© Н. Б. Буравова, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Для тех, кто обращался в болонский Гранде-Оспедале-делла-Вита-э-делла-Морте [1], боль была явлением обычным, но сегодня в толпе бедолаг, жаждущих исцеления, это особенно бросалось в глаза. Нора привыкла к виду измученных тел, которые хромали и ковыляли самостоятельно или которых приносили на Виа-Рива-ди-Рено из переулков Квадрилатеро. Сегодня утром она тоже направлялась по узким средневековым улочкам к Гранде-Оспедале, но быстрым и решительным шагом, а не как эти испуганные больные и истекающие кровью страдальцы, которые бесконечной чередой день за днем тянулись к больнице из трущоб.

Проблема заключалась в том, что даже при самом внимательном отношении, блестяще поставленном диагнозе и умелом лечении слишком многое зависело от везения. Нора опытным взглядом окинула приемную, молча молясь, чтобы не ошибиться. Жизнь и смерть. Как бы ни царапали слух и душу все эти вопли, мольбы и завывания, они были не так важны, как вызвавшие их причины, которые следовало определить быстро и точно. Пропустишь скрытую лихорадку, не посадишь пациента в карантин, и болезнь начнет распространяться по воздуху и поражать остальных. Сломанные кости, хоть и причиняют мучительную боль, могут подождать.

– Dottoressa [2]. – К рукам Норы потянулся мальчик, державший на руках совсем маленького ребенка. Доктором она пока еще не была, но от такого обращения залилась румянцем. Скоро, совсем скоро она будет иметь полное право так называться.

– Un momento [3], – ответила Нора, и взгляд ее скользнул с мальчика на прислонившуюся к дверям больницы женщину. Ее скорчившийся силуэт вырисовывался на фоне вечернего солнца, а дыхание было тяжелым и неровным, как гаммы, которые извлекает из клавиш ребенок, из-под палки набивающий на пианино надоевшие упражнения. Забыв о кровоточащей ране на щечке малыша, Нора поспешила к женщине. – Синьора, что с вами?

Женщина явно бедна, и у нее явно схватки, но здесь бедняки рожают дома. Они не тащатся, придерживая животы руками, по жарким, пыльным улицам в больницу, особенно сейчас, когда в палатах полно рожистого воспаления, чрезвычайно заразного. Из-за этого многие потенциальные пациенты избегали обращаться за помощью, поскольку слухи о смертельных случаях распространялись среди горожан молниеносно.

– Уже целый день с ночью прошли. Мне нужна помощь. – Женщина запаленно охнула и стиснула зубы, изнемогая в новой схватке, которая началась всего через несколько мгновений после предыдущей.

– Пьеро! Быстрее! – позвала Нора, подставляя женщине плечо. При таком раскладе они могут и не успеть попасть внутрь. Пьеро, самый крепкий санитар, вбежал с креслом на колесиках, забрал женщину и, не сбавляя шага, промчался мимо стойки регистрации. Не обращая внимания на протесты в толпе ожидающих пациентов, он повез роженицу по коридору в женское отделение. Нора бежала вслед за ним. Не найдя в палате свободной кровати, она поспешно соорудила ширму.

– А ведь времени‐то у нас, похоже, не так и много, верно? – прошептал Пьеро Норе. – Наверное, лучше просто оставить ее в кресле.

Девушка нахмурилась, вспомнив слова женщины. Прошли день и ночь.

– Осталось недолго, – сказала она роженице. О чем та только думала, отправляясь сюда? – Положи ее на стол, чтобы я могла взглянуть, – велела она Пьеро.

Несмотря на объемистые формы и мучительные стоны пациентки, Пьеро с легкостью взгромоздил ее на стол, пока Нора раздвигала в стороны стопки чистого белья, пузырьки со свежеприготовленной мазью и аккуратно спрессованные пилюли из аптеки сестры Мадонны Агнес. Освободив необходимое для работы место, Нора поспешно подняла рваные юбки женщины, подолы которых были того же неизменного ржаво-коричневого цвета, что и все в этом городе. И замерла от удивления, поскольку ожидала увидеть головку, но, судя по всему, еще даже воды не отошли, а когда она попыталась нащупать плод, то обнаружила, что шейка матки почти не раскрыта.

Что‐то, должно быть, отразилось у нее на лице, потому что женщина приподнялась на локтях и прищелкнула языком, привлекая внимание Норы.

– Я умру? – требовательно поинтересовалась она.

– Конечно, нет, – возразила Нора, притворяясь, что нисколько не озадачена и не встревожена. – Как тебя зовут?

– Уф-ф, да этот ребенок меня просто убивает, – вместо ответа пожаловалась женщина после очередного стона. Она стискивала кулаки, приподнимаясь, пока схватка не прошла, а затем без сил рухнула на стол.

– Ты уже рожала? – спросила Нора.

– Четыре раза. Двое детей выжили, – выдохнула она. – Никогда не было никаких проблем, а тут… – Лицо у нее исказилось, и она снова уплыла в другую реальность, полную всепоглощающей сосредоточенности и боли.

Пьеро бросил на Нору вопросительный взгляд, на который у нее не нашлось ответа. Последние тридцать лет всех студенток-медичек Болонского университета либо с самого начала направляли учиться акушерству, либо в конечном счете все равно сосредоточивали на нем. Для них считалось естественным отрабатывать навыки на других женщинах, поэтому Нора посещала дополнительные лекции, училась и старательно оттачивала мастерство. Но сейчас она не знала, как поступить, а жизнь этой женщины была ей дороже самолюбия.

– Ума не приложу, что делать, – прошипела Нора. – Во имя… Приведи же кого‐нибудь! – Ее знаний не хватало для решения проблемы; впрочем, даже она понимала, что времени осталось мало. Хотя самой ей пока не доводилось сталкиваться с затяжными родами, Нора знала, что они опасны возможными конвульсиями, кровоизлияниями, родильной горячкой.

– Кого позвать‐то? – непонимающе посмотрел на нее Пьеро.

– Да кого угодно. Разве не видишь, что я не сумею помочь? – Профессор Перра хорошо справлялся с трудными родами. Да и сестра Паула Бенедикт. Хорошо бы кто‐нибудь из них оказался неподалеку. Щеки у Норы горели от стыда и разочарования в себе, когда Пьеро умчался прочь. Она позвала палатную сестру Марию Челесту и попросила принести горячую воду и тряпки. Вдвоем с жилистой монахиней они перевернули роженицу на бок и принялись давить ей на спину, но безрезультатно. И тут мимо ширмы, вызывающе шурша юбками и на ходу расстегивая манжеты, прошла другая женщина. Нора никак не могла ее признать, хотя в руках незнакомка держала врачебный саквояж.

– Ну, что тут у вас? – требовательно спросила женщина. Высокая, черные кудри небрежно собраны, чтобы не лезли в лицо во время работы; мягкая линия подбородка резко контрастирует со строгими бровями, сосредоточенно сдвинутыми.

Сестра Мария Челеста вздохнула с облегчением, и Нора немного расслабилась. Кем бы ни была незнакомка, сестра ей доверяла.

– Я не уверена, – призналась Нора. – Схватки идут почти непрерывно, интервал менее тридцати секунд.

– Понятно, – прервала врач. – И шейка, полагаю, почти не раскрылась, иначе вы бы не послали за мной. Таз женщине измеряли?

– Нет, я только шейку проверила, – сказала Нора, покраснев. – У нее уже было четверо родов, так что размеры, думаю, достаточные.

– Предыдущие роды не означают, что организм не может измениться. Посмотри на нее, – бросила врач. – Шея короткая, спина сутулая. Надо уметь распознавать такие признаки. – Она решительно отодвинула Нору от стола. – Дай-ка я ее осмотрю, – и без лишних слов запустила руку пациентке под юбку. Нора бросила страдальческий взгляд на Пьеро, который беззвучно прошептал: «Dottoressa» – поверх согнутой спины врача.

– Так я и думала, – заявила незнакомка через мгновение. – Кости разрушаются. Плохое питание. У нее в тазу менее пяти сантиметров прямого размера и ненамного больше поперечного [4]. – Она протянула руку и начала рыться в открытом саквояже Норы.

Нора ее не остановила. Она читала о случае, когда после многочисленных родов таз у женщины сузился, но забыла об этом, пока загадочная dottoressa так резко не напомнила ей.

– У меня нет крючка для краниотомии, – тихо произнесла девушка. Она видела, как в Лондоне врачи делали такую операцию, рассекая череп плода и по частям извлекая ребенка из чрева в надежде спасти мать, но не думала, что к этой процедуре придется прибегать здесь, поскольку католическая церковь ее запрещала.

Доктор удивленно покосилась на нее.

– Боже правый, надеюсь, он и не понадобится. – Она достала скальпель и осмотрела лезвие. – Крючок, – с презрением буркнула женщина себе под нос и передернула плечами. – А ты, вероятно, та самая англичанка, которая экспериментирует с эфиром. Приготовь иглы, пока я переговорю с пациенткой. Будем делать кесарево.

Нора, потупившись и сжав руки, молча кивнула, потому что сказать было просто нечего. Кесарево сечение казалось ей не более реальным, чем морские чудовища в сказках. В Англии был известен один зарегистрированный случай, когда мать и ребенок выжили. История случилась почти сто лет назад и больше напоминала легенду, чем научный факт. Рассказывалось в ней о сельской акушерке по имени Элис О’Нил, которая вместо скальпеля использовала бритву, а зашивала разрез портновской иголкой и обычными шелковыми нитками, которые ей принес муж роженицы, пробежав для этого целую милю. Здесь, на континенте, кесарево сечение не считалось мифическим, но все еще оставалось редкой и смертельно опасной операцией. За год, проведенный в Болонье, Нора не видела ни одного такого случая, да и не ожидала увидеть.

Должно быть, страх отразился у нее на лице, потому что врач, склонив голову набок, внимательно посмотрела на девушку.

– Ни разу не присутствовала при кесаревом?

– Нет, – призналась Нора, съежившись. Ну вот, теперь ее прогонят или пошлют за более компетентным ассистентом.

– Сможешь следовать указаниям?

Нора кивнула, словно ребенок, готовый на все, лишь бы избежать подзатыльника.

– Хорошо. Я вот, например, еще не пробовала работать с эфиром, а у тебя, слышала, в этом плане богатый опыт.

Нора открыла было рот, но брови женщины поползли вверх, и девушка пробормотала:

– Да, сию минуту, – и бросилась за своим испарителем.

– Все, она отключилась, – сообщила Нора через пять минут и убрала испаритель от лица роженицы. – Я использовала двадцать капель. Это должно дать нам… – Она осеклась: врач уже делала разрез.

– Позже расскажешь о своем чудо-средстве. Сейчас работать надо, – отрезала доктор.

– Но мы же не проверили, действительно ли она без сознания! – охнула Нора, ужаснувшись размеру разреза. Также они не замерили пульс и частоту дыхания, крайне важные для безопасного использования эфира.

– Она без сознания, – отчеканила врач. – Вон, даже не дернулась. В таких затяжных родах нельзя терять ни минуты. С расширителями мне понадобится твоя помощь.

Нора подскочила к своему саквояжу.

– Мои ближе. Там, на столе, рядом с ногой. – Врач нетерпеливо дернула головой, и девушка потянулась через нее и принялась шарить в путанице юбок, пока не нащупала нужный инструмент. – Ты загораживаешь мне свет, – рявкнула врач. – Послушай, я знаю, что тебе уже доводилось участвовать в операциях, поэтому постарайся не вести себя как зеленый новичок.

Нора стиснула губы, чтобы унять дрожь, и, как могла быстро и тщательно, протерла разрез губкой. Потом приготовила расширители и замерла в ожидании дальнейших распоряжений.

– Пошевеливайся же. Я уж сто лет как перевязала сосуды.

– Прошу прощения, доктор… – Нора помедлила, надеясь, что сама врач или сестра Мария Челеста продолжат и назовут имя. Но никто не ответил.

– Губку.

Нора снова протерла губкой разрез. Он шел продольно между лобковой костью и ребрами, на дюйм правее пупка. Неужели врач оперирует вслепую? Или она все‐таки что‐то предприняла, дабы не рассечь плаценту? Кровотечение вызывало тревогу, но, как понимала Нора, при повреждении плаценты сейчас они были бы уже по локоть в крови.

– А как вы…

– Мне нужно больше места. Тяни сильнее.

Нора потянула за расширители, глядя на кровянистую жидкость, вытекающую из раны. Даже осмелься она открыть рот, выражать опасения было бы просто некогда. Врач протиснулась мимо, глубоко погрузив руки в разрез. Нора содрогнулась. Эта женщина действовала без капли скромности и осторожности, в точности как Листон и Викери, лондонские хирурги, известные быстротой работы и безрассудством.

– У ребенка лицевое предлежание, – бормотала тем временем врач. – Ну надо же, одни неприятности сегодня. – Она потянула с заметным усилием и вытащила плод, весь в крови и первородной смазке. Тоненькие ручки и ножки новорожденной девочки резко раскинулись в стороны, словно лучи морской звездочки.

– Жива! – Нора вдруг поняла, что забыла дышать, выдохнула и почувствовала, как отпустило напряжение в груди.

– Погоди радоваться, – буркнула врач, протягивая сестре Марии Челесте младенца, уже вопящего во все горло. Затем схватила иглу и протолкнулась мимо Норы, резко бросив: – Ты снова мне мешаешь.

Не дожидаясь третьего предупреждения, Нора отступила назад, хотя ей очень не хотелось терять из виду края разреза и быстро, почти беспорядочно летающую иглу. Врач зашивает разрез послойно? А каким швом? Нора знала, что кесарево сечение главным образом опасаются применять из-за того, что пока не придумали достаточно прочный шов, который мог бы выдержать сильные схватки, когда выходит послед, но при этом минимально травмировал роженицу и не вызвал болевого шока или заражения. Слабые швы разойдутся, разрезанная матка распахнется – и вот, пожалуйста, получите сепсис, а затем долгую и мучительную смерть.

«Ты все рассмотришь, когда будешь накладывать повязку», – мысленно сказала себе Нора, но в нужный момент ее отправили к голове пациентки проверять пульс и дыхание, а повязку поручили наложить сестре Марии Челесте.

– Через сколько времени она проснется? – все тем же требовательным тоном поинтересовалась врач.

– Наверняка сказать не могу, но теперь уже скоро, – ответила Нора, жалея, что не может доложить точнее. Однако расплывчатый ответ все же лучше ошибки, поэтому она придержала язык, когда врач недовольно поджала губы.

Между осмотрами Нора молча протирала инструменты и промывала губки. Зрачки роженицы реагировали нормально, и теперь, когда Нора уколола ей палец, она пошевелилась.

– Еще минуту-другую, не больше, – рискнула предположить девушка.

Врач кивнула, продолжая давать указания сестре Марии Челесте:

– Кормить пациентку только жидкой пищей. Бульон, молоко, ячменный отвар, столько, сколько сможет выпить. И внимательно следить за повязкой.

Женщина застонала.

– Все хорошо. У тебя все хорошо, и у ребенка тоже, – произнесла Нора, наклоняясь ближе. Поначалу слова получались отрывистыми и неуклюжими, поскольку девушка и сама не ожидала, что произнесет их, но потом стало значительно легче. – Лежи спокойно. Тебе нужно отдохнуть.

Глаза роженицы широко распахнулись, слепо обводя комнату. Влажная рука нащупала запястье Норы и сомкнулась на нем с поразительной силой, но быстро ослабела. Женщина была в смятении.

– Тише-тише, – пробормотала Нора, прерывая испуганный лепет на непонятном диалекте итальянского. Увидев, что врач рядом с ней хмурится, она добавила: – Иногда больные, приходя в себя после наркоза, совершенно теряются.

– Да, мне рассказывали.

Врач наблюдала, как Нора успокаивает женщину и выясняет, как ее зовут. Пациентка назвала только одно имя: Лючия.

– Тебе сделали операцию, – сообщила ей девушка, увидев, как роженица ошарашенно шарит пальцами по сдувшемуся животу. – Твоя дочь жива и здорова, и, как только швы заживут, вы обе вернетесь домой, – заверила она женщину, идя рядом с носилками, которые несли двое санитаров.

– Вон там есть свободная кровать, – сообщила Норе сестра Мария Челеста. – Где раньше ваша девчонка лежала с ошпаренными руками.

Значит, рожа унесла еще одну жизнь.

– Простыни свежие, – подтолкнула Нору локтем сестра Мария Челеста.

– Да-да. Спасибо. Я прослежу, чтобы Лючию устроили.

Когда Нора вернулась к столу, ширму уже убрали, а женщина-врач складывала инструменты в сумку.

– Вообще‐то не следовало давать Лючии столько надежд, – хмуро заметила она. – Наобещать легко, однако надежды могут и не сбыться, а неоправданный оптимизм только вредит репутации врача.

– Но ведь операция прошла успешно, – возразила Нора. – Выздоровление – процесс всегда сложный, и разве не следует подбодрить человека?

– Я бы не стала питать излишних иллюзий. Женщина измотана. Она рожала слишком долго. А это не предвещает ничего хорошего. – Врач со щелчком захлопнула саквояж. – Твой эфир все же пригодился. Без него, думаю, болевой шок уже убил бы ее.

Нора искоса посмотрела на нее.

– Вы им раньше не пользовались?

– Нет. Я была в Египте, от чахотки лечилась. И вернулась в Болонью только на прошлой неделе, – ответила врач как ни в чем не бывало.

– Вот как. – Норе и без того было не по себе, а от такого пояснения стало еще хуже. А как реагировать, когда другой врач запросто сообщает о своей смертельной болезни? Но, по крайней мере, цвет лица у нее хороший. Да нет же, она просто воплощение здоровья: такая привлекательно пухленькая и не кашлянула ни разу. – Похоже, время, проведенное за границей, пошло вам на пользу. Я бы никогда не догадалась. – Нора скованно улыбнулась, не придумав ничего лучше.

– Спасибо. Думаю, на этот раз меня не было достаточно долго. Я, знаешь ли, уже уезжала два года назад, но без работы начинаю скучать и становлюсь раздражительной, что и сама прекрасно вижу. При этом просто поразительно, сколько женщин умудряются начать рожать, стоит мне появиться поблизости.

Нора хотела что‐нибудь ответить, но ограничилась улыбкой, поскольку подвело воображение. Затем она вспомнила, что удивило ее несколько мгновений назад.

– Вам приходилось делать кесарево без обезболивания?

Женщина бросила на Нору странный взгляд.

– А как еще мне было его делать?

Нора мысленно прокрутила в памяти события последнего часа, припоминая отрывистые команды женщины.

– Но я думала, что вы делали операцию живым матерям.

– Так и есть.

– И они не умирали?

– Довольно редко. – Врач закатила глаза. – Поверь, успешный исход вполне возможен при наличии правильных навыков и капельки везения. Вы, англичане, такие упрямые.

– Вовсе нет, – возразила Нора, хотя обратное разумелось само собой. Разве в ином случае оказалась бы она здесь?

– Да, признаю, твое умение обращаться с эфиром просто удивительно. Очень хотелось бы узнать больше. – Взгляд врача излучал необыкновенную доброту, и Нора решилась:

– Может, когда вы станете описывать этот случай… – Но тут же потерянно смолкла, услышав пренебрежительное фырканье врача.

– Описывать? Думаешь, у меня на это будет время? К тому же я говорила, что не в восторге от шансов Лючии. Если нет иного способа извлечь ребенка, разрез лучше делать сразу, как только начнутся первые схватки, а то и раньше, чтобы оба не были так измотаны.

– И все же ваше мастерство…

– Оно, безусловно, достойно внимания всех известных тебе английских хирургов, в той или иной степени занимающихся акушерством. Но никто из них не станет читать мою статью, так в чем смысл? Я описала достаточно много успешных случаев, чтобы другие могли при желании освоить эту технику.

– В самом деле?

Казалось, вопрос Норы разозлил врача, которая ответила нарочито ровным голосом:

– Да. Если не получится отыскать мою книгу по акушерству, то ты легко найдешь книгу моей матери. Возможно, ты о ней слышала: «Новое искусство…»

– Так вы дочь доктора Маренко? Той самой, из Баньякавалло? – невежливо перебила Нора. Книга у нее имелась, правда старая и потрепанная. Приводимые в ней описания кесаревых сечений и уверенные рассуждения Маренко были для Норы столь же пугающими, сколь и увлекательными, хоть практической пользы имели мало, поскольку она не понимала фраз вроде: «Разрез у синьоры Б. был сшит обычным способом». Тайна маточного шва терзала девушку, словно зудящая сыпь. А теперь разгадка была совсем близко.

Ответная улыбка собеседницы скорее напоминала гримасу.

– Да. Так и есть.

– Я и не знала, что доктор Маренко – женщина.

– Ты еще многого не знаешь, – отрезала ее наставница. – Во всяком случае, знаешь недостаточно, чтобы помогать женщинам, которым понадобится твоя забота. Нам еще предстоит работать вместе, и я буду признательна, если в следующий раз ты лучше подготовишься и будешь меньше путаться под ногами.

Нора сглотнула.

– Да, доктор…

– Маренко, – подсказала хирург, потянулась за полотенцем и принялась вытирать руки. – Мне рассказывали о тебе, ученице Хораса Крофта. – Она отбросила полотенце в сторону. – Кое-что ты, конечно, умеешь, но я ожидала большего. Будь здесь, пока пациентка не сможет выпить немного бульона.

Нора не могла вспомнить, какого святого болонцы чествуют сегодня, но в этот раз не возражала против перерыва в больничной и университетской рутине. Возможность провести день с миссис Фиппс, английской экономкой, которая нянчилась с ней с детских лет и вместе с воспитанницей отправилась в Болонью, выпадала нечасто.

По прибытии в Италию миссис Фиппс со свойственными ей живостью и изобретательностью объединила всех живущих поблизости англоязычных женщин и теперь бо́льшую часть времени проводила с небольшой группой покинувших родину британок, куда вошли также одна американка и одна француженка, говорящая на четырех языках. Однако сегодня миссис Фиппс настояла, чтобы Нора присоединилась к их прогулке, или, говоря точнее с учетом нежданно накатившей жары, к их побегу на зеленые холмы за городом. К удивлению пожилой дамы, Нора обулась первой. Ей и в самом деле хотелось отдохнуть от критических взглядов, которые каждый день устремлялись на нее со всех сторон.

– Я рада, что ты поедешь с нами, – заявила миссис Фиппс, когда воспитанница забралась в тележку, где уже сидели все ее signore inglesi [5]. – Тебе непременно нужно расслабиться.

– Да, и сегодня для этого просто идеальный день, – согласилась Нора, оглядывая небо и усаживаясь рядом с мадам Бушар, которая часто помогала девушке переводить отрывки из медицинских книг. Они обменялись приветствиями, но повозка еще не успела выехать за пределы города, а Нора уже вернулась мыслями в больницу, перебирая в памяти события прошедшей недели. Интересно, у нее просто разыгралось воображение или другие студенты стали еще более недоброжелательными? Вчера вечером, например, Умберто Сагезе сложил все лекарства для клизм на самую дальнюю полку, куда Норе ну никак не дотянуться. Пришлось принести табуретку, чтобы достать касторовое масло, но даже так девушка не добралась до пузырька и чуть не упала, а когда обернулась, увидела кучку хихикающих сокурсников.

Кипя от гнева, но внешне полная достоинства, она протянула руку в сторону Бартоломео Поцци, самого молодого и самого высокого из сокурсников, которого происходящее вроде бы забавляло меньше всех.

– Пациенту требуется лекарство. Снимите его и положите там, где до него можно будет дотянуться.

Но Сагезе, как всегда холодный и высокомерный, не дал Поцци выполнить просьбу.

– Пусть препарат остается в пределах досягаемости только тех, кому положено.

Поцци пробормотал, что хочет помочь монахиням, и выполнил просьбу Норы, но досада все еще жгла ей грудь.

– Хорошо, что ты взяла с собой рисовальные принадлежности, – сказала экономка, толкая Нору под локоть. – Ты уже давно не рисовала пейзажей.

Нора вдруг развеселилась. В последнее время она и в самом деле изображала одни только матки в больничном морге и размышляла о том, как их лучше вскрыть, а затем снова зашить, но в кругу почтенных дам признаваться в подобном опыте не стоило.

Мадам Бушар одобрительно кивнула.

– В прошлый раз ты не поехала с нами, Нора, а виды там замечательные.

– Уверена, они мне понравятся. – Нора откинула шляпку на затылок и подставила лицо солнцу. В Лондоне домоправительница никогда бы не согласилась, чтобы ее везли в тележке, словно капусту на рынок, но здесь, под палящим солнцем, вытянув ноги и наблюдая, как дорога убегает вдаль позади, а не впереди, миссис Фиппс выглядела почти по-детски безмятежно. Она теперь гораздо свободнее зашнуровывала корсет и даже занялась рисованием, на что прежде у нее никогда не хватало времени.

Когда путницы добрались до места, их встретила еще одна женская компания, а на колючей траве уже пестрели лоскуты разноцветных одеял, к которым Нора вместе с миссис Фиппс добавили свое. Остальные раскладывали еду и веерами отгоняли надоедливых мух.

Нора сунула руку в до смешного огромную корзину для пикника, собранную их хозяйкой, синьорой Карничелли. В емкости, где поместился бы ребенок, лежали, помимо одеяла, салат из помидоров, ветчина, бутылки с лимонадом, буханка хлеба с узором в виде венка на плотной золотистой корочке, еще один салат, из огурцов и дыни, набор венских пирожных, виноград, бутылка вина, вилки, тарелки, сервировочные ложки, салфетки и бокалы двух видов.

– Она никак целую армию собиралась кормить, – заметила Нора. Под салфетками вдобавок обнаружилась банка с оливковой пастой и еще одна, с клубничным вареньем, а также сверток из промасленной бумаги, видимо с сыром.

– Ничего, зато будет чем поделиться, – отозвалась миссис Фиппс.

Нора сидела на одеяле, прикрыв юбкой скрещенные ноги и с сомнением поглядывая на других дам в почти одинаковой экипировке, которые деловито раздавали тарелки. Было одновременно странно и приятно слышать, как вокруг порхают английские слова.

Американке миссис Кросс помогала раскладывать торт незнакомая Норе юная пухленькая девушка с приятным лицом. Миссис Фиппс окинула ее оценивающим, но вполне доброжелательным взглядом.

– Сегодня в нашей компании новенькая. Кто твоя спутница, Сьюзен?

Миссис Кросс выпрямилась и ответила, не дав девушке и рта раскрыть:

– Моя племянница, мисс Клара Пэрриш, из Филадельфии. Приехала погостить у меня несколько месяцев. – И снисходительно улыбнулась родственнице.

– Как мило с вашей стороны пригласить ее, – одобрила Нора.

Темные глаза Клары смущенно скользнули по собравшимся.

– Я просто жажду познакомиться с итальянским искусством и архитектурой. Языка совершенно не знаю, но с радостью это исправлю. Готова буквально впитать в себя все библиотеки, если смогу.

– Тогда позвольте мне помочь вам с итальянским, – предложила мадам Бушар. – Если вы готовы потрудиться, то существует множество доступных библиотек.

У Клары загорелись глаза, а улыбка Норы из вежливой превратилась в искреннюю. Еще одна студентка.

– Мадам Бушар – превосходный переводчик, – добавила Нора. – Какие предметы вас интересуют, Клара?

Клара перевела взгляд на свою фарфоровую тарелку.

– Все. Но мой отец – юрист. Очень хотелось бы почитать итальянские книги о государственном управлении и законах и сравнить с нашими. Должно быть захватывающе интересно. Я очень много читала об английском парламенте и Гражданской войне.

Миссис Патрик одернула платье на своей внушительной фигуре и промокнула блестящую от пота шею.

– Как необычно. Среди нас целых две женщины-ученые. – Увидев на лице Клары вопрос, она указала на Нору: – Можете мне не верить, но вот мисс Биди учится в местной медицинской школе.

Взгляд Клары стал пристальным.

– И в самом деле, верится с трудом. Как вы… В голове не укладывается!

Миссис Фиппс незамедлительно преисполнилась привычной гордости.

– Она большой талант. Впрочем, это вполне естественно, учитывая, что ее воспитывал лучший хирург Лондона.

– И одна добрейшая женщина, – тихо добавила Нора.

– Вы хотите сказать, что изучаете настоящую хирургию? Например, как отпиливать ноги? – Клара порозовела, оглядываясь вокруг.

– Я изучаю все разделы медицины, – ответила Нора, старательно обходя стороной кровавые подробности.

– Да, кстати… – вдруг резким и властным тоном заговорила миссис Рассел. – Я давно собиралась попросить вас глянуть мое плечо. У меня руки не поднимаются выше подбородка и с трудом скрещиваются перед грудью. А я ведь не падала, ничего не ломала и не ушибалась ни руками, ни плечами, точно помню.

– Показать можете? – попросила Нора, нерешительно протягивая руку.

Миссис Рассел кивнула, и девушка положила кончики пальцев на обтянутое шелком плечо. Женщина подняла руку всего градусов на шестьдесят и тут же скривилась от боли, а Нора почувствовала, как сустав скрипнул.

– Скорее всего, артрит плеча, – сообщила она, сочувственно покачав головой. – Боюсь, тут мало что можно сделать. Со временем суставы начинают работать хуже: их словно заедает. Немного легче становится от ментоловой мази. У меня здесь нет возможности сделать такую, но сестра Мадонна Агнес из больницы приготовит ее для вас.

А дальше, как всегда, распахнулись двери импровизированной лечебницы. У миссис Патрик обнаружилась болезненная бородавка на подушечке большого пальца ноги. Миссис Чэтем спросила про дочь, у которой уже четыре месяца нет менструаций, а миссис Райли пожаловалась на головные боли, возникающие в полуденную жару. Поскольку это был все‐таки не прием в больнице, Нора продолжала с удовольствием жевать, внимательно слушая и кивая, дамы же между тем подробно описывали свои болячки.

– Вот уж никогда бы не подумала, что женщина может стать врачом, – протянула Клара, когда медицинские вопросы закончились. – Я мечтала представлять дела в суде, но это невозможно даже в Америке, где, как мне нравится думать, существует некоторая свобода идей.

– Вы стали бы адвокатом, будь у вас такой шанс? – спросила Нора, отвлекшись от мадам Бушар, которая интересовалась, как можно вывести пятна на руке.

Все смолкли, а Клара виновато свела брови.

– Не знаю, хотела бы я стать адвокатом, но с удовольствием защищала бы интересы тех, кто лишен возможности знать законы. Меня давно интересует работа английской комиссии по соблюдению закона о бедных, которая занимается защитой медицинских прав неимущих. В Филадельфии есть места, где бедняки – самые угнетенные и страдающие люди. Если бы можно было что‐то сделать…

– Решением, конечно, является благотворительность, – вмешалась миссис Патрик. – Благотворительность подобна повязке, без которой не обойтись при ранениях, хотя было бы лучше не получать ранений вовсе. Если бы законы лучше защищали детей от жестокого обращения на фабриках и в детских домах…

– Поведение людей законами не изменить, – заявила миссис Рассел. – И бедных меньше не станет.

Клара нахмурилась, на круглом лице отразилось упрямство.

– Тогда зачем же вешают убийц, миссис Рассел, и сажают в тюрьму воров? Разумеется, для того, чтобы изменить поведение если не самих осужденных, то хотя бы тех, кто вздумает повторять их ошибки.

– Ну, знаете, милочка, повешение – неподходящая тема для обсуждения в дамском обществе, – ощетинилась миссис Рассел. – Я весьма ценю советы мисс Биди, но вовсе не хочу слушать рассказы о вскрытиях.

– А по-моему, очень глупо разделять темы на мужские и женские, – оборвала ее мадам Бушар. – Просто одни вещи достойны обсуждения, а другие нет.

Миссис Рассел скривилась, демонстрируя свое отношение к французскому образу жизни.

Мисс Баннинг, незамужняя дама лет сорока, с тоской посмотрела на собравшихся.

– А на мой взгляд, мисс Пэрриш, читайте на здоровье все, что вам нравится. Я вот в юности мечтала заниматься музыкой и вместе с братом играла на виолончели. Причем была талантливее, но на обучение в Австрию отец отправил его, а не меня. Я бы все отдала, чтобы играть в оркестре.

– Некоторые женщины так и поступают, – тихо заметила Нора.

– Я упустила свой шанс. – Улыбка старой девы стала жалкой, а потом и вовсе увяла. – Отец отказывал мне со слезами на глазах. Признался, что очень сожалеет, но дочь не стоит таких расходов. – Ее взгляд остановился на Норе. – Вот бы он познакомился с вами. Может, стал бы думать по-другому. Впрочем, это было более двадцати лет назад. Времена изменились.

– В самом деле? – с сомнением пробормотала Клара и повернулась к Норе: – До сих пор не понимаю, как вам разрешили учиться медицине. В американские колледжи женщин не принимают…

– И в английские тоже. Мне пришлось уехать из Лондона, когда в гильдии хирургов узнали, что мой опекун, доктор Крофт, обучал меня своей профессии.

– Вас привлекли к ответственности? – Клара, стоявшая на коленях, даже наклонившись вперед.

– К счастью, нет, хотя доктору Крофту грозили и штрафом, и судом. Знаете, в каком‐то смысле это даже хуже: наказывать и игнорировать одновременно, как животное или маленького ребенка. Меня сделали «девочкой для битья», хотя я провела успешную операцию и спасла человеку жизнь. – Нора постаралась не покраснеть от гнева и не стискивать челюсти, но ни то ни другое ей не удалось. – В итоге я стала не героиней, а посмешищем.

– Не все так думают, – прервала ее миссис Фиппс. – Здесь‐то ты именно поэтому.

Нора натянуто улыбнулась.

– Ваша правда. Профессор Перра, который преподает в Болонском университете, но в то время находился в Лондоне, предложил мне место и настоял, чтобы доктор Крофт оплатил мое обучение на факультете, куда женщин допускают. – «Хоть и встречают неприветливо», – добавила она про себя с горечью.

Миссис Патрик наполнила ее стакан лимонадом.

– Вот уж не думала, до чего удобно иметь в нашем чайном кружке женщину с медицинским образованием. Может, леди, обученная другим наукам, тоже будет полезна? – И она рассмеялась, признавая собственную непрактичность.

Миссис Рассел отвела взгляд и поджала губы. Сомнение на лице почтенной матроны ясно давало понять, что лично ей консультироваться с Норой по поводу боли в плече удобно, но вот предлагать другим женщинам последовать ее примеру будет лишним.

– Может, этюдники достанем? – Миссис Патрик окинула взглядом открывающийся вид. – В конце концов, мы сюда для этого и приехали, и я не хочу упустить шанс запечатлеть такую красоту.

Воздух наполнился одобрительными возгласами и шорохом юбок, поскольку большинство женщин последовали ее примеру.

Наблюдая за миссис Фиппс, которая устроилась с этюдником между миссис Рассел и миссис Патрик, Нора решила вместо туманного города вдалеке, обрамленного древними руинами, нарисовать свою маленькую сухонькую воспитательницу. Вид у той был умиротворенный, довольный: ей явно нравилось место, в котором они сейчас все находились и о котором Нора прежде и мечтать не могла. Позже с наброска можно будет написать миниатюру и отправить домой, доктору Крофту и его ассистенту Дэниелу, с которым у нее сложились нежные отношения. Мужчины будут рады взглянуть на портрет миссис Фиппс, по которой наверняка очень скучают. Да и миссис Рассел можно изобразить: если чуточку смягчить ее резковатые черты и убрать кое‐какие морщинки (собственно говоря, точного соответствия никто не требует), это будет для дамы куда приятнее, чем познания Норы в области суставов и артрозов. Девушка разложила брусочки угля и отодвинулась, чтобы остаться в тени, пятачок которой быстро уменьшался по мере того, как солнце приближалось к зениту.

Клара, заявившая, что рисовать не умеет, устроилась рядом с Норой.

– А что родные думают о ваших необычных увлечениях? – спросила она, наморщив лоб.

– Я сирота. А мой опекун, доктор Крофт, поначалу и правда не хотел отпускать меня из Англии, но потом все же согласился. Он никогда не препятствовал моему интересу к медицине. Мне кажется, он даже не знал бы, что со мной делать, если бы я увлекалась чем‐то другим.

– Какое счастье! – Глаза у Клары распахнулись. – Простите, я, конечно, не о ваших родителях. А лишь о том, что нашлась родня, которая вас приняла и поддержала…

– Я поняла, что вы имеете в виду, – заверила девушку Нора. – Но доктор Крофт мне не родня. Он просто врач, который лечил мою семью во время эпидемии холеры тысяча восемьсот тридцать второго года. Мои родители, бабушка и младший брат тогда умерли, и заботиться обо мне было некому, вот Крофт и забрал меня к себе. Они с миссис Фиппс спасли меня сначала от смерти, а потом от участи лондонской сироты, которая, пожалуй, была бы еще хуже. – В те времена Хорас Крофт, не придумав ничего лучшего, беспечно принес еле выжившую малышку домой, а позже, когда Нора выздоровела, миссис Фиппс не позволила доктору сплавить ее в приют. Более того, со временем эта девчушка стала им необыкновенно дорога, как и они ей. Представив себе вечно взъерошенную бороду Хораса, его седые волосы, торчащие мальчишескими вихрами, голубые глаза, горящие восторгом открытия, Нора улыбнулась. – Для ребенка такая жизнь была необычной. Доктор Крофт то и дело неосторожно оставлял где попало фрагменты своих работ. И постоянно пропадал либо с пациентами в лечебнице, либо на вскрытии в анатомичке. Но знаете, будь он обычным человеком и постарайся оградить меня от своей работы, я бы никогда ничему не научилась. – Она понизила голос: – Я благодарю Бога за встречу с моим наставником.

Нора покосилась на других женщин. Все либо увлеченно рисовали, либо болтали друг с другом. Они с Кларой могли спокойно разговаривать, не опасаясь, что их подслушают.

– Вам сколько лет? – спросила она у новой подруги.

– Двадцать два, – ответила Клара.

– Мне двадцать пять. Вот мой совет: займитесь юриспруденцией. Если не пытаться самой найти выход, ничего и не получится. – Она перевела взгляд с Клары на миссис Фиппс, внимательно вглядываясь в профиль пожилой экономки, прежде чем перенести на бумагу плавный изгиб линии ее волос.

Клара поерзала на согнутых коленях.

– Мама уверяет, что я не смогу выйти замуж, если примусь изучать нечто столь противоестественное для женщины.

Нора прочистила горло.

– Я ничего не знаю об Америке, но очень привязана к одному успешному хирургу… – Перед глазами вдруг всплыло лицо Дэниела, и у нее перехватило дыхание. Девушка даже глаза закрыла от нахлынувшей острой тоски по возлюбленному. Уж он‐то разбранил бы вчерашних студентов за насмешки над ней.

– Так, значит, вы и замуж выйдете, и хирургом станете?

– Не вижу причин, почему бы мне этого не сделать, – откликнулась Нора, уязвленная скептицизмом Клары, – хотя не знаю, как получится у вас с юридической практикой: сможете ли вы в этом состязании сравняться с мужчинами. У меня никогда не будет таких же широких возможностей, как у моих сокурсников мужского пола, даже если я добьюсь успеха и получу медицинскую степень – а я упрямая, я ее получу во что бы то ни стало. Но способы развернуться все же есть. – Она представила, как доктор Маренко с яростной властностью отдает приказы пациентам, монахиням, санитарам и коллегам-врачам. – Нам, женщинам, следует проявлять изобретательность.

Клара поджала тонкие губы, наблюдая, как Нора рисует.

– А врач, к которому вы так привязаны, не возражает?

– Пытался поначалу. – Нора стряхнула крошку с запястья и вдохнула теплый аромат с виноградников. Первый высокомерный взгляд, которым Дэниел Гибсон ее одарил, когда только‐только заявился младшим хирургом в дом Хораса, настолько отличался от взгляда, которым он провожал девушку на корабль, направлявшийся в Италию, что воспоминание о нем тогдашнем теперь казалось карикатурой на ее Дэниела. – Обнаружив мои таланты, он был потрясен. Но, подчиняясь доктору Крофту и желая сохранить свое место в его лечебнице, не решился протестовать слишком явно. В конце концов мы пришли к взаимопониманию.

Взаимопонимание? Какое слабое, банальное слово, неспособное описать ощущения, возникшие, когда Дэниел впервые поцеловал ее после их первой совместной операции, но этим Нора не собиралась делиться с мисс Кларой Пэрриш, хотя их трудности были весьма схожи. Этот момент был слишком личным, как и тот, когда Дэниел поздно ночью застал ее за вскрытием. Хотел прогнать, они повздорили, но каким‐то образом все закончилось тем, что Нора орудовала скальпелем, а новоявленный коллега помогал, придерживая легкие.

Погрузившись в воспоминания, Нора замерла, рука с карандашом повисла над рисунком. Вместо дам в ярких платьях, расположившихся на одеялах вокруг, она увидела, почувствовала Дэниела, сидящего рядом на потертом парчовом диване в ее последнюю ночь в Лондоне.

– Не двигайся, – велела тогда Нора, указательным пальцем приподнимая ему подбородок всего на полдюйма. – Да, вот так.

Потом взяла золотистую пастель вместо каштаново-коричневой и снова сосредоточилась на рисунке, растушевывая блики на волосах. За последние полчаса Дэниел придвинулся ближе, быть может и сам не замечая, как уменьшалось расстояние между ними, но она чувствовала каждый исчезающий дюйм. Пожалуй, стоило отложить краски в сторону и обнять любимого, пока он так близко. Ведь завтра ее здесь уже не будет.

Но никак нельзя взять с собой поцелуи, да и самые яркие воспоминания тоже померкнут. А этот рисунок будет ей утешением, улыбаясь со стены какого‐нибудь итальянского дома.

– Почти готово, – пробормотала она, обращаясь как к себе, так и к нему.

Нельзя уехать, не воспроизведя на бумаге этот широкий лоб и прекрасные каштановые волосы. Его губы, обычно сурово сжатые, научились непринужденно складываться в улыбку, и именно эту мягкую, интимную улыбку она хотела увезти с собой.

– Ты не должна никому показывать этот портрет, – заметил Дэниел, наклоняясь ближе и заглядывая ей через плечо.

Ее рука замерла.

– А почему, собственно? Ты же здесь не… – Нора покраснела и смолкла, не в силах договорить. Она нарисовала только голову и плечи, а Гибсон был в красивом смокинге и при галстуке. Она никогда не видела его без одежды. Конечно, обнаженных людей ей рисовать доводилось, но только мертвых.

– Любому сразу станет ясно, что я смотрю на тебя, – заявил Дэниел. – Мне повезло, что Хорас уже дюжину раз не вышиб из меня дух.

– Он замечает только…

– Он не слепой. – Дэниел указал на рисунок: – Тут сразу видно безрассудно влюбленного…

– Да ладно, ты здесь благоразумен, как всегда, – поддразнила его Нора, но Дэниел проигнорировал иронию.

– Просто заканчивай свои художества, и если на следующей неделе еще не будешь уверена в моих чувствах к тебе…

– Процесс наверняка займет больше недели. Две, а то и три, – предположила Нора, опустив глаза.

– Ну, ты просто само великодушие. – Дэниел откинулся на подушки дивана. Нора принялась рисовать быстрее, надеясь уловить серьезные морщинки вокруг его глаз. – Выходи за меня, и я спрячусь в твоем багаже. Зачем тебе столько шляп.

– Я тоже так считаю, но с миссис Фиппс лучше не спорить.

Дэниел поморщился, заерзав на сиденье.

– Ей не понравится, что я задерживаю тебя допоздна.

– А я думала, это я тебя задерживаю, – парировала Нора. – Сиди спокойно. Я еще не закончила.

– А что останется у меня на память о тебе?

– Ты же говорил, что я незабываема, – пошутила Нора, нанося тень на узкую переносицу лица на портрете.

– Может, все‐таки найдется что‐нибудь поконкретнее…

– Минутку потерпи, – и Нора бросила на него ласковый взгляд. Он вопросительно вздернул брови. – Есть у меня для тебя картинка. Подожди.

– Да уж подожду. – И Нора поняла, что он имеет в виду вовсе не сию минуту, а те годы, которые потребуются на ее учебу. И которые пройдут до того момента, когда он снова сможет позвать ее замуж, и это отнюдь не шутка. Дэниел ведь вполне серьезно предлагал ей руку и сердце, однако девушка, хоть и с тяжестью на душе, настояла, что до ее возвращения из Италии не стоит принимать никаких решений.

Нора закончила растушевывать кармин на щеках, отложила рисунок в сторону и полезла под диван.

– Вот, – и протянула сверток. Руки у нее уже не дрожали.

Дэниел развязал веревку, развернул бумагу, но долгое время ничего не говорил.

– Ну как? – спросила наконец Нора.

– В жизни у тебя волосы посветлее, но такие же густые. Тяжелые… – Он сглотнул и поспешно продолжил: – Понятно, что ты рисовала себя сама. Посмотри, – он провел пальцем по едва заметной морщинке между бровями. – Ты, когда читаешь, хмуришься так же.

– Я попыталась изобразить себя улыбающейся…

– И получилось идеально. Меня утешит этот портрет. – Он наклонился поцеловать ее. – До твоего возвращения.

Клара закашлялась, а рука Норы, замершая на бумаге, дернулась, оставив прямо посреди замысловатой прически миссис Фиппс широкую темную полосу.

– Вы что‐то сказали, мисс Пэрриш? Простите, я слишком уплыла в воспоминания.

– Я сказала, что вы, должно быть, очень скучаете по нему, – повторила Клара, сочувственно сморщив пухлое личико.

– Очень, – согласилась Нора, слишком потрясенная воспоминаниями, чтобы притворяться. Она пересекла море в поисках непредубежденности и широты взглядов, обещанных профессором Перрой, но последнее время натыкалась лишь на противодействие, а то и на открытую враждебность. В отличие от здешних мужчин, Дэниел все‐таки сумел переменить свое упрямое мнение.

Под палящим солнцем белые цветы в траве сверкали, словно звезды, а над оживленно болтающим дамами разносились беспечные птичьи трели. Будь Дэниел здесь, он сейчас положил бы голову ей на колени, а она убрала бы ему волосы со лба, даже не заметив, что делает это. Ее пальцы двигались бы сами по себе, словно в надежде отыскать наконец‐то любимое лицо.

– Знаете, если кто‐то не захочет на вас жениться из-за вашей учености, я бы не сочла такого жениха большой потерей, – пробормотала она Кларе.

– Ну а я надеюсь, что в мире найдется еще хотя бы парочка мужчин, похожих на вашего доктора, – заметила Клара с заметным сомнением в голосе.

Нора улыбнулась. Никто не может быть похож на Дэниела в точности, но…

– Парочка? Думаю, их все‐таки немного больше.

Пациентка, средних лет сестра из монастыря Падри Агостиниани, чувствовала себя несчастной не только из-за бедренной грыжи. Ярко-красная очень плотная шишка сантиметров в десять, вероятно, была весьма болезненной, однако бедная женщина сжималась от боли не меньше, чем от взглядов окруживших ее мужчин. Но доктор Барилли, проводивший демонстрацию, казалось, не замечал ее смущения.

– Поскольку явных признаков гангрены не наблюдается, мы продолжим вправлять грыжу вручную до тех пор, пока консервативные меры будут оставаться безопасными, – продолжал он, в то время как монахиня дрожала на кровати. – Прошло всего полчаса, а для того, чтобы размягчить такую набухшую грыжу, ее, возможно, придется непрерывно разминать не менее двух часов.

Вокруг кровати собралось шестеро, включая Нору. К сожалению, вылечить грыжу, прикрывая гениталии бедной монашки, было невозможно, но…

– Может, доброй сестре прикрыть ноги одеялом, – предложила Нора. – Здесь все‐таки дует. – И, не дожидаясь кивка Барилли, протиснулась мимо двух других студентов и накрыла конечности сестры простыней.

– Осторожно. Меня с ног не сбейте, – фыркнул Умберто Сагезе, которому Барилли поручил первому начать равномерно растирать выпячивание, что в конечном итоге могло вернуть вылезшую кишку на место.

Нора не стала стискивать зубы, хотя очень хотелось. С тех пор, как она не самым лучшим образом помогала доктору Маренко проводить кесарево сечение, другие студенты не упускали возможности поддразнить девушку и назвать неуклюжей. И особенной рьяностью отличался как раз Сагезе, юноша очень способный, но тщеславный. Его откровенно бесили возможности, которые обеспечивал Норе ее опыт работы с эфиром.

Она сосредоточила внимание на пациентке.

– Так лучше, сестра?

Женщина судорожно кивнула, облизнула бледные губы и закрыла глаза от боли.

– Крепитесь, – призвал бедняжку Барилли и повернулся к Сагезе: – Постоянное равномерное надавливание постепенно прочистит кровеносные сосуды. Неопытный, но сильный человек примется просто мять да тискать, однако это принесет только вред. Требуется лишь мягкое надавливание и растирание. Ну как, узел уже размягчается?

Сагезе дернул головой, откидывая волосы с глаз.

– Не могу сказать, доктор Барилли. Боюсь, у меня руки онемели.

Такое вправление стоило немалых трудов и требовало не только сильных рук. Обычно двое, а то и трое медиков работали по очереди, сменяя друг друга, дабы процесс не прерывался.

– Значит, пора уступить место другому, – и Барилли окинул взором кучку студентов. Нора подняла подбородок, пытаясь поймать его взгляд. Она‐то мастерски вправляла грыжи, часто работая вместе с Хорасом и Дэниелом и по часу разминая выпячивание, да и несчастной пациентке наверняка было бы спокойнее в руках женщины. Но глаза Барилли скользнули мимо нее. – Поцци, подмени Сагезе.

Нора опустила глаза. Неприятно, когда тебя игнорируют в пользу неопытного юнца, которому не исполнилось еще и двадцати. К сожалению, никакие ее действия не смогли привлечь внимание Барилли. С тех пор, как месяц назад она присоединилась к его группе, доктор ни разу не обратился к ней напрямую.

– Сагезе, каковы признаки гангрены? – спросил Барилли, обращаясь к своему любимцу, который разминал уставшие руки.

– Рвота, лихорадка, потеря сознания. Острая боль. Ущемленная грыжа становится фиолетовой или чернеет. Недавно я прочитал в английском журнале статью об успешном хирургическом вправлении грыжи после того, как растиранием вручную это сделать не удалось…

– Да-да, я читал. Результат замечательный, но… – Барилли бросил обеспокоенный взгляд на монахиню. – Возможно, это будет отличной темой для обсуждения на завтрашней лекции. Менотти, через полчаса сменишь Поцци. А пока следите за пульсом сестры Клары Сесилии. Спарано, приготовь клизму, когда грыжа уменьшится.

– Я могу что‐нибудь сделать, сэр? – поинтересовалась Нора.

Тишина. Студенты посмотрели на нее, затем отвернулись. Барилли тонко улыбнулся.

– Принесите пациентке еще одну подушку. – Он сверху вниз взглянул на монахиню, и для нее улыбка стала искренней. – Я знаю, сестра, вам больно и неловко. Доверьтесь мне. Это тоже пройдет.

Упрямство подстегнуло Нору.

– Доктор Барилли! Тот случай, о котором вы с Сагезе упомянули, был описан в «Региональном журнале медицины и хирургии»?

От раздражения хирург наморщил лоб.

– Ну да. Автор, кажется, доктор Гибсон.

– Я его знаю, – сказала Нора. – У доктора Крофта он…

– Мы ждем подушку, синьорина Биди, – резко прервал девушку доктор Барилли, словно упоминание ее знаменитого наставника оскорбило итальянца. – Пожалуйста, будьте любезны не ставить собственное тщеславие выше комфорта нашей любезной пациентки.

Потеряв дар речи, с полуоткрытым ртом и пылающими щеками, Нора всмотрелась в его лицо в поисках хоть капли сочувствия, но тщетно. Развернувшись, она направилась к бельевому шкафу, где провела рукой по горящим глазам и тихо выругалась. Сердце бешено колотилось в ушах, подстрекая бросить вызов вопиющей несправедливости Барилли и накинуться с бранью на Сагезе, Поцци, Менотти и прочих, которые откровенно наслаждались ее унижением. Но постепенно сознание заполнил аромат трав, которыми были переложены простыни. Пульс замедлился, дыхание выровнялось, и остатки ярости стекли с ослабевших пальцев. Девушка прекрасно понимала, что противостояние с Барилли не поможет. Придется смириться с его презрением и ждать другого шанса. Придется также терпеть враждебность однокурсников-мужчин, которым предстояло быть ее коллегами. Возможно, завтра на лекции и удастся рассказать, что необычный способ лечения, описанный в «Региональном журнале» и так восхитивший Барилли, был ее заслугой. Что именно она предложила доктору Гибсону – Дэниелу – сделать операцию и в одиночку он бы никогда не справился.

Барилли, Сагезе и остальные, конечно же, остолбенеют от неожиданности, но так им и надо.

Прожив в Болонье больше года, Нора по-прежнему считала нелепым обычай возвращаться домой на обед. Хорас Крофт, под чьей опекой она выросла, почти никогда не откладывал работу ради еды. Даже если его случалось заманить к обеденному столу, профессор обыкновенно молча жевал, поглощенный мыслями об очередном образце, который припрятал в кармане, и не стремился рассказывать о последнем пациенте или новейшей теории.

Долгие перерывы в лучшую часть дня, даже при невыносимой жаре, мешали сосредоточиться, поэтому Нора обычно довольствовалась булочкой, съеденной на площади, или чашкой кофе в комнате отдыха монахинь, пока корпела над заметками. Однако сегодня, когда сестры по всем углам шушукались о возвращении доктора Маренко, Нора с нетерпением ждала возможности удрать из больницы, уверенная, что сочувственные улыбки и торопливо отведенные взгляды означают: первое впечатление Маренко о ней уже известно всем и каждому. Из-за этого, а также из-за пренебрежительного отношения студентов Барилли девушка во всем университете не могла отыскать ни укромного уголка, ни поддержки, так что врачевать уязвленную гордость предстояло собственными силами.

Нора надела шляпку и поспешила через двор к западной двери, уставясь на пыльную брусчатку мостовой улицы Рива-ди-Рено и не замечая безупречно голубого неба. Саквояж она привыкла носить с собой – ей нравился его вес, нравилось, что треугольная форма и блестящая коричневая кожа сумки привлекают внимание прохожих, хотя сегодня он весьма болезненно оттягивал руки. Да, профессор Перра уговорил девушку записаться в университет и по-прежнему всячески помогал в учебе, но он был один такой: остальные дружно препятствовали Норе, словно она им на больную мозоль наступила.

Повернув на юг, она миновала палаццо с высокими стенами, пересекла улицу Сан-Феличе и быстро зашагала по первому же узкому проходу. Наверху безжизненно болтались бельевые веревки, а на пыльном пороге, лениво нализывая лапы, растянулась трехцветная кошка. Можно было пройти и широкими бульварами, а не узенькой улочкой, но Нора предпочитала быстрее добираться до дома, а этот путь был прямее.

В памяти всплыл голос доктора Крофта, призывавшего ее быть осторожнее, но он имел в виду опасности, подстерегающие в больничных палатах: лихорадку, переутомление, инфекцию. Нора криво усмехнулась. Крофт был слишком занят медициной, поэтому опасности, таящиеся в темных, почти безлюдных переулках, ему и в голову не приходили. И все же она часто предпочитала этот короткий путь, несмотря на возражения миссис Фиппс.

Впрочем, переулок не казался опасным. Оборванцы, мелькавшие дальше в узкой нише, были совсем юные, еще дети. Нора не могла заставить себя их бояться, хоть это, возможно, и было глупо, учитывая крайне бедственное положение болонского племени попрошаек. Но они выглядели хрупкими и маленькими, словно воробышки, прилетавшие за крошками, которые миссис Фиппс рассыпа́ла на подоконнике.

Переулочек расширился, и Нора вышла на залитую солнцем площадь, мыслями вернувшись к больнице и к тому, как ей не удалось произвести впечатление на доктора Маренко. Дорогостоящая ошибка, особенно если учесть, какие огромные преимущества сулило привлечение доктора Маренко, влиятельной докторессы, на свою сторону. После года обучения – а особенно после нынешней недели – Нора уже была готова отказаться от попыток завоевать благосклонность Барилли, Вентуроли и других профессоров. Но с поражением от доктора Маренко справиться оказалось куда сложнее. Они обе женщины. Обе, по идее, чувствуют и думают схоже. Но доктор Маренко властная, авторитетная, красивая – такая, какой очень хотелось быть Норе, однако всех этих качеств девушке явно не хватало.

Как доктор Маренко сумела попасть в штат больницы? Пока Нора об этом размышляла, из тени дверного проема на нее с вожделением уставился какой‐то парень. Девушка прищурилась, всем своим видом предупреждая, что наглецу сильно не поздоровится, если он посмеет сделать хоть шаг навстречу. Ей требовался только повод выместить гнев на каком‐нибудь грубияне, поскольку с Сагезе и уж тем более самим Барилли она этого, конечно же, позволить себе не могла.

Парень растерянно стушевался: он‐то намеревался лишь подразнить симпатичную девчонку пылким взглядом. Нора же сразу вернулась мыслями к Маренко. Медицина – не тот путь, по которому женщина может пройти в одиночку; у Маренко наверняка были покровители и помощники, вроде Хораса у Норы, обучавшего ее с детства, или профессора Сальвио Перры, пригласившего девушку в Болонский университет. Ну и уж конечно, не обошлось без попечения знаменитых родителей доктора Маренко. Ни одна женщина не сможет достигнуть достаточных высот без могущественных союзников. Норе казалось, что у них с Маренко много общего и это должно бы их сблизить. Но сама докторесса, очевидно, так не считала.

Обычно даже с теми коллегами, которые относились к ней с неприязнью, Нора справлялась лучше. Переменчивый характер Хораса научил ее ладить практически со всеми. Сестры никогда на ее работу не жаловались, но они монахини, а не врачи и не хирурги. Нора ими восхищалась, но все же к их содружеству не принадлежала.

Девушка наморщила нос и нахмурилась, поняв, что недвижно стоит под деревьями, мужественно защищающими южный край площади от летней жары и пыли.

Должно быть, она слишком погрузилась в свои мысли и совершенно неосознанно поддалась соблазну хоть немного отвлечься в прохладной тени, потому и задержалась здесь, а не пошла дальше вдоль стены готической базилики, сейчас оставшейся позади. Придется вернуться на сотню ярдов. Ее ждали обед и конспекты лекций.

Нора развернулась и, щурясь от солнца, пошла обратно по своим следам к фасаду базилики, похожему на скалу. На полпути вниз по улице стоял розовый дом с белыми ставнями, развернутый фасадом к длинной стороне базилики Святого Франциска. Шириной всего в два окна, втиснутый между более крупными соседями, состоящий из трех этажей и мансарды, он ничем не отличался от многих домов в Болонье, если не считать растрепанных английских роз, которые миссис Фиппс упрямо выращивала на своем балконе рядом с обильно цветущими в горшках лилиями сорта «мадонна», более подходящими для местного климата.

Этот дом отличался чистотой, был новее средневековых зданий, окруженных знаменитыми портиками Болоньи, и находился неподалеку от анатомического театра и больницы, но еще ближе – к площади, усаженной деревьями и травой: роскошь, которую и Нора, и миссис Фиппс сочли отнюдь не лишней. Как и Лондон, Болонья была неотвратимо грязной и многолюдной, а зимой еще и холодной и сырой, но в Лондоне хотя бы имелись парки. Здесь же в центре города немногочисленная зелень попадалась только в небольших частных патио и садиках на крышах, и, уж конечно, никаких вам длинных прогулочных аллеек.

Нора скучала по Линкольнс-Инн-Филдс и зелени Риджентс-парка, но красота Красного города и его арочных портиков притягивала все больше. Ей нравилось проходить под сводами, заглядывать в магазинчики и наблюдать за людьми, которые то прятались в тени, то укрывались от зимних дождей, собираясь кучками, чтобы поделиться новостями.

Сегодня ледяные дожди казались сказочно невероятными. Нора вытерла платком вспотевший лоб и вошла внутрь. Мысли о Маренко и Барилли упрямо кружились в голове, невзирая на все старания хоть на время забыть их ехидные физиономии.

– Нора, что случилось? – Миссис Фиппс подняла глаза от столика с мозаикой – одного из немногих занятий, за которым они с синьорой Карничелли могли коротать время, не смущаясь языкового барьера.

Нора провела рукой по глазам. Она бы и хотела ответить что‐нибудь утешительное, но губы не желали лгать, и девушка попыталась отшутиться:

– Представляете, я вовсе не совершенна, несмотря на все старания.

Синьора Карничелли ее слов не поняла, но заметила слезы и сочувственно нахмурилась.

Миссис Фиппс встала и подошла к воспитаннице, протянув руки.

– Конечно, ты несовершенна, – проворчала она. Вот уж чего пожилая экономка не любила, так это нянькаться. – А чего ради тебе стремиться к совершенству?

Ответ был в высшей степени разумным, однако во многих отношениях совершенство было Норе необходимо. От нее зависят пациенты. Не меньшего ждут педагоги и врачи.

– Я не могу позволить себе ошибок, – уныло ответила она. Мужчины время от времени могут себе такое позволить, но она, как единственная женщина на курсе…

– Совершенство недостижимо, – наставительно заявила миссис Фиппс. – Уж кому, как не тебе, это знать.

Нора и знала, но все равно стремилась к идеалу аккуратностью хирургических швов, четкими строчками записей. Она даже в личный дневник записывала результаты работы, сравнивая свои достижения с успехами других студентов своей группы. В этом месяце Бартоломео Поцци потерял из-за сепсиса семерых пациентов, а она только четверых. Правда, у насмешника Умберто Сагезе, мастерски владеющего и скальпелем и иглой, умерли всего трое.

Нора почесала плечо. Платье, простое и не слишком удачно сшитое, почему‐то всегда натирало левую ключицу.

– Да сними эту тряпку, – поморщилась миссис Фиппс. – Она вся измялась.

Да еще и провоняла, о чем миссис Фиппс по доброте своей промолчала. Впрочем, это было ясно написано на лице синьоры Карничелли, отодвинувшейся подальше от неприятного запаха.

– Я помоюсь и переоденусь, – сказала Нора. – Но мне нужно вернуться в больницу. – И она скрылась в своей спальне, где могла без помех воевать с пуговицами. От волнения девушка стала неуклюжей и яростно боролась с туго застегнутыми манжетами, которые всегда были тесноваты. Наконец освободившись, Нора сбросила платье и осталась в нижнем белье, тяжело дыша в темноте.

В комнате стояла духота, тяжелый неподвижный воздух неприятно лип к обнаженным плечам. Нора раздвинула ставни, прогнав темноту, но жара снаружи была такой же густой, как и воздух внутри. Девушка подошла к умывальнику, где вода была хотя бы немного прохладнее кожи. От этой прохлады покалывало руки, слишком бледные и веснушчатые, на которых не лучшим образом сказывалось итальянское летнее солнце. Вытирая лицо полотенцем с запахом сирени, Нора случайно глянула на туалетный столик: там, на подносе с зеркальным дном, к щетке для волос прислонилось письмо.

Конверт по дороге испачкался, но понятно, что пришел недавно, и миссис Фиппс устроила ей сюрприз, принеся послание сюда, где Нора могла бы вскрыть его в уединении. Письмо от Дэниела, чьи размашистые буквы к концу строки всегда становились мельче, послужило именно тем бальзамом, который был ей сегодня так необходим. Нора поднесла бумагу к носу, закрыла глаза и вдохнула, но запаха Дэниела на ней, увы, не осталось. Впрочем, это даже к лучшему: после дня, проведенного в больнице или в прозекторской, от любимого наверняка пахло такой же кислятиной, как и от нее.

Она сломала печать и развернула письмо.

«Утеночек мой милый, голубка моя!» – писал Гибсон, и Нора, улыбнувшись, почувствовала, как давящая тяжесть стекает со лба и плеч. Дэниел оказался неожиданно романтичным в письмах: не перегружал страницу любезностями, но тщательно подбирал приветствия и никогда не использовал одно и то же дважды. Это, как Нора подозревала, было позаимствовано из книги, пьесы или стихотворения, которые любитель художественной литературы, без сомнения, сразу бы распознал. Нора таким любителем не была, поэтому источника цитаты не знала, что не помешало ей с наслаждением читать письмо. Ласковые, нежные словечки, иногда озадачивающие, часто нелепые, а порой исполненные такого соблазна, что девушка краснела, были для нее истинным сокровищем. Откуда только у Дэниела находилось время их все отыскать или вспомнить, ведь они переписывались уже целый год, а он ни разу не повторился. Это больше любого прямого признания говорило о том, как она для него важна.

«До чего же я тебя люблю», – подумала Нора и, проверив дату в правом верхнем углу листка, принялась впитывать написанные слова:

Нора читала дальше.

Новости любимого – и вполне обыденные, и сугубо медицинские – переносили ее на Грейт-Квин-стрит, где Дэниел и Хорас работали, спорили, урывками спали, но чаще день за днем допоздна выуживали тайны из приобретенных украдкой трупов. Она скучала по дождливым лондонским вечерам, по речному смраду, по оживленному гулу голосов, говорящих по-английски, по правильно приготовленным пряным пирогам. Мелочи, но они означали дом и мужчин, которых она объединила в собственную версию семьи.

У Норы задрожали губы. Горечь от давешней неудачи сменилась пронзительной, всепоглощающей тоской. Девушка опустила голову на руки и принялась дышать медленно и глубоко. Плакать нельзя, а то миссис Фиппс услышит.

После секундной паузы в глазах достаточно прояснилось, и она смогла читать дальше.

Рука с письмом безвольно упала на колени; Нора вздохнула, с некоторой грустью осознавая, что стала реагировать стереотипно. Сейчас сердце бешено заколотится, а рука потянется за носовым платком.

Нет, слава богу, что она вовсе не бесчувственна и тоскует по дому. И от любого упоминания о больном сердце Хораса желудок у нее сжимается, хотя Дэниел в письмах старательно избегает обеспокоенных интонаций. Забыв про обед, девушка подошла к письменному столу и заполнила для «милого Дэниела» три листа, описав унижения, которые ей пришлось пережить, когда Барилли со студентами обследовал грыжу у монахини, свою неловкость во время кесарева, так раздражавшую доктора Маренко, и заманчивую возможность научиться выполнять такую операцию самостоятельно.

Раздумья над письмом, шуршание пера по бумаге помогало несколько утишить разыгравшуюся гордость, но чем больше Нора писала, тем сильнее тосковала по Дэниелу и дому. В такие моменты одиночество ослепляло, как мигрень. И уже плохо помогали заверения, которые она мысленно повторяла, словно катехизис: один год пролетит незаметно, Дэниел тоже по тебе скучает, ты и оглянуться не успеешь, как вернешься домой.

Год действительно пролетел незаметно, но показался целой жизнью, а тщательно продуманная решимость быстро истаяла. Однако же она явилась сюда не просто так. И должна получить диплом.

Но…

Формально никто не запрещал студентам засиживаться допоздна или покидать стены университета когда вздумается. Обязательно было только посещать все лекции и практические занятия.

Нора отложила ручку, захваченная новой идеей. При таком отношении преподавателей работать и так приходится в бешеном темпе. Попытаться обогнать сокурсников на несколько месяцев будет уж чересчур смело. Она и без того привлекает внимание как единственная женщина в своей группе.

И почему бы тогда не привлечь еще чуть-чуть? – провоцировала ее внутренняя дерзость. Почему бы не рискнуть, если это ускорит возвращение домой?

Кого другого нагрузка и бешеный темп могут напугать, но ее‐то разве воспитал не Хорас Крофт – человек, считающий потребность в отдыхе неуместной слабостью? Если кто и прошел долгую и упорную дрессуру, так это она.

По коже у Норы ручейком протек холодок, как всегда случалось, если она сталкивалась с трудностями. Девушка взглянула на руки. Не дрожат. Она глубоко вздохнула. Если получится убедить себя, возможно, удастся убедить и тех, кто для нее важен.

Дэниел шагал по длинному коридору первого этажа лондонской больницы Святого Варфоломея, отвечая на почтительные поклоны проходящих мимо студентов коротким кивком и дружелюбной улыбкой. Цену уважения он знал лучше любого другого врача. Полтора года назад ему здесь были вовсе не рады и уволили с позором после того, как он не выполнил распоряжение руководителя хирургического отделения. Теперь Гибсон вел собственную палату, сорок коек в два длинных ряда, правда, детскую – не самое желанное назначение, но Дэниел считал, что ему повезло хотя бы вернуться в больницу. Чего бы хирург ни достиг в частной практике, его репутация страдает, если он не работает еще и в официальной медицине.

Дэниел вошел в палату, разминая ноющую слева шею. Впрочем, усталым мышцам до отдыха было еще далеко, поскольку к нему уже спешил молодой медбрат.

– Что у нас сегодня? – спросил Гибсон, снимая пальто. Он намеревался приехать еще час назад, но пришлось задержаться в лечебнице Хораса Крофта: операция по удалению камня из почки затянулась.

– Так круп у нас, – ответил Джефферс с неповторимым заокеанским бостонским акцентом. – Девочку привезли нынче днем, состояние очень плохое. Кажется…

Вот в чем проблема Джефферса. Он по-прежнему слишком робок, хотя, несколько месяцев проработав при Дэниеле одним из трех санитаров, мог бы уже и похрабрее стать.

– Показывай, – прервал его Дэниел, морщась от боли в шее, пока вешал пальто на вешалку.

Все койки в палате были заняты.

– Ее в конце коридора устроили. – Джефферс указал на наспех сооруженную ширму.

Дэниел вопросительно поднял бровь.

– Сильно кашляет, – объяснил медбрат. – Но она не одна, за ней другой санитар наблюдает.

– Дай-ка я гляну. – Еще на полпути к палате Дэниел услышал хриплый лай, три раза подряд, который сопровождался высокими, тонкими хрипами. Кашель был типичен для крупа или ларингита, но эти хрипы…

– Она все время затрудненно и со свистом дышит? – уточнил он.

– Да, но не так сильно, – признался Джефферс.

Дэниел побежал. Обогнув ширму, он увидел, что девочка с мокрыми от пота косами сидит на кровати, пытаясь отдышаться между приступами надрывного, выворачивающего наизнанку кашля, а обезумевший от страха санитар размахивает у нее под носом нашатырем.

– Цвет лица… – Гибсон осекся, потому что уже сталкивался с подобными случаями. Удушье развивалось очень быстро. Джефферс не мог этого знать. И все же… – Тебе следовало послать за мной, – прорычал Дэниел, роясь в саквояже.

– Вы оперировали мистера Кавендиша, – оправдывался Джефферс. – Я не хотел…

Дэниел тихо выругался. Хоть опыта у Джефферса маловато, в медицине он разбирается достаточно хорошо. Для хирурга платные пациенты всегда на первом месте. А тому, кто пытается жить на одну больничную зарплату, остается уповать на Бога.

– Кавендишем мог заняться и кто‐нибудь другой, – пробормотал Дэниел, обращаясь не только к себе, но и к Джефферсу. – Отойди, пожалуйста.

Медбрат убрал флакон с нашатырем. Гибсон взял деревянный стетоскоп и наклонился к девочке, но новый приступ кашля заглушил любые звуки, которые он рассчитывал услышать.

– Не волнуйся, все будет хорошо, – улыбнулся он больной с уверенностью, которой не испытывал, но надеялся смягчить ужас в остекленевших глазах. Лицо пациентки побагровело, каждый вдох давался с невероятным трудом. Лет девочке было семь-восемь, не больше, щеки пухлые, ноги-руки крепкие. До этой болезни она была вполне здоровым ребенком. – Где ее мать? – спросил Дэниел, болезненно осознавая, что вместо мольбы и отчаяния в голосе чувствуется только пустота.

– Круглая сирота. С ткацкой фабрики.

Значит, лечение оплачивать некому. Вот почему ее положили в самый дальний угол.

Дэниел подождал, пока кашель чуть стихнет и перейдет с верхушек легких в гортань, при этом его собственное горло сжалось от высокого, напряженного звука, с которым воздух отыскивал почти несуществующий выход наружу.

– Не сдавайся, – сказал он девочке.

– Хотите, принесу еще ментолу? – предложил Джефферс.

Дэниел покачал головой, сжимая в руке тонкий скальпель. Для ингаляций уже поздно. Ребенок умирает от нехватки воздуха.

– Лучше приготовь канюлю [6].

Джефферс тут же повиновался, вытащил стальную дыхательную трубку и завис рядом с Гибсоном.

Когда Дэниел учился в Париже, один из его учителей много раз пытался проделать такую манипуляцию во время особенно серьезной вспышки заболевания верхних дыхательных путей среди детей города.

Все двадцать заболевших погибли.

«От лихорадки, а не от удушья», – напомнил себе Дэниел, хотя так было лишь в двенадцати случаях. Слишком многие скончались во время или сразу после процедуры. Он сам в течение получаса поддерживал искусственное дыхание шестилетнему мальчику, надеясь оживить его после того, как трахею очистят от скопившейся слизи и пленок и поставят стальную дыхательную канюлю.

– Продолжай дышать, – велел он девочке и выразительным кивком дал понять санитару и Джефферсу, что рассчитывает на силу их рук: им следовало держать пациентку как можно крепче. Между тем у нее уже заметно напряглись мышцы шеи, вены вздулись, лицо потемнело, а грудь начала судорожно вздыматься. Заметив опасные симптомы, Дэниел запрокинул девочке голову, защипнул складку кожи и быстрым движением скальпеля сделал продольный разрез. Девочка брыкалась и билась, но к этому времени еще один санитар навалился ей на ноги, и она успела лишь оттолкнуть врача на полфута назад. Он снова шагнул вперед и твердой рукой удлинил разрез.

– Делаем верхнюю трахеостомию, – пояснил он сквозь стиснутые зубы, чтобы расслышал Джефферс, – рассекаем первые трахейные кольца… – Дэниел нащупал хрящ, который сопротивлялся проникновению, потом нашел нужное место, где мягкие ткани поддавались. Чуть нажал скальпелем и проколол. – Оттягивай перешеек щитовидки… кровь губкой вытри. – В Сорбонне врачи протыкали трахею просто пальцем, как тонкий ломтик говядины, но все отверстия делались наугад. Сейчас же грудь девочки вздулась, словно вспучивающееся море, и Гибсон моментально вставил канюлю в нужное место.

Девочка перестала брыкаться и открыла рот, не осознавая, что теперь глотает воздух отверстием в горле.

– Как только цвет лица у нее станет получше, мы удалим мешающие выделения, – пообещал Дэниел, вытирая пот со лба, – а сейчас нужно следить, чтоб она не попыталась вытащить канюлю. Наложите вокруг повязку, чтобы кровь не попала в рану и не спровоцировала пневмонию.

Джефферс кивнул, глаза у него расширились.

– Как вы… – Он поперхнулся, сморгнул и начал снова: – Как вы молниеносно управились, доктор Гибсон, прямо в мгновение ока. – Поняв, что лепечет, словно первокурсник в первый день, он сглотнул и покрылся румянцем.

– При трахеостомии значение имеет каждая секунда, – наставительно произнес Дэниел. – Несколько раз посмотришь, как это делается, а потом и сам попрактикуешься… – Больше он не мог ничего сказать, во всяком случае не сейчас, когда пациентка еще лежала между ними, а санитары по-прежнему удерживали ее. Он обратился к девочке: – Они тебя отпустят, если пообещаешь не дергаться и не тревожить шею. Знаю, ты ужасно напугалась, но это был единственный способ дать тебе возможность дышать. Полежи немножко, – и он быстро сжал ей руку.

Слезы еще текли по щекам девчушки, но плакать она перестала, испытывая огромное облегчение оттого, что может снова набрать воздуха в легкие. Дэниел кивком велел санитарам отпустить ее. Через некоторое время предстояла неприятная задача: очистить горло больной от липкой массы, которая его закупоривала. Чтобы пациентка не сопротивлялась, неплохо бы использовать эфир, но для этого придется маску с ингалятора снять, а трубку надеть на трахеотомическую канюлю, вот только диаметр у них разный, к тому же рот и нос девочке нужно заткнуть, чтобы эфир попадал в легкие, а не выходил в окружающий воздух…

– Горло нужно прочистить как можно быстрее, – заявил Дэниел, качая головой. На прошлой неделе медбрат упал возле стола, надышавшись эфиром, вытекшим из неплотно прилегавшей маски пациента. Импровизировать на ходу, когда в этом нет острой необходимости, не самая лучшая идея.

Он достал часы и принялся отсчитывать секунды, наблюдая, как меняется цвет круглых щечек девочки.

– Когда она заболела?

– Температура поднялась два дня назад, но кашель открылся только к середине ночи. А когда он стал крупозным, ее привезли сюда, – ответил Джефферс.

Дэниел нахмурился. Круп и ларингит были обычным явлением. Он наклонился над ребенком, держа в руках стетоскоп. Сначала девочка вздрогнула, но потом расслабилась, поняв, что у него в руках нет ничего острого. Когда кашель утих и удушье прошло, стало ясно, что легкие чистые.

– Я не прослушиваю у нее никакой пневмонии, – уверенно заявил Гибсон. Джефферс улыбнулся, и поэтому Дэниел не стал ему говорить, что недостаток жидкости в легких только усилил его опасения.

Мудрые врачи не тревожат коллег и пациентов догадками.

Но четверть часа спустя, когда санитары снова прижали плачущего ребенка к кровати и Дэниел пинцетом нащупал серые пленки, облепившие горло, стало понятно, что его подозрения верны.

– Это?..

Гибсон кивнул. Хоть излишняя робость и мешала Джефферсу, он был на удивление начитанным для второкурсника.

– Мои французские преподаватели называли такой круп, при котором образуются плотные серые пленки, дифтерией.

Глаза Джефферса и без того уже были распахнуты слишком широко, поэтому раскрыть их еще больше не получилось. Он сглотнул.

– Я слыхал об этом заболевании, которое называют злокачественным крупом. – Он понизил голос. – А еще его кличут душителем детей.

Дэниел бросил взгляд на пациентку, с которой закончили возиться и она снова лежала спокойно. Пока.

– Может, все же скарлатина, – с надеждой предположил Джефферс.

– Я не вижу сыпи, – тихо возразил Дэниел. Девочку, конечно, проверят, но…

Джефферс заговорил еще тише:

– Я видел статьи об эпидемии злокачественного крупа, которая случилась в Новой Англии более ста лет назад.

Дэниел этих статей не читал и об эпидемии не слышал, но понимал, почему Джефферс продолжал шепотом и почему на его бледном лбу выступил пот.

– В отчетах говорилось о сорокапроцентной смертности. Были семьи, потерявшие трех или четырех детей, а то и всех.

Гибсон кивнул. Он решил умолчать о тех двадцати случаях в Париже.

Нора шла по коридору, прижимая к груди портфель. Известных английских университетов она никогда не видела, но трудно было себе представить, что они могут соперничать с Болонским. Перед ней в бесконечную даль уходил коридор, пол которого был выложен красной и серой плиткой. Стены и сводчатый потолок украшали таблички, щиты и картины, сплошь позолоченные и ярко раскрашенные. Поскольку большинство преподавателей и студентов еще наслаждались pausa pranzo, или обеденным перерывом, здесь было безлюдно. В библиотеку, опустив плечи, прошел профессор в университетской мантии, которая подчеркивала сутулость, и девушка снова осталась одна.

«Не помешает спросить», – напомнила она себе.

И направилась в анатомический театр, где, как она и надеялась, профессор Перра готовился к дневной лекции под бдительным оком стоявших в конце зала spellati [7]– темных деревянных статуй, изображающих людей без кожи. Перра был поглощен изучением заспиртованного образца легкого, но стоявший рядом студент при виде Норы поднял голову.

Девушка церемонно опустила подбородок в знак приветствия.

– Добрый день, профессор. Добрый день, Поцци. – Большинство студентов-медиков звали друг друга просто по фамилиям, но она спустя год так и осталась для всех синьориной Биди. Что не мешало ей самой обращаться к парням неофициально. Пусть они считают ее чужачкой, но в учебе‐то она от них ничем не отличается, а уж упрямства настоять на своем у нее хватит.

Поцци, высокий, с непомерно длинными руками и ногами, нескладно болтающимися в разные стороны, поклонился девушке как знакомой. Улыбка Норы стала натянутой, но затем снова смягчилась, когда Перра приветствовал ее дружелюбным кивком.

– Элеонора, что привело тебя сюда так рано?

– Я надеялась поговорить с вами.

Из Лондона они плыли на одном корабле, и с тех пор у профессора появилась привычка называть ее по имени. Поскольку было хорошо известно, что именно Перра помог ей поступить в университет, никто не удивился, решив, что он, должно быть, друг ее семьи, вроде названого дяди. Нора не раз замечала, как Сагезе кривил губы, когда Перра обращался к ней на лекциях или во время больничных обходов.

– Если, конечно, вам нетрудно, сэр, – добавила она. Обращаться к профессору стоит повежливее и поосторожнее, дабы Поцци не вздумал пустить сплетню, будто Перра оказывает ей протекцию.

– Нисколько. – Перра повернулся к Поцци: – Бартоломео, прошу меня извинить, но придется нам прерваться. Остальное я объясню на лекции. А ты предварительно изучи как следует камеры сердца.

– Хорошо, профессор. – Темные волнистые волосы Поцци давно нуждались в стрижке, а под глазами лежали тени. Кое‐то из студентов поговаривал, что беднягу грозятся лишить стипендии и выгнать из университета. Нора подождала, пока он поднимется по лестнице, пересечет галерею и выйдет за дверь.

– Я…

Перра покачал головой.

– Этот парень мог бы преуспеть, но потерял уверенность в себе.

– Такое нередко случается, сэр, когда слишком многое висит на волоске, – заметила Нора.

– Верно. – Перра оглядел ее с легкой улыбкой. – Так что тебя беспокоит?

Он всегда был добр к ней. Мог отказать в просьбе, но никогда не стал бы смотреть на нее свысока, как доктор Магдалина Маренко.

– Речь о моем экзамене, – пояснила Нора, стиснув руки, чтобы не теребить темно-синюю юбку.

– Ты слишком рано забеспокоилась, – отмахнулся Перра. – И преподаватели хорошо о тебе отзываются. Когда придет время…

– Вот об этом я и хочу поговорить, – решительно прервала его Нора, покраснев от собственной дерзости. – Я хотела бы сдать экзамен пораньше.

Пера взял одну из булавок и отметил пятно другого цвета на поверхности легкого, до жути похожего на черные легкие британских шахтеров.

– Твое рвение – палка о двух концах, – нахмурился он, осторожно приклеивая квадрат белой бумаги ко второму пятну. – Да, ты страстно хочешь получить степень, но ведь сама же знаешь: поспешишь – людей насмешишь. Приобретая нужные знания, не стоит пороть горячку. Да и на снисхождение от профессоров на экзамене можешь не надеяться.

Нора кивнула. На защите диссертации студентов нещадно гоняли по всем возможным темам. А когда в последний раз диплом получала студентка, ее донимали разнообразнейшими вопросами на целый час дольше прочих, но она каким‐то чудом выдержала испытание.

– Ты не можешь позволить себе ошибиться, Элеонора, – подчеркнул Перра. – А судить тебя будут много строже, чем остальных.

– Да уж знаю, – согласилась Нора, не отрывая взгляда от белой бумаги на фоне фиолетово-серой плоти. Ей хотелось поделиться с Перрой, как она тоскует по близким, как болит душа при мысли о доме, но профессор, скорее всего, сочтет ее слабой и сентиментальной.

Непроницаемый взгляд Перры скользнул по ее лицу.

– Ну, здесь ведь не так уж и плохо, не правда ли? Да и ты очень неплохо постаралась. Уж получше многих. – Его взгляд метнулся к двери, и Нора поняла, что он думает о Поцци.

– Так ведь ему еще и двадцати нет, – заметила она.

Перра пожал плечами.

– Но Бартоломео пора браться за ум и учиться всерьез. И тебе, кстати, тоже. Вот уж не думал, что ты отнесешься к практике так легкомысленно. – Он отвернулся от нее. – Признаюсь, я разочарован.

У Норы сдавило грудь, захотелось где‐нибудь укрыться. Девушка, запинаясь, начала отвечать, с трудом ворочая отяжелевшим вдруг языком:

– Прошу прощения, сэр. Я вовсе не хотела, чтобы вы думали… – Нора отогнала некстати нахлынувшее воспоминание о том, как Дэниел осторожно двигал ее пальцами, показывая, под каким углом лучше всего обнажать подреберный нерв. Она сжала руки, чтобы кончики пальцев перестало покалывать. Как же сейчас не хватает союзника! – Я надеялась, что вы верите в мои силы. – Нора говорила тихо, глядя в пол, но с некоторой ноткой раздражения, заставившей ее саму покраснеть. – Я хорошо училась. И даже брала дополнительные уроки у доктора Вентуроли и сестры Мадонны Агнес.

