В малой гостиной особняка семейства Буатрюдан гости танцевали под фортепьяно. Отмечали Рождество 1849 года. Было уже поздно. В будуаре маркизы собралось так много гостей, что некуда было ступить. Танцы под фортепьяно бывают милыми, а бывают страшно скучными. Постепенно малая гостиная опустела, поскольку гости перебрались в будуар, где не играли и не танцевали.

По ряду причин мы не можем назвать то место, где расположен этот изысканный и изящный особняк, опоясанный садом, спускающимся к Сене. Мы осмелимся лишь намекнуть, что он стоит в ряду известных небольших дворцов, окна которых выходят на террасу, расположенную на противоположном берегу реки, и из них одновременно открывается вид на Елисейские Поля, сад Тюильри и королевский замок, одна из сторон которого смотрит на великолепный ансамбль Лувра, а другая – на роскошную буржуазную улицу Риволи.

В мире имеется немало величественных и прекрасных мест, но именно Париж, как ни один другой город, поражает своим величием и красотой.

В ту ночь набережная Орсе, вдоль которой по причине гололеда специально протянули канаты, была покрыта белоснежной изморозью. Образовавшийся иней будто намеренно подчеркнул греческие пропорции и архитектурные детали особняка семейства Буатрюдан, построенного во времена Людовика XIV. В сгущавшихся сумерках могло показаться, что по каждому карнизу прошлась смелая кисть талантливого мастера. Припорошенные снегом ветки деревьев образовали кружевной узор с крупными просветами, и сквозь них слабо мерцали едва освещенные окна фасада. В тишине, нарушаемой негромким скрежетом плывущих по реке льдин, приглушенно звучала бойкая музыка кадрили.

В такие ночи у людей бедных и одиноких обостряется чувство тоски, но до чего же счастливы те, кому посчастливилось проводить холодные вечера под ярким светом люстр в атмосфере тепла и благоухания!

В проеме одной из дверей, проделанных в ограде особняка, – самой бесполезной из всех дверей, коими оснащаются все особняки, сады которых выходят на набережную, – примостился человек, плотно завернувшийся в простой серый плед. Такие двери именуются «кучерскими», и перед ними обычно располагаются экипажи, дожидающиеся своих хозяев. Кучерская дверь особняка семейства Буатрюдан выходила на улицу Лилль.

Человек спал, подложив под голову обе руки. Плед, которым он был укрыт, заканчивался капюшоном, почти полностью скрывавшим его лицо. Однако в отраженном от снега свете можно было разглядеть изможденное загорелое лицо, прикрытое длинной прядью курчавых волос.

В свое время госпожа маркиза де Буатрюдан унаследовала весьма крупное состояние. У нее имелась единственная дочь, занимавшая видное место в ряду богатых наследниц Сен-Жерменского предместья. Элен де Буатрюдан недавно исполнилось двадцать лет, и она была прекрасна, как ангел. Месяц назад состоялась ее помолвка с виконтом Анри де Вилье.

Маркиза состояла в дальнем родстве с виконтом, которого она знала с детских лет. В свое время покойный маркиз де Буатрюдан, занимавший пост государственного секретаря при Карле Х, являлся опекуном Анри. Семейство виконта не уступало в знатности семейству маркизы. Что же касается его состояния, то виконт, едва окунувшись в светскую жизнь, сразу прослыл человеком расточительным. Злые языки утверждали, что он полностью разорился, однако, по возвращении из дальних странствий, виконт мгновенно выкупил все свое заложенное имущество и теперь считался весьма достойным женихом.

Виконт Анри уже отметил тридцатилетие, но из-за темного цвета лица, на котором ясно читались следы усталости от жизни, он выглядел старше своих лет. Виконт был красив и неизменно элегантен. О его безусловной отваге свидетельствовали дуэли, в которых ему приходилось участвовать, а также слухи о приключениях, которые он пережил в ходе своих странствий. Кроме того, виконт был человеком светским и весьма остроумным. За те шесть месяцев, что по возвращении из путешествий он прожил в Париже, ни один другой виконт не смог оспорить его общепризнанный титул законодателя мод.

Едва увидев свою кузину Элен, он без памяти в нее влюбился. Элен, в свою очередь, навела о нем справки, после чего объявила, что ничего не имеет против того, чтобы стать его женой.

Что привлекло ее в виконте, спросите вы? Ответить на этот вопрос не так просто. Вместо ответа я задам вам встречный вопрос, который наверняка поставит вас в тупик: в каком хранилище исторических документов сто пятьдесят тысяч виконтов, заполонивших парижские мостовые, отыскали свои дворянские грамоты?

Так вот, от остальных виконтов наш виконт отличался, как небо от земли. Дворянский герб виконта де Вилье красовался в Зале крестовых походов Версаля, вследствие чего прекрасная Элен была почти уверена, что обожает своего жениха.

В тот вечер Элен находилась в гостиной, а Анри безраздельно завладел вниманием гостей в будуаре. Пока Элен из последних сил пыталась подбодрить танцоров, Анри, сидя у пылающего камина, с успехом развлекал гостей. Каждый раз, когда умолкали трели фортепьяно, в гостиную проникал звучный голос виконта. Те танцующие пары, что находились ближе к двери, ловили на лету каждое сказанное им слово. В результате они загорались интересом и покидали гостиную, обещая вернуться, да так и оставались в будуаре.

Все наши попытки отыскать достойные эпитеты, чтобы восхвалить красноречие виконта, оказались, увы, безрезультатными.

И вот наступил момент, когда в гостиной остались лишь четыре пары танцоров, то есть ровно столько, чтобы можно было составить кадриль. Покончив с кадрилью, танцоры, нехотя подпрыгивая, уныло сплясали польку, после чего фортепьяно умолкло.

Ну а затем Элен в глубокой задумчивости присела на канапе.

Мне неизвестно, почему Элен оказалась единственной, кого в тот вечер не привлекли речи виконта.

Светловолосая и гармонично сложенная Элен казалась очень хрупкой. Каждая черта ее лица поражала своей утонченностью, в особенности рот, украшением которого служила улыбка, приоткрывавшая два ряда ослепительных жемчужно-белых зубов. Ее голубые глаза отливали темной синевой, отчего казались практически черными. Росту она была высокого, а когда минуту назад Элен сидела за фортепьяно, вам непременно бросились бы в глаза ее восхитительно тонкие маленькие руки потрясающей белизны. К этому добавим, что никогда еще столь крохотные ножки не ступали по коврам нашего благородного предместья. В общем, по единодушному мнению парижского света, Элен была истинным эталоном красоты, а глядя на ее умное и доброе лицо, каждый понимал, что помимо красоты она обладает многими прочими достоинствами.

И все же хотелось бы знать, почему она впала в задумчивость в то время, как виконт понапрасну пытался отыскать ее среди завороженных им слушателей?

Каковы должны быть причины, чтобы девушка погрузилась в раздумья?

Буквально только что, когда гостиная еще была полна танцоров, фортепьяно внезапно споткнулось и зазвучала совсем другая музыка. Вместо отрывистой мелодии, под которую сменяются фигуры кадрили, послышались звуки немецкого вальса, наполнившие воздух гостиной нежными гармоничными вибрациями. И сразу возникло ощущение, что поток возвышенной поэзии хлынул в стоячую заводь скучной прозы. В этой мощно звучавшей музыке скрывалась некая таинственная и пленительная драма: улыбка, за которой прячется разочарование, робкая надежда, дающая утешение отчаявшемуся сердцу, очарование и аромат любовного томления…

Однако Элен не стала танцевать. Она только слушала целиком захватившую ее музыку. Вот почему Элен впала в задумчивость.

Аккомпанировал танцорам незнакомый Элен молодой человек. Его буквально за руку привел старый друг дома генерал О’Брайен. Элен заметила, что, войдя в гостиную, молодой человек сразу оробел и замкнулся в себе. Генерал поцеловал руку Элен. Увидев это, незнакомец отвел взгляд, но его бледные щеки покрыл едва заметный румянец.

Со стороны могло показаться, что, взглянув на Элен, он испытал болезненное и одновременно сладостное чувство. Девушка услышала, как он шепнул на ухо генералу:

– Это она!

Генерал утвердительно кивнул седой головой.

Незнакомец побледнел и застыл, как изваяние. Через некоторое время он тихо произнес, словно обращаясь к самому себе:

– Я узнал бы ее среди тысячи юных дев.

Генерал, продолжая держать незнакомца за руку, направился к маркизе и представил молодого человека как Джорджа Лесли. Маркиза оказала юноше самый теплый прием, избрав для общения с ним несколько покровительственный тон.

Случается, что некоторые имена неотвязно звучат в вашем сознании. Так происходит с докучливым музыкальным мотивом, который вы, помимо собственной воли, день-деньской напеваете про себя. Вот и Элен в течение вечера несколько раз с удивлением отметила про себя, что она непроизвольно шепчет это имя – Джордж Лесли.

Однако взглянула она на него лишь в тот момент, когда фортепьяно, внезапно воодушевившись, заиграло вальс Вебера. Элен вскинула взгляд и, словно впервые, увидела за фортепьяно Джорджа Лесли. Казалось, она ждала этого момента.

Сидя на канапе, она могла одновременно видеть Джорджа Лесли и своего жениха Анри де Вилье, причем Анри она видела не напрямую, а лишь его отражение в зеркале. Различие между этими двумя мужчинами было настолько очевидным, что девушка невольно стала сравнивать их между собой.

Анри отличался высоким ростом, а каждое его движение было настолько грациозным, что стоило лишь взглянуть на него, чтобы сразу понять, что перед вами истинный светский лев. Бронзовый загар, приобретенный им за время путешествий и покрывший правильные и изящные черты его лица, нисколько не лишал виконта некоего не до конца разъясненного свойства, которое именуется изысканностью. Заключается это свойство в том, что его обладатель полностью подходит под описание как театрального героя любовника, так и героя модного романа. Можно даже сказать, что изысканность – это своего рода антифраза[1], и она сродни ироническому прозвищу добрые богини, которое люди из страха давали античным фуриям. Самым главным признаком вожделенной изысканности является бледность лица. Этим качеством виконт Анри обладал в полной мере. Кроме того, он обладал орлиным профилем и живыми блестящими и невероятно выразительными глазами. Речь его была плавной и цветистой, голос был внушительным, а осанка величавой. Высокий лоб обрамляли небрежно уложенные волосы. Среди сотен баронесс любого возраста, проживающих в любом уголке Франции, вы не найдете ни одной, которая не назвала бы виконта Анри очаровательным кавалером.

Элен, как и все светские барышни, находила его обольстительным и красивым. Мысль о том, что она станет его женой, внушала ей чувство осмысленной радости, к которому примешивалась невольная гордость. При этом она уверенно отмечала про себя: «Несомненно, это и есть любовь…»

Что касается человека, исполнявшего вальс, то глядя на него, сразу создавалось впечатление, что в своей черной одежде он чувствует себя довольно скованно, а повязанный белый галстук слишком сильно стягивает его на удивление мощную шею. Плечи у него были широкие, руки красивые, но до того сильные, что оставалось только удивляться невероятной нежности его музицирования. В его лице с резкими выразительными чертами не было и намека на изысканность, присущую лицу Анри. Бросались в глаза широкий круто вздымающийся лоб и огромная голова, покрытая густой шапкой торчащих в разные стороны волос. Такие мощные головы были характерны для исторических персонажей эпохи Кромвеля, и даже напрашивалась мысль, что именно они послужили натурщиками, с которых лепили ту часть головы Джорджа Лесли, что идет от бровей до макушки. Что же касается линии его бровей, то она была столь плавно и нежно изогнута, что прекрасно подошла бы к женским глазам, излучающим чистый прозрачный взгляд. У него были большие глаза, довольно глубоко посаженные, но изящно расположенные на лице, причем их взгляд не прорывался наружу, а задерживался где-то внутри, не покидая зрачков.

У заклинателей змей часто встречаются такие глубоко посаженные тусклые глаза.

Скулы под его глазами довольно заметно выпирали. Нос был прямой с несколько вздернутыми крыльями, словно вышедший из-под резца греческого скульптора. Небольшой небрежно нарисованный рот выделялся благодаря утолщенной нижней губе, а выступающий вперед подбородок придавал лицу удивительную мощь, свидетельствующую об отваге и несгибаемой воле молодого человека.

Как вы понимаете, красавица Элен, в отличие от нас, не подвергала оба лица столь же детальному анализу. Свое впечатление о них она сформулировала так: «Представить себе невозможно, чтобы два высоких, молодых и красивых человека могли до такой степени различаться внешне, как различаются между собой виконт Анри де Вилье и господин Джордж Лесли».

Именно такая мысль родилась в ее голове в то время, как музыкант исполнял вальс.

Когда смолкли звуки вальса, в гостиной раздались дружные и вполне заслуженные аплодисменты. И только руки Элен оставались в покое, хотя с ее стороны это было явным пренебрежением обязанностями хозяйки дома.

Когда же Джордж Лесли, страшно смущенный обрушившимися на него комплиментами, пробормотал: «Я когда-то занимался музыкой… но недолго…», Элен сочла, что такой ответ есть не что иное, как неуклюжая попытка скрыть собственное тщеславие. Подумав так, она сказала:

– Да он артист!

Сказано было жестоко. Кроме того, после этих слов мы уже никогда не поймем, о чем, сидя в гостиной, размышляла в одиночестве красавица Элен, покинутая всеми танцорами.

Она еще долго сидела, погрузившись в затаенные мысли, от которых ее внезапно отвлекли восклицания, донесшиеся из будуара.

– Будет вам! – утверждал чей-то уверенный голос. – Это уж слишком!..

– Чего только не позволяют себе путешественники! – вторил ему другой голос.

Все громко смеялись, и каждый говорил, не слушая собеседников.

Очнувшаяся от раздумий Элен не стала прислушиваться к доносившимся из будуара звукам. Она по-прежнему неподвижно сидела на канапе, словно впала в оцепенение. Затем, оглядевшись, она поняла, что вокруг никого нет и тут же заметила устремленный на нее взгляд Джорджа Лесли.

Элен почувствовала, как сжалось ее сердце, в душу проникло неясное беспокойство, и она сильно побледнела. В свою очередь Джордж Лесли покраснел и быстро отвернулся.

Он стоял прямо напротив Элен, прислонившись к косяку двери, отделявшей гостиную от будуара.

Элен вскочила на ноги. Она была сконфужена и сердилась на себя за то, что поддалась нахлынувшим на нее чувствам. Ну а когда она поняла, что путь в будуар проходит совсем близко от Джорджа, бледность ее щек сменилась пунцовым румянцем. Джордж не смотрел в сторону Элен, но явно угадывал ее местоположение. Во всяком случае, он развернулся и поклонился в ее сторону, проделав это со всей неловкостью недавнего выпускника коллежа, после чего растворился в толпе слушателей господина виконта.

Элен направилась к матери, которая и не заметила ее отсутствия. Увидев ее, Анри де Вилье сказал:

– Дорогая кузина, хотелось бы знать, разделяете ли вы всеобщее недоверие?

Надо сказать, что этих очаровательных девушек, которые, казалось бы, совсем недавно играли в куклы и бормотали что-то неразборчивое, совершенно невозможно застать врасплох.

– Дорогой кузен, – ответила Элен, – когда мама разрешила мне читать Вальтера Скотта, он так меня захватил, что я даже не задумывалась о том, насколько реальны или вымышлены описанные им приключения.

Виконт поклонился. В этот момент Джордж Лесли облокотился о каминную полку. Услышав голос Элен, он вздрогнул и дотронулся рукой до лба. Рука его была холодной, а лоб пылал жаром.

– Я бы всю жизнь слушала нашего кузена, – убежденным тоном заявила маркиза де Буатрюдан. – Кто еще способен рассказывать такие истории?

– Виконту де Вилье следовало бы опубликовать их, – заметил некий виконт, успевший напечатать несколько пустяшных стихотворений в журнале «Ла Мод». – Успех был бы оглушительный!

– Это было бы замечательно!

–Его истории выдержали бы двадцать переизданий, как и произведения господина д’Арленкура! [2]

Анри расплылся в горделивой улыбке.

– О своих путешествиях я рассказываю только близким друзьям, – сказал он. – Излагать их письменно – все равно, что вести диалог с читателем. Полагаю, что читательский мир слишком неоднороден, чтобы можно было вести с ним беседу.

Сказав это, он дал понять, что более не намерен демонстрировать ораторское искусство и уже собрался присесть, как тут же послышался гул неодобрения.

– Вот видите, кузен, – воскликнула маркиза, – все мы считаем, что вы не довели свой рассказ до конца.

– Мы хотим услышать историю, виконт! – потребовали присутствующие женщины.

– Когда я рассказываю вам о том, что видел собственными глазами, – откликнулся де Вилье, – вы кричите, что это преувеличение и даже ложь!.. Все вы, парижане, такие. Все, что не связано с поездками в Висбаден или пребыванием в собственных поместьях, вы воспринимаете с естественным для вас недоверием…

–Это все от невежества,– с улыбкой перебила его некая виконтесса.– Считайте, что мы хором произнесли mea culpa[3], только продолжайте ради Бога.

– Отныне мы будем верить каждому вашему слову, – хором заявили слушатели.

– Я бы чувствовал себя более уверенно, – заметил Анри, – если бы кто-нибудь взялся контролировать мое повествование… беда, правда, в том, что я рассказываю о никому не известных вещах…

– Не стоит клясться на ровном месте, виконт, – промолвил генерал О’Брайен, кладя ему руку на плечо.

–Ба, дорогой друг!– удивился де Вилье.– Вы тоже недавно посетили Зеленые горы[4]?

– Я знаю того, кто вернулся оттуда, – ответил генерал, – и говорю это по той причине, что его рассказы полностью совпадают с вашими.

– Как зовут вашего путешественника? – спросил виконт. При этом черты его лица заметно исказились.

– Джордж Лесли, – ответил генерал.

Сидевшая рядом с матерью Элен живо обернулась и взглянула на Джорджа, который в тот момент неотрывно смотрел на виконта Анри. Джордж по-прежнему неподвижно стоял рядом с камином. Выражение его лица так странно изменилось, что у Элен даже рот раскрылся от удивления.

– Что вы говорите! – воскликнула маркиза. – Господин Лесли побывал в этих таинственных странах?.. Значит, он тоже расскажет нам о своих приключениях!..

Услышав имя Джорджа Лесли, виконт Анри облегченно вздохнул, словно опасался услышать какое-то другое имя. Он напустил на себя безразличный вид и, как и все, взглянул на незнакомца, но тот успел отвести взгляд.

– У меня не было никаких приключений, мадам, – ответил Джордж. – А если что и было, то об этом можно рассказать в двух словах. Я поехал туда в надежде отыскать золото, но ничего не нашел…

Эти слова он выговорил с трудом и явно смущаясь.

– Вот что значит судьба! – заметил виконт Анри. – Я ничего не искал, но обнаружил тонны золота.

Возникший было интерес к незнакомцу немедленно пропал. Все решили, что никто никого не должен контролировать. Путешественник путешественнику рознь. Этому парню, который после каждого произнесенного слова сильно краснел, сходу был вынесен не подлежавший обжалованию приговор. Маркиза отвернулась от него, а когда ее примеру последовала Элен, ее взгляд во второй раз натолкнулся на взгляд Джорджа Лесли. Она вздрогнула.

– Историю, требуем историю! – затянул хор любопытных виконтесс.

Анри спрятал руки за фалды своего черного фрака, дав тем самым понять, что готов продолжить свой рассказ. По будуару пронесся радостный вздох.

– Не передать словами, как я рад, что нашелся свидетель того, о чем я вам рассказываю, – сказал виконт Анри. – Позвольте спросить, господин Лесли, на какой стороне гор осуществлялись ваши поиски?

– На обеих сторонах, – ответил Джордж.

– На севере или на юге Сакраменто?

– На севере и на юге.

– Значит, везде?

– Везде.

Виконт Анри с улыбкой поклонился, расстегнул фрак и извлек из кармана что-то вроде кинжала в ножнах из грубо сплетенной соломы. Его черная роговая рукоятка была испещрена какими-то орнаментами.

– В таком случае, – сказал он, – господин Джордж Лесли должен знать, что это такое.

Джордж резко подался вперед, словно намеревался броситься на виконта, однако сдержался и холодно ответил:

–Это голден-даггер[5].

Анри вытащил нож из ножен. На его широком и остром стальном лезвии были вытравлены золотые узоры. Крестовина ножа была изготовлена из цельного куска золота. Со всех сторон раздались восклицания:

– Покажите! Покажите!

Анри передал нож маркизе, и она пустила его по рукам. Когда дошла очередь до Джорджа, он внимательно рассмотрел его и сказал:

– Это голден-даггер предводителя.

Голос молодого человека звучал абсолютно спокойно. Никто не обратил внимания на смертельную бледность, покрывшую его щеки.

– Что такое голден-даггер? – спросила маркиза.

– Как вы видите, – ответил Анри, – это золотой нож… Люди, пользующиеся этим оружием, называются львами…

– Львами и тиграми!.. – прошептал Джордж.

– Считается, что это коготь льва, – проговорил Анри, принимая нож из рук генерала. – Я расскажу вам, как я вырвал у льва этот коготь.

В будуаре наступила мертвая тишина. Джордж Лесли прислонился к косяку двери и скрестил руки на груди.

Виконт начал свой рассказ

– Впервые я услышал о golden-fever…

– Извольте говорить по-французски,– перебила его маркиза.– Что значит golden-fever?..

– Золотая лихорадка.

– Выходит, в этой стране все сделано из золота! – разом воскликнули три умника, удивленные тем, что они одновременно оказались в одной гостиной.

– Большое спасибо, кузен, – сказала маркиза. – Продолжайте, я вас слушаю.

– Впервые я услышал о золотой лихорадке, – сказал виконт, – когда охотился на бизонов по ту сторону Аллеганских гор в северной части провинции Онтарио. Это невероятно красивая земля! У Купера вы найдете великолепные описания этих мест, но в действительности они гораздо красивее, чем их описал Купер.

Я покинул Балтимор за две недели до начала охоты и собирался вернуться только с началом сезона дождей. В эти места я направился не только для собственного удовольствия, но и из соображений экономии. По моим прикидкам, если бы я смог прожить, питаясь святым духом, то за шесть лет мне бы удалось залатать все дыры, образовавшиеся в моем состоянии. Вот вы улыбаетесь, генерал, а я рекомендую вам именно этот способ добычи золота, как весьма многообещающий даже в сравнении с калифорнийским золотым дном и более эффективный, чем все промывочные машины. Один француз рассказал нам о фантастических россыпях золота, о зарождении Сан-Франциско, который возник прямо из-под земли, как только эта благословенная земля была освобождена от мексиканского владычества, о головокружительных состояниях, приобретенных на берегах реки Сакраменто, и о безумии, одновременно охватившем Америку и Европу. Звали этого француза Бенуа Луэн. Он был родом из коммуны Монмартр, примыкающей к Парижу. Я нанял его в местах золотодобычи, и он прослужил у меня целых полтора года. Теперь он сделался солидным буржуа, проживает в своем родном Монмартре и приобрел в собственность все дома на улице Сен-Дени, которые сдает любителям свежего воздуха. Во времена, о которых идет речь, это был неплохой парень, хотя и плут, ну а сейчас, я полагаю, он вполне успешно освоил ремесло домовладельца и достиг немалых успехов на этом поприще.

Бенуа зарабатывал на пропитание тем, что охотился на бобров на берегах реки Святого Лаврентия. По правде говоря, это не очень прибыльное занятие. Как только я объявил, что собираюсь посетить Орегон, Сонору[6], мексиканскую границу и еще много разных мест, он немедленно изрек:

–В этих местах, сударь, вы не сможете обойтись без слуги… После того как мне пришлось покинуть Францию, я оказался неподалеку от форта Сури и там нанялся в услужение к одному канадскому генералу… Если желаете получить у генерала консультацию, то знайте, что теперь он проживает за рекой Олбани в Новой Галлии[7]…

Чтобы добраться до генерала, пришлось бы преодолеть расстояние в несколько сот лье. Я на всякий случай проявил бдительность и поинтересовался, что заставило его покинуть нашу милую Францию. Он улыбнулся и ответил:

– На этом чертовом диком Западе полезно иметь при себе человека, знакомого с многими ремеслами…

В итоге я принял его предложение. Свои обязанности Бенуа выполнял более или менее добросовестно, а заодно он насобирал по дороге много маленьких кусочков золота (среди них попадались и золотые монеты), на которые впоследствии приобрел свои монмартрские хибары. Это был по-настоящему смелый парень и к тому же ловчила, врун и мошенник. В том путешествии, что я предпринял, любой другой слуга был бы совершенно бесполезен.

Поинтересуйтесь у господина Джорджа Лесли, дамы, и он вам расскажет, сколь плачевно выглядели бы ваши камердинеры в этой адской стране…

– Во время путешествий у меня никогда не было камердинера, – мягко отозвался Джордж.

Что касается дам, то они были слишком благородны от рождения, чтобы позволить себе улыбнуться. От них лишь повеяло ледяным холодом, а виконт тем временем продолжал:

– Как вы сами понимаете, на запад меня влекло отнюдь не страстное желание забраться в местные речушки и насобирать там побольше золотых камушков. Я вовсе не презираю золото, Боже упаси! Но штука в том, что доверчивость давно уже перестала быть моим главным недостатком. Оттого-то я не очень верил всяким россказням, которые так и сыпались со всех сторон. Соблазнился я совсем другим. Мне хотелось стать свидетелем той драмы, что разыгрывается в западной части Американского континента, действующими лицами в которой являются всякие психи и злодеи всех мастей. Я хотел своими глазами увидеть эту пляску смерти, которую исполняют в наши дни. Ее отплясывают дети, молодые люди, зрелые мужчины, старики, женщины, священники… Я, кстати, немало наслушался рассказов о пастырях, забросивших свои приходы и отправившихся на поиски золотых самородков. Я хотел увидеть, как эти обезумевшие люди ныряют в реки, скребут пальцами землю, мучаются от голода и жажды, работают день и ночь, страдают, бурно радуются, впадают в мистическую экзальтацию, а окончательно потеряв голову, обращают к небу бешеные вопли: «Золото! Золото! Золото!»

Подобные оргии происходят нечасто. Когда-то потеряли голову испанцы, добравшиеся до Эльдорадо. В Париже во времена пройдохи Лоу[8] на улице Кенкампуа бесновались впавшие в истерику французы. Вам, конечно, знакома история графа де Орна, кузена регента Филиппа Орлеанского, который убил в забегаловке на улице Вениз пьяного от радости биржевого спекулянта и завладел его кошельком. Подобные проявления вызывают у меня большой интерес. Я вообще любитель трагедий, которые разыгрываются не на сцене, а в жизни.

Мне рассказывали о битвах эпического масштаба, когда озверелые толпы вооруженных кирками людей набрасывались друг на друга, оскверняя своими воплями молчаливые безлюдные пространства. Я потратил немало времени, пытаясь отыскать в Аллеганских горах и на берегах озер дикие индейские племена, но все усилия оказались напрасны. В итоге я отыскал их на западе. Это очень своеобразный мир, в котором обычай имеет силу закона, а справедливость восстанавливается с помощью ножа или карабина. В этом мире царят отвага, не уступающая рыцарской доблести, и подлость, замешанная на алчности. Тот мир ставит во главу угла воинствующий материализм, в котором смешались порок и добродетель, золото и кровь.

Бенуа продал свою лачугу и бобровые шкуры охотнику из прерий, и мы уехали в Балтимор, где я намеревался приобрести экипировку для большого путешествия. Наконец наступило чудесное осеннее утро, и мы отправились в путь. Помню, что солнце вставало за мысом Чарльза, который закрывает вход в Чесапикский залив. Поначалу мы ехали верхом. Не доезжая до реки Потомак, я обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на большой густонаселенный город, залитый солнечным светом. По реке плыли колесные пароходы. Повсюду сновали локомотивы, чередовавшие короткие гудки с пронзительным оглушающим ревом.

– Когда переберемся через горы, – сказал Бенуа, – нас уже не будет беспокоить этот шум.

Бенуа стремился поскорее сбежать из цивилизации. Им овладела жажда странствий и приключений.

