасневшаяся, взлохмаченная, в дорожном халате, который явно надевала второпях.

— А вот и я! — выпалила она, оглядываясь по сторонам с видом полководца, только что взявшего крепость. — Встречай меня, земля предков!

А-Шу моргнул. Потом перевёл взгляд на Цзинфана.

— Ты её с собой привёз?

— Я пытался её отговорить, но ты же знаешь, это бесполезно.

— А госпожа Чжао? — всё ещё немного пришибленно спросил он.

— Я оставила маме записку, — ответила Юэ сама, не дав Цзинфану и рта раскрыть. — Написала, что поехала с братом в Аньхой. Что это родовое поместье, что за мной присмотрят и что со мной всё будет хорошо. — Она на мгновение замялась. — Ну, почти всё. Про свадьбу я не написала. И про тебя — тоже.

— То есть ты убежала из дома? — спросил А-Шу, пытаясь переварить свалившуюся на их голову сестренку, — да и вообще…что именно ты не написала про меня?

— Ну… — Юэ закатила глаза к небу, будто припоминая текст. — Я написала, что еду с Цзинфаном к дяде Чжаоцину, чтобы поклониться могилам предков. — Она сказала это с таким невинным видом, что Цзинфан поперхнулся.

А-Шу скептически хмыкнул. Вряд ли госпожа Чжао, знающая свою дочь как облупленную, поверит в такую наглую ложь. Меньше всего сыновней почтительности можно было ждать именно от Юэ — девочки, которая и раньше не то чтобы соблюдала «Четыре добродетели и три послушания».

— Думаешь, она поверила? — спросил он, скрестив руки на груди.

— Не знаю, — честно ответила Юэ. — Но я старалась, чтобы почерк был серьёзным. И про тебя — ни слова. Мама думает, ты остался в Тяньцзине. — ответила она с невинным выражением лица, на что А-Шу переглянулся с Цзинфаном.

— То есть ты сказала ей не всю правду, — уточнил он.

— Я сказала ей достаточно правды, чтобы она не волновалась. — Юэ сложила руки перед собой. — Это не ложь. Это дипломатия.

— Дипломатия, — повторил А-Шу, саркастично кивнув.

— Папа говорит, что хороший политик никогда не врёт, но и не говорит всего. Я учусь.

Ли Чжаоцин, стоявший рядом, тихо рассмеялся и покачал головой.

— Вся в отца. Определённо в отца.

— Вся в мать. Та тоже умеет добиваться своего. — возразил уставший с дороги, но наслаждающийся представлением Цзинфан

— Я не в мать! — возмутилась Юэ. — Я в папу. Папа тоже всегда говорит, что если чего-то хочешь — надо действовать.

— Папа говорит это о политике, а не о побеге из дома, — заметил Цзинфан.

— Какая разница? Принцип тот же.

— Ага, а про то, чтобы ночью пробраться на постоялый двор и спрятаться в сундуке с бельём, он тоже говорил? — Цзинфан явно издевался над мелкой сестрёнкой, а вот А-Шу всё никак не мог взять в толк, как у госпожи Чжао родилось… ЭТО!

— Она пробралась тайком?

— Представь себе. — Цзинфан покачал головой. — Мы нашли её только в дороге, когда услышали из повозки её постанывания после того, как её встряхнуло на ухабе. Я чуть не поседел. Открываю занавеску — а там она, сидит в сундуке с бельём, трёт ушибленный локоть и говорит: «Ну вот, теперь я точно с вами». — Юэ, услышав это, ничуть не смутилась.

— Я должна была убедиться, что меня не отправят обратно. А когда едешь в сундуке, обратно уже не отправишь — далеко уехали. Это стратегия! — важно заявила она.

— Это безумие, — сказал А-Шу, потирая лоб.

— Безумие — это пропустить свадьбу брата. — Юэ тряхнула головой, потирая ушибленный бок. — Я всё продумала, кроме проклятых дорог. Когда же папа нормальные железные дороги сделает?!

— И кроме того, что мать тебя выпорет, когда узнает. — резонно заметил Цзинфан.

— Мама не узнает. А если узнает — я уже вернусь. Возвращаться поздно — это не то же самое, что сбегать. Это всем известно.

— Кем «всем»?

— Мной. — Она улыбнулась ангельской улыбкой. — Теперь это известно и вам.

А-Шу посмотрел на сестру и вдруг усмехнулся. После всего, что было в Тяньцзине — холодного прощания с Цзиншу, ледяного взгляда госпожи Чжао, — эта девчонка, которая протряслась три дня в повозке ради того, чтобы увидеть, как её брат сватается, была как глоток свежего воздуха.

— Ладно, — сказал он. — Раз уж приехала, будешь сидеть тихо и пить чай. Договорились?

— Договорились! — Юэ просияла. — А можно мне посмотреть на невесту?

— Посмотришь. Когда придёт время. А пока — в дом, и чтобы ни звука.

— Я всегда сижу тихо, — заявила она и первой направилась к дому.

Цзинфан проводил её взглядом и тихо сказал А-Шу:

— Если она с возрастом не успокоится, я сочувствую её будущему мужу.

— А я уже сочувствую всем нам, — буркнул А-Шу. — Пошли. Господин Чэнь ждёт нас завтра.

Они направились к дому, но А-Шу на мгновение задержался у ворот. Он смотрел на старый абрикос, на голые ещё ветви, набухшие почками, и думал о том, как странно повернулась его жизнь. Ещё вчера он был чужим в собственной семье — скрытым сыном, которого прятали от посторонних глаз. Сегодня у него есть брат, который проехал полстраны, чтобы представлять отца на сватовстве. Дядя, который тайком пишет письма наместнику, подталкивая племянника к решительным действиям. Сестра, которая сбежала из дома и тряслась в сундуке с бельём, чтобы не пропустить его свадьбу. И женщина, которая знает его настоящую тайну и всё равно готова ждать.

Он не был один. Оказывается, он никогда не был один — просто не замечал этого за суетой, за тренировками, за бесконечными разъездами по отцовским поручениям.

Завтра он пойдёт к господину Чэню и назовёт своё настоящее имя. Завтра всё изменится. А сегодня — сегодня у него есть вечер в кругу семьи, которую он наконец-то обрёл. Пусть странной, пусть раздробленной на два дома и полную старых обид, но — семьи.

Он усмехнулся своим мыслям и пошёл к дому. Из окна доносился звонкий голос Юэ — она что-то рассказывала дяде, и тот смеялся. Цзинфан стоял на крыльце, задумчиво глядя на закат. А где-то в поместье Чэней, за холмами, сидела у окна девушка с тем самым, немного дерзким выражением лица, которое он помнил с детства — и ждала завтрашнего дня.

В день сватовства, господин Чэнь принял их в главном зале. Это был сухощавый человек лет пятидесяти с острым взглядом и сдержанными манерами. Он держался вежливо, но без подобострастия, давая понять: здесь, в этом доме, он — хозяин, и никакой наместник Чжили не заставит его поступиться интересами дочери. Госпожа Чэнь сидела чуть поодаль, сложив руки на коленях, и молча изучала А-Шу. И, может быть ему показалось, но за тканевой занавеской явно стоял кто-то третий.

Юэ, как и обещала, сидела тихо. Только глаза её блестели, перебегая с одного взрослого на другого, и пальцы нервно теребили край рукава. Перед ней стояла нетронутая чашка с чаем — она так боялась что-то упустить, что забыла о ней. Рядом с Юэ сидела Фу Хуамей— супруга дяди, которая специально приехала из своего крыла поместья, чтобы поддержать племянника в такой важный день.

Госпожа Фу была женщиной немолодой, но сохранившей в лице ту особую мягкость, которая с годами не исчезает, а только становится заметнее. Круглое, приветливое лицо, чуть тронутое морщинками у глаз — не от возраста, а от привычки улыбаться. Она была из небогатой помещичьей семьи из соседнего уезда, и Ли Чжаоцин женился на ней по любви, а не по расчёту — случай для клана Ли почти исключительный. Детей кроме Цзинфана у них не было, и всю свою нерастраченную материнскую теплоту она годами дарила А-Шу с Цзинфанем — то пирожки пришлёт, то тёплый шарф, то просто зайдёт вечером спросить, как дела. Сейчас она сидела рядом с Юэ, время от времени легонько касалась её плеча, чтобы успокоить, и смотрела на А-Шу с той особой гордостью, с какой смотрят на выросших детей.

— Не волнуйся, — шепнула она Юэ, когда та в очередной раз теребила рукав. — Твой брат справится.

— Я не волнуюсь, — прошептала Юэ в ответ. — Я переживаю. Это разные вещи.

Госпожа Фу тихо рассмеялась и погладила её по голове. А в центре зала, за низким столом, уже расселись все, кому предстояло говорить и слушать. Слуги бесшумно наполнили чашки, и Цзинфан, обведя взглядом собравшихся, поднялся первым.

— Господин Чэнь. Мой отец просил передать, что он сожалеет, что не может присутствовать лично. Государственные дела не отпускают его из Тяньцзиня. Но он уполномочил меня представлять его интересы. И его мнение таково: он одобряет этот союз. Всецело. Ваша дочь — достойная партия для моего брата, и клан Ли будет рад принять её в свою семью.

Цзинфан говорил с той особой интонацией, которую выработал за годы работы в секретариате: уверенно, спокойно, без заискивания. Господин Чэнь выслушал его и перевёл взгляд на А-Шу.

— Итак, молодой господин Ли. Вы просите руки моей дочери.

— Да, господин Чэнь.

— Я знаю, кто ваш отец. — Он помолчал. — И я знаю, кто вы. Шоубэй Хуайской армии. Цзюйжэнь. Командир отдельной роты. Всё это внушает уважение. Но вы должны понимать: я отдаю дочь не за имя. Я отдаю её за человека. И я хочу знать, что её будущее будет обеспечено.

А-Шу ожидал этого вопроса. Он достал из рукава заранее подготовленный документ — смету своих доходов и имущества.

— Жалованье шоубэя — тридцать пять лян в месяц. Кроме того, я имею долю в двух торговых предприятиях, которые приносят ещё около двадцати лян ежемесячно. — сказал он, умолчав, что еще вчера ничего такого у него не было. Это был отцовский подарок на помолвку, — Дом, в котором мы будем жить, — часть поместья клана Ли в Аньхое, он записан на моё имя распоряжением наместника. На первое время этого достаточно. В будущем я намерен сдать столичный экзамен и получить степень цзиньши, что откроет путь к более высоким должностям.