Сестре, известной своей работой в аптеке приюта, должность в университете не предложили, но выдали лицензию на изготовление лекарств, и благодаря фармацевтическому опыту у нее появилось несколько частных студентов.

– Ты справляешься на удивление хорошо, – признал Перра. – И твои демонстрации действия эфира вызывают у моих коллег большой интерес.

– Я с детских лет помогаю при вскрытиях. А в нашей лечебнице ассистирую с четырнадцати. – Некоторые ее однокурсники пришли в университет, ни разу не держа в руках скальпель или стетоскоп. – Я не стану рисковать своим шансом получить степень, – заверила профессора Нора, – она для меня слишком важна. Но если работать еще усерднее, то, думаю, через полгода я уже буду готова.

Перра прищурился, размышляя.

– К экзамену на степень, пожалуй, да. Но тебе, конечно, придется остаться еще как минимум на год, чтобы набраться практического опыта. Только после этого ты сможешь рассчитывать, что попадешь в список врачей и хирургов, которым дадут лицензию и разрешат практиковать в Болонье.

Нора не ответила, а грудь сжало, словно до предела заведенную пружину в часах, профессор же нахмурился еще сильнее. Когда он снова заговорил, его голос звучал тихо и мрачно.

– Но, я полагаю, ты намерена вернуться к своему молодому человеку в этот ужасный английский климат.

Нора поежилась от обиды и досады, что подводит единственного преподавателя, который в нее верил, и едва не отказалась от своей просьбы.

– Для меня было бы честью работать рядом с вами, профессор, но доктор Крофт с нетерпением ждет меня дома.

– Он полагает, что другие английские врачи позволят тебе воспользоваться степенью хирурга?

– Мы на это надеемся. Как только я докажу свою квалификацию, не будет никаких логических причин, по которым мне… – Нора запнулась: у английских медицинских правил не было ничего общего с логикой.

Перра некоторое время пристально смотрел на девушку, а затем одарил ее небрежной улыбкой, лишь подчеркнувшей печаль в его глазах.

– Если ты так решительно настроена, то мешать тебе я не могу, не имею права. Но придется регулярно встречаться со мной для частных уроков, как Поцци. Каждую неделю.

– Так вы поможете? – спросила Нора, осмелившись наконец взглянуть профессору прямо в лицо.

– Ну, я же сам рекомендовал тебе учиться здесь и не допущу, чтобы ты потерпела неудачу. – Он прикрыл сморщенные легкие льняной салфеткой и повернулся, словно хотел что‐то сказать, но ограничился лишь небрежным: «Ладно», брошенным рассеянно и без уверенности. Профессор погрузился в молчание и остался стоять к ней спиной, а Нора, тоже не говоря больше ни слова, развернулась и вышла из комнаты. Радость от полученного разрешения сменилась смутным предчувствием беды, тлеющим в животе, словно незатушенный костер.

Вечером лекции затянулись допоздна и закончились к тому времени, когда на небе ярко засияла полная луна, прогнав долгие летние сумерки. Нора, вернувшись домой, удалилась к себе в комнату, чтобы воспользоваться редкой минутой уединения и просмотреть свое письмо Дэниелу, пока миссис Фиппс на балконе беседует с хозяйкой дома. Сквозь тонкие стены Нора слышала их спотыкающуюся болтовню, когда дамы обменивались накопившимися за день сплетнями, которых у синьоры Карничелли всегда было в изобилии. Миссис Фиппс с трудом овладела итальянским языком в той степени, чтобы ее хоть как‐то понимали, и ее неловкие фразы обычно прерывались смехом и поправками синьоры. Нора улыбнулась, перечитывая строчку, и представила, как Дэниел роется в итальянском словаре, ища перевод выражения languire di desiderio, и как краснеет, увидев, что это означает «изнемогать от желания».

Девушка рассеянно постучала пальцем по листку. Внизу еще оставалось место на постскриптум. Если написать, что она намерена поторопиться с учебой, мужчины обязательно решат, будто она непременно вернется раньше, и примутся ждать. А вдруг через полгода она провалит экзамен или его придется отложить… Близкие тогда будут разочарованы, а ей станет вдвойне тяжелее.

Перо в чернильнице трепетало, словно насмехаясь над ней. Неужели она действительно верит, что способна на такой шаг, если сейчас не в состоянии даже перенести свое решение на бумагу?

«А зачем, собственно, делиться с Дэниелом своим намерением? Он же ничем не поможет, только нервничать будет», – сказала Нора себе. Она ведь просто убедила Перру позволить ей попробовать, только и всего. Посвящать в свои планы Дэниела и вовсе казалось дурной приметой. Лучше потом удивить возлюбленного хорошими новостями, чем разочаровать плохими.

Девушка откинула с лица распущенные волосы, достала перо из чернильницы и добавила всего одно предложение: «При первых признаках стенокардии дай Хорасу драхму салицина и положи рядом какой‐нибудь образец поинтереснее, чтобы он пару часов спокойно посидел на месте».

Потом она запечатала письмо и положила в саквояж, чтобы завтра по дороге в больницу занести на почту.

Придя в больницу утром, Нора сразу направилась в женское отделение в очередной раз проверить Лючию, ту самую, которой недавно сделали кесарево. Обнаруживать каждое утро, что бедняжка еще жива, было сродни чуду. Сестры уже открыли ставни, и Нора с другого конца палаты увидела, что рядом с ее пациенткой кто‐то есть. Девушка поджала губы и прищурилась. На прошлой неделе дела шли не так уж плохо, во всяком случае не настолько, чтобы доктор Маренко поручила заботу о Лючии другому доктору.

Теоретически лечащий врач может в любое время вносить любые изменения, которые он (или она, упрямо добавила Нора) пожелает, но большинство уважает традицию позволять студенту, первым взявшемуся за лечение, доводить дело до конца. Да и Перра, нынче входящий в руководство больницы, решительно отстаивал такой подход как полезный и для студентов, и для пациентов. Конечно, у каждого врача имелись свои любимчики, но в основном преподаватели были достаточно терпимы и давали шанс каждому ученику.

Замена Норы другим студентом незадолго до выздоровления пациентки стала жестоким и несправедливым упреком, который усугублялся тем, что исходил от женщины, которая могла бы стать ее союзницей.

– Ты забыла дорогу, Элеонора? – Сестра Мария Челеста нежно улыбнулась девушке, и Нора поняла, что замерла на месте, словно нежеланная гостья, между рядами кроватей, мешая Марии Челесте, державшей тяжело нагруженный поднос.

– Нет, я… – Нора замолчала, оторвав взгляд от мужчины, склонившегося над Лючией Сарни. Он стоял спиной, и лица его девушка не видела. – Давайте я помогу разносить еду пациентам, – предложила она.

– Ты очень любезна, – сказала сестра Мария Челеста. – Но мы уже управились. Лучше помоги синьоре Лангоне на пятой кровати. Доктор Берточчи назначил ей клизму с теплой водой.

Доктор Берточчи никогда не ставил назначенные им клизмы сам.

– Конечно, – согласилась Нора и пошла к шкафу за необходимыми принадлежностями.

Она была уже на полпути, когда мужчина у постели Лючии Сарни обернулся. Нора аж споткнулась. Это был даже не Умберто Сагезе, любимец всех профессоров: Маренко заменила ее Поцци, который всегда был худшим в группе. Нора проглотила жгучую обиду и с каменным лицом добралась до шкафа.

Впрочем, два дня спустя стало ясно, что Лючия умирает. Однако Нора была не так честолюбива или ожесточена, чтобы жаждать возмездия. Она считала себя куда более умелой и знающей, чем Бартоломео Поцци, но все же не настолько тщеславной, чтобы полагать, будто от ее усилий результат был бы лучше, к тому же доктор Маренко ясно дала понять, что помощь Норы не требуется. Вот она и держалась подальше, хотя часто посматривала в сторону Лючии.

Нора ощупывала вздутый живот девочки-подростка, когда к постели Лючии торжественно подошел священник. Взгляд Норы притягивало к этой сцене словно магнитом, хоть она старательно отводила глаза. Лицо у Лючии пожелтело и оплыло, как старый свечной огарок, глаза ее больше ничего не замечали вокруг. По бокам от священника, склонив головы, стояли две монахини, чьи облачения черной ширмой закрывали смертное ложе. Нора постаралась, чтобы никто из них не заметил ни ее, ни того, как неловко дернулись и сжались от сожаления ее руки. Это даже хорошо, что ее не позвали к постели умирающей. Невыносима была мысль, что Лючия в последней вспышке сознания узнает ее и вспомнит глупое обещание, что все будет хорошо и женщина сможет скоро вернуться домой.

Нора выпрямилась и убрала стетоскоп, снова сосредоточив все внимание на юной пациентке. Асцит. Кто‐то из студентов ошибочно принял круглый раздувшийся живот за беременность, но девочка поклялась, что если это зачатие, так только непорочное. И говорила правду. Нора нежно посмотрела на нее.

– У тебя в животе жидкость, и это можно легко вылечить. Будет даже не очень больно.

Глаза у девочки встревоженно забегали: видимо, «не очень» оказалось для нее понятием относительным.

– Кто‐нибудь из врачей снимет отек. – Нора решила не углубляться в тему.

Даже когда профессор Перра подтвердил диагноз Норы, похвалив ее умение простукивать, она не ощутила особого удовлетворения.

– Вот завтра сама и поможешь мне откачать воду, – распорядился Перра, наконец привлекая внимание Норы. – Для твоих сокурсников это будет полезная демонстрация.

Нора вскинула голову, опасаясь увидеть у него на лице насмешку. Но профессор добродушно улыбался, пристально глядя на мрачное собрание у кровати Лючии.

– Да, сэр. Почту за честь. – Ее иногда приглашали в составе небольших групп демонстрировать действие эфира, но ни разу еще не звали участвовать в публичных операциях. На подготовку оставался всего один день. Нора бросила взгляд на юбку. Вечером нужно будет погладить чистый фартук.

– Операцию назначаем на четыре часа, как раз после pausa pranzo, – распорядился профессор и ушел, оставив ее переваривать хорошие новости.

– Будет больно? – прошептала испуганно юная пациентка.

Нора покачала головой.

– Нет, и когда мы закончим, ты почувствуешь себя гораздо лучше. – Для предстоящей процедуры не требовался ни эфир, ни даже скальпель, и это был один из самых простых способов, которым хирург мог помочь больному. Нора ободряюще улыбнулась девочке, больше ничего не говоря, поскольку ее продолжала притягивать драма смерти Лючии, разыгрывающаяся совсем неподалеку.

Нора убрала ручку в свой коричневый саквояж, но не ушла из палаты, а приблизилась к сестре Марии Челесте.

– Разве мы совсем ничего не можем для нее сделать? – спросила она, кивнув в сторону Лючии.

Мария Челеста покачала головой.

– Доктор Маренко говорит, что органы уже воспалены. Сегодня вечером я отвезу в приют остальных ее детей.

– А муж… – Нора ужаснулась: она видела ужасные условия в приютах.

– Не может присматривать за малышами, пока работает. Он и так в основном милостыню просит.

Нора отпустила нижнюю губу, которую, оказывается, прикусила чуть не до крови.

– А ведь я обещала бедняжке, что все будет хорошо.

Сестра Мария Челеста улыбнулась. У нее было круглое лицо с бесцветными бровями и ресницами. Некоторые студенты называли ее клецкой, но сейчас это прозвище совершенно ей не подходило. Монахиня была абсолютно спокойна и уверена в себе.

– Так и будет. Лючия ведь получила отпущение грехов.

Рот у Норы скривился, и она отвернулась.

– Опирайся на веру. Тогда и не будешь так отчаиваться, – наставительно произнесла Мария Челеста и ушла, похлопав Нору по руке.

Хорас наставлял ее биться с болезнью за пациента, но не учил, как примиряться с Богом, если она проиграет битву. Нора с горечью вздохнула: ей казалось, что она через всю палату ощущает жар, которым пылает Лючия.

После ужина девушка снова прокралась в палату, и сердце у нее замерло, когда она вгляделась в вечерние тени. Гора одеял успокоила ее, дав понять, что кровать Лючии еще не опустела. Ничто так не удручало, как ровное, гладкое одеяло там, где еще недавно лежал пациент. Нора тихонько пробиралась вдоль кроватей, осторожно ступая по кафельному полу. В темноте видны были глаза еще не спящих пациентов, следивших за ней.

Нора потянулась за картой Лючии, поднесла ее к свече и принялась просматривать мрачные записи, сделанные в начале этого дня, затем в предыдущие, перелистывая страницы назад и отслеживая состояние больной в обратном порядке, от нынешнего предсмертного к тяжелому, потом к слабости, а затем просто к усталости.

«17 авг. 13:00 – Одышка. Пульс падает. Назначена 1/6 драхмы нашатырного спирта».

– Осталось недолго, – раздался горький голос.

Нора обернулась. Позади стоял Бартоломео Поцци, скрестив руки на груди, с хмурым выражением лица.

– Я знаю. – Она видела достаточно смертей, чтобы не сомневаться в этом. Лючия была истощена, бледное лицо блестело от пота, открытые глаза потухли и смотрели в никуда. На голос Поцци больная не отреагировала.

– Еще одна черная метка для меня. Зато вы ни одного балла не потеряете. – Отвращение в голосе сокурсника задело Нору.

Она помолчала, вспомнив, как опустошен был Дэниел, когда его пациентка умерла от заражения крови после небольшой операции на пальце.

– Лучшие врачи, которых я знаю, ненавидят терять пациентов, но им все равно достаточно часто приходится проходить через это.

– Не надо утешений. Я точно знаю, что мне такого не простят. Поэтому чем раньше уйду, тем лучше для всех. – Его худые плечи слегка приподнялись, отчего криво завязанный галстук перекосился еще больше.

Нора облизнула губы.

– Ну, вашей вины здесь нет.

Он невесело рассмеялся.

– Все равно ничего хорошего. Но не будь я безнадежен, мне бы и пациентов доверяли небезнадежных. – Он не сводил глаз с Лючии. – А так… В этом месяце я подписал восемнадцать свидетельств о смерти.

Нора не дружила ни с кем из сокурсников, а Поцци обычно держался с ней так же скованно, как и остальные, но от его признания сердце у нее сжалось от жалости. Столь тяжелые поражения любому нелегко выдержать, а уж тем более такому юному студенту, почти мальчику.

– Вы вовсе не безнадежны. Наоборот, очень даже перспективны. Ведь стипендию‐то выиграли, – попыталась она утешить парня, надеясь, что после вчерашнего экзамена по микроскопии его этой стипендии тут же и не лишили.

Поцци поморщился.

– Меня сюда отправил его светлость герцог Модены, оказав милость моей семье. Когда отец умер… – Он замолчал. – Я самый старший и единственный, кто любит читать. Сестра, правда, тоже, – закончил он с несчастным видом.

– Вы не потерпите неудачу, – заверила Нора, отчаянно надеясь, что это обещание не станет очередной ошибкой. – Семья ведь рассчитывает на вас, верно? – Едва дождавшись виноватого кивка Бартоломео, она продолжила: – Конечно, некоторым из нас труднее. Я почти десять лет посвятила изучению анатомии. Умберто Сагезе обучал дядя. А ваш отец…

– …Был клерком, – подтвердил Поцци. – Я скальпеля и в глаза‐то никогда не видел, не говоря уже о том, чтобы в руках держать. А потом… – Он опустил подбородок. За первую неделю лекций по анатомии юноша дважды падал в обморок, но это было почти год назад. С тех пор он притерпелся. – Ну, да вы и сами помните. Я знаю, вы отслеживаете каждую мою ошибку.

Нора побледнела.

– Не именно вашу. Я записываю результаты всех случаев, включая и свои. Откуда вы знаете, что я отслеживаю количество смертей? – поинтересовалась она, желая увести разговор от неудач собеседника. Вообще‐то ей даже нравилось заниматься такими подсчетами, но теперь они вдруг показались мелочными.

Поцци растерянно взглянул на девушку.

– Сагезе увидел в вашей тетради. Вы ее оставили рядом с саквояжем, когда оперировали Лючию.

– Он рылся в моих записях?

– Он не хочет, чтобы вы его победили, – пожал плечами Поцци.

Нора хмыкнула: какая уж тут победа. Слишком многие преподаватели не любят студенток, чтобы допустить такое. И все же…

– Он и правда обеспокоен?

– Все обеспокоены, – скривился Бартоломео. – Вы же провели вскрытий больше всех. Когда Перра вручит свою премию…

– Другие профессора ни за что не согласятся отдать премию мне, да и я в любом случае не позволила бы себе ее принять. И без того все кругом считают, что я сюда по блату пробралась, – заявила Нора. И, помолчав, добавила: – Мне бы хотелось помочь Лючии.

Подбородок женщины задрожал, а голова слабо склонилась набок.

– Ее муж недавно приходил. Тогда она была поспокойнее. Боюсь, боли у нее становятся сильнее, – пояснил Поцци. – Вот почему я все еще здесь. Дважды пытался напоить ее опиумом, чтобы она могла хотя бы спокойно отойти, но оба раза ее вырвало.

Значит, Поцци сам переодел умирающую в чистую ночную рубашку и поменял простыни.

– Я могла бы дать ей небольшую дозу эфира, – предложила Нора. Четырех минут под ингалятором будет достаточно, чтобы боли прошли и Лючия уснула. – Вы мне поможете?

Напряженное лицо юноши немного расслабилось.

– С величайшей благодарностью, синьорина…

– Называйте меня просто Биди, – быстро сказала Нора. – Я бы предпочла, чтобы ко мне обращались как к остальным.

Он скорчил гримасу.

– Биди – это как‐то…

– Ну тогда Элеонора. – Так ее называл Перра, почему бы и Поцци не делать то же самое. Они в больнице, а не на званом ужине. У них с Дэниелом и Хорасом было принято обращаться друг к другу без пошлой подчеркнутой любезности, и Норе не хватало строгой учтивости близких – хоть и не так сильно, как их самих.

– Элеонора, – кивнул Поцци. – Замечательное имя.

Пусть и не Нора, но уже чуть ближе к дружескому обращению.

– Медленно надавливай на грушу и старайся, чтобы не сработал рвотный рефлекс, – инструктировал Джефферса Дэниел, направляя руку медбрата чуть правее от горла ребенка.

– А разве нельзя как‐нибудь просто срезать эти пленки? – спросил Джефферс, глядя на забитые дыхательные пути с тем же беспомощным разочарованием, что и сам Гибсон. Младенец, лежащий на кровати, пытался заплакать, но ему не хватало воздуха даже на всхлип.

– К ним и прикасаться‐то нельзя. Их не срезают и не отдирают, а только осторожно отсасывают, потому что от резкого удаления образуется обильно кровоточащая язва, и кровь может попасть в легкие.

Джефферс вытащил шприц-грушу и отодвинулся от маленького пациента.

– И что же тогда можно сделать?

– Можно прикладывать к шее припарки и переворачивать пациента на живот, чтобы слизь выходила, – раздался позади них властный голос, и Дэниел глубоко вздохнул, прежде чем повернуться. Но Сайлас Викери, заведующий хирургическим отделением, продолжал говорить, и притом все громче: – И нельзя класть больного в палату, чтобы он заражал других детей, а также нельзя взрезать горло и вводить канюлю в трахею, которая только еще сильнее забьется слизью.

Гибсон сдержался и не ответил, но ободряюще улыбнулся матери ребенка, которая недвижно замерла с другой стороны кровати и успокаивала себя, большим пальцем одной руки выписывая круги по пухлой ладони другой. Взгляд ее тревожно метался между ним и Викери.

– Мы почти закончили, миссис Томпкинс, – сказал Дэниел, продолжая улыбаться. – Потерпите нас еще немного. Ваш мальчик будет дышать, пока в трубке будет чисто, но, боюсь, ручки ему придется оставить привязанными. – Взяв у Джефферса шприц, он снова откачал слизь из канюли в горле малыша, но теперь получилось всего полкубика. Выплеснув содержимое шприца в стоявший рядом лоток, он свободной рукой провел прохладной салфеткой по лбу ребенка. – Если руки освободить, он тут же вытащит трубку.

– Я жду ответа, Гибсон, – рявкнул Викери.

– И вы его получите, – ровным голосом произнес Дэниел, по-прежнему не сводя глаз с пациента. – Но позже. Сейчас от меня требуется полная концентрация. – Он протер шею ребенка и проверил повязки, удерживающие канюлю на месте, хотя ярость Викери за спиной сгущалась в воздухе, словно надвигающаяся грозовая туча. – Следи за большими пальцами, – предупредил Дэниел, когда Джефферс начал осторожно накладывать новые повязки.

– У детишек все такое маленькое, – жалобно произнес медбрат, и по лбу у него скатилась капля пота.

– Но ты молодец, – похвалил Дэниел. – И, думаю, понял, как важно иметь под рукой канюли и шприцы разных размеров. – Он снова переключил внимание на встревоженную мать: – Мы действуем правильно. Через час снова проверим горлышко. Постарайтесь, чтобы малыш лежал как можно спокойнее.

Женщина едва заметно кивнула, подавленная неодобрительным взглядом Викери.

– Спасибо, доктор, – прошептала она.

Гибсон тонко улыбнулся, понимая, что ни ее благодарность, ни восстановившееся, ровное дыхание ребенка не добавят ему очков в глазах старого врага. Продолжая вытирать руки, он отвернулся от кровати, надеясь отойти на несколько шагов, прежде чем столкнется с разгневанным начальником хирургического отделения, но Викери уже навис над ним, даже привстав на цыпочки.

– Можно поговорить в моем кабинете, – тихо сказал Дэниел. – У себя в палате я никому не позволяю повышать голос. Это вредит пациентам.

На мгновение ему показалось, что Викери сейчас его попросту придушит. Заведующий хирургическим отделением был мужчиной весьма крупным, на добрых три или четыре дюйма выше Дэниела, и, возвышаясь над другими врачами и хирургами, любил своими габаритами подавить собеседника, но сейчас, пока Гибсон напрягал ноги и сжимал зубы, готовясь к неизбежному, Викери развернулся и направился в кабинет.

Дэниел выдохнул – на большее у него не хватило времени – и последовал за ним, закрыв за собой дверь.

– Вы чего‐то опасаетесь, сэр?

– Да, опасаюсь, – выплюнул Викери. – Уж не вас ли мне следует благодарить за то, что двое детей умерли с металлическими трубками в шеях? А еще у одного, которого привезли со скарлатиной, теперь также наблюдаются симптомы дифтерии.

– Этих двоих детей мы отгородили от остальных ширмами. Что еще тут сделаешь? – За годы работы с Викери Дэниел усвоил, что при общении с ним нужно уметь балансировать между напористостью и показным почтением, хотя нередко хотелось разразиться крепкой матросской бранью. – Девочка, которой сделали трахеостомию, пережила ночь и все еще дышит. А иначе она бы уже умерла от удушья. То же самое произойдет и с ребенком, которого вы только что видели, если мы не станем периодически очищать ему глотку.

Ноздри у Викери раздулись, уловив запах неповиновения, который присоединился к запахам пота и мочи, витавшим в палатах.

– Вы не можете принимать больных дифтерией. Их следует лечить дома, вдали от наших врачей и других пациентов. Риск заражения слишком велик.

– Вы знаете, что их жилища забиты до отказа, как стойла для скота. Болезнь моментально захватит множество семей, а то и целые районы.

– Уж лучше так, чем мою больницу, – проворчал Викери.

– Что вы предлагаете? – спросил Дэниел. – Я не могу отправить больных домой в таком виде. Сюда их всех привезли с крупом. А дифтерийные пленки обнаружились уже только после трахеостомии. Вы собираетесь запретить всем, у кого кашель, приходить сюда? Без лечения дети умрут.

– Попомните мои слова: своей трахеостомией вы лишь ненадолго оттягиваете их смерть, да еще и заразу распространяете, оставляя их в палатах и усиливая общие миазмы.

– Значит, следовало дать им задохнуться?

– Они все равно задохнутся. Случай за случаем показывают, что канюли невозможно хорошенько очистить от слизи, – проговорил Викери с мрачным пафосом. – Будь дело в кусочке пищи или какой‐то иной закупорке, я бы сам провел процедуру, но вы попросту оттягиваете неизбежное. Они все равно задохнутся от слизи либо в канюле, либо в трахее. Но смерть‐то одна и та же. – Он яростно махнул рукой в сторону палаты. – Только сейчас зараза распространяется, и смертей будет больше.

– Я не мог этого предвидеть. И должен был выяснить причину…

– Вот и выясняйте ее в морге, там они никого не заразят, – прорычал Викери.

– Простите, доктор Викери. – В кабинет проскользнул Джефферс.

– Отошлите его, – приказал глава хирургии, не отрывая взгляда от Дэниела.

– Извините, но я невольно услышал ваш разговор. Маленького пациента принимал я, а не доктор Гибсон, – вставил Джефферс, не осмеливаясь взглянуть на грозного профессора, но и не желая отступать.

Прежде чем Дэниел успел вмешаться, Викери перевел взгляд на обнаглевшего медбрата.

– И?

Джефферс сжался.

Гибсон вздохнул.

– Мы установили ширмы, – повторил он. – И установим еще, если заболеют другие дети. Непозволительно…

Викери повернулся к нему и подошел ближе.

– Уберите их из больницы немедленно. И прекратите делать трахеостомию. – Он понизил голос и выговаривал каждое слово раздельно, словно забивал гвозди молотком.

– Куда же мне девать пациентов? – Дэниел стиснул зубы.

– Куда хотите, хоть в свою лечебницу. Пусть пациенты умирают у вас, а не у меня. – Направившись к двери, Викери бросил на Джефферса испепеляющий презрительный взгляд. – А вам, юноша, советую не иметь дела с доктором Гибсоном. Его дни в этой больнице сочтены.

Чувствуя себя униженным неприятной сценой и превозмогая гнев, Дэниел провел дрожащими пальцами по ворсу шерстяного пальто и посмотрел вслед удаляющемуся Викери.

– Я ценю твою преданность, Джефферс. Но пойму, если…

– Почему доктор Викери вас так не любит?

– Пациентов, которым введены канюли, необходимо постоянно проверять. Даже не каждый час, а чаще, – уклонился от ответа Дэниел. – Особенно теперь, когда за нами пристально наблюдает Викери. – Он провел рукой по волосам и невидящим взглядом уставился на стопку бумаг на столе. В лечебнице Крофта на Грейт-Квин-стрит имелась свободная койка, но на нее предполагали уложить мистера Клейтона, которому через три дня предстояла операция по удалению опухоли в подмышечной впадине. Места ни для этих двоих детей, ни тем более для тех, кому уход понадобится в ближайшие дни, не было. Но в одном Викери был прав: дифтерия распространялась со скоростью лесного пожара.

– Сэр, так про Викери…

Дэниел, механически улыбнувшись, взял себя в руки. Джефферс хотел знать, и было бы несправедливо не рассказать ему, тем более что, по всей видимости, в данной ситуации только он и был готов поддержать Дэниела.

– Тебя здесь еще не было, когда все произошло. Полагаю, самый простой ответ таков: потому что я работаю с Хорасом Крофтом. На самом деле я пришел сюда, намереваясь стать одним из ассистентов Викери, но передумал, как только впервые попал на лекцию доктора Крофта.

Четыре года прошло, а кажется, что куда больше, учитывая все события.

– А разве на других врачей, которые тоже поддерживают доктора Крофта, гнев главного хирурга не распространяется?

А другим врачам просто не предлагали присоединиться к напряженной частной практике Крофта. Дэниела же туда взяли, и это придало ему уверенности в себе, как никакое другое достижение в его начинающейся карьере. За исключением редких демонстраций, Крофт уже давным-давно не приглашал в свою хирургическую практику ни фельдшеров, ни медбратьев, ни стажеров, ни учеников, предпочитая работать самостоятельно.

По крайней мере, так думал Дэниел.

Должно быть, он казался невыносимо высокомерным, когда впервые явился к Крофту в лечебницу. Молодой врач очень гордился тем, что выбрали только его, хотя на самом деле у профессора уже была протеже: воспитанница, которую Дэниел часто видел в больнице и которая приносила Крофту обед, медицинские записи и забытое пальто. Гибсон считал Нору простой помощницей (каковой она, собственно, и сама притворялась), не понимая, что Хорас не смог бы в одиночку принимать столько ночных родов, проводить столько вскрытий, экспериментов и успешных операций, сколько ему приписывали.

Дэниел вспомнил весь свой ужас, когда узнал правду, и решимость Норы, с которой она тогда дала отпор Викери.

– Когда глава хирургии отдает приказы, то ожидает, что все будут их выполнять. Однажды я этого не сделал, и пациент умер. Так Викери и добился моего увольнения, – пояснил Дэниел, надеясь, что этого будет достаточно.

– Но вы… – Джефферс нахмурился, затем заговорил снова более спокойно: – Пациенты же все равно иногда умирают. В половине случаев люди винят врача. И не всегда ошибаются.

– Не вздумай в присутствии коллег высказывать подобную ересь, – заметил Гибсон, лишь наполовину в шутку. – Работая со мной, ты и так нажил себе достаточно врагов.

– Я предпочитаю работать с вами, чем с Викери.

– Очень мило с твоей стороны, но все равно будь осторожнее, – предупредил Дэниел. – Тебе стоит поучиться у доктора Адамса. Дипломатия, знаешь ли, – добавил он, чтобы развеять минутное замешательство Джефферса.

– Так вот как вы снова получили работу? – уточнил Джефферс, скептически улыбаясь.

– Нет.

– А как тогда? – не отставал медбрат.

– Мы с доктором Крофтом… – Гибсон замолчал и пристально посмотрел на Джефферса, который слегка расправил плечи. – Что ты знаешь о мисс Биди, воспитаннице доктора Крофта?

Джефферс покраснел.

– Я читал газеты годичной давности, но подумал… подумал, что будет лучше узнать правду от вас. – Он смолк, упершись взглядом в жилет Дэниела, словно в ожидании упрека.

– Она с доктором… Мы с Крофтом… – На Дэниела нахлынули воспоминания, и он не удержался от улыбки. Рассказывать о той истории, не упоминая имени Норы, было бы неправильно, ведь она сыграла там ключевую роль. – Мы тогда экспериментировали с эфиром. Однажды ночью на пороге нашей лечебницы объявился мужчина с непроходимостью кишечника. Ущемленной грыжей, которую прежде всегда успешно удавалось вправлять вручную. Сейчас же единственной надеждой была операция, но Хорас, как назло, уехал. Мисс Биди – опытный анатом. Больше никто не сумел бы мне помочь. И она предложила усыпить Прескотта эфиром, поскольку вдвоем мы бы не справились, если бы пришлось его привязывать. Я собирался делать резекцию кишечника…

Джефферс побледнел, и немудрено: по сравнению с такой операцией трахеостомия была детской забавой.

– Но как только мы взрезали брюшину, мисс Биди смогла освободить кишку и восстановить кровоток.

– И Прескотт выжил, – добавил Джефферс. Щеки у него порозовели от волнения, и он заговорил быстрее: – Я читал об этом случае.

Дэниел кивнул, поморщившись. Операция, как только о ней написали, принесла им с Норой немалую известность. Лестную для него, но скандальную для нее, когда Викери раскопал правду, что операцию делала она вместе с Дэниелом. Чудовищная несправедливость, что девушка стала изгоем и вынуждена была сбежать из Лондона в Болонью, тогда как он два года спустя по-прежнему обретается в Святом Варфоломее да еще и вызывает такой вот благоговейный блеск в глазах медбратьев. Дэниел откашлялся и поправил манжеты.

Джефферс вздохнул.

– Жаль, что мне не довелось видеть процесс. Как же она до этого додумалась?

Гримаса Гибсона сменилась улыбкой.

– Она терпеливая и вдумчивая. Я-то от паники готов был резать, но она последовала совету Крофта и сначала хорошенько подумала, а потом принялась неторопливо действовать. Когда мисс Биди вернется с учебы в Италии, как‐нибудь попроси ее саму рассказать эту историю. А пока проверь, пожалуйста, состояние наших двух пациентов. Мне нужно организовать их переезд.

Как же часто жизнь врача казалась чередой азартных игр, перемежающихся с неразрешимыми и ненужными проблемами!

– Конечно, доктор Гибсон. – Джефферс, улыбаясь, застыл в дверях кабинета. – Мне бы очень хотелось познакомиться с мисс Биди, когда она вернется. Не забудьте представить меня ей, а я‐то непременно напомню.

Как только медбрат закрыл дверь, Дэниел сел за стол, горестно вздохнув. Конечно, Джефферсу придется напоминать о данном обещании, поскольку у Гибсона уже имелся длинный перечень дел, которыми им с Норой предстояло заняться, когда она вернется. И намерение выставлять ее напоказ перед восхищенными студентами-медиками, независимо от того, насколько такое восхищение было заслуженным, стояло в этом перечне даже не на пятнадцатом месте.

«Уж извини, Джефферс», – подумал молодой хирург.

Кстати, Джефферс станет забавной темой для следующего послания любимой, мысль о котором на мгновение уменьшила тоску по Норе. Дэниел вытащил лист бумаги, но не для письма: сперва следовало послать записку Хорасу и предупредить о двух детях, больных дифтерией, которых ему, возможно, придется в конце смены взять с собой на Грейт-Квин-стрит. Спасибо Сайласу Викери.

На демонстрации в анатомическом театре всегда собиралась толпа, а к профессору Перре народу приходило даже больше обычного. Студенты всех курсов толклись за перилами, отделяющими галерею, которая тянулась по периметру зала. Скамью, стоявшую на возвышении напротив стола, заняли шесть профессоров. Это были всего лишь заинтересованные посторонние, которым удалось опередить студентов и занять лучшие места с открытым обзором. Нора заметила на галерее и женщину, обращавшую на себя внимание бордовым шелковым платьем и бархатной шляпкой в тон. Когда она повернула голову, Нора узнала доктора Маренко.

Их глаза встретились, затем Нора принялась снова перебирать приготовленные на столе с мраморной столешницей вещи: одеяло и простыня, чтобы пациентка не замерзла, еще две простыни, чтобы укрыть ее от нескромных взглядов, поднос с резиновой трубкой и шприц – всё на месте. Она опять посмотрела на галерею, но уже мимо доктора Маренко, и увидела Поцци.

Тот отвернулся от сокурсника, стоявшего рядом, и, сообразив, что Нора кивком зовет его присоединиться, недоуменно поднял брови. Ропот в зале усилился, когда юноша спустился по деревянным ступеням и через дверцу прошел к ограждению, отделяющему демонстрационный стол. Приблизился он так неохотно, что напомнил Норе христианина, случайно забредшего в Колизей.

– В чем дело? – прошипел юноша под усиливающийся ропот зрителей.

– Думаю, я смогу устроить вам местечко, где будет гораздо лучше видно, – прошептала в ответ Нора. – У вас шприц есть?

– Не с собой. – Он удивленно распахнул глаза.

– Ну а мне как раз нужен еще один. Вот и предлог позвать вас сюда. Найдите шприц, пока не приехал профессор Перра, ладно?

Бартоломео беспомощно уставился на нее черными глазами, в которых плескался такой ужас, словно она попросила принести ей бьющееся сердце. Затем, придя в себя, юноша опрометью бросился вон из театра. Надеясь, что она не совершает ошибку, Нора продолжила готовиться. А ведь выбранной емкости может и не хватить. За ночь живот у вчерашней пациентки – той девочки-подростка с асцитом – распух еще больше, и теперь, когда она сидела, пупок доходил почти до колен.

Поцци вернулся, держа в каждой руке по шприцу.

– А не могли бы вы подготовить их для меня? Я пока схожу еще за одним тазиком. – И Нора ушла, не дожидаясь ответа. Парень‐то даже не сообразил подготовить шприц… может, и вовсе не стоит ему помогать, к тому же вряд ли он оценит ее жест, ведь она всего лишь попросила принести оборудование. Ему же, чтобы обрести уверенность в себе и добиться лучшего отношения преподавателей, следовало показать себя в работе.

Впрочем, когда Нора вернулась со вторым эмалированным тазиком, оба шприца были готовы, а Поцци беспокойно вертелся у стола.

– Профессор Перра…

– Еще не появился, – напомнила девушка. – Но когда он придет с пациенткой, я тихонько предложу, чтобы вы помогли с процедурой. Вы когда‐нибудь делали перкуссию брюшной полости при асците?

Поцци помотал головой. Глаза у него едва из орбит не вылезали от ужаса, поэтому девушка поняла: бедняга понятия не имеет, о чем речь. Нора быстро и тихо объяснила, что и как будет происходить.

– Пациентку уложат на спину. Вы начнете простукивать живот, двигаясь от пупка по кругу и прислушиваясь к изменению звука. Когда он из барабанного станет глухим, вот тут‐то и будет граница простого вздутия, а дальше уже пойдет скопившаяся жидкость. Отметьте эту линию, – и Нора украдкой показала пальцем кусочек угля, который положила на поднос с инструментами. – Затем мы перевернем пациентку на бок. Вы повторите перкуссию. На этот раз глухой звук сместится. Отметьте и эту линию. Когда глухой звук перемещается, это означает, что в брюшной полости скопилась перетекающая жидкость. Ее можно слить. Если глухого звука нет, а есть только барабанный, это говорит о скоплении газов. Если глухой звук есть, но не перемещается, это может быть запор, опухоль или…

– Да. Я знаю.

– Вот и хорошо. Вчера мы с Перрой обнаружили, что глухой звук у девочки перемещается. Думаю, это и сейчас будет нетрудно подтвердить. Справитесь?

Юноша мазнул испуганным взглядом по переполненной галерее и облизнул губы.

– Да.

– Хорошо, – повторила Нора. – А пункцию вам доводилось делать?

– Нет. Но ведь шприцы вам для того и понадобились. Чтобы жидкость выкачать.

Нора кивнула.

– С тремя шприцами будет удобно готовить их по очереди и передавать Перре, хотя он может попросить нас попеременно откачивать жидкость.

– Не знаю, смогу ли, – прошептал Поцци. – А вдруг я…

– Если так боитесь не справиться, то лучше возвращайтесь домой, – резко оборвала Нора. – Но на самом деле это не сложнее тех процедур, которые вы проводили Лючии. Представьте себе откачивание как процесс, противоположный клизме.

Поцци сглотнул, снова мазнув по галерее боязливым взглядом.

– Заставьте их относиться к вам по-другому, – настойчиво шепнула Нора. – Вы обретете здесь свое место, если будете за него бороться.

Его красиво очерченные губы дрогнули.

– Как и вы.

– Как и я, – согласилась Нора. – Научиться прощупывать живот и разбираться в видах хирургического вмешательства совсем нетрудно.

Поцци выглядел уже увереннее, когда прибыл Перра, перед которым двое санитаров несли на носилках пациентку. Бедняжка испытывала сильную боль, тихонько скулила и нянчила свой вздутый живот. Нора понимала, почему возникла ошибка в диагнозе: по форме и размеру живота было весьма похоже на примерно шестой месяц беременности.

– Процедура займет всего нескольких минут, – заверил девушку Перра. Его взгляд на мгновение задержался на Поцци, но если профессор и удивился его присутствию, то не подал виду.

Нора и Поцци встали по обе стороны от Перры, пока санитары помогали девушке лечь на стол. Ее гладкие волосы наполовину скрывали дрожащий подбородок, но не могли скрыть широко раскрытых испуганных глаз. Она обвела взглядом ряды окруживших ее суровых любопытных мужчин и как будто уменьшилась в размерах под тонким шерстяным одеялом, словно ее заморозил холод мраморного стола.

Перра пригладил волосы, поправил сюртук и обратился к собравшимся:

– Добро пожаловать, господа. Сегодняшняя наша пациентка – синьорина Фанто, восемнадцати лет. У нее в анамнезе запоры и боли в брюшине, однако новообразования не пальпируются. – Пациентка прикрыла рукой свой вздутый живот, как будто стыдясь его. – На прошлой неделе живот у нее начал раздуваться. Вчера она обратилась в эту больницу. С тех пор, несмотря на очистительную диету и клизмы, вздутие увеличилось еще на пять сантиметров. Я полагаю, причина в асците, и сегодня я продемонстрирую вам метод диагностики и лечения.

Говоря это, он одновременно готовил пациентку, осторожно приподняв ей рубашку и ловко накрыв простыней. Девушка вздрогнула от прикосновения врача и еще сильнее съежилась под тонким покрывалом. Над ними яростно шуршали карандаши. Даже обычно меланхоличный Умберто Сагезе, хмурясь, делал заметки, хоть и отличался феноменальной памятью.

– Синьорина Биди, прошу, проведите перкуссию.

Нора шагнула вперед, отворачиваясь от пронзающих ее недоверчивых взглядов, навстречу широко открытым, полным тревоги девичьим глазам, опасливо поблескивающим из копны густых спутанных волос.

– Больно не будет, – пообещала она. – Мы все собрались здесь, чтобы тебе помочь. – И начала простукивать уродливо выпяченный живот, двигаясь вбок от пупка и все время что‐то бормоча синьорине Фанто, словно они были здесь лишь вдвоем. После вчерашнего успешного экзамена страх перед толпой у Норы совершенно исчез. Жаль, что нельзя было сказать то же самое о Поцци, чье лицо приобрело уже почти смертельную бледность.

Нора нагнулась поближе к пациентке и шепнула:

– Некоторые боятся тебя куда больше, чем ты их, – и указала взглядом на Поцци.

Девушка впервые неуверенно улыбнулась.

– Вот здесь я улавливаю изменение звука с барабанного на глухой, – объявила Нора, стараясь говорить как можно отчетливее. Потом потянулась за углем и провела линию вдоль бока пациентки.

– Поцци, если вы с синьориной Биди поможете пациентке повернуться… Простите, синьорина Фанто, мы недолго. – Перра заметил, как Нора мягко подбадривает девушку, и с присущим ему обаянием подхватил ее интонацию.

Когда девушка легла на бок, Нора снова принялась простукивать.

– Звук перемещается вот здесь. – На этот раз проведенная ею линия оказалась на несколько дюймов ближе к пупку.

– Прежде чем начинать вытягивать жидкость, следует хорошенько удостовериться, – пояснил Перра аудитории. – Ничего не получится, если то, что вы пытаетесь откачать, на самом деле является опухолью или каловыми массами, сильно уплотнившимися из-за продолжительного запора. Теперь пусть всю процедуру повторит Поцци.

Юноша обошел стол. Руки у него дрожали, и он двигался гораздо медленнее Норы, простукивая сбоку живот больной и наклоняясь над деревянным стетоскопом.

– Вот здесь, – сказал Поцци на втором круге, причем говорил он увереннее, чем выглядел.

Перра приложил ухо и прислушался.

– Отличная работа. Теперь снова переверните пациентку.

И снова точка, где звук изменился, переместилась.

– Ну что ж, все свидетельствует в пользу пункции, – заявил Перра. – Мы поступим следующим образом… – Говоря, он потянулся за шприцем с канюлей, плавно ввел его в туго натянутую кожу и как ни в чем не бывало вытянул первые двадцать кубиков жидкости и выплеснул ее в таз. Пациентка выдохнула.

– Жидкость соломенного цвета, пенится, – заметил профессор с удовлетворением. – И то и другое признаки асцита. – Он снова ввел шприц в канюлю, которую оставил в животе пациентки, выбрал и вылил еще двадцать кубиков, затем передал пустой шприц Поцци: – Ну, думаю, теперь вы с синьориной Биди управитесь тут и без меня.

– Да, сэр.

Нора рада была видеть, что Поцци взял шприц недрогнувшей рукой.

– Хорошо, Элеонора. – Перра опустил страницы отчета и сложил руки на коленях. – Весьма исчерпывающе.

– Спасибо. – Нора покраснела от удовольствия. – Но я так и не смогла объяснить, почему некоторым пациентам эфир не помогает. Одни десять минут дышат, но не могут заснуть, а другие отключаются почти сразу. Одних от ужаса мучают галлюцинации, а другие благодарят меня за лучший сон в жизни.

Это было второе занятие с Перрой с тех пор, как она попросила ускорить ей курс. Поцци, едва услышав о дополнительных занятиях девушки, тут же попросил разрешения присоединиться. Теперь, видя за окном черное небо и слыша, как церковные колокола бьют одиннадцать, Нора была даже благодарна Бартоломео за компанию. Его присутствие положило конец ворчанию миссис Фиппс насчет того, прилично ли молодой девушке проводить долгие часы наедине с профессором.

– Данные исследований, которые доктор Крофт и доктор Гибсон присылают тебе из Лондона, исключительно полезны, – сказал Перра.

– Да, у них и результаты хорошие…

– Как и у тебя, – ввернул профессор.

– Но я все чаще слышу о неудачных случаях, – закончила Нора. – Некоторым врачам, несомненно, трудно использовать ингалятор. Чтобы его освоить, требуется терпение. В отчаянии они прибегают к более простому способу: наливают эфир на носовой платок, губку или в бумажный конус. Я же использую ингалятор и дозу даю точно по таблице, которую мы разработали. И у меня проблем ни разу не возникало. Гораздо лучше, если пациент проснется во время операции, как бы ужасно это ни было, чем не проснется вовсе.

– Если ты хочешь убедить экзаменаторов, придется назначить больше исследований. – Перра наклонился в кресле вперед. – Вы оба проводите достаточно времени с микроскопами?

– На этой неделе я ходил в лабораторию трижды, – сказал Поцци. – Рисунки моих образцов вот здесь… – Он наклонился и порылся в своей папке. – Я хотел спросить вас о кисте, которую помогал удалять доктору Папанье.

Перра потянулся за бумагами.

– А ты, Элеонора?

Девушка опустила голову, избегая испытующего взгляда наставника.

– Я была там только один раз, – призналась она. – И не исследовала ни один из собственных образцов.

– Но ваши образцы и рисунки на той неделе привлекли внимание Барилли, – вмешался Поцци. – Он их всем показывал.

Нора одарила коллегу улыбкой, благодарная за попытку смягчить ее неудачи.

– Тем не менее тебе нужно уделять лабораторным занятиям больше времени, – укорил Перра.

Он был прав, но Нора сомневалась, что сможет найти время между работой над диссертацией, лекциями и часами в больнице.

– К тому же, коль ты так жаждешь осуществить свой безумный план, тебе понадобятся дополнительные занятия и по акушерству, – заявил Перра. Нора растерянно улыбнулась, не понимая, воспринимать это как насмешку или как поощрение. – Практиковаться лучше всего именно в акушерстве. Попроси доктора Маренко позаниматься с тобой.

– Вряд ли она согласится, сэр. – Нора облизнула губы. – Я ей не нравлюсь.

– Не говори глупостей, – отмахнулся Перра. – Личные отношения тут ни при чем.

– Может, лучше попросить доктора Заббию, – предложила Нора.

– Он и половиной ее навыков не обладает, – хмыкнул профессор. – Магдалина может быть колючей, но, если хочешь через полгода сдать экзамен, тебе нужен кто‐то ее уровня. Очаруй ее. Привлеки на свою сторону.

Нора кивнула, сдерживая вздох. За эти годы она приобрела много навыков, но умение очаровывать вряд ли входило в их число.

Спускаясь по лестнице, Дэниел посмотрел на часы и рефлекторно перепрыгнул через последнюю, скрипучую, ступеньку прямо на площадку. Без четверти семь. Надо проверить палаты внизу: там должны были приготовить место для малыша Томпкинса – поставить на операционный стол корзину для белья, да и в Святом Варфоломее не мешает появиться пораньше, чтобы успеть…

Стук серебра о фарфор заставил его замереть на полпути и заглянуть в столовую. Там Хорас в одной руке держал письмо, а другая рука с наколотым на вилку яйцом пашот застыла в воздухе.

– Вы же еще в начале третьего не спали и бросились помогать мне с новыми пациентами, – выговорил учителю Дэниел, жалея, что его укоризны и вполовину не так действенны, как Норины. Хорасу следовало бы отдыхать, а не завтракать в этакую рань.

– Да я уснул раньше тебя, – возразил доктор. – И встал пораньше, чтобы проверить девочку. – Он поморщился. – А температура у нее все повышается.

Дэниел рухнул в кресло. Хорас, не отрывая взгляда от письма, потянулся налить Гибсону чаю, и тот поспешно передвинул свою чашку на дюйм вправо, иначе катастрофы было бы не избежать. На роль домоправительницы миссис Фиппс вместо себя отыскала где‐то настоящую мегеру.

– Дайте-ка я сам, – сказал молодой хирург Хорасу, который отставил чайник и теперь слепо шарил по столу в поисках сахара. Видимо, ночь была долгой.

Дэниел положил себе три кусочка.

– Боюсь, заболевших будет больше, – сказал он.

– Несомненно, – согласился Крофт.

– Вряд ли удастся найти способ… – вздохнул Дэниел, понимая, что бесполезно полагать, будто кто‐то из них сможет убедить Викери предпринять хоть какие‐нибудь меры. После того как их друг и сторонник доктор Томпсон уволился из Святого Варфоломея, положение Дэниела в детском отделении стало более шатким. Им с доктором Крофтом придется лечить больных дифтерией детишек либо в бедняцких, битком набитых домах, либо здесь.

– У нас нет мест, – тихо сказал Хорас.

Дэниел снова вздохнул и покачал головой.

– Викери отказывается принимать детей в больницу просто назло мне…

Крофт поднял взгляд от письма.

– Не только тебе.

– Ну да, вы ведь его тоже терпеть не можете. – Гибсон не собирался есть, но почему‐то машинально принялся намазывать джем на ломтик поджаренного хлеба, а на тарелке у него как‐то сами собой оказались три маленькие, восхитительно румяные сосиски. От одной он даже успел немного откусить.

– Я не это имел в виду. – Хорас отложил письмо и мазнул салфеткой по бороде, отчего слетели только самые крупные крошки. – Когда речь заходит о дифтерии, Викери теряет способность мыслить здраво. И знаешь, его и винить‐то нельзя.

– Да ну? – Дэниел поднял брови, не донеся хлеб до рта. Наставник ни за что не стал бы без причин защищать столь непримиримого соперника.

Профессор отпил чаю.

– Именно так. Много лет назад – я тогда служил на флоте, а Викери было чуть за тридцать – в Ламбете случился всплеск дифтерии, которая добралась и до Святого Варфоломея. Больных выхаживал Викери. Через две недели заболели его собственные дети. Мальчики-близнецы. Получилось так, что оба умерли по его вине.

Гибсон положил тост обратно на тарелку.

– Не знал.

– Он об этом никогда не говорит. Только самые старшие из нас знают и помнят.

Смутный образ Сайласа Викери, сгорбившегося над своими умирающими детьми, поднялся, словно завеса дыма, заслонив собой портрет жестокого притеснителя, которого знал Гибсон. Он вдруг впервые понял, что Викери выбрал тот же путь науки и милосердия, который и сам Дэниел предпочел джентльменскому образу жизни, усердно навязываемому родителями.

– Вы мне никогда не рассказывали.

Крофт нетерпеливо передернул плечами.

– Если бы последующие потери вызывали у него хоть малейшее сочувствие, я бы даже пожалел его, но… – Листок, как магнитом, притягивал его взгляд, не давая договорить.

Дэниел начал жевать тост, ожидая продолжения, но письмо опять полностью поглотило Хораса.

– Хорошие новости или плохие? – поинтересовался Дэниел, теперь уже настороженно.

Наставник поднял глаза, и на задумчивом лице появилась усмешка.

– Я нашел решение для обеих наших проблем.

– Каких именно? – уточнил Дэниел, не представляя, пойдет ли речь о нехватке скальпелей, качестве доставляемых трупов или о том, что заказать на ужин.

– Которые мы недавно обсуждали, – нетерпеливо бросил Крофт. – Место. У нас же не хватает места.

Гибсон наморщил лоб.

– Что вы имеете в виду? В этом большом доме нас только двое.

– Да я же не о гостиной толкую, – с раздражением отмахнулся Хорас, – а о пространстве для работы. Я пытаюсь убедить наших заблуждающихся коллег не отказываться от эфира, а тебе негде лечить заразных пациентов так, чтоб Викери не вмешивался.

Дэниел вытянул шею, пытаясь разглядеть хоть строчку послания.

– О чем письмо?

– Очередная просьба научить работать с эфиром. Эта пришла от врача из Голландии, но у меня наверху целая куча похожих. Все готовы щедро заплатить за уроки. Будь у нас больше места для лекций и пациентов, мы бы неплохо заработали. Оба. – Хорас откинулся назад и уставился на ученика в ожидании ответа.

Предложение было лестным и заманчивым, но…

– Мы не сможем управлять такой обширной практикой только вдвоем.

Хорас взял нож для масла и положил его на большой палец, словно скальпель.

– Нора вернется через год или два. Даже если ей удастся получить степень, здесь никто, кроме нас, не позволит ей этой степенью воспользоваться. А вот если мы организуем солидное заведение, то сможем предоставить ей место для практики.

Взгляд Дэниела устремился к кустам за окном, поникшим от летней жары. Слова о перспективах Норы царапали, словно жесткий шов на рубашке.

– У нас уже есть вполне солидная практика. А вот что скажет Нора, если, вернувшись, обнаружит, как плохо мы присматривали за единственными пенатами, пока ее не было?

– Я надеюсь, она скажет, что мы создали практику, которой она сможет гордиться. – И голубые глаза профессора вызывающе сверкнули.

Гибсон решил, что о практических вопросах спорить не стоит, а лучше перейти к сути.

– И что конкретно вы предлагаете?

Крофт хлопнул ладонью по столу, отчего задрожала солонка, и встал.

– Мы должны переехать, и как можно скорее.

– Хорас… – Дэниел отложил тост и повернулся, пытаясь привлечь внимание доктора, прежде чем тот сорвется с места. – Куда переехать? В Лондоне нелегко найти здание, которое сможет одновременно служить и операционной, и лечебницей. – Впервые оказавшись здесь, на Грейт-Квин-стрит, 43, Дэниел был поражен продуманным устройством дома в переулке, сочетающим возможность скрытно принимать гробокопателей с черного хода, удобную лечебницу с великолепно оснащенной операционной на первом этаже и несколько причудливую смотровую наверху. Правда, поначалу молодого стажера ужасали хаотичный набор препаратов и ветхость обивки и штукатурки, но теперь он к этому привык. Для работы у них с доктором Крофтом было все необходимое.

– И потом… – Голос Дэниела звучал умиротворяюще, даже просительно. – Есть ведь и более простые решения. Для проведения лекций и при временном наплыве пациентов мы могли бы снимать зал или помещение поменьше. Может быть, небольшой второй дом неподалеку.

Хорас помолчал, поглаживая бороду, и Гибсон уж было понадеялся, что своими словами ослабил напор его приступа вдохновения.

– Ты прав. У Норы здесь корни. Мы же не хотим, чтобы, вернувшись домой, она заскучала по знакомой обстановке. В этом смысле она довольно чувствительна. – И он одобрительно кивнул ученику. – Пожалуй, будет лучше расширить этот дом. Оборудовать больше палат для пациентов. Построить еще одно помещение для демонстраций эфира и операций, причем с таким куполом, который будет пропускать свет, но не позволит прохожим видеть наши лекции по анатомии.

Дэниел аж поперхнулся крошками тоста и закашлялся.

– Вообще‐то я не так говорил.

– Норе и Фиппс понадобится больше места, собственное крыло, и мы расширим лечебницу и пристроим лекционный зал. – Хорас похлопал себя по карманам в поисках карандаша. – Нет, зарисовать план должна Нора. Когда же, черт возьми, она вернется?

Гибсон вытащил салфетку из-за воротника, куда совершенно безотчетно ее сунул, и встал. И в самом деле, когда же?

– А вот мне нужны сундук золота и ковер-самолет. Но они не появятся только оттого, что мы их пожелали.

Крофт фыркнул и помахал рукой.

– Я же тебе говорил, что десятки врачей и студентов готовы платить, не говоря уже о наших частных пациентах.

Дэниел удивленно поднял брови.

– Хорас, ну вы же и сами знаете, что мы нередко больше тратим на свою лечебницу, чем зарабатываем на ней.

Но профессор торопливо продолжал, не желая признавать, что система «плати, сколько можешь» нередко приводит к убыткам:

– А ты не забывай, что, если бы не бедняки, нам некого было бы изучать и мы не набирались бы опыта и не делали открытий – тех самых, которыми можно привлечь денежных пациентов.

Дэниел ответил, подавляя досаду и медленно, отчетливо выговаривая слова:

– Вы описываете полноценную больницу, Хорас. В лечебные палаты, хирургию, патологоанатомическое отделение потребуются медсестры, санитары, сиделки, повара, уборщицы. Вы не учитываете объем работ и его стоимость. К тому же, даже если мы выкорчуем весь сад, места для всех задуманных вами пристроек не хватит.

– Ты прав. Мне нужен мой стряпчий. Пошли за ним немедленно. Я вернусь через час, и мы все решим. – Хорас сунул письмо в карман жилета. – Я опаздываю и… – Тут его осенила новая идея, и профессор осекся. – А еще я хочу лужайку с клетками, если мы будем набирать животных для изучения.

И не успел Гибсон ответить, наставник исчез, оставив после себя лишь хлопок поспешно закрытой двери.

– Животные? – Дэниел обвел недоуменным взглядом опустевшую столовую, небрежно отставленную тарелку, свой недоеденный тост, потерявший всякую привлекательность. – А кто ваш стряпчий?

С противоположной стены столовой, непроницаемо улыбаясь, на него смотрел портрет сэра Фрэнсиса Дрейка. Ответа и помощи от него ждать не приходилось.

Спустя неделю после рекомендаций Перры Нора все еще не нашла способа подобраться к доктору Маренко и даже начала думать, будто dottoressa ее старательно избегает. А как еще объяснить, что врач либо поскорее закруглялась с делами, либо просто уходила, стоило ей завидеть Нору даже издалека? Они сталкивались разве что чудом.

Наконец, проведя в больнице три вечера подряд, Нора все‐таки загнала наставницу в угол в женском отделении. Маренко как раз переоделась и взяла пальто, готовясь уйти.

– Доктор Маренко…

– Мне сейчас очень хочется поскорее попасть домой, – произнесла Маренко. Она действительно выглядела утомленной. – Но если вам нужна помощь…

– Я надеялась поговорить с вами. – Дни шли, и Нора почти отчаялась. Если она не убедит доктора Маренко позаниматься с ней, Перра не позволит ей ускорить учебу. – Не могли бы вы уделить мне минутку?

Доктор Маренко поморщилась и взглянула на золотые часики на запястье. Это была красивая вещица, маленькая и изящная, и проверять время по ним было гораздо легче, чем по часам Норы, которые девушка носила приколотыми к поясу. «Хотя чистить куда труднее», – подумалось ей.

– Я очень занята, но, если вы настаиваете, мы можем поговорить, – отозвалась доктор Маренко.

Нора тоже очень устала, отработав до обеда в больнице, а потом отстояв остаток дня на лекции доктора Заббии. Да еще пришлось пропустить ужин, чтобы вернуться в больницу и отловить Маренко.

– Спасибо, – поблагодарила Нора. – Я ценю, что вы так щедро тратите время на меня.

Доктор Маренко нетерпеливо переминалась на месте, словно боясь, что ноги уйдут без нее.

– Совершенно верно. Итак, что вы хотели мне сказать?

– Возьмете меня к себе в обучение? – Вопрос сорвался с языка самопроизвольно, резкий, как камнепад.

– У меня уже есть полный комплект, – повела плечами доктор Маренко. – Я занимаюсь одновременно с пятью женщинами, а всего на курсе у меня двадцать акушерок. Приходите в январе.

– В январе меня здесь уже не будет, – приуныла Нора. – К тому времени я вернусь в Лондон. – Она не добавила: «Это мой единственный шанс», но доктор Маренко, должно быть, все равно почувствовала.

Женщина окинула Нору пристальным взглядом.

– Вы уже всему обучились? – Ее слова и тон сочились насмешкой.

Девушка крепко прижала к груди тетрадь.

– Я вынуждена ускорить учебу и вернуться домой. – Пусть заносчивая доктор считает, что дело в деньгах или изменившихся обстоятельствах. Этой непреклонной женщине Нора никогда не призналась бы в своих истинных чувствах. – Но намерена вернуться со степенью.

В последних ее словах слышался явный намек на непреклонное самолюбие, и у доктора Маренко приподнялись уголки губ.

– Студенты, которых я сейчас обучаю, начали заниматься две недели назад. Придется вам попросить кого‐нибудь из них помочь вам наверстать упущенное. Я ничего не повторяю. А дополнительные уроки даю по средам. Начало в восемь. Вам придется переносить занятия с профессором Перрой.

– Он вам рассказал? – изумилась Нора. Если Перра удосужился завести о ней речь, почему просто не попросил Маренко от ее имени?

– Не он. А юноша по имени Бартоломео. Вчера я поинтересовалась, как у него дела с учебой. Он ответил, что стали намного лучше с тех пор, как вы с ним подружились.

– Мы не…

– Я видела, как вы пригласили его помочь на демонстрации Перры.

– Так ведь профессор Перра уже занимался с Поцци, – поспешно пояснила Нора.

– Мне нравится, что вы его позвали. Юноше нужны друзья. – Ее взгляд смягчился. – Иногда он напоминает моего сына. Ведет себя так, словно мир для него слишком велик.

Нора торопливо прикинула: ведь Маренко же ее родовая фамилия, разве доктор была замужем? Пока она размышляла, отвечать стало поздно.

Доктор вздохнула.

– Что ж, если я собираюсь вас учить, для начала следует кое-что прояснить.

– Да. Ваш гонорар…

– Британский фунт в неделю, – Маренко нетерпеливо махнула рукой, – но поговорить нам нужно не об этом. И не здесь. Место неподходящее, да и я слишком устала. Во вторник днем перед моей следующей лекцией. В обеденный перерыв встретимся в Санта-Мария-делла-Вита.

– В церкви? – изумилась Нора.

– В церкви, – подтвердила Маренко. – Спокойной ночи.

– Погодите! У меня еще один вопрос, – заторопилась Нора, прежде чем доктор Маренко успела повернуться и уйти. Возможно, еще не поздно исправить первое неудачное впечатление. – Об этом мне напомнила смерть Лючии Сарни. – К разочарованию девушки, вскрытие оказалось невозможным: в Болонье церковь и университет разрешали исследовать тела только зимой. – Я просмотрела вашу книгу, но так и не нашла результатов вскрытия после ваших успешных операций кесарева сечения.

– Видимо, потому, что они были успешными, – отрезала Маренко, и лицо ее потемнело.

– Да, но я подумала, может, вы следили за пациентками все эти годы и…

Доктор Маренко криво улыбнулась.

– Я не стервятник, синьорина Биди. И больше беспокоюсь о живых. Моя мать, возможно, и пыталась исследовать тела, поскольку у них с отцом в Баньякавалло своя лаборатория, но мне университет по-прежнему не разрешает ею пользоваться. Я не являюсь официальным преподавателем, и собственного помещения и оборудования у меня нет. А трупы стоят дорого.

Нора отвела взгляд от сверкающих глаз Маренко. Еще минуту назад она была уверена, что женщина ею довольна, а теперь все стало совсем наоборот.

– Конечно. Я не подумала…

– Да уж. Похоже, вы склонны к этому с удручающей регулярностью.

– Извините, – сказала Нора. – Просто меня не перестает удивлять, сколько фактов порой может выявить вскрытие.

– Три года назад я делала кесарево тридцатишестилетней прачке, живущей на Виа-де-Пеполи в Квадрилатеро, – бросила Маренко. – Неделю назад я встретила пациентку на улице. Если для вас это важно, оставайтесь в Болонье. Вам не придется ждать своего шанса слишком долго. Век у прачек, как правило, короток. – И доктор удалилась, взвихрив юбки. Нора за ней не последовала и не стала переспрашивать насчет занятий в среду. Во вторник она придет в Санта-Мария-делла-Вита. Если Маренко там не будет, в среду она все равно отправится на урок к ней домой, протянет деньги и наотрез откажется уходить.

«Только бы они спали спокойно», – думал Дэниел, глядя на трех своих пациентов с дифтерией, которым он записал просто круп, чтобы оставить их в больнице до тех пор, пока на Грейт-Квин-стрит не появятся дополнительные койки. Он устроил малышей в самом дальнем углу, закрыв ширмами от остальных пациентов, которых пытался защитить от заразы еще и жгучими пастилками. Викери наверняка вскоре обо всем догадается, но если Дэниел и его студенты будут осмотрительны, то смогут выиграть для маленьких страдальцев еще немного времени.

Резкий утренний свет падал на деревянные доски пола, на скомканные постели и высвечивал несчастные, опухшие лица, демонстрируя следы еще одной беспокойной ночи. У девочки, привезенной с текстильной фабрики, не нашлось родных, и некому было тревожиться при виде ее неумолимо отекающей шеи и темнеющих кругов под глазами. Со вчерашнего вечера болезнь одержала явную победу в небольшой битве, отчаянный свет в глазах больной померк, уступив место темному, всепоглощающему страху.

Гибсон стиснул зубы, стараясь не выдавать сомнений, и заглянул ей в глотку. Когда Нора в детстве умирала от холеры, наверное, выглядела такой же хрупкой.

– Ты можешь нормально дышать, Летти? – спросил он девочку. Та молчала, устремив карие глаза в те далекие края, откуда пациентов почти не дозовешься. – Постарайся продержаться еще несколько дней, – уговаривал он ее.

От горячки пациенты хоть и мучились, но могли хотя бы погрузиться в бессознательное или бредовое состояние. Дифтерия же не давала детям спать, вынуждая осознавать каждый ужасный момент, пока смерть медленно сжимала в тисках их хрупкие шейки.

Дэниел подошел к следующей кровати. Всего час назад к ним привезли новенького. Тринадцать лет, старше остальных, что давало некоторую надежду, но для своего возраста мальчик был худой и недорослый. Нехорошо для верхних дыхательных путей, но организм иногда преподносит сюрпризы. Подросток ерзал под простыней, выпятив подбородок и ища положение, в котором было бы легче дышать.

– Айзек, – позвал Дэниел, подходя.

Мальчик сел на узкой койке, лицо у него было покорным и испуганным.

Из носа у него текла темно-серая слизь, словно у шахтера или трубочиста, хотя Айзек не был ни тем ни другим. Дэниел протянул ему чистый носовой платок.

– Оставь себе. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли еще подушку и ты мог полусидеть.

Мальчик судорожно сглотнул, дернув кадыком. Дэниел понял, что он пытается избавиться от слизи в горле.

– Дай-ка я посмотрю, – мягко сказал он, откидывая Айзеку голову назад, чтобы лучше видеть при тусклом свете. Кожистая пленка из отмерших тканей образовалась пока только с одной стороны язычка. Накапливаясь и утолщаясь, она затрудняла дыхание и вызывала рвотный рефлекс, судорожное сглатывание и блеск отчаяния в глазах. Все равно как пытаться дышать, когда у тебя в глотке застряла мышь.

– Мы будем и дальше прикладывать горячие компрессы для разжижения слизи и резиновой грушей…

– Это один из твоих пациентов с крупом? – За плечом у Дэниела возник Хорас, оценивающе поджимая губы.

– Я думал, вы идете домой обедать, – удивился молодой хирург и отошел в сторону, чтобы наставнику было лучше видно.

– Да вот, решил сначала осмотреть твоих пациентов. – Крофт поднял Айзеку голову за подбородок и стал поворачивать, рассматривая шею со всех сторон. – Опухоли нет. Раскрой рот как можно шире, – велел он мальчику.

Айзек подчинился и закашлялся, сменив позу.

– Вот. Ты заметил, что у него спазм гортани? Кусок пленки свисает прямо над трахеей. – С расстояния в три фута Гибсон не мог ничего подобного разглядеть, но Хорас продолжал: – Оторвать пленку нельзя. Она очень плотно сидит на тканях; если ее просто отодрать, останутся кровоточащие язвы. Но иногда при кашле кусочки от нее отделяются сами. Вот их можно безопасно удалить. Дай мне самый тонкий и длинный анатомический пинцет, какой только найдешь.

Дэниел полез в глубины своего саквояжа в поисках инструмента, который, по его мнению, идеально подходил. Только на прошлой неделе он как раз таким удалял из горла мужчины застрявший кусок стейка.

Хорас одобрительно кивнул и взял протянутый пинцет.

– Неплохо бы использовать эфир, но, поскольку Викери вообще убрал его из аптек и разрешает только для одобренных операций, придется обойтись. – Он вынул из своего саквояжа деревянные клинышки, с помощью которых рот удавалось раскрывать невероятно широко, и вставил их глубоко между коренными зубами Айзека, так натянув нежную кожу в уголках губ, что, казалось, она вот-вот порвется.

– Подождите, Хорас. – Дэниел положил руку на пинцет. – Даже скругленные концы инструмента могут проколоть мягкие ткани, если мальчик пошевелится. Мы же можем отвезти его к себе в лечебницу, а там со спокойной совестью применить эфир…

Но наставник отмахнулся и от Гибсона, и от его возражений.

– Высунь язык как можно дальше, – приказал он Айзеку, который напрягся при виде длинного серебряного пинцета, занесенного над его распахнутым горлом, а потом от страха и вовсе закатил глаза. Вспышка серебра, короткая борьба, пока Дэниел давил мальчику на плечи, звук болезненного рвотного рефлекса, и Хорас победно поднял пинцет над головой, размахивая обрывком, похожим на кусок серой кожи с тела давнишнего покойника. – Если бы это попало в трахею, мы бы его потеряли, – заявил Крофт, оценивая размер и толщину извлеченной пленки.

– Я же его только что осматривал. Как вы умудрились увидеть отслоение? – Дэниела встревожил собственный промах.

Хорас пожал плечами.

– Я очень много видел самых разных кашлюнов и знал, где искать. Но если бы мальчик не кашлянул в нужный момент…

– Доктор Гибсон! – В дверях, раскрасневшись от бега, появился один из санитаров, обычно самый невозмутимый. – Кажется, ваших практикантов вот-вот зашибут насмерть.

– Я закончу здесь, – пообещал профессор, подняв брови.

Поспешно извинившись перед юным пациентом, Гибсон поспешил в коридор вслед за санитаром.

– Что там стряслось? – спросил он.

– Сэр, медбратья изо всех сил стараются зашить рану пьяному мужчине, но он в три раза крупнее и сильнее и скандалит в операционной. Лучше уж вы им помогите, а то, если прибежит доктор Викери…

Сказанного было достаточно. Дэниел рванул вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и оказался словно в настоящем Бедламе [8]. Пациент его студентов напоминал перекормленного гладиатора, только что вернувшегося с битвы. По оскаленному лицу ручьями стекала кровь. Худощавый и неуместно смелый Джефферс пытался во вред себе пробиться к озверевшему гиганту. Стоддард выглядел заметно мощнее товарища, но, похоже, единственным медбратом, умеющим хоть как‐то защищаться, оказался Жирар, грубоватый парень из Парижа, говоривший по-английски с отчетливым рыканием. Под туго натянутой рубашкой перекатывались крепкие налитые мышцы.

– Поберегись, – предупредил Дэниел, когда пациент ринулся к нему и разразился потоком иностранных слов. – Что здесь, черт возьми, происходит?

Жирар, не отрывая глаз от нападавшего, спокойно ответил:

– Итальянский моряк. Подрался в пабе и получил бутылкой по голове. Прикасаться к себе не позволяет, и поговорить с ним никто из нас не может.

– Тогда какого черта он явился? – Гибсон выругался, когда кулак мужчины врезался Джефферсу в подбородок. Практикант вскрикнул, схватился за лицо и упал назад, опрокинув металлическую миску, которая со звоном свалилась на пол. Однако парень быстро поднялся и снова двинулся вперед. Что ж, очко в пользу упрямства янки.

– Его сюда принесли без сознания, – пояснил Жирар, по-боксерски переминаясь с ноги на ногу, словно ожидая, что скоро придется нанести удар. – Мы принялись швы накладывать, так он мигом очухался, а товарищи‐то его уже ушли.

– Вот повезло, – пробормотал Дэниел. – Джефферс, принеси мне эфира. Ингалятор настраивать некогда. Просто смочи препаратом салфетку.

Он смерил мужчину взглядом, и тот остановился; грудь у него ходила ходуном, словно кузнечные мехи. М-да… Попытка успокоить его платком с эфиром сродни безумию. Из наполовину зашитой раны, насмешливо поблескивая, торчали осколки стекла.

Джефферс вернулся и сунул в руку Гибсона ткань с едким запахом эфира. Не решаясь приблизиться, Дэниел достал свой носовой платок и сделал вид, что вытирает себе лицо, а затем указал на голову пациента и, подмигивая и улыбаясь, подошел поближе и показал ему салфетку с эфиром, после чего, размахнувшись, бросил ее раненому, который инстинктивно ее поймал. Дэниел снова показал, что нужно вытереть лицо. Итальянец поднял тряпку, протер глаза и завопил, когда в них попали пары эфира.

– Вот черт, – выплюнул Дэниел. Об этом он не подумал.

А мужчина, решив, что тряпка, от которой в глазах так жжет, это очередное нападение, зарычал, бросился вперед и, схватив обидчика, прижал его к ближайшей койке. Гибсон попытался высвободить руки, но их зажало под тушей грязного матроса.

– Помогите, пожалуйста! – взмолился молодой хирург сквозь стиснутые зубы. Студенты бросились вперед, но лишь заставили мужчину зарычать еще громче.

– Все равно как с быком сражаться, – проворчал Джефферс, обхватив буяна за плечи.

– Ох уж эти итальянцы, – прохрипел Дэниел, пытаясь вывернуться из-под матраса.

Он услышал, как колено раненого воткнулось в Джефферса, который застонал и согнулся пополам, но героически удержал озверевшего пациента.

Дэниел извернулся и почти выскользнул, но в следующую секунду его голова уткнулась в страшно вонючую подмышку невероятно могучего мужика. Позади раздался звон разбитого стекла – скорее всего, теперь жертвой стала одна из новых фляг.

А еще позади вдруг раздались шаги, и Гибсон услышал, как затрещал стол, когда в драку с мощью стенобитного орудия рванулся новый боец.

– Уж не знаю, чё ты пил, но если не хочешь свер-ркать осколками в башке и заливать все вокруг кр-ровью, то сию же минуту отпустишь доктор-ра!

Дэниел сразу узнал гортанный шотландский выговор Гарри Тримбла. В отчаянные моменты акцент слышался сильнее, а нынче момент был, без сомнения, отчаянный. Крепким толчком плеча давний друг отбросил в сторону Гибсона, который, вовремя отшатнувшись, увидел, как кулак Гарри врезается итальянцу в челюсть. Драчун застонал и обмяк.

– Ты еще не отключился, но могу добавить, коль попросишь. – Гарри потряс мужчину, размахивая покрасневшим кулаком в нескольких дюймах от его носа. – Уж я‐то о тебе позабочусь.

Мужчина ошеломленно моргнул, не в силах оценить эту новую угрозу.

– Он пьян, и у него, скорее всего, сотрясение, – предупредил Гибсон. «А после твоего удара, пожалуй, и еще одно». Дэниел и сам как‐то растерялся: внезапное появление Гарри ошеломило его даже больше, чем драка.

– Щас я его успокою. Дай-ка мне тряпку с эфиром, – приказал Гарри. – А сам начинай шить.

Жирар протянул Тримблу пропитанную препаратом ткань, явно сбитый с толку, но не возражая, что новичок тут распоряжается. Дэниел о бывшем друге знал мало. По последним слухам, которые до него доходили, Гарри открыл практику в Корнуолле. Что он забыл здесь, в Святом Варфоломее, когда ворвался в операционную?

«Ладно, дареному коню в зубы не смотрят», – сказал себе Дэниел и, сжав челюсти, принялся промывать рану водой, извлекая осколок за осколком.

Когда мужчина попытался оторвать от себя ткань, прижатую к его рту, Гарри зарычал:

– Заканчивай быстр-рей.

Гибсон перевел взгляд с окровавленного черепа на лицо мужчины. Обычно он в подобных случаях накладывал не менее двадцати швов, но, если расположить их дальше друг от друга… Выругавшись, он стал зашивать рану, мужчина же тем временем затих, и мышцы его расслабились.

– Приключение было уж слишком захватывающим, – пробормотал Дэниел. – Кто‐нибудь, сотрите с него кровь. А пока, джентльмены, полагаю, не стоит никому рассказывать, что один итальянец одолел здесь четверых. Нужно заботиться о репутации. – И он бросил на студентов выразительный взгляд, надеясь, что те поймут: он говорит не столько об их национальной гордости, сколько о том, как на подобную историю отреагирует Сайлас Викери.

Все дружно кивнули, уловив подтекст, и Дэниел проследил, как трое медбратьев осторожно выкатывают из операционной носилки с укрощенным итальянцем.

Бесчинство закончилось слишком внезапно – словно на еще недавно шумной сцене задернули занавес, – и Дэниел не сразу осознал, что остался один на один с Гарри. Он вздохнул, подыскивая слова.

Но Тримбл, как всегда, его опередил:

– Это было просто феноменально.

– Спасибо, что пришел на помощь. Парень уложил меня буквально одной рукой, и захват, знаешь ли, дурно попахивал.

Гарри рассмеялся, снимая напряжение.

– Жаль, ты не видел себя со стороны. Я бы многое отдал за то, чтобы запечатлеть такую картину! Ну и силища. – Гарри вгляделся в коллегу. – У тебя кровь на лице. Этот итальянец тебя ранил?

– Кровь не моя. И он меня всего лишь стиснул. Но ощущение, как будто медведь насмерть зажал в объятиях. – Губы Дэниела невольно скривились в усмешке. – Не думаю, что в медицинских статьях рекомендуют кулаки как средство для обезболивания.

– Тогда мне, пожалуй, следует выступить новатором и написать статью об их эффективности. – Гарри опустил изогнутую иглу в чашку с водой, чтобы смыть кровь. – Слушай, здесь ведь было еще трое молодых парней, и что? Каких, однако, бесполезных практикантов теперь шлют в больницу!

– Пожалуй, стоит в следующий раз заказать пару-тройку моряков. – Это была первая встреча прежних друзей за целый год. – Я и не знал, что ты вернулся в Лондон.

– Труро для меня слишком тихий городок. Я покончил с обязанностями временного заместителя и только на этой неделе вернулся. – Губы Тримбла дрогнули, и нарочито невозмутимое лицо вдруг исказила нерешительность. – Да и жене здесь тоже больше нравится.

– Жене? – Дэниел был ошеломлен. Несказанное удивление на кратчайший миг даже заглушило вспыхнувшее вдруг жгучее чувство вины. Он покраснел, глядя в заросшее рыжей щетиной лицо Гарри.

– Всегда думал, что дольше тебя смогу сопротивляться семейному счастью, однако она… – Гарри запнулся, не в силах подобрать слова, но неожиданно смягчившееся выражение его глаз подсказало Дэниелу, что шотландцу встретилась потрясающая женщина.

– Поздравляю! – Он хлопнул Гарри по руке, неожиданно осознав, насколько ничтожным выглядит этот жест со стороны человека, который считался другом. Он должен был знать о помолвке Тримбла и стоять рядом у алтаря. Дэниел переступил с ноги на ногу. – А когда же ты…

– Только в прошлом месяце. Следовало, конечно, пригласить вас в гости. Хоть комнаты у нас маленькие и ничем не примечательные, но… – Гарри замолчал, его улыбка померкла.

Гибсон неловко кивнул, думая о горле Айзека.

– Я с удовольствием с тобой поболтаю, но сюда меня выдернули в разгар осмотра. – По лицу Гарри пробежала такая легкая тень, что ее можно было бы и не заметить, но Дэниел заметил. – Еще раз спасибо, что заглянул.

– Научи своих студентов боксу. Когда‐нибудь он им пригодится. – Шотландец поправил пальто и выскользнул в коридор.

После его ухода в смотровой стало вдруг так пусто, что Дэниел чуть было не кинулся следом, но остановился: о чем им сейчас говорить, кроме как о студенческой жизни в Париже и случаях из общего прошлого? После яростных слов, разлучивших друзей год назад, не осталось моста, который привел бы их к совместному будущему. Доктор Крофт поклялся не прощать Тримбла, но преданность, свойственная Дэниелу, заставляла его горько сожалеть об утрате друга.

А ведь Гарри мог предотвратить разрыв. Но вместо того, чтобы прийти к ним с Норой и Хорасом и поведать о приключившихся с ним неприятностях, Тримбл продал их секрет Викери и позволил им угодить в ловушку. Дэниела даже замутило при воспоминании о ликующей усмешке Викери, когда тот заявил, что Гибсон не мог самостоятельно провести свою знаменитую операцию по удалению грыжи, поскольку Гарри Тримбла, соавтора статьи, даже не было с ним в тот вечер. Дэниел тогда рассчитывал на Гарри, а тот подвел друзей, подчинившись давлению Викери, и оставил друзей на растерзание неумолимой публике.

Но вмешалась Нора. Она заступилась за Дэниела, признавшись, что помогала ему во время операции. Их открытие и репутация возлюбленного оказались для нее важнее собственной участи. Это был смелый и дерзкий поступок, но девушка не представляла, с каким презрением отшатнется от нее мир и какой жестокостью отзовется.

Если бы не Гарри, Нора была бы сейчас здесь и тихо работала вместе с Гибсоном в их лечебнице и операционной на Грейт-Квин-стрит. Они бы наверняка уже поженились, и это он, Дэниел, со смягчившимися глазами делал бы радостные признания.

Он достал часы и вздохнул. За последние три дня его и так достаточно потрепало, а ведь нынче он еще и сорока пяти минут не пробыл на работе.

На пороге появился Джефферс, на остром подбородке которого уже наливался синяк.

– Доктор Гибсон, я знаю, что вы заняты больными крупом, – он подчеркнул последнее слово, – но не могли бы вы сначала помочь нам еще с одним пациентом, а уж потом возвращаться?

– А что там? – осторожно спросил Дэниел.

– Проститутка. Говорит, кровоточащая рана на руке отпугивает клиентов.

Гибсон провел рукой по волосам, стараясь не думать о боли в плече. «Господи, помоги».

Нора проверила своих пациентов, затем оставила их на попечение санитара, но отправилась не в раздевалку, а в архив. Упрек доктора Маренко: «Я не стервятник, синьорина Биди. И больше беспокоюсь о живых» – мешал сосредоточиться на заданиях, ожидавших дома, и девушка почувствовала необходимость доказать свою точку зрения. Патологоанатомические исследования даже успешных случаев кесарева сечения помогут врачам усовершенствовать методики. Хорас проводил как можно больше вскрытий, часто платя могильщикам за кражу тел своих бывших пациентов. Нора считала это необходимым злом. Но здесь, в Италии, под надзором католической церкви вскрытия проводились редко и только законным путем.

Доктор Маренко в своей книге давала несколько описаний кесарева сечения. Она тщательно записывала данные, указывая имена пациенток, дату операции, сроки выздоровления и день выписки. Вполне вероятно, что их еще как‐то лечили, поэтому, пожалуй, стоило поискать адреса этих женщин, если они еще живы.

К сожалению, записи были отрывочными и составлены в хронологическом, а не в алфавитном порядке, что делало поиск по имени невозможным. Со вздохом разочарования Нора закрыла книгу и потянулась в кресле. Ох, а на часах‐то уже почти восемь. Давным-давно пора быть дома. Хорошо бы миссис Фиппс поела, не дожидаясь ее.

Нора положила книги на место и собралась домой, но сначала снова навестила детское отделение, чтобы просто убедиться, что пациенты мирно спят.

– Элеонора, сегодня твое дежурство ведь уже закончилось.

Нора обернулась, вздрогнув, как виноватый ребенок.

– На этом этаже обход делает доктор Саламоне, – добавил профессор Перра.

– Да, но я просматривала записи. А когда закончила, было уже так поздно, что я решила еще разок пройтись по палатам.

Профессор покачал головой.

– Если не будешь правильно распределять время и силы, долго не продержишься.

– Ну, я нечасто так поступаю, – запротестовала Нора. – А если дежурит Саламоне, почему вы здесь? Судя по всему, вы‐то работаете круглосуточно. И с семьей почти не видитесь, уверена…

– Это не помеха, – загадочно произнес Перра, оглядывая темную комнату. Потом, повернувшись к Норе и озабоченно изогнув бровь, добавил: – К тому же я могу уходить хоть глубокой ночью, не рискуя своей безопасностью. Как и прочие мужчины. А вот о тебе, боюсь, того же сказать нельзя. Девушкам-студенткам не стоит задерживаться допоздна и возвращаться домой в темноте…

– Я всегда могу остаться здесь на ночь, если понадобится. В сестринской гостиной стоит мягкое кресло. Не беспокойтесь, сэр, – возразила Нора.

– Дремать скрючившись в кресле не годится…

– Да ничего страшного. В самом деле.

Перра положил руку ей на плечо.

– Нет уж, тебе нужно спать в кровати. Позволь мне отвезти тебя домой.