Вечером следующего дня мы добрались до Мариетты, где намеревались сесть на пароход, чтобы попасть в Огайо, а затем поплыть вверх по Миссури до Грандетура и безостановочно пересечь бóльшую часть континента. Пароход был забит простыми людьми, ехавшими на поиски счастья в Калифорнию. Все эти американские Язоны только и говорили, что о Колхиде, и каждый мечтал отыскать там золотое руно. Путешествие на пароходе стало комическим прологом к захватывающей драме, свидетелями которой нам вскоре предстояло стать. Многие эмигранты были преисполнены величественных планов, и все как один оказались неисправимыми выдумщиками с мозгами набекрень. Примерно каждый третий из них прежде занимался мелкой торговлей. Попадались весьма колоритные типы, запечатлеть которых был бы рад любой художник. Я ничуть не преувеличиваю, когда утверждаю, что каждый пассажир был автором самого надежного способа поиска золота. Разумеется, никто не собирался раскрывать свои секреты, но многие были бы рады поскорее их продать. Многие везли с собой большие надежно заколоченные ящики, в которых хранились изобретенные ими промывочные устройства, машины для просеивания песка, дробилки, миксеры, сушилки.

Мне запомнился один галантерейщик из Филадельфии. Он вез волшебную буссоль, которая начинала трястись, как только ее клали на золоторудную породу.

Славный галантерейщик был готов отдать свой прибор за миллион долларов. Эти деньги были ему нужны, чтобы избавить свою семью от нищеты.

Однажды вечером Бенуа сказал:

– Мне бы хотелось сшибить доллар-другой прямо на пароходе. Надеюсь, сударь, вы не будете возражать.

– Если только вы заработаете их честным путем, – ответил я.

Бенуа поклялся всеми святыми, что любое незаконное обогащение вызывает у него панический ужас.

После этого он установил свойские отношения с начальником матросского камбуза и принялся скупать у него все пустые бутылки. Вскоре моя каюта была до потолка заполнена бутылками, а когда я спросил, что он собирается с ними делать, Бенуа с улыбкой ответил:

– Я же говорил вам, что собираюсь заработать здесь доллар-другой… Скоро вы все поймете!

Через какое-то время я заметил, что мой слуга стал объектом всеобщего внимания. Я даже слышал, как один пассажир шептал другому:

– Говорят, что лакею джентльмена известен способ… Этот способ действует наверняка!

Иногда перед отходом ко сну я садился напротив планширя и любовался широкой рекой, по которой наш пароход скользил, словно гигантские сани, летящие по льду. После того как все пассажиры расходились по каютам, и на палубе оставались только вахтенная команда и рулевой, Бенуа частенько покидал свой закуток и выходил подышать свежим воздухом. Вдыхая речной воздух, он занимался довольно странным делом. Я собственными глазами видел, как он тащил большую корзину к расположенной за колесом треугольной площадке, вынимал из корзины какие-то предметы, привязывал к ним веревку и окунал их в речную воду. Покончив с этим делом, он хватался за корзину, которая явно становилась гораздо тяжелее, и незаметно уползал в свой закуток рядом с моей каютой.

Однажды утром, помогая мне одеться, он сказал:

– Сударь, прошу простить мою вольность, но не согласитесь ли вы сделать меня своим должником?

– Что тебе понадобилось?

– У вас имеется воск для запечатывания писем, а у меня имеются бутылки. Мне бы хотелось уберечь их содержимое от контакта с воздухом, который плохо действует на летучие вещества.

Когда я услышал эти ученые речи, мне расхотелось спрашивать у него, откуда взялись масляные пятна на моем научном сочинении по химии.

Я отдал ему за спасибо половину имевшегося у меня воска. Произошло это за день до нашей высадки на сушу.

На следующий день после того, как нас с нашими лошадьми высадили на берег, Бенуа вдруг страшно развеселился. Мы отправились в путь в юго-западном направлении, и уже через час Миссури скрылась из виду. Тут-то я и спросил у Бенуа, что он сделал со своими бутылками.

– Надеюсь, сударь, вы понимаете, что я не взял их с собой, – ответил он.

– Тогда стоило ли тратить силы на их запечатывание?

В ответ Бенуа достал из кармана мешочек, набитый золотыми монетами. В нем было порядка семисот, а то и восьмисот долларов.

– Вот сколько я выручил за свои бутылки! – с гордостью сказал он.

– А что в них было, Бенуа?

– Сударь, вы сами видели, как я, стоя на корме, наполнял их водой.

– И вы продали воды из Миссури на четыре тысячи франков?

Бенуа напустил на себя важный вид и торжественным тоном сказал:

– Но ведь бутылки были запечатаны! На каждую бутылку я наклеил этикетку, на которой указан способ употребления… Вылейте воду на землю и, если почва золотоносная, тогда на ее поверхности появятся золотые песчинки… Нет ни одного доказательства, – добавил он с серьезным видом, – что этот метод хоть в чем-то порочен.

– До чего же уморительный тип этот ваш Бенуа! – воскликнула маркиза.

– Восхитительно! Восхитительно! – зашептались дамы.

Маркиза склонилась к сидевшей рядом и шепнула:

– Виконт мастерски умеет рассказывать…

– Неподражаемо, мадам!

– Полагаю, – заключила маркиза, – что с ним моя дочь будет счастлива.

Старый генерал О’Брайен наклонился к ней и, добродушно смеясь, прошептал:

– А как же иначе, дорогая моя? Разве можно быть несчастной с человеком, который так хорошо рассказывает истории?

– Вы злой! – отозвалась маркиза.

Обменявшись мнениями, все умолкли, чтобы более не мешать рассказчику.

Господин де Вилье продолжил свой рассказ:

– Итак, мы оказались в прерии. Великий американский романист уже познакомил вас с этими бескрайними степями Нового Света. Я не собираюсь утомлять вас подробностями нашего конного перехода по прерии, упомяну лишь, что на нас два раза нападали индейцы племени сиу, и что ночью мы стали свидетелями гигантского пожара. Он бушевал довольно далеко от нас и охватил сотни квадратных лье. С собой мы везли запасы провизии, хотя в этих местах довольно много дичи. Что касается Бенуа, то он постоянно вздыхал и мечтательно говорил мне:

–Эх, вот бы перетащить к подножию Монмартрского холма пятнадцать – двадцать арпанов[9] местной земли!

На пятьдесят второй день после отъезда из Балтимора мы добрались до Скалистых гор. Наши несчастные лошади едва держались на ногах, и нам пришлось оставить их в последнем на равнине человеческом жилье, а дальше двигаться пешком. Первую гряду Скалистых гор мы преодолели в промежутке между двумя огромными горами – Лонгс-Пиком и Джеймс-Пиком – высота которых достигает двух тысяч туазов[10]. Сразу за горами перед нами раскинулась великолепная долина, посередине которой протекает река Рио-Браво дель Норте. Здесь на смену английским географическим названиям приходят испанские, а сами мы оказались во владениях потомков небезызвестного Кортеса.

Надо сказать, что потомки этого великого злодея сильно деградировали. Из всех страстей, испокон веков терзавших сыновей Испании, у них сохранилась лишь одна: пылкая и ненасытная жадность.

Два дня мы потратили на отдых в Санта-Фе, после чего добрались до Сьерра-Верде, за которой простираются земли, богатые золотом.

Теперь я расскажу о нашем первом приключении в горах Калифорнии, познакомлю вас с моими добрыми друзьями Голден-даггерами, а также открою вам тайну происхождения необычного холодного оружия, которое только что побывало в ваших руках.

Целую неделю мы двигались под палящим солнцем по берегу Рио-Колорадо, а затем, когда вдалеке замаячили покрытые снегом вершины, свернули к Сьерра-Неваде. Окружавший нас пейзаж менялся с невероятной скоростью. Ровная земля сменилась пересеченной местностью, покрытой небольшими скоплениями деревьев. Вскоре мы ступили на идущую через скалы тропу, справа от которой несся горный поток красноватой воды. Внезапно Бенуа остановился. К моему удивлению, он побледнел и молча указал пальцем на изгиб тропы, расположенный над нашими головами. Я поднял глаза и онемел, но не от испуга, а от восхищения. Посреди дороги резвились два небольших кордильерских льва[11]. Они были проворны и изящны, словно молодые коты.

– Издалека они выглядят очень милыми, – промолвил мудрый Бенуа, – но увидев их вблизи, вы будете неприятно удивлены. Они в два-три раза больше крупного ньюфаундленда, а главе семейства ничего не стоит прикончить вас ударом лапы.

– А сами вы, Бенуа, являетесь главой семейства? – спросил я.

Но он не успел мне ответить. Где-то в скалах прогремел выстрел из карабина. Один из двух львов подпрыгнул на месте, упал, опять поднялся, закачался на краю обрыва, потерял равновесие и упал почти что к нашим ногам. Другой лев подобрался и совершил великолепный прыжок в сторону скал, откуда прозвучал выстрел.

– Зарядите карабин, Бенуа, – приказал я слуге, – похоже, нам теперь есть у кого спросить дорогу.

–Quien vivа? [12] – непонятно откуда донесся до нас голос с сильным овернским акцентом.

–Amigos[13], – на всякий случай ответил я.

Прогремел второй выстрел, после которого осторожный Бенуа мгновенно плюхнулся ничком. Я понял, что и второму льву пришел конец.

Одновременно на том самом месте, где недавно резвились львы, показался авангард колонны. Люди, двигавшиеся нам навстречу, были по преимуществу небольшого роста, коренастые и загорелые, напоминавшие своим обликом персонажей римских барельефов. Одеты они были в своего рода униформу, состоявшую из красной рубахи, ярко-желтого плаща (в этих местах их называют манга) с черными галунами, темно-зеленых бархатных штанов с большими пуговицами и выпушкой по канту и сомбреро из древесной коры с огромными полями, прикрытого пурпурного цвета сеткой. Все были вооружены до зубов.

Когда расстояние между нами сократилось до пятидесяти шагов, их предводитель взял меня на мушку. Я тут же повесил карабин на плечо.

– Вы американцы? – угрожающе спросил он по-испански.

– Мы французы, – ответил я.

Мексиканец опустил карабин.

– Скоро в Европе вообще никого не останется, – опечаленно сказал он, повернувшись к своим товарищам. – Вот и французы до нас добрались!

Сразу после этих слов он скомандовал:

– Вперед марш!

Колонна двинулась в нашу сторону.

Я вежливо посторонился, чтобы дать им дорогу. Одежда этих молодчиков только издали производила неплохое впечатление, а вблизи она больше походила на лохмотья. Когда предводитель поравнялся с нами, он сказал:

–Приветствуйте меня, сеньоры, я adalil[14].

Мы поприветствовали его. Сам же он даже не притронулся к своей шляпе из коры, грозившей развалиться на куски.

Было их человек тридцать. Почти каждый носил на шее толстую золотую цепь, странным образом контрастирующую с их обносками. В центре колонны четверо тащили на носилках неподвижное тело человека, голова которого была замотана красным шелковым платком.

– Этот человек умер? – спросил я.

– Слава Богу, еще нет, – ответил замыкавший колонну помощник командира. – Этот человек стоит сто тысяч пиастров, а за вас вряд ли дадут больше одного экю.

Сказав это, он ткнул пальцем в мою флягу, которую я тут же поспешил ему отдать. Он осушил ее одним глотком и оказался настолько добр, что соизволил мне ее вернуть. Через мгновение командир и ведомые им оборванцы скрылись за поворотом тропы. С обоих львов они на наших глазах содрали шкуры, бросив на тропе трупы бедных животных.

Неожиданно из зарослей остролистного клена, растущего по краю оврага, прозвучал чей-то осторожный голос:

– Если джентльменам угодно отдохнуть, то им это будет стоить по четыре доллара с носа, а я гарантирую им прекрасный обед… Голден-даггеры продали мне четверть туши великолепного быка.

Четверть туши быка! Вы и представить себе не можете, дамы, как действует простое слово roast-beef[15] на воображение голодного путешественника, карабкающегося по заснеженным горам! Мы принялись искать проход, чтобы добраться до невидимого человека, продолжавшего вещать из-за деревьев:

–Мой cot[16] находится в двух шагах отсюда… Там мы и встретимся.

Вскоре мы обнаружили отталкивающего вида хижину, грязную, как жилище эскимоса. Гостеприимный хозяин появился вслед за нами. Он тащил какой-то непонятный предмет, завернутый в матерчатый плащ.

– Располагайтесь, – сказал он, протиснувшись из главной комнаты в клетушку, служившую кухней.

Вскоре до нас донесся приятный запах жареного мяса.

– Кто эти люди, которых мы встретили на тропе? – спросил я.

–Они называют себя Vecinos de la Sonora – Уроженцами Соноры, ваша честь, – ответил наш хозяин, продемонстрировав все богатство своего ирландского акцента. – В прошлом году они увели с собой мою жену… Мне было непросто прокормить это несчастное создание.

– Далеко отсюда Сонора?

– У них длинные ноги и они хорошие ходоки… Кстати, вы чувствуете запах жаркого, джентльмены?

Ноздри Бенуа раздулись сами собой.

– А что здесь надо этим Уроженцам? – вновь спросил я.

– То же, что Голден-даггерам надо в Мексике, ваша честь… Я только что справлялся у них о моей бедной Пегги… Она была для меня страшной обузой!.. Ее мужем стал тот чернявый верзила, что вместе со всеми тащил носилки… Одному Богу известно, как они захватили майора живым.

– Что еще за майор?

– Тот, что был на носилках… Сущий дьявол, ваша честь!.. Новый муж моей бедной жены сказал мне, что, когда она состарится, он приведет ее назад… Разве это по-христиански?

Он вынес из кухни на деревянном блюде несколько больших кусков жареного мяса.

– Ешьте, джентльмены, – сказал он, – ешьте и ни о чем не беспокойтесь.

Мы решительно взялись за быка, проданного Голден-даггерами. Должен сказать, что у меня довольно крепкие зубы, а что касается Бенуа, то он своими зубами мог бы разжевать копченую ногу беговой лошади. Однако все наши попытки прожевать это калифорнийское мясо окончились ничем.

Наш хозяин поглядывал за нами краем глаза и продолжал болтать.

– Если джентльмены явились сюда, чтобы отыскать золото, – сообщил он, – тогда я осмелюсь дать вам один совет: ступайте на север… В этих местах ничего нет… абсолютно ничего!.. Здесь я один с трудом могу прокормиться.

– Да что же это за мясо такое? – воскликнул отчаявшийся Бенуа.

К тому времени я уже давно отодвинул свою тарелку.

–Это бык,– любезно ответствовал пэдди[17], – очень хороший бык… Он немного жестковат, потому что все последние дни находился в замороженном состоянии… Ну да, места у нас тут суровые… ничего не поделаешь… Правда, я тут нашел одно местечко… Я застолбил этот claim[18], отослал извещение в Монтерей и стал его владельцем. Это так же верно, как то, что мы, несчастные ирландцы, для того и родились, чтобы страдать в этих проклятых местах… А потом с гор спустились Голден-даггеры и перерыли всю мою землю. Песок остался, а золото – тю-тю… Надеюсь, Бог воздаст каждому по его делам!

Увидев, что я встаю, Бенуа бросил на стол два доллара.

– Если за этого быка платить по делам твоим, – сказал он, – то тебя следовало бы отходить палкой.

Пэдди предусмотрительно спрятал доллары, после чего сказал:

– Ах, Боже ты мой! Я и подумать не мог, что ваши милости останутся недовольны! А ведь бык так хорош!.. Отдайте мне остальные шесть долларов, джентльмены, не обижайте несчастного бедняка! Знаете, если вы отдадите мне остальные шесть долларов, а это совсем не много за такое хорошее мясо, тогда я расскажу вам, как пройти по горам и не нарваться на Голден-даггеров.

Бенуа сунул было руку в карман, но я жестом остановил его.

– А вот ты и не угадал, – сказал я пэдди. – Я как раз хочу встретиться лицом к лицу с Голден-даггерами… Я отдам тебе твои шесть долларов, если ты покажешь самую короткую дорогу до них.

Ирландец отскочил к двери своей кухни.

– Ему, видите ли, хочется! – воскликнул он. – Я вынужден сообщить джентльмену, что он одержим демонами… Похоже, вам невдомек, что Голден-даггеры ценят человеческую жизнь не дороже тыквенной семечки… Хочется ему!.. А вам не хочется, ваша честь, чтобы вас повесили на веерной пальме или разрезали на куски? Тем более что сейчас они вне себя оттого, что потеряли майора… Нет, нет и нет, этого я вам не покажу! Это было бы не по-христиански… А вот если вы дадите мне двенадцать долларов…

Бенуа замахал руками, но я уже положил на стол двенадцать долларов.

– Храни вас Бог, джентльмены! – воскликнул ирландец. – Если кто-то решил утопиться, то нет смысла прятать от него реку… Идите по тропе, по которой спустились Уроженцы. В пятистах шагах отсюда увидите большой остролистный клен, расщепленный молнией. Поворачивайте направо и идите по ущелью, которое петляет среди скал. Как заметите, что среди деревьев больше не растут пурпурные лианы, значит вы проделали полпути. Тогда опять забирайте вправо и поднимайтесь по склону. Если до захода солнца дойдете до снега, то увидите дым, идущий из трубы большой хижины.

Он отворил дверь своей лачуги и, печально качая головой, сказал на прощание:

– Я не предлагаю вам отдохнуть на обратном пути в моем бедном домике. Это было бы бессмысленно. По крайней мере, никто не скажет, что я вас не предупредил. Из всех, кто поднимался туда, ни один не вернулся назад… Храни вас Господь, а я буду молиться за упокой ваших душ.

Дверь хибары захлопнулась. На повороте тропы мы обнаружили второго убитого льва. Тут-то мы поняли, где наш добрый ирландец брал мясо для готовки. От одного из львиных боков были отрезаны две длинные полоски. Хорош бык, ничего не скажешь!

– Вам что, правда взбрело в голову нанести визит этим Голден-даггерам, – с беспокойством в голосе спросил Бенуа.

– Я приехал сюда, чтобы увидеть как можно больше, – ответил я. – Если считаете, что это опасно, тогда я пойду один.

Мы дошли до разбитого молнией клена. Справа от нас открылось ущелье, темное, как вход в пещеру. Бенуа колебался лишь пару секунд, а потом сказал:

– Ладно, договориться можно со всеми, кроме жандармов… Вперед!

Этот плут Бенуа явно снискал симпатии гостей маркизы. Когда прозвучали последние слова рассказчика, слушатели сидели, не шелохнувшись, и только виконт Анри и Джордж Лесли продолжали стоять. Впрочем, Лесли мог стоять или сидеть, на него все равно никто не обращал внимания. Что касается Элен, то она больше не могла его видеть, потому что генерал О’Брайен встал за ее стулом и загородил Джорджа.

Ну а сам Джордж Лесли был не меньше других увлечен рассказом виконта. Он слушал его с фанатичным вниманием, и по ходу рассказа выражение его лица несколько раз резко менялось. Такой интерес, несомненно, объяснялся тем, что сам Джордж Лесли провел немало времени на американском Западе и, слушая виконта, невольно погрузился в воспоминания.

Мы же со своей стороны отметим, что, когда виконт де Вилье заговорил о некоем майоре, которого Уроженцы Соноры тащили на носилках, обернув ему голову красной тряпкой, Джордж Лесли опустил глаза, и ярко-красный румянец ненадолго тронул его щеки.

– Боюсь, что я вам наскучил, дамы, – прервал повествование виконт, нарочито придав своему голосу горделивую скромность.

– Что вы такое говорите! – воскликнула маркиза.

Со всех сторон донеслись протестующие голоса, а маркиза добавила:

– Анри, поскольку этот оригинал Бенуа живет на Монмартре, вы должны мне его показать!

– Этот Бенуа действительно прелюбопытная личность, – хором подтвердили несколько гостей.

– Я всегда к вашим услугам, – отозвался Анри и поклонился маркизе.

Затем он продолжил свой рассказ:

– Итак, мы полезли в это ущелье. После часа пути пурпурные лианы по-прежнему обвивали деревья, но к тому времени одни породы деревьев сменились другими, а температура воздуха начала так быстро опускаться, что смертельно уставший Бенуа трясся от холода.

Вскоре мы добрались до подъема, круто уходившего вверх, и стали карабкаться по нему.

Теперь с веток деревьев свисали мертвые лианы.

Внезапно горизонт раздвинулся. Прямо перед нами возник крутой спуск, слева появились густые заросли карликовых кипарисов, которые издали можно было бы принять за виноградник, а справа обозначился подъем на вершину горы, густо усеянный кустами земляники, засохшими на сильном ветру. Кое-где виднелись яркие цветы зимней опунции.

Деревья почти исчезли. Изредка встречались колючие кусты, впившиеся мощными корнями в окружающие скалы.

Становилось все холоднее, но подъем был до того тяжелым, что по нашим лицам градом тек пот. Ярко-красное солнце уходило за горизонт.

– Эта дорога тяжелее, чем дорога в рай! – проворчал Бенуа. – Меня не оставляет чувство, что мы направляемся в гости к дьяволу!

Кустики земляники становились все светлее, а затем и вовсе исчезли. Теперь наши ноги скользили по земле, размытой тающим снегом. Вскоре мы оказались в местности, поросшей блестящим белым лишайником.

Когда мы добрались до первого покрытого снегом плато, день уже заметно склонился к вечеру.

В калифорнийской Сьерре дуют леденящие северо-западные ветры, и поэтому снежный покров там гораздо ниже, чем в двух самых крупных цепях Скалистых гор.

После расставания с добрым ирландцем, накормившим нас таким вкусным мясом, нам ни разу не встретились следы присутствия человека. Зато на плато этих следов было хоть отбавляй. Судя по некоторым признакам, здесь недавно происходила битва между Золотыми ножами и мексиканскими Уроженцами.

Посередине плато догорали две хижины, ставшие похожими на две огромные дыры в белоснежном ковре. На затоптанном снегу осталось множество кровавых следов.

От четырех трупов здесь остались такие четкие и прочные отпечатки, что если бы это был не снег, а земляные формы для литья, то в них можно было бы отлить половины бронзовых статуй.

За плато начиналась небольшая долина, поросшая чахлыми соснами, затем белая безжизненная гора вновь устремилась вверх и приобрела форму конуса с раздутыми боками и гигантской выемкой на месте вершины.

В этом углублении не было видно никаких хижин, но из нее тянулись столбы дыма.

Больше всего в открывшемся виде нас поразили две скалы, торчавшие перед впадиной, которые выглядели, как опорные колонны, подпирающие частично обрушенный участок горы. Их похожие, как близнецы, вершины заканчивались одинаковыми платформами, глядя на которые казалось, что кто-то специально установил два пьедестала, намереваясь водрузить на них колоссального размера статуи.

Перед тем как шагнуть в долину, Бенуа остановился и неожиданно схватил меня за руку.

Я проследил за направлением его взгляда, блуждавшего среди черных стволов сосен, и в сгустившейся тьме заметил два красных глаза, мерцающих, как горячие угли.

Я решил, что перед нами какой-то дикий зверь, и схватился за карабин.

В этот момент до нас донесся гортанный звук, и между деревьями проворно заметался человеческий силуэт. Он мгновенно пропал из виду, но я успел заметить кроваво-красное татуированное лицо индейца.

– Если вам угодно, сударь, – спокойно сказал Бенуа, – то мы можем обойти это плато стороной. Сейчас еще не поздно это сделать. Мы можем, словно дети, присесть на корточки и спуститься к основанию холма Сен-Шомон. Тогда мы доберемся до ущелья раньше, чем этот краснокожий детина поднимет тревогу.

Но, как выяснилось, Бенуа ошибся. За деревьями послышался чей-то хриплый голос, и невидимый человек отрывисто прокричал с сильным американским выговором:

– Who goes there? (Стой! Кто идет?)

– Французский дворянин! – ответил я на том же языке.

– French gentlemаn!.. Welcome!.. Go-on! (Добро пожаловать, французский дворянин!.. Подойдите!)

Медлить было себе дороже. Бенуа сунул карабин под мышку, словно это был зонтик, и принялся насвистывать мелодию качучи[19].

– Когда я последний раз насвистывал на Монмартре канкан, – сказал он, – мне даже в голову не приходило, что со мной такое может случиться!.. Возможно, все это уже было начертано на небесах, как говаривал один старый турок, продававший константинопольскую нугу на бульваре Пуассоньер… На вид нуга была неплохая, но, в сущности, страшная дрянь.

Повинуясь приказу, мы подошли ближе, но так никого и не увидели.

Должен признать, что прибытие французского дворянина не произвело в лагере Золотых ножей ни малейшего эффекта.

Однако когда мы прошли еще дальше, до нас начали доноситься самые разнообразные звуки. Какие-то люди разговаривали, пели, а когда ветер дул в нашу сторону, мы явственно слышали, как играют на скрипке.

Когда между нами и двумя упомянутыми симметричными скалами оставалось не более трехсот шагов, перед нашими глазами возникла сцена, которая повергла нас в неописуемое изумление.

На каждом из гигантских пьедесталов теперь стояло по статуе.

Хотя на самом деле это были не статуи, а люди, и каждый из них был вооружен карабином.

Один стоял с голыми ногами в накинутой на плечи короткой мексиканской манге, которую, скорее всего, захватил в качестве трофея в ходе недавней битвы. Второй был в штанах, какие носят моряки, и парусиновом камзоле.

Вскоре между скалами появился третий персонаж.

– Я готов поставить свою мангу против штанов Тони, – твердым и внятным голосом сказал человек с голыми ногами.

– Я ставлю свои штаны против манги Сэма, – отозвался моряк.

Он снял с себя штаны и сбросил их со скалы. Сэм точно так же поступил с мангой.

Третий персонаж поднял с земли поставленные на кон предметы туалета и спросил:

– Вы сделали это добровольно и с дружескими чувствами?

– Мы действуем добровольно и с дружескими чувствами, – хором ответили Тони и Сэм.

– Приступайте, – скомандовал секундант.

Сэм и Тони прицелились друг в друга. Оба выстрелили одновременно.

Оба выстрелили одновременно

Сэм остался на месте.

Тони рухнул со скалы головой вниз. Пуля Сэма пробила ему лобную кость.

Сэм потихоньку спустился и немедленно натянул на себя штаны убитого.

Сидевшие в будуаре слушатели начали недоверчиво перешептываться.

– Тише! Тише! – сказала маркиза.

– Из-за каких-то штанов!.. – протестующим тоном воскликнула некая виконтесса.

– Убить человека! – поддержала ее другая виконтесса.

– Именно так все и происходит в Сьерра-Неваде, дорогие дамы, – подтвердил старый генерал О’Брайен. – Ничто так не достойно доверия, как воспоминания о проделанном путешествии… Тем, кто по-прежнему не верит, предлагаю самим съездить в эти места.

– Хорошенькое дело! – воскликнул Анри де Вилье. – Теперь меня обвиняют во лжи!

– Вовсе нет! – энергично возразила маркиза. – Просто эти дамы не имеют ни малейшего представления о чужеземных нравах и обычаях.

– Простите, что я вас перебиваю, дорогая кузина, – сказал Анри, – но здесь присутствует свидетель… Господин Лесли, ответьте, пожалуйста, видели ли вы что-то подобное на американском Западе?

– Я видел именно то, о чем вы рассказываете, – холодно ответил Джордж.

Лицо Анри де Вилье даже перекосилось от изумления.

– Вы хотите сказать, что вы там были?.. – неуверенным голосом спросил он.

– Был, но не в тот день, – с улыбкой отозвался Джордж.

Виконт облегченно вздохнул. Все головы повернулись в сторону Джорджа, а тот мгновенно вырос в глазах присутствующих после того, как произнес следующие слова:

– Я даже поднимался на одну из этих скал… Но стрелялся я не из-за штанов и не из-за плаща.

Элен смертельно побледнела, а маркиза спросила:

– Кто же стоял на другой скале?

Виконтессы в ожидании ответа Джорджа сладостно содрогнулись. Такая дрожь по всему телу всегда приводит виконтесс в неописуемый восторг.

Джордж ответил:

– Представители молодых наций предпочитают полагаться на Божий промысел… Там, где не действует закон, дуэль считается правом каждого, а подчас и обязанностью… На другой скале стоял человек… Этот человек уже мертв.

Сказав это, он замолчал.

Дамы единодушно решили, что это бледное лицо, высокий лоб и глубокий взгляд являются признаками сильного характера.

Всем показалось, что за вибрирующим голосом Джорджа скрывается какая-то тайна.

Элен в этот момент затаенно страдала. Хотелось бы знать, почему.

– Дальше! Что было дальше, кузен? – нетерпеливо спросила маркиза.

– Я уже почти все рассказал, – отозвался Анри, который выглядел очень озабоченным. – В то время я еще вел себя весьма легкомысленно, и меня очень радовало начало приключений. Я сказал дрожавшему от страха Бенуа:

– Идем дальше!