Господин Чэнь изучил документ. Передал жене. Та пробежала глазами по строкам и чуть заметно кивнула.

— Это всё хорошо, — сказал господин Чэнь. — Но вы — военный. Ваша служба связана с риском. Что будет с моей дочерью, если с вами что-то случится?

— В этом случае она останется под защитой клана Ли. У неё будет крыша над головой, средства к существованию и положение вдовы офицера, которое не позволит никому относиться к ней пренебрежительно. Кроме того, я намерен оформить на её имя часть своего имущества — независимо от того, что случится со мной.

Господин Чэнь долго молчал. Потом перевёл взгляд на Ли Чжаоцина.

— Вы — старший из присутствующих. Что вы скажете, сосед?

— Я скажу, — ответил дядя, не торопясь, — что этот человек — лучший из всех, кого я знаю. Он прошёл путь, который не пожелал бы и врагу. Он честен, умён и упрям. Он будет хорошим мужем. А если нет — я лично с него спрошу. — сказал он со строгостью в голосе, а господин Чэнь усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Хорошо. Теперь о калыме. — Он назвал сумму: сто пятьдесят лян серебром, из которых половина деньгами, а половина — товарами: шёлк, зерно, две головы скота. Сумма была не завышенной — ровно такой, чтобы показать: его дочь ценят, но не продают.

А-Шу, который ожидал большего, выдохнул про себя и кивнул. Цзинфан, сидевший рядом, едва заметно толкнул его локтем: мол, легко отделался.

— Мы согласны, — сказал Ли Чжаоцин, переглянувшись с сыном и племянником. — Свадьбу предлагаем играть в праздник середины осени. Время благоприятное, семья соберётся.

— Принимаю, — ответил господин Чэнь, а госпожа Чэнь поднялась и впервые за всё время заговорила:

— Берегите её. Она у нас одна.

— Я знаю, госпожа Чэнь. Обещаю.

На этом официальная часть закончилась. Подали ещё чаю, и разговор перешёл в менее формальное русло. Господин Чэнь расспрашивал о роте, о Гатлинге (о котором уже ходили слухи по всей округе), о видах на урожай в этом году. А-Шу отвечал подробно и честно. Он чувствовал, что экзамен сдан — не тот, что сдают в Нанкине, но не менее важный.

Когда они вышли во двор, Цзинфан хлопнул его по плечу.

— Ну вот. Теперь ты почти женат.

— Почти?

— До свадьбы ещё месяц. Успеешь передумать.

— Не дождёшься.

В этот момент их нагнала Юэ. Она выскочила из дома вслед за госпожой Фу и, забыв о всяком этикете, схватила А-Шу за рукав.

— Ну что? Ты доволен?

— Доволен, — ответил он, глядя на сестру сверху вниз. — А ты? Не жалеешь, что приехала?

— Ни капли! — Она просияла. — Я теперь знаю, как сватаются. Это очень интересно. Особенно когда дядя сказал «я лично с него спрошу». У господина Чэня было такое лицо, будто он не ожидал.

— Никто не ожидал, — усмехнулся подошедший Цзинфан. — Дядя у нас мастер коротких речей.

— И правильных, — добавил Ли Чжаоцин, появляясь следом. Он взял жену под руку и оглядел племянников. — Ну что, молодёжь? Обратно в поместье? Завтра начнём готовиться к свадьбе.

— А можно я ещё побуду? — спросила Юэ. — Я хочу посмотреть сад. Госпожа Фу говорила, что здесь есть старый пруд с золотыми рыбками.

— Там сейчас нет рыбок, — ответил А-Шу. — Осенью их переносят в дом. Но пруд красивый. Проводить?

— Я сама! — Она уже бежала по дорожке, и госпожа Фу с мягкой улыбкой покачала головой.

— Вся в тебя, — сказала она мужу. — Такая же неугомонная.

— Почему сразу в меня? — притворно возмутился Ли Чжаоцин. — Может, она в брата? Посмотри на Жунцзы — он в её возрасте тоже ни минуты на месте не сидел.

— Он и сейчас не сидит, — заметил Цзинфан.

А-Шу ничего не ответил. Он смотрел, как Юэ, добежав до пруда, наклонилась над водой и что-то высматривает среди опавших листьев. Потом перевёл взгляд на дом Чэней, где за одним из окон горел свет. Где-то там, в своей комнате, сидела женщина, которая через месяц станет его женой. И он знал: что бы ни случилось дальше, этот день останется с ним навсегда.

Вечером после сватовства А-Шу не пошёл в дом. Вместо этого он направился к казарме — длинному приземистому зданию на восточном краю поместья, которое когда-то было складом для зерна, а теперь стало домом для ста пятидесяти человек его роты. Старые балки ещё хранили запах пшеницы, но к нему давно примешались другие запахи — ружейного масла, кожи, солдатского пота и сосновых дров из печи, которую топили круглый год.

Вдоль стен тянулись двухъярусные нары, застеленные серыми одеялами — аккуратно, по-военному, без единой складки. У входа, на деревянных колышках, висели винтовки Тяньцзиньского арсенала — стволами вниз, чтобы не попадала пыль. В углу, на отдельном столе, покрытом промасленной тканью, покоился Гатлинг — Дашу лично смазывал его каждую неделю, даже когда оружие не использовали. На стенах висели учебные схемы, нарисованные углём прямо на досках: построение цепи, фланговый охват, движение малых групп.

Когда А-Шу вошёл, в казарме было тихо. Солдаты уже поели и занимались кто чем: чистили оружие, играли в кости, перешивали форму. Дашу, Сяошу и Лю сидели в дальнем углу за грубо сколоченным столом. Перед ними стоял чайник и три жестяные кружки. Увидев командира, Дашу привстал.

— Командир? Что-то случилось?

— Ничего. — А-Шу подошёл и сел на свободную табуретку. — Разговор есть.

Сяошу отложил нож, которым чистил яблоко. Лю, как всегда, ничего не сказал, но повернул голову и внимательно посмотрел на А-Шу.

— Я женюсь, — сказал А-Шу немного смущенно. — В праздник середины осени. Вы трое приглашены. Без вас я бы не дошёл до этого дня. — он говорил, а Дашу крякнул и расплылся в улыбке.

— Ну наконец-то! А то мы уж думали, что ты до старости будешь тянуть!

— Все так говорили, — усмехнулся А-Шу. — Но я не об этом.

Он помолчал, обвёл взглядом троих — своих первых соратников, тех, кто начинал с ним ещё на берегу реки, когда у них не было ничего, кроме палок и старой пищали.

— Вы знаете меня как А-Шу. Вы знаете, что я вырос в этом поместье, что меня взял в дом господин Ли, что я учился, тренировался и стал командиром. Это всё правда. Но не вся.

Дашу перестал улыбаться. Сяошу медленно положил яблоко на стол. Лю сидел неподвижно. — Моё настоящее имя — Ли Жунцзы, — сказал А-Шу, выдохнув. — Я сын Ли Хунчжана. Не приёмный. Не дальний родственник. Родной. От первой жены, госпожи Чжоу. Меня прятали с рождения. Сначала в горной деревне, потом в Нанкине, потом здесь. Никто не должен был знать. Но через месяц я женюсь. И вы должны знать, за кем идёте.

В казарме повисла тишина. Где-то в дальнем углу звякнула кружка, и солдаты, сидевшие неподалёку, замерли, прислушиваясь. Дашу медленно поднялся. Его лицо выражало сложную гамму чувств — не гнев, не обида, а какое-то ошеломлённое осознание.

— Ты… — он запнулся. — Ты сын наместника? Того самого Ли Хунчжана?

— Да. — обречённо кивнул он друзья, ожидая дальнейшей реакции.

— Мы с тобой чинили сети. Ты сидел с нами на берегу. Я учил тебя говорить по-нашему. Я думал, ты просто парень из поместья, который хорошо дерётся. А ты… — Он осёкся и вдруг расхохотался — хрипло, но без злобы. — Ты сын Ли Хунчжана! Командующего Хуайской армией! Величайшего из живущих аньхойцев!

— Я тот, кого вы знаете, — спокойно ответил А-Шу. — Имя ничего не меняет.

— Меняет! — Дашу шагнул вперёд и вдруг хлопнул его по плечу так, что А-Шу покачнулся. — Конечно, меняет! Ты — господин! А мы с тобой… — Он снова осёкся, не находя слов. Вместо него заговорил Сяошу:

— Ты пришёл к нам, когда мы были никем. Сидел с нами, говорил на нашем диалекте, учил нас всему. Ты не держался как господин. Ты держался как свой. И сейчас ты пришёл и сказал правду. — Он помолчал. — Я иду за тобой. Как шёл всегда.

Лю ничего не сказал. Он просто взял свою кружку и подвинул её к А-Шу — жест, который в их роте означал высшую степень доверия.

А-Шу принял кружку и сделал глоток. Чай был холодным и горьким, но сейчас это не имело значения.

— На свадьбе вы будете как мои братья, — сказал он, держа кружку в руках. — Как равные. Вы заслужили это.

— А нас не прогонят? — с сомнением спросил Дашу. — Вдруг какой-нибудь сановник из Пекина решит, что простым солдатам не место за одним столом с цзеюанем?

— Не прогонят. — А-Шу усмехнулся. — Сановников из Пекина не будет. Отец не смог приехать. Так что главный сановник здесь — знакомый вам Цзинфан. А он сам из простых. Так что своих не обидит.

Дашу хмыкнул, и в его глазах мелькнуло облегчение. Цзинфана в роте знали и уважали — он не раз приезжал в поместье, сидел с солдатами у костра, расспрашивал о тренировках и никогда не смотрел свысока.

— Тогда за жениха, — сказал Дашу, поднимая кружку. — За Ли Жунцзы! Чтобы у него всё получилось.

— За жениха, — подхватили Сяошу и Лю хором.

А-Шу поднял кружку в ответ. Через месяц он станет мужем. Но сегодня, здесь, в старой казарме, пахнущей ружейным маслом и сосновыми дровами, он был просто командиром своих людей. И этого было достаточно.

Праздник середины осени выдался на редкость ясным и тёплым, словно само небо решило благословить этот день. Полная луна ещё не взошла, но воздух уже был напоён ароматом цветущего османтуса и предвкушением двойного торжества.