К Норе так редко проявляли участие, что ей даже спорить не захотелось. Да и пожатие Перры было добрым и неожиданно радушным. Девушка почувствовала, как на нее разом обрушились все разочарования этого дня и навалилась усталость. А почему бы, собственно, и не позволить кому‐то другому принять такое пустячное решение?

Простая черная карета профессора и пара крепких лошадей, которые возили его в любую погоду, были ей знакомы. Но совершенно неожиданной оказалась стопка медицинских журналов на сиденье.

– Прости, – повинился Перра, перекладывая их себе на колени. – Я читаю, когда могу. Сейчас слишком темно, но, когда меня вызывают, хочется иметь свежие номера под рукой. А сейчас я просто забыл их убрать.

Нора улыбнулась. Здесь было не менее дюжины периодических изданий.

– Не извиняйтесь. Вы же видели дом доктора Крофта. Журналы и образцы повсюду…

– Я ему завидую, – усмехнулся Перра. – Мне не разрешают хранить образцы дома. Однажды я случайно забыл в гостиной изображение селезенки, так меня срочно вызвали домой. – Он пожал плечами, словно конец истории ясен и без слов. – Поэтому я оставляю свои дневники здесь, и теперь мне ужасно неловко, что из-за них тебе негде сесть.

– Да будет вам, места предостаточно, – возразила Нора, поскольку так оно, безусловно, и было, но все же она испытывала некоторое смущение, сидя совсем рядом с профессором, да к тому же при каждом толчке его колени задевали ее юбки. – Спасибо, что подвозите меня. – Она обратила внимание на блеск черного лака салона и мягкие кожаные сиденья. – Очень удобно.

– Так и должно быть, ведь здесь я читаю, сплю, а иногда даже переодеваюсь. – Он ухмыльнулся. – Мне не дозволяется приходить домой пропахшим больницей, но сейчас не удастся сменить сюртук и брюки, пока ты не уйдешь.

Щеки у Норы вспыхнули.

– По-моему, вы пахнете совершенно нормально, – пробормотала она.

– Потому что ты сама пахнешь так же. Поверь мне, запах есть. Просто мы его не замечаем.

– Вы, конечно, правы, – согласилась Нора. – Но я выросла у доктора Крофта в медицинской среде, и миссис Фиппс никогда не жаловалась.

– О, она превосходная женщина, – признал Перра. Пока они ехали, доктор молчал, улыбаясь и спокойно рассматривая мелькавшие за окном сцены. Было очень заманчиво расслабиться и даже закрыть глаза, но почему‐то говорить, неважно о чем, показалось Норе безопаснее, чем хранить молчание в напряженной близости.

– Я слышала, как вы сегодня разговаривали с одним из студентов по-французски. Даже не знала, что вы тоже владеете этим языком, – припомнила она. Искренний комплимент казался безопасной темой.

– Вокруг меня с самого детства говорили на разных языках. Так что я неизбежно выучил их, – пояснил он, переводя взгляд с окна на нее. – А ты очень преуспела здесь в изучении языков. Я слышал, как ты разговаривала с мадам Бушар. У тебя тоже очень хороший французский.

Нора улыбнулась.

– Не более чем сносный, и я никогда не буду говорить так свободно, как вы. – Профессор переходил с одного языка на другой, словно птица, ныряющая с небес в море, безупречно и с лету, поэтому с его стороны было нелепо хвалить ее удобоваримый, но с сильным акцентом итальянский или бытовой и весьма далекий от совершенства французский.

– Ты упорно трудилась, чтобы овладеть языками, – напомнил он девушке. – Этим следует гордиться, но у тебя есть тот же недостаток, который я замечаю у некоторых своих учеников. Вы стыдитесь радоваться собственным успехам. Конечно, есть и такие, кто считает себя искусными во всем, что почти всегда приводит к катастрофе, но это точно не о тебе. Смотреть, как ты реагируешь на комплимент, почти неловко. – Он склонил голову, глядя на девушку, и на лице у него замелькали тени от освещенных окон снаружи. – Неужели тебя так редко хвалят, что ты совершенно не привыкла к этому?

– Ну, просто у нас в Англии не принято делать комплименты, – чуть смутилась Нора.

– Тогда тебе тем более будет полезно позаниматься с Магдалиной, – улыбнулся Перра. – Она научит тебя уверенности в себе.

Нора горько рассмеялась и тут же покраснела от своей дерзости.

– Да у нее для меня одни только нелестные слова. А я вечно теряюсь и не знаю, что сказать в ответ, – призналась девушка уже сдержаннее. – У доктора Маренко такой переменчивый характер.

– Да уж, ты, пожалуй, куда более уравновешена. Такое самообладание непременно сослужит тебе хорошую службу.

– Вы давно знаете dottoressa? – поинтересовалась Нора.

– Мы вместе учились и с тех пор дружим. Я рад, что она вернулась поздоровевшей.

– Вот никогда бы даже не подумала, что она болела.

– Ей было полезно уехать. Она же то и дело норовит взвалить на себя дополнительную работу. – Нора не успела скрыть улыбку, Перра ее заметил и ухмыльнулся в ответ.

– Не говори ничего. По твоему лицу все и так понятно.

– Знаете, у нас дома есть поговорка, что закопченный горшок обзывает чайник…

– Знаю-знаю: грязнулей. Но, Элеонора, разве взваливать на себя как можно больше работы не является частью нашего призвания? Лучшим врачам не всегда комфортно живется в этом мире.

Нора улыбнулась, вспомнив, как Дэниел с книгой на коленях боролся со сном после долгого дня в Святом Варфоломее. Или Хораса, взявшего в привычку выискивать больных по трущобам, в то время как другие мужчины после службы отдыхают у камина, почитывая газетку и покуривая трубочку.

– Теперь это относится и к женщинам-врачам, – добавил Перра с усмешкой.

– Полагаю, все же нет, – сказала Нора, но не успела сформулировать следующую мысль, как коляска остановилась.

Пера протянул ей руку:

– Вот мы и приехали.

Девушка посмотрела в окно, озадаченная видом большого незнакомого дома.

– Это же не моя улица. – Она была слишком увлечена разговором и не обращала внимания на дорогу.

– Нет. Моя. А ты явно умираешь с голоду. Пообедаем, а потом я отвезу тебя домой.

Дом выходил окнами на площадь с фонтаном, тихо журчащим в тусклом вечернем свете. Между крышами кружили воробьи, а мимо чинно шествовали три красивые женщины, вышедшие на вечернюю прогулку, которую итальянцы называют passeggiata. Англичанкам никогда не пришло бы в голову стайкой бродить ночью по Грейт-Квин-стрит, но тут был не Лондон. Нора улыбнулась:

– Здесь так тихо.

– Да, – согласился Перра. – Даже слишком. Знаешь, я бы предпочел, чтобы было чуточку шумнее. – В его голосе слышалась нотка странной горечи.

Нора осмотрелась, пытаясь найти хоть какую‐то причину недовольства наставника, и подумала, что это хорошее место для воспитания детей. Такие высокие и раскидистые деревья, сладкий воздух.

– Заходи. – Перра провел ее мимо дворецкого через светлый, прекрасно обставленный холл в библиотеку, роскошно и изысканно отделанную полированным деревом и вышитым шелком, усадил девушку, а сам пошел распорядиться насчет еды. На стульях были разложены взбитые пуховые подушки, на полках аккуратно стояли книги, а также номера журналов со статьями профессора, красиво переплетенные: в зеленый сафьян – «Всемирные анналы» за десять лет, в темно-синий – «Бюллетень медицинских наук», в светло-коричневый – разные зарубежные публикации. В специальном шкафу с диковинами располагались чучела экзотических птиц в естественных позах: от сидящих на гнезде до летящих. Никаких медицинских препаратов, образцов, никаких рисунков органов или растений, никакого беспорядка и почти никаких признаков, что библиотекой пользуются. Вернувшийся Перра опустился в кресло, полез в карман за трубкой и, словно прочитав мысли гостьи, сказал:

– Добро пожаловать в мой второй дом.

Нора усмехнулась. По больнице ходила шутка, что Перра живет в университете.

– Если интересно, то вот старые выпуски «Экспериментальной школы». – Профессор указал трубкой. – Не возражаешь, если я?..

– Наоборот, я скучаю по табачному дыму. – Нору вдруг охватила острая тоска по вечерам с Дэниелом, по запаху его трубки. – Не беспокойтесь обо мне. – Девушка подошла к полкам, сбитая с толку таким идеальным порядком в домашней библиотеке. Но не успела пролистать даже один журнал, как появилась служанка с подносом мяса и сыра, украшенного оливками. Желудок Норы тут же дал о себе знать, и она прекратила свои изыскания.

Девушка положила немного еды себе на тарелку, но, прежде чем попробовать приправленное специями мясо, заставила себя подождать, пока хозяин сделает то же самое. Потом взяла еще ломтик брезаолы [9] и принялась жевать, слушая, как профессор вдохновенно рассказывает о загородных садах и оливковых рощах:

– К югу от Бренто есть семейная ферма, где производят лучшее масло, которое мне доводилось есть. – Перра протянул ей блюдечко, чтобы она попробовала, но, заслышав звук торопливых шагов в коридоре, отставил, уронив на поднос несколько шелковистых капель масла.

– Извини, я на минутку, – пробормотал он.

Едва профессор вышел за дверь, как в коридоре раздался неприятный надменный голос.

– Значит, мне не показалось, что я слышала шум твоей коляски. – Нора оглянулась на дверь, встревоженная гневными нотками в словах женщины. – Ты пропустил званый ужин у Розалии. Еще одно унижение, Сальвио.

Его ответа Нора не расслышала из-за потока обвиняющих слов.

– А дочь ждала тебя. Хорошо, что на помощь в очередной раз пришел ее дядя, хотя он вовсе не обязан тебя прикрывать. Если ты не способен проявить хоть капельку уважения…

– Прости. Должно быть, я перепутал дни, – твердо сказал Перра.

– Ой, перепутал. Впрочем, как всегда. – Синьора Перра цедила слова так тихо, что Нора не была уверена, правильно ли ее понимает. – Я бы с наслаждением выставила тебя вон, но отец, изгнанный из дома, – это же позор для Розалии.

– Фина…

– Бедной девочке и так хватает забот, так еще и ты ставишь ее в неловкое положение своим пренебрежением. К тому же от тебя вечно больницей воняет.

Шаги возобновились, а потом их заглушил звук хлопнувшей двери.

Нора сидела, держа тарелку на коленях и мучительно желая раствориться в воздухе. Вернувшись, Перра смущенно взглянул на нее.

– Мне жаль, что тебе пришлось это услышать. Очевидно, жене не сказали, что ты здесь. Давай я тебя тихонько увезу, чтобы ей потом не было неловко.

«Поздно. Неловко уже всем», – подумала Нора и отставила тарелку; еда в желудке слиплась в тошнотворный комок.

Перра позвонил в колокольчик и шепотом велел горничной вызвать экипаж, чтобы отвезти гостью домой, а сам тем временем собрал для нее целую охапку книг.

– Я буду очень бережно с ними обращаться, – пообещала девушка. – И верну, как только смогу.

– Не спеши, – кивнул профессор. Под вялой растерянной улыбкой скрывалась измученность. – И не терзайся, ты же ни в чем не виновата.

– А вы? – спросила она и тут же прикусила язык, положив журнал на толстую стопку книг. Глупый, очень глупый вопрос. Ведь невозможно же, чтобы столь сильный гнев, как у жены профессора, мог возникнуть на пустом месте.

Перра забрал у Норы журналы и повел ее в коридор, а она тем временем искала глазами женщину, от души надеясь, что та больше не появится.

– Если верить моей жене, то, конечно, я виноват решительно во всем. Мы были очень влюблены, когда только поженились, но это случилось почти двадцать лет назад. К тому же мы были достаточно молодые и богатые, чтобы целыми днями любоваться друг другом. Но, похоже, красота – не единственное, что нужно для брака. – Он улыбнулся так криво и безрадостно, что у Норы защемило сердце.

Она опустила голову, не в силах встретиться взглядом с наставником.

– Мне не следовало спрашивать.

– Невелика тайна.

– И все же… – Нора замолчала, дожидаясь, пока лакей откроет входную дверь. Теперь ей стало понятно, отчего Перра так часто и надолго задерживается на работе. Но все‐таки жгучая ненависть в доме доктора, которую девушке невольно пришлось наблюдать, оказалась для нее полной неожиданностью. Вроде бы в таком браке все должно ограничиваться разве что ледяным безразличием. Перра был так непринужден в обращении, так доброжелателен и красноречив, а вот жена показала себя настоящей мегерой. – Мне жаль. Я всегда представляла себе… – И она смолкла, не в силах выразить сочувствие.

– Спасибо, – мягко произнес профессор и накрыл ее руку своей, как будто угадав сострадание. – Я тронут твоим участием. Пойдем, тебе нужно уехать отсюда.

Дэниел, слегка согнув колени и с трудом переставляя уставшие ноги со ступеньки на ступеньку, поднимался по лестнице. Час назад он отправил Хораса спать, но теперь ему требовалась помощь, а у профессора в спальне горел огонь. Гибсон остановился у двери.

– Хорас?

– Чего тебе? – отозвался тот.

Дэниел улыбнулся такому бесцеремонному ответу, который наверняка рассердил бы матушку, но был весьма характерен для наставника.

– Вы нужны мне… Джимми Томпкинс.

Хорас в сюртуке и брюках во мгновение ока оказался в холле. Он, оказывается, даже не разделся, так что, скорее всего, еще работал. Дэниел не стал бы его упрекать, во всяком случае сейчас, но…

– У вас письмо в руке.

– Ах да. Еще один вариант развития событий, но он подождет. – По пути к лестнице хирург сунул листок в карман жилета.

Дэниел последовал за ним, поясняя вполголоса:

– Мне нужно, чтобы вы помогли его матери.

Наставник приподнял бровь.

– Все так плохо?

Молодой врач кивнул.

– Дело не в дыхании ребенка, поэтому нет смысла повторно вводить канюлю, в которой к тому же и выделений‐то нет. Он… – Дэниел замолчал, покачав головой.

В двух палатах внизу находились пятеро маленьких пациентов. Летти, первая, кого они привезли домой из Святого Варфоломея, первой и умерла, и вряд ли остальные переживут неделю, хотя еще несколько часов назад Дэниел надеялся спасти Джимми. Прохладные простыни и лед сбили первоначальный жар, слизи стало намного меньше, так что дыхательную канюлю убрали, но затем горячка возобновилась.

– Я не могу снять жар. Язык сухой и потрескавшийся. У него уже был один приступ, но полчаса назад, когда его мать спала. Если вы сможете убедить ее ненадолго покинуть палату…

Крофт потянул себя за нижнюю губу.

– Она почти не отходила от него, – продолжил Дэниел. – Не хочу, чтобы она видела…

Хорас хлопнул его по плечу:

– Конечно. Отправлю ее перекусить. Потом, если бедняжка успокоится, верну ее.

Дэниел кивнул. Он‐то надеялся на другой исход, но в данном случае ничего лучше придумать было нельзя, хоть он и не признавался себе в этом.

Внизу миссис Томпкинс суетилась над своим беспокойным ребенком, прикладывая поочередно то ледяной компресс, то тряпку, смоченную в отваре. Пот, струившийся по лицу, скручивал выбившиеся пряди волос в непослушные кудряшки.

– Пусть Дэниел сменит вас на некоторое время, – мягко сказал доктор Крофт. – Вы ведь уже давно ничего не ели и не пили…

– Я не могу его оставить, – возразила женщина высоким напряженным голосом. – А вдруг… – И она стиснула зубы. – Рядом должен быть кто‐то любящий.

Хорас переглянулся с Дэниелом поверх ее небрежно собранных в пучок волос. Эту не проведешь.

Гибсон сник. Отвернулся, подошел к тазику с ледяной водой и намочил новое полотенце.

– Я очень волнуюсь… – начал он, чувствуя, как перехватывает горло. – И о вас тоже, ведь вы сами можете свалиться, если не позаботитесь о себе.

– Не могу, – пробормотала женщина.

Дэниел повернулся к кровати и вдруг оказался с несчастной матерью почти лицом к лицу.

– Миссис Томпкинс, – позвал Хорас.

Она вытерла слезы кулаком и попросила:

– Дайте мне.

Дэниел протянул ей полотенце, с которого капала вода, и миссис Томпкинс накрыла им ребенка.

– Я знаю, вы пытаетесь помочь, но сейчас… сейчас с ним должна быть я. Вам, конечно, не все равно, но… – Она снова смахнула слезы. – Но времени, чтобы любить моего малыша, остается совсем мало. И оно должно принадлежать мне.

Не в силах ответить, Дэниел потер глаза, в которые словно песку насыпали, и небритый подбородок.

– А ваш муж? – спросил Крофт, и у Дэниела резко сжался желудок.

– Умер. Еще до рождения Джимми. – Глаза у женщины покраснели и сочились болью.

– Мы понимаем. – Хорас налил в чашку бульона из кастрюльки, стоявшей над спиртовкой. – Выпейте, пожалуйста. Чтобы поддержать силы. Как сказал доктор Гибсон, Джимми здесь не единственный, кому нужна забота.

– Мы останемся с вами, – пообещал Дэниел и взял веер, чтобы обмахивать мечущегося в горячке ребенка.

– Просыпайся.

Дэниел дернулся на стуле и диким взглядом окинул комнату, не сразу признав своего учителя.

– Там… – Голос, хриплый со сна, сорвался. Только не еще одна неудача. Это убьет миссис Томпсон.

– Нет-нет, с ребенком все в порядке, – успокоил его Крофт, замахав руками. – Пока ты спал, он выпил полстакана бульона.

Гибсон откинулся на подушки, радуясь, что все‐таки ошибся. Последние два дня были нелегкими. После второго приступа температура у малыша Джимми внезапно спала, а затем снова поднялась, хотя на этот раз ледяные компрессы, отвар ивовой коры и постоянное обильное питье не давали ей резко повышаться. Дэниел оставил мать и ребенка на Хораса, чтобы немного поспать, а затем днем заняться запланированными операциями и вечером отправиться на смену в больницу Святого Варфоломея.

– Ребенок спит, – сообщил Хорас. – И мать тоже. Я приказал Джону присматривать за обоими.

Дэниел потер глаза и снова сел, на этот раз медленно. Крофт не доверил бы пациента или его мать заботам санитара, если бы считал, что существует непосредственная опасность.

– А тогда по какой причине надо было меня будить? – буркнул он.

Хорас сиял и покачивался на каблуках, засунув большие пальцы рук в карманы жилета.

– Конечно, следовало дать тебе отдохнуть подольше, но я не мог держать эту новость при себе.

– Превосходно. – Молодой врач поднялся на ноги и стянул с плеч сюртук, безуспешно пытаясь разгладить складки. – Но сообщить, что Джимми стало лучше, можно было и после того, как я посплю. – В окна проникал солнечный свет, а часы на каминной полке показывали без четверти час, и это означало, что времени на подготовку к запланированным операциям оставалось всего ничего.

– Оно, конечно, так, да только я не о Джимми Томпкинсе, – радостно заявил Хорас. – Мальчик хоть и с трудом, но пережил последний кризис, и ему больше ничего не угрожает.

Дэниел озадаченно смотрел на наставника.

– Я только что получил письмо от своего стряпчего. – Хорас достал письмо из кармана и помахал им. – О нашем расширении. Он успешно договорился с соседями. Они съезжают в конце месяца. А в понедельник строители начнут здесь работать.

– Вы серьезно? – Гибсон выхватил у профессора бумагу, и от увиденной суммы глаза у него полезли на лоб. – Хорас, да это же просто вымогательство! Вы переплачиваете за соседскую развалюху. За такую цену можно купить два дома.

– Мы можем расширяться только в одном направлении, поскольку находимся в конце квартала, – с раздражающим спокойствием принялся объяснять учитель. – Когда ты напомнил, что Нора считает это место своим домом, мне показалось неправильным продавать его и искать другое. А бесплатные пациенты? Я уже более двадцати лет руковожу лечебницей. Им больше некуда обратиться, вблизи Сент-Джайлза другой бесплатной медицинской помощи нет. – В глазах Хораса загорелся виноватый огонек, как у мальчишки, пойманного на воровстве. – К тому же у соседей на заднем дворе огромный сад.

Ну конечно: подопытные животные. Дэниел сглотнул и вернул письмо. Все‐таки наставник весьма небеден, как ни старается это скрыть.

– Ладно, надеюсь, вы знаете, что делаете, – пробормотал он.

– Чертежи наверху, – сообщил Хорас. – Иди и посмотри.

Дэниел закатил глаза к потолку, но удержался от едкого замечания, едва не сорвавшегося с языка, пока он шел за Крофтом по лестнице. Слишком много вечеров в лечебнице, слишком много разочарований, слишком много часов в одиночестве у камина: молодой хирург старел раньше времени. И если бы не следил за собой, уже превратился бы в такого же угрюмца, как Викери, или чудака, как Хорас.

Дэниел, сроду не умевший читать строительные планы, все же догадался о масштабах проекта по крошечным пометкам, расставленным на множестве пересекающихся линий и углов: газовые лампы в операционной и потайная лестница для рожениц, а также палата на двадцать коек.

По завершении проект Хораса обещал стать идеальным домом и замечательным местом для воплощения передовых идей. В частной больнице никто не станет указывать Норе, какой работой ей дозволительно заниматься как женщине, а Гибсону – каких пациентов он имеет право принимать.

– Я ожидаю только чудес, – предупредил Дэниел, расплываясь в улыбке.

Хорас буквально подпрыгивал на цыпочках, не в силах устоять на месте.

– А разве на меньшее стоит замахиваться?

Нора поправила на плечах красный шарф, размышляя, как плохо будут смотреться в Лондоне ее итальянские наряды. Если бы она прошла по закопченным или заснеженным улицам квартала Мэрилебон в свободных итальянских блузках и тонких многослойных юбках, ее бы приняли за цыганку, но попробовать очень хотелось. А вот мысль снова втискиваться в тугие перчатки и жесткие манжеты совершенно не прельщала.

Она бросила взгляд на часовую башню и снова задумалась, почему Магдалина пригласила ее на встречу сюда, а не в аудиторию.

– Ты похожа на светловолосую сицилийку, – раздался за спиной знакомый голос.

Магдалина направлялась к ней быстрыми шагами, такими же решительными, какими обычно пересекала и площадь, и палаты.

Нора нервно улыбнулась, надеясь, что это комплимент.

– Приятно знать, что вписываешься в общую картину.

Магдалина надменно изогнула бровь.

– Но вот веснушки – это смешно, – объявила она с затаенной улыбкой, которая давала понять, что в душе эти поцелуи солнца женщине нравятся.

– Ну, не всем же досталась такая средиземноморская кожа, как у вас, – посетовала девушка. Округлые щеки Магдалины не выдавали ее возраста и сияли тем блеском, который Нора привыкла наблюдать на лицах болонцев.

– Пойдем. Тебе следует кое-что увидеть, – скомандовала Магдалина, не в силах избавиться от больничной властности даже во время обычной прогулки. Она подвела спутницу к квадратной тени, которую отбрасывал на угол двора внушительный палаццо Коммунале, и указала на резной балкон, где на высоте нескольких этажей над снующими людьми восседала на троне бронзовая статуя папы Григория. Его пальцы, унизанные кольцами с драгоценными камнями, были подняты в благословляющем жесте, но брови сошлись в яростной усмешке. Норе эта скульптура никогда не нравилась. Девушка сотни раз проходила под ней по пути в университет и обратно, а теперь стояла, вопросительно сморщив нос, глядя на dottoressa и недоумевая, зачем та ее сюда зазвала.

– Говорят, орла под его троном вырезал сам Микеланджело, – сообщила доктор Маренко Норе, щурясь от ярких лучей заходящего солнца, пробивающихся сквозь крышу здания. Потом показала на суровую статую: – Папа правит городом, вершит суд и устанавливает законы, следит за душами всех, кто находится в его стенах. Но она… – Магдалина перевела взгляд влево, на крышу, где пристроилась куда меньшая статуя Мадонны с Младенцем, практически незаметная на фоне красновато-коричневого здания.

Мадонна, поднимая с колена младенца Христа, чтобы показать ему площадь, глядела на них сверху вниз с почти опасливым выражением лица, как будто не доверяла людям внизу. Однако младенец со спокойным интересом осматривал сцену, с любопытством вытянув вперед пухлую ручку. Из-за спины Мадонны вырывались резные лучи света, имитируя заходящее солнце позади нее.

Доктор Маренко снова перевела взгляд с Мадонны на папу Григория.

– Понимаешь? В искусстве, как и в реальности, жизнь творится в укромности, в царстве женщины. Иисус родился в хлеву. Сомневаюсь, что Иосиф, хоть и святой, был хорошим акушером. Я часто задавалась вопросом, а кто же помогал в родах Богоматери. – Магдалина погрузилась в задумчивость, тусклый предвечерний свет придал ее лицу ту же розоватость, что и окружающим стенам. – Господь пришел в мир через тело женщины. Пришло время оказать утробе должное уважение.

– Согласна! – По-итальянски слово certamente, конечно, звучало куда более пылко, чему Нора была только рада.

– Многие обвиняют меня, что, вскрывая матку скальпелем, я вторгаюсь в Божественный умысел. Я же предпочитаю думать об этом как о посещении рая. И считаю себя призванной. – Магдалина обращала свои слова к статуе Марии, как будто беседуя с ней. Нора замерла, не зная, как реагировать на столь мистические заявления. Голос Магдалины перекрыл говор проходящих мимо людей. – А тебя, Нора, призвали?

– Scusi? [10]

Магдалина не стала повторять вопрос. Она просто ждала, и ее черные глаза на свету стали кофейно-карими.

– Я не знаю, что ответить, – запинаясь, пробормотала Нора, глядя на Мадонну в поисках помощи.

– Если, вторгаясь в чужое тело, ты станешь ощущать себя trasgressore [11], так всегда и будет. – По площади носился ветер, развевая распущенные волосы Магдалины и обжимая пышными юбками ее упругое тело. – Но если будешь действовать как призванная, то обретешь право и власть исцелять. Понимаешь? Как это перевести?

Нора задумчиво наморщила лоб, прокручивая в голове незнакомое слово. Оно царапало, словно острые камешки, впивающиеся в нежные ступни.

– Преступник? – спросила она в замешательстве. – Грешник?

– Нет. – Магдалина покачала головой и разочарованно выдохнула. – Trasgressore, – повторила она и пояснила на неуклюжем английском: – Посторонний, которому вход в дом воспрещен.

Лицо Норы озарилось пониманием.

– А-а-а, нарушитель.

– Так вот, Нора, мы не нарушители, – продолжила Магдалина, одобрительно кивнув. – Нарушителями в священных сферах рождения жизни являются как раз мужчины, они пытаются отобрать наше место и оттолкнуть нас от женщин, которым мы служим. Ведь о деятельности матки нам ведомо всё. Мужчины же не могут ни ощущать, ни знать того, что знаем мы. – Маренко пожала плечами, ее лицо стало задумчивым. – Впрочем, как и нам неведома деятельность яичек.

Нора поперхнулась от неожиданного слова, к тому же произнесенного слишком громко и заставившего какого‐то мужчину повернуться в их сторону с предвкушающей ухмылкой.

– Dottoressa, – прошептала девушка, залившись румянцем по самую шею, – мы не в больнице.

Магдалина нахмурилась, глядя на мужчину, который шевелил бровями и делал в их сторону недвусмысленно грубые жесты. Потом врач осыпала его градом угроз и схватила Нору за руку.

– Пойдем внутрь Санта-Мария-делла-Вита. – Швырнув в наглеца последнее ругательство, доктор Маренко двинулась через площадь к переулку на восточном углу, где находилась древняя церковь. – Ты была внутри? – спросила она, подходя к тяжелой входной двери, плотно зажатой между соседними зданиями.

– Я бывала во многих болонских церквях. Но в этой, кажется, нет. – Девушка нервно оглядела вход. Она посещала соборы из интереса скорее к искусству, чем к религии. Теперь же задавалась вопросом, не будет ли Магдалина, яркая, открытая и такая же убежденная католичка, как и монахини в больнице, ждать, что ученица перейдет в ее веру. Не особо религиозная, Нора в Лондоне по воскресеньям прилежно посещала приходскую церковь вместе с миссис Фиппс, однако менять убеждения вовсе не собиралась.

– Сюда. – Входя в здание, Магдалина накинула на густые волосы шарф, и Нора последовала ее примеру, ощутив себя под покрывалом красного шелка одновременно и незнакомкой, и самозванкой. Когда они вошли в неф, взгляд Норы устремился к невероятно высокому куполу, высеченному из белого камня и украшенному клубящимися мраморными облаками, откуда святые и ангелы протягивали изваянные руки к смертным внизу. Девушка даже дышала с осторожностью, словно воздух ей не принадлежал. Это было самое прекрасное изображение рая, какое она только могла себе представить: радостные души, поднимающиеся к небесам в невесомом, скромном величии.

Стоявшая рядом Магдалина самодовольно улыбнулась реакции спутницы.

– Ты, Нора, думаешь, что работаешь в обычной больнице, но это не так. – И она указала на возвышающуюся над ними каменную кладку, которая дугой уходила в скульптурное небо. – Ты трудишься в Большом приюте жизни и смерти. Исцелить человеческое тело не получится, пока не признаешь его предназначение: быть вместилищем души. Следуй за мной.

По мере того, как они пробирались среди молчаливых верующих и углублялись под своды церкви, великолепие слоновой кости у входа сменилось барочной живописью, зеленым мрамором и позолоченными алтарями. Магдалина отвела Нору в сторону, где вокруг распростертой на полу фигуры группировалось несколько терракотовых статуй в натуральную величину.

– Крик камня, – пробормотала Маренко, когда они подошли.

Нора замерла, разглядывая открывшуюся перед ней сцену. Тело мертвого Христа мирно покоилось головой на подушке, но это упокоение, это избавление от мук было куплено дорогой ценой. Страдания женщин, бегущих к телу и окружающих его, погрузили девушку в молчание, и она прижала руку к сердцу, разглядывая стиснутые пальцы, распахнутые в страдальческом крике рты, безнадежный ужас на слишком реальных лицах женщин.

– Ты ведь такое наблюдала, верно? – спросила Магдалина.

Нора кивнула. Она никогда прежде не видела этих статуй, но врач имела в виду не это. Вены, вздувшиеся от боли, грозящей прорваться сквозь кожу, руки, вскинутые вверх, словно в отчаянной попытке отразить смертельный удар, – вот это она видела очень часто. Вопли отчаяния, вырывавшиеся из уст пациентов лечебницы Крофта, разносились в неподвижном воздухе, словно призраки, пока Нора не зажала уши ладонями.

– Стоять у врат жизни и смерти – это призвание, а не просто профессия. Если примешь призвание, будешь жить там, где радость встречается с горем, а экстаз – с муками. Будешь балансировать между страданием и избавлением. Будешь даровать жизнь и ломать ее.

– Ломать? – Девушка подняла глаза на измученное лицо скульптурной Марии Магдалины, чьим именем звалась стоящая рядом врач. – Я бы никогда не смогла сломать кому‐то жизнь.

– Когда ты сообщаешь мужу, что его жена умерла, или матери, что она потеряла ребенка, то будешь последней, кого они увидят и услышат, прежде чем их жизнь погрузится во мрак. И этот мрак сломит их – а возможно, и тебя. – Синий шарф Магдалины трепетал у ее щеки, отбрасывая тень на гладкую шею, столь отличную от напряженного горла скульптурной тезки, Марии Магдалины, чей рот распахнулся в душераздирающем крике, наверняка сорвавшем ей голосовые связки, а ноздри раздулись в безуспешной попытке втянуть воздух в ослабевшие легкие.

Дрожь пробежала по спине Норы.

– Так, значит, вас он сломил? – спросила она.

Магдалина подняла глаза, словно прислушиваясь к безмолвным голосам.

– Нет. Но эти женщины воззвали ко мне. Сказали, что я, пусть и грешница, все же должна позаботиться о детях Христовых, как они заботились о Христе. К тебе они тоже взывают?

Нора взглянула на вялые руки Иисуса и его безжизненное лицо. На мгновение в сознании появилась смутная картина, возникшая скорее из рассказов Крофта, чем из остатков собственных детских воспоминаний: пустые лица мертвой матери и маленького брата. Она последней видела их живыми. Пыталась ли она, сама уже больная, обихаживать их, пока Хорас не нашел ее, полумертвую и с ковшом в руках рядом с пустым ведром? Должно быть, она так же истошно кричала, глядя, как уходят родные, даже если единственным звуком, вырывавшимся из пересохшего горла, был сдавленный вздох. Ей хотелось бы вспомнить.

Магдалина ждала.

– Думаю, да. И я ответила бы на их зов, – прошептала Нора. – Впрочем, наверное, я это уже сделала.

– Хорошо, – кивнула Маренко, и ее деловой тон моментально стер страшные картины из воображения Норы. – Тогда я не зря трачу на тебя время. Профессор Перра сказал, что ты хочешь ускорить обучение, значит, так мы и поступим. Это был твой первый урок. – Она выжидательно смотрела из-под развевающейся вуали прямо Норе в глаза, стараясь поймать взгляд девушки. – Никогда не покидай свой пост на перекрестке жизни и смерти. Люди скажут, что тебе там не место, ибо ты женщина. Но взгляни на Святую Матерь. Она кричала в муках и когда впускала Бога в этот мир, и когда Его вырвали отсюда. Но не ушла с поста. Ты поступишь так же, Элеонора? Или позволишь кому‐то или чему‐то вытеснить тебя с перекрестка жизни и смерти?

Нора скользнула взглядом по страдальческим морщинкам, которые окружали измученные глаза Марии и горестно тянули вниз уголки ее стонущего рта. Ей было известно то место в животе, которое скручивалось и сжималось, вызывая этот отчаянный стон.

– Нет, dottoressa, никогда.

Магдалина сжала полные губы, глаза сверкнули решимостью.

– Тогда предстоит много работы, а философствовать уже некогда. Увидимся у меня дома в среду вечером. А до тех пор ты должна работать!

Дом доктора Магдалины Маренко находился на Виа-делла-Кане, между большой базиликой Сан-Доменико и церквушкой Сан-Проколо. Нора приехала в среду вечером без четверти восемь, экономка впустила ее и провела мимо груды чемоданов с этикетками, свидетельствующими, что они недавно вернулись из путешествия по Африке. Нора удержалась от вопроса. Содержимое багажа ее не касалось, хотя эклектичная обстановка дома вызывала немалое любопытство: на стенах бок о бок висели каллиграфические орнаменты в рамках и бронзовые лампы странной формы, на прикроватном столике вместо шахмат расположилась игра с необычными фишками из слоновой кости.

– Сюда, – и экономка указала на комнату, которую, вероятно, следовало считать гостиной. Остальные студенты уже расселись в разномастных креслах в стиле королевы Анны. Нора быстро поприветствовала Поцци взглядом и села на ближайший стул, так что между ними оставались только мужчина постарше, которого она не знала, и одна из больничных сестер. Монахиня была молода, почти девочка, и бросала нервные взгляды на окружавших ее мужчин. Когда Нора села слева от нее, медсестра даже приоткрыла рот от облегчения.

Вошла доктор Маренко, сменившая больничную одежду на вечернее шелковое платье с глубоким вырезом, расшитое изысканными розами и вьющимися веточками из мелких голубых цветов. Вуаль, которой болонские женщины защищались от солнца и пыли, она сняла, и густые черные волосы водопадом струились по молочно-белым плечам. Нора обвела взглядом свою мятую серую юбку, чувствуя себя не элегантным врачом, а скромной монахиней в грубой саржевой рясе.

Маренко безо всяких предисловий пустилась в описание фиброзных опухолей, а Нора принялась судорожно рыться в своих записях, пока итальянские термины стремительно пролетали мимо, а мозг выхватывал из сказанного только обрывки. В вопросах преподавания доктор Маренко сильно отличалась от Хораса Крофта, который читал лекции размеренно и неторопливо, забавляясь вопросами, соблазняясь наставлениями, и к концу часто уходил далеко от первоначальной темы. Маренко же придерживалась сути, словно генерал, продвигающийся форсированным маршем по изнурительной прямой. Нора изо всех сил напрягала мозги, стараясь не отставать.

Когда лекция закончилась, она еще сильнее засомневалась в своем решении покинуть Болонью досрочно. Доктор Маренко, которую она считала союзницей, быстро превратилась в самое грозное препятствие. После того как остальные студенты разошлись, Нора, не обращая внимания на зудящее внутри беспокойство, направилась к преподавательнице.

– Если ты пришла просить меня не торопиться… – начала Маренко.

Нора решительно покачала головой.

– Нет, dottoressa. Я хотела поговорить об иллюстрациях к опухолям.

Брови у наставницы поползли вверх, и девушка поспешила продолжить:

– Думаю, я смогла бы предоставить вам гораздо более точные зарисовки, на которых будет легче рассмотреть волокна и различные структуры.

– Небось, из какой‐нибудь английской книжки? – пренебрежительно поинтересовалась доктор Маренко.

– Нет, dottoressa. Я училась живописи и в свое время сделала множество анатомических иллюстраций. Могу принести одну в качестве примера.

Мысленно Нора молилась, чтобы не покраснеть, и с усилием подняла подбородок, как будто внутренне не дрожала всем телом.

– Ну надо же, – Маренко неожиданно улыбнулась, – Манцолини среди нас. Врач и художница разом.

Девушка открыла рот, чтобы воспротивиться сравнению с легендарной преподавательницей Болонского университета, знаменитой Анной Манцолини, чьи восковые фигуры, известные всему научному миру, превратили действующее учебное заведение в музей чудес. Но доктор Маренко не дала ответить.

– И давно ты занимаешься врачебной практикой? – поинтересовалась она.

На секунду Нора опешила. Она никогда не практиковала, тем более официально, и…

Магдалина снова улыбнулась:

– Ну же, не тушуйся. Единственные студенты с таким же опытом, как у тебя, – это сыновья врачей или хирургов. Мой отец тоже был хирургом, и, когда он отсутствовал, практику у нас в городе я вела сама. А попутно училась и у него, и у матери. Она получила лицензию в Болонье, и сюда же отправили меня, когда мне стукнуло восемнадцать, хотя, конечно, женщин здесь меньше, чем во времена моей матери.

– Я считаю чудом, что мы тут вообще есть, – призналась Нора и прикусила язык. Доктор Маренко еще обидится, что она поставила себя на одну доску с опытным зрелым врачом, которая орудовала скальпелем почти столько же, сколько Нора живет на свете.

Но, вместо того чтобы ощетиниться, Маренко улыбнулась еще шире:

– Для английской девушки это, конечно, чудо. Мне грустно видеть, что наши ряды редеют. Во времена моей матери, когда победили Наполеона и французских оккупантов и женщин наконец вновь приняли в университет… А ты знала, что потом их всех выгнали?

Нора покачала головой.

– Да уж, это был позор: пытаться разрушить нашу давнюю традицию воспитывать женщин-ученых, но с тех пор трагедия еще усугубилась. С каждым десятилетием все меньше женщин подают заявления, все меньше поступают учиться, все меньше получают лицензии. Хотя врачебной практикой мне заниматься разрешено, но лекции читать приходится в частном порядке, поскольку университет больше не принимает на работу женщин. Двери высшего образования постепенно закрываются для нас, и закроются навсегда, если мы капитулируем. Помни, что мы, женщины, столь же талантливы и умелы, как и наши коллеги-мужчины, а в некоторых отношениях даже лучше. У тебя, например, руки маленькие.

Девушка взглянула на свои пальцы, желая, чтобы манжеты у нее были такими же красивыми, как у Маренко, а не из мнущегося, легко выцветающего льна.

– Вы не первая мне это говорите. – То же самое о ее руках сказал Дэниел, когда она склонилась над умирающим мужчиной. Нора разгладила складку на юбке, пытаясь прогнать приступ тоски по дому. – Когда я осиротела, меня взял к себе Хорас Крофт. Он учил меня медицине дома, но присутствовать на занятиях или на лекциях не разрешал.

– Он тебя хорошо прятал, да?

Вспомнив последние события лондонской жизни, Нора поджала губы.

– Получается, не так уж и хорошо.

– Ладно. Теперь тебе не нужно скрываться. Особенно после того, как все узнали, что ты ученица такого выдающегося хирурга.

Нора метнула на Маренко взгляд, ища на лице сарказм, но увидела лишь оживленность.

– Кстати, об эфире… – Магдалина отодвинула фарфорового слоника, чтобы положить бумаги. – Чему ты можешь меня научить в этой области?

Нора моргнула.

– Всему, что захотите, dottoressa.

– Отлично, – отозвалась доктор Маренко и принялась просматривать рисунки, которые показывала во время своей лекции, четкими скупыми движениями перекладывая их из одной стопки в другую, пока не дошла до изображения фиброзных опухолей. Его она стала изучать подробнее, продолжая говорить: – В обращении с эфиром я совершенный новичок. И хочу, чтобы ты меня этому научила. Уж очень велики у него возможности, а в вашей технике методичности больше, чем у всех других, кого я наблюдала. И договоримся мы так: я не плачу за обучение тебе, а ты – мне. Равноценный обмен.

В Офицерском клубе Дэниел с удовольствием опустился в потертое кожаное кресло: его спина наслаждалась мягкостью спинки, а слух – относительной тишиной. В зале стоял ровный гул голосов, но хотя бы не раздавались ни стоны, ни крики, не громыхали строительные молотки, пилы или зубила. Молодой человек зажал трубку в зубах – скорее для того, чтобы уклоняться от всяких разговоров, чем вдыхать ароматный дым вишневого табака. Поскольку ему редко удавалось освободиться к вечеру, тратить энергию на пустую болтовню он нынче не собирался. В соседнем кресле Крофт продолжал бормотать что‐то о металлах, не поддающихся ржавчине, начав обсуждение еще дома, но Дэниел давно потерял нить разговора. Впрочем, Хорасу требовался не ответ, а лишь теплое тело, от которого отражался бы его голос. И теплые тела здесь имелись в достатке: каждый уголок просторного зала был заполнен. Бокалы с искрящимся янтарным напитком и ароматный трубочный дым создавали особую атмосферу дружелюбия в этот мрачный дождливый вечер. Лорд Эшвелл, один из немногих пэров, посещавших Офицерский клуб, дремал у огня, подрагивая во сне белыми усами. Он был похож на кота, и при взгляде на него Гибсону подумалось, что так безмятежно спать может лишь человек с невозмутимым разумом и спокойной душой, и захотелось пожелать ему и впредь сохранять эту бестревожность.

Несколько хирургов из больницы университетского колледжа сгрудились вокруг двух своих коллег, мрачно наблюдая, как те молчаливо играют в шахматы. После случайной смерти одного из практикантов от рук Роберта Листона, знаменитого заведующего хирургическим отделением, его ученики были явно расстроены и, похоже, совсем не стремились вернуться к работе. Дэниел не мог их винить: несчастный студент лишился пальцев и умер от заражения крови, и все потому лишь, что Листон хвастался быстротой своего скальпеля.

– Серебряными нитями пользуются, но стоит ли пускать это на самотек? Может, медь будет более податлива при обработке раны? – Хорас огладил бороду. В тусклом свете морщины, щедро покрывающие его лицо, казались еще более глубокими. Теперь, когда на Грейт-Квин-стрит четверо детей лежали с дифтерией, а в Святом Варфоломее оставались еще двое с более оптимистичным диагнозом «круп», они с Дэниелом работали как проклятые. Час в клубе, пока вахту нес санитар Джон, был долгожданной передышкой.

Гибсон ответил на вопрос Крофта вежливо-заинтересованным возгласом и снова набил трубку. У наставника мозги работают куда быстрее, чем у него. Вот пусть и бежит вперед, расчищает дорогу и расставляет указатели, а мы уж как‐нибудь помаленьку следом. Дэниел сунул в карман сюртука кисет с табаком, замер, потом заерзал в кресле и резко сосредоточился на трубке: в клуб вошел Викери в сопровождении двух молодых врачей. Одним из них был его новый помощник, другого Дэниел не знал: возможно, будущий студент. Краем глаза Гибсон наблюдал, как они здороваются с врачами университетской больницы, но Викери мало интересовали шахматы. Разглаживая великолепно сшитый темно-синий сюртук, он неторопливо приближался к Хорасу, сидевшему в нескольких ярдах от него. Такую крадущуюся походку Дэниел наблюдал у заведующего хирургией лишь однажды: на том ужасном симпозиуме, где его, а потом и Нору фактически отдали на растерзание лондонскому научному сообществу.

– Это ты, Сайлас? – Крофт удивил и Викери, и Дэниела любезным приветствием, но от его натянутой улыбки у Гибсона по спине пробежали мурашки. Он огляделся, но лорд Эшвелл продолжал спать, а все, кто наблюдал за разворачивающейся перед ними сценой, делали это осторожно.

– Ты, должно быть, не читал мою последнюю статью, Крофт. А я ведь до сих пор с нетерпением жду от тебя хоть какой‐то реакции, – заметил Викери.

– Мы с доктором Гибсоном методично исследовали заболевания горла у детей и применение трахеостомии для спасения жизни, – сообщил Крофт. – Поэтому читать твой трактат о гортани, трахее и пищеводе дохлого азиатского слона мне было недосуг.

Обычно Хорас питал неизменный интерес к сравнительной анатомии. В его комнатах имелось множество образцов, включая коллекцию человеческих и обезьяньих черепов с подробными сравнительными таблицами, а также полный, скрепленный проволокой скелет карликовой землеройки размером с кончик большого пальца Дэниела и с косточками не толще бумажного листа. Поэтому ледяная вежливость профессора объяснялась не только тем, что больных детишек в лечебнице на Грейт-Квин-стрит прибавилось именно из-за Викери, но и тем, что к сопернику на исследование уплыла невесть откуда объявившаяся в Лондоне слоновья туша.

– А я слышал, ты интересовался моим экземпляром слона.

– Только пока не узнал, что ты в очередной раз его у меня перехватил, – огрызнулся Хорас. – Видел я твою неуклюжую работу с той исландской птичкой.

Дэниелу хватило здравомыслия не утешать наставника нелепыми заверениями, что на его пути еще попадутся слоны. Возможно, в Лондоне за всю их жизнь больше не найдется ни одного представителя хоботных, которого позволят анатомировать. А бескрылая гагарка, крупная нелетающая птица, обитавшая в Исландии, долгое время и вовсе была для Крофта больной темой, поскольку вид считался вымершим. И профессор не собирался прощать Викери, который прямо из-под носа увел у него неожиданно обнаружившийся птичий экземпляр.

– Полагаю, слон будет тебе не по карману, во всяком случае, пока не закончится твоя грандиозная перестройка. Считаешь свою затею разумной? Боюсь, вы оба перенапрягаетесь, – ухмыльнулся Викери. – И вам, и вашим пациентам некомфортно, когда вокруг носятся толпы строителей.

– Так, может, вам стоит облегчить страдания изгнанных вами пациентов и снова пустить их в Святого Варфоломея? – резче, чем хотел, высказался Дэниел. – Нам‐то с Хорасом стук молотков ничуть не мешает.

– Да, кстати, как там поживают ваши человеческие образчики? – поинтересовался маститый хирург, нависавший над их креслами, и принял более непринужденную позу, давая понять, что так просто они оба от него не отделаются.

– Не понимаю, какое тебе дело до бедных детей, раз ты все равно отправил их умирать на улицу. – На лбу у Хораса словно сгущалась грозовая туча, глаза выразительно прищурились, в них появился опасный блеск.

– Ну, вообще‐то, я посоветовал забрать их к тебе домой, но, согласен, это едва ли лучше. На улице им хотя бы никто горло перед смертью резать не будет. – Благожелательно настроенный человек счел бы эти легкомысленные слова Викери шуткой, но Дэниел с Хорасом отлично поняли намек. Как понял его и новый фельдшер, который, распознав в демарше своего покровителя первый выпад, ухмыльнулся в предвкушении.

Гибсон настороженно оглядел мужчин, расположившихся в разных уголках зала: никто не обращал на них внимания. Пока.

– Наша задача, даже миссия – облегчать страдания, – очень тихо проговорил Хорас, и Дэниел даже забеспокоился, что Викери его не расслышит. – И я настоятельно советую прекратить попытки помешать нам эту миссию выполнять.

– А моя задача – спасать жизнь, пусть она и полна страданий. У вас же появилась неприятная привычка избавлять людей не только от страданий, но и от самой жизни. – Теперь в голосе Викери не осталось даже насмешливой учтивости. Его черные глаза мерцали, как две погасшие звезды.

– Ах ты, чертов дурак, – прорычал Крофт. – Невежественный, завистливый, напыщенный, близорукий…

– Полегче, Хорас, – прервал его Викери. – Я как-никак глава хирургического отделения, в котором ты работаешь. Пока что. Мне бы не хотелось тебя увольнять. – В его глазах плескалась ложь.

– Ты скорее задница отделения, чем глава! – Профессор попытался вскочить на ноги, но Дэниел, предвидя это, сграбастал его сзади за сюртук и снова усадил в кресло.

– Ты хирург или боксер? – насмешливо спросил Викери.

– А ты идиот или крысолов? – рявкнул в ответ Хорас, вырываясь и все‐таки вскакивая. На лбу у него выступил пот, руки дрожали.

– Он вас провоцирует, – тихим шепотом предупредил наставника Гибсон, боясь встречаться глазами с людьми, которые совершенно точно наблюдали за ними из каждого угла клуба. – Хочет, чтобы вы разъярились и устроили представление, а он будет сохранять спокойствие да посмеиваться.

– Буду рад услужить! – И Хорас шагнул вперед.

Дэниел почувствовал, что к ним кто‐то приближается, и в этот момент на плечо Крофта легла чья‐то рука.

– Я только что узнал о ваших последних успехах в применении эфира, доктор Крофт. – Последовала немая сцена, над которой продолжал греметь наполненный нарочитой жизнерадостностью голос Гарри Тримбла: – Врачи в Труро только об этом и говорят.

Хорас покосился на Гарри, которого был рад видеть не более, чем Сайласа. Переводя взгляд с одного ненавистного ему человека на другого, доктор Крофт расставил ноги пошире, словно собирался прикончить обоих.

– Не суй нос не в свое дело, Тримбл, – предупредил Викери. – Кажется, в прошлый раз для тебя все закончилось не самым удачным образом.

Гарри растянул губы в улыбке, такой же оценивающей и жесткой, как и его взгляд.

– Наоборот, вышло достаточно хорошо.

Любопытные придвигались все ближе, навострив уши. Викери повысил голос, чтобы его могли услышать и те, кто сидел дальше.

– В самом деле? Ну, должно быть, я ослышался, – усмехнулся Викери. – Поговаривали, что в итоге ты женился на девчонке, которой незаконно сделал аборт. Вроде бы странно, но если предположить, что ребенка ей как раз ты и заделал…

Гарри бросился на него. Дэниел попробовал перехватить друга, но промахнулся, а вот Крофт оказался быстрее, молниеносно вытянув руку и больно ударив горячего шотландца тростью по ногам. Тот чуть не упал, но Гибсон даже не попытался его поддержать. Мысли у Дэниела путались: он прокручивал в голове слова Викери, пытаясь их уяснить, как будто от этого прокручивания смысл мог измениться.

Однако правда ясно читалась на разъяренном лице Гарри. Дэниел помнил об изнасилованной девушке и о незаконном аборте, узнав о котором Викери сумел подкупить Гарри и угрозами заставить отказаться от первоначального заявления, будто это Тримбл, а не мисс Биди, был рядом с Гибсоном во время печально известной операции по удалению грыжи. Однако Дэниелу и в голову не приходило, что та девушка была для Гарри не просто пациенткой.

Впрочем, сейчас это не имело значения. Если он немедленно не вытащит отсюда Гарри и Хораса…

– Нет, – только и успел он сказать, хватая друга за руку, а скрипучий смех Викери все еще звенел у него в ушах. – Нам пора.

– Именно это я и намеревался сказать, – вступил в перепалку новый голос, холодный и авторитетный. – Джентльмены… – Лорд Эшвелл наконец проснулся и неодобрительно хмурился.

– Простите, милорд. Мы не хотели вас беспокоить. – Викери почтительно поклонился.

– Да уж, совершенно незачем так яростно ссориться. Тут вам не политический клуб, – буркнул лорд Эшвелл, делая знак официантам.

Мускулистая рука Гарри задрожала под хваткой Дэниела, но приближающиеся слуги вынудили Викери отступить на шаг.

– Не все профессионалы – джентльмены… – начал он, с показным достоинством отряхивая жилет, но смолк, потому что его слова оборвал грохот подноса и звон бокалов, которые свалил на пол доктор Крофт, чья трость оглушительно ударилась о стол.

Неестественный взмах руки отвлек взгляд Дэниела от пролитой жидкости и опрокинутого хрусталя. Профессор охнул, и Гибсон инстинктивно подхватил его, не дав рухнуть на пол.

– Где ваше лекарство? – встревожился он, потрясенный тем, как смертельная бледность заливает искаженное гримасой боли лицо наставника.

Не в силах ответить, тот сделал резкий жест левой рукой.

– Что он принимает? – настойчиво допытывался Гарри.

– Дигиталис, – процедил Дэниел сквозь стиснутые зубы, пытаясь ослабить воротник стонущему Хорасу.

– Дигиталис! – крикнул Тримбл, диким взглядом обводя зал клуба, полный врачей и хирургов. – У кого‐нибудь есть?

Вперед выбежал пожилой врач из университетской больницы, на ходу откупоривая черный пузырек, который вытащил из кармана.

– Здесь высокая концентрация. Сперва хватит всего нескольких капель.

Никогда еще у Хораса не было таких сильных и пугающих приступов стенокардии.

– Откройте рот, – велел Дэниел и, стараясь не паниковать, принялся тщательно отсчитывать капли, вереницей падающие на высунутый язык Крофта.

Усидеть не смог никто. Даже древний лорд Эшвелл встревоженно заковылял вперед. Напряженное ожидание сопровождалось неясным бормотанием, а Гибсон с облегчением наблюдал, как у Хораса расслабляются руки и ноги, выравнивается дыхание.

– Вот так. – Позади кресла стоял Гарри. – Кто‐нибудь, принесите скамеечку для ног.

– Да в порядке же я, – заявил наконец Крофт, сердито вытирая рот, а рука, яростно стискивавшая грудь, разжалась. – Перестаньте суетиться, как кучка старух! – Он отстранился от Дэниела и рывком одернул сюртук, не в силах, однако, скрыть тяжелое дыхание. – Мне не нужны от тебя ни насмешки, ни поблажки, Сайлас. Твой идиотизм меня в могилу сведет.

Гарри рассмеялся, не сумев сдержаться. Ему вторили несколько студентов, стоявших сзади. Воспользовавшись тем, что зрители отвлеклись, Гибсон завладел рукой наставника и, несмотря на сопротивление, принялся осматривать кончики пальцев и ногтевые ложа. Порядок: кровь возвращалась на место.

– Вам уже лучше? – спросил врач, давший лекарство.

– Ой, да ладно вам. Мне просто нужно воздухом подышать, – отмахнулся профессор. Не дожидаясь распоряжений, официант принес его пальто и шляпу. Следом другой слуга притащил верхнюю одежду Гибсона и Тримбла. Дэниел понимал их желание побыстрее рассеять толпу. Ему и самому хотелось скорее доставить учителя домой, где можно проверить его рефлексы и прослушать грудную клетку. Он дождался, пока официант помог Хорасу надеть пальто, и только потом взялся за свое. Убедившись, что Крофт способен передвигать ноги, Дэниел с мрачным видом последовал за ним из клуба, остановившись только для того, чтобы поблагодарить врача, который дал дигиталис, хотя попутно пришлось вытерпеть самодовольную улыбку Викери.

– Дэниел, подожди! – Голос Гарри остановил его на лестнице. – Что это было? У профессора все в порядке?

Гибсон изучил тревожные морщинки вокруг глаз Тримбла. А приятель‐то постарел со времен учебы в Сорбонне. Но почему он не признался, что любит спасенную им девушку?

– Приступы стенокардии стали чаще и сильнее, – вздохнул Дэниел.

– Давай я помогу тебе проводить его до дому. Я знаю, он меня ненавидит, и все же, – смелые глаза шотландца смотрели прямо на Гибсона, – мы не можем его потерять.

Благодарный, что еще хоть кто‐то это понимает, Дэниел, пожав плечами, согласился, и друзья вместе вышли на улицу.

Однако Хораса они догнали только через полквартала.

– Ты мне не нужен, Тримбл, – выплюнул наставник, как только они приблизились. Холодные порывы лондонского воздуха наконец‐то остудили пыл Крофта настолько, что он смог заговорить.

– Если приступ повторится, Дэниел не сможет сам дотащить вас до дому, – пояснил Гарри, переводя дыхание.

Хорас оскалился, словно загнанная дворняжка.

– Вы там чуть не передрались, – укорил Дэниел, адресуя упрек обоим. – Ни разу не видел, чтобы Викери был настолько готов к потасовке.

– Я бы только порадовался ей, – проворчал Хорас, отвлекаясь. – Почему ты меня остановил? – спросил он.

– Потому что это был мой первый час покоя за всю неделю, а вы его испортили, – пожал плечами молодой хирург, пытаясь пошутить. – Теперь нам придется тащиться в клуб «Атенеум» и надеяться, что там уже забыли мою прошлогоднюю пьяную выходку.

Хорас покачал головой:

– С Тримблом я никуда не пойду. – Он остановился, глядя прямо перед собой, как будто Гарри здесь не было.

– Простите… – начал шотландец, но Хорас оборвал его проклятием и захромал по тротуару, Дэниел и Гарри последовали за ним.

Гибсон искоса взглянул на бывшего друга.

– Викери сказал правду? Ты женился на девушке, которой сделал ту операцию?

Гарри вздернул подбородок.

– Я женился на Джулии Бьюкенен.

Дэниел порылся в памяти и вздрогнул.

– Бьюкенен? Дочь твоего старого парусного мастера?

Тримбл кивнул.

– Если хочешь поболтать с ним, отправляйся в какой‐нибудь паб, – рявкнул Хорас. – А у меня нет времени обмениваться воспоминаниями с трусливыми предателями. Я иду домой. – Он завернул за угол, его тень в свете фонаря неистово металась из стороны в сторону.

– Встреча с профессором прошла лучше, чем я ожидал, – философски заметил Гарри.

Дэниел мимолетно улыбнулся и понизил голос:

– Я не могу отпустить его одного.

– Конечно. Присматривай за ним и проследи, чтобы он принимал капли, – напутствовал Гарри. – Пусть обязательно носит их с собой.

Гибсон кивнул:

– Теперь уж точно придется. Ему становится хуже.

Удаляясь от них, Хорас все больше терялся в тени, и взгляд Дэниела заметался между наставником и бывшим другом.

– Иди уже, – отпустил его Тримбл. – Поговорим позже, и я все объясню.

Обрадованный обещанием, Дэниел пожелал Гарри спокойной ночи.

– Незачем так бежать. – Он догнал Хораса и крепко схватил за руку. – Лучше поймать наемный экипаж.

– Нет уж, я лучше пройдусь, – отрезал профессор. Лицо у него стало вроде бы нормального цвета, хотя видно было, что гнев еще клокочет внутри, чуть ли не льется из ушей и ноздрей, поэтому Гибсон позволил ему идти дальше, но сам двинулся рядом.

– Если будете так злиться, рискуете получить еще один приступ, – предупредил он ворчливо.

– Что тебе известно о жене Тримбла? – требовательным тоном поинтересовался Хорас.

– Очень немногое, – пробормотал Дэниел. – Только то, что рассказала Нора после фиаско.

– И что же тогда произошло?

Гибсон облизнул губы. Ему не хотелось раскрывать чужую тайну.

– Мы с тобой ничем не обязаны Тримблу, – заметил Хорас. – И я заслуживаю правды. Если Нора поведала ее тебе, то должна была поведать и мне.

– История весьма невеселая, – предупредил Дэниел, и профессор фыркнул. – Ладно, я вам расскажу, но только дома. Такую тему не хотелось бы обсуждать на улице.

Удивительно, но Хорас больше не возражал и продолжал решительно и быстро шагать, пока они не расположились в безопасном месте, которое теперь называлось их гостиной. Мебель там была закрыта чехлами от строительной пыли, а вдоль одной стены выстроились леса, по которым весь день сновали штукатуры. Хорас уселся в свое любимое кресло и устроил ноги на одном из ящиков с книгами, которые перетащили сюда на то время, пока строители расширяли библиотеку и устанавливали витрины для экспонатов.

– Ну, теперь выкладывай, – поторопил он.

Лицо Гибсона исказилось. Подробности были достаточно болезненными, и описывать их не хотелось, тем более что с Джулией Бьюкенен он был знаком: красивая девушка, которая в их последнюю встречу была еще недостаточно взрослой, чтобы самостоятельно куда‐то ездить, хотя сейчас ей, возможно, уже исполнилось двадцать. Вспоминая ее яркие, искрящиеся глаза, открытую улыбку и нежное отношение к младшим братьям и сестрам, а также к отцу, Дэниел не хотел выставлять ее жертвой в истории, которой поделилась Нора.

– В ту ночь, когда мы с Норой удаляли грыжу приятелю Гарри, сам он тоже был занят неотложной помощью, – ровным голосом начал Дэниел. – Девушке, которую изнасиловали. И она забеременела. И перерезала себе вены. Отец уговорил Тримбла сделать ей аборт. Он боялся, что в противном случае она снова попытается покончить с собой. Но Джулия потеряла так много крови, что Гарри оставил ее в больнице Святого Варфоломея. А в карте описал только швы, которые наложил ей на руки. Но на следующий день Викери на обходе догадался по окровавленным простыням, что Гарри занимался не только руками. И тут появилась наша статья про удачное удаление грыжи, подписанная мной и Тримблом. Викери, к сожалению, понял, что мы лжем, поскольку, по нашему утверждению, Гарри оперировал Джона Прескотта в ту же ночь, когда, согласно больничному журналу, накладывал швы девушке. Викери пригрозил Гарри и девушке разоблачением и заставил предать нас, подсластив свое предложение тремястами фунтами.

Хорас брезгливо фыркнул, хотя было непонятно, в адрес Гарри или Викери.

– Как сказала Нора, нельзя винить Тримбла за то, что он поддался давлению. Я вот думаю… – Гибсон покачал головой. Теперь уверенности уже не было. В то время он считал, что Гарри все еще питает нежные чувства к Норе и действует из ревности и злобы, но если тогда шотландец уже влюбился в Джулию Бьюкенен, ему было гораздо сложнее противостоять Викери. Каково же ему, бедняге, было лихорадочно зашивать девушке руки и при этом пытаться сохранить ее тайну? Не говоря уже о том, что для ее спасения пришлось провести операцию, которая могла стоить ему лицензии. В ту ночь Тримбл, собственно говоря, подвергался такой же опасности, как и Нора.

Конечно, Гарри в те дни мог еще и не любить Джулию и чувство зародилось позже. Иногда трудно не проявлять повышенную заботу о некоторых пациентах. Брак Гарри вполне мог служить примером сострадания, зашедшего слишком далеко, но парень казался счастливым. Викери стоило только лишь упомянуть его супругу, как Гарри вспыхнул.

– Он должен был нам сказать, – настаивал Хорас. – Разве правильно было приносить в жертву Нору только потому, что под угрозой оказалось доброе имя другой девушки?

Гибсон рефлекторно кивнул. И все же…

– Если бы правда не выплыла наружу, Нора все еще была бы здесь, – тихо произнес он. – Для нас с вами это был бы счастливый исход, а вот для нее в конечном итоге – я вовсе не уверен. – Как бы он ни скучал по любимой, Италия была ей нужна. Нора заслужила шанс стать настоящим врачом, даже если никогда не получит разрешения практиковать.

Хорас подтянул к себе ежедневную газету и принялся листать, просматривая заголовки.

– Как думаешь, сейчас у жены Гарри все в порядке?

Дэниел озадаченно склонил голову набок.

Крофт сплел пальцы.

– Насилие все равно оставляет след в душе. Иногда я вижу пациентов, которые даже спустя десятилетия после нападения страдают ночными кошмарами или черной меланхолией. – Он нахмурился, глядя на пустой камин. – Впрочем, полагаю, это не наша забота.

– Разумеется, – согласился молодой хирург, поскольку не считал себя вправе строить догадки. Гарри показал, что вполне способен сам позаботиться о своих пациентах.

Одной рукой Нора придерживала шарф, борясь с порывами ветра и прикрываясь от дождя, а другой прижимала к груди папку с рисунками. Магдалина оказала ей невероятную любезность, попросив научить пользоваться эфиром, и первое занятие прошло успешно. Работали они у Норы в гостиной, и Магдалина очень долго тренировалась нагревать и охлаждать пары. Миссис Фиппс категорически отказалась выступать в качестве испытуемой, зато Поцци вызвался добровольно. Доктор Маренко безо всякого труда усыпила юношу, удивившись его реакции. А вскоре заказала собственный испаритель по имевшимся у Норы чертежам и скопировала ее дозировочные таблицы. В воскресенье коллеги собирались снова потренироваться, но на этот раз речь шла не об эфире. Нора до поздней ночи корпела над университетскими микроскопами, чтобы показать свои рисунки Магдалине перед занятиями в среду и произвести впечатление.

И работы ее были хороши. Перра предоставил два образца опухоли матки из своего кабинета и еще три нашел у коллег. В результате получился целый альбом иллюстраций, хоть и не такой обширный, как нынешняя коллекция доктора Маренко, но зато превосходного качества. Нора по максимуму использовала умение обращаться с красками и кистью, дабы запечатлеть каждую деталь в двух масштабах. Добравшись до дома Магдалины, она постучала в дверь, улыбаясь и представляя ее реакцию.

Магдалина сама открыла дверь.

– Элеонора. Хвала Пресвятой Деве, что ты пришла. – Она торопливо перекрестилась и откинула со лба растрепавшиеся волосы. На ней был плащ.

– Что случилось? – спросила девушка.

– Мне нужна твоя помощь. Твое появление именно сейчас – настоящее чудо. – Магдалина взяла со стула у двери свой саквояж. – Только что прибежал мальчик и сказал, что у женщины очень тяжелые роды. За ней присматривает опытная акушерка, но бежать нужно быстро. У тебя испаритель с собой?

Нора покачала головой. Она отправилась в путь, взяв с собой только рисунки, а саквояж оставила дома.

– Проклятье! – сплюнула Магдалина. – И мой еще не готов. – Ее лицо исказилось от ярости и решимости. – Времени нет, но у меня хотя бы есть эфир. Ты говорила, что можешь использовать платок.

– Да, но дозировка будет неточная… – начала Нора.

– Ну, может, еще и не понадобится, – оборвала ее Магдалина. – Вон мой экипаж.

Нора положила рисунки у стены, оклеенной обоями в цветочек, – пока не время заниматься наукой – и запрыгнула в коляску на секунду раньше наставницы, которая крикнула кучеру, чтобы тот поторопился.

– Вы лечили эту женщину раньше? – спросила девушка. Она терпеть не могла отсутствие сведений о больном. Пригодилась бы любая информация.

– Никогда. Но она живет в Квадрилатеро, а прислала за нами Николина Драгна, которая акушерствует уже не первый десяток лет. Она училась у меня и весьма преуспела в родовспоможении. Если говорит, что помощь нужна срочно, можно не сомневаться. – Магдалина заправила за ухо выбившуюся прядь волос и потерла руки, словно разминая пальцы перед предстоящей работой.

На улице начал накрапывать дождь. Нора покачивалась в такт коляске, обхватив руками колени так, что побелели костяшки пальцев.

Когда кучер подъехал к нужной улице, они вышли из коляски и дальше двинулись пешком, не обращая внимания на лужи, в которых подолы быстро подмокали. Возница указал на узкий проход между двумя зданиями и заверил, что он ведет во внутренний двор. Нужный им дом находился на южной стороне.

Нора поблагодарила его и поспешила за Магдалиной, пока та не скрылась в лабиринте многоквартирных домов. Как только они вошли во двор, к ним кинулся маленький мальчик.

– Rapido! [12]– потребовал он и показал на внешнюю лестницу, где, несмотря на дождь, собралось несколько женщин, встревоженно глядевших на квартиру на втором этаже. Шепот их молитв ветром пронесся над Норой, пока она пробиралась сквозь вымокшую толпу.

Когда они открыли дверь полутемной квартиры, до слуха донеслось мучительное, тяжелое дыхание. Идя на звук, гостьи добрались до спальни, где распухшая женщина корчилась от боли, стоя на четвереньках. Другая, вся в поту, с прилипшими к обезумевшему лицу седыми волосами, стояла на коленях рядом, погрузив руку глубоко в родовые пути. Магдалина подскочила к ней, закатывая рукава.

Акушерка дышала почти так же тяжело, как и роженица.

– Поперечное предлежание, плод расположился прямо на пуповине и зажал ее. Я пытаюсь сдвинуть, перевернуть ребенка, но потуги слишком сильные.

Тут очередная схватка сотрясла роженицу с силой штормового ветра, бедняга истошно завопила и выгнулась. Магдалина поменялась местами с акушеркой, прижимая ребенка к мышцам живота, которые пытались его вытолкнуть.

– Я чувствую позвоночник. Воды отошли. Слишком сухо. Младенца придется вырезать. Принеси эфир. Николина, положи ее на спину и не давай пуповине закрутиться вокруг шеи малыша!

Нора из-за воплей роженицы почти ничего не слышала, но уже схватила Магдалинину бутылочку с эфиром. Вылив препарат на салфетку, она помахала тканью, чтобы рассеять самые едкие пары, и приложила к лицу женщины. Та от ужаса вылупила глаза.

– Лекарство снимет боль, – пообещала девушка. – Дыши, быстро уснешь, и больше не придется мучиться… – Кулак пациентки врезался ей в ребра, Нора охнула, но лишь крепче прижала салфетку к лицу женщины. Успокоить ее быстро в таком состоянии могло не получиться: чтобы уснуть, эфир требовалось вдыхать не менее минуты.

Изо рта женщины вырвался громкий хрип, за которым последовали сильнейшие спазмы гортани, каких Норе видеть еще не доводилось. Тело сотрясал непрекращающийся удушливый кашель.

– Она же задыхается! – Акушерка заплакала.

Магдалина оторвала взгляд от скальпеля, который достала из сумки.

– Это первая стадия действия эфира, – уверенно пояснила Нора, стараясь не выказывать сомнений. – Он может поначалу вызывать спазмы гортани. Если продолжить вдыхать, мышцы горла расслабятся.

Но вместо того, чтобы втянуть эфир, женщина задержала дыхание и снова набросилась на Нору, царапая ее руку, держащую салфетку с препаратом.

– Ты можешь ее, наконец, успокоить? – процедила Магдалина сквозь зубы, срывая с тела женщины одежду и обнажая живот.

– Я пытаюсь. Как ее зовут? – спросила Нора акушерку.

– Паола.

Девушка наклонилась к самому лицу пациентки и поймала ее взгляд. Глаза у Паолы были ярко-карие, и сейчас в них светились животный ужас и паника.

– Паола, это снадобье от Девы Марии. Оно снимает боль, и его благословили священники. Я знаю, оно странно пахнет и заставляет кашлять, но, если ты будешь дышать медленно, вся боль уйдет.

Она чувствовала, как глаза Магдалины просверливают ей дыры в спине за эту небольшую ложь, но давно усвоила: в этом городе никто не сомневается во власти и чудесах Пресвятой Девы Марии. Судя по размеру распятия, висящего на шее Паолы, взывать к ее вере было куда действеннее, чем к разуму.

Нора невольно вздрогнула, когда к хрипам, рвущимся из горла Паолы, присоединился высокий пронзительный звук. Она приготовилась к новому воплю, но звук неожиданно перешел в мелодию. Паола запела, продолжая задыхаться.

– Что за чертовщина? – прошипела Магдалина.

– У нее галлюцинации, – ответила Нора.

– Ну так свяжи ее! – крикнула Магдалина, но руки Норы были заняты эфирным компрессом, который она изо всех сил старалась удержать на лице роженицы, а Николина не могла пошевелить рукой, поскольку держала ребенка подальше от пуповины. Взвыв от разочарования, Магдалина отложила скальпель и начала привязывать руки женщины к бокам ее же одеждой, которую только что сорвала. Пугающее пение, время от времени прерываемое мучительным кашлем, продолжалось.

– Еще минуты три, – пообещала Нора, сама не будучи уверенной. Она никогда не видела, чтобы пациенты реагировали так бурно. Но она редко использовала эфирную салфетку: они с Дэниелом и Хорасом почти сразу начали экспериментировать с испарителями.

– Не могу дождаться, – буркнула Магдалина, выхватывая скальпель.

Нора выругалась и добавила эфира на салфетку, надеясь ускорить реакцию. Движения Паолы становились все более замедленными.

– Нет, ну невозможно же резать, когда с тобой дерутся. Еще минутку! – Нора повысила голос, а акушерка застонала. Из-за очередной потуги ребенок опустился, и она не сумела его удержать.

– Сейчас! – И Магдалина провела скальпелем по животу прежде, чем Нора успела открыть рот, чтобы возразить. Из раны хлынул фонтан крови. Доктор Маренко с невероятной скоростью раздвинула кожу. – Нора! Скорее же!

Девушка оставила салфетку на лице Паолы и подскочила к Магдалине, чтобы промокнуть разрез.

– На это нет времени. Я подержу. Режь, – приказала наставница.

Нора схватила один из скальпелей. Магдалина уже достаточно хорошо натаскала ее на таких процедурах, и движения казались автоматическими, хотя сейчас ощущения были пугающе новыми.

«Не думай об этом», – приказала себе Нора. У нее перехватило дыхание, когда она провела пальцем по матке, ощущая плотность ручек и ножек плода. Потом девушка осторожно ввела скальпель, молясь, чтобы не порезать ребенка. Магдалина протянула ножницы, и Нора стала резать сверху вниз, пока из отверстия не показался темный кулачок, размером не больше ежевичины. Магдалина погрузила в разрез руку.

– Дави на дно матки! – рявкнула она, и Нора повиновалась, отбросив ножницы и толкая ребенка из родовых путей в сторону разверстой матки.

– Это я, – с облегчением выдохнула Николина, когда пальцы Магдалины встретились с ее собственными, и передала ребенка доктору Маренко.

Николина откинулась на спинку стула, потирая затекшую руку. Нора взяла обмякшего младенца на руки. Девочка, но какого‐то неестественного синюшно-фиолетового цвета. Не шевелится, опухшие глазки закрыты.

Девушка бросила взгляд на мать, радуясь, что та спит и не может видеть дочь, похожую на призрак.

– Почему она не плачет? – спросила Магдалина, бросая плаценту в ведро с водой.

– В нее еще жизнь не вошла, – пояснила Николина, поднялась и, взяв новорожденную на руки, принялась энергично растирать вялое тельце.

Дрожащими руками Нора достала две иглы с нитками и передала одну Магдалине, которая начала зашивать матку. Девушка двигалась следом, завязывая крепкие узлы на рассеченных мышцах живота. Теперь целью было как можно быстрее зашить рану. Поглощенная своим занятием, Нора лишь смутно слышала, как акушерка что‐то лихорадочно бубнит, трудясь над малышкой.

– Вот и твое первое кесарево сечение, – пробормотала Магдалина, когда они закончили.

– Мое? – потрясенно переспросила Нора.

– Ну, матку же ты вскрыла. Так что да, твое. – На мгновение они встретились взглядами: у Магдалины глаза были темными, серьезными и… гордыми. – Как там поживает наша пациентка?

Нора аж подпрыгнула. Она слишком сосредоточенно помогала накладывать швы и не проследила за Паолой. Между тем мокрая салфетка все еще закрывала той лицо. Нора поспешно сдернула тряпку и ужаснулась: кожа под ней стала бледно-голубой, а челюсть отвисла под таким странным углом, что в женщине с трудом можно было узнать ту, которая пять минут назад кричала, бесилась и пела. Нора приподняла приоткрытое веко – глаз не реагировал. Прижала к губам Паолы ухо, с облегчением ощутив теплое, хоть и замедленное дыхание. Потрогала шею и наконец нащупала слабый пульс. Сердце билось нехотя, с большими перебоями.

– Нора! – напомнила о себе доктор Маренко.

– Пульс сорок восемь. Дыхание свободное, но слабое.

– На раздражители реагирует? – уточнила Магдалина, затягивая нити кетгута, идущие вслед за иглой.

– Нет, – прошептала Нора. Реакции нет. Это пятая стадия. Та, на которой крысы и куры просыпались редко и до которой они с Крофтом не добирались, когда применяли испаритель. Нора взяла чашку воды, намочила руки и принялась похлопывать Паолу по щекам, все быстрее и сильнее, но лицо роженицы лишь безжизненно сминалось под ладонями.

– Паола, – зашептала девушка, – пора просыпаться. Вся боль позади, как мы и обещали. – Она снова приподняла женщине веки, но зрачки не сузились. Тогда она принялась растирать Паоле шею, стиснув зубы, пока голова роженицы болталась, словно у трупа. Потом Нора прижала руки к груди Паолы в области сердца и несколько раз сильно надавила, как делал Хорас, когда у пациентов слабел пульс.

– Она темнеет, – заметила Магдалина. Действительно, лицо Паолы из болезненно-голубоватого становилось синюшно-фиолетовым, как у дочери.

Эта мысль заставила Нору повернуться к акушерке, которая тоже поливала ребенка водой и шлепала, но безрезультатно.

Пока Николина возилась с ребенком, а Магдалина зашивала зияющую рану, маленькая комната вдруг начала расплываться перед глазами Норы, девушка покачнулась, сжимая кулаки и борясь с накатывающей темнотой. Ее охватил новый, неприятный порыв: бежать, покинуть этот ужасный пост на перекрестке жизни и смерти, где кровь капает на пол, а душную комнату без окон заполняет жуткая тишина. Нора зажмурилась и с тем же нарастающим, рвущим рот стоном, который видела на лицах терракотовых женщин, схватила безжизненную руку роженицы и принялась звать ее назад из тьмы:

– Паола! Паола…

Через полчаса, когда они вышли из дома, Магдалина сокрушенно, но успокаивающе положила руку Норе на плечо. Девушка вздрогнула.

– Иногда… – начала врач.

– Это я виновата в их смерти. Не следовало пользоваться салфеткой.

– Элеонора…

Нора отвернулась и выскочила из-под портика в уже опустевший двор, под дождь. Он пошел сильнее, а воздух стал резче и холоднее, чем час назад, и жалил лицо, словно иголками.

– Простите. Мне нужно побыть одной. – Не дожидаясь ответа, девушка слепо ринулась по улице в другую сторону, и собственное дыхание туманом обволакивало ей лицо.

– Сокращаются мышцы-сгибатели, – пробормотала Нора, отвечая на вопрос профессора, который многозначительно смотрел на нее поверх очков, плотно сидящих на широком носу. Девушка больше не вскидывала поспешно голову, когда называли ее имя, и не гордилась, давая правильный ответ, хотя сложные итальянские слова ей было по-прежнему трудно выговаривать. Она превратилась в автоматон [13]– работоспособный, действующий быстро и умело, легко сливающийся с толпой студентов.

Поцци, стоявший в нескольких футах от Норы, поймал ее взгляд – непростая задача в последнее время – и в замешательстве сощурился. Девушка снова опустила голову, злясь, что позволила себе вступить в общение с кем‐то, хоть и только взглядом. И едва лекция закончилась, убежала в боковой дворик. Он был неблагоустроен и неухожен, поэтому мало кто забредал в это заброшенное, усыпанное галькой место. В больницу Норе нужно было еще через час, а идти от университета всего пятнадцать минут. Значит, еще достаточно времени посидеть и побыть в одиночестве.

Девушка постаралась найти самое укромное местечко и только потом позволила себе прислониться к красной каменной стене и дать волю усталости, пульсирующей в позвоночнике, – той самой, которая преследовала ее со дня смерти Паолы и ее так и оставшейся безымянной дочери. Нора закрыла глаза, гоня прочь пламень в горле и влажность под веками. Нет, надо быть как Хорас: сосредоточенной, невозмутимой, бесчувственной.

– Нора! – раздался голос.

Та распахнула глаза. К ней осторожно приближался Поцци.

– Я просто отдыхаю, – бросила она, раздраженная тем, что ее застали врасплох.

В прищуренных глазах парня не отразилось и капли понимания. Он все так же шел вперед.

– Тебе нехорошо.

Нора бросила на него недовольный взгляд.

Словно прочитав ее мысли, он продолжил:

– У тебя же явно душа не на месте. Вот прямо сейчас ты чуть не плачешь.

Он был уже на расстоянии вытянутой руки. Последнюю неделю Норе удавалось не подпускать к себе даже миссис Фиппс, и она уже забыла, каково это – стоять так близко к другому человеку.

– Есть огромная разница между убийством человека и невозможностью его спасти, – продолжил Поцци. – Ты не убивала синьору Наполи, просто не смогла ее спасти.

Сила тяжести одолела Нору, колени подогнулись, и она бессильно опустилась на неровно рассыпанную гальку, постаравшись лишь избежать крупных камней. Поцци сел рядом. Она хотела ответить ему, но при упоминании имени недавней пациентки тяжесть, жар и влажность боли, нарастающей в груди, стали слишком сильны и сгустились в слезы, которые все‐таки прорвались сквозь тщательно оберегаемую сдержанность. Нора застонала, злясь на свою слабость, и до боли стиснула кулаки.

– Нет, – сказал Поцци на плохом английском, пытаясь отыскать в карманах носовой платок, – пусть текут.

– Если бы у меня в тот день был испаритель… – Слова были так же мертвенны, как сосущая пустота у нее под ребрами.

– «Если» – ужасное слово, – оборвал ее Бартоломео. – Давай не будем его использовать. – И дернул щекой в подобии ободряющей улыбки.

Нора проглотила невысказанные возражения. Прищуренные глаза Поцци светились дружелюбием. После того как они начали вместе заниматься у Перры и Магдалины, юноша стал для нее самым близким человеком, почти другом. В отличие от прочих студентов, он не игнорировал ее, а открыто хвалил и часто оставлял ей место рядом с собой.

– Когда красивые девушки плачут, то становятся еще прекраснее, – сказал он с теплой улыбкой. – Почему вы, англичане, так стараетесь скрывать чувства? – И Бартоломео посмотрел на нее вдруг заблестевшими и повлажневшими глазами. От беспокойства она задышала тяжелее: еще не хватало, чтобы и мальчик расплакался… – Я хотел дать тебе время погоревать, но ты делаешь это неправильно, Нора. Последние дни почти все время молчишь.

– Я неправильно горюю? – пробормотала девушка.

Поцци кивнул.

– Нужно выпустить боль наружу, а не держать ее в себе. Моя мама говорит…

Нора покачала головой.

– Слишком много выплескивать придется. – Слова вырвались на английском, но ей было все равно, понял ли их юноша. С жалобой к небесам хотелось обращаться на родном языке. Нора повернулась к сокурснику: ей нужно было хоть кому‐то поведать правду, которая до того сжигала душу, что по ночам становилось трудно дышать. – Хотя бы ребенок должен был выжить!

Улыбка Поцци растаяла, а вокруг глаз разбежались стрелки тревожных морщин. Он обхватил ее руку своей, крепко сжав пальцы.

– «Должен» часто еще хуже, чем «если». – Юноша вздохнул и погладил ее запястье. – Я знаю, какое лекарство тебе нужно. – Он прислонился головой к зданию, черные волны его волос разметались по тусклым камням. – Давай гульнем сегодня вечером. Уедем из города, отправимся на мой любимый виноградник и будем пить до тех пор, пока напрочь не затуманим мозги и не забудем обо всем вот этом, – и он указал на университетские здания и студентов, идущих по переулку вдалеке. – Пусть и только на один вечер.

Больше всего на свете ей и в самом деле хотелось забыться, а еще – убежать, но, повернувшись к Бартоломео, она уловила в нетерпеливом выражении его лица нечто большее, чем простую обеспокоенность. У Норы было мало опыта в общении с мужчинами, но она не могла не заметить в глазах юного итальянца огня страсти вперемешку с надеждой, когда он задержался взглядом на ее лице. От этой смеси чужих чувств тело девушки охватила странная истома.

– Нет, Поцци, спасибо тебе. Но, думаю, вечером мне следует просто отдохнуть. А сейчас меня ждут в Великом приюте жизни и смерти, – с горечью добавила она, неохотно поднимаясь на ноги, и чуть не упала из-за того, что Бартоломео неожиданно дернул ее за руку.

– Нора, – произнес он с непонятным выражением на лице, – я ведь могу сделать так, чтобы тебе стало лучше. Хотя бы на одну ночь. – Он выпрямился во весь рост, и они оказались лицом к лицу. В двадцать лет Поцци все же выглядел больше мальчиком, чем мужчиной. Но теперь в его прикосновениях было больше настойчивости, а в глазах больше пыла. Девушка покачала головой. Лучше вырвать из него занозу желания сейчас, пока соблазн не проник глубже.