– Им подстрелить своего, что муху убить! – огрызнулся слуга. – Как же они поступают с чужаками?

– Ирландец предупреждал вас, – ответил я.

Бенуа продолжил насвистывать качучу.

Нам позволили пройти в самый центр их лагеря, который был похож на деревеньку, состоявшую из дюжины хижин и нескольких землянок. Прямо на снегу был расстелен ковер. На нем лежали два человека и играли в триктрак. На рукаве одного из них были нашиты сержантские галуны.

У входа в одну из хижин я заметил того самого индейца, который поднял тревогу.

Между игроками лежали кучки золотого песка и самородков, а рядом находились небольшие весы.

– Ага! – сказал сержант и бесцеремонно оглядел меня с ног до головы. – Вы, значит, и есть французский дворянин? – Затем он без всякого перехода воскликнул:

– Будь я проклят! Этот жулик валлиец выиграл у меня последние десять унций золота!.. Опять я нищий, как… Черт тебя побери, валлиец, придет день, когда я тебя убью!

Тем временем валлиец спокойно сгребал золотой песок и самородки в свою кожаную сумку.

– Хочешь сыграть в долг? – спросил сержант.

– Нет, – ответил валлиец.

– Ставлю свою жизнь против десяти унций!

Валлиец пожал плечами и поднялся.

– Я выиграю! Уверен, что я выиграю! – воскликнул сержант и скрипнул зубами. – Будь у меня на руках десять унций, я бы выиграл сто!..

Несколько Голден-даггеров вышли из хижин, чтобы посмотреть, чем закончится спор. По сравнению с их лицами лица Уроженцев Соноры можно было бы принять за лики святых.

– Кто одолжит мне десять унций? – завопил сержант. – Беру десять унций в обмен на двадцать… на тридцать… на пятьдесят!

Демон игры довел его до исступления.

– Будь здоров, сержант Саундерс, – произнес валлиец, сложив свои пожитки.

– Останься, Ник, Богом тебя прошу!.. Да останься же, негодяй!.. Что бы такое поставить, чтобы сыграть с этим бандитом? Ага! – вдруг радостно воскликнул он, – останься, Ник, я поставлю французского дворянина и его слугу против десяти унций!

Окружившие нас Голден-даггеры покатились со смеху.

Валлиец внимательно оглядел нас, словно пытался понять, тянет ли на десять унций содержимое наших карманов.

Судя по всему, осмотр его удовлетворил. Во всяком случае, он вновь улегся на ковер, вынул весы и отвесил десять унций.

Игра началась. Я скрестил руки на груди и следил за игрой, стараясь сохранять спокойствие.

Валлиец выиграл.

Сержант Саундерс ударом кулака разбил несколько шашек и сказал:

– Чтоб ты сдох, как собака, проклятый валлиец!.. Эй, ты, плати за меня!

Ник бесцеремонно подошел ко мне и попытался запустить руки в мои карманы. Я левой рукой отпихнул его, а правой рукой выхватил из-за пояса пистолет. Ник тоже был вооружен.

– Ах ты собака! – сказал он. – Ты отказываешься платить по долгам сержанта Саундерса?

Я решил не ждать. Пока он поднимал свой пистолет, моя пуля разнесла ему голову, и валлиец Ник рухнул к ногам сержанта.

В тот же момент двадцать карабинов уперлись в мою грудь.

Бенуа впервые за все время нашего знакомства осенил себя крестным знамением.

Сержант Саундерс оглядел неподвижно лежавшего Ника, затем перевел взгляд на меня.

– Уймитесь! – сказал он. – А что бы вы сделали на месте француза?

Стволы нескольких карабинов опустились, но четверо бандитов продолжали держать меня на мушке.

– У Ника был золотой нож, – бормотали они. – Мы должны за него отомстить!

– Уймитесь, говорю я вам! – повторил Саундерс.

Он отстегнул от пояса Ника сумку с золотым песком и бросил ее на весы.

– Сто тридцать пять унций! – воскликнул он. – Ну и ворюга этот валлиец! Он жульничал во время игры… опустить карабины!

– Офицер, – сказал я ему, перезаряжая свой пистолет, – если хотите, я любого из этих бездельников отправлю прямиком в ад.

Сержанту понравилось, что его назвали офицером. Он улыбнулся мне и спросил:

– Хотите забрать золотой нож Ника?

– Почему бы нет, – не раздумывая, сказал я.

Саундерс прицепил себе на пояс сумку валлийца.

– Решено, – сказал он. – Теперь вы наш… Сегодня вечером за ужином вас посвятят в сообщники.

В этом месте виконт Анри де Вилье вновь вынул из кармана свой нож с роговой рукояткой и золоченным лезвием, после чего продолжил.

– Бенуа получил приказ обыскать мертвеца, а я удостоился чести сидеть за ужином рядом с сержантом Саундерсом. Через несколько дней мы с Бенуа в компании Голден-даггеров отправились на прииски Рио Сакраменто.

Виконт умолк и сел в кресло.

В будуаре маркизы наступила тишина.

Конец истории, выражаясь театральным языком, полностью провалился.

На то имелось несколько причин. Во-первых, была скомкана развязка. Во-вторых, за убийством валлийца не стояло ничего душещипательного, что могло бы оправдать любую жестокость. Если бы сюжет продлился еще на месяц и в повествование было бы добавлено больше красок, аудитория, несомненно, стонала бы от удовольствия.

Теперь же дамы были готовы оплакивать бедного валлийца.

Мы уже отметили, что виконт неожиданно чем-то озаботился. Именно поэтому конец истории вышел таким сухим. Если бы в этот момент кто-то захотел заглянуть виконту в душу, то этот кто-то, возможно, обратил бы внимание на его самые последние слова, проливающие свет на озабоченность Анри, который, садясь в кресло, небрежно спросил:

– Вы что-нибудь слышали об этом, господин Лесли?

– Да, – ответил Джордж.

Покажется странным, но этот лаконичный ответ взволновал присутствующих гораздо больше, чем сам рассказ. Мне неведомо, что за романтический ветер вскружил в тот вечер головы слушателей. Никто из присутствующих даже словом не перемолвился со своим соседом, но у всех эта драма породила какие-то смутные чувства.

У многих возникло ощущение, что история, случившаяся за океаном, окажется лишь прологом к каким-то таинственным событиям, которые должны произойти в Париже, причем средь бела дня.

И только наша маркиза, эта фанатичная любительница историй, была довольна.

– Поблагодарите виконта, дамы! – воскликнула хозяйка дома, возмущенная откровенной сдержанностью аудитории. – Именно это я и называю захватывающим приключением!.. Только позвольте, кузен, задать вам один вопрос… Вы так и не объяснили, почему эти негодяи называют себя Золотыми ножами…

– Чего не знаю, того не знаю, кузина… По правде говоря, я не думаю, что за этим дурацким названием что-то стоит…

– Вы ошибаетесь, виконт, – сказал Джордж Лесли. – У этого дурацкого, как вы выразились, названия есть своя предыстория.

– Вам она известна?

– Известна.

– Господин Джордж Лесли, – сказал Анри, – думаю, я выражу желание всех присутствующих дам, если попрошу вас просветить нас на этот счет.

– Конечно! Конечно! – воскликнула маркиза и повернулась к Джорджу. – Что же вы мне не сказали, – с упреком добавила она, обращаясь к генералу, – что вашему протеже известна эта история?

– Он никогда мне ничего подобного не рассказывал, милая дама, – ответил старик.

Все взгляды устремились на Джорджа, и он, как обычно, покраснел. Однако молодой человек быстро взял себя в руки и начал рассказ легко и не торопясь:

– В заснеженных горах часто приходится слышать такую легенду о Голден-даггерах. В конце прошлого века на том месте, где сейчас располагается лагерь майора и его компаньонов, находилась деревня индейцев пауни. Их предки были вытеснены за Кордильеры англичанами-пионерами. Это было многочисленное племя. Их стада паслись по обе стороны гор, а рыбный промысел они вели вплоть до Колорадо.

Предводителем пауни был великий воин, которого звали Аганис.

В те времена вице-королем Новой Наварры был герцог де Медина-Сидония.

Белые Пауни (так называли себя эти индейцы) охраняли свои границы от набегов англичан и других индейских племен. Вице-короля они называли своим отцом. Аганиса приглашали курить трубку мира в городе Сан-Диего, в котором находился дворец вице-короля.

Однажды пришли солдаты Новой Наварры и прогнали с пастбищ лошадей племени пауни. Тогда индейцы отправили к вице-королю двух депутатов и потребовали восстановить справедливость…

Белые Пауни считались высокомерной расой. Их представители держались слишком гордо, и вице-король приказал высечь их розгами.

Когда об этом узнали в горах, Аганис приказал зажечь огонь на вершине горы, которая в настоящее время зовется Голден-даггер.

Следующей ночью вокруг потухшего огня собрались двести индейцев пауни и держали совет.

Вице-король был приговорен к смерти, а привести приговор в исполнение выпало Аганису.

Аганис взял свой томагавк и бросил его в бурный поток.

– Это он подарил мне томагавк, – сказал предводитель.

Он сломал свой лук об колено и бросил в огонь колчан со стрелами.

– Это он дал мне стрелы и лук, – сказал предводитель.

Затем он вырыл в земле яму, зарыл в ней свой тесак и сказал:

– Это он дал мне тесак… Чем я должен убить нашего отца?

Старейшины ответили:

– Наш отец должен умереть! Мы хотим видеть его скальп.

Аганис зарыл свою трубку рядом с тесаком и заплакал.

– Это он дал мне трубку, – сказал Аганис.

Он взял все крупицы золота, собранные им, чтобы купить огненной воды, и спустился на равнину.

Он шел, пока не добрался до испанской деревни. Там он сказал кузнецу:

– Сделай мне золотой нож.

Этим ножом он убил вице-короля и снял с него скальп.

В отместку за убитого вице-короля испанцы объявили на пауни охоту, словно на диких зверей. Само племя они стали называть Cuchillos de oro[20], и с тех пор пауни с гордостью носят это имя.

Американцы по-своему перевели имя племени и стали называть индейцев Голден-даггерс.

В 1848 году, вскоре после того, как Мексику вынудили уступить Калифорнию, из Ботанического залива[21] сбежали семь каторжан. На утлом баркасе они пересекли Тихий океан и захватили участки земли на побережье Орегона.

Эти люди отличались бесстрашием.

Укоренившись на новом месте, они постепенно стали осваивать южные земли.

В то время разразился конфликт между остатками племени пауни, в котором насчитывалось всего два десятка воинов, и группой авантюристов из Теннесси, обнаруживших большое месторождение золота на окраине владений Голден-даггеров. Каторжники помогли Золотым ножам прогнать теннессийцев, а затем ночью устроили резню и перебили оставшихся Золотых ножей.

В живых остался лишь один индеец пауни, перешедший на сторону победителей.

Именно о нем рассказывал дамам господин виконт. Это тот самый индеец с красным татуированным лицом, чьи глаза мерцали ночью в сосновой роще. Зовут его Тоуа, и он личный слуга майора.

Банда победивших каторжников заняла лагерь индейцев пауни и присвоила себе название Золотые ножи…

– Все это очень интересно, – сказал виконт Анри. – Когда я думаю о том, что, возможно, являюсь обладателем золотого ножа, с помощью которого сняли скальп с герцога Медина-Сидония…

– Это не так, – перебил его Джордж Лесли. – Тот нож принадлежит майору, и он никогда бы вам его не отдал.

Слушатели начали шептаться:

– Мы возвращаемся во времена Тысячи и одной ночи!.. Надо же, чтобы такое происходило в девятнадцатом веке!

Генерал О’Брайен наклонился к уху маркизы и что-то тихо сказал.

– Что вы говорите! – воскликнула достойная дама, у которой сразу загорелись глаза.

– Просто он очень застенчивый, – уточнил генерал.

Маркиза поднялась и заспешила к Джорджу.

– Сударь, – сказала она, – ваши чудесные приключения…

– У меня не было приключений, мадам, – перебил ее Джордж, явно смущенный всеобщим вниманием.

– Неужели вы не хотите рассказать о каком-нибудь замечательном случае, свидетелем которого вам довелось стать?

Джордж с укоризной взглянул на старого генерала. Генерал улыбнулся.

– Полно, Лесли, – сказал он, – не тушуйтесь!

– Дамы, помогите мне! – поддержала его маркиза.

С этой минуты Джордж стал центром всеобщего внимания. Ему улыбались двадцать пар очаровательных губок. Не встретив взгляда задумавшейся Элен, Джордж опустил глаза.

– Я знаю только одну историю, – сказал он наконец. – Это история человека, которого господин де Вилье увидел на носилках с головой, замотанной шелковой тканью…

Отовсюду послышались восклицания:

– Пленник Уроженцев!

– Предводитель Голден-даггеров! – добавил Анри, бросив на Джорджа беспокойный взгляд.

– Рассказывайте! Рассказывайте! – заволновалась аудитория.

– Хорошо, – согласился Джордж Лесли, голос которого внезапно стал очень серьезным. – То, что рассказал господин виконт, авансом привлекает интерес к моему рассказу… Я расскажу вам о приключениях молодого графа Альбера де Розена, майора скрывающихся в горах Золотых ножей.

Джордж собрался с мыслями и начал свой рассказ.

–Граф Альбер де Розен является отпрыском славного венгерского рода. Титул графа его отцу, генералу Кароли, был пожалован императором Иосифом. Прежде чем стать графом, Кароли был фактически местным королем. Он являлся наследственным баном[22] Капошвара[23] и всей местности вокруг озера Балатон, включая обширный Баконьский лес.

Желая принизить Кароли, император Иосиф пожаловал ему титул графа.

Когда я повстречал молодого графа Альбера в горах американского Запада, он постоянно горевал по поводу того, что его шпаги недостает защитникам Венгрии, и плакал при этом кровавыми слезами…

– Он молод? – перебила его маркиза.

– Ему еще не исполнилось двадцати пяти, – ответил Джордж.

– Красив?

Джордж Лесли улыбнулся.

– Мужчины не обращают внимания на такие мелочи, – сказал он. – Я слышал, как женщины восхищались графом Альбером… Я знаю, что он высок ростом, могуч и неутомим, и что никто не мог бы похвастаться, что видел, как граф дрожит от страха перед лицом смертельной опасности.

Маркиза поудобнее устроилась в кресле, чтобы не менять позы в течение всего рассказа, и задумчиво произнесла:

– Молод, красив, благороден, отважен… Да это же, дамы, истинный герой романа. Продолжайте! Продолжайте!

К ней приблизился Анри де Вилье и добавил:

– Что касается меня, то мне трудно передать ту радость, которую я испытываю оттого, что знаком с жизнью этого выдающегося человека. Позвольте поинтересоваться, господин Лесли, виделись ли вы с ним лично?

– И не раз, – отозвался Джордж.

– Давайте же слушать, – настоятельно потребовала маркиза, а Джордж Лесли продолжил:

– Когда графу Альберу исполнилось девятнадцать лет, он уже имел докторские степени, полученные на четырех факультетах. В Петербургском университете признали его бесспорный научный авторитет. В двадцать лет он защитил диссертацию, посвященную проблеме независимости Венгрии, и за это канцлер Меттерних выслал его из страны. Местом пребывания ему был назначен Милан, но, покинув территорию Австрии, он сразу направился в Париж. В результате вся его собственность была конфискована.

Когда граф Альбер говорит о Париже, сразу чувствуется, что он обожает этот город. Именно благодаря ему у меня возникло желание пересечь моря и посетить эту столицу мира.

В Париже граф Альбер был вынужден вести скромный образ жизни, не соответствующий его происхождению. Из Венгрии он вывез незначительную сумму денег, и вскоре ему пришлось испытать нужду. Пришлось графу обратиться за советом к старому другу.

– Чем я могу заняться, чтобы пристойно жить в этом городе? – спросил он.

– А что вы умеете делать? – вопросом на вопрос ответил генерал.

Именно генерал был его старым другом. Я не упомянул об этом раньше, потому что сам я познакомился с этим замечательным человеком лишь благодаря рекомендательному письму Альбера. Таким образом, этим другом оказался О’Брайен, которому я обязан возможностью находиться среди вас, господа…

– Ладно, ладно! – сказал старый генерал. – Эти подробности не так интересны!..

После этих слов генерал повернулся к маркизе и добавил:

– Дорогая моя, надеюсь, вы не воспользуетесь случаем и не заставите меня рассказывать всякие истории. Мне они неизвестны, клянусь честью!

– Граф Альбер, – продолжил свой рассказ Джордж Лесли, – сообщил генералу, что он четырежды доктор наук; в ответ генерал покачал головой и спросил:

– А что вы умеете делать?

Этот вопрос поставил Альбера в тупик. Он замкнулся в себе, но генерал проявил настойчивость и сказал:

–Вы же из буршей, а это значит, что вы забияка и дуэлянт…[24] Достаточно ли вы владеете холодным оружием, чтобы преподавать фехтование?

– Я дворянин, сударь, – надменно ответил граф Альбер.

–Я тоже дворянин, причем весьма благородных кровей,– возразил генерал.– Мой предок Диармид О’Брин был королем Ирландии. Но это не помешало мне после падения дона Мигеля, на службе которого я состоял, давать уроки владения шилейлой[25] в Жокей-клубе.

В этом месте старый О’Брайен погрозил Джорджу Лесли пальцем, чем вызвал дружный смех аудитории.

– Да поразит вас небо, Джордж! – воскликнул он. – Этот эпизод моей биографии я собирался вставить в мемуары. Вы украли у меня целую главу!.. Бог с ним, что вы предали гласности тот факт, что я являюсь правнуком монарха, рост которого составлял шесть английских футов. Кстати, отметку его роста до сих пор можно видеть в доме олдермена в Голуэе… Я действительно обучал за плату членов Жокей-клуба искусству владения ирландской дубинкой… Однако если вы скажете обо мне еще хоть слово, я буду вынужден просить сатисфакции!

– Тогда, мой дорогой друг и покровитель, – отозвался Джордж, – скажите сами, что вы посоветовали бедному графу Альберу.

– Мне доводилось слышать, как он играл на фортепьяно, – ворчливым тоном сказал генерал, – а это тоже профессия… Я сказал ему: «В Париже нотная тетрадь стоит четырех дюжин дипломов… Займитесь этим делом, и все у вас получится». Прошу вас, Джордж, давайте оставим эту тему!

– Так вот, дамы, – продолжил Джордж, – граф Альбер последовал совету генерала и, чтобы свести концы с концами, стал давать уроки фортепьяно. Когда он явился в Париж, его сердце было свободно. И вот, одна из его учениц, американка мисс Хеллен Тэлбот, сумела внушить ему нежные чувства.

Рассказ Джорджа был буквально обречен на то, чтобы его постоянно перебивали.

Имя Хеллен Тэлбот невероятно взволновало аудиторию.

Виконт Анри де Вилье так сильно содрогнулся, что привлек внимание генерала, который справился о его самочувствии.

Маркиза несколько раз хлопнула в ладоши. Элен изменилась в лице и заерзала в своем кресле, даже не пытаясь скрыть смущение.

– Ничего себе! – воскликнула маркиза. – Вот так поворот темы!.. Вы, дамы, должны помнить очаровательную Хеллен Тэлбот, единственную дочь члена американского конгресса. Она присутствовала на одном из наших вечеров.

– Да, конечно, – согласились присутствующие. – Она так молода…

– Она сверстница нашей Элен.

– Восхитительная блондинка, – добавил чей-то мужской голос.

– Ее волосы похожи на волосы моей Элен, – уточнила маркиза. – И имена у них похожи, почти одинаковые голоса… потрясающее сходство… все принимали их за сестер!

– Я не встречала сестер, которые так же нежно любили бы друг друга! – со слезами на глазах прошептала Элен.

– Но чем объяснить, – удивленно спросила маркиза, – что мы никогда ничего не слышали об этом знаменитом графе Альбере де Розене при том, что с семейством Тэлбот мы встречались каждый день?

Элен покраснела и опустила глаза.

– А мне кажется, что мадемуазель де Буатрюдан что-то слышала о нем, – совсем тихо произнес Анри.

– Вы правы, сударь, – холодно отозвалась девушка. – В одном из писем Хеллен, отправленном из Балтимора, упоминалось имя графа Альбера… Что же касается удивляющих вас обстоятельств, маман, – добавила она, обернувшись к матери, – вы ведь помните, что в сорок шестом году мы всю зиму провели в Ницце.

– Все это действительно происходило зимой сорок шестого, – подтвердил Джордж.

– Точно, точно! – сказала маркиза. – Мы еще сожалели, что не смогли обнять на прощание нашу дорогую миссис Тэлбот и ее очаровательную дочь перед их отъездом в Соединенные Штаты.

– Вы были знакомы с Хеллен, сударь? – спросила Элен.

Задав этот вопрос, девушка побледнела, но после того как Джордж бросил на нее смелый и одновременно ласковый взгляд, привычный румянец вновь покрыл ее щеки.

Джордж ответил:

– Я достаточно хорошо ее знал и могу утверждать, что никогда не видел столь удивительного сходства… Одно и то же имя, одинаковые возраст, голос, красота… возможно, и души одинаковые…

Затем он добавил, резко повернувшись к Анри:

– Не говорил ли нам господин виконт, что он когда-то проживал в Балтиморе?

– Совсем не долго, – непринужденно отозвался де Вилье. – Так получилось, что там я никогда не встречался с мисс Тэлбот… Когда присутствующие дамы познакомились с ней в Париже, я как раз уехал в путешествие… А почему вы спрашиваете?

– Чтобы вы засвидетельствовали мои слова, сударь, так же как я недавно засвидетельствовал ваши… Я как раз собирался добавить, что, приветствуя по приходе сюда мадемуазель де Буатрюдан, я испытал головокружение… Мне показалось, что я вижу мисс Хеллен собственной персоной… и меня даже посетила одна чуднáя мысль. Мне показалось, что даже чувство любви могло обмануться, столкнувшись с этим волшебным сходством… Я бы очень хотел услышать ваше мнение по этому поводу, сударь.

– Мне очень жаль, но я вынужден ответить вам отказом, сударь, – ответил виконт, в тоне которого проскользнуло легкое высокомерие. – Повторяю, что я никогда не имел чести быть лично знакомым с мисс Тэлбот.

– В конце концов, – заключил Джордж, перенеся исполненный меланхолии взгляд на Элен, – иллюзия не смогла продлиться долго… Два цветка-близнеца теряют сходство, когда один из них благоуханен, красив, крепко держится на своем стебле и полон жизненной силы, а у другого облетают лепестки и он умирает…

– Что вы хотите этим сказать, сударь! – воскликнула, задыхаясь, Элен.

Джордж, чей голос был исполнен печали, медленно произнес:

– Когда я покидал Балтимор, мисс Хеллен Тэлбот была серьезно больна.

– Больна… опасно больна! – перебила его Элен, щеки которой стали белее кружева ее воротничка.

Джордж ничего не ответил. В будуаре повисла гнетущая тишина. Маркиза выпрямилась в кресле. На ресницах Элен блестели слезы.

И только на лице виконта Анри де Вилье сохранялось выражение полного безразличия.

Существует особая категория мужчин, взгляд которых пронизывает собеседника и вскрывает всю его подноготную, под какой бы личиной тот ни скрывался и как бы искусно ни перевоплощался.

Таковы, в частности, выдающиеся дипломаты, хотя послы таким качеством, как правило, не обладают.

Если бы такой человек внезапно появился в будуаре маркизы, то он, возможно, сумел бы понять, что под маской безразличия виконт Анри де Вилье скрывал довольно сильное волнение.

Джордж украдкой взглянул на него. Кстати, Джордж Лесли обладал именно таким взглядом, способным проникнуть в самое сердце. Горькая улыбка тронула его губы.

Он был первым, кто нарушил тишину.

– Я не ожидал, – сказал он, – что это обстоятельство, обнаружившееся по ходу моего рассказа, вызовет всеобщий и столь печальный интерес, тем более, что проявился он именно здесь, вдали от страны, где мне посчастливилось познакомиться с Альбером де Розеном и ангелом (так он называл свою невесту) … Однако, если мадемуазель де Буатрюдан пожелает, то на этом я закончу свою историю.

– Как раз наоборот, – резко ответила Элен. – Я хочу… я желаю знать… я все хочу знать!

– Господи! – добавила маркиза, не склонная слишком долго печалиться. – В этом возрасте природа обязательно возьмет свое!.. Возможно, бедное дитя уже поправилось… Продолжайте, господин Лесли, дамы ждут продолжения.

Джордж заговорил, он не обращался непосредственно к Элен, хотя ей казалось, что эту историю он рассказывает специально для нее:

– Когда-то семейство Тэлбот было очень богатым. Но, как вам известно, мистер Дж.-Х. Тэлбот, отец мисс Хеллен разорился вследствие банкротства банковской системы Юга США, от которого пострадало даже федеральное правительство. Он вызвал к себе жену и дочь, после чего граф Альбер покинул Париж и последовал за дамами в Америку. Его любовь к мисс Тэлбот крепла с каждым днем. Полностью разорившийся мистер Тэлбот прекратил свои полномочия члена конгресса и в попытке восстановить утраченное богатство отправился в Калифорнию. Когда Анри попросил у него руки его дочери, мистер Тэлбот ответил:

– Поженитесь, когда мы разбогатеем. А сейчас поезжайте со мной на Запад.

Вскоре они уехали.

Будучи проездом в Вашингтоне, мистер Тэлбот вступил в конфликт с неким сторонником рабства, который припомнил ему прежние голосования в конгрессе. Как известно, в этой стране главным аргументом в споре является пистолет. Мистер Тэлбот был убит на месте в результате типичной для Америки гнусной дуэли, больше всего похожей на убийство.

Граф Альбер вернулся в Балтимор. Он сжал руки Хеллен и ее матери и сказал:

– Я еду один и вернусь, когда разбогатею. Ждите меня.

Путешествие Альбера было во многом похоже на недавно описанное путешествие господина Анри де Вилье.

Разница лишь в том, что у него не было компаньона.

Занесенную снегом горную цепь он пересек в нескольких лье к северу от того места, где располагались Голден-даггеры, и немедленно занялся поисками золота. Как мы помним, в Париже ему не пригодились его дипломы, зато в Америке Альберу очень помогли полученные знания в области геологии. Прошло немного времени, и он обнаружил богатые месторождения золота. Однако от одной мысли, что ему придется самостоятельно разрабатывать эти месторождения, Альберу становилось не по себе.

Тем не менее он нанес свои claims на карту, составил заявку и стал формальным владельцем открытых им месторождений, защитив свои права настолько надежно, насколько это возможно в стране, где полуслепое бюрократизированное правосудие безуспешно борется с разнузданным варварством откровенных бандитов.

Альбер сразу столкнулся с необходимостью решения сложных технических задач. В первую очередь, требовалось построить землечерпалку и соорудить плотину, чтобы перекрыть один из притоков реки Льюис, именуемый Торренте-Санто.

Пытаясь спилить первый огромный клен, граф Альбер ободрал в кровь свои нежные белые руки. Впоследствии граф не раз падал от усталости и засыпал рядом с этой проклятой пилой, с помощью которой он надеялся добыть горы золота.

Потребовалась неделя, чтобы соорудить из кленовых веток жалкую хижину и устроить укрытый от дождя очаг, на котором можно было жарить подстреленную дичь.

Ему не хватало инструмента, а имевшиеся орудия труда были очень плохими, но зато он был прекрасно вооружен.

Однажды ночью граф трудился при свете луны, строя плотину, чтобы перегородить реку. Внезапно к югу от его claim послышались выстрелы.

Альбер побежал на звук выстрелов и увидел индейца, вооруженного одним лишь топором, который отчаянно защищал белую женщину от трех бандитов, которых он поначалу принял за мексиканцев.

Правило гласило, что в таких ситуациях никто не должен вмешиваться. В стране золотодобытчиков безраздельно властвует жестокий закон: каждый сам за себя.

Одного мерзавца граф Альбер убил выстрелом из карабина, а двух других обратил в бегство.

Раненый индеец дополз до графа на коленях и стал целовать его ноги. После той ночи пауни Тоуа стал слугой или, правильнее сказать, рабом графа Альбера.

Индейцы никогда не устают мстить и любить.

Граф Альбер распахнул двери своей хижины для Тоуа и его жены, которую звали Лиль. Молодая и красивая Лиль была испанкой и прежде проживала в одном из приграничных районов. Тоуа и Лиль были венчаны по христианскому обряду.

Именно от Тоуа граф Альбер узнал, с какими бандитами ему пришлось иметь дело.