Свадебный кортеж показался на дороге в полдень. А-Шу ехал впереди в тёмно-красном свадебном халате, который прислала из Тяньцзиня госпожа Чжао. Этот жест стоил ей немалых усилий, но она пересилила себя, и расшитые золотом драконы на шёлке свидетельствовали: жених — не безродный офицер, а сын дома Ли, что бы ни говорили за его спиной. За ним следовал Цзинфан — старший брат и цзеюань, лучшего сопровождающего не найти. Дашу, заместитель командира роты, в непривычном парадном халате то и дело одёргивал воротник и тихо ворчал, но на лице его сияла гордость за своего командира. Десять бойцов в парадной форме замыкали процессию.

Юэ ехала в отдельной повозке вместе с госпожой Фу. Она то и дело высовывалась из окна, чтобы ничего не пропустить, и госпожа Фу каждый раз мягко возвращала её обратно — но без особого успеха. Сегодня Юэ была в новом халате, который ей сшили специально для этого дня — нежно-голубого цвета, с вышитыми по рукавам цветами сливы. Она чувствовала себя почти взрослой и очень этим гордилась.

Красный паланкин невесты, украшенный золотыми кистями и лентами, покачивался в такт шагам носильщиков. Из-за плотных занавесок не доносилось ни звука, но все знали: внутри — та, ради которой этот день настал.

У ворот поместья процессию встречали родители невесты и толпа родственников. Господин Чэнь, одетый в строгий тёмно-синий халат, держался с достоинством, но руки его чуть заметно дрожали, когда он принимал дары от семьи жениха. Госпожа Чэнь, стоявшая рядом, уже не скрывала слёз — впрочем, на свадьбе слёзы матери считались доброй приметой.

Когда А-Шу спешился и приблизился к паланкину, чтобы помочь невесте выйти, на мгновение воцарилась тишина. Юэ, стоявшая рядом с госпожой Фу, затаила дыхание. Он откинул занавеску и увидел её — в алом халате с вышитыми пионами, с лицом, скрытым плотной красной вуалью. Она протянула ему руку, и он принял её — тёплую, чуть дрожащую, такую знакомую и одновременно новую.

— Какая красивая, — выдохнула Юэ, и госпожа Фу легонько сжала её плечо.

Церемония прошла в главном зале поместья, перед алтарём предков семьи Чэнь. Вдоль стен выстроились красные свечи, их пламя колебалось от дыхания десятков гостей. А-Шу и Чэнь Юэ трижды поклонились: небу и земле, родителям, друг другу. Господин Чэнь, принимая поклон, сжал челюсти так, что побелели костяшки пальцев. Госпожа Чэнь плакала от счастья, и сидящая рядом госпожа Фу тихо протянула ей платок — свой, с вышитыми по краю незабудками. Когда пришло время передавать дочь в дом мужа, голос отца дрогнул, но он справился. Ли Чжаоцин, стоявший рядом, смотрел на А-Шу с тем особым выражением, какое бывает у людей, доживших до момента, ради которого они работали много лет.

После церемонии молодых проводили в свадебные покои. Красные свечи, зажжённые у изголовья, бросали тёплые блики на резную мебель и расшитые покрывала. А-Шу, следуя ритуалу, осторожно поднял край вуали и замер. Она подняла на него глаза — те самые, что когда-то, много лет назад, смотрели на него с дерзким любопытством из-под растрёпанных косичек. Теперь они смотрели иначе — с теплотой, с ожиданием, с любовью.

Он не нашёл слов. Она, кажется, тоже. Но слова в этот миг были не нужны.

Пир продолжался до ночи. Гости пили рисовое вино, ели лунные пряники, желали молодым «полной луны» — такой же круглой и цельной, как та, что поднималась над крышами. Дашу, которого посадили за один стол с местными помещиками, вдохновенно рассказывал о Гатлинге, и те слушали с таким благоговейным ужасом, что Сяошу потом полчаса не мог успокоиться от смеха. Цзинфан поднял чашу за брата и сказал всего три фразы — но А-Шу запомнил их навсегда: «Ты шёл к этому дольше, чем нужно. Но ты пришёл. Я горжусь тобой».

Юэ сидела за столом вместе с госпожой Фу и чувствовала себя совершенно счастливой. Она впервые в жизни была на настоящей свадьбе, ела лунные пряники, слушала, как взрослые говорят тосты, и даже сама подняла чашку с чаем, когда объявили здравицу в честь жениха и невесты. Госпожа Фу, глядя на неё, улыбалась — и в этой улыбке было что-то очень тёплое, почти материнское.

Когда луна поднялась в зенит и гости начали расходиться, А-Шу вышел во двор. Красные фонари ещё горели, отбрасывая тёплые блики на старую сосну, под которой они сидели детьми. Он стоял и смотрел на небо — полную, яркую луну, заливавшую сад серебристым светом.

Дверь скрипнула. Чэнь Юэ — теперь уже госпожа Ли — вышла на крыльцо. Она сняла свадебный наряд и была в простом домашнем платье, но даже сейчас, без украшений, казалась ему самой красивой женщиной на свете. Она встала рядом, её рука нашла его. Они не говорили — слова были не нужны. Просто стояли и смотрели на луну, которая в этот праздничный вечер была полной, как их жизнь, только что начавшаяся.

Зима в том году выдалась мягкой. Снег выпал только в начале декабря — лёгкий, пушистый, — и тут же растаял, оставив после себя запах мокрой земли и прелых листьев. Старый абрикос во дворе стоял голый, но на кончиках ветвей уже угадывались будущие почки — до весны было ещё далеко, а дерево уже готовилось цвести.

А-Шу вернулся с тренировки затемно. Рота сегодня отрабатывала ночные перестроения, и он продрог до костей — февральский ветер, пусть и не такой злой, как в Тяньцзине, всё равно пробирался под халат. Он вошёл в дом, ожидая тишины, но из гостиной доносился свет и голос — Чэнь Юэ читала вслух.

Она сидела у камина, закутавшись в тёплый плащ, с газетой в одной руке и чашкой чая в другой. Живот её уже округлился — пятый месяц пошёл, — но двигалась она всё так же легко, словно не замечала собственной тяжести. Увидев мужа, она отложила газету и улыбнулась.

— Замёрз? Иди к огню. Я сейчас чай налью.

Он сел рядом, протянул руки к камину и почувствовал, как тепло медленно возвращается в пальцы. Чэнь Юэ налила ему чай, пододвинула чашку и снова взялась за газету.

— Что пишут? — спросил он, вдыхая аромат свежего жасминного чая.

— Французы опять требуют уступок в Тонкине. Пишут, что дело идёт к войне. — Она перевернула страницу. — Твой отец выступает против. Говорит, что мы не готовы.

— Он всегда так говорит, — пожал он плечами.

— Может, он прав. — Она опустила газету и посмотрела на него. — Если война начнётся, тебя призовут?

— Меня не надо призывать. Я сам пойду. — сделав глоток, сказал А-Шу и посмотрел на поджавшую губы Чэнь Юэ.

— Знаю. — Она вздохнула. — Поэтому и спрашиваю. — Он хотел сказать что-то успокаивающее, но не успел. Чэнь Юэ вдруг взяла его руку и положила себе на живот — туда, где под тёплой тканью халата билась новая жизнь. — Он сегодня толкался, — сказала она тихо. — И так весь день, как будто он тренируется.

А-Шу замер, чувствуя под ладонью слабые, едва уловимые толчки. Его ребёнок. Уже живой, уже двигающийся, уже требующий места в этом мире.

Они хоть и ждали этого, но когда повитуха впервые сказала Чэнь Юэ, что она понесла, оба растерялись. А-Шу помнил тот день: он вернулся с плаца, уставший и потный, а она сидела на крыльце с таким лицом, будто увидела призрака. «У нас будет ребёнок», — сказала она, и он сначала не поверил. Потом сел рядом, взял её за руку, и они долго молчали — не потому что не радовались, а потому что не могли осознать этой новости. Это оказалось слишком большим для двух людей, которые привыкли к опасностям и потерям, но не привыкли к счастью.

Первые месяцы были трудными. Чэнь Юэ мучилась тошнотой по утрам, худела, хотя должна была набирать вес, и злилась на себя за слабость. А-Шу просыпался по ночам от каждого её движения и лежал, глядя в потолок, думая о том, справится ли он? В те дни А-Шу даже допустил странную мысль, что грядущая война, будет она или нет, для него гораздо понятней, чем отцовство.

Там были враги и союзники, карты и тактика, приказы и исполнение. Все привычно, четко и знакомо. А здесь — крошечное существо, которое ещё даже не родилось, но уже перевернуло весь их с Чэнь Юэ быт. Что он мог ему дать? Чему научить? Как защитить?

А потом живот начал расти, и Чэнь Юэ расцвела. Тошнота прошла, слабость отступила, и она снова стала собой — только мягче, спокойнее, словно что-то внутри неё наконец встало на место. Она часами сидела у камина, положив руки на живот, и разговаривала с ребёнком — тихо, вполголоса, чтобы никто не слышал. А-Шу однажды застал её за этим и остановился в дверях, не решаясь войти. Она рассказывала их будущему сыну о том, какой у него отец. «Он сильный, — говорила она. — И умный. И упрямый. Ты будешь на него похож. Только, пожалуйста, будь чуть-чуть поспокойнее».

Он тогда улыбнулся и вошёл, делая вид, что ничего не слышал. Но с того дня что-то изменилось. Он перестал бояться. Вернее, страх никуда не ушёл — но теперь рядом с ним появилось что-то ещё. Ожидание. Предвкушение. Тихая, спокойная радость от того, что скоро их станет трое.

— Сильный, — сказал он, и голос его дрогнул. — Весь в мать.

— Нет. — Она покачала головой. — В отца. Ты тоже не умеешь сидеть на месте. — хи-хикнула она, легонько ткнув А-Шу указательным пальцем в лоб.

Они замолчали. В камине потрескивали дрова, за окном кружил редкий снег. А-Шу держал руку на её животе и думал о том, что война — не вопрос «если», а вопрос «когда». Что к тому времени, как его сын родится, он, возможно, будет уже далеко отсюда. Дурное предчувствие появившееся в последнее время от чего-то не давало ему вздохнуть спокойно, хоть сейчас, прямо сейчас ничего такого и не происходило.

— Я хочу назвать его Цзинъюань, — сказала Чэнь Юэ, прерывая его мысли. — Если будет мальчик.

— Цзинъюань… — повторил А-Шу. — «Почитающий исток». Хорошее имя.

— Это из «Ши цзина». «Почитающий исток, пьющий из чистого ручья». — Она чуть улыбнулась. — Что, не думал, что я знаю классиков?

— Знаешь-знаешь, — усмехнулся А-Шу, — Я давно перестал думать, что ты чего-то не знаешь.