– Поцци, тебе учиться нужно. Когда профессор Перра спрашивал сегодня утром, ты не мог ответить, какие нервы по каким пальцам проходят. – Она отвернулась, чтобы не видеть, как бедняга сдувается. Забыться с вином, конечно, заманчиво, но пить с Поцци было бы ошибкой. – Давай-ка лучше завтра займемся учебой, – бросила Нора через плечо, оставляя Бартоломео в грязном дворике лекционного зала.

– У Анны Грей рана хорошо затягивается. Я сменил ей повязку и дал настойку Варбурга от лихорадки, – сообщил Джефферс. – А вот у Томми Бенсона температура, сожалению, не спала, и его вырвало…

– Сделай ему массаж с ментолом и охлади мокрыми простынями и льдом, – коротко распорядился Дэниел, заметив, что у двери слоняется коридорный из дома 43 по Грейт-Квин-стрит. Джефферсу можно было доверить заботу о Томми Бенсоне. – А теперь прошу прощения. – И он поспешил в коридор, спотыкаясь от беспокойства. – Что случилось, Питер? – Врачи быстро привыкают к срочным вызовам и плохим новостям, но Гибсон опасался, как бы коридорный не принес дурные вести. – Что‐то с доктором Крофтом?

– Нет, сэр! – Питер покачал головой и виновато улыбнулся. – Я не хотел вас пугать. Просто утром вам пришло письмо, а вы уже уехали в больницу.

Дэниел пропустил мимо ушей нотку упрека в голосе юноши, навеянную, несомненно, миссис Кроуфорд, новой экономкой. Три дня назад Дэниел перестал завтракать дома, поскольку хаос, учиненный ордой рабочих Хораса, не поддавался никакому разумению. По сравнению с грохочущим домом Святой Варфоломей был оазисом тишины.

– Миссис Кроуфорд сказала, что конверт нужно отдать вам немедленно.

– Все верно. Поблагодари ее от меня. – Иногда из-за капризов почты письма от Норы задерживались, а иногда два приходили через короткий промежуток, словно она писала не обещанный раз в неделю, а чаще. Но сейчас ему больше прежнего хотелось узнать, что у нее нового, и какая разница, было ли это дополнительное письмо или предыдущее. Слова любимой возвращали в прежние времена, когда, невзирая на царивший вокруг беспорядок, дом оставался безопасным местом, где проводились исследования и операции, а не всякие разрушительные строительные эксперименты.

Дэниел отправил коридорного домой, а сам отыскал тихий уголок в свободной операционной. Сегодня было слишком ветрено, и выходить с письмом на улицу не стоило.

Слова Норы увлекли Гибсона, но отнюдь не в более приятные размышления, как он надеялся. Когда он прочитал краткий клинический отчет об операции кесарева сечения, сердце замерло, тело охватили оцепенение, холод и тяжесть, как будто он тоже умирал от эфира. А на бумаге еще к тому же попадались пятна растекшихся чернил – там, куда капали слезы Норы.

Дэниел сложил письмо и вытер глаза, но подниматься не стал, хотя его ждала работа. Он надеялся, что миссис Фиппс или кто‐нибудь из друзей уже успокоили Нору. Такое тяжкое бремя трудно нести в одиночку, а слова утешения, которые приготовил он, дойдут до Болоньи только через две недели. Гибсон вернулся в палату и договорился с Джефферсом и Стоддардом, что до конца дня они поработают без него.

Дома, запершись в отведенном ему временном убежище, пока в его бывшей спальне устроили галерею для демонстрации анатомических редкостей Хораса, Дэниел постарался отключиться от звуков пилы и ударов молотка, сотрясавших дом, и начал строчить ответ.

Он постукивал ручкой по краю стола, мысленно просматривая собственные «гроссбухи» жизни и смерти: данные пациентов, умерших от послеоперационных инфекций, когда все показатели были хорошими, и, наоборот, сведения о тех, кто неделями находился на грани смерти, а потом выздоравливал, ко всеобщему удивлению.

Если слова утешения и поддержки будут еще нужны Норе, когда письмо придет, хотелось бы надеяться, что он выбрал правильные, те, которые помогут. От письма не стоило ожидать многого, но ничего другого Дэниел сделать не мог.

– Профессор? – Нора заглянула в прозекторскую. Свет газовых фонарей падал на безжизненное тело молодой женщины. Ее темные густые волосы свисали с края стола.

Профессор Перра оторвал взгляд от вскрытого живота женщины и отложил шприц. В некоторые трупы приходилось вводить физраствор, чтобы предотвратить увядание органов.

– Ты получила мою записку. – Он улыбнулся и жестом пригласил ее войти. – Это не идеальный образец. Она умерла вчера, но, удостоверяя смерть, я обнаружил, что она была примерно на пятом месяце беременности. Нам редко приходится работать с первобеременными. Но действовать нужно быстро. На жаре тело долго не протянет.

– А как же другие студенты? – Норе никогда не удавалось оказаться на демонстрации первой.

– Эта женщина только для тебя. Я буду помогать.

Девушка посмотрела на отвисшую неподвижную челюсть трупа, открывающую прорехи в зубах. Потом подняла глаза и поймала сдержанную улыбку Перры.

Уголки рта у профессора дрогнули, приподняв черные усы.

– Это тело куплено не университетом. Я приобрел его сам. Для тебя. – Он с явным усилием сжал губы в строгую линию, но с ничего не смог поделать с пылающими щеками.

– Необязательно было идти на такие жертвы ради меня. – Такое тело стоило очень дорого, не говоря уже о том, что в данный момент Норе совершенно не хотелось браться за нож. Ни за какие коврижки. – А у вас не будет неприятностей? Труп‐то ведь куплен без разрешения властей, не так ли?

– Ну, твой доктор Крофт не единственный человек, который умеет обходить ограничения. Так что об этом мы умолчим.

Нора невольно подошла поближе, чтобы рассмотреть разрез. Перра уже удалил мешающие органы и отметил булавками выпирающую матку и яичники. Девушка откачнулась на каблуках, увеличивая расстояние между собой и телом на столе. Она не могла заставить себя приступить к работе.

– Ты думаешь, что твой огонь потух, – мягко и сочувственно проговорил Перра. – И ты задыхаешься от дыма.

Нора еще не понимала всех итальянских выражений, но согласилась, что определенно задыхается. В горле у нее стало горячо и больно при виде округлой матки, превратившейся в могилу.

– Месяц назад ты бы уже засучила рукава и приступила к вскрытию. – Перра осторожно приблизился к своей стороне стола. – А нынче позволила несчастью сломить твой дух. Магдалина заверила меня, что у той операции было мало шансов на успех. Пуповина была пережата. Мать уже умирала.

У девушки запылали уголки глаз. Дыхание участилось.

– Если ты сейчас опустишь руки, Элеонора, то впустую потратишь эти смерти. Все, чему ты научилась, окажется напрасным. Тебе нужно побороть трусость, иначе другие будут вынуждены повторять твои ошибки. И тоже станут винить себя. – Профессор был всего в футе от нее, и его мягкие слова камнями падали ей на опущенную голову. – Теперь я понимаю, почему доктор Крофт с самого детства пускал тебя к себе в анатомичку, – продолжил Перра, а ее вдруг пронзила острая тоска по дому. – Ты неутомима в работе и поразительно точна. И у тебя есть дар исцеления.

Нора сообразила, что профессор говорил с ней по-английски, только когда он перешел на свой певучий итальянский.

– Me fa male qui, – произнес он, положив руку на грудь. «У меня болит вот здесь» – одна из самых распространенных фраз в больнице. – Нельзя сдаваться. А это мой подарок тебе. – И он указал на тело.

Рука, которой Нора опиралась на стол, тряслась. Девушка сжала пальцы, чтобы они перестали дрожать.

– Grazie, professore [14], – прошептала она, борясь со спазмом в горле. – Как умерла эта женщина?

– Перебрала с лекарством. – Ответ был быстрым и не вызывающим сомнения. – Последние четыре года она постоянно принимала опиум, чтобы унять боли из-за плохо сросшейся ноги. Лекарство привело к сильной зависимости, и она то и дело увеличивала дозу. В очередной раз приняла слишком много, и ее нашли мертвой. Ни мужа, ни детей. – Он положил скальпель так близко к руке Норы, что согретая пальцами наставника металлическая ручка коснулась ее мизинца.

Но у девушки не хватало мужества увидеть еще один крошечный, безжизненный кулачок. Она закрыла глаза, ища предлог уйти, однако отыскивался только трусливый страх, поэтому она взяла нож.

– Готова? – спросил Перра.

Она потянулась вперед, пальцы задрожали сильнее. Замерла и покачала головой, не в состоянии управлять вдруг ослабевшим телом.

На ее пальцах сомкнулись чужие.

– Assieme. – «Вместе».

Профессор взял ее руку со скальпелем и поднес к холодной коже. Нора прижала большой палец к твердому боку женщины, чтобы проверить окоченение трупа, и выдохнула. «Труп как труп, такой же, как и все прочие».

Потом окинула взглядом приготовления Перры. Его методы отличались от обычаев доктора Крофта. Итальянец более четко отграничивал ткани от органов, Крофт же старался не нарушать их естественного, сложного строения, но работа была столь же скрупулезной.

Перра отпустил ее руку, взял белую салфетку и благоговейно прикрыл ею лицо покойной.

– Я уже помолился за ее душу. Можешь начинать.

Нора еще раз тревожно выдохнула и повела плечами, прежде чем взять скальпель.

– И с чего мне начинать? – спросила она.

Наставник улыбнулся:

– Она твоя. Сама решай.

Взгляд Норы с тоской устремился к легким. Они ее всегда притягивали, а те, что открылись перед ней, не были поражены туберкулезом. Она вздохнула и неохотно потянулась рукой к матке.

– В тот раз я сделала надрез здесь, – и девушка прижала лезвие к утолщенной ткани в том же месте, где вскрыла матку Паолы. На нее нахлынул поток образов, и на мгновение лицо умершей роженицы заслонило все. Нора снова услышала странное сочетание удушающего кашля и пения. Запах эфира налетел так быстро, что она едва сама не задохнулась.

– Нора, все в порядке? – спросил профессор.

Она подняла взгляд, замерев неподвижно со скальпелем в вытянутой и прижатой к трупу руке.

– Mi dispiace. – «Простите меня». Ее глаза умоляюще смотрели на учителя.

Он ответил пристальным и выжидающим, но непреклонным и добрым взглядом. От этой мягкой настойчивости невозможно было укрыться.

Нора вдавила стальной наконечник в застывшую плоть и отвела пальцы назад, убеждаясь, что разрез не задел стенку матки.

– Тупоконечные ножницы, per favore [15], – пробормотала девушка.

Осторожно прощупывая орган, она чувствовала крошечное скрюченное тельце плода и согнутые конечности. Поскольку у покойницы схватки не выталкивали ребенка и малюсенькие ручки-ножки не выскакивали неожиданно прямо в руки, предстояло осторожно выудить хрупкое тельце.

Она почувствовала движение позади и оглянулась на профессора Перру, который почти беззвучно бормотал молитву. Нора просунула в матку палец, и в него ткнулась крохотная податливая ножка, едва ли крупнее шпильки для волос.

– Dio Padre [16], – прошептала она собственную короткую мольбу.

Никогда еще Норе не было так сложно. Представив вскрытие как настоящую операцию, девушка не стала расширять надрез, а вместо этого попыталась нащупать гладкую круглую головку. Ей удалось ухватить затылок и осторожно потянуть; крохотный череп лег в ладонь, словно камешек. Потом вышло тельце с полупрозрачной кожей душераздирающе-алого цвета, и весь плод поместился у нее на ладони, только ножки безвольно свесились с запястья. Крошечные пальчики скользнули по коже легче мушиных крыльев.

– Девочка. – Деревянный голос Норы даже не долетел до ушей Перры. Она говорила не разжимая губ и плотно закрыв глаза. В руках у нее лежало тельце, похожее на примитивную глиняную фигурку, грубую, еще не проработанную до мелких деталей вроде ресниц или ямочек на щеках. – Мне плохо, – выдавила Нора, не в силах ни опустить плод, ни отвернуться. Крохотное личико уже начало расплываться, его черты теряли четкость и утонченность.

Широкая рука Перры обхватила, поддерживая снизу, ее слабеющую ладонь, которую мертвый ребенок придавил своей ужасающей невесомостью.

– Прежде чем впадать в панику, – прошептал он ей на ухо, отчего волоски у нее на шее встали дыбом, – посмотри хорошенько. – Его мизинец скользнул по головке ребенка. – Идеально сформировавшееся ушко. Ключица. Что здесь ужасного, Элеонора?

Девушка судорожно вздохнула, благодарная за тепло и силу его руки под своей, а потом отвернулась, чтобы ее слезы не попали на ребенка. Вместо этого они капнули на руку Перре. Он сочувственно хмыкнул и подошел ближе. Она почувствовала запах трубочного табака, пропитавшего его куртку.

– Если ты откроешь глаза и посмотришь, то перестанешь ужасаться. Тебе откроется чудо.

– Не могу, – заикаясь, возразила Нора. – Я убила Паолу и ее дочь.

– Ш-ш-ш. – На плечо успокаивающе легла рука, и Норе вдруг безумно захотелось увидеть лицо Хораса и услышать, как он прикрикивает на нее, требуя проявить благоразумие и вернуться к работе. Девушка заставила себя повернуться к плоду и рассмотреть нитевидные вены, поблескивающие под чистой кожей, крошечные ребра, тоньше косточек самой мелкой рыбешки, и малюсенький носик, приютившийся над восковыми губами.

– Дай ее мне. – Профессор Перра завернул тщедушное обмякшее тельце в шелковый платок и положил рядом с прикрытым лицом женщины. – Мы вернем ее матери перед похоронами, но сначала ты должна закончить. Тебе еще многому предстоит научиться. – Он с благоговением прикоснулся к матке. – До беременности этот орган размером с мышку, и вот здесь мы подходим к великой тайне жизни. В католицизме это называют святая святых. Тайное место, где явлен Бог.

Нора подняла голову, и глаза ее блеснули в ровном свете. Перра взялся за скальпель, и короткими и резкими движениями принялся осторожно прокладывать путь внутрь матки, к плаценте. Хорас всегда орудовал скальпелем плавно, его движения были непрерывными, заставляя учеников ахать от восхищения, но способ Перры в конечном счете привел к тому же впечатляющему результату. Через несколько минут он вынул матку и положил между ними.

– Ты, Элеонора, начала разгадывать тайны анатомии, но упустила множество тайн жизни. Ты по-прежнему думаешь, что, взяв в руки скальпель, обрела власть над святая святых. Да, ты можешь извлечь ребенка из утробы матери хирургическим путем, но ничего не знаешь о любви, которая его там зародила.

Нора инстинктивно повернулась к открытой двери, надеясь, что от вида проходящих мимо монахинь внезапная неловкость исчезнет. Но стояла поздняя ночь, к тому же медсестры никогда не заходили в покойницкую: их забота целиком и полностью посвящалась живым.

– Слишком многие врачи считают смерть врагом, – продолжил учитель, и напряжение Норы немного спало. Он был совершенно спокоен. Это она при словах «любовь» и «тайна» взъерошилась, словно кошка. – Неужели ты не видишь милосердия в смерти? – спросил он.

От ближайшего фонаря поднималась тонкая струйка черного дыма. Нора нахмурилась, наблюдая, как струйка вьется между светом и тенью.

– Думаете, будет лучше, если такие женщины и дети умрут?

Перра мягко взял ее за руку.

– Нет. И я сделаю все возможное, чтобы спасти их. Но не буду бить себя в грудь, если они все‐таки скончаются. А помолюсь за них от всей души и передам в руки другого Целителя.

Рот у Норы приоткрылся, но слова не находились. Профессор тем временем продолжал:

– Английские врачи учат пациентов выживать любой ценой. Но мы должны научить их еще и умирать спокойно. И это самая важная часть нашей работы.

Девушка посмотрела на свою руку: в том месте, где ее коснулся наставник, осталось пятнышко крови.

– Тебе нужно узнать гораздо больше, чем как устроено человеческое тело и как накладывать швы. Я могу научить тебя этому большему.

– Я знаю. Но в Англии…

– Сейчас ты здесь. – Он взглянул на часы. – Мне пора, родные ждут. Но утром я вернусь, и ты покажешь мне, что обнаружила.

Уходя, он ласково похлопал девушку по руке. Только в уединении полутемной прозекторской тугая пружина боли в голове и тревоги в душе начала понемногу ослабевать в привычной сосредоточенности исследования. Поглаживая пальцами мышцы и органы, Нора наконец перестала слышать песню-рыдание Паолы и видеть фиолетовое тельце ребенка. Их унесло ошеломляющим открытием, что в лежащем перед ней теле недостает одной почки. Поскольку соревноваться за место у стола было не с кем, Нора развела пошире руки, расслабила локти, как всегда делала во время работы в Лондоне, и сосредоточилась на деталях.

Дэниел отвел глаза, увидев вышитый жилет Хораса и запонки с монограммой.

Крофт даже приказал подать свою запыленную карету, от которой обычно отказывался, если до места идти было меньше часа, и теперь тихонько мурлыкал себе под нос, сидя рядом с Гибсоном.

– Вы собираетесь объяснить этот хитроумный спектакль? Или будете и дальше делать вид, что у вас случился внезапный приступ дружелюбия? – У Дэниела оставалась последняя возможность прояснить ситуацию. Они уже миновали парк, и особняки становились все более внушительными, а это означало, что они почти приехали.

Хорас перевел взгляд за окно на усталую лошадь, уныло бредущую в противоположном направлении; в экипаж проник слабый запах ее потной шкуры.

– Мы едем не просто на ужин. Ты должен рассказать о своих больных дифтерией, – распорядился профессор, рассматривая складку на брюках. – Говори о них так, словно в твоих жилах течет не кровь, а чистая жалость.

– Но мне их действительно жаль…

– Здесь перед тобой будут не врачи. Медицинские подробности никому не нужны. А вот несчастных матерей упомяни непременно.

Гибсон напрягся. Матери. На прошлой неделе он ни о чем другом и думать не мог. Кризис с Джимми и миссис Томпкинс основательно выбил его из колеи, и, хотя теперь состояние мальчика улучшалось с каждым днем, та ужасная ночь еще долго будет сниться в кошмарах. Двум другим матерям повезло меньше. Одна, чей восьмилетний сын скончался во время трахеостомии, билась на полу благотворительной лечебницы и захлебывалась рыданиями, прижимая трясущиеся руки к груди. Колотило женщину так, что уж и дышать перестала. Дэниел опустился на пол и дрожащим голосом, хотя обычно говорил спокойно, умолял бедняжку сделать глубокий вдох и жить ради других ее детей.

Непонятно, какие ненужные медицинские подробности подразумевал Крофт – может, чашки со слизью или сверкающую сталь, торчащую из пережатых детских глоток, – да только страдания матерей были не менее тяжкими.

Хорас все еще бормотал указания, но Гибсон уловил только половину. Средства на строительство… Филантроп…

Впрочем, он услышал достаточно, чтобы понять задачу. Надо произвести впечатление. Привлечь симпатии благотворителей. Собрать денег, чтобы оснастить современными достижениями медицины новую лечебницу, которую они начали строить. Каким‐то образом Дэниел должен заставить богатеев прочувствовать ужасы дифтерии, не испортив при этом вечеринку. Представление было знакомым, он еще с детских лет привык к таким мероприятиям в родительском доме: свежие сплетни, толика праведного негодования по поводу последних постановлений парламента и, возможно, упоминание о новом произведении Тернера. Только теперь самому Дэниелу придется повествовать о страждущих и умирающих, взывая к склонности почтеннейшей публики жертвовать на благотворительность.

Когда их провели в гостиную леди Стивенсон, Дэниел, быстро оглядевшись, обнаружил лишь несколько знакомых лиц.

Лорд Эшвелл, давешний знакомец из клуба, стоял у окна, время от времени одобрительно кивая в ответ на довольно пылкую речь хозяина дома, сэра Джорджа. Группа женщин собралась вокруг витрины с изображением тропических птиц.

Леди Стивенсон приветливо улыбнулась и виновато наклонила голову, давая понять, что присоединится к ним позже. Господин, наполовину заслонивший ее от гостей, о чем‐то оживленно рассуждал. У одной дамы были совершенно остекленевшие глаза, а девушка рядом с ней… Взгляд Гибсона замер на знакомой жемчужной сережке, мерцающей из-под темных локонов.

– Шампанское вон там, – прошептал Хорас, легонько подталкивая коллегу под локоть. Дэниел машинально кивнул, но мозг его оцепенел, словно захлестнутый волной холода; мысли с трудом шевелились в голове, как снулые рыбы в ледяной воде.

Мэй Эдвардс.

Гибсон невольно отступил, случайно задев наставника.

– Это была плохая идея, – пробормотал он.

Рука Крофта замерла в дюйме от подноса, и он отрывисто, как у стола в прозекторской, потребовал объяснений.

Дэниел выдавил улыбку, предупреждая, что времени на долгие разговоры нет. К счастью, Мэй отвернулась в другую сторону, что дало ему еще несколько мгновений. Он резко выдохнул. Черт возьми, до чего же неловко. Гибсон не видел Мэй с тех пор, как два с половиной года назад, девятнадцатого февраля, она разорвала их помолвку. Вспомнил, как шуршало в руке ее письмо, четкие, аккуратные буквы которого, разительно отличавшиеся от ее обычного небрежного почерка, свидетельствовали о чем‐то неприятном еще до того, как он успел прочесть хоть слово. Та ужасная дорога домой под дождем не вспоминалась Дэниелу уже давно, но сейчас мысль о ней пронзила совершенно по-новому. Отказ Мэй, последовавший сразу же за тем, как Викери уволил его из Святого Варфоломея, воспринимался двойным предательством.

Крофт по соседству тихо выругался.

Глаза Дэниела сузились в замешательстве. Он тоже еле сдерживался, но ведь Хорас никогда не видел Мэй и не мог ее узнать.

– Вот же дьявольщина, – снова выругался профессор. – Мне нужно выпить чего‐нибудь покрепче.

Гибсон с тревогой наблюдал, как наставник торопливо хватает с подноса бокал и опустошает залпом.

– Я же велел ей не рисковать, – пробормотал хирург хриплым от раздражения голосом.

– Чем рисковать? Кому? Вы знаете мисс Эдвардс? – пролепетал Дэниел.

– Эдвардс? Кто такая мисс Эдвардс? – Тон у Хораса был требовательный, а голос – слишком громкий. Дэниел укрылся в тени большого бостонского папоротника в горшке, опасаясь, что Мэй услышала свое имя. Он предпочитал оставаться незамеченным, пока не определился, как выкрутиться из неприятной ситуации. В этот момент сэр Джордж, хозяин дома, двинулся к ним с раскинутыми руками.

– Доктор Гибсон! Доктор Крофт! Замечательно, что вы приехали. Рад снова вас видеть.

– Очень любезно было с вашей стороны пригласить нас, – поспешно отозвался Дэниел. Если своего имени Мэй могла и не разобрать, то уж его‐то фамилию расслышала наверняка. По шее пробежала горячая волна. На все расспросы сэра Джорджа он отвечал любезно и односложно, чтобы не задумываться о причинах таинственного бормотания Хораса или о присутствии бывшей невесты в одном с ним помещении. Дэниел чувствовал себя рыбой, плавающей в банке. В какой‐то момент им с Мэй все равно придется поздороваться, но сначала он выяснит, что же расстроило наставника.

– В чем дело? – прошептал Крофту Дэниел, улучив момент, когда рядом почти никого не было. Мэй неподалеку по-прежнему болтала с леди Стивенсон. Мужчина, которого Гибсон раньше не замечал, пересек гостиную и подошел к девушке. Его пальцы скользнули по ее талии, и Мэй, повернувшись, подняла к нему лицо и одарила очень знакомой, нежной и загадочной улыбкой.

Дэниел вздохнул, готовый к приступу уныния, но вместо него нахлынуло воспоминание, как на публике ему улыбалась Нора, как ее глаза дразнили поцелуями, которыми она не могла одаривать его на людях. Как же давно никто не смотрел на него с тайными обещаниями!

Итак, у Мэй появился поклонник. Это даже кстати. Раз у нее есть с кем общаться, значит, от Дэниела вряд ли будут ждать, что он, сбиваясь и путаясь, станет поддерживать долгую светскую беседу. Пальцы мужчины между тем продолжали бродить по талии Мэй и осторожно, едва касаясь, перемещались из стороны в сторону. Девушка смотрела в другую сторону и держалась так, словно ничего не замечает, хотя это было невозможно. Дэниел и сам точно так же поддразнивал Нору, проверяя, сможет ли она говорить о пустяках, не выказывая эмоций. Впрочем, он всегда терял самообладание раньше нее.

– Ты что, не узнал леди Вудбайн? – прошипел Хорас сквозь стиснутые зубы, кивнув в сторону группки женщин, окружавших Мэй.

Вполоборота к нему и по другую сторону от мисс Эдвардс, оживленно разговаривая, стояла леди Вудбайн, чье раскрасневшееся в свете ламп юное лицо сияло розовым золотом. В отличие от Крофта, Дэниел узнал ее не так быстро, но она и не была его пациенткой, к тому же сейчас щеки у нее заметно округлились. Гибсон разговаривал с ней только один раз, когда лечил ее мужа. Аристократка оказалась умной женщиной, которая не побоялась расспросить его о дозе камфары, которую он прописал лорду Вудбайну год назад. Необычное, но интересное впечатление, которое доставило Дэниелу удовольствие, потому что напомнило о Норе.

– Не на лицо смотри, – прорычал Хорас, – а ниже.

Покраснев, Дэниел подчинился. Быстрый взгляд убедил его, что смотрел он не зря. Выразительная выпуклость, тщательно замаскированная портнихой леди, все равно бросалась в глаза.

– Она должна быть довольна. Вудбайны женаты уже много лет. А детей по-прежнему нет.

– Дура чертова, – выплюнул Крофт, и лицо у него потемнело, как небо перед бурей. – Я же говорил ей… И ему…

– Давайте-ка выпьем пунша. – И Дэниел, подхватив наставника за локоть, развернул и повел через гостиную. – Не стоит на нее пялиться, – пробормотал он, убедившись, что их никто не слышит. – Вы кипите так, что за милю брызги летят. Чем бедняжка могла вас расстроить?

Профессор глубоко вздохнул и расправил плечи.

– Пожалуй, это не моя забота. – Морщины вокруг глаз слегка разгладились. – Какая жалость. Она мне нравилась.

– Что значит «нравилась»? – спросил Дэниел резко, но стараясь не повышать голос, чтобы не подслушали. Совсем рядом, словно тень, скользил лакей с подносом.

Крофт подождал, пока слуга пройдет, а затем пробормотал поверх бокала:

– Она уже была беременна и едва не погибла. И ребенок не выжил. Второй раз она не выдержит.

Лицо у Дэниела потрясенно вытянулось.

– Я не знал.

– И продолжай делать вид, что не знаешь, – предупредил Хорас и замолчал, поскольку к ним приближался брат леди Стивенсон. Крофт протянул руку с такой приветливой улыбкой, словно и не кипел гневом минуту назад.

«Пусть лучше сам очаровывает благотворителей», – решил Дэниел, обернулся и увидел, что Мэй пристально на него смотрит. Он ожидал, что девушка вздрогнет или покраснеет, когда их взгляды встретятся, но ее серьезное лицо лишь дрогнуло в намеке на улыбку, и она слегка наклонила голову в знак приветствия.

Дэниел сглотнул. Это еще ничего, если только…

– Доктор Гибсон! – Леди Стивенсон поманила его, и от этого небольшого движения тонкие перышки, украшавшие ее прическу, заплясали надо лбом. Дэниел двинулся вперед, удивляясь тому, как легко его несут ноги. – Не знаю, виделись ли вы с мисс Эдвардс и знакомы ли с ее женихом мистером Мюрреллом, – любезно, без тени иронии произнесла леди Стивенсон, – но, как я понимаю, вы и мисс Эдвардс знакомы.

Молодой врач сохранил невозмутимое выражение лица. Об их помолвке было известно всем. О разрыве тоже. Вряд ли леди Стивенсон на собственном званом ужине попытается унизить его перед новым спутником Мэй, хотя мотивов светских дам Дэниел никогда не понимал, да и не стремился к этому.

Сейчас же от него требовалось только одно: быть вежливым, а уж это ему всегда удавалось хорошо.

– Мисс Эдвардс. Леди Стивенсон. Леди Вудбайн. Как приятно вас видеть. – Дэниел улыбнулся той привычно любезной улыбкой, которую использовал и в общении с Сайласом Викери. Он позволил себе впервые хорошенько рассмотреть Мюррелла: худое лицо, светлые волосы, острый подбородок. – Весьма рад познакомиться с вами, мистер Мюррелл.

– Приятно снова вас видеть, д-доктор Гибсон. – Губы у Мэй дрогнули, она запнулась, выговаривая его фамилию, и даже порозовела из-за оплошности, которую допустила, да еще и под пристальными взглядами Дэниела и нового жениха.

На лице мистера Мюррелла не отразилось ни тени враждебности или ревности. Может, он ничего не знал? Дэниел нерешительно принял протянутую руку.

– Я так рада вас видеть, доктор Гибсон, – вступила в разговор леди Вудбайн, давая Дэниелу передышку. – Вы здесь с доктором Крофтом? У меня для него просто замечательная новость.

– Я даже могу догадаться, какая именно, – натянуто улыбнулся Гибсон.

Леди Вудбайн скромно опустила глаза, но не удержалась и с гордостью провела пальцами по слегка выступающему животику. Дэниел откашлялся, пытаясь отыскать мостик от этой деликатной новости к своим умирающим пациентам.

– А я как раз сейчас много думаю и очень беспокоюсь о маленьких детях. У меня несколько неотложных и опасных случаев. – Увидев, что женщины заинтересованно наклонились ближе, он попробовал один из любимых приемов Хораса: – Впрочем, тема слишком мучительна, чтобы говорить о ней на таком элегантном приеме. Я видел, вас очаровала коллекция экзотических птиц лорда Стивенсона…

– Нет, а как же дети? – настаивала леди Вудбайн. – Они в опасности?

– И, боюсь, в смертельной. Но, дамы…

И с этого момента упомянутые дамы принялись выпытывать все больше и больше волнующих, тревожных подробностей. Чем сильнее молодой врач пытался скрыть тяжелое состояние своих пациентов, тем больше его умоляли рассказывать.

– Я не могу говорить вам о матерях, – настаивал Гибсон. – Во всяком случае, не при леди Вудбайн в ее положении.

– А матери тоже заболевают? – спросила Мэй, крепче сжимая руку мистера Мюррелла.

– Только отчаянием. – Дэниелу не нужно было притворяться, что у него перехватило дыхание: глаза вспыхнули сами. Он резко оборвал ответ, и все замерли в ошеломленном молчании.

– Что же можно сделать? – поинтересовалась леди Стивенсон, сузив глаза, словно этим острым прищуром могла проникнуть в сокровенные мысли Дэниела.

– Действительно, что? Больницы таких детей не принимают, мы с доктором Крофтом пытаемся помочь, но дело требует немалых расходов. Доктор заложил свой дом и сейчас пытается строить более современную лечебницу, чтобы спасать маленьких пациентов. – Восторженные взгляды дам обратились на Хораса, стоявшего у окна. Дэниел понизил голос до тихо-печального: – Но, боюсь, у нас не хватит средств реализовать все наши планы и надежды.

– Знаете ли вы, что моя Дороти переболела дифтерией и выжила? – спросила леди Стивенсон, ни на кого не глядя.

Теперь званый ужин обрел смысл. Крофт наверняка знал о дочери леди Стивенсон. Возможно, сам ее и лечил.

– Это замечательно! – воскликнул Дэниел. – У вас, должно быть, большой талант к уходу за больными, раз Дороти выдержала такое испытание. Юная леди просто великолепна. Украшение общества.

«Перебор?» Он с тревогой наблюдал, не переусердствовал ли с похвалами. Но нет: отведенные глаза леди Стивенсон увлажнились. «Действуй деликатно». Надо отделить этих богатых покровителей от их фунтов и гиней с таким же мастерством и терпением, с каким отделяют мышцы от костей, фасции от органов.

Мистер Мюррелл выпрямился, оглядывая расстроенные женские лица вокруг.

– Пожалуй, тема уж очень удручающая. Подобные воспоминания болезненны, к тому же леди Вудбайн… – Он замолчал, не зная, как продолжить. Правила обращения с беременными женщинами были плохо прописаны и чреваты опасностями. Он крепче сжал руку Мэй. – Пойдем, дорогая. Жизнь продолжается.

Он не стал дожидаться ответа спутницы, а просто повел ее прочь, не замечая или не обращая внимания, что она до последней секунды медлила, бросая виноватые взгляды на других дам и на Гибсона. По мнению Дэниела, подбородок у нового жениха Мэй был слишком надменным, а нос слишком часто морщился, выдавая затаенное презрение.

Мэй, чьи напряженные плечи выражали молчаливое недовольство тем, что ее грубо оторвали от общей беседы, против воли оказалась в поле зрения лорда Стивенсона.

– Какая сумма нужна, доктор Гибсон? – Леди Стивенсон заметила пристальный взгляд Дэниела в сторону Мэй, и ее вопрос прозвучал резко и требовательно.

– Это… я… – Дэниел покосился на Хораса, который, к счастью, наблюдал за происходящим. – Насколько мне известно, доктору Крофту гордость не позволяет принимать пожертвования. Вот бы кто‐то сумел обворожить и убедить его… – Он умоляюще посмотрел на леди Вудбайн. – Желаю удачи.

Тут к ним подошел Хорас, приветствуя собравшихся, и умело изобразил удивление деликатной темой беседы. Дэниел тихонько выдохнул: теперь ему оставалось только кивать в знак сочувствия и согласия, пока наставник мастерски играл свою роль – сначала слегка возмутился, когда его спросили, нужны ли ему деньги, затем вежливо отказался, после чего поведал о своих больных дифтерией.

В другом конце зала Мэй больше не поглаживали с нежностью. Рука мистера Мюррелла маячила у нее за спиной, словно пастуший посох, не давая девушке отойти в сторону.

Наблюдать за Мэй с другого конца зала на вечеринке было не в новинку для Дэниела. Будучи на шесть лет старше, он, вернувшись из медицинской школы во Франции, довел это умение до совершенства, когда до выхода в свет девушке оставался еще год, но она была уже достаточно взрослой, чтобы волновать молодых людей и их родственников. Мэй согласилась выйти за него замуж, когда ей было восемнадцать, даже зная, что пожениться они смогут только через три года. Но за полгода до уже назначенной свадьбы случилась Нора.

Дэниел уставился на прозрачную жидкость в своем бокале, борясь с чувством стыда, омрачавшим его мысли. Он был человеком верным и порядочным, но скрытным. Узнав о самой сокровенной тайне Хораса – прекрасной воспитаннице с руками хирурга, – он перестал писать Мэй, ничего не говоря ей о своем невольном интересе к этой странной девушке и очарованности ею. И, надо признаться, Мэй не так уж и не подходила ему. Конечно, ее совершенно не интересовала медицина, но ведь и он был абсолютно равнодушен к французской моде. Как и у большинства вполне благополучных пар, их отношения наверняка сложились бы вполне удовлетворительно, но счастья не принесли бы. Теперь Дэниел это знал. И для понимания потребовались переживания сродни откровению, общность интеллектуальных и романтических увлечений. С другой девушкой.

Он подвел Мэй – как и она подвела его, бросив в самый трудный час. И теперь ее ревностно охранял другой мужчина, а Нору от Дэниела отделяли моря и горы, а также годы. Гибсон, прикусив щеку изнутри, наблюдал, как от прозрачных стенок бокала отлетают пузырьки шампанского. Похоже, ни он, ни Мэй не следовали сценарию, который им написали еще в детстве. Услышав, какую сумму обещает леди Стивенсон, молодой человек ощутил слабый укол облегчения. Конечно, он не мог говорить за Мэй, но надеялся, что каждый из них будет счастливее в том будущем, которое они выбрали сами, а не в том, с которым просто свыклись.

Дэниел заметил на щеке Хораса ямочку – она появлялась, когда наставник торжествовал, – и улыбнулся в ответ.

Но был бы куда счастливее, если бы Нора вернулась.

Нора смотрела, как доктор Маренко настраивает крошечный окуляр.

– Это световой микроскоп, – сказала Магдалина, которую Нора наконец‐то привыкла называть по имени. – Принадлежал моей матери.

Нора никогда не видела ничего подобного. Это была не латунная вертикальная трубка, как у Хораса, а тяжелый деревянный ящик с хрупкими зеркалами и линзами, выступающими сверху.

– Итальянская модель, чтобы рассматривать и зарисовывать образцы, – добавила Магдалина. – Теперь мы просто ждем, пока нам вечером доставят новый образец.

– Что за образец? – спросила Нора, внутренне ликуя от чести провести уединенный вечер с наставницей.

– Терпение. – И Магдалина выпрямилась перед инструментом. Нора восхищенным взглядом окинула ее наряд с темно-синим лифом и широкими, похожими на пелерину рукавами, украшенный золотым шитьем и сапфирами. Из распашной юбки без кринолина выглядывала сборчатая нижняя; когда Магдалина шла, мягкая ткань струилась вокруг ее ног, и эффект был гипнотическим. Впрочем, гипнотическим для Норы в доме Магдалины оказалось всё: приглушенный свет торшеров зеленого стекла, гобелены, на которых были изображены не привычные сцены из римских мифов, а странные племенные узоры, фигурки экзотических животных, марширующие по каминной полке. На стене в раме висела картина, изображающая женщину с сурово сложенными губами, а под ней – написанный темным маслом портрет мальчика. Должно быть, взгляд Норы задержался на них.

– Николина Маренко, моя мать, – коротко пояснила хозяйка дома, роясь в ящике стола и доставая оттуда маленькую латунную отвертку. – Портрет получше есть в нашем родовом доме в Баньякавалло. Там живет мой брат. – Магдалина уставилась на портрет, словно разглядела его впервые за много лет. – Это лицо, которое она подарила миру, но не нам. Видела бы ты ее глаза, когда она смотрела сюда. – И Магдалина отверткой отрегулировала одну из латунных трубочек.

Нора устроилась на диване, набитом конским волосом, расстегнув манжеты и наслаждаясь свободой в незатянутом корсете. У нее никогда не было подруг, с которыми можно было бы вволю поболтать, и от новизны вечера, который предстояло провести с единомышленницей, кружилась голова. В комнату вошла молоденькая служанка Магдалины.

– Вот, принесла, dottoressa, – тихо сказала она, протягивая маленькую закупоренную бутылочку. Темное кобальтовое стекло скрывало содержимое. Бесшумно скользнув юбками, Магдалина подошла, взяла пузырек и поблагодарила Марию.

– Давай-ка поторопимся, – сказала она Норе, доставая из шкафчика микроскопа предметное стекло и пипетку. Девушка присоединилась к ней за столом, и Магдалина взяла пипетку с непонятным мутно-белым веществом.

Маренко осторожно поместила предметное стекло под объектив и сделала Норе знак.

– Смотри одним глазом в отверстие окуляра и подкручивай его, регулируй, чтобы четко видеть предметное стекло под ним. – Магдалина включила лампу, и Нора почувствовала тепло на щеке, пристраивая крошечное отверстие окуляра к глазу. Размытые тени превратились в маленьких существ, похожих на головастиков.

– Что это? – спросила Нора, невольно улыбнувшись, как всегда бывало, когда она вторгалась в невидимый мир. – Похоже на зародыши рыб.

– Нет. Не рыб. Человека, – ответила Магдалина. – Это сперматозоиды.

– Магдалина! – вспыхнув, пролепетала Нора. Снова взглянула в окуляр и увидела, как одно из этих существ взмахнуло длинным хвостом и скрылось из виду. – Но… они же… свежие, – ахнула девушка, не в силах скрыть ужас в голосе. – Кто принес образец?

– Не задавай лишних вопросов, и я не солгу тебе в ответ. Но в университете не так и сложно найти людей, желающих принять участие в дополнительных экспериментах. – Магдалина лукаво усмехнулась и посмотрела в окно на ржавое небо. Солнце, скрывшееся за горизонтом, еще окрашивало надвигающиеся сумерки в красноватый оттенок.

Нет, это не мог быть кто‐то из сокурсников… А вдруг донор знал, что образец предназначен именно для нее? Или, не дай бог, сам профессор?..

Чтобы скрыть смятение, Нора снова повернулась к микроскопу. Сперматозоиды нетерпеливо подрагивали.

– Ну да, я говорила, что любопытно было бы это увидеть. Просто мне казалось…

Магдалина рассмеялась.

– Значит, ты обо мне невысокого мнения. – Она оценивающе посмотрела на Нору и подошла ближе. – А мне вот было интересно, такая ли ты невинная, какой кажешься. От вида голого тела тебя уже не передергивает, но стоит мне упомянуть о половом акте…

Девушка залилась жгучим румянцем, и продолжать было уже незачем.

– Понятно, – протянула наставница.

– Я ведь не замужем, – пробормотала Нора.

Магдалина поджала губы, но не смогла скрыть веселья.

– А какое это имеет отношение к теме нашего разговора? Мой сын – тому подтверждение.

Теперь Нора поняла, что ее поддразнивают.

– Похоже, вы довольны жизнью, – лаконично ответила она. – Уверена, сын у вас замечательный.

– Чисто английский ответ! – рассмеялась Магдалина. – Да, я люблю своего сына Лисандро. Замечательный ребенок, живет с отцом и позволяет мне баловать его, когда удается. – Она указала на портрет маленького мальчика под изображением ее матери: на размытом черном фоне кожа ребенка казалась молочно-белой, а глаза – большими и серьезными. – Он не помеха мне решительно ни в чем.

У Норы сдавило грудь, и она затаила дыхание, не желая смотреть ни на свою наставницу, ни на обезумевшие сперматозоиды. Взгляд уперся в инкрустированную столешницу.

– Так, значит, даже с этим доктором Гибсоном, о котором ты упоминала, ты ни разу еще?.. – продолжала допрос Магдалина. – Так‐таки ничего?

Нора решительно покачала головой, сосредоточив все внимание на золотых листочках, вдавленных в экзотическое дерево. В Англии об этом никто не говорил с такой прямотой.

– Ну, тогда многое становится понятно, – тихо, с ноткой снисходительности произнесла Магдалина.

Нора резко вскинула голову.

– Многое?

Магдалина пристально посмотрела на нее, словно решая, стоит ли отвечать.

– Например, твоя наивность по отношению к доктору Перре. Он тебе не интересен? А ведь профессор богат и могущественен, не говоря уже о его необыкновенной доброте. – Маренко села и, приподняв густые брови, принялась с любопытством изучать лицо Норы.

– Хотите сказать, стать его любовницей? – Нора опять вздернула голову, словно норовистая лошадка, и отшатнулась. – Ни за что! Конечно, нет. Почему…

Брови Магдалины изогнулись в сочувственном удивлении.

– Ты привлекла его внимание. И легко могла бы заполучить Перру, если бы захотела.

Нора пожалела, что не надела блузку с высоким воротником. Кровь прилила к груди и шее, и Магдалина заметила это даже в тусклом свете. Теперь девушка вспомнила, почему избегает подолгу сидеть в гостиных с болтливыми сплетницами.

– Да профессор Перра пришел бы в ужас, если бы…

Наставница прервала ее, лениво взмахнув рукой.

– Если бы Сальвио слышал меня, он подтвердил бы мое мнение. Ты можешь и дальше притворяться сколь угодно слепой, но мой тебе совет: будь осторожней.

Нора вспомнила ласковые глаза Перры, когда он разговаривал с ней на недавнем вскрытии. Профессор не делал никаких двусмысленных жестов, когда они были одни, даже поздно ночью. Все равно как заявить, будто в нее влюблен Хорас.

– Я думаю, вы ошибаетесь, – возразила она, сурово сжав губы, хотя голос дрожал.

– Пусть это останется на твоей совести, – пожала плечами Магдалина. – Лично я считаю, что тебе эта связь была бы выгодна. Кстати, Сальвио – приятный собеседник и очень милый человек. – Она снисходительно махнула рукой. – Какая же ты все‐таки загадочная девушка: безродная и небогатая, но умеешь расположить к себе одаренных и могущественных мужчин. – И наставница наклонила голову, словно заметив в лице собеседницы нечто новое.

Нора стиснула зубы, чувствуя, как холод кабинета обволакивает ее пылающую кожу.

– Хорас Крофт принес меня домой, когда ребенком я была на волосок от смерти. И никогда в жизни я никого к себе не располагала…

Магдалина сжала ей плечо крепкой ладонью, останавливая поток слов, готовый хлынуть изо рта. В комнате воцарилась тишина, и лицо Магдалины смягчилось.

– Ну, будет, будет тебе, не горячись. Я просто поддерживала разговор. Но теперь вижу, что это бесполезно. Ты ягненок в логове льва. – Маренко бросила на нее задумчивый жалостливый взгляд. – Мое предупреждение остается в силе. Будь осторожна.

Подбородок у Норы дрожал от протестов, которые пришлось подавить, когда Магдалина прервала ее. Девушка проглотила их, расправив плечи, повернулась к микроскопу и сделала вид, что изучает препарат, но видела лишь размытые очертания. Рядом тихо шипела газовая лампа.

– И не переживай насчет образца, – заметила Магдалина после недолгой паузы. Нора подняла взгляд от спермы и увидела, что наставница наблюдает за ней из парчового кресла. – Это не от Сальвио.

На той стороне стола в холле, где обычно сидел Хорас, сегодня утром лежала привычная стопка писем. Но на противоположной, своей стороне Дэниел заметил два послания, ожидающих его. Он обрадованно улыбнулся, хотя бо́льшую часть ночи провел с пациентами (три случая дифтерии в одной семье и женщина, которой покалечило руку в результате несчастного случая на обувной фабрике), и еще нужно было сделать четыре звонка в Вест-Энд, прежде чем отправиться на дежурство в больницу Святого Варфоломея. А улыбался он, потому что сегодня был вторник, а по вторникам обычно приходили письма от Норы.

Одной рукой обмотав вокруг шеи пестрый шарф, другой Гибсон сгреб письма и направился к двери. По пути он разорвал конверт и рассеянно махнул рукой, подзывая экипаж.

– Чего застыл‐то, везти тебя аль нет? – Разгневанный кучер махал рукой с козел пыльной кареты, привлекая внимание Гибсона.

Тот поднял глаза, по-прежнему стоя на тротуаре.

– Да-да, простите. Дом тринадцать по Рассел-сквер.

А новый рулон марли он с собой взял? Дэниел открыл сумку, чтобы проверить. Да, вот он, рядом с футляром для инструментов.

– Так вы намерены сегодня ехать, сэр? – спросил кучер с преувеличенной вежливостью.

– Да, – кивнул Дэниел, не обращая ни малейшего внимания на нетерпение возницы, сел в экипаж и тут же снова погрузился в письмо. Следуя собственной традиции, Нора опять вложила рисунок: на сей раз они с пухлолицей монахиней, нацепив плотные фартуки, трудились над сложным перегонным аппаратом, окруженные клубами пара. Судя по тому, какое яростное внимание светилось в похожих на изюминки глазах сестры и как раздувались у нее щеки, и без того пухлые, словно клецки, Нора явно хотела вызвать у возлюбленного улыбку. Ее волосы вились кудряшками, торчащими в разные стороны. Рисунок был сделан только карандашом, но представить себе румянец на щеках девушки и бледное сияние светлых волос не составило никакого труда. Брови, необычно темные для столь белой кожи и не по-модному широковатые, очень знакомо изогнулись, свидетельствуя не только о полной поглощенности работой, но и о том, что Нора, вероятно, прикидывала, на каких пациентах в первую очередь опробовать лекарство.

Гибсон так и представил себя рядом, и даже почти чувствовал запах измельченных листьев, разложенных на нарисованном столе. Женщины словно шевельнулись: Нора как раз собиралась убавить огонь, а сестра потянулась за пипеткой, не отрывая взгляда от жидкости, скапливавшейся в круглой колбе.

Как же ему хотелось быть там, мыть стеклянную посуду, обрывать листья со стеблей, развязывать узел на талии Норы, когда придет пора снимать фартук. Свою работу он, без сомнения, любил, но…

«Мой день без тебя просто нудная рутина. Что вы там варили с монахиней?» – хотелось написать в ответ.

Интересно, если бы Нора прислала ему рецепт Мадонны Агнес и он его опробовал, смягчило бы это тоску по любимой или, наоборот, только усугубило? С какой точностью ни воспроизводи формулу, это далеко не то же самое, что работать вместе, как в прежние дни и, дай‐то бог, в грядущие годы.

Даже если прямо сейчас быстро написать ответ, письмо дойдет только через две недели. Однако Дэниела прямо‐таки обуревало желание ответить невесте, словно она была где‐то рядом и ждала его слов, хотя через несколько минут ждала его лишь миссис Литтон-Уайт на Рассел-сквер, надеясь, что с помощью эфирного ингалятора он безболезненно удалит ей мозоли.

Молодой хирург неохотно сложил письмо Норы – хотя бы одно из них у него всегда было припрятано в нагрудном кармане – и заглянул в саквояж, чтобы еще раз проверить инструменты, а там под стетоскопом обнаружилось второе послание, еще нераспечатанное и скомканное. Он вынул конверт и разгладил на колене. Письмо было от леди Стивенсон.

Дэниел сломал печать и снова улыбнулся, потому что щедрость леди могла бы многое изменить для их пациентов. Хорас уже заказал новые матрасы, постельное белье и железные кровати, чтобы заполнить палаты их расширяющейся клиники. Он подбирал новых санитаров, рассматривал чертежи новой модели эфирного ингалятора…

После вежливого приветствия на второй строке Дэниел остановился, чувствуя, как быстрее забилось сердце. Он вернулся к началу, читая слово за словом.

– Сэр! Приехали, сэр.

Гибсон поднял глаза и увидел, что экипаж стоит перед домом Литтон-Уайтов. С тем, чтобы мчаться в больницу и требовать ответов от Викери, черт бы его побрал, придется повременить.

Добравшись до Святого Варфоломея, Дэниел уже настолько пылал гневом, что от него чуть ли не искры летели. Заглянув в операционную к Хорасу, который приводил в порядок инструменты после удаления камней из мочевого пузыря какого‐то бедняги, он сердито дернул головой и, схватив наставника за руку, потащил по коридору.

– На этот раз я его, пожалуй, все‐таки убью, – прорычал Дэниел.

– Викери‐то? – понимающе кивнул Хорас. – Да уж, поступок несправедливый.

Дэниел остановился.

– Вам леди Стивенсон тоже написала? – Как тогда, черт возьми, Крофт может оставаться таким спокойным?

Профессор меж тем выглядел озадаченным.

– Леди Стивенсон? При чем тут она? Конечно, формально твое новое назначение является повышением, но вряд ли можно…

– О чем это вы? – перебил Дэниел.

– Так Викери же тебя якобы повысил. Перевел с детского отделения на третью и четвертую палаты.

Гибсон проглотил горячий комок в горле. Достаточно сильных ругательств не нашлось, поэтому он молча протянул Хорасу письмо.

Тот начал читать, нахмурив брови.

– Но… она же обещала! Викери не может…

– Прекрасно может, как видите, – пробормотал Дэниел, с такой свирепостью глянув на проходящего мимо санитара, что тот шарахнулся в противоположный конец коридора. – И если уж ее муж решил отправить деньги сюда, она ничего не сможет поделать. Кто… – Гибсон замолчал, кипя от злости, которая мешала говорить. Несомненно, врач, назначенный заведовать детским отделением, получит полное право распоряжаться даром леди Стивенсон в двести пятьдесят фунтов. И в палату может запускать кого угодно, если он о таком вообще думает, в чем Дэниел сомневался, поскольку заменит его наверняка один из приспешников Викери.

– Нет, я все‐таки надеру ему задницу, – рявкнул Хорас. Дэниел придержал учителя за плечо, встревоженный багровым румянцем, залившим его лицо, а свободной рукой принялся охлопывать карманы в поисках запасного флакона с каплями, который со времен приступа, случившегося с Крофтом в Офицерском клубе, теперь всегда носил с собой.

– У меня тут и свое имеется, – проворчал учитель и одним быстрым движением глотнул невесть сколько капель.

Дэниел поднял брови.

– Вот только лекций о дозировках мне здесь не читай, – отрезал Хорас. – Я так делал, когда ты еще в коротких штанишках ходил.

– Надо поговорить с Викери, вдруг это хоть как‐то поможет, – предложил Дэниел, уже успокоившийся и благодарный сам себе за это. Викери ведь мог втайне рассчитывать, что Гибсон вспылит, устроит скандал: идеальный повод уволить его, а если повезет, то и Крофта. – Но нет смысла врываться к нему и начинать орать…

– Он не имеет права убирать тебя с детского отделения. Ты должен отказаться, – заявил Хорас. – Еще чего, подчиняться приказам этого чумного бубона, этой вонючей кучи кожи и костей…

– Стратегия. Уверен, она у него есть, – тихо возразил Дэниел. – А у нас?

Когда они вошли в кабинет заведующего хирургическим отделением, Хорас все еще что‐то бормотал себе под нос, но сумел выдавить улыбку – такую устрашающую, что молодой помощник аптекаря, писавший под диктовку доктора Викери, испуганно побледнел.

– А, доктор Гибсон! Доктор Крофт! Вы, должно быть, пришли меня поблагодарить, – промурлыкал Викери, поглаживая пальцами бювар и плавно поднимаясь на ноги.

– Отпусти помощника, Сайлас. – Хорас стоял недвижно, словно одинокий утес в бушующей Атлантике, и от его фигуры исходили волны властности.

– Я решительно отказываюсь подчиняться приказам…

– Ступай, – тихо прошипел Хорас. Молодой человек вопросительно посмотрел на Дэниела и убежал. Улыбка тут же исчезла с лица Викери.

– Я не собираюсь переходить на другое отделение. – Гибсон решил, что начать лучше все‐таки с заявления, а не с претензий.

Викери небрежно тряхнул рукой, словно отмахиваясь от молодого коллеги, как от комара.

– Я предлагаю вам честь и повышение до должности главного хирурга женского отделения, а вы являетесь с жалобой?

– Вы лишь стараетесь не подпустить меня к моим пациентам и средствам, которые я для них добыл.

– Я не могу позволить вам срывать нашу общую работу ради частных проектов или уводить пациентов из Святого Варфоломея.

– Какая глупость… – застонал Дэниел. – Вы же и сами знаете, что больных всегда больше, чем может обслужить любая больница и любой врач.

– Тем не менее репутация этого учреждения…

– Ты украл наши деньги, – вмешался Хорас, хлопнув ладонью по столу. – Если бы пожертвования предназначались моим пациентам, меня бы твой гнусный поступок нисколько не удивил, но речь о больных дифтерией, которых сам ты отказываешься лечить!

Викери напрягся.

– Так, Гибсон, считайте, что назначение отменено. Вас ждет почетная должность медбрата в отделении доктора Уилмотта, доктор же Крофт может просто уйти в отставку.

– В отставку? – повторил Хорас. – И как ты себе это представляешь, Сайлас? Как отразится на репутации нашей больницы, если я отправлю всю эту грязную историю в газеты? Или доложу самой королеве! – Последние слова он процедил сквозь зубы, давая им рассыпаться угольной пылью в наэлектризованном воздухе.

Глаза у Викери сузились, а губы изогнулись в леденящей улыбке.

– А мне бы не хотелось докладывать наверх о твоем прогрессирующем старческом маразме. С каждым днем, Крофт, ты становишься все более сумасбродным. Молва о твоих странностях и непомерных тратах уже достигла высших кругов. Ты действительно заложил дом, чтобы построить бесплатную лечебницу для нищих? Да еще и после того, как отправил эту бесстыжую девку, которую называешь своей воспитанницей, в Италию в бесплодной погоне за медицинской степенью. И во сколько, помимо всего остального, обошлась тебе эта утеха?

Гибсон дернулся вперед, но Хорас оказался проворнее и швырнул в стену хрустальную чернильницу, которая заляпала темными пятнами белую стену и, не разбившись, упала на пол. Дэниел схватил взбешенного наставника за руку, прежде чем очередная вещь Викери стала жертвой ярости Крофта.

– Нет, – шепнул молодой врач, едва заметно покачав головой.

Викери поначалу пригнулся, а потом выпрямился во весь рост и горделиво откинул назад прядь напомаженных черных волос с проседью, упавшую ему на лоб.

– Спасибо, что подтвердил мою точку зрения и оставил доказательства своего старческого безумия. Твои дни здесь сочтены. Ты закончишь жизнь в нищете и безвестности, всеми забытый и жалкий.

Хорас дернулся, но Дэниел не ослабил хватки. Сейчас не стоило апеллировать к общественному мнению или высокородным покровителям. Слишком уж опасным могло оказаться обвинение Викери, особенно если учесть забрызганную чернилами стену.

– А если бы этим мы могли спасти твоих детей, – поинтересовался Хорас, – ты тоже отказал бы? Велел бы коллегам ограничиться неэффективными мерами?

Викери, словно высеченный изо льда, не соизволил даже глазом моргнуть, не говоря уж о том, чтобы ответить.

– Я сообщу Уилмотту о вашем новом назначении, – заявил он Гибсону.

– Твоим сыновьям повезло, что они умерли. – Крофт, словно скальпелем, полоснул Викери острым взглядом опасно сузившихся глаз. – Если бы они видели тебя сейчас, им было бы стыдно.

И тут глава хирургии все‐таки потерял самообладание и вбил кулаки в стол так, словно собирался через него перепрыгнуть.

– Крофт, ты…

– Вы первым задели родных доктора Крофта, – вклинился между ними Дэниел. – Поэтому либо извольте извиниться за клевету, либо не смейте более никогда упоминать имени мисс Биди. – Он взглянул на Хораса, отметив, что у того на лбу выступил пот и начали подрагивать руки, что пока было заметно только вцепившемуся в него Дэниелу. – Как заведующий хирургическим отделением этой больницы, вы имеете право назначать меня в третье и четвертое отделение, но медбратом я не буду ни при ком, – твердо закончил он, ведя наставника к двери.

Возвращение в холл было похоже на всплытие после погружения под воду. Оба жадно втянули воздух.

– Сюда, – сказал Гибсон, указывая на первое же свободное помещение – патологоанатомическую лабораторию с баррикадами книжных стеллажей вдоль стен и двумя микроскопами, стоящими на рабочей поверхности из мыльного камня.

Хораса не пришлось уговаривать сесть. Дэниел нашел стул себе и расстегнул воротник. Из-за спешки одна пуговица оторвалась и упала на пол. Миссис Фиппс всегда укрепляла им с Хорасом пуговицы, чтобы они выдерживали практически любые испытания, но сегодня Дэниел был даже рад непрочности ниток. Нужно было отдышаться.

– Может, нам поговорить с леди Стивенсон… – предложил он наконец.

– Да у нее же права голоса нет. – Хорас растер грудину костяшками пальцев.

Так и было. У Дэниела перехватило дыхание. Леди Стивенсон – женщина импозантная, но, если вздумает перечить мужу в финансовых вопросах, проиграет непременно. Свое состояние она передала в руки супруга в тот день, когда взяла его титул и имя.

– Тогда с лордом Стивенсоном. Думаю, он поможет уладить дело. Ну, как ваша боль, проходит?

– Еще нет. – Хорас охнул, его лоб покрылся испариной.

Что сделала бы Нора? Гибсон представил, как она поворачивается, сосредоточенно хмурясь, и холодным критическим взглядом оценивает состояние учителя. Голову склонила набок, а светлые волосы рассыпались по плечам. «Подними ему ноги. Помассируй плечи, чтобы стимулировать приток крови. Упомяни море».

Дэниел подтащил набитый новыми книгами ящик, скрежеща и царапая по вымощенному плиткой полу.

– Поднимите-ка ноги, Хорас, – распорядился он, взявшись за лодыжки учителя и надежно уложив ступни на ящик. – Неплохо бы ненадолго сбежать от Викери, и вообще из Святого Варфоломея, и добраться до моря. Нора все время говорит, что ей хочется отдохнуть на побережье, но она слишком занята учебой. – Гибсон вспомнил о третьей задаче и, опустившись на колени рядом с Крофтом, принялся энергично разминать его массивные плечи. – А теперь как, полегче становится?

– Вроде отпускает. – Хорас редко соглашался на медицинскую помощь, но сейчас выдохнул и закрыл глаза, пока коллега делал ему массаж. Когда профессор заговорил, голос у него был тихим и усталым. – Мы должны раздобыть эти деньги, Дэниел. Я ведь их уже потратил.

Молодой врач наблюдал, как на бледном лице сидящего перед ним человека наряду с беспокойством проступило несвойственное ему смирение. И Дэниелу это совсем не понравилось.

– Я знаю. Не волнуйтесь об этом сейчас. Мы выберемся на другую вечеринку и найдем выход.

В конце концов, благотворительностью в Лондоне занимается не одна леди Стивенсон.

Пройдя полмили быстрым шагом и еле переводя дух, Нора и Поцци добрались от университетской библиотеки до больницы. Девушка на ходу торопливо доедала грушу. Проглотив последний кусочек, она отерла губы тыльной стороной запястья и выбросила огрызок. Поцци, придерживая ей дверь, глянул с укоризной.

Прочитав осуждение у него на лице, Нора закатила глаза.

– Да поела я, поела.

– Ага, так, словно повинность исполняла, – хмыкнул юноша.

– С чего ты взял, что должен заботиться обо мне? – буркнула Нора, когда они поднимались по лестнице.

– Ну, ты очень красивая, – заявил Поцци как ни в чем не бывало. – А еще потому, что ты моей заботы явно не хочешь, чем привлекаешь меня еще больше.

– Вот зря я завела с тобой дружбу, – фыркнула девушка.

– Как будто у тебя выбор большой. Радуйся, что у такой колючки, как ты, есть хотя бы я, – парировал Поцци, улыбаясь.

– Неужели больше никто?.. – Румянец, заливший щеки, не дал договорить, поэтому она лишь беспомощно махнула рукой. Но Поцци понял.

– Ну отчего же. Вполне может появиться кто‐то еще, – ухмыльнулся он. – В ближайшем будущем. Но это не мешает мне восхищаться тобой.

Она цыкнула на него, чему научилась у Магдалины.

– Уверен, у твоего парня, который остался в Англии, множество достоинств, – сказал Поцци. – Но он там, а я здесь.

– А как насчет твоей девушки? – парировала Нора.

– А кто сказал, что у меня только одна девушка?

Нора подняла брови.

– В таком случае вряд ли у тебя в сердце найдется место для меня.

Юноша прижал руку к груди.

– Для тебя место найдется всегда… – И отпрянул, потому что она замахнулась на него тяжелым саквояжем.

Так, перешучиваясь, они добрались до палат, где времени на болтовню не осталось. Но ближе к концу дня, когда Нора устало подсчитывала использованные сестрой Мадонной Агнес запасы и записывала цифры в гроссбух, монахиня и Поцци нашли ее.

– Только что поступил мальчик со сломанной рукой. Сложный перелом, – уточнил Поцци. – А доктор Маренко уже ушла.

– А доктор Вентуроли? – спросила Нора.

– Он у пациента с ожогами, который поступил вчера, – пояснила сестра Мадонна Агнес.

– Придется его позвать, – вздохнул Поцци. – Ведь…

– Пойдем, я посмотрю, – сказала Нора, уже отталкиваясь от стола. Бартоломео отвел ее в палату напротив, где на кровати съежился мальчик, вспотевший, бледный, с расширенными глазами. Отец стоял рядом, и лицо у него было так же измято тревогой, как и шляпа, которую он нервно комкал. Подойдя поближе, Нора собралась с мыслями и заметила на пыльном лице отца дорожки от слез. Мальчик был малорослый, на вид лет десяти, но такой заморенный, что ему вполне могло быть и четырнадцать. Бедняки-недокормыши росли медленно. Бедняга прижимал к себе левую руку, обмотанную рубашкой, уже красной от крови. Отец в замешательстве посмотрел на подошедшую Нору.

– Я студентка медицинского факультета, – быстро пояснила девушка, надеясь сразу же отмести бессмысленные протесты. – И попытаюсь помочь вашему сыну.

Отец кивнул, не отрывая взгляда от мальчика.

– Он упал с тележки, и по нему проехалось колесо. Хорошо хоть тележка была пуста, но…

Поцци осторожно снял окровавленную повязку, под которой оказался открытый перелом плеча. Кости не торчали, но к краю раны прилипла грязь.

– Странно, почему кости не видно? – удивилась Нора, наклоняясь вперед, а мальчик снова вскрикнул.

– Я его осмотрел, прежде чем пойти за тобой, – тихо и быстро пояснил Поцци. – Мне показалось, что я смогу сам наложить шину, но когда ощупал рану, то понял: обломки слишком мелкие, не срастутся. К тому же некоторых частей, по-моему, недостает. Видишь, где кожа разорвалась? Похоже, колесо сильно надавило…

– Да-да, я понимаю, – перебила Нора, действительно поняв. Профессор Вентуроли всегда учил не описывать при пациентах никаких ужасов, а говорить просто и спокойно, не раскрывая серьезности случая, чтобы не напугать.

– Я считаю, что нам следует как можно скорее облегчить его боль, – добавил Поцци, сочувственно посмотрев на отца.

Ампутировать было проще всего, к тому же у Поцци сильные и быстрые руки. Нора уже собиралась послать его за ингалятором, когда…

– Разреши мне дать ему эфир, – попросил ее приятель. – Попрактиковаться хочу.

Девушка кивнула, радуясь, что он, в отличие от других студентов, никогда не мешал ей работать пилой. Среди всхлипываний мальчика слышался успокаивающий шепот молитвы сестры Мадонны Агнес.

– Аз есмь воскресение и жизнь [17], – бормотала она, одной рукой сжимая распятие, а другой водя по голове мальчика.

Нора опустила глаза и повернулась к своему саквояжу. Предстоящая операция казалась несложной и не вызывала никаких опасений. От руки останется достаточный обрубок, чтобы сформировать вполне пригодную для жизни культю. Девушка осторожно сняла с мальчика грязную, пропитанную кровью рубашку и затянула жгут, одновременно следя, как Поцци готовит ингалятор.

– У нас есть чудесное лекарство, о котором вы наверняка слышали. Эфир называется, – объясняла она в основном отцу, поскольку мальчик был слишком погружен в боль и не слышал ее. – От него… – Она заколебалась. – Как зовут вашего мальчика, синьор? – тихо спросила она отца.

– Альдо, – ответил тот.

– Альдо вдохнет его пары и быстро уснет. Он ничего не почувствует.

Поцци то же самое шептал на ухо мальчугану, прикладывая резиновый ингалятор к его рту и носу и терпеливо ожидая, пока эфир нагреется на спиртовке. Ребенок не сопротивлялся и не пытался оттолкнуть маску. Веки у него отяжелели, а конечности ослабли. Нора наблюдала, как поднимается и опускается грудь пациента, и считала вздохи.

Сестра Мадонна Агнес отвела протестующего отца в сторону.

– Просто побудьте в соседней комнате. Вы услышите, если сын позовет, – пообещала она. – Вы же не хотите смотреть, как ребенку отрезают руку.

По серому лицу отца потекли новые слезы, но он подчинился указаниям монахини и вышел из палаты.

– Я проверю, – и Нора сунула палец в рану. Мальчик пошевелился, но не издал ни звука. – Чувствую осколки. Ты прав. Руку лучше ампутировать. Даже если он выживет с таким повреждением, конечность все равно останется искалеченной.

– Думаю, резать надо сантиметрах в десяти от раны, – сказал Поцци, и Нора улыбнулась, вспомнив, каким нерешительным и неуверенным в себе он был всего несколько месяцев назад.

– Да, место подходящее. Там и сосуды будет легко найти.

Она резала, перевязывала и сшивала, а Бартоломео ловко ассистировал, подавая скальпели, пилы и иглы. Через несколько минут работа была закончена: изуродованная рука лежала в корзине, полной опилок, готовая к отправке в анатомическую лабораторию.

– Мы проделали хорошую работу, – довольно заявил Поцци, пока санитары несли пациента в палату для выздоравливающих.

– Жаль, конечно, что мальчишка в таком возрасте лишился руки. – Нора налила воды в таз, чтобы вымыть руки. Стоило Поцци подойти, она тут же отошла в сторону и принялась обтирать ладони о чистое место на фартуке. – С эфиром ты управился как нельзя лучше, – похвалила она.

Поцци, просияв, взял мыло и стал намыливать засохшую кровь.

– Я подумал, что стоит начать с минимального количества эфира и увеличивать постепенно, ну, как с лягушкой, которую варят на медленном огне… И ведь сработало. – Он сосредоточился на мытье, оттирая засохшие пятна.

Собрав скальпели, Нора повернулась к нему:

– И каковы ощущения?

– С этой стороны стола лучше. – Юноша улыбнулся, на худом лице появились смешливые морщинки. – Рядом с тобой лучше. Если бы все хирурги были похожи на тебя, я мог бы целый день оперировать. Вентуроли, например, кричал бы на меня до последнего стежка.

– Вот и помни об этом, когда сделаешься наставником и у тебя появится нерадивый ученик. – Она подождала, пока Бартоломео закончит мыть руки, и бросила ему белоснежное полотенце. Юноша принялся тщательно вытирать каждый палец, внимательно их рассматривая, словно боялся снова встретиться с ней взглядом.

– А ты оптимистка, – только и ответил он.

В тот вечер Нора позволила ему проводить ее домой. Сегодня юноша был разговорчивее обычного и, в очередной раз повспоминав давешнюю операцию, перешел на своих родных. Проходя под портиками, они миновали группу облаченных в рясы сестер Священного Агнца, которые деловито раздавали коричневые лепешки и грубые шерстяные одеяла бездомным нищим. Оживленно жестикулируя, Поцци рассказывал о своих одиннадцати братьях и сестрах. Как и в большинстве семей, болезни сократили их число. Те, кто выжил, рассчитывали, что теперь, когда не стало и отца, Поцци выйдет в люди и будет их поддерживать.

Нора старательно слушала повествование сокурсника, но представляла себе, какие трудные годы его ждут. Взгляд скользил по узким плечам, хрупкому телу, встревоженному лицу: как же Бартоломео не похож на других хирургов, которых она знала. Кому пришло в голову изо всех университетских специальностей выбрать для него медицину? Нора мысленно с укором покачала головой в адрес неизвестного умника и улыбнулась Поцци, побуждая его продолжать. Ему хотелось выговориться, а ей было в радость слушать его излияния.

– Еще один случай сепсиса, – пробормотал профессор Вентуроли небольшой группе студентов, когда они подошли к следующему пациенту. Как всегда, врач старался, чтобы пациент его не слышал: зачем обременять больных печальной правдой? Нора узнала пациента, пожилого мужчину, которому удалили болезненный карбункул сбоку на колене. Она давала ему эфир. – Можно нам взглянуть на место вашей операции, синьор Гаццола? – спросил профессор Вентуроли и принялся дружелюбно болтать с пациентом, пока откидывал простыни и снимал повязку. А вот к чему Нора была совсем не готова, так это к виду красной полосы вдоль большой подкожной вены, словно нарисованной румянами. Один из студентов прикоснулся к полосе, но Нора уже знала, какова она на ощупь: горячая, набухшая, но не такая затвердевшая, как при флебите. Поцци рядом расправил плечи и покрутил лопатками, словно разминая ноющие мышцы и пытаясь глянуть поверх головы Сагезе.

Вентуроли дал им всем возможность хорошенько рассмотреть место операции, а потом, подбодрив напоследок синьора Гаццолу, увел группу, чтобы посовещаться.

– Итак, синьор Поцци, – обратился профессор, и Бартоломео резко выпрямился. – Какой диагноз поставите и лечение пропишете?

Юноша сглотнул и переступил с ноги на ногу.

– Сепсис, без сомнения. Поражена подколенная вена…

Нора зажмурилась, отчаянно желая, чтобы он исправился.

– Да нет же, очаг инфекции локализуется ближе к коленной чашечке, – озабоченно нахмурился Вентуроли. – Большая подкожная вена. Она идет к сердцу. Как думаете, что нам следует делать?

Поцци покраснел, взгляд стал чуть рассеянным. Он явно нервничал, и это было странно. Несколько месяцев назад он мог бы так себя вести, но не сейчас.

– Ногу нужно ампутировать, пока инфекция не добралась до тазобедренного сустава, – ответил юноша, и Нора затаила дыхание.

А потом инстинктивно потрогала тыльной стороной ладони лоб Поцци. Ее странное движение заставило Вентуроли замолчать, а одного из студентов – сердито зыркнуть на нее.

– Да он весь горит, причем явно не от смущения и не оттого, что в палате жарко, – встревоженно произнесла Нора.

Кожа у юноши пылала, но была сухой. Девушке и в голову не приходило что‐то подозревать, пока она не прикоснулась к нему.

Глаза у Бартоломео расширились, он поднес руку к лицу, и Вентуроли тоже прикоснулся к его щеке.

– Синьорина Биди права, – согласился профессор. – Поцци, вы давно чувствуете себя плохо?

– Да не чувствую я себя плохо. Просто устал, – настаивал Поцци.

– Вот и ладно, – кивнул Вентуроли, все еще хмурясь. – Мисс Биди, отведите юношу к сестрам, пусть найдут ему тихое местечко и уложат в постель. Хорошо, что вы распознали симптомы.

Щеки у девушки дрогнули, но выдавить улыбку она не смогла. Тыльную сторону ладони, которой она прикоснулась к приятелю, все еще обжигал жар.

– Пижонка, – прошептал Поцци, когда она медленно вела его вниз по лестнице в палату для выздоравливающих. – Лучше меня самого знаешь мои симптомы.

Нора слабо усмехнулась. Накануне они не виделись. Сколько времени парень находится в таком состоянии?

Сестра Бенедетта предоставила ему отгороженную ширмами кровать и отправила Нору назад.

– Он под щедрой Божьей опекой и в моих надежных руках, – заявила монахиня, наливая парню бокал слабого вина. – Приходите позже, ему будет намного лучше.

Опустив голову на пуховую подушку, Поцци зажмурился, словно от боли, но, отпив поднесенного вина, довольно разулыбался. Ни он, ни монахиня не выглядели обеспокоенными. Возможно, небольшая лихорадка пойдет юноше даже на пользу и позволит хорошенько отдохнуть.

– Ну вот, теперь не ленись есть вкусную еду сестры, пить ее вино и валяться целый день, – поддразнила его Нора.

Юноша улыбнулся и открыл глаза, но от усталости они снова закрылись.

– Постараюсь, – пробормотал он.

Нора в кабинете просматривала свои дневные заметки, когда очень тихо, что было для нее нехарактерно, вошла Магдалина.

– Да? – встрепенулась Нора, надеясь, что наставница не потащит ее на очередные трудные роды. Она мечтала о тихом вечере с миссис Фиппс и таком количестве тортеллини, какое только сможет уместиться в ее бедном желудке, пустом с самого утра.

– Поцци, – выговорила Магдалина одеревенелыми губами.

– Что? – не поняла девушка. Несмотря на непроходящее утомление и лихорадку, через три дня, проведенных под присмотром сестры Бенедетты, парень чувствовал себя хорошо. Нора видела приятеля всего час назад, и он со смехом признался, что итальянское слово lumaca означает вовсе не ткань с начесом, как он ей давеча сказал, а слизняка. Теперь Нора поняла, почему пациентка с вывихнутым запястьем так странно на нее посматривала.

Магдалина промолчала, и Нора отложила перо. Она не заметила, как стемнело в комнате, пока не попыталась разглядеть в полумраке лицо наставницы. Оно показалось ей напряженным. Доктор Маренко открыла рот, но передумала и закрыла.

– Вы меня пугаете, – неуверенно улыбнулась Нора, но Магдалина не кинулась развеивать ее страхи, как можно было бы ожидать. Улыбка Норы истаяла, желудок сжался.

– У него столбняк, Элеонора.

Нора снова заулыбалась и вздохнула с облегчением.

– Да нет же. – Это был не отчаянный крик отрицания, а решительное утверждение. Магдалина наверняка ошиблась. Нора встала, скорее раздраженная неточным диагнозом, чем напуганная. – Поглядели бы вы на него час назад: челюсть прекрасно двигалась.

– Элеонора…

– Никакой напряженности. Никаких спазмов. Что заставило вас подумать…

– Меня только что нашла сестра Бенедетта. У Бартоломео стало сводить судорогой руку. – В усталых глазах Магдалины светилось явное нежелание говорить. – Монахиня тоже начала подозревать.

– Всего одна судорога в руке? – Недоверие Норы сменилось разочарованием. Уж Магдалине‐то следовало бы разбираться получше. – Он пролежал в постели три дня. Наверное, просто мышцы затекли. К тому же у него болела спина… – Ее слова сорвались в тишину, словно в пропасть.

Поцци ведь всякий раз, когда она его навещала, умолял помассировать ему плечи. И она проходилась пальцами по его жилистым мышцам и смеялась, что он слишком перетрудился и довел свою спину до такого состояния. «Так ты к тридцати годам в горбуна превратишься», – упрекала девушка.

– У него болезнь проявляется необычно, – попыталась объяснить Магдалина. – И судорога была не одна. С тех пор, как ты ушла от него после ужина, уже три приступа случилось. Но я не нашла на нем ни одного пореза. Ты, случайно, не помнишь, где он мог недавно пораниться?

У Норы онемел язык, а в глазах все помутилось, и очертания кабинета расплылись. Она машинально потянулась к саквояжу и попыталась убрать туда свои записи. Какой‐то образ робко шевельнулся в мозгу, словно пытаясь избавить ее от неприятного ощущения, связанного с попыткой вспомнить.

– Нет. – Она повернулась к Магдалине: – На прошлой неделе мы ампутировали руку мальчику. Думаю, это была последняя операция, которую делал Поцци. Если бы он порезался, то сказал бы мне.

– Тринадцатилетний подросток с ампутированной конечностью, умерший от столбняка? – Слова Маренко падали тяжело, вымученно, а сама она была слишком убита горем, чтобы скрывать потрясение.

Нора затрясла головой. Ведь резала‐то она. А Поцци просто держал ингалятор. Он не мог заразиться. Но, с другой стороны, он осматривал рану еще до нее. Подтверждения вдруг выстроились в четкую картину, неумолимую, словно приговор.

Магдалина выхватила саквояж из рук Норы.

– Знаю, трудно поверить, – согласилась она с молчаливым протестом девушки, подталкивая ее вперед. – Надо действовать быстро и энергично. Я хочу, чтобы его немедленно перевезли ко мне домой, пока не стало хуже. У меня будет спокойнее, и мы сможем сидеть с парнем. А если понадобится, кто‐нибудь из сестер придет и поможет.

Нора снова кивнула, оцепенение все еще сковывало ее рот, как и мозг.

– Нужно сообщить его родным. – Она представила себе братьев и сестер Поцци, выживающих на грани нищеты и ожидающих, когда он начнет зарабатывать. По непонятной причине она почти ненавидела их за то, что они нуждались в его заработках и вынудили окунуться в опасный мир медицины.

– Повозка уже ждет. Сестра Бенедетта распорядится положить туда матрас, чтобы мы могли передвигать больного, не заставляя садиться. Я не хочу спровоцировать новые приступы. – Магдалина торопливо шла по лестнице, а сливовая юбка волочилась сзади.

– А он сам‐то знает? – спросила Нора, и нога ее застыла на полпути.

Шаги доктора Маренко перестали отдаваться эхом по каменным ступеням. Она медленно повернулась.

– Я ему не сказала.

– И не надо, – согласилась Нора, и слово повисло между ними. Она почувствовала на себе укоризненный взгляд Хораса из далекого Лондона, но на этот раз разделяла мнение доктора Вентуроли. Пусть лучше Поцци не знает, меньше будет страдать. – И мы должны притвориться, что ничего серьезного нет.

Тонкие губы Магдалины ничего не выражали, а суровые глаза не отрывались от лица Норы.

– Пока что, – согласилась она. – Мы еще можем его вытащить, если случай легкий.

Нора на каждом шагу неуклюже молилась, по сжатым челюстям и шевелящимся губам Магдалины понимая, что та делает то же самое.

Дэниел не считал полночь ужасающим временем. В этот час он чаще всего бодрствовал: исследовал, препарировал либо просто лежал без сна, надеясь, что он не одинок в своих мечтах. Гибсон набросал в воображении множество сцен будущего, и так подробно, словно их нарисовала сама Нора. Иногда эта воображаемая жизнь казалась даже более реальной, чем та, которую он вел в ожидании возвращения любимой.

– На сегодня всё? – Хорас поднял взгляд от стопки счетов.

Кивнув, Дэниел подавил зевок и сунул гроссбух лечебницы в неглубокий выдвижной ящик. Как и остальные детали в их новой мебели, этот задвинулся почти бесшумно. Но даже это заставило его нахмуриться еще сильнее. Во сколько же им обошелся такой прекрасный письменный стол?

– Завтра вечером мы с тобой проводим демонстрацию удаления опухоли под мышкой у мистера Криппа, – напомнил Крофт, складывая бумаги.

Дэниел рассеянно кивнул. Он не был уверен, что поздние лекции не вредят состоянию учителя, хотя после них настроение у профессора было чудесным. Кое‐как отлежавшись тогда в патологоанатомической лаборатории, Хорас провел два тяжелых дня дома, Дэниел же в это время страдал, выслушивая радостные поздравления с повышением. Однако короткий отдых сотворил чудо, на которое Гибсон все‐таки надеялся, и теперь Хорас трудился с еще большим рвением. Больше не было ни хватаний за грудь, ни судорог, ни приступов. Пока.

– С нетерпением жду возможности поработать при новом освещении, – отозвался Дэниел, пытаясь представить, как пройдет операция мистера Криппа. Но это было сравнимо с поездкой в карете по грязи. Хотя на верхних этажах и в оранжерее продолжалось строительство, а в палатах для пациентов по-прежнему царил беспорядок, завтрашняя демонстрация должна была стать первой в новом лекционном зале, и Крофт ее с нетерпением ждал. Весь день он ходил по коридорам, бормоча себе под нос и сетуя на то, что деревянная отделка не совсем закончена: удивительно для человека, который никогда не замечал, подходит ли его жилет к брюкам, и забывал завязать галстук. Из своих отремонтированных комнат Дэниел даже слышал, как Хорас в новой уборной репетирует текст.

Лекции и демонстрации приносили десять фунтов в неделю – почти годовое жалованье работающего ребенка, но этих денег было далеко недостаточно, чтобы умиротворить кредиторов. Гибсон вздохнул. В Святом Варфоломее он даже после повышения получал жалкие гроши. Хотелось бы надеяться, что престиж больницы поспособствует развитию его частной практики, но пока они с Хорасом оставались на ножах с Викери и потому привлекали больше удивленных взглядов, чем богатых пациентов.

– Ты переутомился. Может, выпьем? – предложил Хорас, убирая счета и закрывая шкаф.

Дэниел на мгновение заколебался, затем покачал головой:

– Мне нужно написать письмо. И вам, кстати, тоже. Нора жалуется, что вы ей очень редко пишете.

– Сначала нужно поесть нормально, – проворчал учитель. – Миссис Кроуфорд до сих пор обращается со мной как с хрустальной вазой. Я же не инвалид.

– Однако небольшая диета все‐таки помогла, – напомнил ему Гибсон. – Надеюсь, вы и дальше будете ее придерживаться. Я не стал сообщать Норе о ваших приступах и знаю, что и вы тоже промолчали. Но если с вами что‐то случится…

Хорас фыркнул.

– Да что со мной может случиться. И какой смысл говорить Норе? Она только разволнуется. А у нее и так есть чем голову забивать.

– Согласен, – перебил Дэниел, не давая наставнику углубляться в тему. А ведь Нора больше не писала о пациентке, которая умерла во время кесарева, да и вообще ее последние письма были короче и сдержаннее. – Но если все‐таки что‐нибудь случится…

– С каждым из нас может что‐то случиться. – Хорас не желал уступать. – Причем в любое время. Уж нам‐то это известно лучше всех философов. И давай не будем притворяться, будто мы бессмертны. – И он поднял палец, как делал всегда, найдя решающий аргумент. – А пишу я мало, поскольку занят домом, который будет значить для Норы гораздо больше, чем все письма. – И он огладил рукой угол нового стола, за которым сидел Дэниел. Стол прекрасно встал в нише под окном. – Мы сделали даже больше, чем я предполагал. Таких условий, такого оснащения нет нигде в Лондоне. Когда Нора вернется… – Крофт отряхнул полы сюртука. – Рабочее место будет соответствовать ее талантам. Насколько я знаю, она хочет заниматься чем‐то большим, чем просто благотворительностью.

– А вы никогда не думали, – вопрос как‐то спонтанно сорвался у Дэниела с языка, и он не сумел остановиться, – что она, возможно, предпочтет остаться в Болонье?

Крофт нахмурился.