Все трое были Голден-даггерами.

Кроме того, Тоуа рассказал ему о том, как его племя пришло в упадок, а также о резне, в которой ему удалось выжить.

Отмечу еще одно обстоятельство, свидетельствующее о том, с какой скоростью все меняется в этой стране. После того, как вырезали последних пауни, прошло всего два года, однако в поселении, занятом Голден-даггерами, оставалось лишь четверо бандитов, участвовавших в памятной резне. Многие из них разбрелись по стране, движимые нескончаемой страстью к перемене мест, терзающей жителей Калифорнии. Кровью же остальных Тоуа омыл свой топор.

Как истинный индеец, он не мог сидеть сложа руки, пока оставались живы убийцы его соплеменников. По этой причине он никогда не ночевал в хижине Альбера. Еще до темноты он бесшумно исчезал вместе со своей женой и возвращался лишь на рассвете. Часто Тоуа говорил графу:

– Кости моего отца омылись кровью.

Это означало, что еще один Голден-даггер, стоявший на часах или спавший в гамаке, лишился своей головы, и что Тоуа пролил несколько капель его крови на могилу своих предков.

С утренней зари и до вечера Тоуа и его жена работали вместе с графом. В конце концов им удалось перегородить реку, соорудив плотину из бессчетного количества досок. Затем граф с двумя своими помощниками запустил землечерпательную машину. Она была очень несовершенной, но кое-как работала.

Этой машины было достаточно, чтобы промывать речной песок, в котором содержалось огромное количество золота.

Однажды граф Альбер написал в Балтимор письмо, в котором сообщил, что вернется через год и вернется богатым.

Наземные средства сообщения в этой стране трудны и ненадежны. Впоследствии граф Альбер узнал, что ни это письмо, ни остальные письма не дошли до адресатов.

Однажды утром Тоуа зарыл в землю свой окровавленный томагавк и сказал:

– Этот был последним.

Следующей ночью он спал на сухих листьях вместе со своей женой. Но враги сумели выследить его. Вскоре неподалеку от хижины были замечены Голден-даггеры. Тогда Тоуа срубил деревья и из их стволов соорудил оборонительные укрепления, в которых проделал бойницы. В самой хижине имелось три карабина и большое количество боеприпасов.

В свою очередь граф Альбер принял дополнительные меры предосторожности. Он тайком на небольшом расстоянии от укреплений вырыл яму и сложил в нее значительное количество добытого золота.

Ни по каким внешним признакам невозможно было определить, где находится яма. Чтобы отыскать это заросшее травой место требовались немалая сообразительность и компас.

– Если со мной случится несчастье, – сказал граф Альберт Лиль и Тоуа, – вы возьмете веревку и наметите прямую линию от хижины до середины плотины. Затем с компасом в руке вы подойдете к подножию Солдата…

Солдатом называли высокую белую скалу, стоявшую в двухстах шагах от хижины.

Эту каменную глыбу назвали Солдатом, потому что издали она была похожа на застывшего часового.

Подойдя к Солдату, вы наметите с помощью компаса вторую линию, которая должна идти строго по стрелке. Начинайте копать в том месте, где вторая линия пересечется с первой. Там и найдете золото.

Лиль заплакала. Тоуа приложил руку к сердцу и сказал:

– Хозяин, зачем Тоуа золото, если не будет вас? Тоуа не сможет жить, если не будет хозяина.

– Если я умру, – ответил граф, – Тоуа будет жить, чтобы исполнить мою последнюю волю.

Глаза индейца засверкали.

– А также для того, чтобы отомстить за вас, – добавил он.

– Слушайте меня внимательно, – сказал граф. – Вот моя последняя воля: на другой стороне Американского континента в городе Балтиморе я оставил самое дорогое для меня существо. Это юная девушка, которая, если будет угодно Богу, станет моей женой. Все золото принадлежит ей, я добывал его для нее… До Балтимора путь неблизкий, но вы пройдете его…

– Мы сделаем это! – ответили Тоуа и Лиль.

– В городе вы спросите, где живет вдова депутата Тэлбота, постучитесь в дверь ее дома и скажете ее дочери, моей невесте: «Хеллен, Альбер умер за вас, а это принадлежит вам…»

Голден-даггеры не трогали их в течение шести месяцев. Однажды ночью граф спал после тяжелого трудового дня. Его разбудил едва слышный шум.

У его изголовья стояла Лиль.

– Хозяин, – сказала она, – берите ваш карабин.

Граф резко вскочил, и в этот момент раздался выстрел. Тоуа уже находился у бойниц. Он застрелил одного из Золотых ножей, когда тот пытался топором прорубить проход в зеленой изгороди.

Лиль схватила третий карабин.

Хижина была защищена тройным кольцом обороны: зеленой изгородью, глубокой траншеей и укреплениями из стволов деревьев.

Пять ночей граф, Тоуа и Лиль держали оборону. Каждый раз на рассвете Голден-даггеры убирались восвояси, унося своих мертвых.

Они клокотали от ярости и, уходя, кричали:

– Следующей ночью мы разрежем тебя на куски!

На шестую ночь Голден-даггеры подожгли хижину. В ходе схватки были убиты их майор и еще двенадцать человек.

Альбер де Розен вышел из объятого пламенем дома, вскарабкался на укрепление, сделал последний выстрел из карабина и бросил ставшее бесполезным оружие.

Он скрестил руки на груди и стал поджидать врагов. Голден-даггеры крепко связали его и привели в свой лагерь. Лиль и Тоуа также стали пленниками.

На следующий день бандиты собрались на горе, чтобы выбрать нового предводителя.

Дело дошло до поножовщины, но никто так и не набрал нужного количества голосов.

Сержант Саундерс и один канадец по фамилии Болтон набрали по четыре голоса каждый, кое-кто набрал три голоса, еще несколько человек по два, и человек тридцать проголосовали сами за себя.

– Слышишь, ты, любитель копошиться в песке, – сказал Саундерс графу Альберу, спокойно взиравшему на орущих бандитов, – пока мы не разрезали тебя на куски, скажи нам, что ты думаешь по этому поводу.

– Я думаю, – ответил Розен, – что вам самое время хвататься за карабины… Мой пес по кличке Лев учуял Уроженцев.

Лев был прекрасным псом из южных районов страны. Тоуа отбил его у мексиканцев. Он за версту чуял Уроженцев Соноры.

– Тревога! – крикнул в тот же момент часовой, стоявший на вершине горы.

Сразу началась страшная суматоха. Все хотели командовать, и никто не желал подчиняться.

Часовой сделал выстрел из карабина и убежал с вершины.

Саундер метнулся к Розену и висевшим у него на шее ножом перерезал веревки.

–Разрази меня гром!– воскликнул он.– Мойщик песка убил тринадцать наших товарищей. Он отлично дерется… Я за то, чтобы он стал нашим майором[26]!

Все единодушно его поддержали, а сержант сказал:

– Командуй нами, джентльмен, мы вернем тебе твое золото.

Ему вернули карабин, и он тут же приказал освободить его товарищей. Когда мерзавцы идут на битву, им безразлично, кто ими командует. Розен встал во главе Золотых ножей и отбросил Уроженцев к основанию горы.

По окончании сражения каждый принес Альберу клятву повиновения.

И только Болтон вместо того, чтобы принести клятву, сильно ударил его по руке и сказал:

– Хочу убедиться, что кровь мойщика песка такая же красная, как и моя.

– Хочу убедиться, что кровь мойщика песка такая же красная, как и моя.

По правилу, принятому у Золотых ножей, никто не вправе отказаться от дуэли. Болтон поднялся на одну из скал-близнецов, о которой рассказывал виконт, а Розен вскарабкался на другую. Болтон слетел со скалы вниз головой, и на этом все было кончено. Так граф Альбер стал майором Голден-дагерров.

Пока он командовал этими бандитами, несчастные искатели золота во всей округе обрели покой или что-то похожее на него. Графу, конечно, и в голову не пришло заниматься таким безнадежным делом, как приобщение подчиненных ему дикарей к культурной жизни, зато он научил их извлекать золото из Торренте-Санто и направил их воинственный пыл на усмирение мексиканцев.

Мексиканцы же, как водится, поклялись отомстить ему…

В те времена, – сделал отступление Джордж Лесли, – мне посчастливилось довольно близко познакомиться с графом Альбером. Полагаю, что я даже проник в его самые сокровенные мысли. Не знаю, каким бы он стал, если бы оказался в менее экзотических обстоятельствах, но могу засвидетельствовать, что у графа было отважное сердце и ясный ум…

– И только? – воскликнула маркиза. – А вот я считаю, что он настоящий герой! Что скажете, дамы?

Большинство присутствующий виконтесс высказались за то, чтобы объявить графа Альбера де Розена героем.

Анри де Вилье улыбнулся своей будущей теще и повторил:

– Он и вправду герой, кузина, настоящий герой.

Джордж Лесли решил перевести дух и поискал взглядом Элен. Он увидел, как девушка поднесла к губам руку маркизы и с задумчивым видом поцеловала ее.

– Альбер де Розен потерял зрение в тот самый день, когда господин виконт встретил мексиканцев, тащивших на носилках своего пленника, – произнес Джордж.

Элен выпустила руку матери и бросила на Лесли опечаленный взгляд.

– Он ослеп!.. – прошептала она.

– Граф Альбер ослеп! – хором повторили присутствующие.

– Незадолго до того, как господин де Вилье увидел графа на носилках, – пояснил Джордж Лесли, – пороховая вспышка ударила Альбера по глазам, лишив зрения.

Из всех гостей маркизы один только виконт Анри де Вилье не испытал тягостного чувства после последних слов, сказанных Джорджем Лесли. Образ Альбера де Розена вызвал всеобщий интерес. В нынешнем свете страстно обожают именно таких безумных героев.

Приходится признать, что с этого момента фигура виконта де Вилье отошла на второй план.

В самом деле, разве можно сравнить рассказ о мелких приключениях любопытствующего скептика с повестью о битве титанов и об истинной страсти?

Присутствующие дамы успели по уши влюбиться в этого странствующего рыцаря, покинувшего венгерские равнины, чтобы померяться силами с американскими дикарями и бандитами. Все переживали, узнав, что его тяжело ранили.

Бесстрашный, не знающий поражений Альбер де Розен был слеп!

Одно казалось по меньшей мере странным: две истории, рассказанные одна за другой, оказались тесно связанными между собой. Виконт попал в плен к Голден-даггерам как раз в тот момент, когда Альбер де Розен был похищен Уроженцами Соноры!

– Лагеря мексиканцев и Золотых ножей расположены далеко друг от друга. В прошлом граф Альбер не раз преследовал Уроженцев Соноры до Сан-Фелипе, где в заснеженных горах находится их лагерь.

Путь до лагеря был долгим и мучительным.

Пленнику не раз приходила в голову мысль, что в любую минуту он может умереть.

Уроженцы из жалости обернули его голову шелковой тряпкой. Это помогло графу сохранить надежду и присутствие духа. Для самоуспокоения Альбер решил, что именно из-за тряпки на глазах он ничего не видит.

По прибытии в Сан-Фелипе тряпку сняли, и когда граф понял, какое несчастье его постигло, он едва не лишился рассудка.

Сан-Фелипе представляет собой небольшую деревню, расположенную к югу от Рио-Хила. Вокруг нее простирается плодородная, но не распаханная равнина, большая часть которой занята затопленными рисовыми полями, которые по осени сами собой засеиваются разносимыми ветром семенами. Золотоносные жилы, прославившие землю Соноры, находятся гораздо южнее. Сан-Фелипе состоит из четырех десятков хижин, расположенных вокруг деревянного форта, внутри которого выстроена довольно высокая башня.

С архитектурной точки зрения башня представляет собой простейшее сооружение в виде огромного цилиндра без каких-либо выступающих закраин.

Именно там и поместили графа Альбера.

Кое-кто из жителей деревни потребовал, чтобы его немедленно умертвили, но староста и его помощники надеялись получить за графа выкуп. Ненависть и скупость – вот две страсти, которые больше всего распространены среди испанцев, и сердце истинного мексиканца всегда мечется между ними. Уроженцы настаивали на казни, но остались в меньшинстве. Они считались горячими головами, а их стремление получать удовольствие от убийства врага было объявлено порочным. Будь у Шейлока такие же, как у них, вкусы, он умер бы с голоду на соломенной подстилке.

Звали старосту сеньор Хуан-Мария Тристани. Мужчина он был солидный, молчаливый и худой, как Дон Кихот. Питался староста табаком, шоколадом и свежей водой. Этот образцовый христианин постился три раза в неделю, но при этом был отпетым вором.

У него была двадцатилетняя дочь, которую звали донна Кармель[27].

Видеть ее несчастный Альбер де Розен был не в состоянии, но зато ее голос проникал ему в самое сердце. А еще граф Альбер слышал, что она красива, как ангел.

Особенно хороши были ее волосы. Все только и говорили о ее волосах, черных, как гагат, и мягких, как шелк. Когда она их распускала, волосы, как сказал поэт, «падали к ее ногам, словно королевская мантия».

Наблюдавшая за Джорджем Лесли Элен в этот момент опустила глаза, как будто в них ударил нестерпимо яркий свет.

– Добросердечная донна Кармель, – продолжил рассказ Джордж, – узнав, что пленник ослеп, попыталась его утешить и попросила отца разрешить ей посетить башню.

Староста согласился, но приказал ей сообщить майору, что Уроженцев устроит выкуп за него в размере восьми тысяч унций золота.

Когда донна Кармель вошла в камеру, пленнику, проводившему дни в угнетающей тьме, показалось, что в узилище проник солнечный луч. Она присела у его изголовья. Повязка, наложенная на глаза графа, придавала ей уверенность в собственной безопасности.

Уходя, она просила его положиться на волю Господа и тем самым укрепить свой дух.

– Я еще вернусь, сеньор кавалер, – сказала она.

Альбер попытался поцеловать ей руку, но она отдернула ее и выбежала из камеры.

Визит ангела благотворно повлиял на состояние графа, который в ту ночь впервые спал спокойно.

Пришла она и на следующий день. Альбер прижался губами к ее мягкой ароматной руке. Девушку он видел сердцем, и она казалась ему прекрасной.

На третий день, когда донна Кармель покидала пленника, ее голос дрожал. Она сказала графу:

– Будьте мне братом, а я стану вашей сестрой.

На четвертый день ее голос дрожал еще сильнее. Она спросила, любил ли он когда-нибудь.

Граф Альбер проявил себя истинным джентльменом. Он раскрыл ей свое сердце, в котором навеки запечатлелся образ Хеллен.

– Раз вы ее любите, то и я ее полюблю, – прошептала донна Кармель.

Розен понял, что по ее щекам текут слезы.

Тем временем староста каждое утро спрашивал у дочери, когда наконец майор заплатит выкуп.

С того дня Розен и Кармель часто говорили о Хеллен, и долгие часы неволи наполнялись приятным умиротворением. Иногда Кармель говорила:

– Как она, должно быть, скучает вдали от вас! Если бы ваша Хеллен была мексиканкой, – добавляла она, – она не отпустила бы вас одного… Я бы сказала своему жениху: «Я хочу быть твоей женой и делить все опасности на двоих…»

Так прошло несколько месяцев. Днем в башне стояла удушающая жара. Часть ночи Розен сидел у окна, подставляя лицо свежему северо-восточному ветру.

Этот ветер прилетел из Балтимора. Там он ласкал волосы Хеллен.

Однажды вечером граф лениво сидел у окна, погрузившись в раздумья. Внезапно послышался какой-то стук. Альбер вздрогнул и вскочил на ноги.

Оказалось, что ветер донес до него условный сигнал, посредством которого граф общался в лесу с Тоуа и Лиль.

Сначала он решил, что ему послышалось. Но сигнал повторился и больше уже не звучал.

Розен высунулся из окна, чтобы попытаться уловить какой-нибудь новый звук.

Но деревня безмятежно спала.

Был слышен лишь свист ветра, несущегося над бескрайней саванной.

Едва Альбер улегся в постель, как вдали раздался выстрел из карабина.

– С таким звуком стреляет карабин Тоуа! – воскликнул Розен.

После этого вся ночь прошла в ожидании новых сигналов.

Утром донна Кармель появилась раньше обычного и сказала:

– Люди видели, как вокруг укреплений бродил какой-то индеец.

– Это мой слуга, мой добрый друг! – воскликнул граф. – Богом заклинаю, Кармель, спасите его!

– Я спасу его, – сказала Кармель.

Она пошла к старосте и сказала:

– Сеньор, рядом с деревней появились сообщники пленника. Какой-то индеец посылает ему сигналы.

– Я это знаю, – ответил Хуан-Мария Тристани. – Наши часовые, слава Богу, не глухие и не слепые.

– Знаете ли вы, что этот индеец явился к нам, чтобы обсудить с узником размер выкупа? – спросила донна Кармель.

Староста тут же позвал своих охранников и приказал им тщательно следить, чтобы с индейцем ничего не случилось.

– Все это время мы исправно кормили кавалера, – сказал он, – и теперь имеем основания попросить восемь тысяч пятьсот унций.

Дона Кармель пообещала отцу, что она будет присутствовать на переговорах узника с индейцем и не допустит, чтобы они сговорились о побеге.

Тоуа продолжал бродить вокруг укреплений и в конце концов был схвачен, после чего, как это принято у индейцев, он не произнес ни слова. Донна Кармель приказала отвести его в башню и отослала охранников.

Граф, Тоуа и донна Кармель остались в башне одни.

Индеец по-прежнему молчал, потому что он не был знаком с Кармель.

– Говори, Тоуа, – сказал граф. – Это моя сестра.

Тоуа, державшийся скованно и бесстрастно, бросил на девушку удивленный взгляд.

Не говоря ни слова, он взял ее руку

Не говоря ни слова, он взял ее руку и приложил к своей голове.

– Так что ты хочешь мне сказать? – спросил граф. – Лиль с тобой?

Тоуа опустил голову, и тяжкий вздох вырвался из его груди.

– У Тоуа больше нет жены! – тихо произнес он.

После этого он добавил странным тоном, в котором слышалась болезненная гордость:

– Тоуа сам ее убил.

– Этот человек убил свою жену! – с ужасом в голосе воскликнула Кармель.

– Тоуа не похож на обычных людей, сеньора, – сказал граф. – Почему ты убил жену, Тоуа?

– Потому что она выдала тайну моего хозяина, – ответил индеец.

Больше граф не задавал вопросов.

Кармель с испугом смотрела на татуированное лицо индейца-пауни, а тот, помолчав, протянул вперед руку и заговорил:

– А еще Лиль предала Тоуа, своего мужа… Тоуа все расскажет своему хозяину… Один бледнолицый пришел в наш лагерь со своим слугой. Он был родом из Франции. Мы с Лиль прозвали его Золотой язык, потому что всем нравилось, когда он говорил… Голден-даггеры прозвали его слугу Могиканином. Золотой язык какое-то время оставался в нашем лагере. Это он отговорил сержанта отправиться в экспедицию, чтобы освободить вас. Его слуга говорил с молодыми людьми, и они ему сказали, что мы с Лиль знаем, где зарыто сокровище. Женщины не умеют хранить секреты. Ведь молодые люди не колдуны и сами не могли узнать секрет Лиль.

– Поэтому ты ее и убил? – перебил его граф.

– Нет, – ответил Тоуа. – Пусть майор подождет, и тогда он все поймет… Однажды вечером Золотой язык явился в хижину, в которой находились мы с Лиль. Он принес бутылку рома и сказал: «Хотите выпить?» Мы выпили. Золотой язык тоже приложился к горлышку бутылки. Не знаю, пил ли он. Когда бутылка опустела, Лиль стала петь и танцевать. Она была пьяна.

Золотой язык сказал:

– Если мой брат Тоуа захочет, я принесу еще сто таких бутылок рома.

– Тоуа хочет, – ответил я.

– Тогда Тоуа должен говорить со мной честно и откровенно.

– Спрашивайте, Тоуа все вам скажет.

– В каком месте майор зарыл свои слитки?

Но Тоуа не из тех, кто пьянеет от полбутылки рома! Он сказал Золотому языку: «Пошел вон!»

И он снял с крюка свой томагавк, который висел на двери вигвама.

Золотой язык ушел.

На следующий день Тоуа пошел взглянуть, как обстоят дела в том самом месте между Солдатом и плотиной. Когда он вернулся, Лиль пела и танцевала. Лиль была пьяна.

Тоуа ударил свою жену по лицу, потому что жена не может напиваться без своего хозяина.

Потом в течение нескольких дней Тоуа видел, как Могиканин, слуга Золотого языка, бродил вокруг его вигвама.

Однажды утром все стали искать француза и Могиканина, но так и не нашли. Их ждали весь день, но они не вернулись. Лиль не хотела выходить из вигвама. Она плакала и била себя в грудь. Тоуа спросил ее:

– Почему ты плачешь?

Она стала ломать руки и ответила:

– Лиль хочет умереть!

– Тоуа понял. Женщины говорят о смерти, когда предают своего законного супруга. Тоуа знает, что женщина слабее мужчины. Он не стал убивать Лиль.

Но в его душу закралось подозрение, и он пошел посмотреть на прежнюю хижину своего хозяина, которая уже заросла травой.

Он увидел две линии, намеченные веревкой. Одна шла от хижины до середины плотины, а другая шла от Солдата на север.

В том месте, где линии пересеклись, Тоуа увидел широкую и глубокую яму.

Сокровище майора исчезло.

Тоуа вернулся в вигвам и томагавком отрубил Лиль голову.

Потом он похоронил ее и пошел по следу Золотого языка и Могиканина. Тоуа поклялся, что будет идти босиком, пока не привяжет к поясу скальп Могиканина…

Граф Альбер нагнулся и потрогал ноги Тоуа. Индеец был без сандалий.

– Тоуа еще не отомстил, – сказал индеец и опустил голову.

Больше Альбер не мог надеяться, что за него заплатят выкуп.

Тот француз, которого индеец прозвал Золотым языком, и имя которого Альбер впоследствии узнал, украл его золото, стоившее больше миллиона долларов.

– В какую сторону направились эти два человека? – спросил Альбер.

– Тоуа прошел за ними через всю Мексику до самого порта Акапуча, где они сели на корабль, который должен был обогнуть Огненную землю, а затем взять курс на север… Тоуа знает, как называется залив, в который направляется корабль… Это залив Делавэр.

– Балтимор! – прошептал Альбер де Розен.

Донна Кармель отвернулась и тяжело вздохнула.

– Ты немедленно должен уехать, – сказал граф.

Вместо ответа Тоуа подошел к нему, двумя руками надавил на виски и стал внимательно осматривать глаза.

– Тоуа не может, – наконец ответил индеец. – Он нужен хозяину… Тоуа умеет лечить травами. Он вернет майору зрение.

Сердце графа Альбера едва не выпрыгнуло из груди. Я допускаю, дамы, что вы не сильно доверяете медицинским знаниям дикарей. Зато Розен имел на этот счет другое мнение. Он знал, что Тоуа никогда не хвастает. Когда Тоуа говорил: «Я сделаю это», можно было не сомневаться, что так оно и будет.

– Бог поможет мне! – воскликнул граф, пытаясь найти руку прекрасной сеньориты. – Я смогу увидеть вас, Кармель!

Он сделал паузу и произнес тоном, исполненным страсти:

– Я вновь увижу Хеллен!..

После этих слов Альбер почувствовал, как похолодела рука девушки, которую он сжимал.

– Сколько потребуется времени, чтобы вернуть мне зрение? – спросил Розен у Тоуа.

– Три летних месяца, – ответил индеец.

В то время еще только начинался сезон дождей.

Альбер задумался и спросил:

– Как давно два эти человека сели на корабль?

– Прошло уже пятьдесят дней.

Разумеется, в тот момент в сознании Розена ничто не связывало ограбившего его французского авантюриста и его невесту мисс Тэлбот.

Но кто знает, какими путями в наши души закрадывается предчувствие?

– Ты верен мне, и ты отважен, Тоуа! – внезапно воскликнул граф. – Мне абсолютно необходимо получить весточку от Хеллен!

– Уже шесть месяцев Тоуа ходит босиком, – ответил индеец. – Ноги у него крепкие, он может так проходить еще шесть месяцев.

– Ты отправишься в путь, – сказал граф, – и не остановишься, пока не дойдешь до Балтимора. Ты встретишься с Хеллен. Ты скажешь ей, что я люблю ее. Ты расскажешь ей о моем несчастье… ты пообещаешь ей, ты поклянешься моим именем и моей честью, что я стану богат и вернусь к ней с победой. Я хорошо ее знаю, она дождется меня… Бог еще не отнял у меня надежду на счастье.

Кармель вложила в руку Тоуа кусок золота.

– Тоуа, – прошептала она, – вы скажете мисс Тэлбот, что Кармель, ее сестра, с которой она не знакома, посылает ей поцелуй мира.

Тоуа поклялся, что будет двигаться без остановки, и покинул деревню.

Сеньор Хуан-Мария видел, как он быстро шел по равнине, и весь день потирал руки, будучи в полной уверенности, что индеец принесет выкуп за майора.

Казалось, что после ухода Тоуа ход времени замедлился. Граф Альбер считал дни. Приятные беседы с Кармель больше не облегчали его страдания, хотя Кармель говорила лишь о Хеллен и о его будущем счастье.

Душа ее была невероятно страстной и в то же время до святости милосердной. Заглянув в глубины ее сердца, вы непременно обнаружили бы в нем неисчерпаемый источник нежной преданности и бескорыстной любви.

Если бы сердце Хеллен было таким же…

Но именно Хеллен граф Альбер любил всеми силами своей души.

Тоуа все не возвращался. Кончился сезон дождей, прошла часть лета.

Граф часто просил Кармель:

– Поглядите на северо-восток.

Бедная Кармель теперь напоминала сидящую в башне сестрицу Анну[28]. Она смотрела во все глаза, но ничего не видела.

Однако в один из вечеров она увидела вдалеке какую-то темную точку, двигавшуюся по саванне. Ее доброе сердце отчаянно забилось. Неужели она полагала, что Тоуа не вернется?

Розен уже давно научился угадывать ее мысли.

– Вы что-то видите, Кармель? – спросил он.

– Пока невозможно что-то различить, – ответила девушка, – но то, что я вижу, увеличивается прямо на глазах.

– Что это такое?

– Погодите… это мужчина… это всадник на коне… Его обжигают лучи заходящего солнца… он полуголый… его конь весь в пене и без седла.

– Тоуа! – воскликнул Розен. – Все пауни рождаются всадниками.

– Думаю, это и вправду индеец, – помолчав, сказала Кармель. – Он, словно бешеный, погоняет своего коня… Ах! – внезапно вскрикнула она. – Конь вместе с всадником свалился в овраг… Тоуа!.. Это точно Тоуа!.. Он вытащил коня и подгоняет его изо всех сил… Он все ближе!..

Розен стоял у окна рядом с Кармель. Он из последних сил сдерживал себя, чтобы не сорвать с глаз повязку. Ему страстно хотелось увидеть издалека лицо индейца и понять, какие новости его ждут.

Внезапно Кармель вновь закричала:

– Он опять упал. Теперь он поднялся и смотрит на своего рухнувшего коня… Теперь он бежит, его конь пал…

– Индеец обут? – спросил Розен.

– Он бос… его ноги в крови.

Розен прошептал:

– Значит, он так и не отомстил!

Через четверть часа индейца по приказу дочери старосты пропустили в тюрьму.

По его обритой голове ручьями стекал пот. Сохранившаяся на макушке длинная прядь волос была насквозь мокрой.

Тоуа молча застыл посередине комнаты. Он так и не восстановил дыхание, и его грудь продолжала тяжело вздыматься.

В соответствии с обычаем своего племени он ждал, когда ему зададут вопрос.

– Что ты можешь мне сказать, Тоуа? – дрожащим голосом спросил Розен.

– Золотой язык, – ответил Тоуа, – обманул женщину майора так же, как Могиканин обманул жену Тоуа.

Розен смертельно побледнел и рухнул на руки Кармель.

Тоуа по-прежнему стоял, не шелохнувшись, и молчал.

– Этот человек жив? – с огромным трудом выговорил Розен.

Индеец указал на свои босые ноги.

– Я успел занести свой томагавк, но в этой большой деревне много стражников… В течение двух лун Тоуа сидел в тюрьме.

Больше Розен ничего не спросил. Он молча просидел больше часа, обхватив голову руками.

Кармель попыталась поговорить с индейцем, но тот отверг все ее попытки.

Через час Розен встал и промолвил:

– Я должен уехать.