— Вот и правильно. Потому что я знаю все и обо всем. — Самодовольно заявила она, накрыв его руку своей. — Цзинъюань. Пусть будет мальчик. Пусть будет похож на тебя.

— Лучше на тебя. Ты красивее.

Она рассмеялась — впервые за вечер, — и от этого смеха в доме стало теплее. А-Шу обнял её, прижал к себе и закрыл глаза. Завтра он снова будет на плацу, снова будет гонять роту до седьмого пота, снова будет читать сводки из Тонкина. Но сегодня, здесь, у камина, не было ни войны, ни политики. Только он, она и ребёнок, который ещё не родился, но уже носил имя.

Цзинъюань. «Почитающий исток». Тот, кто будет помнить, откуда он пришёл.

Неделей позже, в казарме, Дашу и Сяошу сидели за тем же грубо сколоченным столом и спорили до хрипоты. Лю, как всегда, молчал, но по его лицу было видно, что он внимательно слушает.

— Я тебе говорю, это не сработает! — Дашу хлопнул ладонью по столу. — Винтовка бьёт на четыреста шагов, но на таком расстоянии ты уже не видишь, куда попал. Это как в темноте плеваться — может, попадёшь, а может, и нет.

— А если не на четыреста? — спросил Сяошу, разглядывая винтовку, которую он вертел в руках. — Если ближе? Скажем, на двести шагов. И не залпом, а один выстрел. Один стрелок. Одна цель.

— Зачем? У нас есть залповый огонь. Есть Гатлинг. Зачем нам один стрелок?

— А ты представь. — Сяошу отложил винтовку и взял со стола яблоко, которое до этого чистил. — Вот идёт вражеский офицер. Не важно, француз, японец или кто ещё — тот, кто командует. Он встал на холме, смотрит в бинокль, отдаёт приказы. Ты можешь достать его залпом? Можешь. Но пока ты дашь команду, пока солдаты прицелятся, он уже уйдёт. А теперь представь, что у тебя есть человек, который умеет стрелять лучше всех. Он видит этого офицера, ложится, прицеливается — и одним выстрелом снимает его. Без залпа, без шума, без предупреждения.

Дашу замолчал. Он смотрел на яблоко в руке Сяошу так, будто это была голова вражеского командира.

— И как ты найдёшь такого человека? — спросил он наконец. — Кто у нас так стреляет?

— Я, — сказал Сяошу, даже немного обиженно. — Я не лучший в рукопашной, ты знаешь. Лю меня укладывает за пять секунд. Но на стрельбище я кладу все мишени с трёхсот шагов. А если дать мне винтовку получше и время на подготовку — я смогу и с четырёхсот.

Лю, сидевший в углу, медленно кивнул. Это была правда: в рукопашной Сяошу уступал и Дашу, и Лю, и половине роты. Но на стрельбище ему не было равных.

— Ладно, — сказал Дашу после долгой паузы. — Попробуем. Но винтовку я тебе достану. И патроны — лучшие, какие есть. И позицию ты будешь выбирать так, чтобы если что — мы могли тебя прикрыть. Понял?

— Понял.

— И командиру пока не говорите. Сначала испытаем. Если получится — тогда и покажем. Если нет — пусть думает, что мы просто тренировались.

— Он узнает, — сказал Сяошу, хмыкнув.

— Конечно, узнает. Он всегда всё узнаёт. Но…

— И что же я должен не узнать? — раздался голос от входа.

Все трое обернулись. В дверях казармы стоял А-Шу. Он вошёл бесшумно — как всегда, — и теперь стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них с тем особым выражением, которое не предвещало ничего хорошего. Или наоборот — чего-то очень хорошего.

— Командир, мы… — начал Дашу.

— Я слышал. — А-Шу подошёл к столу и взял яблоко, которое Сяошу так и не доел. — Один стрелок. Одна цель. Без залпа, без шума. — Он откусил яблоко. — И как давно вы это придумали?

— Только что, — честно ответил Сяошу.

— И уже назначили себя снайпером?

— Кем?

— Снайпером. — А-Шу произнёс это слово на английском — sniper, — и трое переглянулись. — Так называют таких стрелков в Европе. От слова snipe — болотная птица. Маленькая, быстрая, незаметная. Чтобы попасть в неё, нужно быть очень хорошим стрелком. — Он помолчал, глядя на Сяошу. — Значит, ты у нас снайпер.

— Я просто хорошо стреляю, — сказал Сяошу, немного обескураженный от лекции командира.

— Этого мало. Снайпер — это не просто хороший стрелок. Это человек, который умеет выбирать позицию, маскироваться, ждать часами. Он работает не в строю — он работает один. Или в паре с наводчиком. Наводчик наблюдает, считает расстояние, поправляет на ветер. Стрелок стреляет. Они действуют вместе. — он говорил, прожевав яблоко, аДашу присвистнул.

— Ты так говоришь, будто уже видел таких.

А-Шу на мгновение замер. Он действительно видел таких — не здесь, не в этой жизни, а там, в прошлой, которая проступала в его памяти смутными образами. Снайперы в странной пятнистой форме, с винтовками, на которых крепились настоящие оптические прицелы. Люди, способные поразить цель с расстояния в полтысячи шагов. Как он мог забыть о них? Как эта мысль не пришла ему в голову раньше, когда он вспоминал тактику малых групп, рассыпной строй, движение цепью? Снайперы были таким же очевидным следующим шагом — а он упустил его из виду. Занятый подготовкой роты, экзаменами, свадьбой, он ни разу не вспомнил о них. И вот теперь трое его друзей заново изобрели то, что он должен был придумать сам. Хотя… может, оно и к лучшему?

— Читал, — коротко ответил он. — У одного иностранца. Прусский офицер описывал отряды стрелков, которые работали против французов в последнюю войну. Назывались «егеря». Стреляли из винтовок с улучшенным прицелом, выбирали цели сами. Очень эффективно.

— И что? — спросил Дашу, хоть и поддержавший друга, но сохраняющий скепсис. — Нам тоже такое нужно?

— Нужно. Но не один стрелок. Отделение. — А-Шу взял со стола стреляную гильзу с мелом внутри и начал чертить ею на доске, висевшей на стене. — Двенадцать человек. Шесть стрелков, шесть наводчиков. Работают парами. Стрелок ведёт огонь, наводчик наблюдает и корректирует. В бою такое отделение может снять всех вражеских офицеров и расчёты орудий за несколько минут. А потом исчезнуть, как будто их и не было.

Трое переглянулись. На лицах Дашу и Сяошу читалось изумление. Лю, как всегда, молчал, но в его глазах горел тот самый огонёк.

— Двенадцать человек, — повторил Дашу. — Где мы их возьмём?

— Подготовим. У нас есть рота. Сто пятьдесят человек. Неужели среди них не найдётся шестерых, которые стреляют лучше остальных?

— Найдётся, — сказал Сяошу. — Я знаю троих. Один из новобранцев — бывший охотник из Хэнани. Он бьёт белку в глаз с пятидесяти шагов.

— Вот с него и начнём. — А-Шу повернулся к Сяошу. — Ты — первый стрелок. Подберёшь себе наводчика из тех, кому доверяешь. Остальных найдём вместе. Тренировки — отдельно от роты. Патроны я выбью у майора Чжоу. И ещё — нужны прицелы. Настоящие.

— Трубки? — спросил Дашу.

— Лучше линзы. Я напишу отцу. Может, удастся достать через шанхайских купцов. — Он оглядел троих. — Если получится, у нас будет первое снайперское отделение в Хуайской армии. А может, и во всей империи.

— Звучит гордо, — сказал Дашу.

— Звучит опасно, — поправил Лю. Это было первое слово, которое он произнёс за весь вечер. И, как всегда, в точку.

— Опасно, — согласился А-Шу. — Но война — это вообще опасно. А мы будем к ней готовы. — Он взял со стола кружку с остывшим чаем и поднял её. — За снайперов. Чтобы у них был острый глаз и твёрдая рука.

— За снайперов, — подхватили трое.

И выпили. Чай был холодным, но это не имело значения. В старой казарме, пахнущей ружейным маслом и сосновыми дровами, только что родилось то, чего ещё не было ни в одной армии Китая. И четверо друзей знали: это изменит всё.

На следующий день начались испытания.

А-Шу выделил для снайперского отделения дальний край стрельбища — туда, где мишени стояли не ровными рядами, как для обычных стрельб, а были разбросаны по склону на разном расстоянии: одна у кустов, другая у камня, третья наполовину скрыта за стволом старой сосны. Не удобные квадратные щиты, а нечто похожее на настоящие цели — неровные, неудобные, прячущиеся в тени.

Первыми на стрельбище вышли Сяошу и его наводчик — молодой парень из новобранцев по имени Сюэ, бывший охотник из Хэнани, тот самый, что бил белку в глаз с пятидесяти шагов. Он был молчалив, почти как Лю, но в обращении с винтовкой чувствовалась врождённая сноровка — не выученная, а впитанная с детства, когда оружие для человека не инструмент войны, а способ добыть еду.

— Давай, — сказал А-Шу, отходя в сторону. — Твоя цель — вон тот щит у сосны. Триста шагов. Наводчик считает расстояние и поправку на ветер. Стрелок стреляет. Работаете вместе.

Сяошу лёг на землю, пристроил винтовку на сошки — две палки, связанные верёвкой, которые он смастерил накануне вечером. Сюэ лёг рядом, достал из-за пазухи медную трубку — ту самую, что они нашли у горного охотника, — и приставил к глазу.

— Триста двадцать, — сказал он. — Ветер слева, слабый. Бери на полпальца правее.

Сяошу прицелился. Выдохнул. Нажал на спуск. Выстрел грохнул, и пуля ушла в склон на добрых два шага левее мишени.

— Мимо, — констатировал Дашу, стоявший за спиной.

— Ветер, — сказал Сяошу сквозь зубы. — Я не учёл.

— А ты учти.

Второй выстрел. Пуля взбила землю перед мишенью — на полшага ниже.

— Третий.

Третий выстрел попал в край щита. Не в центр, но попал. Сяошу опустил винтовку и выдохнул.

— Три выстрела на одну мишень, — сказал он с горечью. — В бою мне не дадут трёх попыток.

— Правильно, — ответил А-Шу, опустив бинокль. — Поэтому мы и тренируемся. Давай ещё. Теперь — четыреста шагов. Вон та мишень у камня.

На четырёхстах шагах дело пошло хуже. Медная трубка, которую Сюэ держал у глаза, давала лишь приблизительное увеличение. Ветер на таком расстоянии был уже не «слабым» — он менялся каждые несколько секунд, и предсказать его становилось почти невозможно. Сяошу сделал пять выстрелов — и попал лишь раз.