– Мне там вряд ли понравится. Французский у меня получше, хотя, наверное, и с итальянским справился бы при необходимости. А вот у тебя все получится. Ты‐то по-итальянски болтаешь, как…

– Мальчик, которого деспотичная мать заставила выучиться, – подхватил Гибсон, невольно улыбнувшись. Хорас, похоже, не сомневался, что Нора, если она останется в Италии, захочет и их обоих тоже видеть там. Но время меняет людей. Меняет их души.

– Но когда она все это разглядит… – Крофт обвел рукой лекционный зал и с улыбкой покачал головой. – От такого ни один здравомыслящий человек не откажется.

Дэниел промолчал, потому что видел присланный ею эскиз Teatro Anatomico [18] в университете, помещения, похожего на их лекторий по назначению, но в остальном отличающегося не меньше, чем собор от хлопчатобумажной фабрики. В Болонье Нора работала в больнице и могла бы стать полноценным преподавателем. Теперь у нее там были и друзья: Магдалина Маренко, сокурсник по фамилии Поцци и, конечно же, Сальвио Перра, мужчина с таким обаянием, что Дэниел вздрагивал при одной только мысли о нем.

– Ни один здравомыслящий человек не откажется работать с вами. – Гибсон улыбнулся, стараясь не думать о плохом. – Просто не осмелится.

– Понимаю, тебе тревожно. – Хорас похлопал ученика по руке. – Нора у нас такая умная и красивая, а ее целый день окружают горячие итальянские мужчины. Я думал и об этом, когда она просила разрешения уехать, и пришел к выводу…

– Хорас… – На этот раз строгий тон Гибсона заставил профессора умолкнуть. – Хватит болтать, – приказал Дэниел.

– Да, ты прав. Уже поздно. – И учитель побрел по недостроенному коридору наверх, хрустя разбросанной бумагой и обломками штукатурки.

Дэниел потер затылок и вздохнул. При мыслях о Норе у него от тоски скрутило живот, но стоило прогнать мысли о ней, как нахлынули тревоги по поводу финансов. Одним только штукатурам предстояло заплатить тридцать пять фунтов, которых в данный момент не было, а обойщик уже дважды присылал напоминания.

Вдруг стеснило в груди, и молодой хирург, погасив лампу, расправил плечи и постоял мгновение во мраке, надеясь, что темнота сотрет его страхи, откорректирует мысли, подобно углю, которым Нора подправляет неудачный рисунок. Но, выходя из зала, Гибсон унес с собой все тревоги, лишь задремавшие в дальнем уголке души, будто дети в гостиной.

Не пришлось мучительно долго ждать, перерастут симптомы Поцци в серьезную болезнь или нет. Словно избавляя их от лишнего напряжения, в ту же ночь у юноши начались судороги, от которых правую руку скрючило в невероятно болезненную клешню, а его самого скрутило спазмом в животе. Нора и Магдалина по очереди сидели у его кровати, сдерживая слезы и давая бесполезные лекарства.

Поздно ночью Нора наблюдала, как наставница убирает растрепавшиеся волосы с потного лба Поцци, а на стене в свете одинокой свечи вырисовывается ее колеблющийся профиль. Губы Маренко шевелились, шепча молитвы. Юноше, который даже во сне кривился от боли, они были, наверное, знакомы, как колыбельные.

– В младенчестве Лисандро переболел корью. Я две ночи не спала, только иногда дремала с ним на руках, – произнесла Магдалина, и ее печальный голос разнесся в тишине. – Думаю, нужно послать за матерью Бартоломео.

Эти слова вывели Нору из оцепенения, и она оторвала от спинки кресла безвольно поникшую голову.

– Я пошлю за ней завтра, ведь надежда еще есть. Мне известно множество случаев, когда больные выздоравливали. – Она преувеличивала: ей случалось видеть лишь троих. И всех лечил доктор Крофт. – Надо положить ему на горло еще белладонны, – решила девушка, перебирая баночки и флакончики с лекарствами.

– Да, белладонну, терияк, – добавила Магдалина, подходя к черному окну, – каломель, опиум, скипидар. А еще пусти ему кровь и пусть помочится. Если он не сможет есть или дышать, то умрет.

– Он может дышать, – настаивала Нора, открывая белладонну.

От темно-зеленой лужицы, разлившейся у нее в ладони, воздух наполнился ароматом, похожим на виноград. Она стряхнула одну каплю юноше на горло, стараясь не попасть на губы. Меньше чем через минуту Бартоломео разбудила очередная судорога. Голова запрокинулась назад, рот искривился в жуткой гримасе, так исказившей лицо, что Нора невольно отвернулась. Язык у парня прижимался к зубам, руки вцепились в живот.

– Мышцы твердые, как кирпич, – заметила Нора, стараясь не поддаваться панике.

– Этого следовало ожидать, – спокойно сказала Магдалина, встретившись взглядом с Поцци, чьи глаза расширились от боли. – Неприятно, но через минуту пройдет.

То была самая долгая минута в жизни Норы. Когда тело Бартоломео расслабилось, она заметила слезу в уголке одного глаза.

– Столбняк, – выдохнул он, едва разжимая губы.

Руки Норы метнулись к его подбородку. Челюсти напряглись, как взведенная часовая пружина. Девушка прошлась пальцами по его подбородку до нежной подъязычной ямки. Из-за напряжения мышц подбородок был вздернут и торчал вверх, направленный в темный потолок. Симптомы не могли развиться так быстро.

– Поцци, – начала Нора, в темноте взяв его за руку, – у тебя до сегодняшнего дня сводило челюсти?

Такая же слеза собралась в другом глазу и скатилась по щеке. Юноша моргнул, и Нора поняла, что это его ответ.

– Почему же ты нам не сказал? – укорила она, сжав его пальцы.

– Вентуроли. – Из-за напряженных шейных мышц голос был невнятным, но она поняла.

– Вот дурак‐то! – вскричала Нора, вскочив, голос у нее дрожал. – Профессор учит, что это врачам не следует волновать пациентов неприятной правдой, а не пациентам скрывать ее от врачей! Мы могли бы…

– Что? – выдавил Поцци, и комната снова погрузилась в предрассветную тишину и прохладу.

– Привезти сюда твою маму, – шагнув к нему через комнату, Магдалина говорила твердо и ровно. Свеча оплыла.

– Я не хочу, чтобы она это видела, – невнятно выговорил Поцци. Он смотрел на них обеих ясными глазами, в которых не было страха. – Мне жаль, что это приходится видеть и вам. Может, тебе лучше уйти, Элеонора?

Нора покачала головой. Время пока было.

– Мы еще поборемся. Ты глотать можешь?

Юноша моргнул, показывая «да». А значит, кивать и тем более говорить он уже практически не мог. Ему нужно было вино, пока он еще мог глотать, но, когда они с Маренко попытались напоить Бартоломео, он закашлялся и выбил стакан из рук Норы, залив красным дорогое постельное белье Магдалины. Движение вызвало новую судорогу.

Магдалина поднесла свечу ближе. Язык юноши был так расплющен о зубы, что сквозь крошечные щелочки между ними виднелась лопнувшая плоть. Розовая пена, смесь крови и слюны, собралась на неподвижных губах, лицо у юноши покраснело, затем побагровело, а затем почти почернело. Из горла вырвались утробные звуки, а спина выгнулась. Нора закрыла лицо руками и стиснула губы, чтобы не закричать.

– Где ваш ингалятор? – крикнула она Магдалине. – Ему нужен эфир! Наркоз расслабляет мышцы.

– Можно попробовать, – и наставница выбежала из комнаты. Нора схватила принесенный испаритель и принялась его торопливо собирать, ругаясь, когда что‐то не получалось. – Нам нужно только поддерживать ему дыхание. Остальное сделает его тело. Поцци может исцелить себя сам, если у него будет на это время.

– Тогда поторопись, – попросила Магдалина.

– Держись, Поцци, – сказала Нора, застегивая на юноше маску. Магдалина повернула вентиль. Девушка считала секунды и облегченно вздрогнула, когда тело больного обмякло. – Достаточно, – сказала она через минуту.

Поцци был вялым и неподвижным, он не спал, но и не вполне осознавал происходящее. Нора протянула его запястье доктору Маренко:

– Я чувствую его пульс, но посчитать не могу, меня саму трясет, – призналась она.

– Сядь, – велела Магдалина. Вдвоем они молча наблюдали за юношей. – Как думаешь, сколько это продлится?

– Понятия не имею, – сказала Нора. Она молилась, чтобы передышка прибавила бедняге хоть немного сил.

Нора проснулась полностью одетой в незнакомой постели, совершенно не помня, как туда укладывалась. Нахлынули воспоминания о Поцци, и она постепенно восстановила картину в голове. Это была спальня Магдалины, залитая утренним светом, в окно виднелись ветви каменной сосны. Нора откинула одеяло и поднялась на ноги, вспоминая, как приходила сюда, когда Бартоломео…

Она птицей полетела по коридору в гостиную. Поцци лежал закрыв глаза и запрокинув голову, которую напряженные мышцы судорогой беспощадно тянули назад, словно веревками. Тело выгнулось, плечи едва касались кровати. Профессор Перра сидел рядом с Магдалиной и что‐то тихо шептал.

– Когда я уснула? – спросила Нора. – Как оказалась в постели?

– Ты не ложилась до половины шестого. Я тебя отвела в спальню, как ребенка, – ответила Магдалина.

Нора ничего не помнила.

– А сейчас который час?

– Еще нет девяти. Я послала за Сальвио и написала матери Поцци. Другим студентам сообщат сегодня утром.

– Что сообщат? – В глазах девушки сверкнул вызов.

– Элеонора, – словно ребенка, одернул ее профессор Перра, – скорее всего, это произойдет сегодня.

– Нет, нет, – затрясла головой Нора.

– Мы полагаем, что сегодня утром ему очередной судорогой сломало ребра, – сказала Магдалина. – Он больше не может глубоко дышать. – Словно подтверждая ее слова, тело Поцци напряглось, и новый спазм невероятной дугой выгнул ему спину.

– Так введите еще дозу! – воскликнула Нора. – Почему вы не даете больше эфира? Ему просто нужно время.

Перра взял ее за руку.

– Он тогда может и не проснуться. А через час приедет его мать. Ночью я послал за ней карету. Мы должны дать ей возможность попрощаться.

– Он не хотел, чтобы мама видела его таким. Нет, нельзя сдаваться, еще рано. Я дам самую маленькую дозу, – умоляла Нора.

– Пойду принесу еще воды для ингалятора, – со вздохом сказала Маренко, и Перра не стал спорить.

Мышцы Поцци во время судороги теперь настолько твердели, что Норе пришлось накрыть маску бумагой на случай, если приступ случится в середине приема. Она молилась и с безудержным облегчением считала пульс, наблюдая, как выгнутое дугой тело юноши постепенно расслабляется и опускается на постель.

– Но нельзя же держать его на эфире несколько дней подряд, – заметил Перра с грустной и тихой жалостью.

Нору не заботило, чего ждать дальше, она думала только о том, что вот сейчас лицо Поцци не так сильно искажено ужасной ухмылкой из-за неумолимо напряженных мышц. Но через час у него случилась сильнейшая судорога, словно тело приберегло напоследок самые тяжкие мучения, которые хотело причинить своему хозяину, а теперь еще и удвоило их в наказание за попытку получить отсрочку.

Приехала мать Поцци, бледная, с красными глазами. Робко вошла в дом, словно страшась окружающей роскоши, сбитая с толку тем, что ее умирающий сын оказался в таком месте. Перра подвел ее к постели сына, объяснив, что они стараются, как могут, облегчить его страдания. Женщина кивнула, будто поняла, но, увидев сына, снова выгнувшегося в дугу, с искаженным в жуткой сардонической маске лицом и кровоточащим фиолетовым языком, вскрикнула и упала рядом, касаясь его лица, словно ища подтверждения, что это искореженное существо – ее мальчик. Нора отвернулась к стене и словно окаменела.

В четыре часа, после новой дозы эфира, Поцци, задыхаясь, смог выдавить для матери слова любви, прощения и прощания. Перра обнял Нору, которая плакала в углу комнаты, где больной не мог видеть ее страданий. Она подчинилась объятиям, не чувствуя утешения, но благодарная за поддержку, за возможность опереться на кого‐то. Потом она вполуха слушала священника, который пришел соборовать Поцци и обещать ему вечную жизнь. Почему‐то ласковые слова святого отца только раздражали. В семь спазмы прекратились. Тело Бартоломео содрогалось без передышки более часа. Одна нога подкосилась, и Перра понял, что от неослабевающего напряжения треснул позвоночник. Мать Поцци прижалась к Магдалине и завыла, разрываясь, как и остальные, между желанием, чтобы жуткие муки наконец прекратились, и надеждой, что Бартоломео все‐таки выживет.

Когда в восемь часов в разреженном, холодном воздухе Красного города разнесся звон колоколов Сан-Доменико, багровое лицо Поцци обмякло, а дрожь прекратилась. Глаза были полуоткрыты, а конечности остались скрюченными даже после смерти. Мать закричала и прижала голову сына к груди, вознося молитвы за спасение его души. Доктор Маренко с искаженным душевной болью лицом не покинула своего поста на перекрестке жизни и смерти и продолжала обнимать синьору Поцци, приглушая собой ее крики.

Не в силах смотреть, Нора выбежала из комнаты. Грудь сдавило так, что ей показалось, будто она заразилась столбняком от Поцци. Боль сгибала пополам, не позволяя как следует вдохнуть. Прибежавший Перра схватил девушку за руки, не давая отвернуться или упасть на пол, и терпеливо ждал, пока она снова сможет дышать.

– Отвезти тебя домой? – Глаза у профессора были красными и влажными.

Слово показалось ей странным. Оно ничего не значило. Домой куда? В съемное жилье в высоком здании рядом с базиликой? Или за моря, за горы в Лондон? Нора с недоумением посмотрела профессору в глаза, словно он говорил на языке, которого она никогда не слышала.

– Нет. Я… – Она сжала губы. – Сначала мне нужно кое-что записать.

– Элеонора… – Перра бросил на нее озабоченный взгляд, словно опасаясь, как бы последние два дня не повредили ее рассудок. Работа хирурга жестока. Разве она не жаловалась на это раньше? Но в мозгу родилось новое понимание, которое уже начало впиваться в сознание своими острыми щупальцами. Дозы. Давала ли она Поцци достаточно эфира? Прогнозы. А если бы она вспомнила об эфире до того, как мышцы начали деревенеть? Ей хотелось причитать, орать и ругаться на профессора Вентуроли. Невежество никого не спасает. Чем больше умеешь, тем лучше лечишь.

– Это не должно повториться. Никогда… – У нее перехватило горло. В груди невыносимо жгло. Нора задыхалась, и Перра обнял ее, прижавшись губами к макушке.

– Бедная девочка, тебе самой сейчас требуется присмотр и сочувствие. Возвращайся-ка ты домой, под крылышко своей миссис Фиппс.

Нора вдруг ощетинилась. Выпрямила спину, крепко стиснула зубы. Ничего‐то он не понял. Миссис Фиппс никогда не лезла к ней с сочувствием, даже когда воспитанница среди ночи навзрыд рыдала над учебниками, а лишь молча гладила ее по голове и уходила, оставляя наедине с тетрадью, залитой слезами. И сейчас старая экономка поняла бы, что Норе необходимо записать то, что она сегодня, только недавно поняла, иначе множество Поцци будут умирать снова и снова, тысячи раз в тысячах уголков мира.

– Да, пожалуйста. Домой. – Мысленно она видела Хораса: в глазах учителя стыли разочарование и усталость, воротничок расстегнут, галстук съехал набок. «Спасает только работа».

Когда миссис Фиппс разбудила ее, потрогав за плечо, в комнате было темно. Встревоженное лицо женщины искажал свет свечи.

– Что случилось? – пробурчала Нора, протягивая руку к саквояжу, книгам, записям.

Миссис Фиппс шикнула и перехватила ее протянутую руку.

– Ты плакала во сне, деточка, – прошептала она и нахмурилась еще сильнее, помогая Норе сесть. – И ведь даже не разделась. Дай я хоть помогу тебе снять корсет и надеть ночную рубашку. – Ее сильные, жилистые пальцы стянули воспитаннице блузку через голову и начали расшнуровывать корсет, точно так же, как экономка делала, когда та была подростком. Нора подчинилась ласковым прикосновениям, чувствуя, как морщинистые руки оглаживают ее кожу, словно умащивая. Навернулись новые слезы. Значит, все это было на самом деле? Как она теперь сможет снова засыпать, если будет каждый раз думать, что Поцци‐то уже не проснется никогда?

Миссис Фиппс между тем разобралась с корсетом и подала Норе накрахмаленную ночную рубашку. Пока девушка просовывала руки в рукава, домоправительница, вздыхая, наблюдала за каждым ее движением. Нора стянула юбку и снова села на кровать. Холодная ткань ночной рубашки немного остудила жар кожи. Встретившись взглядом с миссис Фиппс, девушка почувствовала, как глаза наполняются соленой влагой, и несколько капель упали ей на колени.

Нора открыла рот, мысленно пробуя слова на вкус, прежде чем высказать вслух:

– Я хочу домой.

Дэниэл расставил локти и вытянул руки, давая другим врачам и студентам знак отодвинуться. От волнения они подошли слишком близко, как часто случалось, когда Хорас работал, а сегодня учитель был раздражительнее обычного. Лучше держаться от него подальше. Он уже накричал на студента за то, что тот дал ему не тот скальпель, который требовал наставник. Когда Хорас рявкнул, что эфирная маска неправильно прилегает к лицу пациента, Дэниел попросил санитара пошире приоткрыть вентиляционное отверстие спереди, чтобы кислорода поступало побольше, и умиротворяюще улыбнулся, безмолвно напоминая коллегам, что под жесткой скорлупой внешней грубоватости доктор Крофт остается мягким, как дуновение ветерка. Таких крупных опухолей на подошве, какие были у этого пациента, Дэниел никогда не видел. Шесть круглых одинаковых выпуклостей выпирали из-под кожи, словно мраморные шарики, а ведь пациент долгое время продолжал работать и заниматься повседневными делами. Крофт взял ручку и обвел опухоли, получилось четкое многоточие, которым мог бы гордиться художник-анатом, например Нора. Рисовать учитель не умел, но, когда дело доходило до разметки плоти, линии у него были точны, как у землемера. Закончив размечать опухоли, Хорас протянул руку за маленькими хирургическими ножницами, которые подал ему Дэниел. Лицо хирурга осветилось внутренней сосредоточенностью, словно у матери, вглядывающейся в своего ребенка.

– Опухоль такая мягкая, что действовать следует весьма осторожно, дабы не повредить ее оболочку, – пояснил Хорас, проводя скальпелем по коже. – Если она лопнет во время операции, вы рискуете занести инфекцию, и удалить новообразование полностью будет уже гораздо сложнее. – Его ловкие движения часто вводили зрителей в заблуждение, будто оперировать очень легко. Наблюдавшим за ним студентам казалось, что отделить тонкий, как бумага, слой кожи от блестящей белой опухоли, не повредив ни то ни другое, ничего не стоит. Гибсон улыбнулся, увидев, как один худощавый студентик даже подался вперед, жаждая ощутить пальцами живые ткани.

«Погоди еще», – подумал молодой врач, зная, что сейчас наступает кульминация лекции, о которой студенты непременно напишут домой. Дэниел согнул стопу пациента, чтобы дать Хорасу больше места, пока тот делал надрез на четвертой опухоли, выступающей сбоку пятки. Здесь хирургу пришлось бы сгибать правую руку под неестественным углом, и он, нимало не замедлившись, переложил ножницы в левую. Крофт мог с одинаковым мастерством резать обеими руками. Проучившись у него два года, Дэниел, конечно, добился определенных успехов в технике, но по сравнению со сноровкой наставника левой рукой действовал пока неумело.

По толпе пронесся ропот одобрения, многие зрители восторженно затрясли головами, а доктор Блэк от восхищения даже выругался.

– Так и сам Листон не может.

По лицу Хораса под жесткой бородой проскользнула легкая улыбка.

Гибсон повернул голову и тоже улыбнулся, соглашаясь, но лицо Блэка вдруг потрясенно исказилось. Дэниел снова взглянул на операционный стол и увидел застывшего наставника: ножницы криво болтались у него в пальцах, а с ноги пациента свисал кусочек кожи и стекала струйка густого белого гноя. Самая большая опухоль оказалась проколота.

Никто не произнес ни слова. Хорас с отвращением смотрел на свою руку.

Дэниел пришел в себя и бросился вперед, ловя салфеткой остатки лопнувшей опухоли.

– Неудачный угол? – тихо спросил он.

Губы у Крофта искривились, он согнул руку, желая вновь переложить ножницы, но те задрожали и упали с ужасающим грохотом. Студенты вокруг сначала застыли, как парализованные, а потом принялись в страхе дружно отшатываться назад, словно готовясь бежать.

«Рассмейся же, Хорас. Отделайся шуткой». Но отчаянный призыв Дэниела остался неуслышанным. Вместо этого Крофт сильно покраснел, правой рукой поднял ножницы и принялся вращать их на пальце, проверяя равновесие и реакцию. Потом немного успокоился, когда инструмент с приятным металлическим шорохом снова улегся в его умелую ладонь.

– Может быть, я? – предложил Дэниел.

Хорас сердито посмотрел на него и снова покрутил правой рукой с ножницами.

– Это ты сдвинул ногу, – буркнул он, наклонив голову к Гибсону. – Но теперь я успокоился. Врач всегда должен быть готов, что даже спящий под эфиром пациент может рефлекторно дернуться, и быстро приспособиться.

Дэниел постарался взять себя в руки и не реагировать на несправедливый упрек. Он‐то знал, что не сдвинул ногу ни на миллиметр, но важно было снять напряжение.

– А теперь, – продолжил Хорас, – мы изменим положение стопы и пойдем дальше. Вот так. – Он потянулся к ноге левой рукой, чтобы показать ассистенту, под каким углом хочет ее поставить, но в дюйме от цели его пальцы зацепились за воздух, он пошатнулся и упал вперед. Острые как бритва ножницы звякнули в опасной близости от руки Дэниела.

Доктор Коул, который никогда не испытывал теплых чувств к Крофту, поинтересовался:

– Доктор нетрезв?

Джефферс резко обернулся, нахмурился и сжал кулаки.

Но Гибсон, не желая, чтобы любимый ученик совершил оплошность, о которой потом пожалеет, мягко вмешался:

– Господа, это моя вина. Доктор Крофт круглосуточно занят в палатах с больными дифтерией, да и с графика операций сбиваться нельзя. Я подозревал, что сегодня утром у него был небольшой жар, но не осмелился попросить старшего коллегу отменить нынешнюю демонстрацию. Доктор Коул, вашего опыта вполне хватит, чтобы продолжить. А мне хотелось бы осмотреть доктора Крофта. Королева не простит нам, если мы потеряем одного из ее любимых хирургов. – Его последние слова несколько снизили градус самодовольства на лице Коула.

– Какой жар, я… – Хорас осекся, когда Дэниел сжал его руку, словно тисками.

– Стоддард, помогите, пожалуйста, доктору Коулу, а вы, Жирар, следите за эфиром. Джефферс… – Гибсон резко махнул рукой в сторону двери и подтолкнул наставника вперед, надеясь, что врачи не услышат, как тот бормочет проклятия, пока его выталкивают из зала.

Мускулы Крофта напряглись в железной хватке Дэниела, но тот крепко прижал учителя к стене, не давая вырваться.

– Когда мы останемся одни, можете сколько угодно стенать, хоть волком войте, но сейчас молча и тихо пойдете со мной к себе в кабинет. У Викери в этой больнице на каждом углу глаза и уши, и совершенно ни к чему, чтобы какой‐нибудь придурок дышал нам в затылок.

Из-за угла вывернул врач и прищурился, увидев странную сцену, но останавливаться не стал, а потом к ним присоединился Джефферс, послушный и молчаливый, несмотря на вопросы, так и сыпавшиеся из глаз. Медбрат был преданным, поэтому Дэниел и позвал его. Укрывшись от недружелюбных взглядов, Гибсон отпустил Крофта и подтолкнул вперед, благодаря небеса и всех святых за то, что кабинет профессора всего в двух шагах. Как только они вошли внутрь, Дэниел запер дверь.

– Прежде чем вы окончательно выйдете из себя… – Он не заметил кулака, пока тот не врезался ему в нижнюю челюсть. Молодого хирурга отбросило назад, и он едва успел упасть на стул, а не на пол, обхватив руками ноющий подбородок.

– Ты прервал мою операцию! – рявкнул Крофт.

Джефферс вскрикнул и прыгнул между ними, замерев, когда Гибсон предупреждающе поднял руку.

– Хорас, вы уронили ножницы и повредили опухоль. Мы вместе уже много лет, и я ни разу не видел, чтобы вы так оплошали. – Дэниел провел языком по распухшей губе. – А теперь еще и меня ударили.

– Я не ронял ножницы! – взревел Крофт.

– Ну конечно: и ножницы вы не роняли, и на днях за столом ножик из рук не упускали, и от боли в груди в клубе недавно не падали. – Дэниел встал, чувствуя себя слишком уязвимым рядом с возвышающимся над ним старшим коллегой.

– Думаешь, я из ума выжил? – прошипел Хорас, приближаясь. Дэниел с тревогой обратил внимание, что левая бровь у него нехорошо опустилась, а левый глаз как‐то странно поплыл. Наставник пытался сверлить Гибсона взглядом, но мышцы век не слушались, хотя от усилия на висках у профессора вздулись вены.

– Хорас, – прошептал Дэниел, – да у вас же апоплексический удар. – Он повернулся к Джефферсу: – Приготовь инвалидную коляску. Его нужно уложить и перевезти. Возможно, понадобится надежный санитар, который нам поможет. Больше никто не должен знать.

Джефферс кивнул и ушел.

– И эту возьми! – выкрикнул вслед Хорас.

– Что взять? – спросил сбитый с толку Дэниел, судорожно пытаясь придумать, как успокоить разгневанного и больного учителя. – Хорас, это уже не простой приступ стенокардии.

– Мою букаберку. Коробочку. Табак.

– Табакерку? – Гибсон попытался удержать руки Хораса, но тот его оттолкнул. – Ту, где ваш дигиталис?

Дверная ручка повернулась и затряслась, столкнувшись с засовом.

– Дэниел! – послышался из-за двери голос Гарри Тримбла. – Джефферс сказал, тебе нужны сильные руки.

Гибсон бросился к двери, благословляя сообразительность Джефферса. Опасливо открыл и жестом пригласил Гарри внутрь, вздрогнув, когда Хорас сбросил стопку книг на пол.

– Осторожно. Меня он уже ударил.

Гарри повернулся к Хорасу, и двое шотландцев обменялись взглядами. Они стоили друг друга: молодые силы, которых старому доктору не хватало, он с лихвой компенсировал яростью.

– Боюсь, у него апоплексический удар, – пояснил Гибсон, пытаясь придумать, как усмирить учителя, не причиняя ему вреда. Он чувствовал себя натуралистом, пытающимся посадить в клетку носорога. – Представляешь, во время операции он повредил опухоль и уронил ножницы, а теперь несет бессмыслицу.

– Да он и прежде ничего особо осмысленного не говорил, – буркнул Гарри.

Хорас взревел и бросился вперед, толкая в их сторону пустой стул, но Тримбл схватил стул за деревянную спинку и отбросил в сторону, отчего Крофт потерял равновесие.

– Не трогай его! – гаркнул Дэниел.

– Даже и не думал, – проворчал Тримбл, стискивая Крофту руки. – И каков теперь план?

– Нужно отвезти его домой. Боюсь, как бы он не довел себя до еще более сильного припадка.

Гарри изо всех сил пытался удержать старого хирурга.

– Давай хоть свяжем его, что ли, а то ведь не удержать…

Гибсон вздрогнул от его предложения и вместо этого обхватил лицо учителя ладонями.

– Нам нужно вас вылечить. Если мы потеряем вас, то потеряем и всех людей, которых вы еще сможете спасти. Сейчас поедем домой.

Хорас покачал головой, но сопротивлялся все слабее. Его взгляд блуждал по кабинету, постепенно пустея. У Дэниела от паники свело желудок. Некогда ждать дигиталис Хораса: молодой врач вытащил из кармана жилета флакончик с лекарством и, обхватив подбородок учителя, уронил несколько капель между отвисших губ. Через несколько секунд старый врач согнулся пополам, шатаясь и едва не падая на колени.

– Хорас! – позвал Дэниел, но тот, не разгибаясь, пронзительно застонал.

– Отойди от него подальше, – рявкнул Гарри. – Вы можете дышать? – спросил он, пытаясь помочь другу положить старика на пол.

– Нет, – выдохнул тот, отшатываясь от них и хватаясь за стол в поисках опоры.

– Да ложитесь же вы, черт подери! – заорал Гибсон, всегда спокойный с пациентами, и тогда Гарри схватил опрокинутый стул и ударил наставника под колени, заставив рухнуть.

Стиснув зубы, Дэниел расстегнул профессору воротник. На лбу у старика выступили капли пота.

– Нужно умыть его холодной водой, Гарри. А еще разведи в чашке воды драхму квасцов и драхму нитрата серебра.

Дэниел обмахивал Хораса полотенцем и проверял пульс – он был слабым и становился все реже, что беспокоило даже больше, чем недавняя агрессия.

– Неужели не можете найти слов, чтобы меня как‐нибудь обозвать? Вот я с вами нянчусь, как с беспомощным инвалидом, да еще и из операционной уволок. Ну, обругайте же меня, оскорбите как следует.

Но Крофт все так же смотрел в потолок, и Дэниел, забыв все, чему его учили, и поддавшись тревоге, хорошенько его встряхнул.

– Хорас! – рявкнул он как раз в тот момент, когда Гарри вернулся и, опустившись на колени рядом, принялся энергично протирать Хорасу лицо холодной влажной салфеткой.

– Серебро и воду принесет Джефферс. Зрачки проверил? – спросил Тримбл.

Дэниел прикрыл больному глаза рукой, отсчитывая секунды, которые требуются, чтобы проверить, как зрачок реагирует на свет. Но не досчитал и до пятнадцати – появился Джефферс, держа кружку. Гибсон убрал руку и с радостью увидел, что зрачок расширился.

– Влей больному в рот, – приказал он санитару, который дрожащими руками попытался выполнить наставление. Немного жидкости вытекло у Хораса из уголка рта, и Гарри похлопал его по шее, чтобы заставить сглотнуть.

– В коридоре стоят носилки, а у бокового входа ждет экипаж. Но единственное, что удалось найти, – фургон для льда, – извинился Джефферс.

Дэниел готов был его расцеловать.

– Отлично. Мы отнесем Хораса прямо в таком виде, бесчувственного и обмякшего, не привлекая к себе внимания. – В больнице имелись специальные фургоны со льдом, в которых родственники забирали тела умерших, чтобы отвезти домой или в похоронное бюро.

– А ты уверен, что его стоит перевозить? Сейчас‐то мы все‐таки в больнице, – заметил Гарри.

– Мне нужно, чтобы он был дома. Возможно, ухаживать за ним придется днем и ночью.

Гарри кивнул.

– Принесите носилки и накройте его простыней. Вы двое, беритесь за голову и плечи, а я за ноги, укладываем.

В результате левая ступня Хораса свесилась с края носилок, пальцы руки касались пола, но, когда лицо ему накрыли простыней, он не отреагировал. Гарри выглянул за дверь, подождал, пока коридор опустеет, потом жестом поманил их. Втроем молодые люди вынесли беднягу из больницы на улицу, где ждал фургон с открытыми задними дверями, куда они и задвинули носилки.

– Мне нужно, чтобы ты прикрыл нас здесь, – попросил Дэниел Джефферса. – Слухи ведь разлетятся моментально. Постарайся сохранить случившееся в тайне. Говори, что у него просто поднялась температура, сильно заболели мышцы и он уехал домой отдохнуть. На Грейт-Квин-стрит никто и носа не сунет, если подумают, что у него инфлюэнца. – Они выиграют немного времени, и Хорас, возможно, даже успеет прийти в себя. Дэниел стукнул в борт фургона, давая кучеру знак побыстрее отправляться.

– Спасибо, Джефферс, – поблагодарил Гарри, хлопнув дверцей.

Тут Крофт зашевелился под простыней, выкрикивая упреки, которые звучали искаженно и невнятно. Тримбл потер рукой лоб.

– Это не сердечный приступ. У него сознание путается.

Дэниел сжал губы, не зная, что отвечать, поскольку сам еще толком ничего не понимал.

– Я думал, он выздоравливает. – В последнее время Хорасу и в самом деле становилось намного лучше. Разгрузочная диета, дополнительный отдых… – Из-за интриг Викери он оказался на грани банкротства, а уж график лекций… – Гибсон тихо выругался и откинулся на сиденье, слишком уставший, чтобы сдерживаться. Нормальные слова больше не приходили на ум.

– Мы поставим его на ноги. – Гарри взял Крофта за запястье, считая пульс.

– Очень бы хотелось, – выдавил Дэниел.

После смерти Поцци в университете, казалось, потемнел даже воздух. Когда Нора вошла в анатомический корпус, студенты сбились в мрачную, бесцветную массу, голоса приглушены, головы опущены к навощенному полу. Даже те молодые люди, которых она считала слишком высокомерными и бессердечными и никогда не обращала на них внимания, облачились в траур в память о славном товарище. Она пробиралась между сокурсниками, ощущая пустоту у своего локтя, где юноша обычно щебетал без умолку. Нора была благодарна студентам за темные одежды и строгие лица: без этих видимых границ между настоящим и прошлым ей было бы трудно держаться.

На лекции по фармацевтике сестра Мадонна Агнес, обычно лаконичная и невозмутимая, долго стояла, молча блестя увлажнившимися глазами, прежде чем прокашляться и начать.

Нора была раздавлена. Опустив голову, она отстраненно наблюдала, как слезы размывают записи о дигиталисе и амилнитрате. Когда зазвонили церковные колокола, оповещая о pausa pranzo, девушка, спотыкаясь, вышла в коридор, онемевшая и оцепеневшая, полуослепшая от рези в глазах.

– Элеонора. – Голос Перры теплом окутал ее шею, и она почувствовала, как рукам вдруг стало легко, когда профессор забрал у нее увесистые учебники. – Мы оставим эту тяжесть в моем кабинете и поедем кататься.

Девушка собиралась ответить, уверенная, что вот сейчас подберет нужные слова и должным образом их оформит, но реплики рассыпа́лись прежде, чем она успевала придать им хоть какой‐то смысл и порядок.

– Твой доктор Крофт прописывает ежедневные прогулки почти всем пациентам, верно?

Нора кивнула. До чего же она тосковала по «своему» доктору Крофту, как выразился Перра. Ведь вместе с Хорасом рядом был бы и Дэниел, и она могла бы открыто плакать и выплескивать на него свою боль, отогреваясь у его сильной и щедрой души. Поцци ему понравился бы. При этой мимолетной мысли на нее опять нахлынула волна душевной муки, от которой перехватило дыхание.

Перра передал книги другому студенту, велев отнести к себе в кабинет, а сам взял девушку под руку и повел к своему экипажу. Она забралась туда, радуясь затененным уголкам, где ни один прохожий не увидит ни ее саму, ни ее страданий.

– Вчерашние похороны явно дались тебе тяжело, – без обиняков заявил Перра, когда экипаж тронулся. – Это ведь совсем не похоже на ваши английские обычаи.

Несмотря на все переживания, у нее вырвался иронический смешок. В Англии женщины вообще редко ходили на похороны. Здесь же Нора отправилась в церковь и видела, как раскачивается и бьется в рыданиях мать Поцци, а сестра закрывает ладонями лицо и никто не пытается их успокоить. И объяснить, что горе – очень личное и слишком святое чувство, чтобы вот так выставлять его напоказ всему белому свету.

– Я знаю, в твоих краях не принято делать многое из того, что в обычае у нас, – тепло продолжил Перра. – Эти похороны стали для тебя, пожалуй, одним из самых важных уроков на сегодняшний день. Каждую боль, Элеонора, необходимо прочувствовать, прожить.

Девушка подняла на него покрасневшие глаза: профессору удалось ее заинтересовать, хотя она заранее отвергала любые его утешения.

– Ты можешь прятать боль подальше, подавлять ее, откладывать, позволить ей осесть артритом в суставах или холестерином в артериях сердца, но придет момент, и приступ все равно тебя настигнет. И тогда боль нахлынет, затопит и захватит тебя всю, как бы долго ты ее ни сдерживала. – Руки Перры, единственное, на что она могла смотреть, призывно раскрылись, пальцы гибко шевелились, уговаривая, задабривая, умоляя.

И вдруг Нора услышала Поцци, увидела, как он очень серьезно смотрит на нее своими глазами-вишнями: «Ты поступаешь неправильно».

Если бы она заговорила, если бы пошевелилась, этот образ разбился бы вдребезги. Пришлось бы поднимать голову и вопить во все горло, как мать Поцци, а от этого стало бы только больнее. Они ехали молча, экипаж трясло, Нору кидало из стороны в сторону, потому что она отказывалась хвататься за ручку или ремень: не из каприза, нет, просто ей необходимо было крепко прижимать руки к туловищу, чтобы сохранять хоть какое‐то спокойствие. Девушка, словно в тумане, наблюдала за проносящимся мимо пейзажем, смутно осознавая, что ее куда‐то везут, и совершенно не заботясь, куда именно. Когда экипаж остановился, она увидела только холм и траву, пожелтевшую от ноябрьского холода.

– Давайте-ка пройдемся, синьорина. – Перра взял ее за руку и вытащил из полумрака кареты. Ветерок, свободно гулявший над вершиной холма, плотно прижал шерстяные юбки к ногам, и это прикосновение было похоже на мимолетные объятия. Держа Нору под руку, Перра повел ее через высокую траву. Внизу, вдалеке, вдоль дороги выстроились каменные дома, а на полях паслись пестрые коровы. Справа в общем пейзаже выделялся чахлый виноградник, лозы беспорядочно свисали с натянутых для поддержки веревок.

Нора вздрогнула при воспоминании.

– Когда умерла моя пациентка, которой делали кесарево сечение, Поцци звал меня съездить на виноградник. – Девушка старалась говорить ровно и радовалась, что голос не дрожит, хоть и звучит безжизненно. – Говорил, это за городом и нам нужно выпить как следует и обо всем забыть. А я отказалась.

Перра ласково улыбнулся, устремив взгляд вдаль.

– Почему же ты не приняла его приглашение?

Нет. Это должно было оставаться известным только ей. И она промолчала, прикусив щеку зубами.

– А ведь он тебя любил, – заявил профессор, не дождавшись ответа.

– Возможно, он сам так считал, – согласилась Нора растерянно. Испугавшись их шагов, к ней на юбку вскочил кузнечик.

– Разумеется, считал. – Насмешливые нотки в голосе спутника заставили девушку поднять глаза, но профессор не отрывал взгляда от деревни. Ветер трепал ему волосы на лбу, а глаза задумчиво щурились. Он провел ее мимо увядших желтых цветов, чьи стебли засохли, а краски поблекли. – Ну, а ты‐то хоть немножко любила его в ответ?

– Да я просто обожала Поцци. Как брата.

Перру передернуло.

– Для него это было ужасно.

У Норы сжалось сердце, и она остановилась.

– Я помогала ему на всех занятиях. Ухаживала за ним, когда… – Она замолчала, отгоняя и проклиная воспоминания о последних часах бедного парня. – И никогда не обманывала его.

Перра остановился в нескольких ярдах впереди и стоял спиной, так что она не могла видеть выражение его лица.

– Конечно, нет. Поцци сам виноват в своей глупости. – Безнадежности в его словах было больше, чем в подвывании осеннего ветра, терзающего поникшую траву.

– Сэр, – Нора подошла поближе, но не поравнялась с ним, настороженная нотками глухой горечи у него в голосе.

Они добрались уже почти до середины холма, где за столетия неустанный ветер достаточно смел почву, чтобы обнажились каменные валуны. Перра уселся на один из них.

– Ты по-прежнему настаиваешь на досрочной сдаче экзамена? Полтора месяца уже не за горами.

– Да. – Нора слегка расслабила скрещенные руки, благодарная за смену темы.

– Элеонора. – Профессор говорил ласково и увещевающе, голос был полон сочувствия. – Куда ты торопишься? Сейчас ты горюешь и не в состоянии действовать должным образом. Но вот что еще важнее и что я просто обязан сказать: в Болонье у тебя куда больше перспектив и возможностей, чем в Англии. Ты это понимаешь?

Как же хорошо, что ветер дует прямо в лицо и высушивает глаза, то и дело влажнеющие.

– Сэр, я…

– Не называй меня сегодня «сэр». Просто Сальвио. Бывают дни, когда лучше звать друг друга по имени. Не будь бессердечной и помни, что я тоже горюю.

Девушка понурилась. Она совсем не хотела его огорчать.

– Простите меня.

Перра спросил о чем‐то, но она поняла не сразу, пытаясь вести себя как пациент, старающийся не показывать свою боль, хотя у него щиплет глаза и дергаются щеки.

– Я скучаю по теплу и поддержке родных. – Едва заговорив, девушка вздрогнула, вспомнив, что у Перры такого тепла нет, и поспешно продолжила, стремясь как можно скорее сгладить неловкость новыми словами: – Конечно, здесь у меня есть миссис Фиппс, и она мне очень нужна, но Крофт мне как отец и… – Бледное лицо Дэниела и его темные серьезные глаза так отчетливо всплыли в памяти, что она запнулась в замешательстве.

– И? – подтолкнул Перра.

– У меня обязательства перед ними. И я изнываю от тоски по дому и желания вернуться.

Ветер вдруг сменил направление и растрепал ей волосы, заставив несколько прядей развеваться перед лицом, словно флаг капитуляции.

– Значит, изнываешь от тоски? – В голосе профессора мелькнула нотка раздражения, и Нора, внимательнее всмотревшись в его лицо, заметила невеселую усмешку, которая портила обычно спокойное выражение.

– Сэр?

Его лицо потемнело.

– Сальвио.

– Сальвио, – повторила она с трепетом в груди.

– А от тоски по чему или кому? – уточнил итальянец, не сводя глаз с ее лица.

Нора прижала руку к тому месту в груди, до которой корсет не доходил и не мог, словно повязкой, стянуть укрывшееся там разбитое сердце.

– По близкому человеку, – выговорила она наконец, мысленно представляя горящий камин в кабинете, раскиданные книги Крофта, ее акварели, разложенные на столе, Дэниела, просматривающего журналы, пока Хорас храпит в кресле. Даже долго живя в другом месте, именно к этой обстановке девушка прикипела всей душой. Когда Нора очнулась от своих грез, поле, раскинувшееся впереди, показалось огромным и пустым.

Перра встал.

– Тогда почему ты отвергаешь то, по чему так стосковалась? – От его взгляда у нее аж волоски на шее зашевелились. – Я отказался от всякого притворства, разрешил тебе называть меня по имени, как друга, как делают твои лондонские врачи. И могу быть тебе близким другом.

Девушка кивнула в знак согласия.

– Я очень вам благодарна. И…

– Мне не благодарность твоя нужна.

Она растерянно нахмурилась.

– Мне нужно, чтобы ты перестала тосковать. Чтобы добилась успеха. Я хочу ближайшие годы работать с тобой бок о бок и не потерять тебя из-за того, что в вашей стране отказываются признать твой талант. – Профессор раскраснелся, а тон стал более категоричным.

– Но я не могу остаться здесь.

– А что заставило бы тебя передумать? Тебе нужен покровитель? Так я обеспечу все, на что не хватит твоих заработков. – Он подошел ближе, заслоняя Нору от ветра, и растрепавшиеся локоны упали ей на щеку.

– Это более чем щедро, но меня больше вдохновляют семейные узы, нежели заработки.

– Но ведь те люди тебе не родные, Элеонора. – Его голос едва перекрывал шум ветра. – Они тебя нашли. Я тоже.

– Не понимаю. – Она просто не хотела понимать.

– Я не хочу превращать борьбу за тебя в соревнование. Лишь прошу открыть глаза пошире и вспомнить, с какой легкостью я с первой же встречи признал в тебе талант. Как добивался, чтобы ты могла развиваться. Как твои неродные родные пытались помешать тебе и отпустили весьма неохотно.

Теперь слова профессора начали раздражать Нору.

– Потому что они меня любят и не хотят расставаться даже ненадолго. И они вовсе не сопротивлялись тому, чтобы я училась. Наоборот, всегда этого хотели.

Его улыбка была полна сомнения и жалости.

– Они действительно тебя любят, по-своему, по-английски. Но их любовь не единственная в мире. – Перра взял ее за руку, заставив девушку вздрогнуть от неожиданного прикосновения. Его пальцы были горячими и сухими, как в лихорадке, и он плотно втиснул большой палец в мягкое тепло ее ладони. – А что, если бы и я любил тебя? Как близкий человек. И даже объявил бы своей родственницей. – Он искал ее взгляда, всматривался в каждую черточку, в каждое выражение лица.

– Я не понимаю, – настойчиво отбивалась Нора, опасаясь случайно проявить не те эмоции. – Не надо так говорить.

– А ты подумай хорошенько. – И тут она узнала тот голос и ту интонацию, которые профессор использовал на лекциях, когда старался подтолкнуть студентов к нужным выводам, если они не могли прийти к ним самостоятельно. – Ты так наивна, что не понимаешь истинного смысла моего предложения? Или притворяешься наивной, чтобы избежать неловкости, как с Поцци?

Имя задело Нору за живое, она вздрогнула.

– Поцци был еще совсем мальчик. Младше меня на четыре года. У него было юношеское увлечение, можно сказать, детская влюбленность.

– А я профессор и старше тебя на шестнадцать лет. У меня тогда что?

Нора замерла с приоткрытым ртом, готовая что‐то сказать, но слова застряли в горле вместе с дыханием, превратившись в плотный комок.

– Сэр…

– Сальвио. – Его взгляд был таким же далеким, как ночное небо, и таким же непостижимым. – Только не говори опять, что не понимаешь. Будь ко мне так же добра, как к бедняге Поцци, и не обманывай меня.

– Но вы женаты!

Это слабое возражение его не смутило.

– Только номинально. Ошибка юности. Фина меня ненавидит, и у нее есть chère ami [19]. Я волен ответить тем же. – Лицо Перры ожесточилось, на нем проступили двадцать лет разочарования.

– Но я не такая, – пролепетала Нора, пытаясь высвободить руку, но профессор ее удержал. – Я обещала Дэниелу…

Пальцы Перры пробежались по ее рукам, оглаживая каждый палец.

– Что‐то я не вижу кольца, – сказал он, и от этих мягких движений у нее свело живот. Уже почти два года, как мужская рука не касалась ее с лаской.

Задвинув комок в животе подальше, Нора сама взяла профессора за другую руку. Глаза его загорелись, но погасли, когда она провела пальцем по его обручальному кольцу.

– Зато здесь оно есть, – отчеканила девушка и тут же опустила его руку.

– Элеонора, да пойми же…

– Не стоит обременять себя обещаниями, которые вы не сможете выполнить.

– Отчего же, вполне смогу, – парировал итальянец, и в глазах у него загорелась надежда убедить ее. – Я могу обеспечить тебе место хирурга и лектора. Дать тебе дом. И каждый вечер приходить к тебе, а не в свой маленький дворец скорбей.

Его страдания были невыносимы, как и картина, которую он только что нарисовал.

– Остановитесь, Сальвио.

– Ты думаешь, будто любишь другого, – настаивал он. – Но просто этот молодой человек тебе попался первым. И до него ты еще ни с кем не пробовала разделить свое сердце.

– Любовь – не эксперимент.

– Мы оба ученые. И нам экспериментировать нужно всегда, – заявил Перра. Ветер трепал его пальто и взъерошенные волосы. Нора старалась не смотреть на губы мужчины, но ей это не удавалось. – Поцелуй меня всего один раз, Элеонора, и тогда я приму твой ответ.

Дрожь паники пробежала у нее по плечам.

– Ужасная идея, – фыркнула девушка, но тут же оказалась в короткой полуденной тени мужчины, и ей на спину легла его рука.

Перра прижался к ее губам своими, не дав осознать это движение, и ее дыхание затерялось у него во рту. Слабость охватила и опустошила девушку. Нора чувствовала, как растворяются ребра, истаивает позвоночник, и вот в качестве хрупкого внешнего каркаса осталось только накрахмаленное платье. Она затрепетала, когда он исследовал ее губы, и содрогнулась, когда профессор медленно оторвался от нее. Он прижался своим лбом к ее лбу точно так же, как когда‐то делал Дэниел.

Слезы навернулись на глаза, и Нора отступила назад, не в силах сдержать дрожь в руках и ногах. Ей хотелось рухнуть на землю и зарыдать, уткнувшись лицом в траву. Не потому, что поцелуй был ужасным, а потому, что он задел потайные струны души, каким бы нежеланным ни был. И в то же время Норе безумно хотелось расстаться с Болоньей и горем, которое ее здесь постигло, хотелось обрести свободу и легкость. Девушка опустилась на каменистую землю, ноги ее не держали. Перра встал на колени рядом, сжимая ее руку.

– Элеонора, успокойся, не нужно меня бояться. – Мягкий мужской голос звучал сверху, каплями сочувствия проливаясь на ее склоненную голову. Небо покрылось темными пятнами. Нора не смогла ответить.

– Ты бледна как полотно, – сказал Перра и обхватил ее за талию. – Обопрись на меня. Не пугайся, не буду я больше тебя целовать. Мне просто хотелось, чтобы ты почувствовала, насколько это возможно…

Опухшими глазами Нора встретилась с его взглядом и стиснула в кулаке свою черную юбку.

– Это совершенно невозможно.

– Элеонора! – взмолился Перра, стискивая зубы от волнения.

– Я уже отдала свою любовь другому. И хочу домой. – Не в здешнее жилище к миссис Фиппс. А в Лондон, где ждут родные.

– Помогу всем, чем сумею, – произнес Гарри из угла спальни Хораса. Гибсон даже не слышал, как друг вернулся.

– Прямо не знаю, как тебя и благодарить, – отозвался Дэниел, принимая от Гарри стакан бренди.

– Я останусь на ночь, – предложил Тримбл. – Хорас, разумеется, разозлился бы, но он ведь и не узнает.

Дэниел посмотрел на лицо спящего, на тело, неподвижно распростертое на матрасе. Помолчал, не зная, как действовать дальше.

– А как же твоя жена? Ей не понравится, что у нее отняли мужа, пусть и на время.

– Джулия прекрасно справляется сама и привыкла, что я целые дни провожу с пациентами, – отмахнулся Гарри, не обращая внимания, с какой осторожностью Дэниел завел разговор о его жене. – А еще сегодня так получилось, что она отправилась в гости к матери и будет рада провести ночь с родными. Сосед сверху у нас мерзкий тип, да и в тех съемных комнатах, которые я могу себе позволить, ничего замечательного нет, поверь мне. А нарочного с запиской я уже отправил. – Не успел он договорить, как раздался ужасающий грохот и пол содрогнулся: видимо, рабочие обрушили очередную стену. Оба подпрыгнули.

– Ну, здесь с обстановкой сейчас тоже не все в порядке, – усмехнулся Дэниел.

– Не думаю, что весь этот шум полезен Хорасу, – покачал головой Тримбл. – Эти рабочие просто звери какие‐то. Я участвовал в морских сражениях, там и то громыхали не так пугающе.

– Рабочих можно было бы отправить по домам на несколько дней, но Крофт наверняка воспротивится, – задумался Дэниел. – Он поглощен мыслью побыстрее закончить строительство, и я не представляю, куда еще его отвезти. Из Лондона‐то мне уезжать нельзя.

– Да знаю. Ничего не поделаешь. Я просто подумал вслух, – вздохнул Гарри. – Эта женщина, Кроуфорд, велела мне удостовериться, что ты поужинал. А она мясистая.

Дэниел аж поперхнулся. Гарри использовал то же словечко, которым когда‐то еще в медицинской школе называл бойких француженок, с которыми не мог справиться, и это воспоминание заставило Гибсона одновременно рассмеяться и подавиться. Прокашлявшись, он сумел выдавить:

– До того, как миссис Фиппс позвала ее сюда, она трудилась в приюте. Лучшей кандидатуры и придумать нельзя.

Шотландец рассмеялся.

– Ну, тогда тебе лучше послушаться. Уверен, она тебя одолеет.

– Непременно послушаюсь, – пообещал Дэниел. – А после ужина принесу карты, и ты сможешь выиграть часть моих кровно заработанных денег. – Сейчас или никогда, решил он про себя и с трудом выдавил: – Прости, что я не приехал познакомиться с твоей женой.

– А ты уже познакомился с ней. Много лет назад. Когда мы ужинали с…

Гибсон покачал головой:

– Тогда она была чужим человеком, к тому же совсем ребенком. Но теперь вы семья, а я не…

Гарри будто почувствовал, как напряглись плечи Дэниела, и ухмыльнулся.

– Чего извиняешься? Я же никого и не приглашал. Уверен, что мы хотели тебя видеть?

Дэниел тоже усмехнулся в ответ, но улыбка сбежала с лица, когда он принялся разглядывать Хораса, понимая, что никаких изменений не предвидится. Гибсон осторожно потянул больного за руку, проверяя тонус мышц. О господи, пусть бы лучше была рана, которую можно вылечить, опухоль, которую можно вырезать, лихорадка, которую можно сбить льдом и отварами. Но Хорас лежал, как валун, упавший с горы. Немой, недвижный, непостижимый.

При апоплексии, даже частичной, кровь нередко перестает поступать к мозгу. Но у Крофта больше похоже на сильнейший приступ. Как бы то ни было, но еще один может прикончить старика.

Словно прочтя мысли Гибсона, Гарри заговорил без тени юмора:

– Когда Нора возвращается домой?

Дэниел перевел дух. Слишком нескоро.

– Я ей не сообщал, – пробормотал он тихо. – О Хорасе. Ни об одном его приступе. – Он ждал ответа, но в итоге поднял глаза на Гарри и увидел его молчаливую реакцию.

На озабоченном хмуром лице недавнего друга читались одновременно и упрек, и жалость.

– Наверное, я сглупил, Гарри, – признался Дэниел, снова переводя взгляд на неподвижного человека перед собой. – Не думал, что до этого дойдет. И не хотел ее волновать… – Он замолчал, вспомнив душераздирающее письмо, которое Нора прислала, потеряв Паолу, пациентку, которой делали кесарево сечение, и совсем недавнее послание, полное тревоги о здоровье друга и однокурсника Поцци. – Как думаешь, Хорас выкарабкается? – спросил он замирающим голосом.

– Конечно, выкарабкается, – обнадежил Тримбл. Впрочем, тут же неохотно уточнил, подтверждая худшие опасения: – Вот только не знаю, останется ли он при этом самим собой. Мозг может быть поврежден навсегда.

Дэниел закрыл глаза, чувствуя, как комната погружается во мрак.

Сквозь страдания пробился голос Гарри:

– Напиши-ка Норе, а я пока присмотрю за Крофтом, – предложил он. – Письмо нужно отправить сегодня.

Встать и выпрямиться было настоящим подвигом, учитывая, какой груз усталости и волнений придавил плечи. Дэниел дотащился до стола Хораса, зная: если отправится к себе, то будет мерить комнату шагами, а писать так и не начнет. Вполуха слушая, как Тримбл что‐то тихо говорит пребывающему без сознания Крофту, Дэниел обмакнул перо и постучал по краю чернильницы.

Сегодня у него не нашлось для Норы поэтических нежностей, пороху хватило только ласково обратиться к любимой по имени да с тяжелым сердцем описать медицинские подробности, хоть ими совершенно не хотелось делиться. Дэниел никогда не думал, что все сложится вот таким образом.

Он писал, понимая, что должен признаться любимой, что совершил ошибку, возможно катастрофическую, утаив от нее истинное положение вещей. Если бы он сообщил ей, еще когда стенокардия у Хораса обострилась, Нора, возможно, уже была бы дома. Но он отдал предпочтение ее учебе, полагая, что девушка и сама хотела бы этого. А вдруг он был неправ?

Дэниел поморщился. Возможно, ему ненароком удастся вывести Нору из депрессии. Ведь как только она узнает, что он скрыл от нее серьезное недомогание Хораса, то непременно перенесет на него собственное чувство вины за неудачи. Впрочем, делать нечего. Гибсон покусывал кончик ручки, раздумывая, стоит ли рассказывать еще и о предательстве Викери и финансовых неурядицах, но при виде наставника, цепляющегося за жизнь, понял, что взваливать на нее и это бремя не стоит.

Он добавил в конце всегдашние заверения в любви и слова надежды на взаимность, потом подписал и запечатал письмо, нашел внизу слугу и поручил ему отправить послание срочной почтой. После чего, тяжело шагая, вернулся к постели Крофта.

Гарри как раз закончил разговаривать с ним и молча сидел, глядя в окно.

– Рассказал ей? – спросил он, когда Дэниел подошел.

Тот кивнул и взял стетоскоп. Снова проверил тоны сердца и легких, а затем сел, приготовившись к долгому ожиданию.

К экипажу Сальвио (по пути Нора мысленно повторяла имя спутника, но оно продолжало звучать как обвинение, а не приветствие) они возвращались в полном молчании, лишь шелестела трава под ногами да хрустели засохшие стебли полевых цветов. Ветер теперь дул в спину, подталкивая ее к дому, подгоняя. Девушка не оглядывалась, не желая ни сама видеть выражение лица Перры, ни показывать ему свое. Кучер уже слез с козел и стоял у дверцы. Он помог девушке забраться в экипаж. Она не возражала. Сальвио уселся напротив, и теперь страдание у него на лице стало очевидным. Как только карета тронулась, он наклонился вперед.

– Элеонора, пожалуйста, поговори со мной.

– Конечно, я поговорю с вами, – послушно согласилась она безразличным голосом.

– Нельзя же быть такой непросвещенной и по-детски наивной. В поцелуе ведь нет ничего плохого. – В его голосе слышалась мольба, а не упрек: мужчина просил ее согласиться с ним.

– Тогда ничего плохого и не было. – Ответ ее был таким же сухим, как ветер, порыв которого сотряс экипаж.

Перра потянулся через разделявшее их пространство и схватил ее за руку, которую она по глупости оставила лежать на коленях.

– Неужели ты ничего не почувствовала?

К лицу прилила кровь, щеки вспыхнули, нахлынул такой шквал эмоций, что вопрос показался издевкой, а язык превратился в наждак. Захотелось отнять руку и прижать к своему ноющему сердцу.

– Ты обещала поговорить со мной, – напомнил Перра, когда ее молчание стало невыносимым.

Но если бы Нора и открыла рот, то для того лишь, чтобы выбранить итальянца. Жестокие слова дрожали на краю сознания, стремясь вырваться наружу. Каждый раз, когда ее кожа реагировала на прикосновения Перры, в глубине живота расцветал стыд. Как она смеет думать, что у него нежные и властные губы? Как он осмелился заставить ее ощутить это? Как глупо было оказаться в этом пустынном краю наедине с мужчиной, у которого такой жаждущий вид.

Девушка все‐таки выдернула руку и обхватила себя за плечи. Перра ждал, что она заговорит, но был готов возражать, если его снова отвергнут, и сделать следующий шаг, если она раздобрится.

– Я люблю Дэниела Гибсона, – сумела выговорить Нора, хотя его имя только удвоило страдания.

– Почему? – Перра даже не дал ей договорить.

Разгневанный взгляд девушки встретился с его глазами, на этот раз спокойными.

– Очень странный, предвзятый вопрос! Невозможно выразить…

– Nonsenso! [20] Поэты тысячелетиями разбирали любовь на мельчайшие подробности и воспевали их. Скажи мне, почему ты его любишь? – Его волнение явно переросло в чрезмерное возбуждение. Не стоило злить его еще больше.

– Ну, он добрый. Видит во мне равную себе. И он со мной нежен. – Последнее слово она подчеркнула, подразумевая в нем упрек, но Перра только отмахнулся. Нора откинулась назад. – Я больше не хочу ничего обсуждать. Вы провели свой эксперимент и должны понять, что я все равно люблю доктора Гибсона. – У нее кончились силы. От новых слез задрожал подбородок, и требовалось укрыться в кровати, месте, где можно отлежаться и дать мукам вылиться из глаз.

– Он может предложить тебе жалкие крохи того, что могу я. Пожалуйста, Элеонора, забудь его. Он уже для тебя всего лишь мираж. – Чем сильнее она сопротивлялась, тем в большее отчаяние впадал Перра. Возможно, он представлял, что заключит ее в объятия, поцелует, а она охотно и даже с благодарностью подчинится ему. – Ведь ты всего лишь цепляешься за девичью мечту, – убеждал он. – Через подростковую любовь проходит каждый. Ты. Поцци. Когда‐то давно и я через нее прошел, и ты сама видела, чем это для меня обернулось.

– Мы с Дэниелом не такие, как вы с Финой, – выпалила Нора. – А Поцци… – Ей показалось неправильным говорить о нем сейчас.

– А тебе‐то откуда знать? – с вызовом спросил Перра.

Она боролась с собой.

– Элеонора, я люблю тебя. – Его голос прервал и без того путающиеся мысли девушки. – Это началось еще в те дни, когда мы плыли сюда на корабле, и я был полон решимости скрыть свои чувства. Но они только усилились. Я не могу тебя потерять.

Она отвернулась, старательно разглядывая проплывающие мимо здания, всей душой погружаясь в созерцание резных фронтонов и карнизов, чтобы разум не воспринимал ничего, кроме сколов на камне и цвета выветренных кирпичей.

– Не поверю, что наш поцелуй тебя не взволновал, – продолжал меж тем Перра.

«Это был не наш поцелуй», – хотелось возразить Норе. Она стиснула губы, пытаясь унять стук зубов.

– А вот Поцци никогда не настаивал, если я говорила «нет».

– Поцци был мальчишкой, который еще только начал постигать науку страсти нежной. Я же опытный влюбленный мужчина, который понимает, чего хочет, и ценит эту уникальную возможность. Такого счастья мы никогда больше не обретем.

Недоверие придавило плечи, и Нора нахмурилась. О каком счастье он толкует? У нее в груди вместо сердца сплошные руины.

Экипаж остановился в начале ее улицы, и пальцы Норы метнулись к ручке.

– Элеонора! – донесся из-за дверцы голос Перры, и его рука скользнула ей по рукаву, но девушку уже заслонили огни улицы и гомон покупателей под портиками. Не оглядываясь, Нора поспешила укрыться в своих комнатах.

Много лет проработав смотрительницей в приюте, миссис Кроуфорд умела бесшумно входить в комнату, но Дэниел ее все же услышал. Однако не повернулся.

– Он спит, – тихо произнес молодой человек. – Но поднос можете оставить. Будем молиться, чтобы после пробуждения – если он вообще проснется – Хорас достаточно пришел в себя и немного поел.

– Здесь для него бульон и молоко, – сказала миссис Кроуфорд.

Дэниел поблагодарил ее кивком, все так же не в силах отвести взгляд от изможденного лица наставника, которое на фоне белоснежных простыней выглядело еще более постаревшим. Левая сторона по-прежнему провисала. Иногда последствия удара не проходят какое‐то время, но у Крофта они сохранялись уже почти два дня. Не слишком обнадеживающий признак, и Гибсон последние два часа стал сомневаться, правильно ли было давать профессору лауданум, чтобы успокоить. Ведь он уже начал неуклюже двигаться, однако на его отчаянные попытки заговорить и выбраться из постели было страшно смотреть, и Дэниел испугался, что волнение может убить старика, не говоря уже о травмах, которые он мог себе нанести. Хорас шатался и дергался, как пьяный, только гораздо, гораздо хуже. Пьяный‐то проспится, а тут… Часы в холле недавно пробили полночь, и Гибсон взглянул на еще одно неоконченное письмо на столе, лежавшее рядом с креслом. Ему страстно хотелось верить, что сегодняшний отчет будет лучше, но правда вышла неприятной и болезненной: «Милая моя Нора, пожалуйста, прости меня. Приходится сообщать тебе еще более тревожные новости…» Как таким аккуратным почерком можно описывать подобную неразбериху?

Надо было сдерживать Хораса. Проявить твердость. Заставить учителя хоть немного снизить нагрузку, которую тот на себя взвалил.

– Ну вот, теперь ты отдыхаешь, упрямый дурак, – прошептал Дэниел, грустно потирая глаза. Все лекции на сегодня были отменены. Со вчерашнего дня они уже фунтов двадцать потеряли. Нынче пациентов благотворительной лечебницы навещал Гарри Тримбл, он же помог и с тремя детьми, больными дифтерией, но он не мог работать и дальше, тем более бесплатно, поскольку за помощь ему, конечно же, не заплатили. Вздохнув, Дэниел еще раз пощупал у Хораса пульс, проверил тоны сердца и зрачки и только потом позволил себе стянуть со спинки кресла вязаное одеяло и уснуть под успокаивающий звук ровного дыхания профессора.

Кто‐то поскребся в дверь, и глаза у Дэниела резко распахнулись, но тут же снова закрылись: яркий дневной свет ринулся в комнату, словно грабитель, и набросился на него.

– Входите! – хотел крикнуть Гибсон, но в пересохшем горле будто опилки набились. Раздался лишь скрежещущий звук.

В комнату проскользнула миссис Кроуфорд.

– Не беспокойтесь, – бодро проговорила она. – Доктор Тримбл принял всех, кто пришел с утра. И днем пройдется по домам самых неотложных больных, если вы навестите великосветских пациентов доктора Крофта. В Святом Варфоломее никого из вас не ждут.

– Похоже, у нас все под контролем, – заметил Дэниел, пытаясь убедить себя, что необходимо постараться жить дальше. Мир не будет ждать никого, даже доктора Крофта. – А с леди Стивенсон Крофт не должен был сегодня встречаться?

– Нет. Однако леди Вудбайн хотела с ним посоветоваться. Вот ее письмо…

Дэниел пробежал глазами послание.

– Этот визит можно и отложить на день-другой. Полагаю, посоветоваться с ним она хочет по поводу своей беременности. – Хорас‐то еще несколько недель назад ясно высказался по поводу своеволия пациентки, заявив, что не собирается иметь ничего общего с ее злополучной затеей, но, возможно, леди Вудбайн хочет дать денег на лечение детей…

Эта мысль очистила разум от затянувшейся сонливости. Дэниел поднялся. Он сам съездит к Вудбайнам и посмотрит, хватит ли у него обаяния, чтобы… Он поморщился. Выстраивать стратегию, ориентируясь лишь на свои пустые мечтания, – все равно что отправляться в Сахару без карты. Поскольку на помощь неожиданных благодетелей надеяться не стоит, придется изыскивать способ самому решать финансовые проблемы.

– Я ей напишу сегодня и договорюсь о встрече, – решил Дэниел.

– Отличная идея, доктор.

– Пора на работу. – Он резко встал с кресла и дернулся, когда спина запротестовала. – Вы сможете сегодня посидеть с Хорасом?

– Конечно, но, боюсь, я пришла не только для того, чтобы проверить, как вы тут оба. У нас посетитель. – Поджатые губы миссис Кроуфорд ясно говорили, что визитер не из приятных. – Он настаивает на встрече с вами.

Гибсон нахмурился.

– Я еще даже не умылся. И не переоделся.

– Мне очень жаль. Я объяснила, что вы не сможете выйти, но он не хочет уходить, – сокрушенно пояснила экономка. – И просил передать, что это важно. – Она протянула карточку. Там было написано: «Джеймс Холвелл, “Арбетнот Лэтем банк”».

Дэниел уставился на карточку, затем на миссис Кроуфорд. Тяжело сглотнул.

– Мне понадобится как минимум десять минут. И бритва. И чистая рубашка.

Хорас был совершенно беспомощен и ничего ни посоветовать, ни сообщить не мог. Он брал кредит на новый дом и последующие улучшения, исходя из своих средств, а Дэниел слишком мало знал о его финансах.

– Пожалуй, принесу посетителю чего‐нибудь освежающего.

– Спасибо, миссис Кроуфорд, – и Дэниел поспешил к себе.

В таком виде ему ни одного банкира ни в чем убедить не удастся.

Понимая, что просто обязан провести беседу хорошо, Гибсон причесался, побрился, почистил зубы и только потом спустился в гостиную. Холвелл там критически оглядывался, словно оценивая обстановку. Дэниела так и подмывало объяснить, что все это досталось ему в комплекте с домом, но ограничился лишь отрывистым:

– Вы хотели встретиться? – А затем добавил с иронией: – Я был у пациента и еще не завтракал.

– Доктор Гибсон. Простите за вторжение…

Дэниел счел, что Холвелл по виду просто‐таки типичный банкир. Осторожный, сухой, чрезвычайно вежливый, но безжалостный, как бешеный пес.

На мгновение поджав губы, что скорее говорило о неодобрении, чем о сожалении, Холвелл продолжил:

– У доктора Крофта пропущены последние платежи по ипотечным кредитам.

Гибсон стиснул зубы, раздраженный тем, что такой пустяк нельзя было уладить, отправив записку.

– И вы нас простите. Доктор Крофт был чрезвычайно занят, а теперь ему немного нездоровится.

– Нам так и сообщили. – Банкир перевел бесстрастный взгляд с окна на Дэниела.

– В каком смысле? – взбеленился тот. Никто из обитателей дома 43 по Грейт-Квин-стрит не наведывался в банк с докладом.

– Доктор Крофт покинул больницу несколько дней назад в тяжелом состоянии, и с тех пор о нем ничего не слышно, – продолжил банкир, не обращая внимания на свирепые взгляды Гибсона. – Сожалею, но его работодатель сообщил нам, что доктор Крофт, скорее всего, не оправится, и мы считаем, что активы лучше вернуть сейчас…

Банкир примолк, когда Дэниел, стиснув зубы, подошел ближе.

– Это какой же работодатель?

– Доктор Викери, заведующий хирургическим отделением, – многозначительно пояснил Холвелл.

– Он коллега доктора Крофта, а никакой не работодатель, – отчеканил Дэниел, пытаясь скрыть брезгливость. Сайлас много раз предлагал Хорасу должность в больнице, но тот отказывал, считая, что, начав руководить другими врачами, не сможет с той же основательностью заниматься исследованиями в своей лечебнице. – Боюсь, доктор Викери не видел доктора Крофта и не имеет представления о его состоянии, а потому предоставил вам ошибочные сведения. Трудно предсказать, когда доктор Крофт выздоровеет, – ровным голосом добавил Дэниел, – но я надеюсь на лучшее.

– Как и я, – согласился Холвелл. – Да, как и я. Впрочем, банкиры, к сожалению, не слишком склонны надеяться.

– Я просмотрю все наши документы и прослежу, чтобы задолженность немедленно погасили, – пообещал Дэниел. – Спасибо, что потрудились сообщить мне об этом недосмотре. – И он указал банкиру на дверь.

Но тот не двинулся с места.

– Боюсь, мистер Гибсон, нашелся покупатель, предлагающий за эту недвижимость бо́льшую сумму, и банк считает, что в свете пропущенных платежей это лучше отвечает нашим интересам…

– Другой покупатель? – У Дэниела по шее побежали мурашки. – Какой покупатель?

Мистер Холвелл схватился за трость, словно опасаясь, как бы не пришлось ею воспользоваться для защиты.

– Еще один врач хочет закрепить это помещение за собой.

Всякому притворству пришел конец.

– Кто именно? – прошипел Гибсон, стиснув зубы.

Банкир запнулся.

– Я не уверен, но, возможно, это конфиденциальные сведения. – Говорил он властным голосом, но весь как‐то съежился. – Надежные источники в больнице Святого Варфоломея заверили нас, что доктор Крофт находится на грани банкротства.

Дэниел шумно выдохнул, словно вулкан, извергающий пар. Он знал только одного человека, достаточно нечистоплотного, чтобы попытаться захватить и дом, и лечебницу Хораса, пока тот лежит без сознания.

– Ни о какой грани банкротства и речи нет. Неужели человек не может свалиться с инфлюэнцей, не опасаясь, что добросердечные коллеги тут же разорят его дом? Никто ничего продавать не будет! Вы получите свои деньги, все до последнего фартинга! – рявкнул Дэниел.

– Что происходит? – раздался сзади голос Гарри, и Гибсон резко обернулся. Он даже не заметил, как коллега вошел в холл.

– Да вот, мистер Холвелл из банка пытается лишить Хораса права на выкуп этого дома и передать здание Викери!

Тримбл побледнел.

– Вы, верно, шутите.

– В случае неуплаты условия ипотеки позволяют банку продать дом. Если выручка от продажи превысит причитающуюся нам сумму, то излишек, естественно, пойдет доктору Крофту. А излишек будет: нам сделали очень выгодное предложение. Доктор Крофт, конечно, может протестовать, если хочет сохранить собственность, но сначала ему придется погасить задолженность. – Холвелл замолчал, увидев, как потемнело лицо Дэниела. – Я дам вашему стряпчему время до конца следующей недели.

– Но это же всего восемь дней! – Гарри в отчаянии зажмурился.

– Мои соболезнования доктору Крофту. Всего доброго, джентльмены. – Мистер Холвелл приподнял шляпу и стал пятиться к входной двери как человек, не желающий поворачиваться к тигру затылком.

– Ну, он у меня огребет… – начал Тримбл.

– Восемь дней, – повторил Дэниел, чувствуя, как его охватывает внезапная усталость.

– Тогда нельзя терять ни минуты, – встрепенулся Гарри, не выказывая ни малейшего сочувствия к поникшим плечам друга. – Немедленно отправляйся к стряпчему. Хорас и до болезни был жутко рассеян, поэтому небрежность в платежах неудивительна. Но он богатый человек. Ты быстро поправишь дело.

Спорить было бесполезно, и Дэниел подавил беспокойство, поскольку сам не разделял уверенности Тримбла.

– Но переплачивать за честно приобретенный дом только потому, что Викери хочет его перекупить… – Слова застряли у него в горле, словно песок, обжигающие и шершавые.

– Если бы я только не поклялся никого не убивать, когда стал врачом! – Гарри с сожалением покачал головой. – Посмотрим, сможет ли стряпчий оспорить новые условия.

– Добавится еще один счет. – Дэниел устало потер лоб. Хорас не в состоянии объяснить, что у него с финансами, и теперь все полностью зависит от юриста.

– Чем помочь? – спросил Гарри.

Гибсон потряс головой. Как бы Гарри ни старался, его помощи все равно не хватит покрыть долг Крофта.

– Я найду способ справиться. Просто будет трудно одновременно ухаживать за пациентами и за Хорасом.

Шотландец сочувственно прищурился.

– Я могу закрывать свою лечебницу пораньше и присматривать за ним. Если хочешь, останусь на несколько недель. А теперь иди скорее, – снова подбодрил друга Гарри.

– А как же твоя жена? Мне и на несколько дней тебя неловко забирать, не говоря уже о неделях.

– Она поймет, почему я должен остаться. Ну, а ежели заскучает, – Гарри беспомощно пожал плечами, – пусть снова съездит к родным.

– Нет. Она может пожить здесь. – Предложение вырвалось неосознанно: Дэниел был слишком погружен мыслями в запутанные финансовые проблемы и сам не понимал, что говорит. Но постепенно мысли прояснились, и сложился некий план. – У нас много спален, а занимать их некому. Привези ее сюда, и вы сможете занять пристройку.

Гарри нахмурился.

– Тут, конечно, лучше, чем в нашей квартире в Ламбете, но перебираться полностью… Может, лучше подождать и посмотреть? – Он пристыженно опустил голову.

– Хорас выживет, – глухим, механическим голосом проговорил Дэниел и, словно слепой, побрел вверх по лестнице, чтобы взглянуть на учителя, который, к счастью, все еще спал. Затем Гибсон принялся разбирать финансовые документы на столе наставника. Роясь в куче бумаг, он наткнулся на недописанное послание к Норе и застонал. Заканчивать письмо такими новостями было просто немыслимо.

– Ты о чем думаешь? – прошипела ей на ухо Магдалина, когда они шли по палате к последнему утреннему пациенту. Маренко говорила тихо, чтобы не услышали идущие следом студенты.

Нора потрясла головой, словно пытаясь проснуться.

– Простите. Я плохо спала.

Магдалина презрительно фыркнула.

– Вряд ли Поцци хотел бы, чтобы ты из-за горя осталась без степени.

Девушка кивнула, устыдившись, потому что сегодня вообще не думала о Поцци.

– Кто наш следующий пациент, dottoressa? – Их догнал Умберто Сагезе; лицо у него было землистым, губы кривились в привычной презрительной усмешке. Пока они шли, Магдалина кратко рассказала историю болезни: женщина, сорок три года, беременна всего в третий раз, но живот слишком маленький, а конечности слишком отечны. Она явно из бедняков: усталый, потухший взгляд выдает скудную неблагоустроенную жизнь.

Настала очередь Сагезе проводить осмотр, но он задавал вопросы очень громко и закатил глаза, когда женщина не поняла, что он имел в виду под менструацией. У Норы напряглась спина. Для него эта рано постаревшая женщина с недостающими зубами явно недалеко ушла от животного, а если изредка Сагезе и видел в ней человека, то слишком бедного и глупого, чтобы заслужить сочувствие. Нора ждала, что Магдалина сделает парню замечание, но ее уже увлек другой больной, карту которого она просматривала.

Когда Сагезе закончил, Маренко повела их прочь из палаты, погрузившись в свои мысли и не замечая, что Нора возмущенно хмурится и неодобрительно косится на сокурсника.

– У меня сейчас встреча с доктором Алесси, нужно обсудить финансирование моего курса по акушерству, а я уже опаздываю. Поэтому жду вас всех завтра с докладами и диагнозами. – Во взгляде Магдалины читалось, что от Норы ждут куда более впечатляющих знаний, чем она показала сегодня. Девушка даже покраснела, наблюдая, как наставница спешит по пустому коридору.

Когда они с Сагезе остались одни, Нора повернулась к нему:

– Кто тебе дал право так обращаться с синьорой Террито?

– О чем это ты? – Брови парня поползли вверх. Он говорил с тягучим акцентом, характерным для южных краев.

– Ты общался с ней как фермер, ругающий корову. Ни капли уважения или вежливости. Не будь доктор Маренко так озабочена…

Сагезе презрительно сморщил тонкий нос.

– Я не собираюсь выслушивать твои нотации.

Нора закатила глаза: такие банальные упреки ее не задевали.

– Знаю-знаю, потому что я женщина. Или тебя смущает еще и мое английское происхождение?

Ее сокурсник оглядел коридор, проверяя, нет ли кого поблизости, и убрал волосы со лба.

– Ты ведешь себя, словно лучшая студентка на курсе, но все знают, что ты обманщица.

Нора аж в струнку вытянулась, кровь бросилась ей в лицо.

– Я никогда никого не обманывала!

У Сагезе сделался злорадно-скучающий вид.

– Да? А как же назвать, когда студентка занимается любовью с профессором?

Девушка замерла, от этих слов ее как ледяной водой обдали.

– Что? – пролепетала она.

Умберто покрутил между пальцами карандаш.

– Ваши ночные вскрытия вдвоем, поездки поздно вечером в затемненном экипаже, его руки обнимают тебя. Думала, никто не увидит? – Сагезе покачал головой и разочарованно сощурил зеленые глаза. – Впрочем, это не так и важно. Перре никто не указ. Ему доступно все, на что взгляд упадет. Но не притворяйся, будто ты лучше меня. Я-то определенно не смогу соблазнить доктора Барилли, если оценки у меня станут хуже.

Нора открыла рот, но ответ прозвучал по-детски, неубедительно даже для нее самой:

– Я бы ни за что на свете!.. С чего ты взял…

Сокурсник только усмехнулся.

– Да все преподаватели уже устали сплетничать. Не замечала, как они на тебя смотрят? А Барилли, думаю, даже завидует. Знай он, что ты свободна, первым бы к тебе пристроился.

Пальцы Норы яростно сжались в кулак.

– Ты омерзителен. Кто дал тебе право порочить меня этой оскорбительной ложью? Я на тебя пожалуюсь.

– Перре, что ли? – ухмыльнулся Сагезе.

– Нет. Доктору Маренко, – ровным голосом возразила Нора.

– Так и она не святая, – процедил Сагезе. – И вы, уж конечно, сговорились. Так что не стой у меня на пути и прибереги свои нотации для того, кому они небезразличны.

Нора смотрела ему вслед, а желудок грозился вернуть завтрак. В палате кто‐то закашлялся. Девушка уставилась невидящим взглядом в стену напротив. В сознании проносились картинки встреч с профессором Перрой: вот его темная библиотека, вот неопрятный интерьер его кареты, вот они едут по безлунным улицам и их колени соприкасаются. Нора вновь ощутила на онемевших губах его жаркий поцелуй. Но вокруг же никого не было. Откуда Сагезе мог узнать? Она, спотыкаясь, подошла к кашляющей пациентке и протянула дрожащие руки, собираясь натереть ей грудь камфарой.

– Доктор, у вас все хорошо? – прохрипела пациентка.

– Я всего лишь студентка, – поправила Нора. – И у меня все отлично.

– Это плохо. Очень плохо. – Герберт Джеймисон, стряпчий Хораса, покачал головой и перевернул еще один документ из числа тех, что Дэниел извлек из хаоса в кабинете наставника. – Я не советовал ему брать кредит в банке «Арбетнот Лэтем», но они предложили более низкую процентную ставку, и доктора Крофта было не переубедить.

– Они не могут продать Викери чужую недвижимость, – заявил Гибсон.

– Это, разумеется, необычный шаг при всего двух пропущенных платежах, но…

– Задержка есть задержка, – кивнул Дэниел. Уезжая с Грейт-Квин-стрит, он из своего банка отправил чек с недостающей суммой.

– Я, конечно, буду возражать против столь радикального шага, – заявил Джеймисон. – Но самый простой способ обойти конкурента – предложить больше денег, чем дает Викери, а значит, больше той суммы, о которой договаривался доктор Крофт. К сожалению… – Он нахмурился, глядя на неаккуратный гроссбух: между страниц торчали клочки бумаги, на которых подробно раскрывались еще не учтенные расходы: аренда жилья для Норы в Болонье, плата за ее обучение, новые обои, мебель и умопомрачительная сумма, выплаченная строительной фирме, которая руководила переустройством их расширенного дома. – Сейчас ликвидных активов у Крофта не так много.

Дэниел поднял голову. Ну, для начала и это неплохо.

– Не так много – это сколько?

В темных глазах стряпчего появилось сожаление.

– Я, пожалуй, неточно выразился. Активов нет. Совсем нет. Как он умудрился все потратить?

Гибсон вздохнул.

– Вы же знаете Хораса: он никогда не позволяет деньгам встать на пути науки.

– Полагаю, вряд ли вы сможете компенсировать недостачу из платы, которую получаете от пациентов? – спросил Джеймисон.

Дэниел потер лицо, пытаясь скрыть отчаяние в глазах. Хорас ведь сейчас не работник.

– Мы продержимся месяц, может, два на мои сбережения и мой доход, – сказал он. – Но не в том случае, если придется подкупать банкиров. К наследству у меня доступа нет; в моем распоряжении только собственные заработки, которых, боюсь, в первые несколько лет практики будет маловато.

Джеймисон сложил ладони и обоими указательными пальцами постучал по сжатым губам.

– Обычно я не советую истощать собственные средства. Но в данных обстоятельствах… – Он кашлянул. – Мне известно о вражде Крофта с Викери. Я переговорю с держателями вашей ипотеки в «Арбетнот Лэтем», но, боюсь, в течение нескольких дней потребуются еще как минимум двести фунтов. А кредиторам, – он перебрал бумаги, – столярам, малярам и прочим рабочим понадобится по крайней мере столько же.

Сумма, о которой говорил Джеймисон, была бы им вполне по силам, но только если Крофту удастся вернуться на работу через пару месяцев, а Дэниелу – занять денег у своей сестры Джоан. Та была женщиной вполне обеспеченной да и бережливой, поэтому вполне могла что‐то прикопить. Какое‐то время они с Хорасом еще могли бы вести свой домашний гроссбух красными чернилами [21], если бы знали, что в ближайшее время сумеют исправить ситуацию. Но Дэниел даже не мог предсказать, проживет ли учитель еще полгода, не говоря уже о том, чтобы работать.

– А что там с инвестициями Крофта? – поинтересовался он.

– За последние месяцы у него были некоторые убытки. Он вложил значительные средства в железнодорожные облигации, – пояснил Джеймисон. – И много тратил на мисс Биди и свой строительный проект. Надо ж ему было заболеть в такое неудачное время!

Неужели все юристы обладают такой поразительной способностью говорить недомолвками? Дэниел разжал зубы и сделал глубокий вдох.

– Да, поговорите с держателями ипотеки. Постарайтесь добиться максимума. – Он не станет отказываться ни от мечты Хораса, ни от дома для Норы, и уж точно не намерен уступать Викери. – Я найду деньги, чтобы выпутаться.