Кармель показалось, что у нее останавливается сердце. Однако она собралась с силами и сказала умирающим голосом:

– Вы уедете, Альбер.

Розен сжал ее в объятиях, но она оттолкнула его.

– Тоуа, – сказала она, – идите готовьте лошадей… в полночь ваш хозяин будет ждать вас по ту сторону укреплений.

Тоуа шагнул к двери. Но перед тем, как переступить порог, он развернулся и пал на колени перед Кармель.

Он пал на колени перед Кармель

– Почему эта женщина не стала женой майора? – прошептал он. – Но бледнолицый не станет убивать женщину, которая его обманула… он любит ее!..

Кармель жестом указала ему на дверь. Ее губы скривила гримаса боли.

Когда он вышел, она сказала:

– Альбер, я люблю вас. Когда вы уедете, я умру… Я знала, что придет день, когда вы скажете: «Мне надо уехать…» Я хочу того же, чего хотите вы… Я свила шелковые веревки, по ним вы спуститесь с окружающей деревню стены.

Розен опустился на колени на том самом месте, где только что стоял индеец. Граф не мог вымолвить и слова, Кармель почувствовала на руке его слезы.

В полночь Кармель и Розен все еще находились в тюрьме. Кармель своими руками привязала шелковую веревку к оконной решетке и выглянула из окна. Веревка на несколько метров не доставала до земли.

Розен услышал сигнал Тоуа и сказал:

– Я прыгну.

Но донна Кармель удержала его в тот момент, когда он уже собирался вылезти в окно. Она быстро разорвала на полоски свою нижнюю рубаху и шелковый ребосо[29], эту прекрасную мантилью, которая так украшает мексиканских женщин. Из полосок она сплела веревку и связала концы двух веревок.

Но веревка все равно оставалась слишком короткой.

Розен услышал, как она шепчет:

– Он не может меня увидеть!.. Он слепой…

Тем не менее перед тем, как снять с себя последнюю одежду, она погасила свет.

Но и после этого веревка оказалась слишком короткой.

Оставались только ее волосы, прекрасные восхитительные черные волосы, ниспадавшие пышными локонами и покрывавшие ее, словно королевская мантия. Несмотря на ночь и слепоту Розена донна Кармель на какое-то время стыдливо замешкалась, но сумела взять себя в руки. Трясясь от стыда, он запустила ножницы в свою великолепную шевелюру, и волосы волнами упали к ее ногам.

Затем она сплела тугую косу и удлинила веревку, которая достала до травы, растущей у башни.

– Теперь уходите, – сказала Кармель. – Пусть Бог заберет все мое счастье и отдаст его вам!

Розен попытался найти ее, чтобы запечатлеть на лбу последний поцелуй, но она увернулась…

Джордж Лесли промокнул платком лоб, на котором блестели капли пота.

Бледная взволнованная Элен промолвила:

– Если бы он не любил Хеллен, он полюбил бы Кармель…

Джордж тоже сильно побледнел. Он выпил глоток воды, после чего к нему обратилась маркиза:

– Отдохните, господин Лесли… Все, что вы рассказываете, невероятно интересно!

– Осталось недолго, мадам, – ответил Джордж, – и я хотел бы немедленно продолжить.

Тут мы должны отметить, что с некоторых пор поведение виконта Анри де Вилье заметно изменилось. Он тихо пил чай, усевшись в уголке, а в самые драматичные моменты повествования слегка кивал головой. Немного нашлось бы светских львов, которые выглядели бы столь же беззаботно, как выглядел виконт Анри де Вилье, слушавший рассказ Джорджа Лесли.

Лишь один раз он, указав на Элен, прошептал на ухо маркизе:

– Взгляните, моя кузина все это воспринимает всерьез!

– Ах, друг мой, – ответила маркиза, – она ведь права… Это очаровательно… очаровательно!..

Ни виконт, ни маркиза, разумеется, даже не догадывались о том, какой странный ход приобрели мысли Элен.

Читателю уже известно, что она проговорила:

– Если бы он не любил Хеллен, он полюбил бы Кармель…

Какое ей было дело до этого? Она ведь никогда не встречалась с графом Альбером де Розеном.

Тем временем виконтессы думали о том, что они в подобной ситуации могли бы пожертвовать платьем, в крайнем случае нижними юбками, но только не шевелюрой!

Тем более волосами, спускающимися едва ли не до пола!

Однако нашлась баронесса, которая смело заявила:

– Я готова поступить точно так же!

Эта баронесса носила накладную косу.

–Боже!– сказал де Вилье.– Эта сеньорита была вольна завести себе прическу в стиле Нинон[30].

– Кстати, – добавила маркиза, – мужчины без ума от герцогини де Ривас, а ведь она носит короткие волосы…

– Между прочим, завтра она дает бал, – вмешался старый О’Брайен, – говорят, он будет великолепен.

Тут маркиза потребовала тишины, и Джордж Лесли продолжил рассказ.

– Уже через несколько минут майор и Тоуа скакали по прерии.

Тоуа вел лошадь майора на поводу.

Кармель, несомненно, стояла у окна, прислушиваясь к затихавшему топоту копыт. С той поры Альбер ни разу не слышал нежного голоса Кармель.

Они скакали всю ночь. На рассвете впереди показались покрытые лесом холмы, стоящие вдоль течения Рио-Хила.

– До сих пор мы двигались прямо на север, – сказал Тоуа. – Куда мы двинемся дальше: налево к Голден-даггерам или направо в северо-восточные штаты?

– Мы направимся в Балтимор, – ответил граф Альбер.

Тоуа, не говоря ни слова, повернул туда, куда велел хозяин.

Посреди равнины им повстречался табун полудиких лошадей. Они поймали двух коней и мчались на них до тех пор, пока не стало ясно, что им удалось оторваться от возможных преследователей.

После того как они перевалили через Сьерра-де-лос-Мимбрес, Розен сказал:

– Побережем коней, нам больше не встретятся табуны.

– Лошадей продают в Санта-Фе, – возразил индеец.

Граф печально улыбнулся и прошептал:

– А у тебя есть деньги, чтобы заплатить за них?

Тоуа достал из-за пояса полный золота кошелек и потряс его. Зазвенело золото.

Граф даже остановился от удивления, а индеец пояснил:

– Пока Тоуа ждал ночью хозяина у деревенских укреплений, этот кошелек бросили к его ногам из башни.

Граф молитвенно соединил руки и возблагодарил верную Кармель.

Двигаясь то верхом, то пешком, путешественники пересекли цепи Скалистых гор. За это время Розен несколько раз выслушал печальную историю Хеллен.

Тоуа никакого понятия не имел о нравах и обычаях нашей цивилизации. Все известные ему факты он излагал на свой манер, а Розен, как мог, интерпретировал услышанное.

Вот, что понял Розен из рассказа Тоуа:

К тому времени, когда француз, которого Тоуа прозвал Золотым языком и которого я буду называть Эдуаром, прибыл в Балтимор, прошло уже больше года со дня расставания графа с Хеллен.

Ни одно из писем, написанных Розеном Хеллен, не дошло до адресата. Девушка, разумеется, места себе не находила от беспокойства. Я не стану повторять, что Хеллен была очень красива. Тем, кто ее никогда не видел, достаточно взглянуть на очаровательное лицо мадемуазель де Буатрюдан. Известно, что они похожи, как сестры-близнецы. Француз Эдуар, увидев ее, пришел в полный восторг.

Сейчас я нахожусь во Франции и пользуюсь гостеприимством вдовы французского дворянина. Одно это обстоятельство требует от меня осмотрительности в выражениях, но мне это ни к чему. Розен любит и уважает французских дворян, хоть и не скрывает, что среди них встречаются люди недостойные.

Эдуар был дворянином. В горах Сьерра-Невады Эдуар ограбил Розена. Он повел себя, как коварный и трусливый вор.

В Балтиморе Эдуар совершил подлость.

Он втерся в доверие к семейству Тэлбот. Я с сожалением должен отметить, что, заговорив о Париже, он использовал в качестве рекомендательного письма имена общих друзей и главным образом самые дорогие имена: госпожи маркизы и мадемуазель де Буатрюдан…

– Как! – воскликнула маркиза. – Значит, мы знакомы с этим человеком!

Джордж Лесли собирался ответить, но не успел.

Вмешался виконт Анри де Вилье, который отрывисто и уверенным тоном сказал, подмигнув маркизе:

– Дорогая кузина, все, что рассказывает господин Лесли, полностью соответствует действительности… Вы понимаете, что мне известны детали этой печальной истории… Если господин Лесли не возражает, я сообщу вам настоящее имя господина Эдуара… но лишь вам одной!

Старый генерал О’Брайен бросил на Анри де Вилье растерянный взгляд.

Джордж Лесли спокойно произнес:

– Я ничего не требую, господин виконт… эта история касается вас точно так же, как и меня… даже в большей степени вас, потому что вы первым узнали о ней.

Виконт Анри приветственно взмахнул рукой и одарил Джорджа очаровательной улыбкой.

Лесли ответил ему улыбкой, но его улыбка была холодной и слегка насмешливой.

– Миссис Тэлбот и ее дочь, – продолжил Лесли, – после трагической смерти хозяина дома жили в полном уединении. Этот Эдуар, имя которого известно и господину виконту, и мне, – (Анри утвердительно покивал головой, а старый генерал заерзал в своем кресле), – был принят в доме Тэлботов.

Вскоре он полностью освоился в этом доме.

Когда при нем впервые заговорили о графе, он неожиданно впал в глубокую печаль. Когда же его спросили о причине печали, он придумал легенду: мол граф был убит мексиканцами, и он своими глазами видел его труп…

– Да этот человек – чудовище! – воскликнула возмущенная маркиза.

– Чудовище! – повторила Элен.

– И не говорите!.. – пробормотал виконт Анри. – Примите во внимание, что господин Джордж Лесли отзывается о нем крайне сдержанно.

– Он ничего не преувеличивает? – спросил старый генерал, взглянув виконту в глаза.

– Наоборот… наоборот! – нарочно повторил Анри де Вилье.

Затем, приблизившись к маркизе и Элен, он сказал:

– Я несколько раз собирался рассказать вам об этом, но случайно узнал, что Элен была дружна с мисс Тэлбот, и боялся причинить ей боль.

Маркиза, сама не своя от любопытства, привлекла его к себе.

– Скажите имя, – прошептала она, – его настоящее имя!

– Завтра, – отозвался виконт, высвобождаясь из крепко ухвативших его рук. – Я приеду пораньше.

– Я не буду останавливаться на деталях, дамы, – продолжил рассказ Джордж Лесли, – во всяком случае, на деталях, касающихся мисс Тэлбот. Мне кажется, что вы и так до всего догадались. Эдуар был очень красив, ловок и влюблен. Он предложил руку и сердце той, которая еще в девичестве стала вдовой. Она приняла его предложение. Он злоупотребил своим положением жениха, и Хеллен согрешила.

Вот и все, что узнал граф Альбер до того, как прибыл в Балтимор.

После того, как индеец поведал ему эту историю, граф сказал:

– Ради мести я отдам всю свою кровь… но я слепой.

– Тоуа собрал по пути травы, которые вернут зрение хозяину, – ответил индеец. – Пока хозяин будет лечиться, Тоуа сам сможет убить негодяя.

Но граф Альбер никогда бы не согласился, чтобы за него мстил кто-то другой.

После шести дней пути путники добрались до Арканзаса. Оттуда ходил пароход до Киефа[31]. Розен и Тоуа сели на него, и тем же вечером Тоуа приступил к лечению хозяина.

Никто никогда не узнает рецепт чудодейственного лекарства. Большую часть дня Тоуа кипятил собранные им травы. Когда напиток был готов, он долго делал пассы над сосудом и бормотал заклинания, а пока Розен пил его, индеец пел и танцевал.

– Отец Тоуа исцелял слепых, – сказал он. – Я все делаю так, как завещал мне отец… Тоуа не знает, почему этот напиток излечивает.

Когда Розен улегся в кровать, Тоуа простер над ним руки, и графа стало непреодолимо клонить ко сну.

После того, как он проснулся, индеец сказал:

– Вы спали двенадцать часов. Не трогайте руками повязку. Через пятьдесят дней вы будете видеть…

Путешествие от Арканзаса по Миссисипи и Огайо длилось целый месяц. Каждый вечер Тоуа менял повязку и укладывал на лицо Альбера какие-то крупные листья, пропитанные мазью. После этого он совершал наложение рук и граф засыпал…

Внезапно голос Джорджа Лесли стал глухим и отрывистым:

– Теплой августовской ночью они оказались в Балтиморе. Город спал.

Тоуа вел Альбера де Розена по пустым улицам, держа его за руку.

Ноги графа подгибались под тяжестью его тела.

Тоуа остановился перед скромным домом на улице Лонг-Айленд и сказал:

– Это здесь!

– Горит ли свет в окнах? – спросил Розен.

– Я вижу свет, – ответил Тоуа. – В доме не спят… Я вижу, как там двигаются тени.

– Тогда стучи.

Тоуа взял дверной молоток и постучал.

– Это наконец-то вы, господин Эдуар? – спросил голос за дверью.

– Да, – ответил внезапно решившийся граф Альбер.

– Дверь немедленно отворилась, и кормилица Хеллен взяла в свои руки обе руки графа.

– Господин Эдуар, – рыдая, сказала кормилица, – она только что родила несчастного ангелочка… Неужели вы позволите ей умереть?

– Маргарет, – сказал граф, – я Альбер де Розен, и я хочу говорить с Хеллен.

Маргарет отпрянула от графа и закрыла лицо руками…

В гостиной миссис Тэлбот горела лампа.

За стеной слышались стоны Хеллен.

Граф Альбер и француз Эдуар были одни в гостиной.

Эти два человека впервые встретились лицом к лицу.

Граф Альбер, который в то время был слеп, не мог видеть француза. Француз не мог видеть графа Альбера, лицо которого почти полностью было скрыто под маской.

Француз сказал:

– Несчастны те женщины, которым для их защиты требуются странствующие рыцари. Если бы вы не явились, я, возможно, пожалел бы мисс Тэлбот.

– Вы отказываетесь жениться на мисс Тэлбот? – спросил Розен, сдерживаясь из последних сил.

– Отказываюсь! – ответил француз и направился к выходу из гостиной.

– Останьтесь, – сказал граф. – Если вы покинете этот дом без моего разрешения, считайте, что вы мертвы!

– Убийство!.. – воскликнул француз.

– Возмездие! – произнес Розен и схватил француза за руку.

За стеной раздался жалобный голос.

Хеллен кого-то звала.

– Послушайте, – сказал Розен, – если вы женитесь на ней, я подарю вам все золото, которое вы у меня украли.

Француз расхохотался.

– Если вы отказываетесь, тогда я вызываю вас на поединок.

– Вы? – удивился француз. – Но вы слепой!

– Поединок не на жизнь, а на смерть… – медленно проговорил Розен. – Забудьте о повязке на моих глазах. Мы встанем друг напротив друга, я положу руку на ваше плечо, а вы на мое…

– А потом победителя схватит полиция!.. – сказал с насмешкой Эдуар.

– Я все предусмотрел, – возразил Розен. – Я способен писать с повязкой на глазах. Каждый из нас напишет записку такого содержания: «Я добровольно убил себя своей собственной рукой». Я подпишу свою записку, а вы свою. Выживший положит записку рядом с трупом.

Француз продолжал отказываться, но Розен сказал ему:

– Тоуа стоит за дверью. Он вооружен.

– Согласен! – воскликнул француз. – Мы будем биться через час. Мне надо написать письмо. Я вернусь со своим оружием.

– Сначала подпишите, – сказал Розен.

Розен заранее разложил на столе письменные принадлежности. Он первым нацарапал крупным разборчивым почерком уже известные нам слова и подписал: граф Альбер де Розен.

Француз также схватил перо и написал те же слова.

Розен вслушался в скрип, которое издавало перо, когда француз ставил подпись.

– Каким именем вы подписали? – спросил он.

– Эдуар ***, – ответил француз.

Розен взял записку и разорвал ее.

– Это имя вора и насильника, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы подписали именем дворянина… настоящим именем.

Француз стукнул кулаком по столу.

– Не надо шуметь, – сказал Розен. – Не надо, чтобы нас слышали… Пишите еще раз… я знаю ваше настоящее имя.

Затем он позвал Маргарет и приказал ей:

– Разбудите вашего сына и приведите сюда.

У Маргарет был десятилетний сын. Появился мальчик, и Розен велел Маргарет выйти из гостиной.

Француз долго колебался, но в конце концов выполнил требование Розена. Когда Маргарет входила в гостиную, он увидел сквозь приоткрытую дверь темную фигуру Тоуа с томагавком в руке.

Розен во второй раз прислушался к скрипу пера.

– Отдайте записку мальчику, – сказал он.

Когда записка оказалась у мальчика, он сказал:

– Читай, Николя, читай, сынок, получишь доллар на пуддинг.

Мальчик четким голосом, словно на уроке в приходской школе, прочитал страшный текст: «Я добровольно убил себя своей собственной рукой». И подпись…

Все присутствующие насторожились.

Маркиза резко встала, а виконт Анри де Вилье в противоположность ей опустился в кресло.

Джордж Лесли, страшно взволнованный собственным рассказом, едва не произнес имя, которое собирался утаить, но тут генерал внезапно со смешком произнес:

– Подписано настоящим именем француза.

Виконтессам страстно захотелось побить генерала. Маркиза пообещала, что никогда в жизни ему этого не простит.

Анри де Вилье попытался улыбнуться, поправил галстук и сказал:

– Похоже, он и на этот раз увильнул.

– Подписано, – строгим голосом произнес Джордж, – настоящим именем француза, вором и насильником… Розен выдал мальчику доллар и положил записку в бумажник.

Французу он сказал:

– У вас есть один час. Тоуа отправится с вами.

Затем он сказал индейцу:

– Если он попытается сбежать…

Тоуа сжал рукоятку томагавка.

Француз и Тоуа удалились.

Едва они вышли на улицу, как Тоуа получил сзади удар цепью по голове и рухнул без чувств.

Он рухнул без чувств

За дверью их поджидал Могиканин, слуга француза.

Той же ночью француз и Могиканин добрались до Аннаполиса и сели на пакетбот, отправлявшийся в Гавр…

– По всему видно, что этот человек трус! – сказала Элен, гневно сверкая глазами. – Я так и думала!

Эти слова были произнесены громко и решительно.

Все присутствующие в будуаре были немало удивлены, поскольку Элен считалась девушкой робкой и нерешительной.

Джордж Лесли с благодарностью взглянул на нее. Он жестом потребовал тишины и сказал:

– Я закончил. То, что я рассказал, произошло на самом деле… реальные истории не всегда имеют трагическое завершение, отвечающее ожиданиям любопытной публики…

– А что стало с бедняжкой Хеллен? – спросила маркиза.

– Целых шесть месяцев она находилась между жизнью и смертью.

– А ее ребенок?

– Ребенок жив. Это очаровательная девочка.

– А как поживает миссис Тэлбот?

– Похоже, что у миссис Тэлбот повредился рассудок… безмерная печаль убьет ее.

В будуаре поднялся ропот, в котором потонули последние слова этого приватного диалога.

– А что граф Альбер? – хором вопрошали дамы. – Что стало с Альбером де Розеном?

– Не знаю, – ответил Джордж.

– Его зрение восстановилось?

– Все время, что я прожил в Балтиморе, граф Альбер оставался слепым.

– Истек ли пятидесятидневный срок?

– Нет, дамы.

– А что случилось с Тоуа?

– Поскольку Тоуа индеец, он будет преследовать своего врага Могиканина до самого ада.

– Получается, что история еще не завершилась.

– Она завершится, дамы, – внушительным тоном ответил Джордж Лесли. – Позвольте мне, как пишут в газетах, осветить нынешнее положение дел. Остаются два человека, документально подтвердившие, что они готовы добровольно расстаться с жизнью.

–Кажется, за океаном это называется дуэль по-американски.

– Заключенный сторонами договор во всех отношениях хорош, и обе стороны его формально одобрили… Один из этих двух людей скрылся за океаном, но в наше время океан не может считаться серьезным препятствием! Сейчас достаточно двух недель, чтобы его пересечь. Из Нью-Йорка теперь можно быстрее добраться до Парижа, чем когда-то добирались из Марселя или По… Граф Альбер скоро появится здесь… И тогда один человек умрет… довольно скоро в ваших кругах недосчитаются какого-нибудь блестящего кавалера, и произойдет это вследствие несчастного случая либо неожиданной смерти по неясным причинам… подробности мне неизвестны… И тогда, дамы, вы вспомните, как потратили время, слушая меня, и каждая из вас подумает: «Вот и развязка истории!»

Закончив говорить, Джордж встал и, как прежде, небрежно примостился у мраморной окантовки камина.

Сидевшие в будуаре принялись активно перешептываться.

Внезапно звучный голос виконта Анри де Вилье перекрыл шушуканье собравшихся дам.

Обращаясь к своим соседям, виконт необычайно быстро проговорил:

– Таковы эти чертовы янки. Их дуэли ничем не отличаются от обычных убийств… Прошу заметить, что у француза, о котором говорил господин Лесли, даже не было возможности обратиться к местным властям, чтобы искать у них защиту, потому что в этом случае он был бы вынужден раскрыть свою тайну… Получается тупик: бесчестье или смерть! Если только, – совсем тихо добавил виконт, – если только он не опередит графа Альбера и не выиграет всю партию!

– У графа Альбера имеется преимущество, – прозвучал рядом с ним голос старого О’Брайена, от которого виконт содрогнулся. – Мало, кто сможет указать французу: «Этот человек и есть Альбер де Розен…» Зато у Альбера де Розена имеется друг, который, скорее всего, уже указал ему на француза…

– Вот мы и поглядим! – поспешно перебил его виконт.

Старый генерал отвернулся, чтобы ответить на вопрос маркизы.

– Хорошо ли вы знаете Джорджа Лесли? – спросила она.

– Я хорошо его знаю, – ответил генерал. – Я познакомился с ним на пароходе, который шел из Дувра в Кале.

– Это все, что вы можете сказать?

– Да… и этого достаточно… Прекрасный молодой человек… мыслит здраво, а истории умеет рассказывать – м-м-м…

Генерал даже поцеловал кончики пальцев.

– Прекрасно, прекрасно! – с видом знатока заявила маркиза.

– Мы еще поговорим о нем… – поддержал ее генерал. – Смотрите, он собирается подойти к вашей дочери. Ей-богу, выглядит он совсем не плохо!

В этот момент лакей объявил, что в зимнем саду подали чай. Открылись застекленные двери малой гостиной, и в будуар проникли терпкие запахи тропических растений.

Гости маркизы двинулись в сад, а Джордж Лесли, воспользовавшись всеобщей суетой, подошел к Элен.

После окончания рассказа Джорджа девушка впала в задумчивость. Несколько раз она пыталась перехватить его взгляд, но из этого ничего не вышло. Внезапно она увидела его рядом с собой и ощутила необъяснимое волнение.

– Мадемуазель, – сказал Джордж, явно стараясь справиться со смущением, – у нас в Америке совсем не такие порядки, как во Франции. Не знаю, допустимо ли в Париже просить молодую особу, к которой испытываешь благоговейное почтение, уделить время для приватного разговора?

Элен невольно улыбнулась и ответила:

– Нет, сударь, это не допустимо.

– А если необходимо сообщить нечто чрезвычайно важное?

– Тогда следует говорить с ней в присутствии матери.

– Но, если необходимо скрыть от матери тему разговора?..

– В Париже, сударь, – перебила его Элен, – матери должны быть в курсе всего.

– В таком случае, мадемуазель, мне не удастся выполнить поручение, данное в отношении вас мисс Тэлбот.

– Хеллен! – воскликнула девушка.

Затем она ответила, не поднимая глаз, поскольку совсем близко был слышен голос ее матери:

– Завтра… в посольстве Бразилии… во время первого вальса на балу герцогини де Ривас…

Джордж почтительно поклонился и ушел.

Едва Джордж переступил порог малой гостиной, как сразу столкнулся с маркизой и виконтом Анри.

Маркиза в это время втолковывала виконту:

– Послушайте, кузен, вы просите, чтобы я вас представила господину Лесли, но вы не знаете, как все обстоит на самом деле… Этот молодой человек беден и ищет для себя место. Я сделаю, как вы просите, но и вы в свою очередь сами должны кому-нибудь его представить. А вот и господин Лесли! – воскликнула маркиза, резко сменив тему разговора. – Хочу сообщить вам, господин Лесли, что генерал только что говорил со мной о вас. В его лице вы имеете весьма надежного покровителя… Не сомневаюсь, что с вашим умом и опытом, приобретенным за время странствий, вы найдете в Париже прекрасное место… А сейчас, Анри, я хочу представить вам господина Джорджа Лесли и отрекомендовать его, как человека во всех отношениях выдающегося.

Виконт ответил:

– Я очень рад знакомству с господином Джорджем Лесли.

После этих слов маркиза немедленно покинула молодых людей и направилась к гостям.

Анри и Джордж остались лицом к лицу.

Анри заговорил первым:

– Должно быть, вы искали встречи со мной, – неуверенно сказал он. Казалось, что виконт с трудом подбирает верные слова.

– Я действительно хотел познакомиться с вами, – отозвался Джордж.

Анри протянул руку, которую Джордж решительно пожал.

– Вы хотите что-то мне сказать? – помолчав, спросил виконт. Пока длилась пауза, он безуспешно пытался отыскать в глазах Джорджа признаки интереса к своей персоне.

– Ничего, – ответил Джордж.

Затем, помолчав, он добавил:

– Когда я намереваюсь с кем-то поговорить, я должен быть расположен к разговору.

Виконт, пожав ему руку, сказал:

– Понимаю… давайте уйдем отсюда вместе.

– Нет, – решительно отказался Джордж, – я не могу уйти с вами.

Анри бросил на него удивленный взгляд. Казалось, он в чем-то подозревал собеседника.

– Вы также откажетесь сесть в мою карету? – спросил он.

– В холодную погоду я люблю ходить пешком, – сообщил Лесли. – Как называется тот мост, что находится недалеко отсюда по соседству с бывшим королевским дворцом?

– Королевский мост.

Джордж посмотрел на часы.

– Через полчаса, – сказал он, – я буду ждать вас на Королевском мосту, если вы не против.

– Договорились, – отозвался виконт, – через полчаса.

Они расстались. Когда Джордж прощался со старым генералом, тот спросил:

– Вы довольны?

– Пойму это только через час, – ответил Джордж.

Пожав руку генералу, он вышел в прихожую, завернулся в плащ и вышел на улицу.

Человек, устроившийся на набережной Орсе, по-прежнему находился в проеме кучерской двери в стене садовой ограды особняка Буатрюдан. Он лежал неподвижно, обхватив голову руками.

Неподалеку от этого места расположился полицейский пост, на котором уже несколько раз производилась смена караульных, но никто так и не заметил человека, чей серый плед полностью слился с серой стеной, окружавшей старый сад.

В такую погоду лежавший в нише бедолага вполне мог окоченеть от холода и умереть.

Вскоре после того как Джордж Лесли покинул особняк маркизы, на заснеженной набережной со стороны улицы Бельшас послышались быстрые шаги. Какой-то человек, закутанный в теплый плащ, обогнул полицейский пост, вышел на набережную и направился в сторону площади Согласия.

Тут же выяснилось, что неизвестный человек, примостившийся у двери сада семейства Буатрюдан, не только жив, но и не окоченел. Как только до него долетел приглушенный снегом звук шагов, он немедленно приподнял голову, сбросил с себя плед и стал напряженно прислушиваться.

Стоило мужчине в плаще поравняться с ним, как лежавший в дверной нише человек издал хриплый горловой звук.

Мужчина немедленно остановился и сказал:

– Вот ты где. Иди за мной, уже пора.

Человек в пледе выскочил из ниши, словно вытолкнутый мощной пружиной. Оказалось, что он высок ростом и держится прямо, как гвоздь. Его плед развевался на ветру и волочился по земле.

Он беззвучно двинулся за мужчиной в плаще.

Оба направились в сторону улицы Бельшас. Когда они проходили мимо стоявшего на посту часового, тот внимательно посмотрел на бедолагу в пледе и процедил сквозь зубы:

– Что-то рано ты сегодня поднялся, бедуин.

Ответа не последовало. И только мощный порыв ветра подхватил край пледа несчастного горемыки и бешено закрутил его в воздухе.

Часовой подумал: «Странный тип! Ходит по снегу босиком, а лицо размалевано красной краской… Наверное, возвращается с карнавала».