— Не годится, — сказал он, откладывая винтовку. — Трубка не помогает. Она только мешает.

— Не трубка мешает, — возразил Сюэ, впервые за всё время подав голос. — Прицел. У нас нет нормального прицела. У моего отца был старый английский штуцер с диоптрическим прицелом. Он бил на пятьсот шагов. Я видел.

— И где нам его взять? — спросил Дашу.

— Нигде, — ответил А-Шу, вздохнув. — Пока. Я написал отцу. Может, к лету что-то привезут. А пока — работаем с тем, что есть.

И они начали работать с тем, что было.

День за днём, с рассвета до темноты, Сяошу и Сюэ лежали на холодной земле, пристреливаясь к мишеням на разном расстоянии. Они учились считать шаги на глаз, определять ветер по дыму от костра, который разводили на краю стрельбища, учитывать влажность воздуха и угол наклона. Всё это было новым — никто в Хуайской армии не учил стрелков работать на таких расстояниях. Даже Лао Чжан, старый ветеран, пришедший не одну войну, однажды посмотреть на стрельбы, покачал головой и сказал: «Я таких стрелков не видел. Это что-то новое».

К концу первой недели Сяошу стабильно попадал в мишень с трёхсот шагов. К концу второй — с трёхсот пятидесяти. На четвёртой сотне всё ещё мазал, но уже реже.

Параллельно А-Шу отбирал остальных. Из ста пятидесяти человек роты он выбрал ещё десятерых — пятерых стрелков и пятерых наводчиков. Критерий был простым: три выстрела по мишени с двухсот шагов. Если все три попадали в круг размером с человеческую голову — брали в снайперы. Если нет — возвращались в строй.

Из пятерых стрелков трое были ветеранами, помнившими ещё первые операции в Хэнани. Двое — новобранцами, которых Сяошу отобрал лично. Один из них, молодой парень по имени Линь, на первых же испытаниях показал результат лучше, чем у самого Сяошу: три выстрела, три попадания, все в центр мишени. Дашу, наблюдавший за стрельбой, присвистнул.

— Ты где так научился? — спросил он.

— В горах, — коротко ответил Линь. — У нас там каждый умеет стрелять. Кто из лука, кто из нарезной винтовки. Иначе не выживешь.

Наводчиков подбирали иначе. Здесь нужен был не меткий глаз, а способность считать, наблюдать и молчать. Хороший наводчик — это тот, кто не задёргается, когда рядом свистят пули. Кто сможет спокойно сказать: «Ветер изменился, бери на палец левее» — даже когда вражеская цепь идёт в атаку.

Сюэ, наводчик Сяошу, оказался именно таким. На пятый день испытаний, когда А-Шу устроил учебную атаку на позицию снайперов — с криками, стрельбой холостыми и дымовыми шашками, — Сюэ ни разу не дрогнул. Он лежал рядом с Сяошу и тихо говорил: «Пятьдесят шагов до левого фланга. Офицер. Бери его». И Сяошу справилялся.

К концу месяца снайперское отделение было сформировано. Шесть пар — двенадцать человек, — которые тренировались отдельно от роты, по своим, особым программам. Они учились маскироваться, зарываться в землю, часами лежать неподвижно, ожидая цель. Они учились дышать так, чтобы не сбивался прицел. Учились работать в паре, понимая друг друга без слов — по одному движению бровей, по одному взгляду.

А-Шу смотрел на них и думал о том, что ещё месяц назад ничего этого не было. Что трое его друзей, споря за кружкой чая, случайно изобрели то, что он сам должен был вспомнить. И что теперь у его роты есть оружие, которого нет ни у кого.

Однажды вечером, после особенно удачной тренировки, Дашу подошёл к нему и сказал:

— Знаешь, командир, а ведь это всё из-за яблока.

— Что? — не понял А-Шу.

— Ну, Сяошу когда спорил, он яблоко чистил. И вертел его в руках. Как мишень. Я тогда подумал: если он попадёт в яблоко с трёхсот шагов, я поверю в эту затею. А он попал. Правда, с четвёртого раза. Но попал.

— С четвёртого? — А-Шу усмехнулся. — А этот хвастун сказал, что с первого.

— Врёт. С первого он промазал. Но ты ему не говори, что я проболтался.

— Не скажу. — А-Шу посмотрел на стрельбище, где в сгущающихся сумерках Сяошу и Сюэ всё ещё сидели у мишеней, обсуждая что-то. — Пусть думает, что он лучший. Ему это помогает.

— Так-то он и есть лучший, — сказал Дашу, пожав плечами. — Просто ещё не до конца это понял.

А-Шу кивнул. Здесь, на краю стрельбища, среди запаха пороха и сосновой смолы, его люди учились тому, чего ещё не знал никто. Не только в Империи. Но и, возможно, в мире!

Вечером того же дня А-Шу вернулся домой позже обычного. Чэнь Юэ уже спала — в гостиной горела только одна свеча. Он тихо прошёл в спальню, снял халат и лёг рядом с ней, стараясь не разбудить. Она что-то пробормотала во сне и придвинулась ближе, положив голову ему на плечо. Он закрыл глаза.

Война ещё не началась, но уже висела в воздухе — как гроза, которая собирается над горами, но никак не разразится. Французы усиливали давление в Тонкине, газеты писали о возможной эскалации, а Ли Хунчжан слал из Тяньцзиня короткие письма: «Готовьтесь. Возможно, скоро». Когда «скоро» наступит, А-Шу не знал. Может быть, через месяц. Может быть, через полгода. Но он знал одно: когда это случится, его рота — и снайперское отделение, которое они создали из ничего, — пойдёт в бой.

Цзинъюань должен был родиться летом. Если мальчик — он будет «Почитающим исток». Если девочка — имя выберет Чэнь Юэ, как они договорились.

А-Шу положил руку на её живот и почувствовал слабый толчок. Его сын — или дочь — бодрствовал, двигался, требовал места в этом мире.

«Я вернусь, — мысленно пообещал он. — Обязательно».

За окном кружил редкий снег — возможно, последний этой зимой. Старый абрикос во дворе стоял голый, но на кончиках ветвей уже набухли почки. До весны оставалось неделя. А до войны — неизвестно сколько.

Постепенно он стал засыпать, держа руку на животе жены, думая лишь о том, что хочет как можно скорее увидеть их с Чэнь Юэ малыша.

«Твой папа ждет тебя» — стало последней мыслью, которая посетила его сонный мозг, перед тем как окончательно уйти в мир грез.

Это случилось в мае 1884 года.

Чэнь Юэ носила ребёнка уже пятый месяц, и беременность протекала тяжело. Деревенская повитуха, осматривавшая её, качала головой и говорила, что нужно лежать, но Чэнь Юэ никогда не умела лежать. Она продолжала вести хозяйство, читать газеты и спорить с мужем о политике, пока однажды ночью не проснулась от резкой боли.

А-Шу был в Тяньцзине — отец вызвал его для очередных поручений. Когда он вернулся, всё уже кончилось.

Ли Чжаоцин встретил его у ворот. По лицу дяди А-Шу понял всё, прежде чем тот успел сказать хоть слово.

— Она жива? — спросил он.

— Жива. Но ребёнка больше нет.

А-Шу не помнил, как вошёл в дом. Не помнил, как поднялся по лестнице. Он помнил только её лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами у глаз. Она лежала на кровати и смотрела в потолок. Не плакала, а просто смотрела в никуда совершенно пустыми глазами.

Он сел рядом и взял её за руку. Рука была холодной.

— Наш Цзинъюань, — сказала она тихо. — Его больше нет…

— Ты ни в чём не виновата. — Поспешила он сказать ей, но слова застряли у него в горле.

— Я знаю. — Она закрыла глаза. — Но всё равно чувствую, что виновата. — Она говорил спокойно, словно живая кукла, а он не знал, что же ей ответить. А-Шу просто держал её за руку и молчал, а за окном шумел весенний дождь, барабаня по крыше старого поместья. В комнате было тихо, только потрескивала масляная лампа на столике у изголовья. — Прости, — сказала она вдруг, и голос её дрогнул впервые за весь разговор. — я не смогла, — она все еще говорила совершенно спокойным, безэмоциональным голосом, вот только Жунцзы прекрасно понимал, что это лишь очередное свидетельство того, насколько ей сейчас плохо.

— Он сейчас… — А-Шу запнулся, подбирая слова. Он хотел сказать «в лучшем мире», но не был уверен, что сам в это верит. Хотел сказать «с предками», но их сын даже не был записан в семейные хроники. — Он сейчас там, где ему не больно, — сказал он наконец. — И ему не страшно. — он говорил, а Чэнь Юэ повернула голову и посмотрела на него.

— Ты правда так думаешь? — она явно не верила, что ее А-Шу, сухарь и прагматик, может поверить в подобное.

— Я… — Он снова запнулся. — Я не знаю. Но я знаю, что мы его запомним. Мы дадим ему имя. Закажем службу в храме, чтобы его душа не осталась неприкаянной. Я обещаю тебе, он обретёт покой среди святых и бессмертных. — Он говорил уверенно, так как говорил очень редко, желая убедить в первую очередь себя, что службы в храме будет достаточно для души их малыша. Чэнь Юэ же после долгого молчания, кивнула — едва заметно, но он почувствовал это движение.

В тот день они больше не говорили. Через несколько минут Чэнь Юэ закрыла глаза, а её дыхание стало ровным — она уснула. А-Шу сидел у постели до рассвета, не отпуская её руки, и думал о том, что жизнь — странная штука. Он готовился к войне и горю где там, далеко, а это самое горе пришло в его дом раньше, чем на поле боя.

Через три дня в маленьком деревенском храме, посвящённом Бодхисатве Гуанинь провели поминальную службу. Старый монах, помнивший ещё деда Ли Хунчжана, читал сутры за упокой души младенца, не увидевшего свет. Они стояли вдвоём — А-Шу и Чэнь Юэ. Никто больше не пришёл: они не хотели звать родных. Даже дяде с тетей не сказали. Это было только их горе, и они хотели разделить его на двоих.

Монах читал нараспев, и слова сливались в ровный, монотонный гул. Дым от благовоний поднимался к потолку, и Чэнь Юэ смотрела на него невидящим взглядом. Она была бледна и держалась прямо — так прямо, что А-Шу боялся, что она сломается и рухнет под тяжестью их горя. Но она не сломалась. Чэнь Юэ стояла, лишь крепко держа его за руку.