По дороге домой Лондон угостил его таким же унылым днем, как и его настроение. Небо выглядело гнетущей белесой пеленой, а город под ним – съежившимся серым комком. Подойдя к дому, Гибсон заметил большую карету: кучер помогал Тримблу занести внутрь несколько тяжелых чемоданов, а у входной двери нервно переминалась молодая женщина, лицо которой скрывал меховой капюшон.

– Дэниел, познакомься: миссис Джулия Тримбл, – представил Гарри, придвигая чемодан к подставке для зонтов и закрывая входную дверь, чтобы не выстудить дом.

Девушка сняла капюшон, и, хотя зубы у нее стучали, а щеки горели от холода, ей удалось слабо улыбнуться. Она была такой же красивой, какой Гибсон ее запомнил с первой встречи много лет назад: широко распахнутые ярко-голубые глаза, густые и тяжелые светлые кудри.

– Как поживаете, миссис Тримбл? Добро пожаловать. – Дэниел пожал ей руку.

– Спасибо, что пригласили нас, доктор Гибсон. Ваш дом производит впечатление. – Джулия поежилась, обводя взглядом массивные входные двери.

– Пойдемте в гостиную, – пригласил Дэниел. – Там постоянно горит камин, а здесь одни сквозняки. – Он взял гостью за руку и повел внутрь, пока Гарри расплачивался с кучером. – Итак, вы приручили моего самого дикого друга, превратив его в домашнее животное? – спросил Дэниел, усаживая гостью в кресло поближе к огню.

Она покосилась на чучело кабана с устрашающими клыками, стоявшее рядом с ее креслом, и рассмеялась:

– Не обманывайтесь внешними признаками: Гарри все так же рычит. В отличие от этого бедняги.

Дэниел ни на секунду ей не поверил. В присутствии дам Тримбл всегда превращался из льва в милого котенка.

– Замечательно, что вы сразу согласились приехать и остаться. Мне сейчас очень трудно: Хорас болен, а Нора в отъезде. – При воспоминании о словах стряпчего у него скрутило живот. – Без Гарри я не мог бы и пациентами заниматься, и лечебницей управлять.

– А уж он ради вас и под землю отправился бы, – вдруг с невероятной простотой заявила юная супруга шотландца. – А я следом за ним. – Она протянула руки к огню, впитывая тепло через перчатки, и как ни в чем не бывало похвалила одну из акварелей Норы на каминной полке. У Дэниела к горлу подкатил горячий комок. Он заморгал и отвернулся, и тут в комнату вошел Гарри.

– Ну что? – спросил он с озорной ухмылкой. – Винишь меня теперь, что я оставил холостяцкую жизнь?

– Ни в малейшей степени, – признался его коллега.

Проходя мимо жены, Гарри ласково потрепал ее по волосам.

– А вот ее виню, – продолжил Дэниел. – Как вы, мадам, вообще снизошли до такого человека, как Гарри?

Джулия рассмеялась.

– Осторожно, доктор Гибсон. Я превращаюсь в зверя, когда защищаю своих любимых.

Дэниел попытался представить на ее лице что‐то иное, кроме улыбки.

– Уверен, что тогда вы внушаете ужас, – поддразнил он.

Она снова засмеялась, и этот звук был настолько странным в большом доме, что Дэниел вдруг осознал, что не слышал его с тех пор, как уехала Нора. Сердце сжалось от боли, когда Гарри обхватил широкой огрубевшей ладонью руку Джулии: предлагая такой вариант, Гибсон даже не подумал, каково ему будет видеть их счастье во время медового месяца – или сколько они там женаты. Придется заставить сердце терпеть и не жаловаться.

– Я рассказал Джулии обо всех чудесах этого дома, – объявил Гарри. – А теперь хотелось бы, чтоб она увидела их своими глазами и немного попривыкла. Пойдем, милая, покажу тебе анатомический театр. Потрясающее зрелище.

Джулия стиснула руку мужа, а другую прижала к горлу.

– Это не для всех, – предупредил Дэниел. – Но вам понравится скелет леопарда. Хорас собрал его сам и выставил в зимнем саду. А в столовой есть несколько прекрасных картин и хрусталь, присланный королем Голландии. – Набор, кстати, стоил не меньше пятидесяти фунтов. Гибсон скривился, поскольку следующий шаг напрашивался сам собой, хотя Джулия еще могла хотя бы несколько дней наслаждаться хрустальными переливами.

– Вы получили хрусталь от короля Вильгельма? – заинтересованно спросила Джулия, подняв голову.

– Не я, – поправил Дэниел, – а доктор Крофт. Несколько лет назад он выхаживал их посла в Лондоне, когда тот едва не умер от лихорадки. В благодарность они и прислали хрусталь нашей королеве, но она велела передать подарок тому, кто его заслужил. Вместе с приглашением на посвящение в рыцари, – не удержавшись, добавил он, хотя в присутствии Хораса наверняка не осмелился бы.

– Так доктор Крофт рыцарь? – В голубых глазах гостьи мелькнуло недоверие.

– Нет, он отклонил звание со свойственными ему достоинством и смирением, чтобы не оскорбить ее величество. – Дэниел поправил фарфоровую птичку, которую небрежно отодвинул вчера, освобождая место для тяжелой стопки книг. Рядом с Джулией Тримбл придется менять привычки. – Хорас сроду не стремился ни к деньгам, ни к титулам; он и сейчас презирает то, что называет пустыми почестями.

Джулия моргнула.

– Гарри, если тебе когда‐нибудь посчастливится удостоиться такой чести…

Тримбл фыркнул.

– Обожаю тебя за то, что ты на это надеешься, но вынужден предупредить: такая ситуация никогда не возникнет.

– А откажешься, так я тебя убью, – закончила Джулия с обаятельной улыбкой.

– Значит, мне ничего не угрожает, дорогая, – ухмыльнулся Гарри. – Хорас – большой оригинал. Меня он ненавидит, но ты, думаю, ему очень понравишься.

– Он сейчас спит, – сообщил Дэниел. – Лауданум перестанет действовать только через какое‐то время. Но позже я вас с удовольствием познакомлю. А пока миссис Кроуфорд присмотрит за вашими вещами, а Гарри покажет вам наши диковинки.

Должен же ими хоть кто‐то любоваться, пока они еще украшают библиотеку и гостиную. Но сколько удастся продать, не привлекая нежелательного внимания? И хватит ли вырученных денег?

Доктор Алесси был немного глуховат и придерживался старомодных методов лечения, регулярно заявляя, что анестезия противоречит воле Бога. Тем не менее идти по пятам за ним было лучше, чем рядом с Перрой, поэтому Нора взяла за правило во время обходов держаться поближе к старику. Рта она не раскрывала (Алесси не было никакого интереса слушать студентку) и старательно убеждала себя, что косые взгляды, которые она порой ловит, всего лишь плод ее воображения.

Девушка сидела рядом с пациенткой, наблюдая, как та засыпает после эфира, необходимого для обработки обожженной руки, и одновременно просматривая свои заметки по диссертации, когда по палате пронесся шум. Однокурсники побросали работу и кинулись к двери.

– Что случилось? – окликнула их Нора. Отозвался только один, на бегу бросив через плечо:

– Экстренное удаление аппендикса в анатомическом театре.

Она сложила записи в стопку, сунула под мышку и поспешила за студентами, присоединившись к толпе, заполнившей коридор. К тому времени, как она протиснулась через дверь театра, было уже слишком поздно искать место где‐либо, кроме как в задних рядах, и ей пришлось положить свою стопку на пол и встать на нее, чтобы приподняться на несколько дюймов и выглянуть через плечи окружающих.

Бледная пациентка, корчась от боли, скулила на столе. Студент из Равенны готовил инструменты, а Ромоло Монделли, который вел занятия вместе с доктором Маренко, отмерял драхмы эфира. Главного хирурга было не видно.

– Кто будет вести демонстрацию? – спросила Нора, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Перра, – бросил кто‐то, и тут она как раз заметила профессора, идущего к столу. Рядом стоял Сагезе и завязывал на Перре фартук, пока профессор закатывал рукава.

Нора на мгновение застыла, слишком ошеломленная, чтобы реагировать. Потом сглотнула. Она изучала и аппендэктомию, и эфир тщательнее любого другого студента в университете и была готова, что после отказа Перра будет чуждаться ее с многозначительным видом, однако увидеть на «своем» месте Сагезе оказалось уж очень обидно.

– А разве не ты будешь давать ей эфир? – удивился студент рядом.

Он еще спрашивает. Девушка подавила желание возразить и приняла невозмутимый вид.

– Я была занята в палатах, – пробормотала она, но слова разлетелись в стороны, словно брызги, и Нора испугалась, что все услышат. Однако никто ничего не сказал. – Совсем молодая, – тихо произнесла она, кивнув в сторону пациентки, веки которой затрепетали и опустились под воздействием паров анестезии. – И в остальном выглядит здоровой. Если аппендикс не лопнул, у нее хорошие шансы выздороветь.

Она просто думала вслух, чтобы отвлечься, но двое мужчин рядом недружелюбно зыркнули на нее, словно предпочли бы стоять подальше. Девушка поджала губы и перевела взгляд на скальпель, который Перра держал наготове.

– Начнем? – спросил профессор у толпы, и Нора спряталась за чьим‐то высоким плечом впереди. Ей не хотелось видеть Сальвио.

В пятницу Магдалина послала за ней.

– Что у тебя там произошло? – спросила она, не дав Норе снять шляпку и положить сумочку, и, раздраженная замешательством ученицы, уточнила: – С Сальвио.

– А что люди говорят? – осторожно поинтересовалась Нора.

Магдалина указала на низкую оттоманку рядом.

– Болтают пустое, уверяю тебя. А я знаю лишь, что вы больше не общаетесь. Кофе?

– Пожалуй, – согласилась девушка, вздыхая, словно напиток служил лекарством.

Конечно, это было не так, но она почувствовала себя лучше, влив внутрь горячей ароматной жидкости, а еще лучше стало, когда она уступила уговорам доктора Маренко и во всем призналась.

– Я восхищаюсь твоей независимостью, – заявила в итоге Магдалина. – Ты всегда сама по себе, но стратег из тебя никудышный. Умения строить отношения никакого. Лучше было оттолкнуть Сальвио с самого начала или уж флиртовать помаленьку, хотя бы пока не закончатся экзамены. Он гордый человек, Нора.

– А как же моя гордость? – возмутилась та, хмуро глядя в опустевшую чашку. – Единственная радость состоит в том, что гнев профессора положит конец нелепым слухам. По крайней мере, теперь никто не станет считать нас любовниками.

– Ничто так не подтверждает подозрения, как ссора влюбленных, – возразила Магдалина.

Нора подняла на Маренко потрясенный взгляд.

– Да-да, говорят, что это он тебя бросил, а ты ужасно расстроилась. Сплетни редко бывают добры к женщинам, – тихо заметила та.

Девушка напряглась.

– И что же мне делать?

– Продолжай работать, – пожала плечами Магдалина. – Сделай вид, что не слышишь разговоров. Если ты сейчас затаишься и сдашься, все подумают, что ты и правда попала в университет через постель Перры.

– Они так и думают.

Магдалина горячо сжала ей руки.

– Заставь их усомниться.

Нора отправилась домой, по-прежнему испытывая неловкость от совета Магдалины не таиться. Однако та была права: смелость и толстая кожа необходимы женщине, выбирающей путь, отличный от того, который предлагает общество и который заключает ее в очень узкие рамки. Но у Норы имелись и другие соображения, и главным был экзамен, который ей предстоял через три недели. Со времени их загородного променада Перра ни разу на нее не взглянул, но она явственно ощущала исходящий от него холодок. Прежде, общаясь с преподавателями, девушка рассчитывала хотя бы на одного союзника. Теперь, похоже, оставалось надеяться, что в лучшем случае Перра проявит безразличие или притворную любезность. Но он знал слабые места ее диссертации, знал, где она во время практики путалась в словах или допускала ошибки. Вряд ли его удовлетворит простое равнодушие, когда можно с легкостью отомстить.

Несмотря на ветер и холод, на улицах нынче было многолюдно, но девушка не обращала внимания ни на семьи, вышедшие на вечернюю прогулку, ни на торговцев, устанавливающих прилавки для ежегодной рождественской ярмарки, ни на акробатов, собирающих толпы зевак на площадях. Ее негодование росло с каждым шагом. Она ведь не сделала ничего плохого. И теперь как никогда была уверена, что, отвергнув Перру, поступила правильно, так почему же наказывают ее одну? Почему его намекам и инсинуациям – даже если он не лгал открыто – так легко верят?

Ссутулившись, раздраженная весельем, заполняющим площадь наряду с густыми ароматами свежего хлеба и кофе, Нора поплелась к дверям своего пансиона, поскольку окружающие, натыкаясь в толпе на хмурое лицо, начинали посматривать на нее косо. Она и так уже достаточно натерпелась и от подобных взглядов, и от досужих домыслов.

Запыхавшись, девушка поднялась наверх по лестнице и, дрожа от ярости, вошла в квартиру. Намеревалась сорваться на миссис Фиппс или же разрыдаться у нее на груди, но экономка встретила ее со встревоженным взглядом и письмом в руках. Нераспечатанным.

– Новости из дома? – спросила Нора.

– Да. Причем срочные. – Миссис Фиппс замолчала, а девушка застыла на месте. – Племянник синьоры Карничелли отправился тебя искать, но… Письмо уж несколько часов как принесли, но я же не могла его открыть без тебя.

Судорожно выпрямленная спина миссис Фиппс и плотно сжатые губы не обманули Нору. Она осторожно взяла конверт, и сердце вдруг заныло, забилось чаще. Конечно, Хорас мог что‐то открыть и, переполненный восторгом от собственных успехов, отдать непомерные деньги за срочное письмо, но почерк принадлежал Дэниелу, а он никогда не поддался бы подобному порыву без серьезной необходимости. Любое срочное письмо означало большую неприятность.

– Сядь-ка, – распорядилась миссис Фиппс.

Наверное, так и в самом деле было лучше. Этой новости, пусть и срочной, уже не меньше недели, напомнила Нора себе, но шум в ушах не стал меньше. Она упала на диван и сломала печать.

Следовало бы читать вслух, чтобы и миссис Фиппс сразу узнала новости. Но говорить не хотелось, а глаза уже пробежали половину страницы, собирая отдельные слова в кучку, как голодный подбирает крошки.

– Хорас, – с трудом выдохнула наконец девушка.

– Он… – Миссис Фиппс замялась, не в силах закончить вопрос.

– Захворал. Не умер, хотя с тех пор, как Дэниел написал письмо, это уже вполне могло произойти. У него случился апоплексический удар. – Нора запнулась, потому что измученное лицо экономки перед ней – любимое, морщинистое и обычно такое решительное – дрогнуло и обмякло. Она бросила письмо и обняла миссис Фиппс за худые плечи, как будто ее сила могла удержать пожилую женщину от слабости.

– Во дурак‐то! – Голос домоправительницы, дрожащий и пронзительный, зазвенел в ушах у обеих. – Я так и знала, что он измотает себя до полусмерти. Если б я… – Оборванная фраза резанула осколком стекла: они уехали в Италию из-за Норы.

– Мы сможем вернуться домой через три недели, – сказала девушка. – Две, если повезет. – Корабли в Англию отправляются из Венеции почти ежедневно.

– Нельзя сейчас уезжать, – глухо произнесла миссис Фиппс, высвобождаясь из рук воспитанницы и пытаясь дышать ровно, чтобы успокоиться. – Это будет бессмысленно. А может, уже и бесполезно. – Она сжала губы, но подбородок дрожал от напряжения. – У тебя ведь экзамен.

– Да, через несколько недель. – Еще пару минут назад отъезд казался совершенно немыслимым. Теперь мучительным был даже один день задержки. – Думаю, мы им нужны. – Нора передала миссис Фиппс письмо, хотя пожилая женщина не могла понять важности симптомов, о которых сообщал Дэниел. Он не делал никаких прогнозов, и Норе оставалось только гадать о будущем доктора Крофта и молиться, чтобы оно у него было. Что бы она ни предприняла, в ближайшие две недели наставник выживет или умрет и без нее. Возможно, он уже умер. Нет смысла мчаться домой, вместо того чтобы повременить и дождаться новостей. Только безрассудный игрок поставит всё при столь сомнительных шансах.

Ученый бы так не поступил. А вот хирург – вполне.

Нора поднялась. Ее рука на мгновение замерла на плече миссис Фиппс.

– Оставайтесь здесь, а я скоро вернусь. Постараюсь разузнать обстановку.

«Хотя бы попытаюсь», – мысленно добавила она.

Нора замерла перед дверным молотком. Дом был величественный, почти палаццо, и она простояла на пороге целую минуту, размышляя, не сошла ли с ума, заявившись сюда. Но к Перре идти было бесполезно: даже если бы он к ней и прислушался, что сомнительно, его содействие лишь подпитало бы грязные слухи об их связи. Она честно заслужила свою степень, но из непонятной строптивости отказалась бы получать ее, если бы звание вручили только благодаря благосклонности Перры. Переживать такой кризис без друга трудно, но Магдалина была не в ладах с профессором Барилли, а Поцци, который мог бы ободрить Нору, умер. Она постучала молотком в дверь, проклиная слишком гулкий звук, который раскатился по всей улице.

– Элеонора Биди к профессору Барилли, будьте любезны, – сообщила девушка дворецкому, когда ей наконец открыли. Раньше стук казался слишком громким, а теперь голос прозвучал слишком тихо. – Это очень срочно, – добавила она погромче.

Слуга поклонился и ушел, но через минуту вернулся.

– Боюсь, профессор не сможет вас сейчас принять.

– А придется. – Нора сглотнула. – Я настаиваю.

Дворецкий явно не привык к возражениям. Замявшись на минуту, он громко позвал:

– Лука!

В коридор вышел еще один слуга.

– Вам ведь не нужна сцена, – заявила Нора, переводя взгляд с одного на другого, пока они приближались к ней. – А если вы меня выгоните, клянусь, я устрою здесь такое, что соседи никогда не забудут.

Они остановились. Наконец дворецкий буркнул:

– Следи за ней, – и снова исчез. Когда он вернулся, с ним был Барилли.

– В чем дело, синьорина? – Обычно присутствие этой английской девицы лишь слегка напрягало профессора: если на обходе она следовала за ним, на лбу у него появлялась еще одна морщинка, а когда на лекции Нора садилась слишком близко, голос у него становился заметно резче. Но то, что нахалка посмела заявиться к нему домой, уже не просто напрягало, а злило.

– Я прошу об одолжении, – произнесла Нора. – Пожалуйста. – Хозяин дома не отпустил слуг и явно не собирался приглашать ее в гостиную, поэтому она заторопилась, не желая упускать возможность: – Мой экзамен назначен после рождественских каникул, но я должна как можно скорее вернуться в Лондон.

– Так и возвращайтесь, синьорина. – Лицо профессора было непроницаемым, однако он кивнул слугам, которые наконец растаяли в глубине коридора.

– Я не могу упустить возможность получить степень, доктор. Возможность, предоставленную доктором Крофтом, – тихо произнесла девушка фразу, которой всегда подбадривала себя, когда смертельно уставала: и после Паолы, и после Поцци, а теперь и под пристальным взглядом Барилли. – Я должна хотя бы попытаться.

Отчужденное лицо Барилли дрогнуло, когда он услышал имя Хораса, чьим горячим поклонником был.

– Я знаю вашего наставника, – едко заметил он, – но не вижу причин, по которым его достижения должны способствовать развитию ваших. Мое мнение о женщинах в медицине хорошо известно, а недавняя размолвка между вами и Сальвио Перрой, коллегой, которого я в целом уважаю, только подтверждает…

– У него случился апоплексический удар, – пробормотала Нора в смятении. – Возможно, он уже умер.

– У доктора Крофта удар? – растерялся Барилли. Она кивнула.

Лицо у профессора на мгновение вытянулось, а затем на лбу прорезались сердитые морщины.

– Я никогда не одобрял ваш ускоренный график. Перре не следовало вам потакать. В любом случае сомневаюсь, что вы сдадите экзамен.

– Тогда что плохого, если я провалюсь завтра, а не через три недели? – парировала Нора. – Пожалуйста, профессор.

– Это торжественное и знаменательное событие, – возразил Барилли. – И переносить его по чьей‐то прихоти не годится.

– Вернуться, чтобы ухаживать за опекуном, – это не прихоть, – пробормотала девушка. – В прошлом году Эфизио Скатурро перенесли экзамен, чтобы он смог присутствовать на свадьбе брата.

– Просьба графа Ландино…

– Куда важнее моей, – горько закончила Нора.

– Естественно, – согласился Барилли.

– А как насчет потребностей доктора Крофта? – спросила Нора. – Ведь мы – единственная семья друг для друга.

– Тогда, полагаю, вам лучше не оставлять своего наставника, – пожал плечами Барилли.

Нора вздрогнула, словно ее ударили, глаза защипало. Хотелось завыть, но характер повелевал не сгибаться, а стоять прямо и молча. Она не станет плакать перед этим человеком.

– Увидимся двадцать девятого декабря, как и было запланировано, – заявил итальянец и стал уже поворачиваться.

– Возможно. Но я обращусь с просьбой к каждому профессору, подам прошение руководству университета и герцогу, – пообещала Нора. – Я…

– Попусту потратите время, – рявкнул он.

– Скорее всего, – спокойно признала она. – И, если доктор Крофт выживет, непременно расскажу ему, как вы мне отказали.

Барилли сверкнул глазами.

– Вы мне угрожаете?

– Нет, всего лишь умоляю! Я не покину Болонью, не попытавшись обрести то, за чем приехала сюда. Хорас учил меня совсем не этому. – Что‐то изменилось в лице Барилли, когда Нора с отчаянием в искаженном голосе проговорила «умоляю». У девушки по рукам пробежал холодок.

– А если провалитесь на экзамене, то вернетесь домой с позором, потому что пороли горячку.

– Я не порю горячку, мне приходится спешить. Для вас, профессор, несколько недель ничего не изменят, но для Хораса и меня они могут иметь огромное значение. – Она сглотнула.

Барилли отвернулся.

– Такая привязанность делает вам честь, – признал он. – По крайней мере, эта женская добродетель, похоже, осталась у вас нетронутой.

– Прошу вас, сэр. – Нора почти слышала, как вращаются колесики у него в мозгу.

– И учтите: никаких друзей, которых просят поставить оценку повыше, – предупредил Барилли, – и никаких «карманных» профессоров. После того, что вы недавно учинили…

– Я ничего не делала, – воспротивилась Нора. – Просто училась и работала, но разве это имеет значение? Именно профессор Перра, ваш многоуважаемый коллега, сделал мне непристойное предложение, а когда я отказала, еще и оклеветал меня. Но у него есть власть, а у меня нет.

– Смелое обвинение, – сердито буркнул Барилли, и, хотя он был невысокого роста, Нора даже отступила на шаг. – Возможно, мне удастся убедить некоторых коллег оценить вашу диссертацию пораньше. Но не завтра. Сейчас уже слишком поздно о чем‐либо договариваться. Теперь только через день. Если…

Нора с надеждой кивнула, побуждая его продолжать.

– Если согласитесь подчиниться решению экспертов. Каким бы оно ни было. Апелляцию вы подать не сможете.

Профессор давал ей шанс, но только один. Если она провалится, то не сможет пересдать экзамен за год-два, во всяком случае без серьезной поддержки со стороны одного из преподавателей, а просить ей было некого.

– Спасибо, профессор. – Нора коротко поклонилась, как это делали парни.

– Если вы не готовы…

– Я готова, – перебила Нора. Но сама понятия не имела, так ли это.

– Подождите. Мне нужно проверить сумку, – остановила Нора Магдалину на лестнице. Та пришла утром, чтобы проводить ученицу в университет.

– Опять? Да ты только при мне уже полдюжины раз ее пересматривала. – Широкие рукава академической мантии с красным подбоем хлопали, словно крылья, когда Маренко нетерпеливо жестикулировала. – Их волнуют твои знания, а не порядок, в котором сложены твои бумаги.

Нора поморщилась, борясь с желанием расстегнуть сумку и еще раз провести руками по диссертации. Девушка всю ночь расхаживала по комнате, диктуя миссис Фиппс заключение. После нескольких часов непрерывного переписывания сама она уже не могла держать перо в руках.

– Не изводи себя тревогой, – посоветовала миссис Фиппс, однако не последовала собственному совету и сегодня утром за завтраком не смогла проглотить ни кусочка. Как бы домоправительница ни притворялась невозмутимой, Нора понимала, что она очень волнуется. Провожая девушку из дому, миссис Фиппс изо всех своих немногих сил стиснула ей руку и даже вроде бы что‐то пробормотала, но у Норы сердце так грохотало в ушах, что она ничего не расслышала.

В последний раз она шла в университет. Из-за яркого солнца пришлось щуриться, хотя день был свежий и ветреный.

– Надо было взять экипаж, – проворчала Магдалина, у которой ветер трепал небрежно заколотые волосы.

– Да тут же всего полмили, – сказала Нора, слабо улыбаясь тому, что говорит почти как Хорас. – Мне нужно хоть немного успокоиться.

Через полчаса она войдет в biblioteca comunale [22] и встретится с Барилли и всеми коллегами, которых он созвал полюбоваться на ее провал. Нора, конечно, знала, перед кем из преподавателей предпочла бы сегодня выступать, но надеяться не смела.

Путь оказался коротким, и, не успев успокоить бешено колотящееся сердце ветерком и запахом полуденных костров, они вошли во двор Архигиннасио [23]. Сегодня Нора почти не улавливала одного из самых любимых своих звуков: стука башмаков, телег и копыт по кирпичной мостовой. На потолке портика, несмотря на наготу в морозный день, резвились игривые ангелочки, а под ними через массивные черные двери библиотеки проходили студенты.

– Мы будем в анатомическом театре? – спросила Нора, внезапно осознав, что не знает, куда идти. Она представила, как стоит одна в центре полуподвального средневекового театра, вокруг возвышаются скамьи, а с лекторской кафедры, расположившейся между статуями spellati, на нее хмуро смотрят преподаватели.

Магдалина покачала головой и повела девушку к лестнице, ведущей на факультет искусств, мимо изображений великих учителей медицины и науки на этаж выше.

– Ты будешь в зале Stabat Mater [24]. Я не смогу там присутствовать.

Сумка выпала у Норы из рук и ударилась о каменную ступеньку, отчего девушку даже слегка шатнуло.

– Значит, вас туда не пустят?

– Я и не просилась. Не хочу, чтобы ты выглядела слабой. Тебе няньки-мамки не нужны. – Маренко остановилась на верхнем этаже, подальше от открытой двери внушительного лекционного зала, чтобы ее не было видно и слышно. – Дай-ка я гляну, кто там. – И Магдалина с несвойственной ей бесшумностью подкралась к дверям, осторожно заглянула внутрь, а потом поспешила обратно к Норе. – Меня не видели, – прошептала она. – Там сидит Барилли. Он та еще ехидна, но большой поклонник Хораса Крофта. Чаще упоминай методы своего наставника, может, тогда тебе и простится принадлежность к женскому полу.

Губы у девушки задрожали, но она кивнула.

– А остальные?

– Вентуроли, – как всегда резко бросила Магдалина.

Директор хирургической клиники. Нора вздохнула. «Могло быть и хуже».

– Как ты знаешь, он ученик Тарсицио. И ценит практику выше теории. – Продолжая говорить, Магдалина поправляла на ученице манжеты и пояс. – И Фаббри тоже там. Этот справедлив. Перед ним не пытайся изобразить, будто знаешь больше, чем на самом деле, наоборот – не скрывай, что твои знания несовершенны. Он говорит медленно. Терпеливо жди и вообще не забегай вперед, больше помалкивай.

Нора снова кивнула, пальцы у нее подергивались, словно записывали каждое наставление. Как их запомнить, когда в ушах так грохочет? В глазах Магдалины застыло напряжение, она избегала взгляда своей протеже.

– А еще кто? – с натугой спросила Нора.

– Перра, – прошептала Магдалина.

Девушка закрыла глаза в безмолвной молитве, а земля под ногами покачнулась.

– Будь с ним поосторожнее, – посоветовала Маренко. – Он как медведь: опасен, когда ранен. Не провоцируй его еще больше.

Взгляд Норы метнулся в сторону коридора, внутри у нее все похолодело и скрутилось в комок. Она никогда и не провоцировала Перру.

Магдалина с неожиданной грубостью похлопала девушку по щекам.

– Ты сейчас того гляди в обморок упадешь. Расслабь колени. Сегодня тебе особенно нужно, чтобы кровь текла свободно.

Нора попятилась. Слишком раскрасневшейся, как будто она сюда со всех ног бежала, тоже не хотелось выглядеть.

– Вы будете здесь на всякий случай?

– Думаешь, мне в эти несколько часов заняться нечем? – усмехнулась Магдалина. – Полно пациентов, о которых нужно заботиться. Иди и делай свою работу, а я буду делать свою.

И с этими словами она подтолкнула ученицу вперед. Нора сделала глубокий вдох, который, похоже, так и не достиг легких, и заставила себя шагнуть к открытой двери.

Зал, названный в память о знаменитом произведении Россини, которое там исполнялось, показался сейчас гораздо больше, чем помнилось Норе. Лекции, которые она здесь посещала, сопровождались жужжащими голосами и толпами людей, заполнявших пустое пространство; сегодня же в десяти футах от огромной лекторской кафедры стоял только один стул. Сидевшие за кафедрой профессора разговаривали вполголоса и подняли головы, когда она приблизилась.

Нора двинулась к ним, встревоженная тем, что, как в дурном сне, вроде бы идет, но ни на йоту не приближается к цели. Она ощущала себя спутником, одиноко висящим в пустоте зала. Двуглавый орел на стене слева злобно взирал на стайку геральдических знаков, собравшихся под его крыльями. Стены были увешаны внушительными гербами самых успешных выпускников университета; яркие, насыщенные цвета щитов преломлялись в розовом свете, льющемся сквозь красные занавеси.

Профессор Фаббри прокашлялся. Волосы у него давно поредели, но брови и усы, несмотря на возраст, все еще были густыми и черными как смоль. У Вентуроли жесткий воротничок доходил почти до губ, а мягкие белые волосы беспорядочно падали на худое лицо. Барилли, красивый мужчина среднего возраста, был чисто выбрит, но Нора знала, что за его приятным лицом скрывается враждебное самодовольство. Кстати, галстук у него был почему‐то завязан небрежно. Нора скосила глаза в сторону, чтобы оценить Перру. Тот сидел справа от Барилли, весь какой‐то закаменевший, сжав челюсти, и упорно не поднимал глаз, уставясь в бумаги, которые она передала с курьером в половине пятого утра. Нору захлестнула волна паники.

Жаль, что не получилось выступить две недели назад, когда у нее была поддержка Перры.

– Спасибо за предоставленную возможность, джентльмены, – проговорила Нора, как только почувствовала, что голос достаточно окреп и дойдет до комиссии. Следовало оставить гнев и боль позади и изобразить невозмутимость, которой на самом деле она не чувствует.

– Синьорина Биди. – Профессор Фаббри кивнул, а Вентуроли скользнул по ней взглядом к потолку и пожевал внутреннюю сторону щеки, погрузившись в размышления – вероятно, о последнем приступе гастроэнтерита у кардинала, поскольку был хирургом в консульстве Ватикана.

Нора посмотрела на Барилли. На Перру она взглянуть не осмелилась. Ее саму Барилли не уважал, но Магдалина была права: он с интересом следил за работами Крофта. Вот только Маренко не знала, что Нора уже воспользовалась именем опекуна, обратившись за помощью к Барилли, который, при всем своем восхищении английским коллегой, ни на лекциях, ни в больнице не был более терпим к ней, чем к остальным. Один раз имя Крофта уже подействовало: убедило Барилли перенести экзамен, поэтому не стоило надеяться, что сегодня суровые преподаватели проявят благосклонность, хотя она так нужна Норе. Барилли прищурился, сложил руки на столе и наклонился вперед.

– Ну что, приступим?

Остальные врачи кивнули и пробормотали что‐то в знак согласия. Барилли одарил Нору опасной ухмылкой.

– Последние полтора года вы, мисс Биди, устраивали нам тут настоящие спектакли, – произнес он на очень раскатистом итальянском с сильным акцентом, тем самым как бы ставя под сомнение и языковые навыки, и остальные знания студентки. – Еще бы: английская девушка, осужденная на родине за незаконную медицинскую практику, ищет убежища в наших древних стенах.

У Норы моментально пересохло в горле и перехватило дыхание. Нет уж, она заставит себя ответить.

– Никто не выносил мне обвинительный приговор в суде, сэр. Меня осудило только общественное мнение. И никаких спектаклей я не устраивала, а просто училась. Я и приехала, чтобы учиться.

– Знания ваши, может, и обширны, а вот мотивы вызывают подозрение. – Неласково улыбающиеся губы доктора Барилли стянулись в суровую линию. – Когда женщина выходит так далеко за пределы области, отведенной ей всемогущим Богом, это вызывает немалые подозрения.

Взгляд Перры метнулся вверх, но не добрался до лица девушки. Скорее всего, без содействия Перры эти мужчины вряд ли собрались бы ради нее, однако сейчас она здесь и не намерена облегчать им задачу. Им придется слушать ее не один час.

Стоя на виду у своих судей, Нора впилась ногтями в руку, ища, за что бы ухватиться. Хотелось надеяться, что врачи хотя бы вначале проявят показную справедливость.

– При всем уважении, я не считаю, что вышла за отведенные Богом рамки.

Профессор Фаббри поджал губы и поправил очки.

– Женщина – дарительница жизни и пестунья, – продолжила Нора. – Не могу представить себе занятие, которое более соответствовало бы нашим сильным сторонам, чем оберегать нами же созданную жизнь. Уважаемая доктор Маренко научила меня, что долг женщины – стоять на страже жизни и смерти, и об этом я подробно говорю во второй половине своей диссертации, посвященной философии медицины.

Профессор Перра снова склонил голову, чтобы полистать страницы.

– Вы, несомненно, знаете о моем интересе к анестезии. А в последнее время – и к хирургическим методам лечения осложнений при родах. Мои исследования выявили ряд полезных принципов, которыми могут руководствоваться как хирурги, так и обычные врачи. Изучила я и философские идеи, на которых должна основываться медицинская практика.

Вентуроли пролистал диссертацию, всматриваясь в написанное. Он ее вообще читал?

– В то время как физические свойства анестезии то и дело получают документальное подтверждение, ее моральную сторону продолжают обсуждать как нечто на грани насилия. И хотя кесарево сечение спасает жизни, слишком многие врачи убеждены, что эти операции отвратительны. Следует учитывать не только медицинские результаты анестезии, но и философские неопределенности.

– Это не новые открытия, мисс Биди, – сказал профессор Вентуроли, нетерпеливо взмахнув рукой. – А здесь не экзамен для первокурсников, на котором вы демонстрируете способности повторять всем известную информацию.

– В этом году в Болонье было проведено два кесарева сечения, – добавил профессор Барилли. – Закончившихся тремя смертями, то есть смертность равна ста пятидесяти процентам. И вы тем не менее ратуете за эту процедуру?

Нора сжала карандаш в руке и отогнала призрак Паолы и ее мертвого ребенка.

– Да. К сожалению, мы потеряли обеих матерей и одного ребенка. – Остальные врачи нахмурились, а Вентуроли, казалось, был готов встать и уйти. – Но, – поспешно продолжила девушка, – один ребенок умер еще до того, как мы начали, и без нашего вмешательства наверняка погибли бы оба младенца. Мы превратили четыре смерти в три.

Профессор Фаббри взъерошил черные усы.

– Вы забегаете вперед. Диссертацию мы обсудим после тщательной проверки ваших медицинских знаний.

Остальные врачи кивнули, и Нора сглотнула. Какое счастье, что они не видят, как дрожат у нее ноги под длинными юбками.

Фаббри пристально оглядел студентку, словно прикидывая, с чего начать допрос. Хорошо, что Магдалина подсказала ей помалкивать: ведь профессор вещал мучительно медленно. Он начал расспрашивать ее о патологиях матки и продолжил теориями кесарева сечения. Нора не забыла упомянуть о Тарсицио, который обучал Марию Далле Донне, первую и единственную женщину, возглавлявшую отделение акушерства в университете. Когда Фаббри наконец замолчал, экзамен продолжил Вентуроли, затронув свою любимую тему грыж. Здесь у Норы было преимущество, поскольку она могла рассказать о своей успешной операции по удалению грыжи в Лондоне, той самой, которую сам Барилли и Сагезе так расхваливали много месяцев назад. Барилли поджал губы, а Вентуроли приподнял уголки рта. Нора скрестила пальцы, надеясь, что ей удалось хотя бы его расположить к себе.

Барилли особенно напирал на лимфатическую и нервную системы, а потом, когда не смог привести докладчицу в замешательство, без предупреждения перешел к мужской репродуктивной системе.

«Он хочет, чтобы я корчилась от стыда», – сообразила Нора, до боли выпрямила спину и ответила кратко, хотя и в самом деле раскраснелась под критическими взглядами комиссии. Слова «придаток яичка и семявыводящий проток» не вызвали у нее никакого смущения, но она заставила себя не заикаться, произнося итальянские слова, обозначающие мошонку, яички и эрекцию. Видимо, Барилли пытался выставить девушку такой же бесстыдной, как и обвинения, которыми ее осыпали все кому не лень. Лицо у Норы пылало, она не отрывала глаз от стола перед мужчинами, не осмеливаясь встретиться взглядом с Перрой.

Часов на стене не было, определить время по солнцу не позволяли занавеси. Нора ощущала течение минут только по тому, как вспотели ладони и как все сильнее ныли ступни и икры.

Перра все еще молчал. Остальные врачи в ожидании подались вперед, вглядываясь в выражение его лица и позу, и в их глазах читалось подозрение. Наконец Перра поднял глаза от записей.

– Мисс Биди, не хотите ли присесть?

Она моргнула, и сердце у нее упало, когда Барилли театрально закатил глаза.

– Нет, профессор, благодарю. Я привыкла долго стоять. – Бедра молили опуститься на стул позади, но теперь, после предложения Перры, девушка не осмелилась.

– Как угодно, – пожал он плечами, отложил бумаги и поинтересовался: – Что вы намерены делать с престижной степенью Болонского университета, буде вам ее предоставят?

Это был вопрос не патологии или анатомии. Врачи замерли, с еще большим вниманием сосредоточившись на лице студентки.

– Я намерена почтить честь университета, практикуя врачебное искусство, – ответила она, пытаясь скрыть беспокойство.

В черных глазах Перры мелькнуло победное выражение с оттенком жалости.

– Но, мисс Биди, там, где вы живете, это запрещено, разве нет?

Нора задышала чаще.

– Насколько мне известно, ни одна женщина пока не пыталась зарегистрироваться в медицинской коллегии.

Он кивнул, словно забавляясь ее наивностью.

– Боюсь, в ваших руках степень окажется пустым звуком. Вы уплывете и даже не успеете достичь берегов Англии, как она превратится в ничто.

– Не можем же мы отказывать в степени лишь на основании того, где студент хочет проходить практику, – прервал коллегу Фаббри, сосредоточенно прищурившись.

– Верно, – согласился Перра, с ледяным спокойствием глядя Норе прямо в глаза. – Но я не позволю шутить с наукой. И не стану присуждать степень тому, кто хочет лишь год-другой поиграть в медицину.

Нора на мгновение приподняла одну ногу, чтобы облегчить пульсирующую боль в своде стопы.

– Я усердно отдавалась каждому предмету и занятию. Первый год я провела, посещая лекции, которые с трудом понимала, и по большей части кропотливо переводила заметки однокурсников… – Например, Поцци. У нее перехватило дыхание, и она с трудом сдержала дрожь в подбородке.

Потом Нора моргнула и расправила плечи. Ее‐то, в отличие от Поцци, не лишили шанса навсегда, поэтому теперь следует во что бы то ни стало добиться справедливости. И за себя, и за него. Собравшись с духом, девушка смело встретилась взглядом с Перрой.

– Я оказалась здесь благодаря вашему приглашению и деньгам доктора Крофта, а также ценой больших личных жертв. Не знаю, найду ли я место для практики в Англии, но непременно попытаюсь. И если эта дверь для меня окажется закрыта, я открою другую в новом месте. Для меня медицина – не игра. Это призвание.

– Очень хорошо, – пробормотал Перра. – Тогда просветите нас относительно дозировок и способов применения синильной кислоты.

После очередного долгого опроса по ботанике и лекарствам Норе наконец пришлось сдаться и сесть на стул. Ноги у нее дрожали от боли, а голова стала легкой и пустой.

– Может, вернемся к диссертации? – предложил Барилли.

Как, еще не всё? У Норы так пересохло в горле, что она лишь кивнула и сглотнула, чувствуя, что язык прилипает к нёбу.

Доктор Вентуроли посмотрел на часы и фыркнул.

– Думаю, нам лучше поторопиться. Сегодня вечером меня ждут у кардинала.

Нора молча вздохнула с облегчением. Добром или худом, но пусть пытка скорее закончится.

Барилли сразу бросился в атаку:

– В вашей таблице на странице девятнадцать не учтен более высокий уровень инфицирования при работе с брюшной полостью.

Скрывая безумную усталость, Нора объяснила, что у нее было мало информации, но она обнаружила, что при вскрытии матки уровень инфицирования в целом ниже, чем при вскрытии желудка или кишечника. Успокоив сомнения Барилли, следом она постаралась развеять опасения Фаббри, что кесарево сечение приведет к последующей задержке менструации у матери и ухудшению состояния дыхательных путей у ребенка. Потом пришлось усердно убеждать Вентуроли, что отсутствие боли во время операции не перегружает нервную систему, не ухудшает кровоток после операции и не мешает прибывать материнскому молоку.

Розовый свет, лившийся из окон, постепенно угасал, и Нора поняла, что больше не в силах разобрать лежащие на коленях записи. Вентуроли раздраженно зажег лампу.

– Еще один вопрос, синьорина Биди. – В тусклом свете взгляд Перры как будто смягчился. Во всяком случае, вместо изучающего безразличия или неприязни Нора увидела в его глазах невысказанную мольбу. – Чему такому вы научились в Болонье, чего не могли узнать в Лондоне? – спросил он.

Глаза у девушки расширились. Образы экзаменаторов исчезли из поля зрения и даже из мыслей. В голове пронесся поток образов: Магдалина, указывающая на статуи с распяленными в крике ртами, дрожащие руки и ноги Поцци, фиолетовые губы Паолы, оранжевое солнце, золотящее средневековые проулки, сбивчивый гомон голосов на первой лекции. Она слегка тряхнула головой, чтобы картинки выстроились в понятном порядке.

– Я узнала, профессор, что значит обладать свободой учиться. Возможно, окружающим я казалась чудаковатой, но мне это прощали, а некоторые даже подружились со мной. – Нора сглотнула. – И я ассистировала на операциях, которые никогда не проводились в Англии. Дважды! А жизнь и карьера замечательных врачей-женщин Донне, Манцолини и Маренко открыли передо мной новые возможности. В Лондоне я училась методикам, патологии и анатомии у действительно великого хирурга доктора Крофта, за что буду благодарна ему до конца жизни. Но там я была тенью и работала за спиной учителя. В Città Rossa [25] я не призрак. Я настоящая.

Нора уже не в первый раз поднимала взгляд на фреску высоко над кафедрой. Богородица смотрела на нее сверху вниз, прижимая к себе изогнувшегося младенца Христа, который цеплялся за ворот ее одеяния. В глазах Девы Марии были строгость и ожидание. «Не покидай пост», – словно говорила она.

Мужчины отвернулись и тихо шептались, но слов измученный разум девушки разобрать был не в состоянии. Пока экзаменаторы совещались, она не сводила глаз с единственной женщины в зале.

– Мисс Биди…

Нора снова перевела пристальный взгляд на кафедру, нервы ее натянулись и гудели от напряжения. Первым заговорил Перра, у которого от волнения дрожали губы.

– Посовещавшись, мы сочли своей привилегией и торжественной обязанностью присудить вам степень доктора медицинских наук знаменитого Болонского университета в эту пятницу, двенадцатого декабря тысяча восемьсот сорок седьмого года от Рождества Христова. Документ, подтверждающий вашу степень, синьорина Биди, вы сможете получить на кафедре.

Легкие Норы отказывались принимать воздух. Она с трудом поднялась на ноги, глаза щипало. Мужчины ждали от нее каких‐нибудь слов, но твердо сжатый рот Барилли остерег от излишних эмоций.

– Grazie, – выдавила девушка. – Grazie mille [26].

Ей хотелось хватать их за руки и умолять подтвердить, что она расслышала правильно. Вместо этого она сжала пальцами ручку сумки и стала ждать указаний.

– Мы искренне надеемся, что вы используете свою степень для регистрации в качестве практикующего врача. – Строгие слова Перры заставили ее горячо закивать.

– Непременно, профессор, – пообещала Нора.

Фаббри улыбнулся, вышел из-за кафедры и протянул студентке руку. Его черные усы добродушно взъерошились.

– Congratulazioni! [27]– воскликнул он, взяв ее за руку. Потом похвалил итальянский язык Норы и заявил, что будет скучать по ней на своих занятиях.

Вентуроли торопливо поклонился студентке, спеша собрать вещи, дабы успеть к кардиналу. Барилли нахмурил брови и неохотно подошел ближе.

– Если я когда‐нибудь приеду в Лондон, мне бы очень хотелось познакомиться с доктором Крофтом, – сказал он. – Пожалуйста, передайте ему самые искренние пожелания скорейшего выздоровления.

– Это честь для меня, – кивнула Нора, несмотря на холодок страха, проскользнувший в животе при упоминании Хораса. Только бы у него все было хорошо!

Профессор Перра выдавил кривую улыбку.

– Насколько я знаю свою коллегу, доктор Маренко будет ждать вас снаружи в ярости. Ведь вы здесь уже шесть с половиной часов.

– Неужели экзамен так затянулся? – вскинулась Нора. – Но Магдалина сказала, что не собирается меня ждать.

– О, женщины очень часто говорят одно, а поступают совсем по-другому, – проговорил Сальвио с горечью. – Поздравляю. – Перекинув пальто через руку он, не добавив больше ни слова, вышел вслед за другими профессорами, и вскоре их шаги стихли.

Нора шагнула вперед, затем остановилась и снова подняла взгляд на фреску с изображением Девы Марии. Она никогда больше не увидит эту картину. Богоматерь улыбалась ей поверх головы своего ребенка, как и любая мать, когда младенец играет у нее на коленях, а она с кем‐то разговаривает. Нора наблюдала такое много раз. Она улыбнулась в ответ, затем прикрутила до упора фитиль масляной лампы, погрузив зал во тьму, и вышла.

– Просто не верится, – ошеломленно произнесла едва держащаяся на ногах Нора, обнаружив в коридоре Магдалину и миссис Фиппс. Первой ее обняла доктор Маренко.

– А ты попробуй! – Миссис Фиппс, отродясь не позволявшая себе открыто выражать чувства, стояла неподалеку, победно сияя.

– Не верится, что я получила хоть какие‐то голоса. Особенно Перры, – тихо добавила Нора.

– Он гневливый, а не глупый. – Магдалина сжала ей руку. – Я горжусь тобой. Взбешена, но все равно горжусь.

Нора вопросительно посмотрела на нее.

– А ты думала, я не узнаю о твоем скором отъезде? – скривилась наставница. – Вашей квартирной хозяйке очень грустно терять вас. Мне известно и о дорожной карете до Венеции, и о местах, забронированных на лондонском пакетботе. – Она выдавила из себя улыбку. – Я даже знаю, что миссис Фиппс, когда упаковывает чемоданы, сворачивает белье рулоном, а не складывает. Ваша хозяйка считает это не очень разумным.

Нора перевела дух. Ощущение было такое, будто ее с ходу ударили под колени. К такому она была не готова.

– А какой смысл было что‐то сообщать? Я могла бы провалиться и…

– И все равно намеревалась уплыть.

– Я знала, что вы не одобрите.

– Что ты бросишь учебу? Конечно, нет. Но мне все равно до ужаса жаль расставаться с тобой. – Магдалина сглотнула и сморгнула слезы с повлажневших глаз. – В любом случае я не вправе указывать тебе, как поступать. Ты взрослая женщина. И друг мне. Я буду по тебе скучать.

У Норы все слова застыли в горле. Она потянулась к Магдалине и крепко обняла, отчего пергамент с печатью выскользнул у нее из пальцев и упал на пол.

– Осторожно! – пискнула миссис Фиппс и, кинувшись за ним, прижала драгоценный документ к груди.

Магдалина неуверенно рассмеялась.

– Вообще‐то, я злилась всего несколько минут. Запретила себе спрашивать, пока ты сама не скажешь, но…

– Я бы не уехала не попрощавшись, – заверила Нора, чуть отстранившись, но продолжая держать подругу за локти. На правом плече у девушки расползлось влажное пятно от слез наставницы. – Клянусь.

– Знаю. Но решила облегчить тебе задачу…

– Это невозможно, – всхлипнула Нора. Губы у нее скривились, и она уткнулась лицом в плечо Магдалины. – Но все равно спасибо.

– Ты невыносима! – фыркнула доктор Маренко. – Никогда не останавливайся. В мире так не хватает невыносимых женщин.

– Не буду, – пообещала девушка.

Норе не спалось. Уже были упакованы последние вещи, включая пергамент, аккуратно уложенный в папку тисненой кожи. Она уже сходила в больницу и попрощалась со всеми сестрами, которых смогла найти. Но мысли по-прежнему были заняты монахинями, Магдалиной, Поцци и многими другими, и небывалое волнение не давало уснуть.

Она вздрогнула, услышав, как кто‐то забарабанил во входную дверь, но не поднялась. Этот шум не может иметь к ней никакого отношения: у нее нет здесь ни практики, ни собственных пациентов. Даже дом этот не принадлежит ей, она просто проводит последнюю ночь в комнатах, которые снимала у синьоры Карничелли.

В дверь колотили до тех пор, пока не раздалось шарканье проснувшейся хозяйки. Испуганно бормоча, синьора Карничелли открыла дверь. Какое‐то время было тихо, потом Нора услышала на лестнице шаги.

Дверь ее комнаты открылась, и на пол упал луч света от свечи.

– Синьорина Биди, – позвала хозяйка. – К вам доктор.

Перра. Этого следовало ждать. Последние часы она много думала обо всех, кроме него. «Может, прогнать его… Нет, не стоит. Поговорить все‐таки надо», – решила девушка.

– Скажите ему, чтобы подождал, – попросила она и оделась.

Синьора Карничелли зажгла лампу в гостиной, однако в комнате по-прежнему царил полумрак. Перра расхаживал взад-вперед, но, услышав шаги Норы, остановился и повернул к ней искаженное страданием лицо.

– Зачем вы пришли? – спросила девушка.

– Ты уезжаешь? – с горечью осведомился Перра.

– Я же говорила, что не собираюсь оставаться.

– Ты получила желаемое. – Он тоскливо усмехнулся. – Если бы я знал, что это будет означать твой немедленный отъезд, не стал бы за тебя голосовать. Как бы коллеги ни возражали.

Глаза у Норы сузились.

– Надеюсь, вы не всерьез. Я села бы на корабль со степенью или без нее.

– Даже не попрощавшись? – Перра раскрыл руки в мольбе.

– Вы это заслужили! Зачем вы распускали слухи? Мне с трудом удалось уговорить Барилли назначить экзамен.

– Но я и словом никому не обмолвился о наших отношениях!

Она вздернула брови.

– Но и не опровергали их наличие. – Нора отвернулась, закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. Но даже после этого не смогла говорить тише и спокойнее. – Нет, вы не оспаривали слухов, а меня тем временем чурались, меня унижали и оскорбляли.

Даже сестра Мадонна Агнес, такая мягкая и терпимая ко всем, при прощании была очень сдержанна. Тогда Нора постаралась отогнать терзания, но теперь они вернулись с удвоенной силой.

– Прости, я отвернулся от тебя. Я страдал, ревновал. Мне стыдно. И хотя ты уже приняла решение, я должен попросить тебя еще раз: Элеонора, пожалуйста, не уезжай. Я не могу… – Перра прерывисто вздохнул. – Даже если мы останемся только коллегами, я не могу тебя потерять.

Ее снова обожгли чувство неловкости и стыд, которые она терпела неделями, и Нора еще крепче стиснула скрещенные на груди руки.

– Я не люблю вас. А даже если бы и любила, разве мыслимо это было бы сейчас, после всего, что случилось? – Голос у нее сорвался, по щекам потекли слезы. Сама того не желая, девушка оглянулась на Сальвио. – Вы бросили меня сражаться в одиночку. Допустили, чтобы меня постигло наказание за роман, которого не было. Вы оттолкнули меня, и вашему примеру последовали все преподаватели.

Мужчина вздрогнул, словно от удара, его лицо исказилось.

– Мне очень жаль. Позволь же мне все исправить.

Нора скривила губы.

– Поздно. Все считают меня развратницей.

– Я пресеку слухи, – пообещал он, подходя ближе. – Профессорам я уже объяснил. И буду рад любым добрым чувствам, которые ты ко мне проявишь. Позволь мне быть твоим наставником. Отцом или братом. Быть может, со временем…

Девушка покачала головой.

– Бесполезно, Сальвио. Мой наставник – Магдалина. Отцом я считаю Хораса Крофта. И не смогу забыть ваше отношение ко мне в последнее время, как бы мне ни хотелось. Оставьте уговоры, доктор Перра. Давайте расстанемся, сохранив в памяти прежнюю теплоту и сердечность. Ведь именно вашими стараниями я оказалась в Болонье, так позвольте же мне уехать, благословляя, а не проклиная ваше имя.

– Ты уверена, что я больше ничего не могу тебе дать? – спросил он.

Нора кивнула, не доверяя собственному голосу.

Перра вздрогнул и полез в карман пальто.

– Ты ошибаешься, cara mia [28].

Когда он протянул руку, до девушки донесся исходивший от его одежды стойкий больничный запах. Нора настороженно наблюдала за профессором.

– Это тебе. Я надеялся убедить тебя, но подготовился и к неудаче.

Нора посмотрела на сложенный листок бумаги, белеющий в протянутой руке Перры. Он глазами показал, чтобы она прочла. Нора взяла листок и поднесла к свету.

Там по латыни было написано:

Нора прижала трепещущий листок к груди, словно ребенка.

– Не нужно было…

– Нет, нужно. – Его взгляд был мягким, нежным. Одним быстрым движением мужчина наклонился вперед и поцеловал девушку сперва в лоб, а затем в обе щеки, задержавшись губами на влажной от слез коже. – Addio, – прошептал он ей на ухо итальянское слово, которое означало «прощай навсегда», а не обычное свое alla prossima – «до скорого».

Норе вдруг стало очень больно, а желудок скрутило спазмом.

– Addio, – сорвалось с ее губ. – Grazie di cuore [29].

Перра сжал губы, пытаясь удержать следующие слова, и все‐таки произнес:

– Voglio invecchiare con te [30]. – Он бросил еще один взгляд на девушку, увидел боль у нее на лице и добавил: – Но вижу, что этому не суждено сбыться.

И Перра ушел, оставив после себя лишь безжизненный холод. Впрочем, скоро его должен был сменить прохладный морской бриз, который окутает ее и унесет прочь.

Лондон медленно выплывал из пелены тумана и моросящего дождя. Путешествие, хоть и мучительное, обошлось безо всяких происшествий и наконец‐то завершилось, однако Нора продолжала стоять на палубе под зонтиком, пытаясь сдержать нетерпение, а матросы вокруг перекрикивались бессмысленными фразами о трапах и швартовах.

Миссис Фиппс коснулась ее руки.

– Оставь багаж мне, а сама езжай.

– Вы уверены?

Экономка улыбнулась.

– Да стоит тебе только его увидеть, и ты сразу воспрянешь духом.

А вот Нора сомневалась. Во всяком случае, за время путешествия ее уверенность в себе пошатнулась. Она боялась узнать, что Хораса больше нет, боялась, что он сломлен и неизлечим, боялась, что Дэниел изменился, отдалился или стал не таким, каким она его помнила. И как он воспримет ее? Волосы у нее сильно отросли, она загорела, а из-за беспокойства еще и здорово похудела. К тому же целовалась с другим мужчиной и привыкла отдавать приказы. В общем, она стала той, кем не должна быть молодая леди. И в целом даже была довольна изменениями в себе.

– Я надеюсь на это, – призналась Нора. – Но если нужно подождать…

Миссис Фиппс покачала головой:

– Езжай. А я… – Она глубоко вздохнула и начала снова: – Я буду рада, если ты окажешься там раньше меня.

– Конечно. – Нора сжала руку домоправительницы, чувствуя себя более сильной, хотя напуганы были обе. Минуту спустя она уже сидела в наемном экипаже, который лошадь тащила по грязным дорогам. Девушку качало, словно на волнах океана. Она крепко сцепила пальцы, чувствуя, как сердце бешено колотится где‐то в горле.

Город, ее родные места, ее дом, выглядел совсем по-иному. Нора вдруг поняла, что совершенно забыла: Лондон – самый густонаселенный город в мире, и бедность здесь выглядит иначе, чем в Болонье. В Италии певчих птичек ели как деликатес, а не от отчаяния, там круглый год на рынках было полно фруктов, а портики одинаково защищали всех от ветра и дождя. В Красном городе даже бедняки казались счастливее. Лица, которые Нора видела сейчас через грязные окна экипажа, были бледными, измученными январским холодом.

Отведя взгляд от окна, она принялась считать повороты до Грейт-Квин-стрит, пока наконец не показался дом. Нора нахмурилась. Бронзовая табличка на входной двери исчезла, а сама дверь из тускло-зеленой стала глянцево-черной, что усилило дурные предчувствия, хотя похоронного венка на ней не висело, а занавески были задернуты только на втором этаже.

И сами занавески стали другими.

Дэниел предупреждал о переменах, о том, что в доме основательно поработали, но, даже прочитав о целой артели плотников, Нора оказалась совершенно не готова воочию увидеть плоды их работы. Не успел экипаж полностью остановиться, девушка выбралась наружу и застыла в изумлении. Все следы сажи на камнях исчезли. Оконные ограждения в цокольном этаже были заново покрашены, а над входной дверью установили витраж с изображением синего кадуцея, символа медицины: жезла, обвитого змеей. Вдоль побеленных ступеней красовались фигурно подстриженные кусты, такие же, как и перед соседним зданием. Не веря глазам, Нора подошла поближе. Да, и кусты подстрижены так же, и черная краска похожая, а еще второе окно, побольше, с таким же витражом и кадуцеем, но на фоне зеленых пальмовых листьев. Нора ожидала перемен, но не таких.

На онемевших ногах она двинулась вперед, с трудом добредя до знакомой двери. И поймала себя на том, что тянется к дверному молотку.

«Нет, ну это же нелепо», – сказала она себе и достала из сумочки ключ, который так долго и бережно хранила. Но когда он не подошел к замку, глаза у нее наполнились слезами.

Отчаянный стук дверного молотка не возымел немедленного действия. Нора попробовала еще раз и…

– Что вам угодно, мадам?.. – Джон, санитар, так и не открыв полностью входную дверь, уставился на нее во все глаза, в которых боролись узнавание и недоверие. – Мисс Нора? Это действительно вы?

– Это действительно я. – Взгляд Норы скользнул ему за спину, отмечая странные детали: мраморный холл, отсутствующую стену там, где была столовая, и, как ни странно, вазу с цветами, красиво размещенную на колонне. – Вот только не уверена, что попала куда надо, – проговорила девушка, когда Джон, взяв чемодан, поспешно пригласил ее внутрь.

– Просто здесь все изменилось. Как и вы. – Широко улыбнувшись, Джон высунул голову за двери и посмотрел на улицу. – А миссис Фиппс где?

– Едет следом с остальным багажом. – Девушка заглянула в гостиную и заметила на любимом кресле Хораса кружевную салфетку. Cosa in nome di Dio? [31]

«Имя Бога не имеет ко всему этому никакого отношения», – мысленно поправила себя Нора по-английски. Возможно, временная экономка справлялась с работой лучше, чем можно было ожидать.

– Джон, ты открыл дверь? – донесся из коридора мелодичный голос, совсем не похожий на тот, которым Нора мысленно наделяла миссис Кроуфорд. Девушка обернулась и увидела молодую женщину с аквамариновыми глазами того же цвета, что и озера Италии, и густыми светлыми волосами, уложенными в красивую прическу. Их глаза встретились, выражая взаимное удивление.

– Миссис Тримбл, это хозяйка дома, – объявил Джон.

– Миссис Тримбл? – переспросила Нора в замешательстве.

– Мисс Нора? – Лицо красавицы озарилось пониманием, и Нора обнаружила, что ее руку стискивают мягкие тонкие пальчики, пожатие которых оказалось на удивление крепким. – Неужели? Из Италии! Все хорошо? – Она притянула Нору к себе и поцеловала в щеку.

Но та почти не слышала вопросов, погруженная в напряженные размышления.

– Миссис Тримбл? – повторила она еще раз. – Жена Гарри?

– Для тебя просто Джулия, – просияла женщина, лицо ее оживилось, прояснилось и подобрело. – Да они тут все на уши встанут, когда узнают, что ты здесь.

– Все? – Взгляд Норы метнулся по чужому с виду вестибюлю, ища признаки присутствия Хораса. Но никаких разбросанных бумаг… или иных деталей. Тревога исказила лицо Норы. Надо было спросить напрямую, но онемевшие губы не слушались.

Джулия Тримбл нахмурилась, увидев изменившееся лицо Норы. Когда до нее дошло, она охнула и прикрыла рот рукой, словно совершила ужасную ошибку.

– Прости. Какая же я глупая…

На задворках сознания Норы сгущалась тьма, а звуки глухо отдавались в ушах. Джулия еще продолжала извиняться, а по коже уже разливался болезненный холодок.

– Надо было сразу сказать, но я так удивилась, увидев тебя, – продолжила Джулия. – Доктор Крофт наверху, выздоравливает.

Нора охнула со стоном, словно дыхание из нее выбили кулаком, глаза наполнились слезами. Она правильно расслышала? Девушка с умоляющим видом повернулась к Джону.

– В самом деле?

– Как говорит доктор Гибсон, самая большая опасность уже позади.

– Дэниел? – Ее уши слышали только тишину, хотя она напрягалась, желая услышать голос любимого, его шаги по этому новому каменному полу.

– Он сейчас на вызовах. И знать не знает…

– Где Хорас? – прервала Джона Нора.

– У себя, где всегда. – Джулия улыбнулась и указала на лестницу: – Беги скорее, но если ты его огорошишь, как и нас…

Остального Нора не слышала – бросилась вверх по лестнице, топоча ботинками, а в ушах стучала кровь. Когда она поднялась на второй этаж, по щекам катились слезы. Однако миссис Тримбл была права: не стоит обрушиваться на Хораса. Он не готов к таким потрясениям.

Дверь в комнату доктора Крофта оказалась приоткрыта, и можно было заглянуть внутрь. Наставник сидел в кресле у окна и пытался отрезать кусочек от курицы, лежавшей перед ним на подносе, а пожилая женщина, которой могла быть только миссис Кроуфорд, улыбаясь, наблюдала за ним.

Боже правый. Нора выдохнула. Он жив, но… Дрожащими руками она толкнула дверь и вошла.

Нож со звоном упал на пол.

– Нора?!

Едва заслышав удивленный вскрик экономки, девушка замедлила шаг, вспомнив обещание, что не будет кидаться к Хорасу, но в итоге оказалась рядом с ним на коленях. И даже не вздрогнула, когда он неловко схватил ее за руки.

– Моя дорогая девочка.

– Это вы. – Из ее глаз текли слезы. – Я так испугалась.

– Я не стеклянный, – тут же заворчал Крофт. – Встань и дай мне подняться, чтобы я мог тебя как следует рассмотреть.

Хорас, в общем‐то, почти нормально поднимался со стула, но левая рука, похоже, слушалась еще не очень хорошо. Миссис Кроуфорд хотела помочь, но он отмахнулся.

– А Фиппс с тобой? – И профессор испытующим взглядом обшарил дверной проем.

– Она едет с багажом, скоро будет, – пообещала Нора.

– Тогда ты здесь больше не нужна, – заявил Хорас экономке. – Уволена сию же минуту.

Но миссис Кроуфорд это заявление явно ужаснуло не так, как Нору. Женщина закатила глаза.

– Ну конечно, какой еще благодарности можно ждать от старого придурка вроде вас. А вам, мисс, добро пожаловать домой. Мне же не терпится увидеть Элис. Ну, теперь я вас оставлю, пообщайтесь. – Несмотря на внезапное увольнение, она осталась невозмутимой и говорила почти скучающим голосом: – Убедитесь, что этот умник доел ужин.

Нора подождала, пока дверь мягко закрылась. Это тоже было непривычно: новые ковры и дверные петли.

– Похоже, миссис Фиппс точно знала, кто способен вас укротить, – поддразнила девушка, глядя на дверь, которую только что закрыла миссис Кроуфорд.

– Укротить! – усмехнулся Хорас. – Да она меня затиранила. И пирожных у нее вечно не допросишься!

Нора рассмеялась, слезы радости стекали на улыбающиеся губы.

– Я так по вам скучала! – И очень боялась, что у нее не будет возможности сказать ему об этом.

Крофт раздраженно и с такой неожиданной силой махнул рукой, что Нора испугалась, как бы он не упал.

– А Дэниел не сказал мне, что ты приезжаешь.

– Неужели вы думали, что я смогу остаться в Италии, когда вы заболели? Я опрометью бросилась домой.

Профессор слабо улыбнулся и, отстранившись, тяжело опустился на стул.

– Конечно, я рад тебя видеть, и в конце концов тебе все равно пришлось бы вернуться, но… Черт побери, Дэниелу не следовало тебя пугать. – Пальцами здоровой руки он барабанил по подлокотнику кресла. – Я польщен, голубушка, правда польщен, но такое бегство назад в Англию похоже на тебя. А о практической стороне дела ты подумала? – Хорас пытался говорить быстрее, и от этого речь его ставилась только более невнятной, но характерное бурчание наставника вызвало у Норы желание обнять старого ворчуна и закружить по комнате в танце. Если бы он беспокоился только о ее учебе…

– К черту практичность, – прошептала она сквозь улыбку. – Хватит хмуриться, как грозовая туча. Видит бог, я, конечно, понимала, что свалюсь будто снег на голову, но такие переживания ужасны даже для вас. – Она наклонилась и чмокнула доктора Крофта в морщинистую щеку. – Вы незаменимы.

Хорас фыркнул и велел ей принести стул. Вместо этого Нора села на подставку для ног, не желая отходить от опекуна ни на секунду. Он улыбнулся, но ничего не сказал, просто взял ее за руку.

– Полагаю, мы оба глупцы. И все же тебе не следовало бросать учебу раньше времени, чтобы наведаться ко мне, – настаивал он. – Есть же такая вещь, как почта. Она обошлась бы дешевле.

– Я уехала не раньше времени, Хорас. – Нора еще на мгновение придержала свою тайну, уж больно та была лакомой, и хотелось еще немного понаслаждаться ею. – Степень у меня в портфеле.

Крофт уставился на нее, впитывая произнесенные слова.

– Так скоро? – спросил он ошеломленным тихим голосом. – Значит, ты доктор?

Восторженный шепот, вспышка гордости на лице Хораса – и у Норы перехватило дыхание. Она моргнула, стараясь не показывать слабость, и просто кивнула.

Наставник несколько раз медленно похлопал девушку по руке, глядя поверх ее головы.

– Меньше двух лет.

– Надеюсь, вы не думали, что мне понадобится три полных года, когда я целых десять практиковалась у величайшего хирурга Англии?

Выражение лица доктора Крофта изменилось, он уставился на свою левую руку, лежащую на коленях, взгляд стал отсутствующим.

– Хирурга, – пробормотал он. – Впрочем, хотя бы один из присутствующих точно хирург.

Улыбка сползла с лица Норы, а вслед за ней и сердце ухнуло в пятки.

– Насколько все плохо, Хорас?

Он нахмурился и позволил себе вздохнуть.

– Плохо слушается левая рука и подгибается нога. Почти не работает голеностопный сустав. Возможно, это пройдет со временем. Трудно сказать.

Нора сжала его руку.

– Я боялась гораздо худшего.

– Твоя степень. Дай посмотреть. – Не успела девушка его остановить, как Крофт, с трудом цепляясь слабой рукой за стол, уже наполовину встал со стула.

– Сидите. Я принесу. – Ее саквояж стоял на полу прямо у двери. Отодвинув футляр для инструментов (надо во что бы то ни стало уговорить учителя, чтобы он разрешил себя осмотреть), она достала папку с рекомендацией Перры и заветный пергамент.

Как только Нора подошла поближе, Хорас выхватил папку и принялся неумело распутывать скреплявшие ее ленты. Вытащив пергамент, он повернул к тусклому свету из окна.

Нора каждое слово помнила наизусть, но Крофт так долго смотрел на латинские слова, что, казалось, тоже пытался их запомнить.

– Ты молодец, милая. – Когда он поднял глаза, в них снова загорелся знакомый огонек. Наставник похлопал ее по руке. – А Барилли – это тот, который пишет в журналы статьи о грыжах?

Презрительная усмешка Барилли промелькнула на задворках сознания, приглушенная туманом и холодом лондонской погоды.

– Человек он своеобразный, большой эгоист и меня, надо признаться, недолюбливал. Но он вместе с другими профессорами заседал в экзаменационной комиссии. Боюсь, теперь Барилли ожидает от вас особого отношения.

Хорас скривил губы в знак смирения.

– Ладно, пошлю ему какую‐нибудь безделушку. Но только не скелет амазонского угря.

– Так вы его наконец‐то раздобыли, да? – Сквозь капли дождя на окне глаза Норы высматривали карету, которая могла бы остановиться и выпустить миссис Фиппс, но сквозь морось уныло ползли лишь четыре черных наемных экипажа. – Думаю, Барилли больше по душе придется авторучка.

Судя по выражению лица Крофта, это еще больше уронило коллегу в его глазах.

– Расскажите, как дела у Дэниела, прежде чем я его увижу.

– Не так изменился, как ты, – ухмыльнулся Хорас, приподняв бровь.

У Норы свело живот.

– И как думаете, ему понравится мой новый образ? – спросила она вроде бы шутливо, но все же лукавя. На языке вертелся еще один вопрос, который она не смогла заставить себя задать: «А вам нравится?»

– Мне кажется, дополнительные веснушки приведут его в восторг. – Профессор рассматривал ее, точно медицинский образец. – И цвет лица у тебя хороший. Но тебя там явно не перекармливали, да?

Не слишком обнадеживающе, но вполне в духе Хораса. Нора отвернулась, пытаясь скрыть охватившее ее беспокойство.

– Милая, – голос Крофта был странным, каким‐то ворчливым, – он будет вне себя от счастья.

Девушка промокнула глаза, пытаясь отдышаться.

– Дом красивый.

– О, дом! – воскликнул Крофт. – Ты должна немедленно все хорошенько рассмотреть.

Нора протянула руку, и наставник, пошатываясь, поднялся на ноги.

– Что это вы тут сотворили? – Раздавшийся с порога голос заставил обоих обернуться. Там стояла миссис Фиппс и пыталась за непроницаемым выражением лица скрыть волнение, но это ей плохо удавалось. – Я тут ровным счетом ничего не узнаю. А чудовище в библиотеке? Неужели обязательно выставлять на обозрение зверя целиком? Разве головы недостаточно?

– Как вам должно быть известно, это африканская зебра. А на растерзание зверю меня оставили вы сами. Это же настоящий деспот. Моя работа тут же исчезает, стоит мне ее отложить и отвернуться. Зато теперь плоды моего труда хотя бы никто не унесет и не спрячет.

Миссис Фиппс двинулась вперед, нахмурившись.

– Надеюсь, миссис Кроуфорд удалось воспитать вас получше, чем когда‐то мне. – Оживление у нее на лице несколько поутихло, сменившись толикой жалости. – Вы что, забыли об осторожности?

Хорас брезгливо сморщил нос в знак отвращения, но гримаса получилась однобокой, испортив все впечатление.

– Да ничего мне тут не угрожает. Кроме скуки. Улизнуть‐то я не могу.

Услышав это, миссис Фиппс позволила себе тихонько рассмеяться, а Нора заметила, как та мнет край юбки, и поняла: старой верной экономке хочется заключить ставшего немощным хозяина в объятия, но осторожный ум никогда не позволит сделать то, чего хотели бы руки.

– Ты ему показала? – спросила миссис Фиппс воспитанницу. Но было так много всего, что следовало показать и рассказать, что девушка поначалу даже не поняла, о чем речь.

– Я видел, – подтвердил Хорас, разглядывая диплом с таким вниманием, словно в мире больше ничего не существовало. – Наша девочка совершила невозможное.

Миссис Фиппс одарила своего подопечного понимающей, предназначенной ему одному улыбкой, в которой крылось нечто тайное, какая‐то незримая нить, протягивающаяся только между гордыми родителями в момент восхищения ребенком. Их взаимная удовлетворенность почти зримо растеклась по комнате, поразив Нору. Девушка судорожно вздохнула и заморгала.

– Конечно, а как иначе‐то, – согласилась миссис Фиппс.

Уже смеркалось, когда Нора оставила Хораса с миссис Фиппс, которая пообещала за ним присмотреть. Старой домоправительнице и в самом деле было неприятно поручать заботу о докторе Крофте кому‐то другому, даже своей давней подруге миссис Кроуфорд, да и сам он в обществе привычной домоправительницы заметно оживился. Весь вечер он отказывался засыпать, требуя от них историй. Они подчинились, однако Нора то и дело умолкала, когда ей казалось, что она слышит шум внизу: при мысли о возвращении Дэниела нервы звенели, как натянутые струны. Потом миссис Кроуфорд и Джулия принесли чай и бутерброды, и обеих пригласили остаться и послушать. Вечер прошел с такой непринужденностью и теплотой, какой девушка не помнила уже очень давно.

Когда в середине рассказа о том, как доктор Маренко щипцами извлекала доношенную девочку, глаза у Хораса закрылись, Нора высвободила из его руки свою, взяла пустой поднос и заговорщически кивнула миссис Фиппс.

– Сомневаюсь, что кому‐то еще интересно, какие швы я накладывала, – прошептала она. – Уже поздно. Желаю вам всем спокойной ночи. – Миссис Кроуфорд запротестовала и попыталась забрать у нее поднос, но девушка покачала головой. – Хочу размять ноги, – тихо сказала она и на цыпочках вышла из комнаты.

В холле было темно, и Нора медленно двинулась к лестнице, ощупывая рукой незнакомую фактуру новых обоев. Дорогу на кухню она могла найти сама, и ей было любопытно, какими стали промозглые владения кухарки после радикальных переделок. Дверь на первом этаже была приоткрыта.

Нора толкнула ее бедром. Разобравшись с подносом, пошарила вокруг в поисках свечей. Пока даже в тусклом вечернем свете еще можно было разглядеть, что под залитым дождем окном стоит раковина, а на месте прежней громоздкой плиты Румфорда [32] расположилась новенькая угольная печь, компактная и сверкающая. Нора вылила остатки чая и поставила пустые чашки.

Когда она возвращалась в пустой холл, входная дверь медленно распахнулась, и на фоне серых сумерек появился силуэт мужчины. У Норы замерло сердце, но, судя по поникшим плечам и устало-механическим движениям, которыми вошедший расшнуровал и снял грязные ботинки, а затем осторожно поставил за дверью, он ее не заметил. В холле уже было темно, да и она оказалась в тени. Мужчина бесшумно вошел внутрь, оставляя мокрые следы. Его волосы, растрепанные ветром, влажные, давно не стриженные, свисали на лоб.

– Дэниел, – еле слышно позвала Нора. Она не хотела говорить шепотом, но на большее не хватило сил.

Он вскинул голову как человек, которого резко разбудили, и принялся рыскать взглядом по холлу, пока не усмотрел ее в тени у лестницы.

– Нора?! – воскликнул он.

Губы у девушки онемели. Глаза, привыкшие к темноте, оглядели измученное лицо любимого, устало опущенные плечи.

– Я вернулась.

– Но как?.. – только и сумел прохрипеть Дэниел каким‐то нетвердым, чужим голосом. – Как ты здесь оказалась? – И сам вдруг оказался на несколько футов ближе.

– Пакетботом из Венеции. А потом наемной каретой, – отчиталась она, понимая, что его интересуют не подробности дороги. Оцепеневший мозг не смог придумать ничего другого. Воздух между ними ощущался препятствием, вобравшим и годы, их разделявшие, и все тревоги о будущем.

– Я имел в виду, каким чудом… – Дэниел вытянул обе руки, притягивая девушку, словно комету, и обнял так крепко, что мгновенно развеял все ее колебания. Даже когда он отпустил ее, ощущение объятий не исчезло. Холодные пальцы нашли ее лицо, огладили кожу, словно убеждаясь, что это она, во плоти, а не призрак. Нора открыла рот, чтобы ответить, но Гибсон прижал ее к себе, и вместо слов они разговаривали поцелуями.

Их губы соприкоснулись, и девушка нашла ответ на свои сомнения в податливых губах любимого и ответила прерывистым вздохом облегчения, вырвавшимся сквозь зубы.

Его поцелуи не были такими ненасытными или жгучими, как у Перры. Они были крепкими и горячими, как свежезаваренный чай, радостными и гармоничными, как мелодия недавно настроенного пианино. Нора не могла заставить себя открыть глаза. Ощущения, набухавшие в животе и груди, требовали максимальной сосредоточенности, не нарушаемой ни взглядом, ни звуком.

Наконец Дэниел от нее оторвался, чтобы все‐таки поговорить о самом важном, но из объятий не выпустил, а лишь чуть отодвинул и прижался к ее лицу щекой.

– Почему ты не сообщила, что едешь?

– Я сообщала. За два дня до отъезда отправила экспресс-почту. Должно быть, наше судно добралось сюда из Болоньи раньше.

– Но твоя учеба…

– Закончилась.

На этот раз он отодвинул Нору подальше, чтобы рассмотреть ее лицо в тусклом свете, щуря встревоженные глаза.

– Ты бросила университет?

Она потянулась и накрыла его руку своей.

– Нет. Окончила. – Ее улыбка сменилась прерывистым смехом. – Я сделала это. – Дэниел покачал головой в недоумении, а девушка пояснила: – Получила степень в Болонском университете.

– Не может быть, – выдохнул он в изумлении.

И снова не стал дожидаться ответа, а принялся выражать свои чувства поцелуями, пока не задохнулся, после чего отвел назад растрепавшиеся волосы любимой и заправил ей за ухо.

– Ты показала, на что способна. И вернулась домой.

Ей почудилось или в последней фразе удивления было больше, чем в первых?

– Разумеется! – Она посмотрела ему в глаза: – А чему ты так удивляешься?

Дэниел снова обнял ее.

– Неважно. К Хорасу заходила?

– Да. – Гибсон повернулся к лестнице, но Нора удержала его. – С профессором все в порядке. Он спит, но, когда проснется, ему нужно будет дать бульона. Я собиралась сказать горничной. Но, боюсь, сначала ей придется спасать твою обувь. – Девушка усмехнулась. – Я такого дождя и грязи не видела с тех пор, как уехала.

Он отмахнулся от ее замечания.

– Да ладно, пусть обувь постоит на ступеньках. И кухарка, и горничная в городе: ухаживают за своими родственниками, которые заразились дифтерией.

– Все настолько плохо? – Девушка снова окинула его взглядом. – У тебя усталый вид.

– Больных‐то сейчас поменьше, но с немощью Хораса нагрузка у меня выросла вдвое…

– Сэр, прошу меня извинить, – в коридор торопливо выскочил Джон, – я вышел, чтобы напомнить вам про ужин.

– А для мисс Биди найдется порция? – спросил Гибсон, уступая попыткам слуги помочь ему снять пальто.

– Конечно, сэр, хватит вам обоим. Сэндвичи и тушеное мясо. И чай я сделаю. К тому времени, как вы переоденетесь, все будет готово. – И парень скрылся на кухне.

– Больше всего досталось моему пальто, – хмыкнул Дэниел и весело продолжил: – Теперь, когда ты здесь, я с тебя глаз не спущу, а поесть нам нужно обоим. Я видел, как у тебя глаза разгорелись, когда Джон упомянул тушеное мясо.

– Умираю с голоду, – призналась Нора. Раньше у нее не было аппетита, она только ковырялась в еде.

– Ну, изысков не обещаю, но накормить смогу, – пообещал Гибсон. – Что сказал Хорас? Как прошла дорога домой? А экзамены?

Нора покачала головой, решительно отказываясь отвечать.

– С доктором Крофтом мы разговаривали очень долго, он устал и сейчас спит как младенец. А вот тебе нужно посидеть, отдохнуть и поесть. У тебя совсем больной вид, Дэниел.

– Я просто устал, но сразу забыл об этом, как только увидел тебя. – Он замолчал и улыбнулся, однако глаза остались серьезными. – Нет, ты действительно здесь?

Нора покачала головой, улыбаясь, как и он, но с затаенной болью в глубине души. Потом приподнялась на цыпочки и поцеловала любимого.

– Да, я действительно здесь.

– У тебя голос звучит по-другому, – заметил Дэниел, слегка наклонив голову. – В нем слышна итальянская мелодичность. – Он взял девушку за руку и повел в гостиную, где в камине горел огонь. Хотел пойти за свечами, но…

– Я сама. Садись, – скомандовала Нора.

Подняв руки в знак капитуляции (она уже и забыла, как Гибсон делал это раньше), молодой человек упал на диван, стоящий ближе всего к теплу камина, не в силах скрыть вырвавшийся вздох и удержаться от того, чтобы на мгновение закрыть глаза.

Нора села рядом, взяла его вялую руку, но жара не обнаружила, только усталость.

– Сегодня тебе нужно выспаться. Я присмотрю за Хорасом.

Дэниел улыбнулся, словно она пошутила.

– Ты только что пересекла море, Нора. Думаю, тебе отдых нужен больше, чем мне.

Он погладил девушку по волосам, а она прижалась щекой к его плечу. Потом приподняла подбородок, желая увидеть, как он улыбается, но его мимолетная улыбка быстро сменилась напряженной гримасой боли, сквозь которую в оранжевом свете камина постепенно проступило облегчение.

– Что случилось, Дэниел? – встревожилась Нора.

Его лицо быстро разгладилось, и он снова провел ладонью по ее голове.

– Сегодня вечером я потерял еще одного ребенка. Прелестная крохотная девчушка.

Тишина наполнилась пониманием. Дэниел притянул любимую к себе, усадил на колени и крепко обнял.

– Разве можно быть таким счастливым, когда другие страдают?

– Может, мы свое уже отстрадали? – предположила она, вдыхая запах его рубашки. – И теперь нам подарено немного счастья.

Гибсон чуть ослабил объятия, а лицо его напряглось.

– Очень хотелось бы надеяться. – Но в голосе слышалась скорее горечь, чем вера.

Нора оторвала голову от груди любимого и поймала его взгляд.

– Что еще случилось?

– Я бы все отдал, чтобы сообщить тебе сейчас хорошие новости, но у Хораса, помимо болезни, еще и финансовые трудности, – сказал он, тщательно подбирая слова. – Не представляю, как мы без его доходов будем выплачивать долг за дом. В плохом настроении профессор тратит деньги как безумный.

– Насколько критичное положение? – Голос девушки был спокоен и рассудителен, но сердце бешено колотилось.

– Я продал антиквариат и хрусталь. Стараюсь об этом не распространяться, но…

Нора вздрогнула. Если пришлось продать хрусталь, в каком же они были отчаянии!

– А я‐то еще отправляла домой счета из Италии, – прошептала она, чувствуя, как сжимает горло чувство вины.

– Ты не виновата… – начал Гибсон, но Нора прервала его:

– Сколько времени у нас есть?

– Я уже месяц отбиваюсь от кредиторов. Теперь, когда ты дома и присмотришь за Хорасом, я мог бы по вечерам снова читать лекции. У меня нет репутации доктора Крофта, но некоторые врачи все равно заинтересуются. Гарри управляется с лечебницей и пациентами Хораса. Может, мы и выпутаемся.

Нора призналась, что сегодня днем профессор все‐таки вытащил ее на экскурсию по дому, желая показать новую операционную и лекционный зал, лабораторию и ледник.

– Хорас упомянул, что дом хотят перекупить. Ну разве это можно продавать? – расстроилась девушка. Слова так жгли, что даже глазам стало больно.

Лицо Дэниела исказилось от отвращения, и он скривил губы.

– Когда мы просрочили платеж, Викери пошел в банк и попытался выкупить наш дом. Я не допустил этого, но Викери знает, что проблемы у нас не закончились. Банкиров беспокоит, что такое огромное здание со столь необычными характеристиками больше никому не нужно. Викери предложил взять на себя ипотеку, но не более того. Если я не смогу выплачивать взносы или сам продать дом за достойную цену, Викери за копейки получит дело всей жизни Хораса.

– Викери в нашей операционной?! – Паника окутала ее, словно туман.