Тем временем на улице Лилль перед главным входом в особняк семейства Буатрюдан выстроилась вереница экипажей. Человек в пледе остановился посреди улицы и застыл в полной неподвижности, а его компаньон занял позицию напротив особняка.

Перед тем, как расстаться с владельцем пледа, мужчина в плаще спросил:

– Ты уверен, что узнаешь его?

– Тоуа узнает Золотого языка среди тысячи бледнолицых! – ответил человек в пледе.

– Когда он покажется на пороге, я свистну… смотри в оба.

Несколько кучеров, умудрившихся не заснуть на своих промерзших сидениях, обратили внимание на странного типа, засыпанного снегом и похожего в своем пледе на привидение, который стоял посреди улицы прямой, как столб.

В Париже никто не обращает внимания на костюмы бродяг, которые шатаются вокруг богатых домов и похожи на проворных воробьев, скачущих вокруг деревенского жилья.

Кучера приняли его за вольного художника, привыкшего околачиваться у парадных лестниц. Такого рода попрошайки занимают на социальной лестнице самые постыдные ступени, расположенные ниже нулевой отметки, причем стоят они на одну ступень ниже торговцев контрамарками.

Между тем мороз становился все сильнее, а тут еще задул резкий северо-восточный ветер и принялся нещадно хлестать по лицам людей. Спавшие кучера проснулись и начали изо всех сил бить в ладоши, пытаясь восстановить нарушенное кровообращение. И только Тоуа не чувствовал холода и продолжал стоять, словно статуя.

Северо-восточный ветер донес из Тюильри бой часов, прозвонивших четыре часа утра.

Внутри особняка началось движение, и наконец настежь отворилась двустворчатая парадная дверь.

Кареты подкатили ближе к воротам. В окруженном колоннадой внутреннем дворе зазвучали голоса лакеев, выкрикивающих благородные имена гостей маркизы.

Тоуа проскользнул между экипажами и застыл напротив парадного въезда.

– Карета виконта де Вилье! – выкрикнул лакей.

По сонной улице пронеслась трель свистка.

Тоуа подошел поближе. Появился виконт. Заметив пылающий взгляд индейца, он отшатнулся, словно его ударили по лицу.

Глаза его непроизвольно закрылись, и он почувствовал сильное головокружение.

Виконт сразу решил, что его одолевают видения. Когда он открыл глаза, оказалось, что призрак исчез.

Анри сел в карету и приказал кучеру:

– К Королевскому мосту!

Человек в пледе направился к своему компаньону, прячущемуся напротив особняка, и коротко объявил:

– Это он!

На часовой башне пробило четверть пятого.

В тот же момент посередине Королевского моста остановился элегантный экипаж, запряженный парой породистых черных лошадей. Открылась дверца, и из кареты вылез человек в вечернем костюме, поверх которого было накинуто подбитое мехом пальто.

Лошади били копытами, и от них густо валил пар.

Экипаж двинулся дальше, а человек в пальто остался на мосту.

Еще несколько экипажей с гостями особняка Буатрюдан проехали по мосту. Они двигались мягко и бесшумно, словно ехали по дороге, устланной соломой. Такую солому принято укладывать перед домами сильных мира сего после того, как смерть уравняет их с плебсом, над которым они возвышались при жизни.

В этом и заключается печальное преимущество богатого над бедным: богатому вокруг его смертного ложа гарантированы тишина и покой, за которые он платит деньги, а мертвый умирает бесплатно и как придется.

Впрочем, обоих поджидает один и тот же суд Божий, на котором их праведные дела и прегрешения будут взвешивать на одних и тех же весах…

После того как проехал последний экипаж, мост погрузился в странную тишину, окутывающую Париж по ночам с двух до пяти часов утра.

Не были слышны даже шаги стражников в Тюильри. Только время от времени доносился глухой скрежет с реки, по которой медленно плыли огромные глыбы льда.

Виконт Анри де Вилье перешел на западную сторону пешеходной части моста. Его качало, будто он был пьян.

Анри остановился и прислонился к парапету, но не для того, чтобы любоваться рекой. Ему надо было обо что-нибудь опереться.

Ночь выдалась исключительно красивой и светлой. Сена величественно несла плавучие островки льда, обильно припорошенные снегом. Набережные бесконечной чередой пролегли по обе стороны моста и излучали неведомый колдовской свет, приглушенный тусклым светом фонарей, а сами фонари выстроились в бесконечный ряд и пропадали в терявшейся из виду перспективе.

Справа виднелись деревья сада Тюильри. Они слились в одну густую массу, которая казалась черной несмотря на то, что каждая ветка сгибалась под весом налипшего белого снега.

Ночь была невероятно хороша. Она выглядела спокойной, величественной и немного печальной.

Виконт Анри де Вилье обхватил голову руками.

Кровь отхлынула от его заледеневших ног и прилила к мозгу. Лоб виконта пылал.

Невидящий взгляд Анри уперся в большие куски льда, которые замедляли ход под мостом, сдерживая течение реки, заметно уставшей от своей тяжелой ноши. Время от времени его взгляд намертво приклеивался к одной из льдин и невольно сопровождал ее, пока льдина не пропадала за пределами видимости.

Внезапно все его тело охватила неприятная дрожь.

Виконт резко выпрямился, словно в нем взыграла уязвленная гордость, и принялся рассуждать вслух:

– Что такое?.. Ведь я не раз смотрел смерти в лицо… меня столько раз подстерегали опасности… Уж меня-то никто не может обвинить в трусости!

Тем не менее дрожь усилилась, у него застучали зубы.

– Это лихорадка, – вновь заговорил виконт. – У меня лихорадка и поэтому мне плохо!

Ночью все дома на набережной Орсе казались черными. Окна светились только в особняке семейства Буатрюдан, который хорошо было видно с моста.

Глаза виконта встретились с этими огоньками, пробивавшимися сквозь ветки деревьев, и он поспешно отвел взгляд.

С его губ сорвалось имя Элен.

– Я ничего не боюсь, – повторил он, – но я ее люблю… Мне только тридцать лет, в этом возрасте человек еще способен любить… Но если об этом узнает весь Париж!..

Из его груди вырвался звук, похожий на стон. Локти Анри утонули в снегу, засыпавшем парапет, а его ладони еще сильнее сжали виски.

«Обесчещенный дворянин, – подумал он, – с высоты своего положения падает ниже, чем обычный человек!»

Неожиданно вверх и вниз по течению распространился громкий скрежет, сложившийся из множества резких сухих звуков, возникающих от столкновения несметного числа ледяных глыб. Казалось, что на всем протяжении реки, от Бульвара Королевы до моста Карусель, сошлись сразу все льдины. Раскатистый звук шел от нижнего течения и двигался в сторону старого города.

А затем он постепенно затих.

Вновь сгустилась звенящая тишина.

Льдины окончательно встали под Королевским мостом, и парализованная река умолкла. Огни фонарей, еще недавно отражавшиеся в речной воде, теперь освещали застывший лед.

Сена одновременно утратила движение, голос и сияние.

Это мгновение, когда всепобеждающий холод сковывает движение реки, потрясает до глубины души. От одного вида бескрайнего летаргического сна сразу сжимается сердце. Мало кому удавалось наблюдать последний момент борьбы зимнего холода с речным потоком, неустанно ищущим на глубине все новые источники тепла. А все потому, что мороз предпочитает сковывать воду по ночам, и ночи эти до того холодны, что любой парижанин пребыванию на улице предпочитает глубокий сон под одеялом или бодрствование у камина.

Виконт на миг отвлекся от своих мыслей.

– И на этого исполина нашлась управа! – прошептал он. – До чего сильна рука Господня!

«Таков и человек, – подумал он, вспомнив о своих тревогах. – Сколь непродолжительно время, когда фортуна благоволит ему. Ту часть жизни, когда все складывается легко и приятно, можно уподобить лету… Но приходит час, когда все резко меняется. Судьба, словно хищная птица, хватает его безжалостными когтями, из которых сколько ни бейся, вырваться невозможно. И вот уже кровь стынет в жилах и мысль угасает. Наступает зима!»

Он обнажил голову, подставил ее холодному ветру, и вновь предался своим невеселым мыслям. «Но вскоре солнце согреет землю своими лучами, а проснувшаяся река взломает ледяные торосы… Вслед за зимой придет весна… в судьбе человека периоды несчастий сменяются радостью и удачей… Я многого достиг после того, как вступил в зрелый возраст… не думаю, что пробил мой час, и, клянусь, я буду драться, как лев, пусть даже мне придется признать себя побежденным! Однако время поджимает, пора узнать, что этому человеку от меня надо».

Он выпрямился и прошелся по тротуару, пытаясь взять себя в руки и силой воли унять нарастающее беспокойство. «Она и впрямь похожа на Хеллен, – со страхом подумал он, – и мне даже кажется, что я ее люблю… возможно, за то, что она оказалась единственной женщиной, способной без содрогания выносить мой взгляд… Она признала во мне будущего мужа… но как сильно она отличается от Хеллен, которая по-настоящему любила меня!..»

Тут ход его мыслей прервался, и он прислонился к парапету. «Похоже, у меня звенит в ушах!.. – подумал он. – Такое ощущение, что кто-то назвал меня вором… и трусом!..»

Несколько минут он стоял, склонив голову на грудь. Неожиданно рядом с ним прозвучал знакомый голос:

– Господин виконт, я пришел и я к вашим услугам.

Рядом с ним стоял закутанный в плащ Джордж Лесли.

– Я ждал вас, – пробормотал Анри; затем добавил, плохо понимая смысл своих слов: – Я люблю ее!.. Я уверен, что люблю ее!

– Ну что ж, сударь, – немедленно отозвался Джордж, – все к лучшему, ведь она станет вашей женой… На какой день назначена свадьба?

– Дайте руку и пойдем отсюда, – вместо ответа произнес Анри.

– Идем, – согласился Лесли, – в такие ночи хорошо говорить о делах… Можно быть уверенным, что нам никто не помешает.

Виконт взял его под руку, и Джордж почувствовал, как он дрожит.

– Вам нехорошо, – промолвил Джордж. – Однако вы храбро держались в особняке Буатрюданов!.. Если вы чувствуете себя больным, тогда давайте перенесем свидание на завтра, я никуда не спешу… Хотите, я провожу вас домой?

Виконт ускорил шаг и пробормотал:

– Я замерз.

– Сейчас десять градусов мороза, – уточнил Джордж… – В тот день, когда мы встретились неподалеку от лагеря Голден-даггеров, было заметно холоднее.

Анри вздрогнул и резко остановился.

– Когда я в таком состоянии, – с трудом выговорил он, – меня даже ребенок сможет убить… Если вы граф де Розен, тогда не теряйте времени и воспользуйтесь случаем.

Лесли расхохотался.

– Я так и знал, что подобная мысль придет вам в голову! – воскликнул он.

– Вы ведь сами сказали, что мы встретились неподалеку от лагеря Голден-даггеров!..

– Я был среди тех, кто нес носилки, на которых лежал граф Альбер… Посмотрите на меня внимательно. Узнаете?

В этот момент они проходили мимо одиноко стоявшего газового фонаря, который едва освещал площадь Карусель. Виконт ничем не рисковал, когда предлагал Лесли убить его, поскольку площадь просматривалась со всех сторон многочисленными стражниками и не годилась для американской дуэли.

Джордж снял шляпу и в свете фонаря явил свое лицо.

Анри внимательно осмотрел его. Больше всего виконта интересовали нижняя часть лба и кожа вокруг век.

– Ничего нет! – пробормотал он. – Разве возможно, чтобы после раны или операции не осталось никаких следов?

– Вас по-прежнему беспокоит граф де Розен, – с насмешливой улыбкой произнес Лесли. – Идемте дальше, сударь. Сейчас вы находитесь в таком состоянии, о котором я и не мечтал. Из страны золотой лихорадки я вернулся бедным, как Иов… Полагаю, что ситуация переменится, и этой ночью я разбогатею!.. Вы хорошо меня рассмотрели?

– Идем дальше, – отозвался Анри. – Мне не кажется, что вы были одним из тех, кто нес носилки. Но вы и не граф Альбер, в этом я уверен!

– Если бы я был графом Альбером, – весело спросил Лесли, – то сколько вы предложили бы за свою жизнь?

– В свое время мы и это обсудим… Идем!

И он потащил Лесли в сторону улицы Роган. Джордж почувствовал, что виконт воспрял духом, и его шаг стал более уверенным.

– Вот вы и выздоровели, сударь, – сказал он. – Извольте сообщить мне, куда вы меня ведете.

– Вы боитесь? – спросил виконт, голос которого приобрел прежнюю твердость.

– Здесь мне нечего бояться!

– Вы по-прежнему желаете разбогатеть?

– Страстно желаю.

– Тогда следуйте за мной и не задавайте вопросов.

Джордж Лесли не произнес ни слова и послушно двинулся за ним.

Они прошли по пустой улице Ришелье, затем по улице Лаффита и улице Мучеников. Виконт шагал с присущей ему уверенностью.

Когда застава на улице Мучеников осталась позади, он высвободил свою руку из руки Лесли.

– Я все время молчу, потому что неотступно размышляю, – сказал он. – Думаю я о том, что одновременно нахожусь в двух шагах от гибели и в двух шагах от спасения… Вы намерены покуситься на мое состояние, это ясно…

– Так и есть! – подтвердил Лесли.

– Вы весьма решительно ведете осаду, но одновременно проявляете разумную умеренность…

– Я поступаю так, потому что собираюсь захватить живьем курицу, несущую золотые яйца… – сказал Лесли. – Убив вас, я автоматически лишусь возможности получить выкуп!.. В свое время вы разумно отреагировали на мои слова, а теперь, надеюсь, правильно поймете мои намерения… Вы ведь умный человек, господин виконт… Если бы вы решили разрушить мои планы, я бы немедленно удовлетворил любопытство благородной публики и сообщил ей кое-какое имя…

– Ваша сдержанность стоит денег, это очевидно, – перебил его виконт де Вилье. – Идем дальше.

После заставы они свернули направо и двинулись по ступеням длинной лестницы, ведущей к башне оптического телеграфа.

Джордж Лесли не задавал никаких вопросов. Словно истинный горец, он делал огромные шаги, и виконту пришлось постараться, чтобы поспеть за ним.

По пути Анри размышлял: «Розен не стал бы идти впереди меня… Он наверняка почувствовал бы, что в карманах моего пальто спрятаны пистолеты… Этот же демонстрирует смелость, потому что понимает, что его жизнь не представляет для меня никакого интереса».

– Поворачиваем направо! – скомандовал де Вилье, когда они подошли к самой высокой точке Монмартрского холма.

Джордж остановился и подождал отставшего виконта. Вдвоем они обогнули башню телеграфа и прошли мимо заставы, отделяющей улицу Фонтенель от остальной части холма.

В Париже нет ни одного человека, которому не был бы знаком этот засушливый холм, склоны которого испещрены провалами, обнажающими залежи глины и песка. Он хорошо виден с шестых этажей домов, расположенных на севере города. Образ Монмартра складывается из ветряных мельниц и телеграфных башен, а сам Монмартр, будучи городской доминантой, на свой манер формирует образ Парижа.

Этот холм непрерывно меняет свой облик и постоянно уменьшается в размере. Из-за многочисленных оползней его контур каждый год обновляется. Проживающие на Монмартре буржуа в некотором смысле находятся в положении жителей Помпеи накануне извержения Везувия, из-за которого этот симпатичный и элегантный город ушел под землю, где и встретился со своим побратимом Геркуланумом[32].

Разница заключается лишь в том, что рядом с Монмартром нет никаких вулканов.

Обрушение этого холма произойдет тихо и незаметно, и единственным его результатом станет изменение карты парижских пригородов. Дома, расположенные на северном склоне Монмартра, в один прекрасный день окажутся на равнине Сен-Дени, а дома на южном склоне, нарушив существующие законы, переместятся внутрь городской границы и станут частью прихода Нотр-Дам-де-Лорет.

Виконт Анри и Джордж двинулись по глубокой снежной целине, занимающей на холме обширные пространства, и остановились на краю провала в двух сотнях шагов от телеграфной башни.

Небо уже достаточно просветлело, ярко блестел снег, и от этого стали прекрасно видны все детали открывшегося пейзажа. У их ног лежал Париж. Он был окутан густым туманом, внутри которого красноватым светом мерцали газовые фонари.

Из Парижа, накрытого невидимой вуалью, не доносилось ни единого звука.

Виконт Анри обнажил голову и стал стирать со лба капельки пота, которые быстро замерзали на ледяном ветру.

Дыхание Джорджа оставалось таким же ровным и глубоким, каким оно было в начале подъема.

– Хорошо здесь! – сказал он.

– Очень хорошо, – отозвался виконт, запуская руку во внутренний карман пальто.

– Одна беда, – спокойно и насмешливо заметил Джордж Лесли. – У нас за спиной слишком много домов… Здесь мы можем беседовать в полной безопасности при условии, что в беседу не вмешаются наши пистолеты…

Здесь мы можем беседовать в полной безопасности при условии, что в беседу не вмешаются наши пистолеты…

– Наши пистолеты! – повторил виконт и сделал шаг назад.

– В карманах вашего пальто два пистолета, господин виконт, – уточнил Джордж. – У меня только один, но он стоит четырех.

После этих слов Джордж распахнул плащ и продемонстрировал американский четырехзарядный револьвер, все стволы которого были нацелены прямо в грудь его спутника.

– Опустите ваше оружие, сударь, прошу вас, – сказал виконт, к которому перед лицом грозящей опасности вернулось все его хладнокровие. – Я в свою очередь уберу руку из кармана и застегну пальто.

– Извольте сначала сделать то, о чем вы говорите, сударь, – вежливо ответил Джордж. – Когда я увижу, что у вас пустые руки, я с удовольствием уберу свой револьвер.

Анри де Вилье вынул из кармана руку и застегнул пальто. Джордж немедленно убрал револьвер.

– Так будет лучше, господин виконт, – сказал он. – Заметьте, что я нисколько не верю в то, что вы могли бы воспользоваться вашим оружием. Вы нуждаетесь во мне, и вам это хорошо известно…

– Зачем вы мне нужны? – облегченно вздохнув, поинтересовался де Вилье. Ему стало гораздо легче, потому что, увидев револьвер Джорджа, он вновь подумал, что имеет дело с самим Розеном.

– Вы нуждаетесь во мне лишь потому, что, если я откажусь ответить на некоторые ваши вопросы, вы можете считать себя покойником.

– Вы в этом уверены, господин Лесли?

– Более того, если бы минуту назад вы прострелили мне голову, то тут вам и пришел бы конец.

– Сделайте милость, объясните, что вы имеете в виду.

– Именно это входит в мои намерения, господин виконт… Знайте, что некоторое время назад вас узнал сам Розен, а также еще один человек, который слушается его, как Бога…

– Мне показалось, что я узнал индейца, – пробормотал Анри, по телу которого, укутанному теплым мехом, пробежал озноб. – Когда я вышел из особняка Буатрюданов…

– Тут-то, любезный виконт, вы его и увидели.

– Вам известно, кого я увидел?

– Вы увидели два горящих глаза, прикрытых капюшоном… Человек стоял рядом с экипажами.

– Это был индеец Тоуа?

– Это был Тоуа.

– Значит, Розен в Париже?

– Розен стоял в десяти шагах от Тоуа.

Повисло молчание.

Виконт не спускал с Джорджа Лесли недоверчивый взгляд.

– Не приходила ли вам в голову мысль, что я и есть майор? – спросил Джордж.

– Так и есть, – ответил Анри.

– Вы по-прежнему так думаете?

– Нет… Я напряг память… майор выше вас…

– Ненамного, – с улыбкой перебил его Лесли.

– К тому же я внимательно осмотрел ваши лоб и глаза и не обнаружил никаких шрамов… Это невозможно…

– К вашему сведению, – вновь перебил его Джордж, – у Розена нет шрамов ни на лбу, ни у глаз.

Вновь повисло молчание.

Сквозь завывание ветра из города начали пробиваться неясные звуки.

– Я абсолютно уверен, что вы не граф Альбер де Розен, – вымолвил наконец де Вилье.

– Вы правы, но вы скрываете причину вашей уверенности.

– Какую еще причину?

– По дороге на вершину холма, – медленно произнес Джордж Лесли, – мы не встретили ни одной живой души… Я шел рядом с вами… и вы до сих пор живы!

– Вы полагаете, что граф способен на убийство? – едва слышным голосом пробормотал Анри.

– Учитывая ваши с графом отношения, можно допустить, что вы находитесь в состоянии войны… Граф Альбер убьет вас, как собаку, где бы вы ни находились!

– Он богат? – спросил Анри.

– Он очень беден.

– Индеец Тоуа – это все, что у него имеется?

– Как сказать… В первую очередь, у него есть я, а я, говорю вам это без бахвальства, кое-чего стою… Кроме того, на его стороне человек, обладающий большим опытом и отвагой, который занимает серьезное положение в свете… Это старик…

– Неужели это генерал О’Брайен? – воскликнул Анри.

– Это действительно генерал Дэниел О’Брайен, – ответил Джордж.

– Где они познакомились?

– В Париже в сорок шестом году… Розен дрался на дуэли с сыном генерала, который впоследствии погиб в Венгрии… В ночь перед дуэлью генерал явился к Розену и сказал ему: «Я потерял жену, и у меня нет никаких родственников. Сын – это все, что у меня осталось…» Розен явился на место дуэли, дождался выстрела противника и принес ему свои извинения…

– Вот как! – прошептал виконт. – Теперь старый генерал предан ему телом и душой!

– Господин О’Брайен очень любит графа, – просто ответил Джордж Лесли.

– Не сомневаюсь, – промолвил виконт, – что в сорок шестом году граф Альбер был со многими знаком в Париже.

– Весьма вероятно.

Виконт с усилием взял себя в руки.

– С этим надо кончать! – высказал он вслух затаенную мысль.

Джордж потуже запахнул плащ и сказал:

– Просто дьявольский ветер.

– А я весь горю! – воскликнул Анри и схватил его за руку. – Послушайте, господин Лесли, нам незачем лукавить… вы знаете мою историю…

– Как свои пять пальцев!

– Вы считаете меня подлецом…

– Вовсе нет!.. Просто вам не следовало покидать Балтимор, не урегулировав все дела с Розеном.

Ошеломленный Анри взглянул ему в глаза.

–Ладно вам!– со смехом сказал Лесли.– Вы полагаете, что имеете дело с квакером?..[33] Оказавшись по ту сторону Рио-Хила, я сошелся с Уроженцами и вытворял такое, что вам и не снилось… В чем, в сущности, состоит ваш грех? Украли кучку золота и соблазнили чужую женщину… По мне, это мелочи!.. Повторяю: ваша беда в том, что вы ничего не довели до конца… За красивой женщиной теперь стоит мститель, а у кучки золота имеется собственник… Если бы на вашем месте оказался Уроженец, то будьте уверены, и мститель, и собственник уже давно покоились бы под землей на глубине шести футов или на дне морском на глубине ста саженей.

– Если вы так смотрите на вещи, господин Джордж Лесли, – спросил Анри, все больше теряющий доверие к собеседнику, – то почему вы оказались на стороне Розена и действуете против меня?

– Потому что я очень на вас надеюсь, – без колебаний ответил Лесли.

– О!.. – отозвался виконт. – Если бы я был в этом уверен!..

– Проявите щедрость, сударь, и вы сами в этом убедитесь.

До этого момента Анри не принимал всерьез цинизм своего собеседника, но внезапно перед ним в полном объеме раскрылась суть комедии, которую играл Лесли.

Но что явилось причиной его прежнего ошибочного представления: излишняя доверчивость или только что испытанное недоверие?

И тут виконта посетила одна из тех мыслей, что приходят в голову в моменты внезапного озарения. «Этот человек познакомился с Розеном в Америке, – подумал он. – Ему случайно стали известны мои приключения в Сьерра-Неваде и Балтиморе, и он решил, что у него появилась возможность быстро обогатиться… Розен отправился в Европу, и этот человек последовал за ним. Розен познакомил его со старым странствующим рыцарем О’Брайеном… Когда вчера этот человек оказался в гостиной маркизы, он еще не был со мной знаком… Теперь-то я понимаю, почему генерал, изобразив сомнение, принудил меня рассказать в деталях мою калифорнийскую эпопею… Так я и попал в расставленную ловушку!..»

Он гневно стукнул себя по лбу и, уверенный отныне в собственной правоте, громко сказал Джорджу:

– Ваши намерения мне понятны… но в чем заключается интерес генерала к моей особе?

– Это целая история, сударь, – ответил Лесли. – Розен не удовлетворится одной только смертью грешника… Он хочет, чтобы дочь Хеллен стала богатой наследницей.

– Объясните подробнее.

– Ну уж нет!.. Скажу только, что сегодня вас ожидает прелюбопытный визит генерала О’Брайена… Он будет очень красноречив, а вы будьте начеку… Пока что мы ограничимся тем, что интересует нас обоих, человека богатого и человека бедного… Не сочтите меня невежливым, но я хочу спросить: вы действительно любите вашу новую невесту мадемуазель Элен де Буатрюдан?

– До этой ночи я и сам не знал, до какой степени она мне дорога, – ответил виконт.

– Значит ли это, что вы ее любите?

– Люблю без памяти.

– Браво! – воскликнул Джордж.

– А какое вам до этого дело?

– Просто на этом я заработаю пятьдесят тысяч франков, – ответил Джордж.

– Как вам это удастся?

В этот момент Джордж Лесли неожиданно насторожился и стал оглядываться по сторонам.

– Вы что-то слышите? – с беспокойством в голосе спросил Анри.

Лесли ничего не ответил, однако со стороны улицы Фонтенель донесся какой-то глухой горловой звук.

– Это ветер, – сказал Джордж, напустив на себя беззаботный вид. – Посмотрите на небо, похоже, скоро начнется буря.

С северо-востока на город надвигалось огромное черное облако, и по мере его приближения пропадали из виду последние звезды на небосклоне. Ночное сияние неба угасло. Порывы ветра с каждой минутой становились все сильнее и сильнее.

– Хотите знать, почему ваша любовь позволит мне заработать пятьдесят тысяч франков? – развязным тоном поинтересовался Джордж. – Но прежде чем ответить на этот вопрос, мне хотелось бы поделиться с вами кое-какими любопытными наблюдениями. Человек я, как вы знаете, несветский, и поэтому я позволил себе приглядеться в гостиной к вашей невесте… Хоть у меня и не такое острое зрение, как у ваших элегантных парижан и парижанок, тем не менее мне удалось заметить… Впрочем, мне не хотелось бы вас расстраивать, виконт.

– Так что вы заметили? – с опаской в голосе спросил Анри.

– Боюсь вас огорчить… мне показалось, что мадемуазель Элен не отвечает взаимностью на ваши горячие чувства.

– Сударь!.. – нахмурившись, воскликнул Анри.

– Бог с ним! – поспешно сказал Джордж. – Я так и знал… все-таки вы рассердились… Лучше давайте поговорим о наших делах, больше я ни на что не гожусь… Я ведь все вижу насквозь и могу в двух словах рассказать вам обо всем, что вы передумали и решили после того, как покинули особняк семейства Буатрюдан. Когда вы остановились на Королевском мосту, вы были словно пьяный и чувствовали смятение… Вашей первой заботой было убедить самого себя, что я не являюсь графом Альбером де Розеном. Вы не сразу пришли к окончательному мнению. Кстати, сам я размышлял бы гораздо дольше, чем вы… Рассуждали вы примерно так: если он не Розен, значит, он послан Розеном. Затем вы стали детальнейшим образом вспоминать все события этого вечера и пришли к выводу, что посланник Розена не оправдал доверия своего поручителя. Он должен был лишь наблюдать, а вместо этого стал рассказывать истории. Все его поведение свидетельствует о том, что он преследует личные цели. Далее вы подумали: «Когда я его слушал, у меня сжималось сердце, лоб покрывался холодным потом, а он бросал на меня странные взгляды… Казалось, что свой рассказ он намеренно составил таким образом, чтобы как можно сильнее меня запугать. Говорил он только обо мне, хотя преданный посланник не стал бы рисковать и настораживать того, за кем он должен следить». Окончательный вывод вы сформулировали так: господин Джордж Лесли является наемным убийцей, который готов в любой момент продать свое орудие убийства… Разве не так?

– Несмотря на всю вашу прозорливость… – начал было виконт.