А когда служба закончилась, монах подошёл к ним и сказал:

— Знаете… У меня не было детей. — А-Шу поднял голову. Старик смотрел на него спокойно, без жалости. — Когда я был молод, моя жена потеряла двоих. Мы с ней молились. Много. Думали, поможет. Но увы… не помогло. — Он помолчал. — А потом я понял: молитвы помогают не мёртвым. Они помогают живым. Тем, кто остался с камнем на сердцах. И с тех пор я стал читать сутры не только для того, чтобы души ушедших обрели покой. Я читаю их для тех, кто пока еще не ушел на перерождение. — Монах, старый человек с бритой головой, смотрел на них печальными, но полными какой-то странной мудрости глазами, словно водя ох души на сквозь.

Чэнь Юэ закрыла глаза. По её щеке потекла слеза — первая за всё это время.

— Спасибо, — сказал А-Шу, сжав крепче руку Чэнь Юэ.

Монах кивнул и ушёл, оставив их вдвоём у алтаря. Они стояли и смотрели на догорающие палочки с благовониями, на статую милосердной Гуанинь, и каждый думал о том, о чём не решался сказать вслух. О том, что даже в самом тёмном горе есть место для света.

В ту весну он отменил все дела. Написал отцу короткое письмо — «семейные обстоятельства, вернусь осенью. Прошу отпуск» — и остался в поместье. Не выходил на плац, не проверял роту, не читал докладов. Просто сидел у её постели, держал за руку и ждал, когда она проснётся. Когда она просыпалась — помогал ей пить бульон, поправлял подушки, убирал волосы с лица. Она принимала его заботу молча, без благодарностей, без жалоб. Иногда смотрела на него долгим, изучающим взглядом, словно пыталась понять, что он чувствует. Но он и сам не знал, что чувствует. Пустоту? Тяжесть? Нет… это было глухое, тёмное чувство вины, которое поднималось откуда-то изнутри и сжимало горло.

Если бы он был рядом… Если бы не уехал в Тяньцзинь… Если бы настоял, чтобы она береглась, а не спорила с ним о политике… Если бы, если бы, если бы… Он знал, что эти мысли бесполезны, но ничего не мог с собой поделать. Они приходили по ночам, когда она спала, а он сидел у окна и смотрел на дождь. Они приходили днем, когда он хоть на минут оставался один на один с собой. Они проходили даже тогда, когда он говорил с чужими людьми. Но А-Шу терпел. Ведь Чэнь Юэ было намного хуже, чем ему.

Порой она не спала по ночам. Просто лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту. Иногда А-Шу просыпался от того, что она что-то шептала — одни и те же слова, снова и снова. «Цзинъюань. Цзинъюань». Она звала сына, которого больше не было.

Деревенская повитуха, зашедшая проведать её на третий день, отозвала А-Шу в сторону.

— Это пройдёт, — сказала она. — Тело заживёт быстрее, чем душа. Ты будь рядом и ничего не говори. Просто будь.

И он был. Сидел у постели день за днём, ночь за ночью. Рота осталась на Дашу, доклады пылились на столе, письма из Тяньцзиня лежали нераспечатанными. Он не мог думать ни о чём, кроме неё. И о ребёнке, которого они потеряли.

Но вот, однажды утром, на пятый день после той самой службы, она вдруг заговорила. Не о боли, не о потере — о погоде.

— Сегодня дождь, — сказала она, глядя в окно. А-Шу поднял голову.

— Да. С самого утра.

— Хорошо, — сказала она и снова замолчала.

Но А-Шу почувствовал: что-то изменилось. Она посмотрела в окно и заметила дождь. Это было мало — ничтожно мало, — но это был первый знак того, что она возвращается. Что ее душа начинает догонять тело.

А через две недели после его возвращения пришло письмо. Гонец привёз его ранним утром, когда Чэнь Юэ ещё спала. А-Шу узнал почерк на конверте не сразу — а когда узнал, удивился. Это был почерк сестренки Юэ! Письмо было коротким и неровным — видно, что девочка волновалась и переписывала его несколько раз.

«Второй брат.

Я узнала о том, что случилось. Дядя Чжаоцин написал папе, папа сказал маме, а мама не хотела говорить мне, но я услышала. Я не знаю, что вы сейчас чувствуете. Наверное, это очень больно. Я никогда не теряла ребёнка, и я не знаю, как это — когда он умирает, даже не родившись. И я не хочу знать. Но я знаю, что ты мой брат. И что твоя жена — моя сестра.

И я люблю вас обоих!

Я не могу приехать. Мама не позволит. Но я попросила госпожу Фу возжечь благовония за меня в храме. Она обещала, что сделает это от моего имени.

Пожалуйста, береги себя. И передай сестре Чэнь Юэ, что я молюсь за неё. Я не умею молиться как взрослые, но я постараюсь, чтобы милосердная Гуанинь услышала их и облегчила ей ношу.

Твоя сестра Юэ».

А-Шу прочитал письмо дважды, чувствуя, как его глаза наполняются слезами. Воистину, маленькая Юэ — истинное благословение для их рода Ли. Маленькая счастливая звезда, которая одним своим наличием освещает путь всей их семье.

Так что аккуратно сложив бумагу, он вытер слезы рукавом и пошел к Чэнь Юэ. Он вошёл в спальню и положил его на подушку рядом с Чэнь Юэ. Как и всегда, супруга спала очень плохо и стоило ему войти, как она проснулась, наблюдая за ним безучастным взглядом. На ее лице появилась тень интереса лишь в тот момент, когда она увидела письмо. Взяв и раскрыв его, она начала читать. И постепенно, ее глаза начали наполнятся слезами. К концу середине, слезы уже капали нескончаемым потоком, а в самом конце к ним добавились тяжёлые всхлипы. Чэнь Юэ плакала впервые с момента потери ребенка.

— Дурочка. Ей всего двенадцать, — сказала она сквозь слёзы. — И она молится за меня. Меня… А-Шу… Меня… — она плакала, держа в руках мокрое от слез письмо.

В тот день он ничего не сказал. Он смотрел, как Чэнь Юэ плачет и благодарил Небеса за то, что его сестра догадалась прислать письмо. Потому что после стольких дней, видя как жена плачет, он наконец-то ощутил, как железная хватка на его сердце наконец-то ослабла.

И вот однажды вечером, через неделю после этого, Чэнь Юэ впервые за всё это время положила руку ему на голову, когда он сидел у постели с книгой в руках. Он поднял глаза, внутренне не веря тому что видит. Ведь она смотрела на него — всё ещё бледная, всё ещё слабая, но в ее глазах он видел не лед и не слезы. Он видел тот самый огонек, что увидел во время их первой встречи… огонек узнавания и жизни.

И впервые за долгие недели он осмелился поцеловать ее в лоб, а затем наклонил голову и позволил ей гладить его волосы. За окном всё так же шумел дождь. Но теперь он казался не холодным, а просто очередным июньским дождиком, спасающим людей от наступающего летнего зноя.

Через месяц Чэнь Юэ встала. А через два — вернулась к делам.

Лето 1884 года в Пекине выдалось душным и тревожным. С юга приходили вести одна страшнее другой: французы усиливали давление в Тонкине, их канонерки и большие корабли уже видели у побережья. Двор разделился на тех, кто требовал мира любой ценой, и тех, кто настаивал на войне до победного конца. Ли Хунчжан, всегда выступавший за переговоры, чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Война ещё не была объявлена, но все понимали: это лишь вопрос времени.

Цыси вызвала его вечером, без объяснения причин. Он знал этот ритуал: когда императрица звала без повода, разговор предстоял долгий и непростой. Малая гостиная, обитая тёмно-синим шёлком, тонула в полумраке. Горели всего две свечи, и их свет отражался в фарфоровых чашках. Цыси сидела без парадных одежд, в простом тёмном ханьфу, и выглядела уставшей — той особой усталостью, которая приходит после долгих лет власти и многих-многих потерь.

— Садись, господин Ли, — сказала она, указав на подушку напротив. — Разговор будет долгим.

Он опустился на подушку и приготовился слушать.

— Я смотрела сегодня на Гуансюя, — начала она, не поднимая глаз от чашки. — Ему почти тринадцать. Он читал доклад о положении в Тонкине. Знаешь, что он спросил, когда закончил?

— Что, Ваше Величество?

— Он спросил: «Мама, а можно мне теперь пойти играть?» — Она усмехнулась — невесело, горько. — Почти тринадцать лет. А он всё ещё спрашивает разрешения пойти играть.

Ли Хунчжан молчал. Он знал, что она не ждёт ответа.

— Мой сын в его возрасте уже знал, что он император. Он не спрашивал разрешения. Он требовал. Он спорил со мной. Однажды он даже сказал: «Мама, сейчас ты правишь страной, но это я — император. Когда-нибудь я буду править сам». — Она помолчала. — Гуансюй никогда этого не скажет. Он будет спрашивать разрешения до старости. — сказала она с досадой в голосе.

— Ваше Величество, мальчику двенадцать…

— Моему сыну было двенадцать, и он не был тряпкой! — Она почти выкрикнула это, но тут же взяла себя в руки. — Прости. Я не должна была.

— Вы имеете право, — тихо сказал Ли Хунчжан. Цыси долго молчала, перебирая чётки. Потом заговорила снова — тише, почти шёпотом.

— Знаешь, о чём я думала тогда? — сказала она тихо. — Когда твой сын жил во дворце. Когда они с моим Цзайтянем хулиганили на кухне и смеялись над Ли Ляньином. Я смотрела на них и думала: вот оно наше будущее.

Ли Хунчжан поднял голову. Сказать, что старый царедворец был удивлен, значило ничего не сказать. Уж слишком неожиданным оказалось это откровение.

— Я строила планы, Ли Хунчжан. Мой сын — характер, воля, огонь. Твой сын — ум, знания, хватка. Мой сын поведёт империю вперёд, потому что не боится. Твой сын будет стоять рядом с ним и подсказывать, куда идти. Они вдвоём — император и советник, два мальчика, которые подружились на кухне, — они пробьют этой стране новый путь. Я видела это. Ясно видела. — Она замолчала. Дождь стучал по карнизам. — А потом мой сын умер. И всё рухнуло. Весь план. Всё будущее. Остался только твой сын — умный, сильный, живой. Но без моего сына он просто офицер. Просто чиновник. Просто ещё один талантливый человек в стране, где таланты не нужны. — сказала она теперь с горечью.