– Пока я ему помешал, но он может позволить себе подождать. Стоит нам в очередной раз просрочить платеж, и наш соперник просто выкупит долг у банкиров. – Гибсон потер глаза, словно пытаясь стереть возникшую в голове картинку.

– Мы такого не допустим. – Взгляд Норы блуждал по гостиной, тени менялись в такт пляшущему огню. – Неужели Хорас действительно все потратил?

Дэниел вздохнул.

– Предложение посвятить его в рыцари все еще в силе. Вполне возможно, почетное звание побудит какого‐нибудь богатого покровителя дать Крофту ссуду.

– Значит, он будет посвящен в рыцари, – стальным тоном заявила Нора.

– Но ты ведь знаешь его мнение…

– Вот притащу его туда силой да опрокину на колени, и он быстренько подставит плечо под ритуальный меч. Если Хорас лишится операционной, это его убьет, а вот раздражение от посвящения в рыцари только ранит самолюбие.

– Ну, ты‐то наверняка сумеешь его заставить, – улыбнулся Дэниел. – Как он реагирует на мои попытки, сама знаешь.

По сравнению с прежними временами, Гибсон явно спал с лица, впрочем, и неудивительно, учитывая, что им тут пришлось пережить. Слава богу, друзья помогли. Особенно Нору порадовало, что поддержка пришла от Гарри и Джулии. Она была настолько благодарна им, что и словами не выразить.

– Когда приехали Тримблы? – Нора уже поняла, что вазы с цветами, салфетки, мисочки с ароматическими смесями и даже аккуратные буханки хлеба, остывающие на кухне, – все это дело рук Джулии, а не миссис Кроуфорд.

– Недели три назад. Слава богу. Тогда еще и вспышка дифтерии началась, ко всему прочему…

Разговор перешел на медицину, семейство Тримблов, подробное описание экзамена Норы – в общем, на темы более безопасные, чем тоска, любовь и размер мягкого дивана, которые постоянно крутились у Норы в голове.

– А свои новые комнаты ты видела? – спросил Дэниел.

– Они прекрасны. Миссис Кроуфорд отлично поработала.

Гибсон нахмурился.

– Я сделаю что угодно, лишь бы ты не потеряла свой дом, Нора.

Она поцеловала его в тревожную морщинку на лбу.

– Не думай об этом сейчас. Сегодня – только счастье. Хорас выздоравливает, и мы вместе.

– Да уж, это гораздо больше, чем я ожидал, проснувшись сегодня утром, – признался он, расплываясь в улыбке. – Полагаю, ты собираешься соблюсти приличия и на ночь разойтись по комнатам? – осторожно поинтересовался он.

Позвоночник у Норы словно электрическим током пронзило. Конечно, ее воспитанный и неизменно правильный Дэниел не имел в виду…

– Мне очень хочется всю ночь ни на шаг не отходить от тебя, но нельзя быть таким эгоистом. Ты ведь уже несколько недель не спала в настоящей постели, – вздохнул он.

Нет, ее любимый по-прежнему вел себя благопристойно, хотя Норе, пожалуй, хотелось чуть больше страсти. Кажется, она слишком долго пробыла в Италии. Не колеблясь, Нора поцеловала любимого.

– Это я эгоистка, – возразила она. – Будь моя воля, я бы оставила тебя рядом, но ты же заснешь через несколько минут, а потом у тебя будет ужасно болеть шея. Поэтому лучше иди. Увидимся завтра.

– Если ты встанешь пораньше, – предупредил Дэниел, потягиваясь. – Я уйду, как только рассветет.

Нора взглянула на него. Неужели забыл?

– Я же всегда завтракаю раньше тебя.

– Значит, ты по-прежнему рано встаешь? – ухмыльнулся Дэниел. И поцеловал девушку в щеку и в ладонь, перевернул ее и пальцем соединил треугольником три веснушки, усеивающие тыльную сторону запястья. – Это новые. Они мне, пожалуй, нравятся, но еще больше нравится видеть кое-что другое, совсем не изменившееся.

– В любом случае, полагаю, я смогу тебя удивить, – лукаво отозвалась Нора. – Прошло много времени. – Она убрала ему со лба сильно отросшие волосы. – Раньше я бы подумала, что их следует состричь, а теперь считаю, что в этом есть какая‐то лихость.

– Лихость? – удивился Гибсон. Он едва не рассмеялся, но в то же время казался довольным.

– Да! – подтвердила Нора. Если он еще задержится, она не устоит перед соблазном повторить давешние поцелуи. Нет, это слишком серьезное испытание для ее выдержки. – Давай-ка лучше выметайся отсюда, пока можешь!

Он встал с дивана и, направляясь к двери знакомой чуть разболтанной походкой, оглянулся.

– Ого, а это что‐то новенькое.

Сжав губы в тщетной попытке скрыть нелепую улыбку, Нора степенно покачала головой.

– Вовсе нет. Ты просто не знал, как я умею командовать.

Брови у Дэниела изумленно взлетели, и он, покачнувшись, снова направился к ней.

– Va via! [33]– замахала на него девушка обеими руками. – Уходи! Спокойной ночи!

Добравшись до парадной лестницы дома 43 по Грейт-Квин-стрит, Дэниел замедлил шаги. Лицо он старательно прятал поглубже в воротник, укрываясь от проливного дождя, смешанного со снегом, который обжигал кожу такими холодными брызгами, словно они долетали с Северного Ледовитого океана. Большую часть прошлой ночи молодой человек провел без сна, уставясь в потолок и представляя Нору, спавшую с другой стороны дома. Но с утра ему следовало заниматься делами, а не наслаждаться совместным завтраком, наблюдая, как утренний свет играет на выбеленных солнцем волосах любимой… Что ж, это было равносильно пытке, но свой долг он выполнил: пациентов навестил и в контору стряпчего позвонил.

Гибсон отряхнул мокрый рукав и посмотрел на почти пустую улицу. Будь он в менее стесненных финансовых обстоятельствах, занялся бы чем‐нибудь другим и не торопился бы признаваться себе в сегодняшних неудачах. Ведь, несмотря на все усилия и убедительные аргументы, нового спонсора для лечебницы на Грейт-Квин-стрит ему найти не удалось.

Но сопротивляться колючему ледяному ветру и острому желанию добраться до Норы не было сил. Он должен увидеть ее лицо при дневном свете и убедиться, что ее невероятное появление прошлой ночью ему не приснилось. Мысленно мечась между нетерпением и страхом, он извлек ключ из влажного кармана пальто.

Когда Дэниел открыл дверь, до него донесся смех. Слуга поспешил снять с Гибсона шляпу и промокшее пальто, взять зонтик. В гостиной реплики Норы смешивались с характерным выговором Гарри. Дэниел пошел на ее лучезарный голос, привлеченный теплом звучащего в нем счастья не меньше, чем светом камина.

– Дэниел! – Она пролетела через всю комнату и бросилась в его объятия, прежде чем он успел осознать, что тянет к ней руки. Его ладони скользнули по спине любимой, ощутив твердость ребер, тяжесть обнимающих его рук. Нет, она отнюдь не греза, навеянная желанием.

– Да она просто ведьма, Дэниел, – смеясь, объявил Гарри. – Прилетела сюда на метле вчера вечером, а сегодня, когда я вернулся из больницы, врывается ко мне со словами: «Доброе утро, Гарри», как будто и не отсутствовала целых полтора года. Теперь благодаря ей кофе у меня на рубашке, а не в желудке! – И шотландец указал на пятно на груди.

– Он еще и на новый ковер пятно поставил, но я не ругаюсь, потому что теперь всю жизнь буду помнить нашу встречу, – усмехнулась Нора. – Ведь говорила же ему, чтобы не качался на стуле. Вот он и упал, да еще с таким грохотом, что миссис Кроуфорд подумала, будто строители вернулись. – И девушка указала на Джулию, которая вытирала слезы смеха. – Ты бы не изумился так, если бы Джулии не пришло в голову утаить мое вчерашнее возвращение. Ты нашел себе достойную пару, – подколола Нора давнего друга. Потом, все еще трепеща от сдерживаемого веселья, провела руками по замерзшим щекам Дэниела. – Да ты же весь продрог, – пробормотала она таким проникновенным шепотом, что у него сладко заныло в животе. – А я стою себе и смеюсь. Ну-ка, быстро к огню, – приказала она и потянула Гибсона к камину.

– Ты убежал так рано, чтобы наведаться к пациентам? – спросила Джулия. Дэниел покачал головой, но ничего не сказал, не желая разрушать беззаботный настрой. Он окинул взглядом всю картину, пытаясь запечатлеть ее в памяти, но не мог отделаться от мысли, что знакомый камин, новый диван, зеркало над каминной полкой, кровать, на которой лежит выздоравливающий Хорас, – все это скоро может достаться Сайласу Викери.

Сбитый с толку молчанием друга, Гарри перестал смеяться.

– Мы потеряли еще одного? – спросил он уже без улыбки. – Это Тимоти Беверс?

– Нет, – заверил его Дэниел, – сегодня я Тимоти даже не видел. – Он заставил себя улыбнуться. – На улице очень холодно. С удовольствием посидел бы с вами у камина, но через час лекция Ноулза, а я собирался пойти. – Потом он перевел взгляд на Нору, и улыбка стала более непринужденной. – Доктор Биди, не хотите присоединиться?

– Лекция Патрика Ноулза?

– Самое время тебе, Нора, посетить ученое собрание в Лондоне, уже не прячась за дверью или в толпе, – кивнул Гарри. – Знаешь, в Англии есть еще достойные умы.

– Я это знаю получше тебя, – возразила девушка.

– Мы можем представить тебя как доктора Биди. – Улыбка Гарри стала лукавой. – Или лучше как будущую миссис…

Гибсон бросил на него предостерегающий взгляд. Как ни радовался он возвращению Норы, но не собирался снова получать отказ из-за дурацких намеков Тримбла.

– Ты тоже пойдешь, Гарри? – спросила Нора, и, хотя голос звучал ровно, щеки у нее пылали.

– Нет уж, – заявила Джулия, не дав мужу и рта раскрыть. – Я не видела его со вчерашнего дня, к тому же… – Она усмехнулась. – К тому же третий там будет совершенно лишним.

Анатомический театр больницы Святого Варфоломея был все таким же многолюдным и оживленным, каким Нора его помнила: высокие стены, не пропускающие наружу ни спертый воздух, ни гул голосов дипломированных медиков, хирургов и студентов, которые пытались протолкнуться к центру, чтобы лучше рассмотреть сегодняшнее зрелище. Нора заметила только одно отличие: саму себя. Вместо того чтобы скромненько устроиться сзади и делать вид, будто она записывает конспект для доктора Крофта, она теперь сидела в первом ряду, опираясь на руку Дэниела. Девушка оценила, что он заслонил ее от движущейся толпы, но…

– Ты же не сможешь ничего записать, пока не отпустишь меня, – прошептала Нора.

– Ничего, мы потом сравним, кто сколько запомнил. Я не хочу упустить ни одной подробности из методики Ноулза. Хорас считает его весьма многообещающим, – сообщил Дэниел и добавил шепотом на ухо: – А еще мне нравится вот так сидеть с тобой вместе, рука об руку.

В зале воцарилась тишина, когда доктор Ноулз с ассистентом вскрыли ногу молодого человека, у которого после скарлатины оказалась поражена большая берцовая кость. Слышался резкий скрежет зубила, когда хирург выламывал ставшие слишком хрупкими участки, объясняя, что оставшаяся кость со временем нарастет, образует костную мозоль и сама укрепится.

– Это позволит сохранить конечность, – сообщил доктор Ноулз, мрачно хмурясь. – Ампутация – не панацея.

Он снова склонился над пациентом, и кусок поврежденной кости отломился с резким щелчком, похожим на выстрел, заставив мужчину рядом с Гибсоном вздрогнуть. Возможно, чтобы скрыть свой испуг, он наклонился к Дэниелу и пробормотал:

– Если только в оставшейся после отпиливания кости не обнаружится инфекция.

Нора чуть было не добавила, что в культе после ампутации тоже может обнаружиться инфекция, но вспомнила, что она не в Болонье. Правда, секунду спустя уже пожалела, что прикусила язык. Все‐таки новую жизнь следовало начинать вовсе не со смиренного молчания и нарочитого почтения. Осторожность и дипломатичность – да, но не робость.

После того как пациента унесли, Дэниел подвел Нору к столу, где врач протирал инструменты с рукоятками из слоновой кости и укладывал на место в бархатный футляр.

– У него прогрессивные взгляды, – прошептал Гибсон своей спутнице. – Думаю, тебе стоит с ним познакомиться.

Девушка согласно кивнула.

– Доктор Ноулз, – Дэниел протянул руку. – Отличная, очень точная работа. Произвела на нас глубокое впечатление.

Улыбнувшись ему, Ноулз отмахнулся от комплимента и только потом взглянул в сторону Норы. Надеясь привлечь его внимание, она подошла ближе.

– Знаете, я хорошо разглядела кость, но сидела не так близко, чтобы увидеть, как вы выбирали место разреза.

Хирург снисходительно улыбнулся.

– Это достигается годами учебы. Надеюсь, после моей демонстрации вам не сделалось дурно. – Он посмотрел на Дэниела, и в поднятой брови читалась укоризна.

Нора, не переставая улыбаться, продолжала настаивать:

– Мне интересно, как вы определили место операции: по степени обесцвечивания надкостницы или по тому, насколько далеко инфекция зашла в костные наросты?

Краем глаза она уловила, как у Дэниела дернулись губы, и поняла, что в его темных глазах сейчас пляшут огоньки, каким бы бесстрастным ни было выражение его лица.

Доктор Ноулз меж тем машинально теребил щипцы, которые собирался положить в футляр.

– Что вы сказали? – Хирург нахмурился, будто Нора разразилась непонятной тарабарщиной.

– Позвольте вам представить доктора Биди, сэр, – объявил Гибсон. – Я знаю, что доктор Крофт рассказывал вам о своей талантливой воспитаннице, которая изучает медицину.

Профессор не ответил на улыбку Дэниела. Он напоминал ошеломленную жертву карточного фокуса.

– Полагаю, именно поэтому вы ее и привели сюда, – пролепетал доктор Ноулз, глядя поверх головы Норы.

– Я собирался предложить, чтобы она заняла место кого‐нибудь из наших молодых студентов, но…

– Прошу прощения за недоразумение, доктор Ноулз, – вмешалась Нора. – Конечно, вы хотите, чтобы ваши лекции посещали знающие и понимающие зрители. Уверяю вас, я именно такая. У меня, как и у большинства здесь присутствующих, есть медицинское образование.

Брови хирурга поднялись еще выше, и он что‐то пробормотал, убирая в футляр оставшиеся инструменты.

– Не сомневаюсь, что вы обладаете недюжинным интеллектом и обширными знаниями. Однако хирургическая практика требует еще и железных нервов и огромной физической силы. Возможно, у вас прекрасно получается такая мелочь, как кожные швы. Многие женщины искусно владеют иглой, но работать пилой и долотом… – Он усмехнулся. – Говорите, у вас есть квалификация, но, боюсь, мне трудно себе представить такое. Конечно, если вы учились за границей, скажем в Америке…

– Я получила степень в Болонском университете, – сообщила она профессору с некоторой резкостью. – На медицинском факультете, который старше любого английского учебного заведения.

– Как интересно, – заметил Ноулз, застегивая пряжки саквояжа. – Что ж, если вам нужны более подробные сведения об этой процедуре, я работаю над монографией. Несомненно, вы увидите книгу, как только ее опубликуют. Извините, боюсь, мне пора.

И он быстро зашагал прочь, растворившись в толпе мужчин, которые по-прежнему держались подальше от Норы.

– Напыщенный осел, – пробормотал Дэниел.

– Не стоит наживать себе врагов из-за меня, – заявила Нора. – Операцию я так или иначе видела. В следующий раз, когда будет подходящее тело, мы и сами сможем попрактиковаться.

– Уж ты точно проведешь процедуру аккуратнее Ноулза, – хмыкнул Гибсон.

– Он с этим никогда не согласится, – вздохнула Нора. – Неважно. Я знала, что так и будет. Спасибо, что привел меня. Одна я бы даже с дипломом на руках не рискнула сюда соваться.

– Дай им время привыкнуть. Как только они увидят, что ты на их стороне… – начал Дэниел.

– В науке – да. В пренебрежительном отношении к женщинам – нет, я никогда не буду на их стороне. – Девушка оглядела аудиторию и увидела, как мужчины торопливо отвели взгляд, словно и не глазели на нее минуту назад. – Совсем не обязательно мною восхищаться, – пробормотала она Дэниелу, – но я была бы счастлива, если бы меня хотя бы меньше презирали.

– Возможно, на тебя смотрят, потому что ты красивая, – возразил он вполголоса. – Вот я уж точно именно поэтому глаз не могу отвести.

Прежде чем девушка успела ответить, мимо к выходу из анатомического театра прошла группа студентов, громко разговаривая и переглядываясь. Они были так увлечены беседой, что едва не столкнулись с Дэниелом и Норой. Юноши остановились в нескольких шагах, смех оборвался, как ножом отрезало.

– Доктор Гибсон, – произнес один студент, извиняясь, что чуть не столкнулся с преподавателем. Потом, побледнев, взглянул на Нору. – Мисс.

Она поспешно увела Дэниела в коридор, чтобы их никто не слышал.

– Это только сказать легко, что мы готовы с ними встретиться лицом к лицу. – Девушка прислонилась к железным перилам лестницы, голос ее звучал так же глухо, как эхо торопливых шагов в палате над ними. – Но когда студенты замирают как вкопанные и пялятся на меня, будто я зверь в зоопарке, у меня возникает ощущение, что я проглотила свинцовый прут. Да и тебя не хочется выставлять на посмешище.

Она отвернулась, но Дэниел твердой рукой взял ее за локоть, развернул и притянул так близко, насколько позволяли ее широкая юбка и пространство вокруг.

– Когда у меня возникает такое же «свинцовое» ощущение, я просто представляю себе, как эти недалекие мужчины являются домой к супругам, буде им повезло найти таковых, а женушки устраивают им очередной разнос за то, что бедолаги опять задержались на работе или в очередной раз испачкали кровью рубашку. И сравниваю эту мрачную картину со своей будущей жизнью: мы с тобой работаем рядышком, и ты очаровательно морщишь носик, пока мы обсуждаем хирургические иглы и тонизирующие средства. – Дэниел коснулся пальцем кончика ее носа и улыбнулся, когда девушка вздрогнула. – Думаю, их попросту гложет зависть, вот и придумывают причины для осуждения.

– Зависть? – недоверчиво подняла брови Нора.

Он кивнул.

– Чувство неприятное, но неизбежное для любого мужчины, у которого есть глаза и здравый смысл.

– Вот в том‐то и проблема, – сказала Нора, невольно улыбнувшись. – У большинства мужчин есть первое и полностью отсутствует второе.

– Зато у меня здравого смысла вполне хватает, чтобы с этим не спорить, – усмехнулся Гибсон и повел ее прочь.

Короткий и робкий звонок во входную дверь раздался как раз в тот момент, когда Нора раскладывала краски в оранжерее. Деформированная кость ноги терпеливо ждала на белой простыне на столе, хорошо освещенном лучами, льющимися из высоких окон, а в воображении девушки плыли картины красных зданий и тесных переулков, завешанных развевающимся бельем. Возможно, она нарисует и это. Позже. Вспомнив, что миссис Фиппс нет дома, а миссис Кроуфорд на кухне, Нора подобрала юбки и, поспешив к двери, осторожно ее открыла. На пороге, нервно хмурясь, стояла женщина в изысканном шелковом платье, которое плохо скрывало беременность на последних сроках. Рядом переминалась горничная в платье попроще, но все же лучше многих Нориных.

– Доктор Крофт дома? – Когда девушка заколебалась, женщина продолжила с некоторым вызовом: – Я написала ему два письма, но не получила ответа.

– Доктору Крофту нездоровится, миледи, – примирительно сказала Нора, пытаясь угадать, как правильно называть посетительницу. Та и глазом не моргнула, услышав обращение «миледи», так что, возможно, Нора угадала правильно. – Он уже несколько недель никого не принимает.

На лице женщины отразилось раскаяние.

– Надеюсь, ничего серьезного.

– Он постепенно выздоравливает. Прошу вас, заходите, – пригласила Нора. Судя по размеру рубинов, висящих в ушах гостьи, ее визит вполне мог оказаться полезным. – Возможно, кто‐то из других врачей сумеет вам помочь.

Элегантная женщина по-кошачьи быстро проскользнула внутрь, и Нора едва не выдала свое удивление, невольно моргнув.

– А вы та воспитанница Крофта, о которой я слышала? – поинтересовалась посетительница.

– Да. Меня зовут мисс Биди.

– Из Италии?

– Верно, я была там. Откуда…

– Доктор Крофт рассказывал о вас на вечеринке у леди Стивенсон. Гости весьма заинтересовались. – Женщина говорила очень торопливо. – Если профессор не захочет меня принять, может быть, вы… – Она снова оглянулась по сторонам, словно боялась, что за ней следят, хотя в холле, кроме них и служанки, никого не было, а дверь на улицу уже закрылась. – Не согласитесь ли поговорить с ним? Кажется, он мной недоволен.

– Боюсь, тут будут сложности… – начала Нора. Конечно, у Хораса имелись твердые убеждения, но он понимал, что с богатыми пациентами необходимо проявлять дипломатичность. – Проходите в гостиную, – решилась она. – Я распоряжусь насчет чаю. – «И заодно выслушаю вашу историю», – мысленно добавила Нора.

Войдя в ярко освещенную комнату, дама явно вздохнула свободнее, несомненно успокоенная изысканной, со вкусом подобранной обстановкой из кресел и диванов, обитых модными ситцами с роскошным узором. Ничего медицинского здесь не было, не считая кости, вальяжно расположившейся на столе рядом с мольбертом и красками, но ее Нора быстро прикрыла уголком простыни.

– На ужине у леди Стивенсон доктор Крофт и доктор Гибсон говорили… – Женщина облизнула губы и понизила голос: – Что вы готовитесь получить докторскую степень.

– Да. И я ее получила. – Нора обезоруживающе улыбнулась на тот случай, если, подтвердив невероятное предположение, слишком смутит леди.

Однако леди нисколько не смутилась. А просто улыбнулась и с мечтательным вздохом сказала:

– Обожаю Италию. Вы бывали в Венеции?

– Да. Там прекрасно. – Нора была в Венеции проездом по дороге домой, но зато три дня провела там, когда они еще только ехали в Болонью, и Сальвио был экскурсоводом для них с миссис Фиппс. Теперь, когда Нора знала, что он питал романтические надежды по отношению к ней, воспоминания стали не такими приятными. – Но я с большим удовольствием вернулась домой, – добавила она.

Поднос с чаем появился прежде, чем Нора успела перевести разговор на проблемы леди, но это было и к лучшему. Знакомый ритуал раздачи чашек и ломтиков лимона, похоже, еще больше успокоил даму. Она откинулась на спинку дивана, держа в руках чашку. Под глазами у нее залегли глубокие тени, и служанка не сводила с хозяйки озабоченного взгляда.

– А не начать ли нам с самого начала? – мягко предложила Нора. – Могу я узнать ваше имя?

Дама рассмеялась.

– Простите. Меня совершенно выбило из колеи. Позвольте представиться: Ролстон. Афина Ролстон. Мой муж – лорд Вудбайн. – Она медленно, благовоспитанно помешивала чай ложечкой, не звякая о стенки чашки.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, леди Вудбайн, – кивнула Нора. – Вы пациентка доктора Крофта?

– Была ею. – Гостья неуверенно нахмурилась. – В прошлом году он лечил меня после тяжелого выкидыша примерно на шестом месяце. И придерживался мнения, что нам с мужем не следует больше пытаться завести детей. Говорил, это слишком опасно.

– А причину он не упоминал? – Хорас в таких вопросах был абсолютно честен, и раз уж отважился посоветовать подобное, то наверняка должен был стоять на своем.

Леди Вудбайн незаметно провела пальцем по раздутому животу. Очевидно, к советам врача не прислушались.

– Когда ребенок умер… – Губы у женщины дрогнули, и она отпила глоток чая, прежде чем продолжить. – Хотя девочка была маленькой и появилась на свет уже мертвой, роды затянулись, и муж послал за доктором Крофтом, когда наш домашний врач не справился. – Чашка задрожала у нее в руке, и гостья потянулась вперед, чтобы поставить ее на стол. – Опасаясь за мою жизнь, он… он вытащил ребенка.

Леди Вудбайн больше ничего не сказала, однако Норе и не нужны были подробности. Должно быть, Хорасу пришлось извлекать ребенка по частям. Краниотомия.

– Мне очень жаль, – вставила Нора.

– Он сказал, что не стоит рисковать и снова беременеть, поскольку у меня неправильно сформированы кости таза и ребенка мне не выносить.

Как это похоже на Хораса – предположить, что простым предписанием можно отогнать вечную тоску по любви и детям, а также стремление любой ценой обзавестись наследником.

– Я… – Леди Вудбайн провела рукой по юбке, пальцы стиснули колено. – Вы и сами видите, что я не послушалась. Решила узнать и мнение других. Доктор Симпингтон, лечивший леди Марлоу, надеялся, что я смогу благополучно родить. Теперь он, правда, уже не так уверен и даже посоветовал мне прервать беременность. С ним согласились еще два врача. – Она сглотнула. – Это было два месяца назад.

Хотя краниотомия всегда опасна, два месяца назад операция была бы достаточно простой. К сожалению, теперь прошло слишком много времени.

– Какой у вас срок? – спросила Нора. Догадаться было нетрудно, увидев походку гостьи, и все же сердце у девушки упало, когда она услышала ответ:

– Думаю, восемь месяцев. – Леди Вудбайн взглянула Норе в глаза: – Я не собираюсь убивать своего ребенка ни в каком случае. Я и в тот раз разрешила доктору Крофту извлечь плод, потому что и он, и другие врачи заверили меня, что ребенок уже мертв. Девочка тогда не шевелилась несколько дней. А это дитя, – ее ладонь снова легла на округлый живот, – живое. – Губы у дамы задрожали, и Нора поняла, что гостье не нужна очередная лекция о вероятном исходе. – Мы с мужем католики, – объяснила она, решительно сверкнув глазами, словно провоцируя осудить ее.

– Я понимаю. – Нора отпила чаю, обдумывая ответ. – А ваш муж знает, что вы здесь?

– Он знает, что я писала доктору Крофту. Но сначала он написал сам.

– Значит, он не в курсе, что вы советуетесь со мной.

Леди улыбнулась.

– Мисс Биди, я и сама не предполагала, что буду советоваться с вами. Но вы открыли дверь, и, признаюсь, с вами гораздо легче разговаривать, чем с вашим учителем. Я месяцами молилась, чтобы все сложилось хорошо… Наверное, вам мое поведение кажется глупым.

Нора покачала головой, вспомнив веру Магдалины и монахинь. На такую убежденность, как у них, она, конечно, претендовать не могла, но все же вдохновлялась ею. И в глубине души надеялась на лучший исход.

– Сейчас мне все труднее себя убеждать. Я помню, как это было, когда умерла моя дочь и… – Гостья взяла чашку и, сделав глоток чая, немного успокоилась. – Мне ужасно страшно.

Горничная леди Вудбайн скрыла тревогу на лице кружевным платочком, однако Нора заметила скорбь в ее глазах.

Девушка поставила чашку.

– Я хотела бы задать несколько вопросов доктору Крофту о вашем состоянии. Он еще не совсем здоров, но дать совет вполне способен. – К тому же наставник в коллегии хирургов зарегистрирован, а она нет, поскольку до сих пор не знает, как лучше подать заявление. Явившись лично, она рискует сразу нарваться на отказ.

Но лорд Вудбайн писал Крофту, так что, возможно, предпочел бы, чтобы жена обратилась за советом именно к нему, а не к Норе. Помогать леди Вудбайн – совсем не то же самое, что принимать роды у лондонских бедняков, и внутреннее чутье подсказывало Норе быть осторожнее.

– Вы не будете возражать, если мой наставник присоединится к нам?

Леди Вудбайн слегка поджала губы.

– Если он снова откажется…

– Поверьте, ваше здоровье – его главная цель. Но состояние у вас, похоже, серьезное. Мне нужна дополнительная информация о вашей первой беременности, чтобы определить, есть ли у нас варианты…

– Вы мне поможете? – Вопрос вырвался быстрее, чем мышь из-под веника, обнажив страх, скрытый за светски невозмутимым лицом леди Вудбайн.

Нора добавила в чай кусочек сахара. «Не давай никаких обещаний», – велела она себе.

– Не исключено. Но риск очень велик, и мне нужно поговорить с доктором Крофтом. В Италии я изучила приемы, которые здесь пока не приняты. – Нора со значением улыбнулась. – Там же все католики.

На лице леди Вудбайн мелькнула и тут же растаяла тень радости.

– Я даже не рассчитываю остаться в живых, мисс Биди. – Она начала торжественно, но потом голос у нее упал. – Конечно, надеюсь на лучшее, но никто не станет вас винить, если я погибну.

Вот бы и Норе обрести такую же уверенность в себе и своих принципах.

– Но если вы сможете спасти моего ребенка… – Пальцы гостьи судорожно стискивали маленькие четки. – Этого будет достаточно.

Девушка покачала головой.

– Ваша церковь настаивает на поисках разумного шанса спасти обоих. Как я понимаю, вы просите о кесаревом сечении, верно? – Не задумываясь, она произнесла название операции так же четко, как Магдалина.

Леди Вудбайн заговорила, уставясь себе в колени:

– Когда врачи посоветовали прервать беременность, мне попалась книга о тяжелых родах. Я читаю по-итальянски, поэтому…

– Вы говорите о диссертации доктора Маренко по анатомии и физиологии?

– Вы знаете эту работу? – Лицо леди Вудбайн оживилось. – По его словам, иногда и матери и дети выживают.

Нора улыбнулась.

– Доктор Маренко была моей наставницей. Она лучшая врач-акушер из всех мне известных.

– Она? – Хмурое лицо леди Вудбайн сперва еще больше потускнело, а затем вдруг расцвело улыбкой. – Вы же не имеете в виду…

– Именно об этом и речь: Магдалина Маренко – блестящая и талантливая женщина-врач. Пока я училась в Болонье, она провела два кесаревых сечения. И в обоих случаях я была рядом с ней.

– И? – Леди Вудбайн подалась вперед, как и ее горничная.

– У нас выжил один ребенок, – тихо призналась Нора. Она подумала о двух умерших матерях, и перспектива показалась чернее ночи. – Боюсь, все очень зависит от обстоятельств.

Леди Вудбайн взглянула на горничную, в чьем бледном лице и широко раскрытых глазах не было ни капли доверия. Потом, вздохнув и снова проведя пальцем по четкам из слоновой кости, сказала:

– Пожалуйста, попросите доктора Крофта присоединиться к нам. Я считаю, что у нас нет иного выбора, кроме как действовать.

– Высота дна матки тридцать пять сантиметров. По словам самой леди Вудбайн, срок беременности составляет около тридцати шести недель. Крестец пугающе длинный, а подлобковый угол узковат. Считаю, что предсказать, насколько кости смогут раздвинуться во время родов, невозможно, но Хорас говорит, что в тот раз схватки длились два дня, прежде чем случился выкидыш, а плод так и не продвинулся по родовым путям и в результате умер. Пришлось провести краниотомию. Если оставить все как есть, вряд ли теперь результаты будут другими. – Нора потерла лоб, отчаянно желая, чтобы факты не были столь удручающими.

– Они обязательно будут другими, – рявкнул доктор Крофт. – На этот раз роды убьют и ее. Я же велел им не рисковать…

– Разбитое яйцо снова целым не сделаешь, – прервал его Дэниел и забарабанил пальцами по столу. Крофт сидел напротив, разминая правой рукой левую, словно пытался оживить ослабевшие нервы (это вошло у него в привычку), и рассеянно оглядывал остатки ужина.

Они с Дэниелом уничтожили сливовый пирог, который миссис Фиппс с огромным удовлетворением вернула в меню. Теперь экономка наслаждалась послеобеденным кофе – это был один из итальянских ритуалов, от которых, по собственному заявлению, она не собиралась отказываться. Более того, миссис Фиппс даже привезла с собой целый сервиз ярких турецких кофейных чашечек. Нора считала, что хватило бы и двух чашек для них с экономкой: остальные обитатели дома пока относились к кофе с подозрением.

Гарри стоял, прислонившись к каминной полке. За исключением Джулии, которая опустила голову и съежилась за дальним концом стола, Тримбл в этом споре говорил меньше всех. Нора между тем не могла усидеть на месте и расхаживала взад-вперед вдоль обеденного стола, подчеркивая свои слова резкими взмахами указательного пальца.

– Она хочет кесарево сечение. – Девушка невольно сглотнула, вспомнив свой последний случай. – Я знаю, что операция рискованная.

– Так и есть, черт возьми. Причем для тебя тоже, а не только для Афины. – Хорас поджал губы, а потом неохотно пояснил: – Если она умрет во время родов, вопросов ни у кого не возникнет. Ее гибель сочтут трагичным, но неотвратимым исходом. Если же она умрет у тебя под ножом, практиковать тебе, скорее всего, запретят.

– Если пациентка умрет во время естественных родов, мне придется жить с мыслью, что я даже не попробовала ее спасти, хотя могла. – Нора провела рукой по напряженной шее и обескураженно выдохнула в потолок. – А что касается вашего замечания, дорогой Хорас, то пока неизвестно, придется ли мне вообще когда‐нибудь практиковать. Я ведь до сих пор так и не обратилась в коллегию хирургов. Какой смысл в стольких жертвах и расходах, если я не буду применять свои знании и умения?

– Если леди Вудбайн согласится на краниотомию прямо сейчас… – начал Гарри.

– Она об этом даже слышать не хочет. – Нора поймала растерянный взгляд друга, и он кивнул с мрачным пониманием.

– Для хоть какой‐то вероятности успеха следовало извлечь плод несколько месяцев назад. А сейчас, думаю, это почти так же рискованно, как кесарево сечение, – заметил Дэниел.

– До чего ж тут все решительные собрались, – огрызнулась миссис Фиппс, роняя вилку. – Вы так говорите, словно наперед знаете, что для нее лучше. Будь это ваш малыш, небось, по-другому бы запели.

– Спасибо, – почти беззвучно пробормотала Джулия. Нора не замечала, как напряжены ее плечи, пока они не опустились.

Гарри обеспокоенно посмотрел на жену.

– Что бы вы ни думали, а врачи убедили Афину, что роды менее опасны, чем операция, – возразил Хорас. – Идиоты. Будь она из бедняков, мы бы даже не спорили. Ты могла бы сделать операцию. Но леди Вудбайн… Ее муж работает в министерстве иностранных дел. Отец – посол в Риме. Если что, скандал будет на всю Европу. Риск слишком велик, Нора. Ты еще даже лицензии не добилась, а как только оформишь ее, все глаза будут устремлены на тебя. Если сделаешь операцию вопреки мнению двух авторитетных врачей, да еще и неудачно, тебе конец.

От его слов вокруг словно потемнело, вечерние тени зловеще поползли по стенам. Нора поняла, что́ учитель подразумевал: конец им всем. Если Хорас, Дэниел и Гарри будут помогать, а операция не удастся, судебные иски посыплются на всю компанию. Сидевшая в дальнем конце стола Джулия рисовала ногтем на скатерти узкие круги. Она недавно вышла замуж и пыталась строить семейную жизнь. Уж ей‐то точно совершенно ни к чему, чтобы муж оказался в центре скандала.

– Есть альтернатива. – Дэниел оперся подбородком на переплетенные пальцы. – Четко объяснить риски. Если лорд и леди Вудбайн решатся продолжить, попросите их не разглашать сведений об операции. Если они захотят, чтобы ты сделала кесарево сечение, заставь их подписать договор о неразглашении в случае неудачи.

Нора обдумала его слова, выискивая уязвимые места.

– А что, звучит здраво, – пробормотал Хорас.

– Я могу лишиться их доверия, если предложу подобное, – возразила Нора.

– В любом случае выбор будет за ними. – Гибсон не сводил с нее внимательного взгляда и разговаривал как с опытным врачом.

Нора выпрямилась, скрывая, что от такого отношения у нее аж дыхание перехватило.

– Мне не нравится, что приходится просить о секретности, но, думаю, это единственный выход. Я могу написать письмо с объяснением условий…

– Не отправляй такое письмо. – Тихий голос Джулии был едва слышен с другого края стола. Она не подняла глаз. – Его могут использовать в качестве доказательства…

– Умно, – похвалил Хорас, одарив миссис Тримбл одобрительным взглядом, что водилось за ним нечасто. – Пусть они подпишут соглашение, экземпляр которого останется только у тебя.

Значит, надо будет лично встретиться с лордом Вудбайном. Нора с трудом сдержала протест. За последние два года ей пришлось противостоять бесчисленному множеству нелюбезных, осуждающих мужчин, а короткая передышка в виде общения с Хорасом, Дэниелом и Гарри сделала предстоящий план еще более неприятным. Девушка оглядела столовую, полную сподвижников. И мысленно усадила Магдалину на пустующий стул, с которого поднялся Гарри, а у камина вообразила Поцци, прислонив его тощее тело к каминной полке всего в нескольких футах от Тримбла. Каким‐то образом это пополнение укрепило ее пошатнувшееся мужество.

– Я пойду к нему.

– Нет. Мы сами.

Однако Хорас выглядел уже не так, как прежде: левый глаз заметно «поплыл». Нору очень расстраивали перемены в лице наставника, утратившем грозное выражение, которое неизменно заставляло фельдшеров и санитаров в ужасе разбегаться.

– Но вы еще не готовы…

– Девочка, я отправлял тебя учиться, чтобы ты с помощью своих знаний командовала другими. А не мной. – И Хорас фыркнул, дернув лишь одной щекой.

Нора готова была поклясться, что слышит смех Поцци.

– Нас трое, и мы должны помочь друг другу и подготовиться, – вмешался Гарри. – Думаю, и на операции у нас все сложится. А еще, если Нора справится, у нас появится огромное преимущество.

– Какое? – удивилась девушка.

– Первый врач в Англии, совершивший такой подвиг! Да благодаря тебе, Нора, наши акции просто взлетят. После этого ты сможешь и лекции читать. Всем станет наплевать, что ты женщина. Будь ты хоть троллем из-под моста, тебя все равно придут послушать. Если все удастся.

– Он прав, – тихо согласился Дэниел. – Но нельзя, чтобы даже такие грандиозные перспективы заслонили нам риск. Ведь рискуют все: Нора, мы, леди Вудбайн. – Его спокойный взгляд ясно сказал ей: «Это твой выбор».

– Давайте не будем забегать вперед. Вудбайны пока не согласились. И я пока не провела успешную операцию, – заметила Нора.

– Пока, – подчеркнул Хорас, отбрасывая салфетку. – Но это мы быстро исправим. Я немедленно пошлю им свою визитку и записку.

Нора перестала расхаживать по комнате и опустилась на стул: ее больше не держали ноги. Старый калека и молодая женщина-врач, предлагающие неслыханную здесь операцию? Если Гарри считает, что у них есть шанс, то игрок из него еще хуже, чем она думала.

Санитар от души натопил печь в лечебнице. Нора заметила, что все, от повара до горничной, особенно заботятся о больных дифтерией. В настоящее время их было двое, но у обоих болезнь, по всей видимости, протекала легко, рядом с ними находились матери, которые в основном и ухаживали за ними. В большом доме было необычно тихо, и Нора, изо всех сил старавшаяся чем‐то заняться, пока Хорас ждал от лорда Вудбайна ответа на просьбу о встрече, страдала от непривычной для себя ситуации: дел оказалось слишком мало. Прошел всего лишь день, но часы утомительно тянулись, цепляясь друг за друга, становясь все тяжелее всякий раз, когда она проверяла пациента, бухгалтерскую книгу или кладовку и обнаруживала, что всё в идеальном порядке. В голову приходило только одно незаконченное дело. Зажав папку под мышкой, Нора обыскала рабочие помещения и наконец нашла Гибсона, который в рубашке с закатанными рукавами склонялся над микроскопом.

– Вчера вырезали у пациента интересную опухоль. – Он отступил в сторону, давая ей возможность взглянуть.

Нора посмотрела в окуляр и отрегулировала фокус. Опухоль являла собой прекрасный образец фибромиомы.

– Чем ты пользуешься для окрашивания? Особенности видны очень четко.

Дэниел указал на бутылку на столе, затем кивнул на ее портфель:

– А тут у тебя заявление в коллегию хирургов?

– Угу. – Она предпочла бы поговорить о предметных стеклах и пятнах, но ее цель была важнее. Отставив бутылку с незнакомой жидкостью и микроскоп, девушка развязала ленточки и разложила бумаги на столе. Хотя при виде своего диплома Нора все еще испытывала восторг, он угасал по мере того, как росло беспокойство по поводу предстоящей задачи. Есть у нее степень или нет, маловероятно, что в Королевскую коллегию хирургов ее примут просто так.

– О чем ты думаешь? – Дэниел поднял глаза от пергамента, встретился с ней взглядом и добавил: – Доктор Биди.

– Мне нравится, как это звучит. – Она подошла ближе.

Сзади раздался кашель, больше похожий на грохот колес почтовой кареты на плохой дороге. Нора обернулась. Гарри прислонился к дверному косяку, ухмыляясь, как пятилетний ребенок.

– А Хорас знает, что вы пользуетесь его лабораторией, чтобы потискаться?

Дэниел поморщился.

– Что это вообще значит?

– Ты же умный человек. Сообрази. Я это словечко у вашего американского студента Джефферса позаимствовал. – Шотландец подмигнул. – Точно подмечено, не правда ли?

Нора закатила глаза.

– Я советуюсь с Дэниелом по поводу стратегии. К тому же где и с кем тискаться – это мое личное дело, а не Хораса.

– И не твое, – добавил Дэниел.

– Что не мое дело? – Крофт, чей слух явно не пострадал от апоплексического удара, протопал по коридору и пропихнулся мимо Гарри, одарив всех свирепым взглядом. Хоть профессор и смирился с необходимостью принять Тримбла в дом, но, утешая самолюбие, все равно делал вид, будто злится. Трость, которую Нора навязала наставнику, он просто держал в слабой левой руке, правой рубя воздух и повторяя свой вопрос. М-да, тихая беседа один на один с любимым явно не задалась.

– Полагаю, теперь нашу встречу можно назвать заседанием комитета. – Нора вздохнула. – Входите оба.

Гибсон поймал ее взгляд и усадил Хораса в кресло.

– Сейчас речь не о практике или леди Вудбайн, – начала Нора. – По крайней мере, не напрямую. Мне нужно продумать, как подать заявление на получение английской лицензии. Я могу вручить его архивариусу коллегии, но боюсь, как бы он не вспомнил мое имя и обстоятельства, которые вынудили меня уехать из Лондона.

– Почему бы тебе тогда не подать сначала заявление в одном из графств? – предложил Крофт. – Может, в Хартфордшире? У них штат невелик.

Лондонские хирурги весьма жестко отказывали врачам из провинции, хотя сами позволяли себе широко практиковать за пределами своей юрисдикции; тот же Хорас, например, разъезжал по богатым пациентам, не задумываясь о географии.

– Если уже есть лицензия в каком‐нибудь графстве, зарегистрироваться в Лондоне будет проще, – согласился Тримбл.

– Я не могу работать в графствах, – заявила Нора. – Я нужна здесь.

– Тогда, значит, только Лондон. – Гарри пожал плечами. – Мы не узнаем, что будет, пока не попробуем. Дэниел, Хорас или я можем дать тебе рекомендацию. Если откажут в коллегии хирургов, попробуй обратиться в Гильдию аптекарей.

Нора постучала пальцем по пергаменту.

– Если меня порекомендует кто‐то из вас, архивариус точно вспомнит, кто я такая.

Крофт нахмурился.

– Полагаю, есть и другие доктора. Томпсон, например. Кажется, ты ему очень нравишься, но…

– Но на самом деле их отзывы не имеют значения, – перебил Гарри. – А разве не подойдет, если врача по имени Элеонора Биди продвинет сама королева?

Нора видела, что шотландцу этот вариант не нравится, но остальные даже не решились его предложить.

– Именно к такому выводу я и пришла. У меня ведь есть рекомендация от профессора Перры. – Здесь, в светлой лаборатории с латунным микроскопом и полированными столешницами из мыльного камня, Перра вспоминался скорее плодом воображения, чем реальностью. – Я прежде никогда не думала об этом, но… – Нора огладила юбку и подняла глаза на Дэниела. – Он ведь так и не написал мое имя полностью. Даже в дипломе. Там указано просто «Э. Биди».

Гибсон подошел ближе и, нахмурившись, снова принялся изучать бумагу.

– Странно. Почему…

– Умно, – хмыкнул Хорас, не вставая со стула.

– Понимаете теперь? – спросила Нора. – Ни в одной здешней гильдии не ждут, что женщина получит в Италии медицинскую лицензию и подаст заявление. Может…

– Хитрый трюк, – злобно ухмыльнулся Гарри. – Лучше просто некуда.

– А сработает? – спросил у него Гибсон. – У нее же могут отозвать лицензию, когда узнают.

– На разбирательства уйдет много времени, – возразил Тримбл. – Гильдии и коллегии постоянно выясняют отношения друг с другом. Если я напишу еще одно гневное письмо, осуждающее шарлатанов и призывающее ужесточить контроль управления или принять новый парламентский акт…

– Зато, когда нужно оштрафовать или наказать тех, у кого нет квалификации, у руководства всегда находится время, – заметил Дэниел.

– Но у Норы‐то есть квалификация, – пожал плечами Гарри.

– Ей все равно нужна рекомендация, – заявил Хорас. – И дать ее должен ты, Тримбл. – Глаза у старика засверкали. – Никому и в голову не придет, что ты помогаешь женщине, которую сам же злонамеренно подвел в порыве эгоистичной трусости.

От такого неожиданного пинка Тримбл закатил глаза, но Нора успокоила его мягкой улыбкой.

– Есть и другие гильдии. Аптекарские, наверное, будут менее строгими. Подай заявления в несколько таких гильдий, а не только в коллегию хирургов, – предложил Дэниел.

Нора задумалась. Действительно, существовали и другие гильдии по различным медицинским специальностям (которые, как отметил Тримбл, постоянно ссорились между собой), где не всех кандидатов проверяли так тщательно, как у хирургов. Гораздо проще зарегистрироваться обычным врачом или аптекарем, что, по крайней мере, даст ей возможность практиковать.

– Если выберешь другую специальность, не уверен, что у тебя не попытаются отобрать лицензию хирурга, но тогда руководители коллегии выставят себя дураками, а в газетах всякие женские группы станут клеймить их позором, – заявил Крофт.

– Итак, решено? – спросил Дэниел. – Пытаемся разыграть карту троянского коня: принимают доктора Э. Биди, а получают Элеонору.

Нора кивнула, чувствуя, как у нее сжимается сердце и кружится голова.

– Сейчас напишу рекомендательное письмо, – заявил Гарри, вставая.

Нора принялась собирать свои драгоценные бумаги, а Дэниел присматривал за Хорасом, который пока еще двигался неуклюже.

– Пусть Гибсон напишет твое заявление, – продолжил Тримбл, добавив с ухмылкой: – Оно должно быть написано мужской рукой, но сойдет и почерк Дэниела.

Нора рассмеялась. После нее у Дэниела был лучший почерк из всех присутствующих.

– У меня он, по крайней мере, разборчивый, Гарри. Может, Джулии тоже стоит переписать твою рекомендацию? – отбил шутку Гибсон.

– Превосходная идея, – согласился Гарри и сделал вид, что диктует вслух: – Доктор Биди человек странной наружности, но прилежный.

Нора велела бы ему прекратить, если бы не сложилась пополам от хохота.

– Просто заставь их меня принять, а написать можешь что угодно.

– Пожалуй, такая рекомендация от Перры – весьма удачный ход. Или изрядная доля предусмотрительности с его стороны, – заметил Дэниел, когда Гарри и Джулия отправились относить рекомендацию в контору архивариуса, а Хораса с невероятным трудом уговорили отдохнуть наверху. Нора беспокойно пальцами барабанила по столу. Гибсон взял девушку за руку и пальцами в чернильных пятнах провел по ее костяшкам.

– Я удивилась, что он дал мне рекомендацию, – призналась она почти шепотом. Нора давно уже думала, стоит ли рассказывать любимому о ссоре с итальянцем, но теперь момент виделся подходящим. – Перра не хотел, чтобы я возвращалась домой.

Дэниел растерянно округлил глаза.

– Почему?

Нора замялась.

– У меня, конечно, никаких сомнений не было… – Она покачала головой, отгоняя ощущение теплых рук Перры, свои переживания из-за оскорблений, клеветы и косых взглядов. Девушка заставила себя улыбнуться. – Он не ты.

Гибсон отвел взгляд.

– Этот человек делал тебе предложение, хотя женат? – Дэниел очень редко гневался, но сейчас в его тихих, обманчиво мягких словах чувствовался именно гнев.

Правда причиняла ему боль, однако можно было лишь смягчить ее, пока он не осознает, что Нора говорит правду.

– Да, делал, – с некоторым вызовом подтвердила она. – Но смирился с моим отказом и все равно выдал мне диплом. Он понял, что я люблю тебя, Дэниел.

Уголки губ у него приподнялись в слабой улыбке, но взгляд стал напряженным.

– Ты уверена? – И он принялся большим пальцем тереть край стола. – Не хочу, чтобы ты о чем‐то жалела…

– Дэниел… – Девушка сглотнула и попробовала начать сначала, задаваясь вопросом, был ли внезапно навалившийся цепкий страх сродни ужасу, что охватывает тонущего человека, и непреодолимому побуждению немедленно, что есть мочи рваться к спасению, к берегу. – У нас не было возможности поговорить. Проблемы с Хорасом, с домом… – Гибсон открыл было рот, но она опередила его, подняв руку, поскольку понимала: если остановится сейчас, то уже никогда не сможет договорить. – Когда я уезжала, мы с тобой надеялись в конце концов пожениться, но прошло слишком много времени. С тех пор столько всего изменилось, и я бы никогда не стала напоминать тебе про обе…

– Нора Биди, – молодой человек уставился на нее, – ты же знаешь…

Она вглядывалась в его карие глаза.

– Нет, скажи мне.

Дэниел раскрыл руки, которые в какой‐то момент сжал в кулаки, и повернул ладонями к ней.

– С тех пор, как ты уехала, нет, даже задолго до этого у меня никогда не возникало сомнений, хочу ли я жениться на тебе. Единственный вопрос – согласишься ли ты.

У Норы защипало в глазах, дыхание перехватило, слова застряли в горле.

Он застенчиво улыбнулся и быстро проговорил:

– Я собирался подождать, дать тебе перевести дух, но раз уж мы сейчас заговорили об этом, да еще и не перебивает никто… – Дэниел замолчал, пожирая ее глазами и все еще стоя на расстоянии вытянутой руки. – Ты выйдешь за меня?

Нет, она не задохнется. И не заплачет. Быстро кивнув, Нора выдохнула:

– Да.

Нора сжимала в руках листок с лаконичным предложением о неразглашении и старалась не слишком пялиться по сторонам, пока лакей вел ее через устрашающе огромный зал с высоким куполообразным потолком, на фоне которого солидные бархатные диваны казались детской мебелью. Рядом, бесцеремонно озираясь, неуклюже переваливался Хорас. Наверное, представлял, сколько хирургических кабинетов можно было бы разместить в таком хорошо освещенном помещении, вместо того чтобы впустую занимать его скульптурами да устраивать дурацкие балы. Слуга провел их в просторную библиотеку, в которой под высокими окнами красовался изящный письменный стол из красного дерева.

Молодой хозяин дома, чисто выбритый, с жестким воротником, врезавшимся в мягкую линию подбородка, поднял глаза, когда лакей представил вошедших:

– Мисс… – Лакей замолчал, скептически глядя на Нору, хотя ее имя и квалификация были четко напечатаны на карточке. – Мисс Элеонора Биди, доктор Хорас Крофт, по вашему приглашению, милорд.

Лорд Вудбайн встал и указал гостям на два пустых стула напротив. Молодость мешала ему производить суровое впечатление. Но и к лучшему: сам дом и грозный лакей и без того подавляли.

– Вы та женщина-хирург, которая училась у доктора Маренко? – Вудбайн окинул взглядом ее строгую серую юбку из тафты. – И вы привели доктора Крофта.

– А вы, похоже, пренебрегли моим советом, – упрекнул Хорас.

На щеке лорда Вудбайна чуть дернулась мышца.

– Теперь это уже неважно, – вмешалась Нора. – Мы приехали, чтобы разрешить нынешнюю проблему. Леди Вудбайн грозит опасность, а на краниотомию она не согласится. Нам следует обсудить альтернативу.

– Почему сейчас? Я просил вас о помощи два месяца назад. Если отсрочка понадобилась для того, чтобы потешить ваши амбиции…

– Вовсе нет, сэр. – Морщины на лице Крофта стали глубже. – Я занемог и тогда был не в силах ни ответить вам, ни помочь, а выздоровление заняло больше времени, чем ожидалось.

Лорд Вудбайн бросил взгляд на трость профессора, на его исхудалую фигуру и провисшую кожу.

– Понятно, – произнес он вполне дружелюбно.

Старик продолжил:

– Признаюсь, я разозлился, узнав, что леди Вудбайн снова ждет ребенка. Она мне симпатична. Я за нее и прежде боялся, а сейчас и подавно. И ведь советовал же не относиться легкомысленно к вероятным беременностям.

– Кстати, как поживает леди Вудбайн? – опять вмешалась Нора. – Я надеялась, что мы ее увидим.

Мужчина перевел на нее взгляд впервые с тех пор, как обратился к Хорасу.

– У нее нет ни малейших симптомов какого‐либо неблагополучия, но она призналась мне, что консультировалась с вами лично. – Под его презрительным взглядом у девушки вспыхнули щеки. – Когда доктор Сигрейв порекомендовал умертвить ребенка, мы обратились еще к докторам Траффету и Викери. Траффет встал на сторону Сигрейва, но Викери был более оптимистичен в отношении родов. Он опытнее своих коллег, однако считает безумием любое кесарево сечение, как бы оно ни проводилось. Женщина создана, чтобы рожать, и хотя в первый раз Афина потерпела неудачу, она сама уверяет меня, что в конце концов преуспеет.

– Доктора Викери любят за непоколебимую преданность устаревшим традициям, – скептически хмыкнул Хорас. – И когда ваша жена и ребенок умрут, он все равно выставит вам счет.

– Это серьезное обвинение, доктор Крофт. – Лорд Вудбайн прищурился. – Жена напугана, она до сих пор скорбит о погибшем первом младенце. Воспоминания о прошлом ее чрезвычайно расстраивают. Доктор Викери говорит, что, если она перестанет тревожиться…

Его слова заглушил для Норы стук в ушах.

– Простите, но оттого, перестанет она тревожиться или нет, таз у леди Вудбайн не сделается шире, – решительно вмешалась она. – Кстати, вашу жену вообще измеряли?

При этих словах лицо лорда Вудбайна исказилось. Он отодвинулся, вжимаясь в кресло.

– Она несколько раз подвергалась этой неприятной процедуре, и хотя я признаю, что цифры не внушают оптимизма…

– Не внушают оптимизма? – резко переспросила Нора.

– Скорее говорят о невозможности, – одновременно с ней отрезал Хорас. – Мне нравится Сигрейв. Он опытный и разумный человек. Если они с Траффетом оба говорят, что обычные роды слишком рискованны, я прошу вас прислушаться к ним. Ваша жена…

– Было бы лучше, если бы вы не внушали ей ложную надежду на безболезненную операцию, которая подарит ей здорового сына.

– Я и не говорила, что операция безболезненна! – Голос у Норы повысился, щеки покраснели. – И что будет сын, если уж на то пошло…

Лорд Вудбайн продолжал, словно не слыша возражений:

– Надеюсь, вы скажете ей, что ошибались, и позволите доктору Викери делать свое дело дальше.

– Но вы же сами знаете, что случилось в первый раз, – загремел голос доктора Крофта, отражаясь от высокого потолка. – Приглашаю вас к себе домой, чтобы вы увидели женский скелет, а я расскажу вам о деталях строения костей женского таза и родовых путей. Простая истина заключается в том, что я по опыту знаю: у вашей жены кости при родах не расходятся. Попытка гнать ребенка по родовым путям – верная смерть для них обоих. История показала, что ваш единственный шанс, да и то всего лишь шанс, получить живого ребенка и живую жену – это кесарево сечение.

– Доктору Маренко удается спасти одну из трех женщин, которым делают операцию, – сообщила Нора. Она старалась держать себя в руках, пытаясь унять жжение в горле. Ей бы хотелось, чтобы у нее результаты были такими же хорошими.

– Шансы невелики, – возразил лорд Вудбайн. – Жена призналась, что вы лично никого не спасли.

– Мы с доктором Маренко спасли ребенка, – возразила Нора. – А другая мать погибла не из-за операции. Там случилась неотложная ситуация, и эфир пришлось вводить без надлежащего оборудования. Ни одно из этих обстоятельств у леди Вудбайн возникнуть не может. – Голос у девушки стал умоляющим. – Мы могли бы провести операцию в ближайшее время, пока ребенок еще не попросился наружу и не начались схватки, чтобы роженица не попала в наши руки измученной, когда ее жизнь уже висит на волоске. Мы с лучшим оборудованием сами приедем к вам домой, и вашей жене не будут угрожать больничные инфекции. Процедура непростая, но благодаря ей шансы намного выше.

– Ваши доводы не имеют значения, – отрезал лорд Вудбайн. – Я не дам согласие на кесарево сечение. Меня больше интересует благополучие моей жены, чем ваше желание прославиться с помощью рискованной операции. С Викери шансы у Афины выше. – Он говорил решительно. – Я принял меры и не допущу дальнейшего вмешательства. А вам не следует больше контактировать с леди Вудбайн.

Нора поднялась.

– Ваша вера не позволила вам и вашей жене сделать аборт, когда он был еще более или менее безопасен, но в конечном счете это станет для вас единственным выбором. Я молюсь ради вашей жены, чтобы вы успели вовремя.

Ноздри у лорда Вудбайна раздулись от гнева, а губы сжались в ниточки.

– Доктор Траффет и доктор Викери уверяют…

– Возможно, но они ошибаются, – перебила девушка.

– Вы забываетесь! – Аристократ стукнул рукой по столу и вскочил, весь побелев. – Я требую сказать моей жене, что вы передумали и операция не требуется. Как только ее разум успокоится…

– Я не буду такого говорить. – Нора пристально посмотрела на Вудбайна, словно могла его оттолкнуть тяжестью взгляда. – Сначала вы приказали мне никогда не общаться с ней, теперь вынуждаете сказать, будто ваш план – лучший. Я дипломированный хирург, а не сказочница, какой, несомненно, стала бы, поведав такую ложь. Поступать подобным образом мне не позволяет врачебная клятва.

– Ваша вера в себя необоснованна, – выплюнул Вудбайн. – Вы ни разу не добились успеха, и я скорее умру, чем позволю экспериментировать на моей жене. Именно вы, милочка, предали свой пол, но моя жена знает: Всевышний создал ее, чтобы рожать детей, и верит в благословение церкви.

Предала свой пол? Нора побледнела, словно от удара. Предложение о неразглашении скомкалось в ее сжатых руках.

– Тогда вам вовсе не нужен никакой врач, – тихо произнес Крофт. – Вы можете убедить свою жену сами и спасти ее и ребенка с помощью святых и угодников. Доктор Биди высказала свое мнение и не откажется от него. Да ей и не следует отказываться: она права во всем. Да хранит Господь вашу жену, сэр. Желаем вам удачи.

Нора схватила наставника за руку, не давая ему встать.

– Но леди Вудбайн хочет…

– Решение зависит не от леди Вудбайн, – пробормотал Хорас, едва проталкивая слова через печально кривящиеся, застывшие губы. – Этот человек настолько ослеплен своей властью над другими, что думает, будто может повелевать и природой, и человеческим телом. Я слишком часто сталкиваюсь с таким недостатком. – И он, не оглядываясь, вытащил Нору из библиотеки, но девушка успела бросить последний взгляд на лорда Вудбайна. Тот одергивал сюртук, демонстративно игнорируя их.

Лакей, ожидавший в холле, молча проводил гостей обратно тем же путем, которым привел. На этот раз дом и его роскошное убранство остались незамеченными.

– Мне жаль его, – прошептал Хорас. – А может, он все прекрасно понимает и рассчитывает после смерти Афины найти себе другую богатую невесту с более подходящим сложением.

Нора вздрогнула.

– Не говорите так. Но разве его можно жалеть? Пожалейте лучше его жену!

Хорас сжал руку воспитанницы.

– Я и жалею, поверь мне, девочка. Если бы только это помогло.

– Только что принес посыльный, – объявил коридорный, протягивая конверт Норе, которая уже три часа провела в лечебнице, а в приемной было все еще полно народу. Стоило закончить с одним пациентом, казалось, будто на его место являлось еще двое.

Девушка посмотрела вниз. Вероятно, очередной вызов… Ее взгляд пробежался по адресу отправителя. Королевская коллегия хирургов Англии. Она замерла.

Гибсон остановился на пути в приемную и спросил:

– Что там?

– Давай лучше ты откроешь, – пробормотала она, протягивая конверт Дэниелу и тут же отдергивая. – Нет. Я сама. – Потом беспомощно глянула на Гибсона снизу вверх: – Не могу.

Он взял конверт и вздохнул.

– Можешь. – Его лицо осталось спокойным, но девушка знала, что он напряжен не меньше нее. Затащив Нору в пустой смотровой кабинет, он протянул ей медицинские ножницы, чтобы перерезать бечевку.

– Если там написано «нет»…

– Тогда мы дождемся, пока какая‐нибудь из гильдий не скажет «да», – пообещал Дэниел.

Нора разрезала и вытащила бумаги, закрыв глаза, чтобы сохранить надежду. В конверте лежали рекомендательное письмо Перры и сертификат Болонского университета. Но был и третий лист, который она не решалась прочитать, держа дрожащими пальцами.

– Не может быть, – наконец выдохнула она.

– Что? – спросил Дэниел, придвигаясь ближе.

Собственный голос показался Норе чужим и незнакомым.

– Доктор Э. Биди признается членом Королевской коллегии хирургов Англии, – запинаясь, прочла она.

Гибсон выхватил у нее листок, прежде чем Нора поверила своим глазам. Она же могла неправильно понять. Но когда любимый издал радостный вопль, она забрала письмо назад и перечитала еще раз, а потом охнула и с шумом втянула в себя воздух. Стены вокруг нее закружились, но тут к ее губам прижались губы Дэниела, и она ощутила на них вкус победы.

– Это ненадолго, – предупредила девушка, когда он, сияя, отстранился.

– Членство уже не отберут. – Он указал на драгоценный листок в ее руке: – Держи осторожно, мы его вставим в рамку, как картину Боттичелли в Национальной галерее. – Потом Дэниел спохватился: – Надо пойти рассказать Хорасу.

– Лечебница…

– Через час уже закроется. Я распоряжусь принести чаю тем, кто еще ждет. – Гибсон провел девушку мимо ожидающих пациентов и велел санитарам напоить их чаем. – Для половины наших больных лучшее лекарство – отдохнуть минутку и перекусить, – напомнил он Норе, когда она оглянулась.

С этим Нора спорить не могла, но не могла и сосредоточиться на деле, поскольку голова у нее гудела, как лесопилка.

Хорас нашелся в библиотеке, где изучал изображения южноамериканских ящериц.

– Вы убедили леди Финнели удалить опухоль из груди? – спросил Дэниел.

– Она еще думает. А ты чего так сияешь? Можно подумать, слиток золота нашел, – фыркнул старик.

– Вовсе нет. – Дэниел высунул голову в коридор. – Гарри! Миссис Фиппс! Джулия! – громко позвал он, а потом снова повернулся к Хорасу: – А улыбаюсь я, потому что случайно знаю идеального хирурга для этой операции. – И он подтолкнул Нору вперед.

Послышались шаги, шум которых приближался и нарастал, как и напряжение у девушки в животе. Первым появился Гарри, вопросительно приподняв брови, за ним следовали миссис Фиппс и Джулия.

– Меня зарегистрировали в Коллегии хирургов! – Нора помахала бумагой перед любопытными глазами близких, словно полковым знаменем. – Конечно, там и представления не имеют, что это я, но тут значатся моя степень, мое рекомендательное письмо, мое имя.

Хорас выронил книгу.

– Дьявол раздери, – прошептал он, не веря своим ушам. – Сработало.

Миссис Фиппс промокнула глаза, что было для нее самым ярким проявлением эмоций, Джулия захлопала в ладоши, а Гарри так стиснул Нору в объятиях, что она пискнула.

– Теперь только держись, – сказал он, смеясь.

Нора посмотрела на Дэниела, ожидая пояснений, но тот пожал плечами.

– Это значит, что нас всех еще ждут неприятности. – Крофт ухмыльнулся и потер руки, а все посмотрели на него. На щеках у старика заиграл прежний румянец, а в глазах появился блеск, что теперь бывало редко. – А мы и рады.

Нора склонилась над книгой, когда в библиотеке появился Дэниел в халате и с мокрыми после мытья волосами. Для него это было неожиданно смело. Нора замерла, не в силах отвести взгляд от любимого и от яркого узорчатого шелка халата; ее рука зависла, так и не перевернув страницу.

– Никогда не видела у тебя такого одеяния, – заметила девушка с усмешкой.

– Да это Гарри подарил на предстоящий медовый месяц, чтобы меня смутить. А я специально в нем щеголяю сейчас, чтобы позлить Тримбла.

– Ну, меня‐то это нисколько не злит. – Нора приподняла бровь и похлопала по дивану рядом с собой.

– Вот ведь дурацкий подарок, но он заставил тебя улыбнуться. Ты как‐то очень притихла, после того как стала первой в Англии женщиной-хирургом с лицензией.

– Лицензия‐то у меня есть, – вздохнула Нора, – но чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что для леди Вудбайн она не будет иметь ни малейшего значения.

– Найдутся и другие, для кого будет, – успокоил Дэниел.

Она кивнула и потерла затылок.

– Полагаю, теперь моя очередь принимать ванну. Если даже ты переоделся ко сну, значит, уже очень поздно.

– Я много раз проклинал расточительство Хораса, когда он переделывал этот дом, но перестал злиться, как только первый раз воспользовался водопроводом с горячей водой. – И молодой человек улыбнулся, откидывая влажные волосы со лба.

– Знаешь, а я не думаю, что Гарри пытался тебя смутить, когда подарил этот халат. Лично мне он нравится, – и Нора махнула рукой в сторону одеяния жениха. – Но, полагаю, тебе все же рановато в нем так вольно расхаживать. Мы еще не выбрали дату.

Правда в прошлое воскресенье в церкви помолвку огласили и задали традиционный вопрос, не возражает ли кто‐нибудь против этого союза. Поскольку родители Дэниела жили в Ричмонде, никто не протестовал. При желании пожениться можно было через две недели. Нора не возражала бы, но они с Дэниелом решили, что ей лучше не менять фамилию так скоро после регистрации в коллегии. Если сейчас попросить правление изменить девушке имя в лицензии, это только привлечет лишнее внимание к ее дерзкой тактике. Через месяц-два реакция коллегии станет понятнее, и дальше можно будет действовать независимо от нее.

– Очень… ярко, – заметила Нора, снова разглядывая крепкую шею любимого, выступающую над золотистой каймой живописного облачения.

– Может, мне лучше переодеться? – смутился Гибсон.

Стоило бы, конечно, если бы они собирались поговорить, но… Нора вспомнила Магдалину и решила не быть ханжой.

– Незачем. – И она поудобнее устроилась на подушках, наклонившись поближе к Дэниелу. – Ты замечательно выглядишь.

– Очень жаль, что встреча с лордом Вудбайном прошла неудачно, – сказал он.

– Я все время думаю о неизбежном исходе и о собственном бессилии его предотвратить. У леди Вудбайн вот-вот начнутся роды. – Нора уставилась на носки домашних туфель. – У нее такая чудесная улыбка, Дэниел. Поверить не могу, что Афина сама нашла и прочла книгу Магдалины.

– Ты испытываешь к пациентке родственные чувства. Это совершенно понятно.

– Будь я на ее месте – а я непременно буду, особенно если ты и дальше будешь бродить тут в таком виде…

Он ухмыльнулся и успокаивающе погладил ее по большому пальцу.

– Так вот, я хотела бы сама выбрать себе врача и лечение.

– Само собой, – рассмеялся Дэниел. – Кто бы сомневался?

Нора крепче сжала его руку.

– И я знаю, что в браке с тобой сохраню свободу принимать решения, но как можно жить спокойно, зная, что столько женщин ее лишены?

Дэниел обвил ее рукой за плечи и притянул к себе.

– Милая, сколько бы чужих ошибок ты ни исправила, всей несправедливости не уничтожишь. Но мир меняется, а мы можем пытаться в каждом конкретном случае постепенно переубеждать людей. Ведь меня‐то ты в конце концов убедила. – Вокруг уголков глаз у Гибсона собрались морщинки, напомнив Норе, как трудно было преодолеть его презрение, когда они только познакомились.

Губы у девушки дрогнули в слабой попытке улыбнуться и тут же сложились в горькую гримасу.

– Но я убедила тебя всего лишь поддержать мое стремление учиться. А леди Вудбайн грозит смерть.

– Я тоже так думаю. Да, для тебя последствия, возможно, были бы не столь фатальными, но в каком‐то смысле речь тоже шла о жизни и смерти.

Девушка вдохнула, забыв выдохнуть, когда ее захлестнули воспоминания о последних двух годах.

Дэниел горестно пожал плечами.

– Сейчас ты сделала все, что могла, и пусть не завтра, не на следующей неделе и даже не в следующем месяце, но найдутся и другие женщины, которым ты будешь нужна. Леди Вудбайн – не единственная пациентка. А ты не можешь позволить себе лишиться лицензии или вызвать недовольство таких важных людей, как ее супруг. Ради других женщин ты должна быть всегда наготове, чтобы бороться за них.

Нора потерла лоб, но усталость никуда не делась.

– Ты рассуждаешь так разумно и здраво, а я просто хочу… – Она замолчала, покачав головой. – Чтобы все было хорошо.

– Знаю. Я чувствую то же самое.

После того как невеста ушла, Дэниел еще долго оставался в библиотеке. Как он и сказал, Нора сделала все, что могла, и Хорас тоже. Лорд Вудбайн ясно выразил свое мнение. Ничего не изменишь.

Разве что…

На следующий день, после утренних вызовов и утомительного часа, проведенного за разбором банковских писем и борьбой с бухгалтерскими книгами, Гибсон умылся и оделся в лучший костюм. Гарри читал лекцию в больнице, Нора была занята в лечебнице, а Хорас обосновался в лаборатории и ругался себе под нос, готовя предметные стекла. Никто не заметил, как Дэниел вышел из дома, остановил наемную карету и приказал кучеру везти его в Мейфэр. Больших надежд на свой визит он не возлагал, поэтому предпочел сохранить свой план в тайне.

В роскошном доме лорда Вудбайна Дэниел вручил дворецкому, выступавшему горделивее самой королевы, свою визитку, на обороте которой было нацарапано: «Наши отцы были знакомы. Не окажете ли Вы любезность принять меня?» Слуга исчез, но вернулся с разочаровывающей быстротой. Значит, отказ. Смирившись, Дэниел повернулся, чтобы уйти, но дворецкий пригласил:

– Прошу вас, доктор Гибсон, проходите.

Путь до библиотеки растянулся на целую милю. Дэниел на ходу репетировал речь, пока дворецкий не оставил его на краю прекрасного персидского ковра, в нескольких ярдах от стола хозяина дома. Лорд Вудбайн поднял от листа бумаги озабоченный взгляд, лицо у него было хмурым.

– Я помню вашего отца. Только по этой причине и согласился с вами говорить. Как он?

– В добром здравии. По-прежнему обитает в Ричмонде. Скучает по охоте с вашим батюшкой. Примите мои соболезнования.

Взгляд лорда Вудбайна, частично скрытый за золотыми очками, снова опустился на стол.

– Возможно, и к лучшему, что отца больше нет. Он очень любил мою жену. Его угасание как раз и началось с того, что она чуть не погибла во время первых родов, а ребенка мы все‐таки потеряли.

Дэниел склонил голову.

– Мне хотелось бы помочь вам избежать подобной трагедии снова.

– Я уже сказал вашим коллегам, – лорд Вудбайн неприятно помедлил на последнем слове, – что не намерен делать из своей жены посмешище.

Гибсон оставил без внимания пренебрежительные и недружелюбные нотки в голосе собеседника, подождал, пока воцарится тишина, и только потом мягко ее прервал:

– Милорд, я не понимаю, почему вы не рассматриваете возможность кесарева сечения. Риск, конечно, значительный, но не больше, чем после уже перенесенной вашей супругой краниотомии. К тому же это единственный вариант, который может закончиться благоприятно и для матери, и для ребенка.

Вудбайн не отрывал глаз от пресс-папье. Дэниел помнил, что отец молодого лорда был чрезвычайно чувствительным человеком, и надеялся, что сын сохранил это свойство характера, хотя, похоже, умело его скрывает.

– Кто‐нибудь слышал, чтобы мужчина разрешил женщине-хирургу разрезать живот своей жене и вытащить ребенка неестественным способом? Это совершенно недопустимо, доктор Гибсон. – Он взглянул на Дэниела, подозрительно прищурившись.

– Конечно, методика не идеальна. Я уверен, что ваша жена отчаянно хочет родить традиционным способом, но процедуру кесарева довели, можно сказать, до совершенства именно в Италии, где слово папы римского является законом для народа. И раз уж глава церкви одобрит…

Вудбайн нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.

– Но кто допустит, чтобы за нож бралась молодая женщина?!

Гибсон сделал глубокий вдох, пропуская мимо ушей явное оскорбление Норы.

– Я понимаю ваше нежелание довериться женщине, а в прошлом даже разделял его. И не догадывался о талантах доктора Биди, когда пришел работать к доктору Хорасу Крофту. Я знал, что он блестящий хирург, необычный, несколько чудаковатый человек, но понятия не имел, что этот оригинал обучил врачебной практике девушку. Однако он это сделал, и обучил ее хорошо. – Дэниелу вдруг вспомнились рисунки Норы, он отвел взгляд в сторону, и у него вырвался тихий вздох восхищения. – Если вы когда‐нибудь любовались женским рукоделием, то поймете, как тщательно и аккуратно доктор Биди выполняет свою работу.

– Но у какой женщины может возникнуть желание творить подобные ужасы? – Вудбайн поморщился и взглянул в окно.

Дэниел потер ладонями колени. Нельзя выказывать ни малейшего признака гнева или раздражения.

– У прекрасной и очень смелой женщины, сэр, уверяю вас. – Он рискнул улыбнуться, но ответной улыбки не получил. – Если уж на то пошло, какой мужчина рискнет заняться хирургией? Могу ответить только за себя: я выбрал профессию не за ее приятность, а потому, что она дает мне шанс помочь людям, которые зачастую остро нуждаются в помощи. Наблюдая за доктором Биди и доктором Крофтом, рискну предположить, что их мотивы сходны с моими. Мы живем в странном и прекрасном мире. Здания, стремящиеся в небо, фабрики, работающие на совершеннейшем оборудовании, и чудеса хирургии, о которых раньше мы могли только мечтать и которые теперь стали доступны с открытием эфира и хлороформа. И ваша жена – одна из первых женщин, которых мы благодаря развитию медицины можем спасти от ужасной участи.

– Она должна родить со дня на день, – прошептал Вудбайн. – В случае осложнений Траффет предлагает сказать Афине, что ребенок опять умер. Если она поверит, то не станет возражать против еще одной краниотомии. А еще Траффет считает, что можно накачать ее наркотиком, и тогда она просто не сможет сопротивляться…

Молодой хирург едва сдержал дрожь.

– Пожалуйста, не действуйте против ее воли. Боюсь, это будет катастрофой для вас обоих. Ведь есть же доктор, обладающий знаниями и навыками, которые позволяют провести операцию, невозможную в прошлом. Доктор Биди прошла обучение у одного из величайших хирургов в этой области и училась в одном из самых известных университетов мира. И готова помочь вашей жене так, как та сама хочет. Вы дадите разрешение?

Лорд Вудбайн опустил голову на руки.

– Я уже и сам не знаю. – Его приглушенные слова, полные отчаяния и растерянности, разнеслись по библиотеке.

– Времени на сомнения не осталось. Проанализируйте свои возражения. Не стоит отказываться от операции только потому, что доктор Биди женщина, а не мужчина. Если вы, как и ваша жена, читали книгу доктора Маренко, то должны знать, что при благоприятных обстоятельствах выживаемость матери и ребенка может достигать шестидесяти процентов. А ваши нынешние обстоятельства весьма благоприятны. – Гибсон встал и одернул рукава. – Послушайте жену. Вы слишком благоразумны, чтобы упустить такую возможность. – Дэниел посмотрел собеседнику в глаза и, увидев, что они полны страха, из жалости смягчил тон: – Во всяком случае, мне хочется в это верить, милорд.

– Доктор Гибсон… – Плечи аристократа подавленно опустились; он чувствовал себя побежденным, а выглядел просто сломленным мальчиком. – Моя жена действительно хочет сделать операцию.

У Дэниела перехватило дыхание.

– А вы согласны?

– Нет, но я подслушал, как совещались Траффет и Викери… Траффет не так уверен в себе, как показывал мне, и явно испытывает давление со стороны Викери. Я не в силах им противостоять. Мне… – Он стиснул зубы, а когда поднял глаза, в них плескалась беспомощность, готовая пролиться горькими слезами. – Мы с Афиной обрели друг друга еще в детстве. Она невыносимо дорога мне и стала смыслом всей моей жизни.

– Я не могу обещать успеха. И никто не может. Но на вашем месте я бы доверился доктору Биди. И помните: она будет не одна. Ее подстрахует один из величайших хирургов современности. И я, – тихо добавил он. Наступал самый сложный момент беседы. – Но, боюсь, доктор Крофт настаивает на одном условии. – Гибсон вытащил из кармана листок. – Мы готовы помочь, но настоятельно просим подписать соглашение, по которому вы обязуетесь никому не рассказывать о кесаревом сечении, если результаты окажутся неблагоприятными. – Губы у него задрожали при виде возмущения на лице лорда Вудбайна.

– Это уж слишком, – заявил аристократ, уставившись в потолок и адресуя свою жалобу непосредственно Богу.

– Поймите, доктора Биди могут обвинить и уничтожить, даже если она все сделает идеально. Результат предугадать невозможно. Поэтому ваша задача – не разрушить ее репутацию.

– Думаю, она и сама с этим управится, к тому же не без вашей помощи, – съязвил лорд Вудбайн, краснея.

Дэниел не ответил. Он пристально смотрел вперед, вынуждая собеседника сделать следующий шаг.

– Если она так настаивает на секретности, значит, не уверена в себе.

– В профессии ей приходится сталкиваться со значительными предрассудками. Уверен, вы и сами это понимаете, – ровным голосом произнес Дэниел. – В вашей сфере ведь тоже хватает своих предрассудков, не так ли? – Взгляд молодого человека метнулся к старинному распятию на стене.

Уставясь себе на руки, Вудбайн переплел пальцы в замысловатом жесте, коснулся ими носа, губ, а затем подбородка. Потом, нахмурившись, потянулся за соглашением. Закончив читать, он бросил листок на стол, и лицо его превратилось в непроницаемую маску.

– Когда она может это сделать? – спросил аристократ.

Дэниел невольно протянул руку, собираясь коснуться побелевших костяшек пальцев лорда Вудбайна, но опомнился и отступил назад.

– Простите, милорд. У меня словно гора с плеч свалилась. Доктор Биди рекомендовала приступить как можно раньше. Думаю, она будет готова провести операцию завтра.

Шея у Вудбайна напряглась. Он взял перо, окунул острие в чернильницу, закрыл глаза и поставил на листке свое имя.

– Отправьте распоряжения письменно, и я попрошу слуг подготовить все, что вам понадобится. – Он открыл рот, чтобы сказать что‐то еще, но сглотнул и стиснул зубы.

Гибсон склонил голову в знак благодарности и забрал листок.

– Увидимся завтра, милорд.

Нора в спешке схватила серую шерстяную юбку, но потом заменила ее черной бумазейной. Кровь может попасть на одежду даже через плотный широкий фартук. А тафтяную юбку надо взять с собой и надеть потом, когда придет время ухаживать за пациенткой после операции. Дрожащими пальцами она провела по легкой ткани. После операции… Девушка молча помолилась на итальянском о том, чтобы пациентов, за которыми ей придется ухаживать, было двое. Саквояж, который она собиралась взять с собой к Вудбайнам, был заполнен одеждой лишь наполовину. Остальное место занимали книги Магдалины, журналы с полезными статьями и тетрадь для записи результатов предстоящего предприятия.

Как только Дэниел вернулся с невероятной новостью, что ему удалось убедить лорда Вудбайна, Нора попросила спрятать подальше договор о неразглашении. Она опасалась, как бы Гибсон в суете подготовки не потерял важный документ. До конца дня оставалось всего несколько часов, и нужно было не запутаться в ворохе дел и при этом не поддаться страху перед утренней встречей.

– Нора…

Тихий голос заставил девушку вздрогнуть. Она обернулась и увидела виноватое лицо Джулии.

– Я не хотела тебя отрывать. Но подумала, что могу помочь собраться. – Миссис Тримбл замялась, как всегда делала при обсуждении медицинских вопросов. – Не знаю, как следует одеваться женщине-хирургу, но лорд Вудбайн, скорее всего, пригласит вас на ужин, если ваше пребывание затянется.

Нора побледнела.

– Скорее всего, нам просто дадут поднос с едой.

– Возможно, так и получится. – Джулия подошла и окинула взглядом одежду, разложенную на кровати. – Но если хозяин дома вдруг захочет, чтобы вы с Дэниелом и Хорасом сидели за столом рядом с ним, думаю, следует выглядеть хорошо. Тогда он увидит в вас героев, а не слуг.

«Если…» Нора задвинула сомнения подальше.

– Тафтяная юбка подойдет? – спросила она, указывая на сверток, уложенный в саквояж.

Джулия прикусила нижнюю губу и покачала головой.

– Понадобится что‐то поярче. И платье. А еще халат, чтобы ухаживать за леди Вудбайн. Он должен быть свободным и не сковывать движений, но при этом выглядеть красиво. Только не забудь потом переодеться к ужину. – Джулия смолкла, увидев выражение лица подруги. – Я могу одолжить тебе свой серо-голубой шелковый халат. Он отлично подойдет к твоему цвету лица.

Нора сморщила нос. Какого врача вообще волнует цвет одежды? Но затем ей вспомнились великолепные платья Магдалины из восточных тканей. Нахмурившись, она распахнула шкаф.

– Укладывай все, что сочтешь нужным. Правда, сомневаюсь, что найдется подходящая одежда.

Джулия осмотрела содержимое шкафа и потянулась к единственному парадному платью Норы из темно-зеленого шелка. Когда она его вытаскивала, свободный рукав блузки задрался, и Нора увидела, что кожа на запястье подруги не гладкая и нежная, как на лице, а покрыта извилистыми, похожими на веревки шрамами, красными и воспаленными. Девушка, не сдержавшись, тихо охнула, а Джулия потупилась и торопливо поправила рукав. Бывали моменты, когда Нора порывалась расспросить подругу о прошлом, но всякий раз удерживалась, не зная, как начать разговор о тех жестоких испытаниях.

– Можно? – тихо и опасливо просила Нора, но ситуация уже застала обеих врасплох.

Джулия поняла, что подруга заметила шрамы, и сжала кулаки, переплетя пальцы.

– Обычно я не…

– Знаю. Ты всегда застегиваешь манжеты на запястье, – спокойно кивнула Нора.

– Они напоминают мне… – пробормотала Джулия.

Нора покачала головой, отметая горькие слова.

– Ты перенесла кризис. Не всем это удается. Может, тебе, наоборот, стоит гордиться своей силой, и пусть шрамы напоминают именно об этом? – В обычных обстоятельствах она бы сформулировала свою мысль как утверждение, а не как предположение, но она не знала Джулию так хорошо, как Магдалину или миссис Фиппс, хотя прекрасно представляла, что две эти мудрые женщины могли сказать юной супруге Тримбла.

– Гарри всегда и говорит, что гордится мной. – Джулия покачала головой. – Конечно, а что же еще говорить…

– Он тебя не обманывает. – Полагая, что разрешения не стоит спрашивать, чтобы не встретить отказ, Нора потянулась к руке подруги. Джулия вздрогнула от прикосновения и слегка сжалась, но руку все же не отдернула. Нора перевернула запястье, рассматривая воспаленные рубцы, пересекающие бледно-голубые вены. – Как хорошо, что он успел вовремя, – пробормотала она.