–Или же,– перебил его Джордж,– господин Лесли – это обыкновенный прощелыга, своего рода возродившийся Жиль Блас…[34] Он приставит пистолет к моей груди и потребует изрядного caridad![35]

– Да Бог ты мой, сударь! – презрительно скривившись, проговорил виконт. – Вряд ли я стал бы так долго рассуждать по этому поводу.

– На самом деле вы размышляли еще дольше, – парировал Джордж. – Погодите, я еще не закончил… Вы подумали: «С таким человеком не стоит торговаться. Предложу-ка я ему продать своего хозяина».

Виконт сделал непроизвольное движение, после чего Джордж спросил:

– Вы намерены все отрицать?

Виконт промолчал.

– Вы не желаете отрицать и правильно делаете, – заметил Джордж… – Но тут к вам закралось сомнение: а что, если он откажется?.. Тогда дело приобрело бы более серьезный оборот. Если Джордж Лесли откажется, тогда виконту де Вилье неоткуда ждать защиты… Господин виконт прекрасно это понял. Он взял авантюриста Джорджа Лесли, как старого друга, под руку и сказал ему: «Идите со мной». Он привел его на вершину Монмартра. Конечно, то, что задумал господин виконт, было бы лучше осуществить в мексиканской саване или на узкой тропинке, ведущей в лагерь Золотых ножей, но разве у господина виконта был выбор? Ведь Джордж Лесли мог и не пойти с ним на Монмартр… Однако зимой, в четыре часа утра при десятиградусном морозе вершина Монмартра представлялась идеальным местом для беседы с глазу на глаз… Господин виконт де Вилье рассчитывал на то, что он достанет свои пистолеты и спросит: «Сколько вы возьмете за то, чтобы сделать то-то и то-то?» Если бы Джордж Лесли согласился, то ни одна живая душа не узнала бы о достигнутой договоренности… А если бы он отказался, то никто не смог бы доказать наличие связи между господином виконтом Анри де Вилье и найденным в снегу неопознанным трупом…

– Стоит ли обсуждать такое? – пробормотал виконт.

– Осуществлению замысла помешал мой револьвер, – продолжил свою речь Лесли. – Я согласен с вами: теперь действительно нечего обсуждать… тем более, что я ни от чего не отказываюсь… Давайте поговорим о деле.

– Предлагаю сто тысяч франков, – сказал Анри.

– Неплохие денежки… вместе с пятьюдесятью тысячами франков за вашу любовь к невесте это составляет семь тысяч пятьсот пятьдесят луидоров. В наших краях мы считаем именно так.

– Согласен, но хотелось бы знать…

– С чего вдруг дополнительный заработок? Должен вам сказать, что Розен, как какой-нибудь американец, человек взбалмошный. Он желает рассчитаться с вами по полной. Вы отняли у него золото и любовницу…

– И он желает забрать у меня женщину и все мое состояние?.. То, что вы сказали, очень важно для меня.

– Такая информация стоит не меньше пятидесяти тысяч франков, не так ли?

– Зависит от того, что вы готовы сделать для меня. Вы ведь человек действия?

– Я становлюсь им, когда не могу себе позволить оставаться человеком бездействия.

– Если я правильно понял, вы готовы мне помочь?

– Возможно… но потребую за это сумасшедшие деньги.

– Повторяю свой вопрос: вы готовы продать себя за пятьдесят тысяч экю?

– Это огромная сумма, сударь, и я прямо сегодня готов уравнять шансы вас обоих… Обязуюсь сегодня же явить вам вашего противника, графа Альбера де Розена.

– При этом он меня не увидит, не так ли? – спросил де Вилье.

– Если вам так будет угодно.

Анри на мгновенье задумался.

– И все это за сто пятьдесят тысяч франков, не многовато ли?

– Ваша невеста, – ответил Лесли, загибая пальцы, – ваше состояние, ваша жизнь… по пятьдесят тысяч франков за каждый пункт… Разве это дорого?

Виконт протянул ему руку, которую Лесли пожал, и оба одновременно сказали:

– Сделка состоялась!

Через несколько минут туча затянула все небо. Пошел снег. Неожиданно стало так темно, что телеграфная башня исчезла из виду.

Казалось, что за белой линией, обозначившей край ближайшего оползня, разверзлась бездонная пропасть.

– Дело прежде всего, – сказал Джордж. – Еще пара слов и мы расстанемся. Знакомы ли вы с герцогом де Ривасом?

–С бразильским посланником? Мы с ним близко знакомы… Герцогиня с ее волосами, остриженными в стиле Нинон, и черными, как гагат, мексиканскими глазами слывет одной из самых очаровательных женщин Парижа… Когда-то Ривас был таким же авантюристом, как и я, но затем, оказавшись в штате Дуранго[36], он женился и покончил со своим бурным прошлым. Я познакомился с ним в Кордильерах.

– Что за праздник ожидается у герцога де Риваса этим вечером?

– Будет бал-маскарад… Туда съедется весь Париж.

– Я очень надеюсь, виконт, что вы представите меня госпоже герцогине, – сказал Джордж. – В бразильском посольстве я укажу вам на графа Альбера де Розена.

Пока наши компаньоны спускались с холма, над Монмартром разразилась настоящая буря. Бешеный ветер разгонял огромные хлопья снега, которые залепляли глаза и слепили путников, пытавшихся отыскать обратную дорогу.

Рождественская ночь выдалась очень длинной. Уже наступило утро, но в небе на востоке так и не возникло никакого свечения. Наконец они отыскали проход и двинулись по нему в сторону города.

– До вечера! – сказал виконт.

– До вечера, – отозвался Лесли. – Я зайду за вами сразу после полуночи.

Виконт зашагал в сторону церкви, а Джордж двинулся в противоположном направлении к кварталу Шато-Руж. Очень быстро они потеряли друг друга из виду.

Вскоре сильнейшая метель сменилась слегка завывающим слабым ветром, и в темноте прозвучал глухой голос:

– Тоуа здесь, хозяин!

– Бери след и иди за ним! – приказал Джордж Лесли.

Тоуа бросился в снег и прислонил ухо к земле.

– Тоуа взял след, – сказал он.

– Иди за ним, и он выведет тебя к твоему врагу Могиканину.

Тоуа издал победный клич и пропал в ночи. Джордж едва успел крикнуть ему вслед:

– Помни, ты поклялся не трогать его, пока не получишь приказ!..

Домовладелец Бенуа Луэн проживал в старом флигеле, встроенном в ограду его домовладения на Монмартре на улице Сен-Дени. Сама улица круто уходила вверх, а домовладение располагалось ближе к ее середине.

Выходящие на улицу оконные проемы флигеля были забраны крепкими железными решетками.

Почерневшая от времени стена, опоясывающая домовладение, имела весьма нездоровый вид. Она тянулась как-то вкривь и вкось, повторяя все неровности рельефа, и вдобавок казалась крайне неустойчивой, потому что одни ее участки заваливались внутрь домовой территории, а другие наружу. Можно сказать, что во многом из-за этой стены, принадлежавшей Бенуа Луэну, улица Сен-Дени выглядела невероятно унылый и непрезентабельной.

Стена Бенуа Луэна была некрасивой, но зато достаточно длинной. Она огораживала весьма значительную территорию, засаженную уродливыми деревьями и застроенную убогими лачугами, предназначенными для сдачи в наем парижским торговцам, мечтающим с приходом лета хоть немного пожить деревенской жизнью.

В галерее мещанских и ультрареалистических шедевров Анри Монье[37] явно недостает монмартрских деревень. Мы от души желаем ему восполнить этот пробел.

Подобные скопления лачуг некоторые называют виллами.

Все лачуги Бенуа Луэна именовались Виллами Бель-Эр[38] и пользовались популярностью среди любителей деревенской жизни.

В состав каждой Виллы Бель-Эр входили штук пятнадцать домиков-шале и два четырехэтажных строения, в каждом из которых можно было разместить по восемь арендаторов. Аренда стоила от трехсот до пятисот франков, а плата за меблированные помещения, которые считались истинными дворцами, доходила до тысячи франков.

Годовой доход домовладельца Бенуа от сдачи помещений внаем достигал пятнадцати тысяч ливров, и это не считая комиссии, которую он взимал с мясника, бакалейщика, булочника и даже разносчика воды.

Каждое помещение имело свой маленький садик, лужайку размером с ночной столик и клумбу, засаженную кустами самшита. Эти земельные угодья были разгорожены крашеными зелеными решетками, благодаря которым, по выражению Бенуа Луэна, каждый арендатор на своем участке «чувствовал себя, как дома». Именно так он выражался, когда демонстрировал свое хозяйство новым арендаторам.

Таким образом, каждую лачугу окружал свой микроскопический Эдем, в котором, помимо прочего, имелась даже закопанная в землю бочка для сбора дождевой воды.

Отдельная плата бралась за вид, открывавшийся на равнину Сен-Дени.

Свое название Вилла Бель-Эр получила благодаря постоянно дующему в этих местах северному ветру, от которого раскачиваются ветки тощих акаций, а также изысканному обществу, собиравшемуся в лачугах с началом очередного сезона.

Все обязанности, которые принято возлагать на радушного хозяина, господин Бенуа Луэн исполнял лично. На своей вилле он одновременно был и домоправителем, и портье. Даже у скряги Гарпагона имелся помощник по имени мэтр Жак[39], и только господин Бенуа, гораздо более мудрый, чем Гарпагон, не доверял никому, кроме самого себя. Если бы кто-нибудь поинтересовался его мнением о Гарпагоне, Бенуа без колебаний обозвал бы его старым транжирой.

Единственным сожителем Бенуа был огромный тощий пес, привыкший получать микроскопические порции еды. Вечно голодного пса, получившего кличку Могиканин, по ночам выпускали в сад, который он охранял с таким усердием, что мог бы заменить десяток сторожей.

Три раза в неделю Бенуа водил пса обедать в город. Так назывались двухчасовые прогулки вокруг монмартрской скотобойни. Если бы не эти прогулки, пес давно сдох бы от истощения.

В летнее время за садиками ухаживал один бедный человек, проживающий в Клиньянкуре. Он платил господину Бенуа сто франков в год, и за это домовладелец разрешал ему обслуживать своих арендаторов, которые отдельно оплачивали услуги садовника. С приходом зимы арендаторы разъезжались по своим парижским квартирам, и Бенуа оставался один со своим верным Могиканином.

В холодное время года он изготавливал самодельные афиши, чтобы заманивать будущих арендаторов, и кое-как ремонтировал обветшавшие помещения. На время ремонта Бенуа превращался в маляра, водопроводчика, каменщика, печника, слесаря, кровельщика и т. д., и т. п. На Монмартре он считался человеком состоятельным, а его соседи уверяли, что домовладельцем он стал не ради денег, а чтобы чем-то себя занять.

Он никому не наносил визиты и никого у себя не принимал, а его пес Могиканин мог искусать каждого, кто осмелился бы нарушить границы домовладения.

В то утро Бенуа Луэн встал, как обычно, ровно в пять часов утра. Он был не только трудолюбивой, но и ранней птахой. Крохотная сальная свечка (по одному ливру за дюжину) освещала его спальню, но даже десять таких свечей не смогли бы придать более или менее веселый вид этой берлоге, оклеенной тусклыми выцветшими обоями. Поднявшись с кровати, Бенуа сразу застелил постель и за пару минут закончил свой туалет.

Было очень холодно, и в его несоразмерно большом камине уныло дымились торфяные брикеты.

Могиканин спал, запустив передние лапы в пепел камина. Бенуа был бы не прочь сократить время отдыха своего питомца, но пока не знал, как к этому подступиться.

Висевшие на стене старые часы с кукушкой исторгли хрип, продолжавшийся добрых полминуты, а затем пробили шесть…

Примерно в это время стоявшие у телеграфной башни Джордж Лесли и виконт Анри разошлись в разные стороны.

Прогнившие доски флигеля затряслись под сильными порывами ветра, а его крышу быстро засыпали крупные хлопья снега.

Бенуа в этот момент крошил пустые бутылки и заполнял осколками пустоты в наружных стенах. Вечером он начал разрисовывать плакаты, и к утру ими был завален весь стол. Он самолично украсил их симпатичными виньетками, и теперь оставалось написать на них крупными буквами: СДАЕТСЯ В АРЕНДУ – TO BE LET.

Текст на плакатах гласил:

«Меблированные и немеблированные помещения на знаменитой Вилле Бель-Эр, Монмартр, улица Сен-Дени, дом №… Умеренные цены, дополнительные услуги, прекрасное местоположение.

Обращаться к владельцу, господину Бенуа Луэну. Заведение обслуживается врачом. Прекрасный вид на склоны Монморанси.

Various apartments furnished or no, in the park of celebrated „Villa du Bel-Air“, seated into Monmartre, Saint-Denis-street, № … at temperate price, servants and maid-servants, on demand. – Splendid prospect!

We may speak to Mr Benoit Loyn, proprietor. – Private physician. You may have view by the Montmorency-hill».

Когда человек много путешествует, ему открываются все тонкости и тайны иностранных языков. Бенуа надеялся посредством таких многоязычных афиш привлечь в свои лачуги английских путешественников, которые не меньше парижан обожают шале и деревенскую жизнь.

Англичанам полагалось платить на треть больше, чем французам, потому что господин Бенуа был истинным патриотом.

Мы не знаем, какое мнение сложилось у читателей об этом человеке, которому была оказана честь отправиться в путешествие с виконтом де Вилье в качестве его слуги. На вид ему было лет сорок. Росту он был невысокого, но при этом выглядел домовладелец очень крепко сбитым. Его рот, расположившийся между пухлыми щеками, постоянно сохранял глумливое выражение, характерное для парижан, чьи предки переселились в столицу из Нормандии. Волосы у Бенуа были густые, сильно тронутые сединой и всегда коротко остриженные.

В целом этот низенький и гладкий господин мог бы показаться человеком добродушным, если бы не его лукавый взгляд, прятавшийся за огромными прядями бровей.

В то утро он был одет в серую куртку, подбитую льняными оческами, в каких ходят виноторговцы. Рядом с ним на столе лежала ведомость, исписанная колонками цифр.

В камине, прислонившись к торфяным брикетам, грелась кастрюлька с супом.

Домовладелец крошил бутылки, и при этом его терзали мрачные мысли. «Могиканин обходится мне слишком дорого, – думал он. – Этой зверюге только бы пожрать и поспать… Надо узнать, сколько стоят капканы на волка». Внезапно его мысли изменили направление. «Я так и буду вечно мучиться от этих проблем! – с тоской подумал Бенуа, положив руку на лоб, похожий на панцирь краба. – Как бы мне пристроить мою заначку? Вокруг творится Бог знает что – банкротства, революции, черт бы их побрал!.. И дома никак нельзя ее хранить, а значит, невозможно целыми днями пересчитывать денежки… Кому нужна заначка, если невозможно пересчитывать денежки?.. Правда, есть и обратная сторона медали. Деньги, которые целыми днями пересчитываешь, ничего не приносят. Получается, что считать деньги – это роскошь, да еще и дорогостоящая… Люди выдумывают всякие глупости, но никак не придумают способ зарабатывать, не рискуя своими сбережениями!»

Тут он невольно улыбнулся.

Отметим, что Бенуа Луэн нисколько не походил на скупердяев иных времен, которые были склонны неотступно терзаться самыми черными мыслями. Он охотно шутил сам с собой, а в минуты отдохновения даже заводил сам с собой весьма веселые разговоры.

Вот и сейчас он поковырял один из бутылочных осколков и довольным голосом произнес:

– Что-то мне захотелось взглянуть на мою заначку!.. Это глупо, но как же мне это нравится… В следующем сезоне надо будет повысить арендную плату… А ведь годы идут, и скоро мне уже не придется покупать кашемир и платья с воланами… Сколько можно тратиться на эту ерунду, которая стоит безумных денег!

Судя по этим словам, господин Бенуа был не чужд дамского общества. При этом он ненавидел терзавшие его остатки былых страстей, которые по-прежнему толкали домовладельца на любовные подвиги.

Вам наверняка встречались подобные скупердяи, мечтающие поскорее вступить в преклонный возраст в надежде, что непрерывные желудочные колики отобьют у них охоту тратить деньги на дорогостоящие лакомства.

В этот момент огромный тощий пес, прозванный Могиканином по той причине, что его хозяин сохранил приятные воспоминания о прежних странствиях и приключениях, поднял морду и приоткрыл сонные глаза.

– Ну что, бездельник, – сказал Бенуа, – что ты услышал?.. Неужели кто-то идет по улице? Сейчас только шесть часов, старина!

Могиканин медленно поднялся и стал потягиваться. Затем он вновь улегся и глухо заворчал.

Бенуа побледнел.

– В такую погоду раздолье для злоумышленников! – пробормотал он.

В ту же секунду раздался стук в дверь.

Бенуа проворно подбежал к ночному столику, на котором лежали два пистолета, и рассовал их по карманам. Затем он схватил прислоненное к стене ружье национального гвардейца.

Могиканин широко раскрыл покрасневшие глаза и стал принюхиваться.

Опять постучали в дверь, на этот раз гораздо сильнее. Бенуа зарядил один из пистолетов. Руки его дрожали.

Этот человек не раз смотрел в глаза смерти. Но даже самый отважный солдат, который всю жизнь презирал смерть, становится робким и нерешительным, когда понимает, что кроме него некому защитить его мать или невесту.

У Бенуа не были ни матери, ни невесты. Однако, как мы уже знаем, его денежки были недостаточно надежно припрятаны.

– Бенуа! Бенуа! – настойчиво повторял человек, стоявший за дверью. – Проснитесь!.. Откройте!

Могиканин опустил хвост и спокойно улегся. Бенуа взглянул на него и сразу успокоился.

Тем не менее он еще какое-то время стоял в нерешительности, поглядывая на пса.

– Ты уверен, что это он? – спросил Бенуа у Могиканина.

Тот отвел глаза и застучал хвостом.

– Какого черта ему надо в такую рань? – ворчал Бенуа, направляясь к двери.

Он на секунду остановился и позвал:

– Ко мне, Могиканин! Если ты ошибся, тогда пеняй на себя!

Бенуа открыл дверь спальни и пропустил пса вперед. Наружная дверь флигеля выходила на маленькое крыльцо с тремя ступеньками.

– Да откройте же, Бенуа! – раздался голос за дверью.

– Это вы, господин виконт? – из предосторожности спросил домовладелец.

– Да, это я… Я уже десять минут колочу в дверь!

Бенуа отодвинул массивный засов, откинул два крюка и повернул ключ в огромном замке.

Дверь приоткрылась, и в лицо ему полетел мощный заряд снега.

– Вы один? – спросил Бенуа после того, как виконт переступил порог.

– Разумеется! – отозвался Анри.

– Но я точно заметил, что за вами мелькнула огромная серая тень. Прислушайтесь к Могиканину!

Могиканин ворчал и безуспешно пытался просунуть свою слишком крупную морду в дверную щель.

– Просто вы оба еще не проснулись! – воскликнул виконт. – В такой час на улице ни души!

Он отряхнул засыпанное снегом пальто и прошел в дом. Бенуа следовал за ним.

Виконт кинул в камин стружку и два полена, после чего раздул огонь.

– Распоряжаетесь, как у себя дома! – проворчал Бенуа.

Виконт рухнул в стоявшее в углу единственное кресло с потертыми засаленными подлокотниками и вытер лоб.

Только сейчас Бенуа заметил, что виконт бледен как смерть, и его трясет крупная дрожь.

– Что с вами? – спросил он. – Случилось несчастье?

Виконт молчал, уставившись в одну точку. Его лицо выражало полнейшее смятение.

«Доигрался на бирже!» – внезапно понял Бенуа и неожиданно затараторил:

– Если бы мне не выпала честь принимать вас, господин виконт, то сегодня я сам нанес бы вам визит… Простите мое нахальство… но я хотел занять у вас немного денег… Знаю, что вы не откажете в такой безделице своему старому нуждающемуся слуге.

– Кто тут нуждается?.. Вы что ли, Бенуа? – отозвался виконт, глядя домовладельцу в глаза.

Бенуа мгновенно скрыл глаза за ресницами.

– Времена нынче тяжелые… – пробормотал он. – Все эти спекуляции…

– Позже поговорим об этом, – перебил его виконт и вновь впал в задумчивость.

«Деньги ему не нужны, – подумал Бенуа, – тем лучше! Тогда что ему надо?»

Могиканин одним прыжком пересек комнату и уперся лапами в подоконник окна, выходившего в сад.

– Что такое, старина? – спросил Бенуа.

Могиканин громко залаял.

– Даю голову на отсечение, в саду кто-то есть! – воскликнул Бенуа.

Виконт пожал плечами.

– Он двинулся по улице Фонтенель, прошел через заставу Рошешуар и отправился дальше, – пробормотал он.

– Вы о ком?

– О Джордже Лесли.

– Кто такой этот Джордж Лесли?

Бешеный лай заглушил слова Анри.

– Он одет в серое этот ваш Джордж Лесли? – спросил Бенуа.

– Нет… в черное.

– Значит, я видел не его.

«Ловко он туда проник, – подумал Бенуа. – Я слишком долго возился с бутылочными осколками».

– Я рад, что вам нужны деньги, Бенуа, – неожиданно проговорил виконт и взглянул на собеседника. – Я богат… очень богат… благодаря тому, что у меня много денег, я хорошо заработал…

– Только мне бедному все время не везет! – вздохнул Бенуа.

Он подошел к Анри и добавил:

– У вас ко мне какое-то дело?

– Да, – ответил виконт.

Лай Могиканина стал до того истошным, что собеседники перестали слышать друг друга.

Бенуа секунду поколебался, а затем сказал:

– Тем хуже для воров!.. Завтра в саду найдут задушенного человека… Я подам заявление в полицию, а остальным это послужит уроком.

Он взял Могиканина за ошейник и отвел его в соседнюю комнату, из которой был выход во двор.

От сада двор был отделен шестифутовой стеной. Когда осторожный Бенуа пользовался этим выходом, заметить его с улицы было совершенно невозможно. Он выпустил пса и сказал:

– Возьми его, старина!

Не успел Бенуа закрыть за собой дверь, как пес вскочил на крышу своей конуры, а оттуда одним прыжком перемахнул через стену.

«С одним покончено!» – подумал Бенуа, возвращаясь в спальню.

Пес еще пару раз гавкнул и умолк.

– Теперь можем поговорить, – сказал Бенуа. – Я ничего не предлагаю вам выпить, потому что у меня ничего нет… Вы позволите мне съесть мой супчик?

– Дайте водки! – потребовал виконт.

– А у меня она есть? – удивился Бенуа. – Разве что случайно…

Он открыл буфет, долго искал в нем и наконец где-то в глубине обнаружил бутылку. Затем он налил виконту полный стакан, и тот залпом выпил его до дна.

Щеки Анри сразу порозовели. Он снял пальто и предстал перед бывшим охотником на бобров во всем великолепии бального наряда.

«Портной неплохо заработал на нем», – подумал Бенуа.

– Скажите, вы сохранили прежнюю решительность и готовность совершить любой подвиг? – неожиданно спросил виконт.

В этот момент Бенуа подносил ко рту первую ложку супа.

Подумав, он не стал совать ложку в рот и отложил ее в сторону.

– Э-хе-хе!.. – сказал он. – Смотря о чем идет речь… Если дело надежное… Знаете, когда у человека имеется свое гнездо… Короче говоря, это дело опасное?

– Очень опасное, – ответил Анри.

– Тогда примите мои извинения, – сказал Бенуа и с жадностью набросился на еду. – Я заранее подаю в отставку.

– А я, дорогой Бенуа, ее не принимаю, – в тон ему отозвался виконт. – Скажите, сколько примерно вам приносит ваша конура?

– Сущие пустяки!.. – начал было домовладелец.

– Начиная с Миссисипи, воду которой вы перелили в свои бутылки, и до нашего отъезда из Америки, – перебил его виконт, – вы только и делали, что сбывали сомнительный товар. Ваша доля в сокровище майора была весьма существенной… Вы, должно быть, очень богаты… Сразу скажу, что я богаче вас. С тех пор, как в сорок восьмом году вновь открылась биржа, цены непрерывно идут вверх, и поэтому мне удалось неплохо заработать. Я полностью выкупил все семейное имущество… Короче говоря, я располагаю большими средствами… Но именно сейчас мне грозит смерть…

Бенуа показалось, что он ослышался.

– Что вы сказали? – спросил он.

– Мне грозит смерть, – повторил Анри.

– Почему вы так решили?

– В Париже появился майор.

Ложка выпала из рук Бенуа.

– В Париже!.. – пробормотал он. – Майор!.. Но майору придется долго искать авантюриста Эдуара де Монруа.

– Майор знает мое настоящее имя, – сказал виконт. – До отъезда из Америки мне не хотелось делиться с тобой этим секретом. Тем не менее майор знает мое имя…

Он в двух словах рассказал, как они обменялись подписанными заявлениями.

– Кто же ему помог в этом деле? – пробормотал Бенуа.

– Тут сработала адская случайность… Ты не забыл нашу экскурсию в Сонору?

– К сожалению, нет!

– Вспомни карнавальную ночь в Ариспе, по ту сторону Рио-Хила…

–Какие шикарные волосы были у тех сеньорит!.. А какие глаза!.. Valga me Dios!..[40] Никогда не забуду!..

Глазки Бенуа засияли, словно два карбункула.

– Маркиз де Конча, которого теперь величают герцогом де Ривас, узнал меня и произнес мое настоящее имя…

– И что с того?

– Мое настоящее имя… Анри де Вилье…

– И что с того?

– Там была сотня женщин в масках, и среди них одно очаровательное создание в костюме гризетки из Кадиса, косы которой доставали чуть ли не до земли.

– Это дочь алькальда?

– Дочь алькальда Сан-Фелипе… она не снимала маску, но Ривас держал ее в своих объятиях, когда громко произнес мое имя… А вскоре после этого хозяин дома, генерал Нуньес, приветствовал меня как Эдуара де Монруа… Гризетка смотрела на меня во все глаза…

– Однако!.. – промолвил Бенуа.

– А ты знаешь, куда Уроженцы унесли майора, лежавшего на носилках с замотанной тряпкой головой?

– Нет… Я только знаю, что командир Золотых ножей закопал в яме двести тысяч золотых пиастров… и что у моей подруги Лиль, жены индейца, тоже были красивые глаза.

– Мы еще поговорим об индейце и его жене, – очень тихо сказал Анри. – В первую очередь, ты должен знать, в какое место Уроженцы унесли майора.

– Я весь внимание.

– Они унесли его в Сан-Фелипе, где он год провел в плену. Его каждый день навещала гризетка из Ариспе, сеньора Кармель. В конце концов она в него влюбилась…

– Вот черт! – воскликнул Бенуа. – Ей даже не помешало, что майор ослеп!

– Его вылечили, и он стал зрячим.

– Черт! Черт!.. Это все портит… Как же вы выкрутитесь из этого дельца, бедный мой господин виконт?

– Я рассчитываю на тебя.

– На меня?.. Вы хотите, чтобы я бился вместо вас?

– Так ты поможешь мне избавиться от майора.

Бенуа вскочил.

– Ну уж нет! – сказал он. – Нет и еще раз нет!.. Один раз я уже проломил голову этому индейцу в Балтиморе… Не хочу хвастать, но признайтесь, что я оказал вам ценную услугу… Сейчас я сплю спокойно и ни за что не стану совать голову в петлю!

– Сядь! – приказал Анри.

Бенуа едва сдержался, чтобы не огрызнуться. У него чуть было не вырвалось насмешливое: «Как вы сказали?..» Ему страшно хотелось дать отпор своему бывшему хозяину.

– А лучше открой дверь, – потребовал виконт, – и позови Могиканина.

– И то верно! – пробормотал домовладелец взволнованным голосом. – Мой Могиканин и впрямь не вернулся!

– Позови его!

Бенуа открыл дверь. Уже наступило утро. Бенуа свистнул.

– Ко мне, старина, – крикнул Бенуа, – ко мне, ко мне!

Когда Бенуа вернулся в комнату, он был белый, как бумага

Когда Бенуа вернулся в комнату, он был белый, как бумага. Подумав, он решил пойти за собакой.

– Успокойся, – сказал виконт, – собака не вернется.

– Почему?

– Потому что она мертва.

– Мертва?.. А вы откуда знаете?

– Я догадался.

– Кто мог ее убить?

– Индеец Тоуа, – ответил Анри и вскочил на ноги.

Бенуа отпрянул. От страха у него стучали зубы.

– Это Тоуа, которого ты не добил своим кастетом, – продолжал говорить виконт, – Тоуа последовал за майором в Париж… Тоуа выследил тебя и сейчас прячется в твоем собственном саду.