— Ваше Величество…

— Я не виню тебя. — поспешила она успокоит Ли, — Я виню Небо. — Она сжала чётки и посмотрела в верх. — Ты знаешь, господин Ли, каково это — видеть будущее, а потом потерять его? Потерять не просто сына, а всё то, что он мог сделать? Всё, что они вдвоём могли сделать вместе? — Спросила она ни к кому не обращаясь.

Вопросы эти явно не требовали ответа. Императрица просто решила выговорится человеку, который был достаточно умен и верен для того, чтобы не болтать о подобном тут и там. Но сейчас Ли Хунчжан, хоть от него и не требовали ответа, вдруг вспомнил о письмах, которые А-Шу писал императору. О стеклянном шарике, который остался у Цзайтяня. О том, что его сын, скорее всего, тоже видел это будущее. И тоже потерял его. Собственно, как и все они.

— Я помню, — сказал он наконец. — Я помню, как А-Шу рассказывал, что они сидели на крыше Тайхэдяня. Он рассказал мне потом, что они говорили о звёздах.

— О звёздах… — Цыси усмехнулась. — Мой сын никогда не интересовался звёздами. Пока не встретил твоего. — Она вздохнула и выпрямилась. Наваждение ушло. Перед Ли Хунчжаном снова сидела императрица — собранная, холодная, властная. — Расскажи мне о своём сыне, — сказала она, с легкой улыбкой. — Я слышала, он женился в прошлом году.

— Да, Ваше Величество. В праздник середины осени. На дочери помещика Чэня из Аньхоя. Скромная свадьба, без столичной пышности. Я не смог присутствовать — дела не пустили. — недовольно покряхтел он, на что Цыси вновь усмехнулась.

— Знаю. Ты прислал вместо себя старшего сына, цзеюаня. Это правильный жест.

— Благодарю, Ваше Величество.

— И ещё я слышала… — Цыси помолчала, подбирая слова, — что этой весной его постигло несчастье. Его жена потеряла ребёнка.

Ли Хунчжан опустил глаза. Он не ожидал, что императрица знает об этом, но Цыси всегда знала всё.

— Да, Ваше Величество. Мальчика не стало. Сын был в Тяньцзине по моему вызову, когда это случилось. И он винит себя, что не был рядом.

— Я понимаю его. — Цыси кивнула, и в этом кивке было что-то большее, чем просто вежливость. — Когда теряешь ребёнка — всё равно, родился он или ещё нет, — часть тебя умирает вместе с ним. Я знаю это лучше, чем кто-либо. Передай ему, что я сочувствую его горю.

— Передам, Ваше Величество. Для него это будет важно.

Цыси помолчала, глядя на огонь свечи.

— Я помню его мальчишкой. Он не боялся смотреть мне в глаза. Теперь он вырос. Время летит. И оно не всегда милосердно, к нам, какими бы мы ни были в детстве

— Увы, — согласился Ли Хунчжан.

— Ты знаешь, о чём я думаю? — Цыси повернулась к нему. — О том, что если война начнётся — а она начнётся, сколько бы ты ни пытался её отсрочить, — твой сын отправится на фронт. И я ничем не смогу ему помочь. Как не смогла помочь своему.

— Простите за дерзость, императрица, но… он готовился к этой войне слишком долго для того, чтобы отсиживаться в тылу. Да и я надеюсь, что на ней он сможет… стать тем, кем должен. — Он помолчал. — Если я чему-то и научил его, так это тому, что судьбу не выбирают. Её принимают. И идут до конца. — сказал он и заметил в глазах Цыси странную тень. Словно она вспомнила нечто, о чем, поддавшись сентиментальности позабыла, но теперь вспомнила.

— Я знаю. — Она кивнула, с улыбкой, словно принимая слова Ли Хунчжана. — Но я хочу, чтобы ты знал: когда это случится, я буду молиться за него. За твоего сына. За того мальчика, который когда-то не побоялся смотреть мне в глаза. За человека, который потерял ребёнка и всё равно идёт вперёд. И я надеюсь, Ли, что он оправдает все наши ожидания, — завершила она разговор и встала, а Ли Хунчжан поклонился — ниже, чем требовал этикет.

— Благодарю, Ваше Величество. От себя и от него.

Цыси кивнула и отпустила его. Он вышел в коридор, где за окнами по-прежнему шумел летний ливень, и остановился, глядя на струи воды, стекающие по стёклам. Где-то в Аньхое его сын, ещё не оправившийся от потери, уже готовился к войне, которая ещё не началась, но неизбежно приближалась. А здесь, в Пекине, женщина, потерявшая всё, молилась за него — за чужого сына, который когда-то был частью её несбывшейся мечты.

Он вздохнул и пошёл к выходу. Впереди были трудные месяцы. И он знал: когда война начнётся, его сын будет в первых рядах. Потому что так растил его он сам. Потому что так хотела императрица. И потому что по-другому Ли Жунцзы не умел.

Война, которой он ждал и боялся, разразилась в конце лета 1884 года, но её тень накрыла Аньхой ещё раньше, когда пришёл приказ о мобилизации.

Гонец из штаба Хуайской армии прискакал на рассвете. А-Шу был на плацу — он теперь всегда был на плацу с первыми лучами солнца, словно чувствовал, что времени осталось мало. Он прочитал депешу, и лицо его не изменилось. Только пальцы, сжимавшие бумагу, чуть дрогнули.

— Вот и всё, — сказал он тихо, вернув приказ в конверт и закричал команду «стройся!».

Рота, выстроенная для утреннего смотра, ждала его слов. Полтораста человек стояли в две шеренги, и каждый смотрел на своего командира. А-Шу видел их лица — Дашу, Сяошу, Лю, молодых новобранцев, ветеранов, — и думал о том, что многие из них не вернутся. Эта мысль пришла не впервые, но сейчас, с казённой бумагой в руках, она обрела вес.

Он думал о Чэнь Юэ. О том, как она стояла на веранде сегодня утром, провожая его на плац, и ничего не сказала — только посмотрела тем долгим взглядом, которым смотрят жёны, когда знают, что муж уходит не на учения. За эти месяцы она оправилась от потери — не до конца, но достаточно, чтобы снова стать той женщиной, которую он помнил: сильной, упрямой, не привыкшей жаловаться. Он когда-то обещал ей возвращаться к ней. И теперь это обещание перестало быть просто словами.

Он думал о ребёнке. О Цзинъюане, который так и не родился. О том, что если бы всё сложилось иначе, сейчас у него был бы сын — крошечный, крикливый, требующий молока по ночам. Он бы держал его на руках перед уходом на войну и обещал бы вернуться вдвойне. Но вместо этого он уходит, оставляя жену одну в пустом доме, и никакого ребёнка нет. Только имя, которое они прошептали в храме.

Он думал об отце. О том, что Ли Хунчжан знал: эта война придёт. Готовил к ней и его, и армию, и всю страну. И теперь его сын уходит на фронт — не потому что призвали, а потому что он сам так решил. Весь его путь был пройден именно для этого мига. Именно для этой, еще не начавшейся войны

А ещё он думал о том, что боится. Не смерти — годы мира не притупили в нем чувства опасности. Он боялся не вернуться. Не увидеть, как Чэнь Юэ снова улыбается. Не узнать, кем вырастет братишка Цзинмай. Не дожить до того дня, когда Юэ перестанет прятаться за материнскую спину и не погулять на ее свадьбе. Боялся оставить всё это — семью, которую он так долго не мог обрести, — и уйти в джунгли, из которых возвращаются не все.

Он сжал конверт в руке. Потом разжал. Выпрямился. Лицо его снова стало спокойным — тем самым, которое его солдаты привыкли видеть перед боем.

— Французы атаковали Фучжоу, — произнёс он, и голос его звучал ровно, почти буднично. — Флот разбит. Война объявлена. Официально Хуайская армия в этой войне не участвует, — произнёс он, и голос его звучал ровно, почти буднично. — Наместник Чжили ведёт переговоры. А двор колеблется. Но генерал Пэн Юйлинь формирует сводный корпус для контрудара в Гуандуне, и ему нужны добровольцы. — Он обвёл строй взглядом. — Мы идём на юг, но не по приказу, а по своей воле. Кто не хочет — может остаться. Я никого не держу. Это не ваша война.

Тишина. Ветер шевелил листья деревьев, окружающих часть. Мгновение тишинъ тянулось словно патока, пока наконец Дашу не шагнул вперёд.

— Это наша война, командир. Если французы разобьют Гуандунскую армию, они придут сюда. Лучше встретить их там, чем ждать здесь. Так что я иду!

— Я иду, — сказал Сяошу.

— Я иду, — сказал Лю.

За ними — остальные. Никто не ушёл. Ни один. А-Шу смотрел на них и чувствовал, как что-то сдавливает горло. Он не показал виду.

— Тогда выступаем через три дня. Готовьтесь.

По строю пробежал гул — не страх, а скорее мрачное удовлетворение. Дашу, стоявший в первой шеренге, выдохнул сквозь зубы: «Наконец-то». Он ждал этого годами. Они все ждали.

Три дня пролетели как один. А-Шу не спал почти совсем — проверял снаряжение, подписывал бумаги, отдавал последние распоряжения. Гатлинг, любовно смазанный и укутанный в промасленную ткань, уже стоял на повозке. Дашу, назначенный старшим орудийного расчёта, ходил вокруг него кругами, как наседка вокруг цыплёнка.

И вот, на третий день, они выступили на рассвете. В тот день Чэнь Юэ не плакала. Она стояла на крыльце, прямая и бледная, и смотрела, как муж собирается на войну. И только когда он подошёл проститься, она взяла его за руку, и он почувствовал, как дрожат её пальцы.

— Ты обещал, что вернёшься, — Сказала она тихо, чтобы не слышали солдаты.

— Я помню. Ты только жди и молись. И я вернусь к тебе. — Сказав это, он провел рукой по ее щеке.

— Я буду ждать. Но если умрёшь, можешь не возвращаться, — своеобразно пошутила она, и в этой шутке было столько боли и любви сразу, что А-Шу на мгновение замер. А потом улыбнулся — впервые за всё утро.

— Договорились. Значит, придётся выжить. — Он обнял её — быстро, потому что колонна уже ушла и он должен был ее догонять с арьергардом, — и почувствовал, как она прижимается к нему на мгновение дольше, чем позволяли приличия. — Я вернусь, — сказал он. — Обязательно.

Она отпустила его и выпрямилась. На лицо вернулось то самое выражение — упрямое, дерзкое, ничего не боящееся.

— Иди. Тебя ждут.