Гарри, должно быть, отчаянно трудился, пока жизнь постепенно вытекала из этой несчастной исполосованной руки, однако Нора не могла не подумать, что у нее швы получились бы куда менее грубыми. Мужчин не заботят такие вещи.

– У меня есть мазь, которая поможет. Я покажу, как втирать. Потребуется время, но шрамы можно немного разгладить, сделать мягче. Со временем они поблекнут. – Нора улыбнулась: – И незачем их прятать.

– Я согласна на мазь, – быстро сказала Джулия, – а об остальном подумаю. Но мы так и не решили проблему с твоей одеждой.

Похоже, супруга Тримбла находила утешение в том, чтобы наводить вокруг красоту. Нора улыбнулась, глядя на цветы, которыми подруга украсила ее тумбочку.

– Я доверяю тебе безоговорочно, но сама об этом даже думать больше не могу. – Неловко повернувшись, она схватила еще одну книгу. – Может, ты сама сложишь вещи? Тебе виднее, какая одежда мне нужна. А я пойду еще раз проверю медицинские принадлежности.

– С удовольствием. – Глаза Джулии загорелись неподдельным энтузиазмом. Она напомнила Норе ее саму: девочка, похоже, тоже нуждалась в работе.

– Grazie, – искренне поблагодарила Нора. – Возможно, ты избавишь меня от позора у Вудбайнов.

– Ты никогда и нигде не была позором, Нора. Но эти люди… – Она помедлила. – Против тебя и так накопилось много предубеждений. Поэтому не стоит добавлять такой банальный повод для осуждения, как неудачный наряд.

Снова вспомнился образ Магдалины в зеленом прогулочном платье, которое мерцало на солнце, когда она шла через площадь к церкви Санта-Мария-делла-Вита. У доктора Маренко одежда была изысканной, на грани вычурности.

– Ты права, – тихо согласилась Нора, понимая доводы подруги, – не будем лить воду на их мельницу. А что касается позора… – Она замялась, а потом неуклюже произнесла: – Я надену любой выбранный тобой наряд, если ты не будешь стыдиться шрамов. Для начала хотя бы при мне. – Она похлопала по травмированному запястью, с тревогой ожидая реакции, но Джулия ответила быстрой робкой улыбкой, а потом, сжав руку Норы, улыбнулась уже смелее.

Больше ни об одежде, ни о чем‐либо другом, кроме предстоящей операции, раздумывать было некогда. Нора предоставила Джулии укладывать сундук, а сама отправилась в операционную, чувствуя, как от волнения у нее сводит живот. Запасы скальпелей, шелковых ниток и бинтов аккуратным рядком лежали там, где она их разложила вчера вечером. Девушка расправила юбку и тяжело вздохнула. Если она не справится, то к завтрашнему ужину вернется домой опозоренная, и беспокоиться о гардеробе будет незачем. Возможно, на всякий случай стоит подождать и, если сменная одежда потребуется, просто послать за ней вечером.

В обычной ситуации Нора обратила бы внимание, какой впечатляющий вид открывается на Риджентс-парк из окна экипажа, но сегодня утром она не замечала ни этого, ни барабанной дроби дождя по крыше, ни унылых, черных зимних деревьев. В тесном пространстве холодного кеба она смотрела внутрь себя и видела только предстоящую операцию. Хотя Дэниел время от времени задевал ее рукой, когда карета качалась на выбоинах, а Хорас барабанил пальцами по дверной ручке, спутники были для девушки всего лишь призраками, которые вторгались в яркую сцену, разыгрывавшуюся в воображении.

Когда кеб остановился, в моросящем дожде материализовались лакеи и помогли гостям выйти, прикрыв зонтиками от капризной погоды. Пока Дэниел распоряжался разгрузкой хрупкого эфирного оборудования, Хорас с трудом протиснулся через маленькую дверцу экипажа и спустился по ступенькам. Он постепенно становился более подвижным и ловким, хотя выносливость пока оставляла желать лучшего. Вчера, например, старик сумел самостоятельно завязать шнурки на ботинках и отпраздновал это событие, напев тему из Верди. Благодаря постоянным тренировкам он даже восстановил навыки обращения с испарителем, но все же лучше, чтобы рядом кто‐то был на случай, если Крофт устанет.

Нора не стала дожидаться, пока они соберутся, а в сопровождении лакеев направилась под козырек входной двери. Хотя в чистом воздухе и тишине сельской местности леди Вудбайн поправилась бы скорее, Нора не хотела подвергать здоровье пациентки риску четырехчасового путешествия, а особняку хватало роскоши, чтобы обеспечить все удобства, необходимые и роженице, и хирургу.

– Спасибо, что приехали. – В дальнем конце тускло освещенного холла появился лорд Вудбайн; руки у него беспокойно подрагивали, а лицо застыло.

– Спасибо, что позволили нам, – отозвалась Нора.

– Сначала мы разберемся вот с этим, – заявил Гибсон, забирая у лакея деревянный ящик с испарителем. – Эфирное оборудование очень хрупкое. – Он учтиво улыбнулся лорду Вудбайну: – Вы явно плохо спали минувшей ночью. Но будьте уверены: ваша жена в надежных руках.

Лорд Вудбайн, казалось, был не в состоянии говорить и даже кивнул отрывисто и неохотно. А потом скосил глаза в сторону, на Хораса, который попал в лужу глубиной по щиколотку и теперь, войдя, тряс ногой.

– Доктор Крофт, – проговорил лорд Вудбайн, и его лицо немного просветлело.

Хорас перестал возиться с мокрым ботинком и выпрямился, впившись острым взглядом в бледное лицо и затуманенные глаза мужчины.

– Я привел к вам своих лучших хирургов, – буркнул он, даже не поздоровавшись. – Если кто‐нибудь покажет, куда нести оборудование, доктор Биди пока подготовит леди Вудбайн.

Аристократ снова кивнул, а на страдальчески исказившемся лице было написано желание, чтобы его обнадежили.

– Я сам покажу. – Он махнул рукой дворецкому и пошел, приноравливаясь к неровной походке старого хирурга. Нора и Дэниел последовали за ними. – Она сегодня спокойна, – сообщил лорд Вудбайн, отвечая на вопрос, который никто не задал, когда они проходили мимо портрета важного генерала.

– У нее сегодня были какие‐нибудь боли? – поинтересовалась Нора.

– Вроде нет, но служанка наверняка знает больше. Афина всегда храбрится, когда я рядом, – пояснил хозяин дома, ведя их в большую спальню.

Нора понимала, что ему наверняка не по себе от таких подробностей, иначе леди Вудбайн не стала бы щадить мужа. Придется для него ограничивать и смягчать любые медицинские описания. Девушка вспомнила, как Вентуроли настаивал, чтобы пациенту рассказывали как можно меньше. Несмотря на собственное мнение, сегодня она решила последовать его совету.

Леди Вудбайн сидела на кровати, одетая в халат цвета орхидеи, а у ее плеча стражем стояла горничная. Беременная нынче была явно бледновата – тревожный признак, и Нора понадеялась, что опасение не отразилось у нее на лице. Пациентка натянуто улыбнулась, но никто не захотел обмениваться радостными приветствиями, и Нора меньше всех. Она шагнула вперед и решительно опустила руку на плечо леди Вудбайн.

– Я приму все меры предосторожности, – пообещала она, глядя в потускневшие от беспокойства глаза, – и сделаю все возможное.

– Спасибо. – Афина на мгновение сжала ее руку. – Давайте не будем суетиться. Я нисколько не волнуюсь. – Она чуть приподняла бровь в сторону мужа, и девушка поняла намек.

– Да и незачем волноваться, – слукавила Нора, снова напомнив себе о совете Вентуроли. Она уже рассказывала супругам о риске, и лорд и леди Вудбайн о нем знали. Сейчас же обоим необходимо, чтобы доктор излучал уверенность. Нора оглядела спальню, оценивая пространство для действий и высоту кровати. Жаль портить такие красивые покрывала. Скоро на них появятся всевозможные пятна. – Постельное белье приготовили? – обратилась она к горничной, надеясь, что никто не догадается об истинных причинах ее вопроса.

Служанка указала на стопку белых простыней на стуле в углу.

– Очень хорошо, – одобрила Нора. – Не могли бы вы на минутку оставить меня наедине с пациенткой, чтобы я могла осмотреть…

Лорд Вудбайн тут же скользнул в дверь, обеспокоенно оглянувшись, однако горничная не двинулась с места, только сложила руки перед собой в умоляющем жесте. Нора кивнула ей.

– Конечно, оставайтесь. Поможете леди Вудбайн с одеждой. – Она повернулась и вопросительно посмотрела на пациентку.

Вместе со служанкой они раздели Афину до шелковой сорочки. Нора приложила стетоскоп к животу беременной. Сердечко плода билось ровно, и дважды девушка почувствовала толчок удивительно острого локотка.

– Ребенок шевелится, сердцебиение четкое, ровное. Как и у вас, кстати. – Она улыбнулась леди Вудбайн, радуясь возможности сообщить хоть какие‐то хорошие новости.

Потом Нора не спеша измерила высоту дна матки и определила предлежание ребенка. Головка была опущена правильно, маленькие ягодицы плотно прижаты над пупком. Если она все‐таки ошибалась и во время родов таз леди Вудбайн хорошенько расслабится и кости разойдутся, то естественные роды могут пройти без осложнений. Жалея, что не может так же точно предсказывать будущее, как определять предлежание ребенка, Нора приступила к внутреннему осмотру, используя оливковое масло с ароматом лаванды, как учила Магдалина.

Сосредоточенно сдвинув брови, она начала обследование и тут же с удивлением спросила:

– У вас уже были схватки?

– Нет-нет, – твердо возразила леди Вудбайн. – Пока ничего.

Нора повращала пальцами. Сомнений нет.

– Роды уже практически начались. – Она осторожно раздвинула пальцы, и мягкая шейка матки подалась, раскрывшись уже не менее чем на шесть сантиметров.

– У нее ничего особенно не болело, – подтвердила горничная. – Разве что с утра спина немного ноет.

Нора нахмурилась. Такую расслабленную матку можно ожидать у женщины, которая рожала не раз. При этом, хотя шейка раскрыта, воды не отошли. Скрывая замешательство, девушка сосредоточилась на том, в чем была уверена. С тазом совсем неладно: слишком узкий, да еще и крестец удлинен.

– Мы приехали вовремя, – сказала она, нахмурившись. – Вы уже на полпути к родам, сами о том не подозревая. Болей нет, вроде удобно, но именно это мне и не нравится. Естественным путем ребенок не сможет родиться живым. У меня нет никаких сомнений.

Несмотря на всю серьезность ситуации, ни Дэниел, ни Хорас не стали ей перечить.

Леди Вудбайн закрыла глаза, а Нора оправила на ней сорочку.

Без изысканных одеяний беременная выглядела меньше ростом и моложе. Лицо припухло, что часто бывает на поздних сроках, к тому же она озабоченно надула губки.

– Когда начнем? – спросила Афина с притворной храбростью.

– Прямо сейчас, – ответила Нора нарочито бодрым голосом. Она послала горничную за лордом Вудбайном, но он оказался прямо за дверью, где мерил шагами коридор. Когда он вошел, Нора заметила четки, почти скрывшиеся в кулаке; лишь несколько отполированных бусин висели на пальцах.

– Одно чудо я вам могу обещать, – сказала она супругам. – Операция будет безболезненной. Я и сама пользовалась эфиром, как и многие сотни людей. Вы уснете и ничего не почувствуете. А потом проснетесь и обнаружите рядом с собой ребенка. Лорд Вудбайн может остаться, пока мы готовимся. – Нора улыбнулась хозяину дома. – Кто‐нибудь может подождать вместе с вами? Не стоит оставаться наедине со своим воображением.

– Скоро придет наш священник, отец Эллис, – ответила леди Вудбайн.

Нора сглотнула, стараясь не замечать, как по венам пробегает дрожь тревоги. Она горячо надеялась, что присутствие священника останется лишь утешением, а не выльется в необходимость.

– А пока, – добавил лорд Вудбайн, – я подожду снаружи с сестрой Грин.

Тем временем спальня загудела, словно улей, от тихой слаженной деятельности. Помогая горничной менять постельное белье, Нора не могла не заметить мягкие, ласковые улыбки, которыми обменялись леди Вудбайн с мужем, стараясь успокоить друг друга. Пока Хорас объяснял пациентке, что она почувствует, вдыхая эфир, Дэниел настроил испаритель и подождал, пока смесь кипящей и охлажденной воды не достигнет нужной температуры.

Лорд Вудбайн и горничная удобно устроили роженицу на недавно застеленной кровати.

– Я готова, – сказала Афина.

От вздоха ее мужа у Норы сжалось сердце.

– Тогда, полагаю, я должен… – Не договорив, он наклонился и поцеловал жену в лоб, после чего вышел.

Однако горничная замешкалась у двери. Нора подошла ближе, чтобы ее выпроводить, и заметила в глазах служанки слезы.

– Вижу, вы очень любите свою хозяйку, – успокаивающе улыбнулась Нора, – но лучше все‐таки подождать снаружи.

Женщина сглотнула, кивнула и исчезла.

Почему‐то обратный путь от двери до кровати оказался длиннее.

– Вы по-прежнему готовы?

Леди Вудбайн кивнула.

– Хорошо. – Хорас отечески потрепал пациентку по щеке и отмерил дозу. – Доктор Биди?

Нора встретилась с ним взглядом.

– Да. Начинаем.

Хорас кивнул и с тростью в руке занял место справа от леди Вудбайн, напротив Норы.

Афина спокойно взяла ингалятор, но почти сразу отдернула, стоило Дэниелу поднести маску к ее губам.

– Я знаю, что запах… – начал он.

– Нет. Не в том дело. Я хочу, чтобы ребенка назвали Чарльзом. – Ее глаза сияли безумным блеском, словно она пыталась удержать в себе все, что сейчас видит и слышит.

Сердце у Норы болезненно забилось. Она кивнула, не в силах обещать большего.

– И передайте моему мужу, что я его очень люблю и ни о чем не жалею.

Хорас тихо фыркнул, но придержал язык.

– Я скажу ему. А когда вы проснетесь, муж вам сообщит, действительно ли это мальчик. – Нора изобразила легкую лукавую улыбку. – Вы уверены, что хотите и дочку так назвать?

– Если девочка, то Шарлотта, – решила леди, и Дэниел снова надел маску ей на лицо. Она сморщила нос под стеклянной вставкой, запотевшей от частого дыхания, но всего через полминуты веки роженицы отяжелели. Приглушенный стон поглотили маска и шипение пара, а глаза изо всех сил пытались бросить последний взгляд, но медленно и неумолимо закрывались. Наконец Гибсон отложил маску.

– Пульс восемьдесят пять, – сообщил он, наклонившись со стетоскопом над грудью леди Вудбайн.

Нора протянула руку за трубкой.

– Я собираюсь прослушать плаценту. Не возражаешь, Дэниел? – Она описывала эту технику несколько месяцев назад в письме, и, хотя где‐то ее уже вовсю применяли, им самим пока не доводилось опробовать метод.

– Ухо Хораса будет точнее, – пожал плечами Дэниел, ничего больше не добавив, но все трое знали, чем чревато неправильно выбранное место разреза. Не останавливаясь, Нора наклонилась и приложила ухо к деревянному стетоскопу. При виде мрачного лица наставника и критически затвердевшего подбородка жениха, у нее самой участился пульс. Нора закрыла глаза, сделала несколько вдохов, давая сердцу успокоиться, и напрягла слух, сосредоточиваясь на приглушенном шуме, производимом плацентой.

Сюда бы Магдалину. Все усилия девушки, которые она прилагала когда‐то под чутким и умелым руководством Маренко, не могли заглушить ее сегодняшних сомнений. Она никогда не была такой быстрой и уверенной в себе, как ее наставница, и каждый безобидный звук – скрип половиц под ботинком Хораса, шуршание юбки по простыням – казался неестественно громким.

Нора выдохнула, опустошив легкие, чтобы воздух не шумел в ушах, и повела стетоскопом по круглому, как шар, животу леди Вудбайн с натянутой кожей, на которой багровыми полосами проступали растяжки. Здесь… Нет, там… Может быть… Она передвинула стетоскоп ближе и снова прислушалась. Вроде бы место нашлось, но пока Нора воздержалась от решительных действий, скользнув вверх и влево, где пульс плода был сильным, а плацентарный шум затих.

Она помедлила, потом выпрямилась и передала стетоскоп Хорасу.

– Когда найдете место, скажите Дэниелу. Если ваши выводы совпадут с моими…

Он понимающе кивнул.

– Хорошо придумала.

Если наставник придет к тому же выводу, значит, место выбрано правильно и они не скопировали мнение друг друга.

Пока Крофт слушал – а торопить его в это время было нельзя, – секунды, как улитки, ползли по коже Норы. Она не смела шевельнуться. Хорас отошел от того участка, где она слушала в последний раз, нахмурился, снова двинулся вперед и заулыбался, определив правильное место, которое совпало с найденным Норой.

Он выпрямился и передал стетоскоп Дэниелу.

– Нам всем нужно научиться это делать.

– Нынешняя ситуация не годится для обучения, – возразила Нора. У нее снова заколотилось сердце. Она прижала влажные ладони к юбке и повела плечами, чтобы снять напряжение, которое ярмом сковало шею.

– Любое мнение подкрепляет наш прогноз. Время еще есть.

Кесарево сечение Хорас, возможно, и не делал, но других операций провел тысячи. Нора быстро кивнула. Учитель был прав, и в голове у нее прозвучало его любимое изречение: «Ко всему следует относиться спокойно». Сколько раз он ей это говорил?

– Я слышу здесь, – произнес Гибсон, указывая на нижнюю правую часть живота леди Вудбайн.

– Я тоже, – отозвался Хорас. – А ты, Нора?

– Именно там и я услышала. – Девушка улыбнулась: впервые с тех пор, как она пришла к выводу, что операция необходима, ей стало легче. – Разрез делаем поперечный и начинаем в одном дюйме с четвертью от пупка. – Дополнительная четверть дюйма давала больше возможностей для маневра, если плацента окажется расположена под углом к шейке матки.

Хорас положил руку ей на плечо.

– Мне не хотелось ничего говорить в присутствии лорда Вудбайна, но ты уверена?

Нора поморщилась.

– Матка раскрыта на шесть сантиметров. И вы сами видите, как удачно лежит ребенок. Но таз вообще не расширился. Ребенку просто не хватит места. Так что да, я уверена.

Крофт молча кивнул.

Дэниел, взглядом показав, что согласен с ней, намеренно положил перед собой горсть тампонов и пару расширителей, а потом протянул любимый Норин скальпель с новым острым лезвием.

– Когда будешь готова, приступай.

Господи, благослови. Нора взяла инструмент и успокоилась, ощутив в руке знакомую тяжесть.

Хорас, вернувшись на прежнее место, положил часы так, чтобы видеть их.

– Сейчас одиннадцать минут десятого. Давайте же изменим историю Великобритании.

Нора усмехнулась, но не сводила глаз с кожи, которую собиралась разрезать, и с острия ножа.

– На счет «три». Раз, два, три… – отсчитал наставник.

Рука у Норы была тверда, и со скальпелем она обращалась так же уверенно, как с кистью или карандашом.

– Чуть больше света, – попросила она, но Дэниел уже понял и одной рукой поправил зеркало, а другой протер губкой операционное поле. – Спасибо.

– Сколько? – спросил он.

– Шесть дюймов, – процедила Нора сквозь зубы. Разрез короче, чем делала Магдалина, но, хочется думать, достаточно длинный, чтобы безопасно извлечь ребенка. При необходимости можно будет легко увеличить. Осмотрительный хирург сделает разрез как можно меньше.

Кожа и мышцы разошлись. Острый кончик лезвия проткнул наружную стенку матки. Нора провела линию, заглубив лезвие, но стараясь не поранить плод. Матка раскрылась, оттуда потекла жидкость, а затем Дэниел еще больше растянул края расширителями. Нора просунула пальцы внутрь, схватила плод за бедра и потянула.

– Я не могу… Он не идет.

Как и она, Гибсон мельком увидел мошонку ребенка прямо за посиневшими крошечными ягодицами. Хорас, которому дали рассмотреть ее поближе, хмыкнул и произнес:

– Ну здравствуй, Чарльз.

Увы, от этого легкомысленного замечания ни Нора не перестала хмуриться, ни у Дэниела морщинки на лбу не разгладились.

– Попробую еще раз, – решила девушка и осторожно потянула, постепенно увеличивая усилия, так что попка младенца прошла через разрез, а у матери по бокам протекла новая струйка окрашенной кровью жидкости. – Нет, он не двигается с места.

– Посмотри на цвет плода. – Дэниел говорил неторопливо и ровно, но она все равно уловила его тревогу. – Может, пуповина… Ты можешь найти шею?

Не обращая внимания на внезапный озноб, Нора погрузила руку глубже, касаясь губчатой ткани и скользких, упругих контуров младенца. Она вытянула указательный палец.

– Да, это пуповина. Она обмоталась вокруг шеи. – Ее голос был высоким и резким, как свист.

– Тсс, – предупредил Хорас. – Под дверью всегда кто‐то подслушивает. Цвет меняется…

За пару мгновений до этого Нора почувствовала, как малыш локтем оттолкнулся от ее руки, давившей на кожу матери. Теперь же плод был синим и неподвижным, даже когда она его сжимала.

Дэниел дышал с присвистом.

– Можешь приподнять пуповину у него над головой?

Девушка просунула палец в щель между пуповиной и шеей и потянула.

– Нет, слишком туго.

Он толкнул ребенка вниз, и из разреза хлынула кровь, поэтому пришлось действовать на ощупь. Даже если обтереть рану, все равно было бы не видно, куда следует залезть. Нора завела пуповину за подбородок младенца, пропустила мимо неподвижных губ, носа и лба. Высвободила ребенка, снова нашла бедра и потянула, но мальчик, хоть и пошевелился, далеко не сдвинулся.

– Проверь еще раз, – посоветовал Дэниел.

Девушка снова принялась тщательно ощупывать пальцами крошечное, туго свернувшееся тельце, пытаясь понять, что ищет. И снова эти неподвижные губки. Нора сглотнула.

– Наверное, пуповина соскользнула назад. – Даже ей самой казалось, что голос звучит неуверенно.

– Может, обмоталась вокруг шеи дважды. Я видел, как пуповина сделала аж четыре витка, – припомнил Хорас. – Это обнаружили на уже мертвом ребенке.

Руки Норы пришли в движение еще до того, как он договорил. Она снова просунула палец под пуповину и обвела ею вокруг детского личика.

– На этот раз будет проще. Тяни, Дэниел!

Тот отбросил расширители и потянулся за скальпелем, расширив разрез еще на дюйм. Продолжая держаться за пуповину, Нора затаила дыхание, когда ребенок приподнялся. Наконец малыш оказался вниз головой на свободе, пуповина тянулась за ним. Нора в мгновение ока зажала и отрезала ее.

– Есть! – Хорас вытянул руки. – Сестра! – крикнул он.

Дверь распахнулась, и внутрь ворвалась рыжеволосая женщина.

Крофт неловко передал скользкое сокровище в руки испуганной медсестры.

– Переверните его. Он пока не дышит.

Нора отвела взгляд, вспомнив, сколько раз видела, как учитель шлепал ребенка по спинке или резиновой грушей отсасывал жидкость из легких, чтобы младенец начал дышать. А ей предстоит помочь леди Вудбайн, и работа далека от завершения. Дэниел вовсю трудился, закладывая тампоны и перевязывая протекающий сосуд там, где он расширил разрез. Нора нашла место прикрепления пуповины, проследила ее до конца, прощупала, поскребла, снова потянула и отделила плаценту. Проверив ее, девушка передала орган Дэниелу и попросила:

– Глянь, всё на месте, прорех нет?

Тот поднес плаценту к лампе и внимательно рассмотрел.

– Нет, целая.

Нора с облегчением выдохнула и оглянулась на ребенка, но к нему, заслонив обзор, наклонился Хорас. Пробормотав короткую молитву, девушка соединила стенки матки и потянулась за иглой с нитью.

– Первый слой будем делать непрерывным швом, а затем наложим второй слой с двойной фиксацией. Магдалина считает, что зашивание матки в два слоя приводит к образованию более прочного рубца.

– Да!!!

Нора застыла, услышав ликующий вопль наставника, и бросила взгляд на ребенка. У того, по всей видимости, расправились легкие, отчего конечности разлетелись в стороны, а личико удивленно и испуганно сморщилось от столь грубого обращения, после того как его выдернули из теплого уютного гнездышка. Воздух разорвал яростный детский вопль, более славный, чем «Аллилуйя» небесного хора. Нора переглянулась с Дэниелом, улыбнулась и начала накладывать швы.

Работая с разных концов разреза, они вдвоем усердно шили под аккомпанемент детского плача. Когда медсестра закончила обтирать и пеленать малыша, он затих – за несколько секунд до того, как Нора и Дэниел встретились на полдюйма ниже пупка.

Нора вытерла струйку крови с живота пациентки, выпрямилась и потерла поясницу.

– Пульс?

– Шестьдесят, – доложил Крофт. – Прошла двадцать одна минута. Афина скоро зашевелится.

– Она жива, – прошептал Гибсон себе под нос. – Они оба живы.

– Теперь, что бы ни случилось, это останется с тобой навсегда, – торжественно произнес Хорас, пока его воспитанница водила мыльной губкой по еще вздутому, но уже пустому животу леди Вудбайн. Теплая вода смыла пятна крови, и взгляд девушки скользнул по ряду стежков, по темному кетгуту, прорезавшему красную кожу. Леди Вудбайн тихо застонала, но не открыла глаз.

– Подождем несколько дней, тогда будет ясно. Кстати, в Болонье рану промывают вином и оливковым маслом. – Нора обвела взглядом спальню.

– У меня в сумке есть ром, – предложил Хорас.

Девушка закатила глаза.

– Я принесла свое красное вино, – сказала она, откупоривая небольшую стеклянную бутылку. Розовые капли из горлышка пролились на закрытую рану и потекли по голым бокам леди Вудбайн, словно помазание. – Немного оливкового масла, чтобы успокоить кожу, а дальше остается только надеяться на Господа, – сказала Нора, когда скользкое зеленоватое масло растеклось по швам.

– Глаза у пациентки открыты, но она пока нас не видит, – сообщил Хорас.

Нора наложила на рану нетугую льняную повязку, которая будет впитывать жидкость и кровь, медленно сочащиеся из разреза, и сменила сорочку, которая, конечно же, испачкалась. Яркие пятна крови портили белоснежный шелк.

– Пульс учащается, – предупредил Гибсон. – Кожа бледнеет.

Дрожь охватила хрупкое тело леди Вудбайн, и она пришла в себя, стуча зубами.

– Как? – был первый вопрос, хотя слезящиеся глаза роженицы все еще были пусты, а зрачки сужены.

Нора поманила медсестру, которая сидела в дальнем углу спальни, и подвела поближе к кровати. Поняв, что от нее хотят, женщина развернула одеяло, приоткрыв лицо ребенка, и наклонилась, давая леди Вудбайн возможность рассмотреть его поближе.

– Чарльз уже здесь, – сказала ей на ухо Нора, пытаясь проглотить ком в горле, но тут ее взгляд упал на Дэниела, и она увидела, что у него глаза тоже на мокром месте. Возможно, чувствительность – это все‐таки не чисто женский недостаток.

Леди Вудбайн была слишком растеряна, чтобы отвечать, но ее взгляд упал на ребенка, и ярко-голубые глаза с трудом сфокусировались.

Боль усилится, как только эфир окончательно покинет вены, и не стоило спешить ей навстречу. Нора мягко положила руку на плечо роженицы, и веки у той опустились, а лицо снова стало расслабленным.

– Все в порядке, – шепнула девушка. – Лучшее, что вы можете сейчас сделать, – это отдохнуть.

– Афина?

Нора обернулась. В открытом дверном проеме стоял смертельно бледный лорд Вудбайн.

– У вас прекрасный сын, милорд, – объявил Хорас, гордо улыбаясь. – Только посмотрите, какой великан.

– Дайте его мне, – пробормотал отец, словно не верил, что ноги способны сделать еще хоть шаг.

Медсестра отодвинула ребенка от себя и, не обращая внимания на мотающийся кулачок, протянула отцу.

– Все пальцы на руках и ногах наследника на месте, – сухо произнес Хорас, – но не помешает проверить еще раз, пока леди Вудбайн отдыхает и приходит в себя.

Троица врачей с нетерпением ждала, чтобы у леди Вудбайн хотя бы затрепетали ресницы или дернулась щека. По мере того, как мгновения сплетались, словно затягивающаяся петля, дыхание у Норы становилось все более тревожным.

– Почему она так долго не приходит в себя, – пробормотала девушка, жалобно посмотрев на Хораса, от хмурого вида которого спокойнее не становилось.

– Мы сделали все, что могли. Все сшито и возвращено на свое законное место. Теперь нужно только подождать, выдержит ли ее организм такое потрясение.

Дэниел не присоединился к обсуждению: он был слишком занят, прослушивая через деревянный стетоскоп вздутый живот леди Вудбайн.

Наконец губы пациентки слегка приоткрылись, и слабый, прерывистый крик вырвал всех из тревожных раздумий.

Нора опустила голову почти к самому лицу Афины, словно пытаясь забрать чужую боль, которая вот-вот охватит измученное тело.

– Ваш сын в безопасности. Как и вы. Операция прошла хорошо.

Голубые глаза открылись, затуманенные пеленой замешательства. Первые звуки едва ли были похожи на слова, хотя пациентка подняла руки, словно ища что‐то.

– Мы не можем долго держать ее в сознании, – пробормотал доктор Крофт. – Слишком много повреждений. Пусть кровь насытится кислородом, а затем нужно как можно дольше поддерживать сон леди Вудбайн.

Когда он потянулся за эфиром, Нора остановила его, положив руку ему на запястье.

– Погодите. Ей нужно хорошенько разглядеть сына, осмыслить произошедшее, ведь она, когда первый раз пришла в себя, наверняка еще ничего толком не осознавала, все было в тумане, размыто.

– Сына? – раздался страдальческий голос, и Нора, повернувшись к пациентке, увидела, как глаза у той наполняются слезами.

– Да. – Она собиралась попросить Дэниела позвать медсестру и принести ребенка, но он уже сам пошел к двери.

И тут леди Вудбайн совершила ошибку, попытавшись сесть, и сдавленно вскрикнула.

– Никаких движений! – рявкнул Хорас. Затем, смягчив голос, положил Афине на плечо крепкую руку. – Наступает период выздоровления, когда вам понадобятся силы. Вы должны их мобилизовать, упорядочить и собрать воедино изнутри. Понимаете?

Она утвердительно моргнула и смахнула слезу недоумения.

Мимо Норы к изголовью кровати, все еще прижимая к себе ребенка, протиснулся лорд Вудбайн.

– Афина! – ахнул он.

Действие эфира уже кончилось, что было заметно по дрожащим пальцам роженицы. Вскоре боль распространится по конечностям и охватит тело ослепляющими, жгучими судорогами. Нора уже видела такое раньше. Схватив лорда Вудбайна за рукав, она торопливо прошептала:

– Ее нужно успокоить и дать увидеть ребенка, а затем снова уложить спать.

– Они оба живы. – Молодой отец выговаривал слова как сомнамбула, глаза у него остекленели.

– Конечно, живы. – Нора приняла его ошеломленные поздравления. – Операция прошла успешно. Но решающими станут следующие несколько дней. И они будут болезненными.

Аристократ уловил в ее голосе нотки тревоги и склонил голову к недоверчивому лицу супруги. Леди Вудбайн вздохнула, старательно сосредоточиваясь, пока не сообразила, что спящий младенец, которого держат перед нею, на самом деле еще недавно обитал в ее теле. Она вздрогнула, вздохнула и робко потянулась указательным пальцем к ребенку, словно к парящему в воздухе мыльному пузырю. Слезы текли у нее по щекам тихо и беспрестанно, словно струйка из неисправного крана. Острый взгляд Норы уловил дрожь под одеялом. Афину трясло.

– Он чудо, – прошептала новоиспеченная мать.

Однако Нора не позволила долго рассматривать наследника.

– Вам нужно отдохнуть, – объявила она, хотя леди Вудбайн открыла рот, пытаясь протестовать. – Доктор Крофт, доктор Гибсон и я сделаем все возможное, чтобы вы поправились как можно быстрее. Мой наставник прав: теперь все зависит от вас. Вам следует восстановить силы и набраться терпения. Вы нужны родным.

Леди Вудбайн кивнула и вытянула шею, стараясь увидеть, как ребенок переходит в руки медсестры. Лорд Вудбайн прижался губами ко лбу жены, и она закрыла глаза. Нора ни разу не видела, чтобы, просто закрыв глаза, человек испытывал такое явное и глубокое облегчение. Пока Нора измеряла температуру воды для ингалятора, Хорас и Дэниел наблюдали, как леди Вудбайн осторожно переодевают и меняют ей постельное белье.

– Ничего, кроме бульона, в течение суток, – распорядилась девушка, пока Вудбайн с тревогой следил за действиями слуг, ухаживавших за его женой. – Милорд?

Он с усилием отвел взгляд, сосредоточившись на Норе.

– Простите меня. Это все так…

– Мы будем наблюдать за ней по очереди, – заверила она, решив не посвящать хозяина дома в подробности диеты жены. – Пока все признаки хорошие.

Вот это Вудбайн прекрасно расслышал.

– Вы можете посидеть с ней рядом, но только тихо, – велела Нора. – Я верю, что ваше присутствие может ее успокоить, и важно, чтобы она чувствовала себя уютно.

Он резко кивнул, а затем с грацией слона, идущего на цыпочках, проследовал к скрипучему креслу у кровати. Скрыв улыбку, Нора переключилась на эфир.

Позже, переодевшись в более удобную одежду и отмыв руки дочиста, чтобы следов крови не осталось даже под ногтями, Нора вернулась в комнату леди Вудбайн. Гибсон, сидевший в кресле у камина и жевавший бутерброд с ветчиной, поднял глаза.

– Слуги принесли поднос сюда, когда я сказал, что сегодня вечером мы не можем оставить пациентку и прийти на ужин. К тому же лорд Вудбайн слишком беспокоится и не в состоянии есть за столом. Он все время приходит и смотрит на жену.

Нора повернулась к кровати, проверяя цвет лица Афины. Слишком румяная, но это, пожалуй, лучше, чем бледная.

– Мы дали ей немного бульона, но вряд ли она голодна. – Дэниел протянул Норе бутерброд, и девушка устроилась рядом на свободном месте. – Я никогда ничего подобного не видел, Нора. Даже представить себе не мог такое.

Нора прислонилась головой к его теплой шее.

– Но мы пока и не знаем, чем все закончится.

– Ну отчего же. Знаем. Прежде всего, есть здоровый ребенок. Это наполовину чудо, наполовину безумие. – Когда Дэниел говорил, его горло вибрировало у ее щеки, и Нора не хотела, чтобы он замолкал. – Как бы то ни было, о нашем случае напишут во всех газетах. Гарри прав. Ты сможешь читать лекции.

Она вздохнула, жалея, что придется все‐таки отослать жениха.

– Знаешь, давай подождем и посмотрим, а сейчас хотя бы одному из нас следует вернуться домой. Несправедливо оставлять лечебницу на Гарри.

– Знаю. И скоро поеду. Но страшно, что меня здесь не будет первые три дня. Ты же знаешь правило.

Нора знала. Каким‐то чудесным образом два дня организму часто удавалось отражать даже самую тяжелую инфекцию, но на третий день врачу нередко открывалось истинное состояние пациента.

– После этого, если все будет хорошо, – Гибсон суеверно постучал костяшками пальцев по резному подлокотнику, – мы сможем навещать ее по очереди. А пока я стану поддерживать порядок дома. – Он бережно отодвинул голову Норы и поднялся. На мягком пухе подушек оказалось совсем не так удобно, как на плече у любимого.

– Я дам знать, если ты нам понадобишься, – пообещала Нора.

Он наклонился и поцеловал ее в макушку, вздохнув еще раз.

– Ты сейчас ее лучший друг. Чем бы ни кончилось дело, операция была великолепна.

Нора посмотрела ему в глаза, готовая признаться в своих страхах.

– А я вспоминаю процесс с ужасом. И когда мысленно возвращаюсь к нему, переживаю еще больше, как будто где‐то все‐таки ошиблась, и теперь если припомню, то ошибка непременно даст себя знать.

Гибсон погладил ее пальцами по щеке.

– Но я ведь был там и все видел. Ты совершила чудо, признайся себе в этом. Хоть сто раз проживи заново, все равно будешь удивляться. – Он улыбнулся, и у Норы расслабились плечи, а губы расползлись в улыбке.

Дэниел сжал ее руку и повернулся к двери, попросив напоследок:

– Сообщи, если будут новости.

– Обещаю.

Через неделю после операции Дэниел получил записку, что Нора возвращается домой: хотя леди Вудбайн еще слаба, постоянное присутствие врача ей больше не требуется. Слуги научились менять повязки и массировать хозяйке ноги, чтобы поддерживать циркуляцию крови. Лорд Вудбайн уяснил, что при малейших признаках изменений нужно посылать за доктором Биди, а она каждое утро и вечер будет приходить и осматривать леди Вудбайн.

От этой новости, хоть она и не была неожиданной, Дэниелу стало легче.

Нора, наверное, уже была на Грейт-Квин-стрит, потому что записку принесли еще до того, как он отправился на дневные вызовы. Когда показался дом, Дэниел с плавной, величавой походки перешел на бег трусцой, в точности как лошадь его сестры Джоан, пускавшаяся вскачь, едва почуяв конюшню. Ему так хотелось поскорее увидеть Нору и обменяться новостями (хорошо бы его новости были получше), что он не заметил группу мужчин, пока не поднялся по лестнице. Поймав ухом слова «после того, как я вступлю во владение», Гибсон остановился, словно его дернули за веревочку, и обернулся.

Самый высокий из четверых стоял к нему спиной, на нем были плащ и шляпа, но Дэниел узнал широкую спину Сайласа Викери.

– Джентльмены, – произнес Дэниел, прищурившись.

Сайлас обернулся и улыбнулся, увидев бывшего ученика.

– Доктор Гибсон. – Он не стал ничего объяснять, хотя двое мужчин в рабочей одежде что‐то измеряли и записывали. Третий, в костюме и шляпе, иссохший, как чучело зебры Хораса, стоял недвижно.

– Могу я вам помочь, доктор Викери? Измерять окна в чужом доме весьма непросто. – В тоне Гибсона явно слышались и другие эпитеты: самонадеянно, грубо, бестактно, неуместно.

– Мистер Холвелл из банка. – Викери показал на чучело рядом. – Думаю, вы встречались. Он заверил меня, что продажа весьма вероятна. Но я пришел не за вашей благодарностью.

– Благодарностью? – Дэниел подошел ближе, и мужчины расступились.

– Холвелл заверил, что от моего щедрого предложения Хорасу достанется неплохая сумма. Он сможет спокойно уйти на покой и жить на пенсию.

Любезная улыбка давнего врага только разозлила Дэниела.

– А кто говорил об уходе на покой? Мой знаменитый учитель только‐только достиг расцвета. Вы тратите время этих людей и мое. – Гибсон двинулся вперед, сердце у него колотилось, несмотря на маску вежливости, которой он прикрыл нарастающее раздражение.

Рука Сайласа уперлась в горячую грудь молодого хирурга и преградила ему путь.

– Он калека и старик, Гибсон. Поддерживая его в безумном заблуждении, вы только поможете Крофту умереть в нищете. Будьте же благоразумны и примите мое предложение. Считайте это благотворительностью для вашей благотворительной лечебницы.

Однако тон превратил обманчиво добрые слова в угрозу.

– Дай бы Бог, чтобы вами, доктор Викери, и в самом деле двигало намерение творить благо. Однако ясно как божий день, что движет вами, как и всегда, обыкновенная зависть. – Дэниел прищурился от косых лучей полуденного солнца, лучи которого рассеивались в дымном лондонском воздухе, размывая очертания далеких зданий. – Постройте собственную больницу. Эта не продается.

– Вы уверены? Так знайте: мое предложение остается в силе только до сегодняшнего вечера. Завтра будет на сто фунтов меньше. А на следующий день еще на сто фунтов меньше. Вы пожалеете о своем упрямстве. Помнится, впервые появившись в Святом Варфоломее, вы были куда разумнее. – И он смерил соперника критическим взглядом, а глаза наполнились жестоким разочарованием.

Дэниел проглотил горький ответ, так и рвавшийся с губ. Худшего момента для давления со стороны Викери просто не найти. Об успехе с леди Вудбайн говорить слишком рано, а у сестры больше нет денег, которые можно попросить в долг, чтобы продержаться. Так и подмывало отклонить предложение Викери прямо сейчас, но следующий платеж наступал уже через четыре дня.

– Вы все немедленно уйдете, или я позову констебля. Здесь частная территория, и у вас нет разрешения осматривать наш дом.

Викери театрально вздохнул, поворачиваясь к спутникам.

– Ну, это неудобно, но я, пожалуй, могу позволить себе подождать.

Гибсон вздрогнул, однако не сдвинулся с места, упрямо дожидаясь, пока четверо мужчин не скроются за углом. Затем вошел внутрь, от души хлопнув входной дверью, что абсолютно не соответствовало джентльменскому воспитанию, но зато хорошо отражало всю страстность ученика Хораса Крофта. На грохот из гостиной выбежала Нора, а за ней по пятам следовали Гарри с Джулией.

– Что случилось?

– Как там леди Вудбайн? – Дэниел отступил в сторону, обуреваемый бессильным гневом и не желая говорить о случившемся. Нора только что вернулась домой, а через несколько дней им, возможно, придется отсюда съехать.

– Я пока не думаю о плохом, надеюсь на лучшее, но и слишком уповать опасаюсь. Рана выглядит хуже, чем хотелось бы. Профессор Вентуроли сказал бы, что наблюдается подозрительное отсутствие гноя. – Нора положила руки на плечи жениху, вглядываясь в его лицо. – Ты расстроен. Часом, дело не в?..

– Викери, – прорычал Дэниел.

Краем глаза он заметил, как дернулся Гарри, но первой заговорила Джулия, твердо распорядившись:

– Пойдемте-ка в гостиную.

Все последовали за ней, и взгляд Гибсона скользнул к окну, словно ожидая и там увидеть человека с линейкой, который снова принялся за работу, бормоча цифры.

– Хорас уже лег?

Девушка кивнула и села. Дэниел решил ничего не говорить старику, а то он раскипятится. Нора поможет придумать, как потом помягче сообщить Крофту ужасную новость. Что касается Гарри и Джулии, Дэниел вот уже несколько месяцев уверял друга, что держит ситуацию под контролем, и ему это действительно удавалось, пусть и с трудом. Но теперь, когда им всем грозило вскоре покинуть Грейт-Квин-стрит, нет смысла скрывать правду. Утаивать масштаб финансовых проблем Хораса уже не представлялось возможным.

– Расскажи нам, – попросила Джулия, расправляя юбки на коленях.

Гарри рядом с ней, озабоченно хмурясь, разглядывал костяшки пальцев.

Гибсон помолчал, размышляя, как преподнести трудную правду.

– Дело в доме? – спросила Нора.

Дэниел встретился с ее серьезным взглядом.

– Викери с какими‐то мужиками только что болтались вокруг нашего крыльца, окна измеряли. Я их прогнал, конечно, – добавил он, не давая невесте вскочить со стула. – Но через четыре дня следующий платеж по ипотеке, а денег у нас нет. Если мы примем предложение Викери сейчас, у Хораса в кармане еще даже кое-что останется. Если откажемся… – Он потер лоб. – Предложение будет дешеветь на сто фунтов в день. – Услышав новость, остальные придвинулись поближе. – Сестра тоже нам больше ничем помочь не может: я исчерпал и свои, и даже ее средства, надеясь, что в ближайшие несколько месяцев произойдет чудо, которое удержит нас на плаву. – Он заставил себя улыбнуться Норе. – Что ж, у нас было достаточно чудес: ты благополучно и очень вовремя вернулась, Хорас продолжает выздоравливать, операция леди Вудбайн прошла удачно, поэтому надеяться еще и на чудо с финансами будет уже слишком. Мое наследство связано с имуществом отца, и я не смогу ничего получить, пока он не умрет. Но его смерти я не хочу, пусть он и несговорчив.

– Конечно же, нет, – пробормотала Нора, скользя взглядом по изящной лепнине и изображениям экзотических папоротников в рамках, украшающим комнату. – Ничего страшного, это всего лишь дом.

Дэниел ни на секунду ей не поверил, а ее храбрость ранила сильнее любой жалобы.

– Я пошел к Джоан, вдруг она все‐таки сможет выделить еще несколько сотен фунтов, но отец…

Гарри резко вскинул голову.

– А сколько нужно?

Гибсон нахмурился.

– Чего сколько?

– Сколько именно фунтов нужно? – повторил Гарри, а Джулия в замешательстве уставилась на него.

Дэниел бросил взгляд на Нору. Если он сейчас в ее присутствии озвучит сумму, девушка поймет, насколько безнадежны у них дела, а ему не хотелось видеть, как погаснет свет в ее глазах. Но Гарри ждал, вид у него был сосредоточенный, глаза блестели. Гибсон вздохнул.

– Четыре сотни.

– И это… – продолжил Тримбл, вопросительно раскрыв ладони. Сумма даже не заставила его задуматься.

– Это покроет не только штрафы за просроченные платежи, но и позволит нам полностью выплатить ипотеку и погасить оставшиеся кредиты за отделочные работы и жалованье рабочих. – Избегая смотреть на невесту, Дэниел развел руками. – Но мечтать нет смысла. Сумма‐то огромная, и даже если Джоан ее нам одолжила бы, пока Хорас не поправится, мы на свои заработки не сможем содержать такой огромный дом, плюс еще расходы на лечебницу и жалованье медсестер и санитаров. – Он вздохнул и сел в кресло. Не хотелось даже прижимать к себе Нору, так он был подавлен. – Вот если бы я спустил деньги сестры на авантюру, то… – Можно было не продолжать. Гнетущая тишина отделила их друг от друга и заключила в одиночные камеры страдания.

– А если ты спустишь мои? – помолчав, спросил Тримбл.

– Твои что?

– Мои деньги. Триста фунтов. – Он взял Джулию за руку и вопросительно посмотрел на нее.

– Какие триста фунтов? – раздраженно спросил Гибсон, не настроенный шутить.

– Те самые, которыми Викери меня купил… – Голос у Гарри смягчился, и он большим пальцем погладил жену по руке. – В конце концов, именно из-за них и начался весь этот сыр-бор. – Шотландец поднял брови и оглядел собравшихся, ожидая их реакции. – Ты же говорил, что все контролируешь. Если бы сказал мне правду, я бы раньше предложил.

– Ты хочешь сказать, что так и не потратил… – наконец выговорила Нора.

– Ни пенни, – подтвердил Гарри. – Это про́клятые деньги. Я их вообще чуть не швырнул с берега в Темзу, но был тогда недостаточно пьян. Потом думал отдать монахиням, но, вспомнив, как в школе в Глазго одна из них задала мне суровую взбучку, и на это не решился. И тогда положил их в банк, намереваясь придумать что‐нибудь позже. – Тримбл прошелся по новому ковру. – Может, теперь вы найдете им применение?

– Но ведь ты женат. За эти деньги можно на два года снять хороший дом, а не дешевые комнаты в Ламбете, – с досадой заметил Дэниел.

– Мы не хотим, – тихо прошептала Джулия, но в ее голосе слышалась сталь. – Я не буду жить в доме, который стал подарком от этого человека.

– Но, Джулия, – попытался урезонить молодую женщину Дэниел, избегая ее взгляда, – с такими деньгами Гарри мог бы открыть практику, которая будет обеспечивать семью всю оставшуюся жизнь. Именно так он и должен поступить.

– Думаю, я и сам как‐нибудь разберусь, – резко и непреклонно заявил Тримбл.

– У нас с миссис Фиппс есть тридцать фунтов, мы сэкономили из карманных денег, – робко вставила Нора и бурно покраснела.

Гибсон нахмурился, посмотрел на друга, затем покачал головой. Еще один кредит, еще один долг…

– Нет никаких гарантий, что мы сможем вернуть вам деньги.

– А я и не возьму, – фыркнул шотландец. – Мы себя здесь отлично чувствуем, к тому же отсюда ближе к Святому Варфоломею, а уж удобства‐то куда лучше, чем в наших съемных комнатушках. Джулии нравится, что она меня чаще видит, и если мы никому не наступаем на пятки…

– Вряд ли этого можно опасаться в таком огромном доме, – вмешалась Нора.

– Ну, значит, с вас бесплатное жилье и питание, и будем считать, что мы в расчете, – закончил Гарри.

Дэниел тряхнул головой, но не в знак отказа, а чтобы привести в порядок мысли, сумбурно роившиеся в мозгу.

– Ну нет, это слишком, – сказал он хриплым голосом. Тримбл никогда не жил в достатке, нельзя лишать его богатства.

– Дэниел прав, – присоединилась к жениху Нора, печально вздохнув. – Этих денег хватит, чтобы купить вполне выгодную практику. Мы не можем у вас их отнимать.

– И зачем, скажите на милость, мне приобретать практику где‐то еще? – Гарри покраснел, а голос у него стал еще грубее. – Разве здесь я не могу ее купить?

– И присоединиться к нашей компании хирургов? – Нора подняла голову, удивленно расширив глаза.

– Да это единственное место, где я вообще хотел бы практиковать. Хирурга с такими знаниями и навыками, как Хорас, днем с огнем не найдешь.

Гибсон посмотрел в окно, думая, что это солнце полыхнуло из зимнего укрытия ярким лучом, но опять увидел лишь мокрый серый квадрат. Свет вспыхнул внутри него, а не снаружи.

Тогда Дэниел взглянул на Джулию и увидел, что она возбуждена не меньше мужа.

– А вот это вполне возможно, – улыбнулся Дэниел. – Твой благотворительный жест я принять не могу, зато могу продать тебе должность младшего хирурга в нашей клинике. – Он встретился с другом взглядом и очень отчетливо увидел, сколько у того на лице появилось новых морщин с тех пор, как они в юности учились в медицинской школе. – Но учти: ты ввязываешься в сомнительный бизнес. Не знаю, сколько мы продержимся…

– Дэнни, мальчик мой, рискую здесь я, а не ты. А для меня такой расклад весьма неплох. Если ты сможешь убедить старика.

– Считай, что это уже сделано, – заявила Нора. – Хорас, если у него осталась хоть капля здравого смысла, будет даже польщен твоим решением. Если понадобится, я буду напоминать ему о твоем великодушии, пока не усвоит. Вот только… просто хирурга? Может… – Она встретилась взглядом с женихом, молча совещаясь. – Директора лечебницы?

– Нет, – оборвал ее Гибсон резче, чем хотел, и тут же смягчил тон: – Нет, милая, эта должность для тебя. Как ты думаешь, зачем Хорас вообще все это затеял?

– Тогда совладелец. – Она улыбнулась шотландцу, который поднял в шутливом тосте пустую чашку из-под кофе.

– Ура! – рявкнул Гарри, удовлетворенно топнув ботинком. – Эх, жаль, что я тогда не выторговал у этого ублюдка пятьсот фунтов!

Дэниел замер, потом наморщил нос, поднял брови, а после расплылся в злорадной ухмылке.

– Что такое? – забеспокоилась Нора, увидев, как изменилось лицо жениха.

А улыбка на его лице становилась все шире.

– Нет, вы подумайте: именно собственные деньги и помешают Викери завладеть нашим домом.

– Зевс всемогущий, – прошептал Гарри. – Хочу видеть его лицо, когда он узна́ет.

– Я бы купил билет на такое представление, – согласился Дэниел. Он протянул руку Норе и крепко сжал ее теплые пальцы.

– А давайте навестим нашего благодетеля прямо сейчас, – предложила она, решительно тряхнув головой. – Мы ведь почувствуем себя лучше, когда все уладится. – Она сощурилась. – Так давайте проявим учтивость и побыстрее уведомим его об удачном решении вопроса.

– Джулия, плащ надень. – Гарри довольно потирал руки. – А Хораса позовем?

Гибсон с сомнением взглянул на потолок, а Нора ухмыльнулась:

– Он нас убьет, если по нашей милости пропустит такое зрелище.

Многочисленной и до неприличия шумной компанией они набились в наемный экипаж и после долгой тряски прибыли в скромный, но изысканный дом Сайласа на Харли-стрит.

– Доктор дома? – спросил Гибсон, когда дверь открылась и слуга Викери отпрянул от толпы на пороге.

Гарри не стал дожидаться ответа, а просто протиснулся внутрь.

– Сайлас! Где вы?

Дэниел последовал за другом, крепко держа Нору за руку.

– Библиотека там. – Хорас ткнул большим пальцем в сторону холла.

– Не могли бы вы… – Взволнованный слуга оставил попытки остановить незваных гостей и кинулся к дверям библиотеки, выкрикивая на бегу: – Доктор Викери! Доктор Викери!

– Можно подумать, мы орда, штурмующая Версаль, – пробормотал Крофт, закатив глаза. Джулия, державшая его под руку, сдержала смешок.

Дверь библиотеки открылась. Сердитый Викери, похожий на чучело страуса, которое Дэниел продал две недели назад, стоял на пороге, расширив глаза.

– Привет, друг мой, – сердечно поздоровался Хорас.

– Крофт, – сухо отозвался Викери.

Взглянув мимо него в ярко освещенную библиотеку, Дэниел обрадовался:

– О, и Холвелл здесь. Какая удача. Не придется заезжать по второму адресу.

– Что все это значит? – прошипел Викери.

Гибсон шагнул вперед.

– Мистер Холвелл, ваши деньги у меня. Учитывая желание доктора Викери поскорее лишить Хораса его собственности, мы сочли целесообразным найти вас обоих безотлагательно. Вот, прошу. – И он протянул кошелек, где лежали банковский чек от Гарри, тридцать фунтов Норы, по пять от миссис Кроуфорд и санитара Джона и шестьдесят фунтов скромных сбережений миссис Фиппс. – Там вы найдете всю сумму. Если будете так любезны их пересчитать и выписать мне квитанцию, я перешлю ее стряпчему Хораса. Боюсь, узнав о ваших тайных переговорах с присутствующим здесь доктором Викери, мистер Джеймисон усомнится, что с нами вы вели дело добросовестно.

Сайлас, с каждым словом свирепевший все сильнее, шагнул к Дэниелу, сжав кулаки, но его опередил банкир, стоявший позади. Холвелл, сильно покраснев, пробормотал:

– Это всего лишь визит вежливости, доктор Гибсон. Я бы не…

– Да неужели? А как вы назовете ваш совместный визит на Грейт-Квин-стрит? Готов поклясться, что вы слонялись по улице с определенной целью.

– Я просто вышел погулять, – сердито буркнул Холвелл.

– Хочешь что‐нибудь добавить, Сайлас? – Доктор Крофт, подняв брови, повернулся к главному хирургу.

– Я не сделал ничего плохого, – угрюмо пробормотал Викери. – Всего лишь предложение, кстати очень щедрое, за вашу недвижимость. Конечно, мне было интересно посмотреть дом вблизи.

– Могли бы попроситься в гости, – вмешалась Джулия. – Думаю, именно так и поступают друзья и коллеги. Но… – Она замолчала, широко раскрыв глаза и переводя взгляд с Сайласа на Хораса. – Ой, или я напутала?

Старый хирург похлопал ее по руке.

– Вовсе нет. Но боюсь, Сайлас, мне придется отклонить твое выгодное предложение. Твоя щедрость отправила бы меня в богадельню.

– Я вам не верю, – нахмурился Викери. – Откуда у вас взялись деньги?

Тримбл засунул большие пальцы рук в карманы жилета и покачался на каблуках.

– Это вас, доктор Викери, конечно, удивит, но у меня, неимущего бедняка, в банке случайно нашлись триста фунтов.

Викери наклонился вперед, в его черных глазах читалась ярость.

– Так это мои триста фунтов?

– Да, когда‐то они были вашими, – кивнул Гарри.

По лицу Норы промелькнула улыбка, и Сайлас окинул девушку пылающим взглядом.

– Ты? Вернулась в Лондон и снова играешь в медицину? Надеюсь, никого не убила.

– Совсем наоборот, – доложила Нора. – Недавно меня вызывали к одной из ваших пациенток, и я рада сообщить, что она уже выздоравливает. У леди Вудбайн прекрасный сын.

Хозяин дома напоминал кипящий котел, который вот-вот взорвется.

– Кстати, Сайлас, статья доктора Биди об успешном кесаревом сечении будет опубликована в следующем выпуске «Регионального журнала». – Крофт сообщил об этом как бы между делом, словно запамятовав по беспечности о столь рядовом событии. – Уверен, ты найдешь там для себя много полезного и поучительного.

Наконец друзьям надоело играть в кошки-мышки.

– Где квитанция, Холвелл? – спросил Дэниел.

Он проверил торопливо нацарапанный банкиром листок, а затем положил в карман.

– Что ж, полагаю, на этом наши дела здесь можно считать законченными. – Гибсон кивнул хозяину дома и коснулся полей шляпы.

Тринадцать дней спустя Нора была уже уверена, что леди Вудбайн быстро поправляется, хотя по-прежнему навещала пациентку каждый день. Сегодня леди Вудбайн встретила ее, сидя в постели, с предписанным холодным компрессом на животе и листая книгу об экзотических птицах, которую ей дал Хорас.

– Как бы мне хотелось увидеть райскую птицу, – вздохнула Афина и закрыла книгу.

– Обязательно увидите, – отозвалась Нора. – Разве доктор Крофт не обещал показать вам свою коллекцию? Если будете так же аккуратно выполнять все врачебные предписания, то через несколько месяцев сможете снова разъезжать с визитами. Пусть эта мысль вдохновляет вас, когда начнете уставать от этих стен.

Нет, леди Вудбайн и не собиралась жаловаться: все шло неплохо. Хотя Нора была довольна, пациентка понимала, что надо проявлять осторожность. Афина взглянула на колыбель рядом с кроватью. Муж сидел тут же, положив руку на спящего в колыбели ребенка.

– Не бойтесь, доктор, – улыбнулся лорд Вудбайн. – Думаю, больше всех поддержка сейчас нужна вот ему.

– Как ребенок, кстати? – спросила Нора, разрушая очарование момента.

– Чарльз чувствует себя замечательно, – доложила леди Вудбайн. – Но мы его еще не окрестили. Слава богу, спешить нам незачем, да и еще одного имени не хватает. – Женщина обменялась робким взглядом с мужем, и только потом ее глаза, живые и ясные, несмотря на исхудавшее лицо, твердо остановились на лице Норы. – Мы с лордом Вудбайном посоветовались и хотим, чтобы в числе имен нашего малыша было одно из ваших.

Нора с трудом скрыла удивление, наклонившись над ребенком. Он был розовый, пухленький и легко дышал, уютно устроившись в складках безупречно чистого – во всяком случае, пока – белья.

– Очень красивый малыш. Но советую вам передумать, – сказала Нора, не поднимая глаз. – Ни один мужской вариант Элеоноры в голову не приходит, а второго имени у меня нет.

– Но у вас есть фамилия, – настаивала леди Вудбайн.

Девушка улыбнулась, уверенная, что уж теперь‐то ей удастся их отговорить.

– Биди. Но…

– Наш сын будет носить это имя с гордостью. – Лорд Вудбайн говорил так твердо, что Нора не решилась ему возразить.

– Чарльз Бенедикт Биди Ролстон, – проговорила леди Вудбайн, кивнув. – Звучит очень мило. Если вы позволите.

– Даже не знаю, что и сказать, – пробормотала Нора. – Слишком большая честь.

– Вовсе нет, – возразил лорд Вудбайн, наклонился и вдохнул запах ребенка, и дыхание отца взъерошило ореол мягких волосиков. – Я… – Он замолчал, собираясь с мыслями, и с усилием перевел взгляд на девушку. – Я никогда не был так счастлив и никогда прежде так глубоко не ошибался, как в вас. Примите мои извинения. – Он сглотнул. – И мою вечную благодарность за жизни жены и сына.

Инстинкт подсказывал скромно промолчать, однако Нора помнила, что за ней стоят Хорас и Дэниел. Они оба, да и Магдалина, если уж на то пошло, посоветовали бы принять заслуженную награду. Собравшись с духом, девушка посмотрела лорду Вудбайну в глаза и улыбнулась, когда у расчувствовавшегося аристократа перестали дрожать губы.

– Я рада, что помогла.

Лорд Вудбайн торжественно кивнул.

– Биди – имя, которым наш сын сможет гордиться.

Когда внизу прозвенел звонок, Нора оторвалась от своих записей и посмотрела на рисунок на грифельной доске позади себя. Она попыталась вспомнить, что было написано на лице Хораса, пока студенты собирались на лекцию. Скука? Снисходительность? Но уж точно не страх, который испытывала она сама. Девушка посмотрела на скамейку рядом, где сидели миссис Брэтт и миссис Доббинс, такие же встревоженные, как и Нора. Поддержка им была нужна не меньше, чем ей.

– Дамы, я пригласила вас именно из-за вашей репутации и мастерства. Доктор Крофт весьма положительно отзывается о ваших способностях. А я знаю, что обучать хирургов – дело непростое…

– Что ж, я не против порассказать им, чего они не знают. – Миссис Доббинс сморщила нос картошкой, пытаясь выглядеть невозмутимой. Нора сдержала улыбку. Она много раз работала с этой суровой женщиной и помнила ее разглагольствования, что акушерство – это женская работа. Когда роды были тяжелыми, миссис Доббинс никогда не звала врача: она была бесстрашной.

– Хорошо, – кивнула Нора, глядя на гораздо более робкую миссис Брэтт. У той было одиннадцать собственных детей, она обладала сверхъестественной интуицией и почти всегда предчувствовала, у каких женщин при родах могут возникнуть проблемы. Хотя повитуха была совсем малорослой, не выше ребенка, да еще и прихрамывала, женщины округи были в восторге от ее мягких приемов. – Миссис Брэтт, если вы захотите что‐то добавить, просто поднесите к носу платок. Я остановлюсь и дам вам слово.

Миссис Брэтт посмотрела на нее с сомнением.

– Помните: кроме вас, им об этом больше никто не расскажет. И однажды этим молодым врачам, возможно, придется принимать роды у вашей дочери, внучки или правнучки. Хотели бы вы, чтобы они испортили дело только потому, что не восприняли вашу науку?

Тут время на подготовку вышло. Послышались топот и болтовня, и в дверях появился Хорас Крофт, обводя руками почти пустое помещение:

– Мой лекционный зал, джентльмены.

Мужчины в темных сюртуках просачивались внутрь, поднимали головы к застекленной крыше, щурились на яркие газовые фонари над прозекторским столом, и лица у них светились восхищением и завистью.

– Я слышал, что у вас очень здорово, Крофт, но какой срам для наших больниц! – Говоривший врач одновременно рассматривал слив в полу и трубу для стока воды, выступающую из стены. Губы у него беззвучно шевелились, и Нора поняла, что он подсчитывает фунты, потраченные на переустройство.

Доктор Адамс улыбнулся девушке и сел на ближайший стул, а за ним последовали двое молодых врачей.

– Мисс Биди, давненько мы с вами не виделись. Позвольте представить доктора Лейка и доктора Холбрука.

Позади раздался голос Гибсона:

– Теперь, Адамс, ее следует называть доктор Биди. По крайней мере, в ближайшие две недели. – Он подмигнул Норе, и ее опасения рассеялись.

– Ох, до чего же я забывчив. Прошу прощения. – Доктор Адамс кивнул, а затем улыбнулся: – И поздравляю. Слышал, у вас намечается свадьба.

Нора радовалась, что слишком занята и не в состоянии сосчитать снующих по комнате врачей, к тому же их, похоже, становилось все больше. Шаркая, публика рассаживалась по местам, и голоса сливались в тихий гул.

Доктор Холбрук вопросительно уставился на акушерок, и его примеру вскоре последовали остальные.

Нора прочистила горло.

– Джентльмены, я доктор Элеонора Биди, а об этих женщинах вы, возможно, слышали или даже работали с ними. Миссис Брэтт и миссис Доббинс – две местные повитухи, которых рекомендовал сам наш главный хирург.

Мужчины мрачно и вежливо кивнули женщинам, но Хорас так громко выкрикнул приветствие, что миссис Брэтт вздрогнула.

Пора было переходить к делу. Нора выпрямилась, сжимая в руке любимую указку наставника, как талисман.

– У меня нет желания тратить ваше время или принижать знания собравшихся здесь врачей, – начала она, – но во многих округах большинство родов принимают повитухи, и их следует считать важными партнерами в родовспоможении. Я попросила миссис Брэтт и миссис Доббинс присоединиться к нам на весь курс. Они смогут внести значительный вклад в изучение конкретных случаев и практические занятия. Нет ничего, с чем им не довелось столкнуться за десятилетия практики. – Так, вроде бы врачи не возражают. Сдерживая улыбку, Нора продолжила: – Да и они, безусловно, только выиграют, приобщившись к вашему официальному образованию и знаниям. Я считаю, что начать следует с кесарева сечения и подробно рассмотреть, когда стоит прибегать к столь радикальному хирургическому вмешательству.

Врачи наклонились поближе, а некоторые открыли блокноты и замерли, держа ручки наготове в ожидании ее следующих слов.

Хорас поймал взгляд своей ученицы и загадочно улыбнулся, отчего непослушная борода встала дыбом. На лице старика промелькнули одобрение и веселье. На мгновение Нора увидела всю сцену с высоты птичьего полета: сияющий лекционный зал, яркие лампы, оттесняющие лондонскую ночь, ряд внимательных хирургов и сам доктор Крофт, наблюдающий, как она указывает на свой рисунок мелом с изображением ребенка, выступающего на фоне раздутой матки. Самодовольное выражение лица Хораса создавало впечатление, как будто он самолично руководит процессом. Нора втянула в себя лишнюю порцию воздуха, и голос на полсекунды дрогнул.

Крофт, казалось, заметил перемену в лице воспитанницы, тревогу в ее глазах и поспешил вмешаться:

– Я считаю, что лобковый симфиз [34], который вы, доктор Биди, изобразили, слишком узок для таких сроков беременности.

Нора сморщила нос, повернулась и присмотрелась к своему наброску мелом. Она так гордилась им. Черт бы побрал этого педанта, ведь прав же! Но она ни за что не доставит ему удовольствие своим признанием.

– Как вам хорошо известно, доктор Крофт, лобковый симфиз на таких сроках беременности может менять и форму, и размеры. К этому мы вернемся позже в ходе курса. А теперь попрошу вас ознакомиться с наглядной моделью…

– Как ты, черт возьми, меня нашла? – Хорас поднял голову от непомерно длинной бедренной кости с коленным суставом, который внимательно рассматривал. Туи, защищавшие сад от посторонних глаз, образовали в дальнем углу лужайки небольшую живую беседку, скрывавшую маленькую скамейку.

– Ну, я знала, что у вас новая игрушка – колено, и вас не было ни в гостиной, ни в анатомичке. Поскольку день выдался не холодный, я догадалась, что вы здесь, а не прячетесь в каретном сарае, – пояснила Нора.

– Там теплее, но я хотел побыть один, – проворчал профессор и повернул колено, отчего оно щелкнуло. – Не верится, что этот человек всю жизнь ходил нормально. При таком росте походка обычно портится. – Он с удивлением смотрел на чистые кости.

Девушка усмехнулась и села на свободный уголок деревянного сиденья.

– Человеческое тело никогда не перестанет нас дурачить. – И она указала подбородком на коленный сустав в руках наставника. – Но подвижность рук у вас, смотрю, уже вернулась. Пальцы действуют вполне уверенно.

Старик хмыкнул и взялся за деформированную бедренную кость.

Нора поправила кружево на манжете рукава.

– Как сами считаете, скоро вы сможете оперировать? Вскрываете‐то вы уже вполне удовлетворительно.

– Удовлетворительно? – сердито буркнул старый доктор. – Когда это я довольствовался понятием «удовлетворительно»? Должно быть безупречно. Идеально.

Нора в отчаянии закатила глаза. Резкий порыв ветра забросил в заросли туи горсть листьев платана, и блестящие молодые листочки уцепились за зеленые колючки, а распущенные локоны Норы мягкими прядями обвили шею.

– Да вы одной рукой способны сделать то, что большинство хирургов не могут сделать двумя. Мы с Дэниелом оба убеждены, что вам пора возвращаться за операционный стол.

Крофт поджал губы, и кости, которые он перебирал, замерли. Он рассматривал подозрительное костное разрастание.

– Под наркозом я бы это удалил.

– Без сомнения, – согласилась его ученица.

Хорас фыркнул и постучал большеберцовой костью по ботинку.

– Я полюбил научные исследования.

– На самом деле вы любите скальпель, а он любит вас. И мир с нетерпением ждет возвращения хирурга-новатора. Осмелюсь сказать, что в мире медицины без вас совсем скучно. Лекции в Святом Варфоломее проходят рутинно, никто не швыряется банками и не танцует от восторга.

– Я никогда не танцевал!

– Да ладно, ваши ликующие пляски известны всем. Когда у вас что‐то получалось, вы начинали пританцовывать, как балерина.

Наставник опять заворчал, однако Нора только рассмеялась.

– Да будет вам разыгрывать из себя разъяренного старика. Я все ваши секреты знаю.

Он снова фыркнул.

– Значит, я тебя слишком многому научил. – И Хорас провел пальцами по колену, изучая его форму и движение.

– Вам еще предстоит совершить немало открытий. – Нора глубоко вздохнула. – Мою лицензию гильдия отозвать не может, покуда у меня есть поддержка лорда Вудбайна. Но руководство изменило правила. Отныне женщинам, даже имеющим медицинское образование, запрещено вступать в коллегию.

Крофт хмыкнул.

– Это их вина, а не твоя.

Девушка подняла глаза, гадая, понимает ли он, насколько ее тревожит решение коллегии.

– Так ли важно, чья вина? А как же другие, такие как я? Я ведь наверняка не единственная.

– Вот и покажи этим занудам, как они ошибаются, – пробурчал Хорас, снова разглядывая колено. – И продолжай обучать своих повитух. Если женщины вроде тебя еще существуют в мире, поверь, они найдут собственный путь.

Нора прикусила губу.

– Им было бы легче, если бы их тоже вел за собой великий хирург. Вы можете научить их, как когда‐то научили меня. Я бы никогда не добилась таких успехов, если бы… – Она поймала взгляд наставника и на мгновение опечалилась, заметив вокруг ярких пытливых глаз новые морщинки.

– Великий хирург их и поведет, – пообещал он. – Даже если я больше не сделаю ни одного разреза.

Нора в замешательстве наклонила голову набок.

Хорас пригладил встрепанную бороду.

– Голубушка, неужели ты до сих пор не поняла? Ты и есть этот великий хирург. – Он похлопал ее по коленям припухшими пальцами, и на мгновение Норе показалось, что глаза у него опять затуманились. Но тут Крофт повернул голову в сторону приглушенного шума улицы и прокашлялся. – А теперь позволь-ка мне вернуться к моим костям. Еще нужно проделать кое‐какую работу.

Нора повиновалась, заметив, как левой, заметно отощавшей рукой старый хирург вцепился в колено бедренной кости, словно это его успокаивало. Кожу на тыльной стороне обеих рук усеивали пигментные пятна, а волосы, еще густые, но уже совершенно белые, серебрило яркое солнце.

Девушка положила руку на плечо учителю (конечно же, он облачился в свое любимое потертое и местами уже прохудившееся пальто) и поцеловала в макушку.

– И зачем это? – хрипло поинтересовался Хорас, перестав сгибать-разгибать сустав.

– Просто так, – отозвалась Нора. – Продолжайте. У меня тоже есть работа. Если понадоблюсь, я в операционной.

Если бы мы сегодня прогуливались по улицам Болоньи, пробираясь в тени портиков и лавок и вдыхая теплый влажный воздух Красного города, я бы ухватила вас за рукав и повела в один дом по соседству. В лабиринте арочных проулков трудно сказать, где заканчивается одно здание из отполированного временем кирпича и начинается другое, но именно в это зайти нужно обязательно. Будьте осторожны, ступая по осыпающемуся бордюру. Никто не подсчитывал, сколько людей зацепилось носками туфель за битые кирпичи, но достаточно сказать, что мужчины в отделанных кружевом панталонах и женщины в пышных юбках вполголоса проклинали их так же страстно, как и нынешние туристы.

Внутри мы попадаем в прохладный и полутемный музей Палаццо Поджи. Внимание привлекает всё сразу, но я вынуждена вас отвлечь и направить к здешней достопримечательности. Мы пришли посмотреть именно на нее. Объемный автопортрет, выполненный из воска, как и все ее анатомические скульптуры. Полные упругие щеки, подбородок довольно изящный, но упрямый, глаза смотрят чуть влево, губы бестревожны и даже слегка улыбаются, лицо в целом невозмутимое, хотя что‐то явно отвлекло женщину от текущей работы. Руками она то ли защищает, то ли преподносит средоточие человеческого интеллекта – мозг, возлежащий во вскрытом черепе наподобие того, как королям подавали черепаховый суп в разверстом панцире бедного существа. Платье желтовато-розового цвета, щедро украшенное кружевом и атласными рюшами, похоже, нисколько не мешает ее работе, как и многочисленные жемчужные нити, браслеты и кольца с крупными бриллиантами. Темные мягкие локоны соблазнительно спадают на шею, и при виде этой женщины легко представляешь, как, мельком глянув на вас, она тут же возвращается к своим делам, своим открытиям.

Она, собственно, так и поступала, хотя в течение дня немало самых разных посетителей, в том числе и весьма высокопоставленных, от папы Бенедикта до императрицы Екатерины Великой, желало повидать Анну Моранди Манцолини. Они приезжали встретиться с женщиной, которая вышла замуж за Джованни Манцолини, скульптора и профессора анатомии, и впоследствии сама стала не только прекрасным скульптором, но и искусным анатомом, не боявшимся препарировать человеческое тело. В середине XVIII века эта женщина помогла вернуть Болонью, пребывавшую в упадке, на культурную карту Европы.

Возможно, не стоит удивляться, что такая женщина сыскалась именно в Италии. Ведь в колыбели Возрождения нашли прибежище немало художниц, от Софонисбы Ангиссолы до Лавинии Фонтаны и Элизабетты Сирани (простите, что мы так сыплем перечислениями, но трудно устоять: уж очень красивы и впечатляющи итальянские имена). Упомянем и Проперцию де Росси – первую в Европе женщину-скульптора эпохи Возрождения. И хотя она стала одной из четырех женщин, которых знаменитый живописец Джорджо Вазари включил в свой легендарный труд «Жизнеописания прославленных живописцев, скульпторов и архитекторов», женские имена имеют странное свойство стираться из истории, словно их записывают самыми нестойкими чернилами. Однако итальянцы издавна посещают церкви с живописными шедеврами и скульптурами, которые созданы женщинами, так что, возможно, не так уж сложно предположить, что женщина способна изобразить человеческое тело изнутри так же хорошо, как и снаружи. Бок о бок с мужем Анна Моранди Манцолини работала, писала учебники и обучала сотни студентов, а после смерти супруга продолжила их общее дело. Потому‐то мы и отправили в Лондон профессора Перру, чтобы он спас Нору из переплета, в который она угодила, и перевез на континент в Италию, эту страну возможностей.

Болонский университет вообще может похвастаться впечатляющей историей в отношении женщин. Именно там в 1732 году Лаура Басси стала первой в мире женщиной – профессором университета, получив степень доктора наук и назначение на кафедру физики. Учитывая, что голосовать женщинам не позволят еще почти двести лет, это беспримерный подвиг.

Однако, чтобы картина не вырисовывалась слишком радужная, давайте наденем очки истины, которые порой позволяют увидеть вещи в неприятно четком свете. В Болонском университете Нора была одной из немногих представительниц своего пола. Число женщин, желающих получить высшее образование, резко упало после вмешательства в историю невысокого остроносого мужчины по имени Наполеон. И Анна Моранди Манцолини даже на пике славы получала гораздо меньшее жалованье, чем коллеги-мужчины, испытывала финансовые трудности и подвергалась критике со стороны некоторых врачей своего времени. Ее путь не был устлан розами, но она сама его выбрала. И он необычен сам по себе.

Что касается кесарева сечения, то все верят в легенду, будто именно так появился на свет Юлий Цезарь, которого вырезали из живота его матери Аурелии, умершей на девятом месяце беременности, но это сомнительно, учитывая, что мать дожила до некоторых побед сына. Имя Цезарь (в иной транскрипции – Кесарь), скорее всего, происходит от латинских слов «разрез» и «дитя» (caedere и caesones). Древнеримский закон предписывал вскрывать чрево матерей, умерших при родах, и извлекать младенцев.

Рассказывают, что в 1500 году в Швейцарии крестьянин вскрыл живот любимой жене, которая несколько дней не могла разродиться, и мать и ребенок дожили до глубокой старости. Впрочем, дорогой читатель, рассказывают и описывают, как всегда, очень много всего, а сама процедура упоминается в медицинских текстах XVI и XVII веков, так что, по крайней мере теоретически, была известна в те времена. Однако мало кто пытался ее провести, и еще меньше людей после такой операции выжили. По-настоящему доступной она стала только с открытием анестезии с помощью эфира и хлороформа. Бороться же с почти неизбежными послеоперационными инфекциями смогли еще позже: только когда открыли сульфаниламиды, а потом и пенициллин. Но человеческий организм способен на удивительные подвиги, и некоторые женщины и дети действительно выживали и выздоравливали несмотря ни на что.

Борьба Дэниела с дифтерией – отголосок еще одной душераздирающей истории. Это крайне заразное заболевание было известно как «душитель детей». Инфекцию вызывает настолько токсичная бактерия, что выделяемые ею густые отходы образуют на ротоглотке серую плотную пленку. У детей дыхательные пути узкие, и пленка, накапливаясь в них, может постепенно удушать ребенка. Гибсон и Викери были в какой‐то степени правы оба: помещать больных дифтерией в общую палату означало подвергать риску других пациентов, но отправка их по домам была равносильна смертному приговору. Если по возможности очищать дыхательные пути от пленок, пока организм не справится с бактериями, у детей появлялся хоть какой-то шанс справиться с болезнью. Трахеостомию во времена Норы и Дэниела делали, но чаще всего в наиболее срочных случаях. Больным дифтерией трахеостомию обычно пытались проводить слишком поздно или в ненадлежащих условиях, и у детей, и без того сильно ослабленных, возникали новые инфекции. Тогда трахеостомия не была той обычной, безопасной и спасающей жизни процедурой, какой является сегодня.

Сегодня детям делают одну-единственную почти безболезненную комплексную прививку, которая защищает не только от коклюша и дифтерии, но и от столбняка – беспощадной болезни, унесшей жизнь Поцци. Столбнячная палочка – жестокая бактерия, которая заставляет смотреть, как коса смерти неумолимо приближается, пока не сразит больного, медленно и мучительно. Мышечные спазмы настолько сильны, что приводят к переломам костей. Признаемся честно: мы с Джаймой рыдали из-за смерти Поцци. Но это трагическая правда того времени, когда врачи и студенты-медики регулярно умирали от тех самых болезней, которые пытались лечить у пациентов.

Сегодня кесарево сечение ежегодно спасает более восемнадцати миллионов жизней. Число случаев дифтерии в Соединенных Штатах за тринадцать лет резко сократилось со 150 тысяч в год до всего лишь двух – поразительные цифры, которые заставили бы Нору, Магдалину, Дэниела и Хораса плакать от радости.

Нас окрыляет осознание того, как все было раньше и насколько лучше стало теперь, а также возможность представить новые открытия в области медицины.

Регина Сируа

Эта книга многим обязана нашим первым читателям: агенту Дженнифер Вельц и редакторам Дженне Янковски и Анне Михельс. Их энтузиазм и любовь к нашим персонажам всегда вдохновляют, а более разумных советов или лучших защитников и желать нельзя. Спасибо за ваши таланты, которые вы щедро нам дарите.

Благодарим Барбару-Линн Ферлер, магистра медицины, которая не скупясь делилась своим физиотерапевтическим опытом и помогла нам понять, как инсульт повлияет на Хораса.

Мы также в долгу перед друзьями и поклонниками Одри Блейк, среди которых Ариана Филипс, Дайан Данненфельдт, Хизер Холл, Кристина Арреола и Молли Ваксман. Спасибо, что обратили внимание на эту книгу и нашу первую работу «Девушка с ножом».

Благодарим читателей, книготорговцев, блогеров, библиотекарей и книжные клубы, которые рекомендовали наши повествования, и всех, кто вместе с нами путешествовал в Болонский университет и на Грейт-Квин-стрит. Писатель не существует без читателей. Пока чье‐то воображение не оживит написанное, слова останутся лишь чернильными закорючками на бумаге или огоньками на экране. Чтение позволяет нам добиться большего вместе.

Как и в нашей первой книге, медицинские случаи, обсуждаемые в этом романе, взяты из рассказов очевидцев о болезнях и методах лечения в Европе 1840‐х годов, поэтому мы в неоплатном долгу перед мужчинами и женщинами прошлого, которые были пациентами или описывали случаи так ярко и подробно. И уж конечно, мы многим обязаны женщинам-ученым Болонского университета. Если вы хотите узнать больше об этих героических первооткрывательницах в области медицины, отличным началом станет статья Габриэллы Берти Логан «Женщины и образовательная и практическая медицина в Болонье в XVIII и начале XIX века», опубликованная осенью 2003 года в журнале «Вестник истории медицины». Как всегда, мы снимаем метафорическую шляпу перед этими отважными женщинами, которые служили целительницами задолго до того, как их таланты признал мир.

Узнать подробнее о людях, вдохновлявших наших героев, а также ознакомиться с перечнем книг, которые так пригодились нам в работе, можно в исторической справке к нашему первому роману «Девушка с ножом».

Ну и напоследок хотим поблагодарить своих родных, чья поддержка и ободрение заслуживают не просто письменного «спасибо»: никаких слов не хватит, чтобы выразить нашу признательность. Возможно, достаточно пирога и вечной преданности, хотя придумать выпечку, достойную Джеффа, Джастина, Айви, Одри, Блейка, Джульетты и Эдварда, – настоящее испытание для воображения.

У Одри Блейк раздвоение личности, поскольку она является творческим альтер эго писательского дуэта Джаймы Фиксен и Регины Сируа, двух авторов, которые встретились как финалистки литературного конкурса и с тех пор счастливо пишут вместе. Их объединяет любовь к истории, природе, литературе и историям о доблестных женщинах. Обе они – обычные женщины и неразлучные подруги, хотя живут за тысячи миль друг от друга: Джайма родом из Альберты, Канада, а Регина называет своим домом пшеничные поля Канзаса, США. Каждая уже написала по нескольку романов, а эта книга – их второе совместное предприятие и, следовательно, второе произведение писательницы по имени Одри Блейк.

Большой приют жизни и смерти (ит.). – Здесь и далее примеч. пер.

Доктор (ит.).

Минутку (ит.).

Имеются в виду расстояние между серединой нижнего края лонного сочленения и верхушкой копчика (прямой размер выхода таза, в норме равный 9,5 см) и расстояние между внутренними поверхностями седалищных бугров (поперечный размер выхода таза, в норме равный 11 см).

Английские дамы (ит.).

Полая трубка, похожая на иглу, предназначенная для введения в полости и каналы тела человека с диагностической или лечебной целью.

Дословно «ободранные, освежеванные».

Лондонский сумасшедший дом.

Блюдо итальянской кухни: соленое вяленое мясо (обычно говядина), нарезанное очень тонкими ломтиками.

Прошу прощения? (ит.)

Нарушитель (ит.).

Быстрее! (ит.)

Человекоподобный механизм, кукла, выполняющая действия по заданной программе, предтеча нынешних роботов.

Спасибо, профессор (ит.).

Пожалуйста (ит.).

Отец небесный (ит.).

Ин. 11: 25.

Анатомического театра (ит.).

Любовник (фр.).

Ерунда! (ит.)

В бухгалтерских книгах черным чернилами записывали прибыль, а красными – убыток.

Городская библиотека (ит.).

Главное здание Болонского университета, основанного в 1088 году.

Имеется в виду Большой зал юристов в здании Архигиннасио. Название зала связано со средневековым хоралом «Stabat Mater» на музыку Джоаккино Россини, который исполнили здесь 18 марта 1842 года.

Красный город (ит.).

Большое спасибо (ит.).

Поздравляю! (ит.)

Моя дорогая (ит.).

Спасибо от всего сердца (ит.).

Как я хотел бы состариться вместе с тобой (ит.).

Что, во имя Бога, происходит? (ит.)

Большая кухонная плита из железа, с несколькими конфорками и регулируемым нагревом, изобретенная Бенджаменом Томпсоном, графом Румфордом.

Уходи же! (ит.)

Хрящевое соединение двух парных лобковых костей таза, имеющее значение при родах.