Он в последний раз посмотрел на неё, запрыгнул в седло и поскакал догонять строй. Впереди была дорога на юг, в Тонкин, где французские пушки уже гремели над джунглями. Впереди была его первая настоящая война.

Он ехал молча, глядя на дорогу, и думал о том, что началось то, к чему он готовился всю жизнь. Где-то там, впереди, его ждал ответ на вопрос, который он задавал себе с самого детства: кто он на самом деле — сын своего отца или тот, кто способен вести за собой людей в огонь и выводить их обратно? Или может быть и то, и другое?

Время покажет. А пока — дорога на юг, стук копыт, скрип повозок и тихая песня, которую затянул кто-то в задних рядах. Старая аньхойская песня о том, как солдат уходит на войну и обещает вернуться. А-Шу не подпевал — он просто слушал. И верил, что сдержит слово.

Осень 1884 года в Пекине была холодной и ветреной. Война с Францией, начавшаяся в августе, шла уже два месяца, и вести с юга приходили одна тревожнее другой. Ли Хунчжан, задержавшийся в столице после очередного совещания, получил записку короткую, без титулов: «Зайдите. Гун».

Принц Гун принял его в своём кабинете — не в парадном зале, не в приёмной, а там, где старый князь провёл последние месяцы перед отставкой. На столе громоздились бумаги, приготовленные к сдаче в архив, на полках зияли пустоты от вывезенных книг, и только старая карта империи, висевшая на стене, оставалась на месте. Та самая карта, на которую они вдвоём наносили пометки четверть века назад.

— Садись, Ли, — сказал князь, не оборачиваясь. Он стоял у окна и смотрел на внутренний двор, где ветер гонял жёлтые листья. — Я уже не хозяин здесь. Даже чай подать некому — слуг отпустил.

— Я не за чаем, — ответил Ли Хунчжан, опускаясь на стул.

— Знаю. — Принц Гун наконец повернулся. Он постарел за последний год — сдал, обмяк, в бороде прибавилось седины. Но глаза смотрели по-прежнему остро, и в них читалась та же ирония, что и всегда. — Ты пришёл проститься.

— Не проститься. Поговорить.

— Это одно и то же. Когда два старика говорят о прошлом — это прощание. С прошлым, с иллюзиями, с самими собой прежними. — Он сел напротив и положил руки на стол. — Ну, говори. О чём ты хотел поговорить?

Ли Хунчжан помолчал, подбирая слова.

— О том, что мы сделали. И о том, что не сделали.

— Длинный список. — Принц Гун усмехнулся. — Начни с того, что сделали. Так короче.

— Мы подавили тайпинов. Построили арсеналы. Создали флот. Отправили студентов за границу. Удержали страну от распада.

— И всё? — Принц Гун приподнял бровь. — А как же налоговая реформа? Школы? Конституция?

— Ты знаешь, почему не получилось. — поморщился Ли Хунчжан

— Знаю. — Князь кивнул. — Консерваторы. Императрица. Да и мы с тобой тоже хороши — спорили друг с другом, пока время уходило. Ты строишь заводы, я играл в дипломатию… а в итоге… — князь Гун взмахнул рукой.

— Уже поздно, да? Вы это хотите сказать?

— Поздно, — согласился принц Гун. — Для нас — поздно. — Он откинулся на спинку стула и посмотрел на карту. — Я ухожу, Ли. Не сам — меня уходят. Ты знаешь, кто за этим стоит. Князь Чунь и его люди. Они давно точат зуб на нас, реформаторов. Сначала убрали меня. Потом доберутся до тебя.

— Я знаю.

— И что ты будешь делать?

— Работать. Пока можно. Пытаться налаживать связи и ни с кем не ссорится, — сказал он с горечью в голосе, на что Принц Гун покачал головой.

— Ты неисправим. Тебе шестьдесят один, ты уже должен сидеть в своём поместье, писать мемуары и нянчить внуков. А ты всё ещё строишь заводы.

— Внуков пока нет. Сын только женился. Цзинфан ни мъчит, ни телится… а двое других… — покачал он головой, не желая поднимать этот разговор.

— Знаю. — Принц Гун усмехнулся. — Я слышал о твоём А-Шу. Точнее, о Ли Жунцзы. Он ведь ушел на войну, я прав?

— Да. Ушёл с ротой на юг, к Пэн Юйлиню.

— Пэн Юйлинь — хороший командир. Если твой сын у него — он в хороших руках. — Князь помолчал. — Я помню его мальчишкой. Он стоял у тебя за спиной с подносом и смотрел на всех так, будто запоминал каждое слово. И никто не мог понять, с чего это Ли приблизил к себе этого безродного… а оказалось… — князь не договорил, но его мысль и так была понятно, — знаешь, даже тогда он уже выделялся. Я еще подумал: «Этот вырастет — либо станет великим человеком, либо погибнет». Рад, что пока все идет по первому сценарию.

— Я тоже. — кивнул Ли Хунчжан, криво усмехаясь на незапланированный комплимент.

— Береги его. — Принц Гун посмотрел Ли Хунчжану в глаза. — Такие, как он, — редкость. Ум, воля и странная способность понимать то, чего не понимают другие. Если он выживет — он и такие как он сделают то, что мы не смогли.

— Ты думаешь?

— Я знаю. — Князь снова повернулся к карте. — Посмотри на неё. Мы с тобой пытались латать дыры. А твой сын попытается построить новое. Это, как ты понимаешь, гораздо труднее. Но у него может получиться.

— Если консерваторы не остановят. — пробурчал Ли.

— Консерваторы всегда останавливают. — Принц Гун махнул рукой. — Но они стареют, Ли. И мы стареем. А молодые растут. У твоего сына есть свои люди — он не один. Когда-нибудь чаша весов перевесит. — Он встал и подошёл к окну. — Знаешь, о чём я жалею? Не о том, что мы не сделали. А о том, что мы не успели сделать вместе. Ты и я. Мы всегда были союзниками, но никогда — друзьями. Спорили, интриговали, мирились. А теперь я ухожу, и мне жаль, что мы так и не выпили чаю просто так. Без политики.

Ли Хунчжан встал и подошёл к нему.

— У нас ещё есть время. Я могу остаться. Достать чай и кое-что к нему не так уж и трудно, — пожал он плечами.

— Нет. — Принц Гун покачал головой. — Ты поедешь в Тяньцзинь и будешь работать. А я поеду в своё поместье и буду писать мемуары и молится предкам. И когда-нибудь, лет через десять, мы встретимся и выпьем чаю. Если доживём.

— Доживём. — уверенно сказал Ли Хунчжан. — но, думаю, гораздо раньше.

— Ты всегда был оптимистом. — Принц Гун усмехнулся и вдруг замолчал, глядя на карту. Потом повернулся к Ли Хунчжану, и лицо его стало серьёзным. — Знаешь, Ли, кто мы с тобой? Мы с тобой словно одноглазые звери.

Ли Хунчжан поднял бровь.

— Что ты имеешь в виду?

— Я — тигр. — Принц Гун провёл ладонью по столу, будто рисовал невидимого зверя. — Рождённый в золотой клетке, кормленный с руки императорами. У меня есть клыки и когти, но я вижу только то, что передо мной. А то, что сбоку, — не замечаю. Мой глаз смотрит прямо, но он один. Поэтому я пропустил удар, который свалил меня. — Он перевёл взгляд на Ли Хунчжана. — А ты — лис. Хитрый, осторожный, всегда знаешь, куда дует ветер. Ты видишь то, чего не вижу я. Ты чуешь опасность за три ли. Но твой глаз тоже один. Ты смотришь вбок и назад, а прямо перед собой — не замечаешь.

Ли Хунчжан молчал. Он не привык к таким метафорам, но в словах князя была правда. Горькая, но правда.

— Мы вдвоём могли бы видеть всё, — продолжал принц Гун. — Два глаза: один смотрит вперёд, второй — по сторонам. Но мы не научились смотреть вместе. Каждый щурился по-своему. И будущее утекло у нас между пальцев.

— Ты прав, — сказал Ли Хунчжан. — Я не вижу будущего. Я вижу заводы, пароходы, пушки. Я вижу Японию, которая строила броненосцы, пока мы спорили. Я вижу Францию, которая хочет откусить Тонкин. Но я не вижу, что будет с Китаем через двадцать лет.

— И я не вижу. — Принц Гун покачал головой. — Я думал, что школы и экзамены изменят страну. Я ошибся. Ты думал, что заводы и пушки изменят страну. Ты тоже ошибся. Страну меняют не заводы и не школы. Страну меняют люди. А мы с тобой не смогли вырастить тех, кто продолжит наше дело.

— Ну… у меня есть мои старшие, — сказал он смотря в никуда, на что князь усмехнулся.

— Знаю. И я рад за тебя. Но пара толковых сыновей — счастье для рода, а не страны, — Князь помолчал. — Мы с тобой уходим, Ли. Я — сейчас. Ты — позже. И когда мы уйдём, останутся только они. Молодые. И вот тогда и выяснится, правильно ли мы щурились. — Он протянул руку и коснулся карты — старой, выцветшей, с пометками, сделанными много лет назад. — Два одноглазых зверя, — повторил он тихо. — Тигр и лис. Нам не дано узреть будущее, сколько бы мы ни щурились. Но, может быть, те, кто придёт после нас, родятся с двумя глазами.

— Дай-то небо, — сказал Ли Хунчжан.

Принц Гун кивнул и убрал руку с карты. Потом вдруг усмехнулся — невесело, но и без горечи — и протянул Ли Хунчжану руку.

— Прощай, Ли.

Ли Хунчжан пожал её — крепко, по-мужски.

— До встречи, князь.

— До встречи. Где-нибудь в лесу, где одноглазые звери умирают в одиночку.

Ли Хунчжан вышел из кабинета и остановился в коридоре. Он думал о том, что только что попрощался с человеком, который был частью его жизни почти тридцать лет. Союзник. Соперник. Почти друг. Они вместе свергали регентов, вместе подавляли тайпинов, вместе спорили о реформах. И теперь один уходил, а второй оставался — держать оборону.

Он думал о сыне. О том, что принц Гун сказал: «Он сделает то, что мы не смогли». И впервые за долгое время ему захотелось верить в будущее. Не просто планировать его — верить.

За окнами падал первый снег — ранний, октябрьский, ещё не зимний, но уже холодный. Ли Хунчжан вышел под снег и пошёл к карете. Завтра его ждали заводы, бумаги и бесконечные споры с консерваторами. Но сегодня он думал о том, что даже одноглазые звери иногда видят свет. Особенно когда этот свет зажигают их дети.