Пораженный Бенуа рухнул на стул.

Сквозь оконное стекло в спальню господина Бенуа проник зыбкий свет безрадостного морозного утра. Снег кончился. Ветер разогнал облака и продолжал дуть с прежней силой. Лучи блеклого декабрьского солнца высветили припорошенные снегом верхушки деревьев.

Бенуа так растерялся, что забыл задуть стоявшую на столе свечу.

Зато виконт Анри де Вилье явно приободрился.

Многим становится легче, когда кому-то передается их уныние. Так уж устроены люди, и это их явно не украшает.

В данном случае сердце виконта успокаивалось при виде мечущегося Бенуа.

Поэты, описывая ад, представляют его, как нечто ужасное. Но реально существует другой ад, который ужаснее того, что описывают поэты. Это ад уединения, когда мука, которую испытывает приговоренный, сочетается с одиночеством.

А еще ужаснее другой ад, когда обреченный на вечные муки вынужден созерцать вечный покой избранных.

Тем временем виконт раскинулся в кресле, закинул ноги на каминную полку и скрестил руки на груди. Он даже (я не преувеличиваю) решился закурить сигару.

Бенуа же сидел, как прибитый. Дневной свет проник в спальню и озарил его лицо, которое приобрело землистый оттенок. При каждом звуке он вздрагивал и бросал тревожные взгляды в окно.

– Ну ладно, Бенуа, успокойтесь, мальчик мой! – сказал наконец виконт. – Сегодня вы в безопасности. Вы же знаете этих дикарей. Им все равно, в Париже они или в лесу. Они везде действуют только по ночам.

– Вы правы! – воскликнул домовладелец. – У нас есть целый день, чтобы покончить с ним.

Виконт расхохотался.

– Конечно, – сказал он, – мы можем сообщить властям его приметы. Однако не думаете ли вы, что Тоуа остановился в какой-нибудь гостинице или в меблированных комнатах?

И вновь Бенуа сник.

– Если бы у нас была неделя или две, – стал развивать свою мысль виконт, – Тоуа точно попал бы к нам в руки… В окрестностях Парижа не так много мест, где может спрятаться такой дикарь, как он, и полиция могла бы быстро напасть на след… Но кто знает, что произойдет этой ночью?

– Я спать не лягу! – заявил трясущийся от страха Бенуа.

– Это было бы разумно.

Но Бенуа уже изменил свои планы.

В стене за кроватью было пробито замаскированное углубление, в котором хранилась корзина из ивовых прутьев, скрепленная железными полосками. Эту корзину он не мог унести с собой и даже ценой собственной жизни не оставил бы без присмотра.

– Еще лучше будет, – заметил он, если в дом и в сад набьются стражники или жандармы… Я готов платить каждому из них по десять франков!

Виконт посмотрел на него и сказал:

– Это было бы неплохо, но это невозможно…

– Почему же?

– Я против.

Их взгляды встретились. Глаза Бенуа полностью исчезли под нависшими бровями.

– Вы точно втянете меня во что-то нехорошее!.. – проворчал он.

– Лично я уже втянулся, – холодно парировал виконт. – Действовать мы можем лишь одним способом, потому что у нас нет выбора… Считайте, что мы с вами в одной лодке, мой мальчик, и ни полиция, ни правосудие не должны лезть в наши дела.

– А разве кто-нибудь в курсе наших прежних отношений? – возразил Бенуа.

– А как же?.. Я лично рассказал в присутствии шестидесяти человек о том, как мы встретились и что из этого вышло.

– Какая беспечность!

Виконт вздохнул и сказал:

– Я еще и не такого натворил этой ночью.

– Вы делаете то, что хотите! – воскликнул возмущенный Бенуа. – Значит, и я буду делать, что мне заблагорассудится… Если я чего-то и боюсь, то вовсе не судебного преследования… Разве индеец собирается тащить меня в суд? Отвечайте!

– Он на это способен, – заметил виконт.

Бенуа пожал плечами.

– Если он этого не сделает, – уточнил Анри, – то это сделает майор.

– А какие у него доказательства?

– Этой ночью, – сообщил виконт, – в присутствии шестидесяти человек я полностью подтвердил справедливость слов одного господина, который заявил, что француз Эдуар и его слуга Могиканин – воры и негодяи.

Бенуа растерянно взглянул на него.

– Вот как! – пробормотал он. – Похоже, этой ночью вы либо были пьяны, либо сошли с ума!

– Слушайте меня внимательно, друг мой Бенуа, – медленно проговорил виконт, – битва еще не проиграна. Но вы можете спастись лишь с моей помощью и вместе со мной… Если вам требуются объяснения, то извольте: этой ночью в особняке маркизы де Буатрюдан я столкнулся с человеком, которому известны все наши секреты…

– Все!.. – повторил оцепеневший от ужаса домовладелец. – Значит, это был сам майор!

– В какой-то момент я и сам так подумал… Этот человек очень ловко воспользовался безумным интересом моей будущей тещи к рассказам о приключениях и странствиях. Он рассказал, не упустив ни одной детали, о том, что произошло в лагере Золотых ножей… Рассказывать он начал после того, как я продемонстрировал мой голден-даггер и рассказал байку о том, как нас накормил тот ирландец… Человек говорил целый час (мне он показался вечностью) и все это время не сводил с меня глаз. Мне же казалось, что я связан по рукам и ногам и полностью нахожусь в его власти… Однако он не стал обвинять меня при всех, из чего я сделал вывод, что он хочет извлечь выгоду из того, что ему известно… И тогда я решил ему подпеть и засвидетельствовал, что он говорил чистую правду.

– Какая беспечность! – вновь заявил Бенуа.

– У меня не было другого пути, чтобы предотвратить смертельный удар, который он мог нанести в любой момент… К тому же там присутствовала Элен… Кроме того, обстоятельства сложились таким образом, что я был вынужден сказать, что мне известны имена обоих авантюристов и что…

– И что?.. – нетерпеливо повторил Бенуа.

– Да и к чему их скрывать? – немного помолчав, закончил свою мысль Анри. – Я пообещал маркизе раскрыть эти имена…

– Какой из этого следует вывод? – мрачно спросил Бенуа.

– Этому человеку все известно, о чем я сразу догадался. Этот человек мог указать на меня пальцем и сказать: «Вот, кто украл деньги, вот, кто бросил умирающую женщину, которая только что стала матерью, вот, кто сбежал, чтобы уклониться от поединка».

– И это была бы чистая правда! – хихикнул домовладелец. – Чего только нет на вашей совести!

Виконт пропустил замечание мимо ушей и спокойно сказал:

– А теперь окончательный вывод: этот человек действует заодно с графом Альбером де Розеном. Он должен помочь графу опознать меня… Этой ночью я купил его за сто пятьдесят тысяч франков наличными.

– Благодарение небесам! – выдохнул Бенуа. – Вы уже заплатили?

Виконт улыбнулся и ответил:

– Нет еще… сначала он должен указать мне на графа Альбера де Розена.

– А что будет, когда вы опознаете графа Альбера де Розена?

Анри де Вилье не стал сразу отвечать. Он бросил сигару в огонь и закинул ногу на ногу.

– Мэтр Бенуа, – сказал он, прервав паузу, – во время наших странствий по прериям вы рассказывали мне о том, чем занимались в молодые годы… я все прекрасно помню. Перед тем, как стать моим пажом, вы были охотником, а до этого вы были слугой, а до этого…

– К чему вспоминать об этом? – попытался перебить его домовладелец.

– Позвольте!.. Вы только что намеревались расположить в вашем доме целый гарнизон. Я нахожу эту мысль удачной и одобряю ее… Однако мы не будем приглашать ни жандармов, ни стражников.

Бенуа побледнел.

– Нет, нет!.. – жалобно простонал он, когда до него дошла мысль виконта. – Это было возможно, когда я сам был голым и босым… они уже потеряли меня из виду… даже за тысячу экю я не вернусь на эту галеру…

Виконт поднялся, надел пальто и с видом человека, собравшегося уходить, начал его застегивать.

– Вы оставляете меня одного?.. – дрожащим голосом спросил Бенуа.

– Вам, дорогой, незачем здесь оставаться, – проговорил виконт. – У вас сегодня много дел… Сегодня вечером у ворот бразильского посольства должны дежурить четыре отборных молодца… Для своей защиты вы можете набрать хоть дюжину их приятелей… я плачу за все…

– Но я ведь сказал…

– Дружище, вы сказали это, не подумав… Повторяю, у нас нет выбора… Хотите вы или нет, но вам придется возобновить знакомство с этими господами… Вы и ваши бывшие подельники можете по собственному усмотрению разделить те самые пятьдесят тысяч экю, которые я пообещал отдать милейшему Джорджу Лесли.

– Это еще кто?

– Человек, знающий секрет.

– Его надо?..

– Устранить, – с невероятным хладнокровием договорил за Бенуа виконт. – Его и остальных.

– Кто такие остальные?

– Тоуа, который не дает вам покоя.

– Кто еще?

– Розен, который не дает покоя мне.

– Всего трех человек?

– Возможно, четырех.

Он едва не произнес имя генерала О’Брайена, но вовремя сдержался.

– Где же мне теперь искать этих прохвостов? – проворчал озадаченный Бенуа.

Требование виконта избегать контактов с представителями властей вызвало у него внутренний протест, что объяснялось отнюдь не капризом перепуганного человека.

Однако когда он услышал невероятное предложение виконта Анри, у него молниеносно взыграла алчность.

Но до чего же непросто нырнуть на самое дно Парижа, где правят бал отбросы человеческого общества, по которым плачут тюрьмы и каторга!

– Я буду дома в шесть часов вечера, – сказал Анри, направляясь к выходу. – В это время я уже буду точно знать, следует ли устранить троих или четверых…

–Знаете,– перебил его Бенуа, успевший проникнуться важностью предстоящего дела, – платить за троих – это одно, а за…

– Вот как! – воскликнул Анри. – До чего же я люблю веселых мерзавцев… Помимо пятидесяти тысяч экю ты получишь шикарный подарок в день моей свадьбы!

– Но вот что странно, – задумчиво сказал Бенуа. – Все-таки вы везучий человек… Как получилось, что дамы де Буатрюдан не получили ни одного письма из Америки от этих Тэлботов?

Виконт улыбнулся.

–Странно, что ты не можешь догадаться,– удивленно сказал он.– Ведь ты умел мастерски срывать банк в экарте[41].

– Вы перехватывали письма?

Анри взялся за дверную ручку, но неожиданно повернулся к Бенуа и спросил:

– Из твоего сада есть второй выход?

– Да, на улицу Сен-Жан.

– Возьми ключ и проводи меня.

Домовладелец беспрекословно подчинился. Ему очень хотелось выйти в сад и позвать Могиканина, но без сопровождающего он не сделал бы и шагу.

У него все еще сохранялась надежда, что Могиканин жив. В голове не укладывалось, как мог столь надежный охранник погибнуть от руки одного-единственного человека, даже не издав предсмертного визга. Такое казалось неправдоподобным.

Они прошли в столовую, где имелся выход непосредственно в сад.

Бенуа остановился на пороге и внимательно огляделся.

В саду было тихо и мирно. Он был засыпан снегом, но нигде не было видно пятен крови.

– Могиканин, старина, ко мне!

– Если он слышал, что вы зовете собаку Могиканином, – сказал Анри, – то наверняка возрадовался, когда его душил…

– Но как он вошел? – пробормотал Бенуа. – И как смог выйти?.. Он не оставил никаких следов.

– А это что такое? – спросил виконт, указывая пальцем на небольшой холмик, возвышавшийся рядом с выходом из столовой.

– Не знаю, – пробормотал побледневший Бенуа.

– Должно быть, это могила бедняги Могиканина, – сказал виконт.

Бенуа бросился к холмику и принялся разгребать его обеими руками. Вскоре под снегом показалась рыжеватая шерсть несчастного пса.

Бенуа встал с колен.

Несмотря на холод по его лбу струился пот.

Однако вспотел он не из-за того, что горевал по убитому псу.

– Он был здесь, – еле слышно сказал Бенуа, – в нескольких шагах от моего окна… Он мог меня увидеть!

Руки и ноги у него, как и все тело, ходили ходуном.

– Ну что ж, – сказал Анри, – теперь вам все ясно… Этим вечером вы приведете охранников и забаррикадируете все окна. Не забудьте, что я жду вас ровно в шесть. До свидания!

Они прошли по саду. Бенуа открыл калитку. Виконт вышел на улицу.

Оказавшись на улице Сен-Жан, виконт с подозрением огляделся.

Улица была пустынной. Виконт поднял меховой воротник и спрятал в нем лицо.

Бенуа не стал возвращаться в дом и запер калитку снаружи на два оборота.

– Понимаю вас, – сказал Анри, – наконец-то вам стало по-настоящему страшно… Небось не хочется сидеть дома одному. Придется браться за работу… До скорого свидания!

И он двинулся широким шагом по Ивовой улице к Монмартрской заставе.

Бенуа достал из кармана шерстяную шапку и натянул ее до самых глаз. Он отправился в путь, как был, даже не сменив домашнюю одежду: в куртке на льняных оческах, огромных сабо, отороченных овчиной, и драных штанах. Отойдя на несколько шагов, он свернул на улицу Сен-Дени и зашагал в город.

«Сколько раз я обходил стороной кабачок папаши Сула, где собираются мои бывшие подельники… – печально подумал он. – Страшно не хотелось, чтобы меня узнали… А теперь самому приходится совать голову к черту в пекло!»

Двадцать минут спустя он уже входил в небольшой кабачок на улице Пуассонье, расположившийся сразу за городской стеной. Посетители заведения выпивали и курили.

Как только Бенуа вошел в зал, все разом смолкли.

– Стакан вина, – потребовал он, усаживаясь за свободный стол.

Выпив, он громко сказал:

– Что-то, братцы, плохо я видеть стал! Если бы взял я с собой очки, то точно распознал бы среди вас кого из старых приятелей.

На него смотрели с нескрываемым подозрением.

Человек принес ему вина, но это не был папаша Сула. Бенуа справился о его здоровье.

Прозвучал сухой ответ:

– Он теперь в другом месте парится.

– Надолго отъехал?

–На бессрочную[42], – ответил кабатчик.

– Жаль беднягу!.. А Жане Дюрье не заглядывал?

–Он зажмурился.

– Быть того не может!.. А Точильщик?

– Да вот же он! – прозвучал из глубины зала грубый голос.

В ту же минуту к нему расхлябанной походкой подошел здоровенный детина в коричневом пальто, застегнутом на все пуговицы, правда застегнутом недостаточно плотно, чтобы нельзя было не заметить отсутствие рубашки.

Зачем тебе Точильщик

– Зачем тебе Точильщик? – хриплым голосом спросил детина.

– Еще стакан! – крикнул Бенуа.

Его взгляд метнулся к входной двери. Несколько мазуриков с бандитскими рожами уже успели загородить выход.

– Вот это правильно, – спокойно сказал Бенуа. – Никого сюда не впускать.

– И не выпускать! – многозначительно добавил Точильщик.

Бенуа наполнил два стакана и один из них подал бандиту со словами:

– Держи, старина! Я и впрямь тебя не узнал.

Точильщик оттолкнул стакан.

– Я пью только с друзьями, – гордо произнес он, – а тебя вижу в первый раз.

– Вино-то хорошее! – воскликнул Бенуа. – Подойди-ка поближе!

Он стащил с головы шапку и что-то шепнул детине на ухо.

– Седой! – воскликнул бандит и отступил назад. – Ха! Каким ветром!.. Эй, братцы, да это же Лампион! Его еще кличут то Седой, а то Калека…

Точильщик взял стакан и осушил залпом.

Завсегдатаи кабака были слишком молоды, чтобы помнить Лампиона и все его клички, однако успокоились и продолжили прерванные беседы.

Полдюжины ветеранов подсели к Бенуа за стол. Последовали рукопожатия. Бенуа заказал сразу четыре литра вина и поинтересовался:

– Вы при делах нынче?

– Когда как!

– Но дела-то идут?

– Не особо!

– На дело подпишитесь?

– Смотря почём!

– Эй, хозяин, неси стаканы! А мы пока перетрем.

Надеюсь, читатель не будет на нас в обиде за то, что далее мы не станем злоупотреблять воровским жаргоном.

Беседа началась. Бенуа сообщил, что ему требуются восемь бандитов, чтобы отправить на тот свет четырех человек, и пообещал за эту услугу по две тысячи франков на брата. Как мы видим, себе из суммы, обещанной виконтом, он оставил только сто тридцать четыре тысячи франков.

Это было по-честному.

Точильщику и его подручным хватило бы и половины предложенных денег, а то и меньше.

Бенуа чувствовал себя триумфатором, тем более что при расставании его буквально затискали в объятиях.

Он оставил им адрес своего дома и, уходя, сказал:

– Сегодня вечером в пять.

Между прочим, в тот момент, когда Бенуа заходил в кабачок папаши Сула, честнáя компания обсуждала важное дельце, суть которого состояла в следующем: Точильщик обнаружил на Монмартре дом, в котором жил только один человек со сторожевым псом. Собака была достаточно серьезная, но справиться с ней не составляло труда. Дом был неплохо укреплен, у хозяина явно имелось оружие, но люди говорили, что у него водятся денежки, а сам он ужасный скряга…

По всему выходило, что им выпал фарт!

Дом назывался Вилла Бель-Эр, а хозяина звали Бенуа.

Как только Бенуа вышел за дверь, бандиты заглянули в оставленный им адрес, да так и остолбенели.

Придя в себя, Точильщик сплясал на радостях качучу, а потом все взялись за руки и устроили хоровод вокруг стола, подняв целую тучу пыли.

В это самое время виконт Анри де Вилье, остановивший фиакр прямо у заставы, входил во двор своего особняка.

Встретивший виконта камердинер сообщил, что в гостиной его ожидают два господина.

– Кто такие?

– Они отказались назвать свои имена… Один из них уверял, что господин виконт назначил им встречу.

Анри снял пальто и вошел в гостиную.

У камина действительно сидели двое мужчин. Одним из них оказался генерал О’Брайен.

При появлении виконта гости поднялись, генерал протянул руку и с улыбкой сказал:

– Простите, что мы нарушили ваше уединение.

– Мне это только в радость… – начал фразу де Вилье.

– Мы еще поговорим об этом, – подхватил старый генерал, – а пока позвольте вам представить господина Лемеля.

Господин Лемель, молодой человек лет примерно тридцати, одетый во все черное, церемонно поприветствовал хозяина и присел.

– Господин Лемель является нотариусом, – сказал генерал, садясь возле камина, – сегодня он нам весьма понадобится.

Виконт Анри де Вилье также поприветствовал нотариуса.

Старый генерал сложил бельгийскую газету, которую он читал в ожидании виконта, и сунул ее в карман.

– Я готов был вас ждать хоть до завтрашнего утра, – сказал он.

– Я рад, что вернулся не поздно, – проговорил де Вилье, пытаясь улыбнуться, – но позвольте узнать…

– Конечно, конечно… я терпеливо ждал вас, поскольку нам абсолютно необходимо составить документ до наступления завтрашнего дня.

– Что за документ, дорогой генерал?

– Дорогой виконт, речь идет о вашем завещании.

Анри показалось, что он ослышался. Он даже повернулся в сторону нотариуса, чтобы потребовать объяснений.

Одетый в черное молодой человек молча поклонился.

– Мэтр Лемель абсолютно не в курсе, – поспешно уточнил О’Брайен, – он здесь лишь для того, чтобы выполнить свой профессиональный долг и засвидетельствовать подлинность документа.

– Но позвольте!.. – с усилием произнес Анри, пытаясь сохранить спокойствие. – У меня нет ни малейшего желания составлять завещания.

Генерал незаметно подмигнул ему и сказал:

– Разве вы забыли о том, что произошло этой ночью?..

Почтенный возраст генерала, его чин и рыцарская доброжелательность придавали этой сцене определенную торжественность.

Ни о западне, ни о мистификации не могло быть и речи.

– Как я понимаю, – вымолвил О’Брайен, не оставляя времени на ответ, – перед тем, как заняться составлением документа, нам обоим надо переговорить…

– Уверяю вас, – перебил его Анри, – никакого документа мы не будем составлять.

– Не стоит капризничать, – тихо проговорил генерал и добавил. – Прошу вас, пройдемте в ваш кабинет… Надеюсь господин Лемель простит нас.

Господин Лемель вновь поклонился.

Молодого молчаливого нотариуса, кланяющегося по любому поводу, невозможно сбить с толку, даже если он не носит очки.

Генерал взял Анри под руку и едва ли не силком потащил в кабинет.

Кабинет виконта напоминал красивый будуар, набитый произведениями искусства и дорогими безделушками. Его даже можно было принять за музей любителя путешествий.

Генерал О’Брайен оглядел его в лорнет и сказал:

– Восхитительно!.. Госпожа маркиза, должно быть, без ума от этого кабинета.

– У госпожи маркизы отменный вкус, – сухо ответил Анри, – а теперь, сударь, извольте изложить мне все как есть, без ненужной таинственности.

– Завещание! – с важным видом произнес О’Брайен.

Анри тоже напустил на себя важный вид.

– Сударь, – сказал он, – поскольку вы являетесь другом семейства де Буатрюдан, – я вынужден принимать вашу манеру общения и действий… Но всему есть предел, в том числе и моему терпению.

Устроившийся у камина генерал тихо, словно для самого себя, проговорил:

– Надо было оставить газету этому бедняге Лемелю, – а затем громко добавил: – Этот молодой человек способен надежно хранить тайны и к тому же он осторожен… Что же касается вашего терпения, виконт, то его пределы меня нисколько не волнуют… Мы здесь не для того, чтобы говорить друг другу приятные слова… Извольте сесть, и мы спокойно все обсудим, очень вас прошу… В вашем доме я представляю интересы моего друга, графа Альбера де Розена.

– Я сразу это понял, сударь, – ответил Анри, – и готов вас слушать.

– Слушайте внимательно, господин виконт… В первую очередь я намерен вам объяснить мою позицию в данном вопросе. Мне давно известна ваша история. На первый взгляд, я давно должен был предупредить маркизу и добиться вашего изгнания из общества…

– Сударь! – перебил его Анри.

– Сударь!.. я заранее прошу у вас прощения за те жестокие слова, которые буду вынужден произнести… Кроме того, хотелось бы встретить с вашей стороны больше понимания, учитывая тот факт, что стоит мне произнести только одно слово, как вы будете обесчещены и полностью лишитесь ваших средств.

Анри покачал головой.

– Если бы действительно было достаточно одного лишь слова… – вымолвил он.

– Боже мой, виконт, давайте с самого начала не заводить дискуссий… Так сложились обстоятельства, что мы были вынуждены молчать, это и так ясно… Но ясно и то, что если вы не захотите по достоинству оценить нашу позицию, тогда мы заговорим.

– Какова же ваша позиция?

– Пришел я именно для того, чтобы ознакомить вас с ней. Однако позвольте мне довести мою лодку до конечного пункта, иначе мы собьемся с пути… Как я уже сказал, мой долг дворянина состоял в том, чтобы открыть всем ваше истинное лицо. Розен придерживался другого мнения и представил мне бесспорный аргумент. Он сказал: «Господин де Вилье не женится на мадемуазель де Буатрюдан, потому что в этом случае я его убью».

–That is the question!..[43] – пробормотал виконт, натужно улыбаясь.

– Лично для меня этот вопрос решен, – сказал генерал. – Розен может убить вас, когда захочет. Именно поэтому я хранил молчание и заговорил бы только для того, чтобы спасти девушку от беды, если бы она решилась соединить свою жизнь с вашей… Вернемся, однако, к завещанию. Мне бы не хотелось заставлять ждать господина Лемеля… Решив этот вопрос, мы могли бы полностью изменить нашу линию поведения. Мы предлагали вам дуэль, так вот, мы отзываем это предложение. Конечно, с нашей стороны это выглядит, как явно избыточная щедрость. Но, с другой стороны, за кражу и насилие не наказывают посредством дуэли. Не стоит так волноваться, виконт, в ту самую ночь вы соглашались с гораздо более жесткими определениями… Движемся дальше. Вы приняли вызов на дуэль и имели возможность раз и навсегда избавиться от всех проблем, но не воспользовались этой возможностью и сбежали… В сложившейся ситуации мы не считаем себя обязанными прибегать к французскому правосудию и предпочитаем решить вопрос с помощью карабина или шпаги… Лично я только так бы и поступил, но Розен категорически против. Эта мысль ему глубоко отвратительна, потому что он хочет сохранить в полной чистоте имя бедной мученицы мисс Хеллен Тэлбот. Однако и его отвращение не безгранично, как и ваше недавно упомянутое терпение… У вас было право на бой, но вы его утратили. Что ж, теперь мы можем вам его продать.

– Вот оно что, – сказал Анри, – и цена будет указана в завещании.

– Цена понятна… Все, чем вы владеете, должно в качестве трофея перейти к нам.

– У меня есть немало шансов выйти из этого процесса победителем…

– В судебном процессе – да, но в глазах света – нет.

– Это вы так считаете… а по-моему…

– Простите за резкость, виконт, но ваше мнение нас совсем не интересует. Мне не поручали дискутировать с вами. Мне поручили угрожать вам. Если вы отвергнете этот исходный пункт наших переговоров, то сегодня же госпожа маркиза будет знать имя подлого негодяя…

– Думаете, она поверит?

– Кроме того, в меморандум, заранее подготовленный председателем коллегии адвокатов, будут вписаны все реальные имена, и его передадут в прокуратуру и суд присяжных… Теперь вам все ясно?

– Вы даете гарантии, что мои кузины Буатрюдан ничего не узнают об этом завещании?

– Несомненно! – ответил генерал. – Ведь мы исходим из того, что вы никогда не женитесь на Элен…

– И таким образом вы не претендуете на мое приданое, – закончил его мысль Анри. – Это справедливо.

О’Брайен счел, что он подозрительно быстро со всем соглашается, и заподозрил какую-то ловушку.

– Не стоит и говорить, – строго сказал он, – что к конечной цели все участники сделки пойдут прямо, никуда не отклоняясь… У меня прекрасное зрение.

– Но нотариус-то ваш, – с улыбкой ответил Анри, – чего вам бояться?

– Вы принимаете наши условия?

– Мне некуда деваться.

– Согласно завещанию, вы передадите все ваше движимое и недвижимое имущество…

– Графу Альберу де Розену, это и так понятно.

Старый О’Брайен неотрывно следил за ним. В его взгляде читались недоверие и удивление.

Виконт по-прежнему безмятежно улыбался.

– Господин виконт, – сказал О’Брайен, – надеюсь, у вас нет никаких задних мыслей… Учтите, мы будем безжалостны… Что касается единственного наследника, то тут у вас есть выбор… Розен требует состояния не для себя. Вы можете по своему усмотрению выбрать его или мисс Хеллен Тэлбот. Для графа это не имеет значения.

Анри на секунду задумался и сказал:

– Состояние принадлежит графу Альберу де Розену, и именно ему я его возвращу.

О’Брайен встал и отправился за нотариусом. Господин Лемель тут же составил текст завещания в соответствии со всеми правилами юридического искусства.

В заключение он громко и внятно прочитал его.

– У вас есть какие-нибудь возражения? – спросил генерал.

– Ни малейших, – отозвался Анри.

– Тогда подпишите.

– Охотно.

Он взял перо и твердой рукой подписал завещание.

Генерал схватил за руку молодого нотариуса и подтащил его к окну.

– Готов поклясться, что этот человек обманывает меня! – сказал он.

Господин Лемель поклонился.

– Какова надежность такого завещания?

– Оно имеет силу закона, но…

– Значит, виконт связан обязательствами…

– Тысяча извинений, я не закончил… но, как я уже говорил вам полчаса назад, господин виконт может сделать другое завещание, которое полностью аннулирует то, которое он подписал сегодня.

Старый генерал метнулся к столику, схватил лист гербовой бумаги и в клочья разорвал его.

– Что вы делаете? – спросил Анри, откидываясь в кресле.

– Ах, господин Лемель! – воскликнул старый генерал. – Разве не существует других документов, не теряющих силу после подписания?

– Как же, сударь, есть много таких документов… среди прочего я могу назвать акт дарения.

Генерал бросил на Анри вопросительный взгляд.

– Надеюсь, вы не думаете, – ответил виконт, – что я еще при жизни передам вам все до сантима.

– Господину виконту так важно, чтобы все его имущество перешло в другие руки только после его смерти? – наивно спросил нотариус.

– По возможности, – со смехом ответил Анри.

– В таком случае остается только один способ, – сказал нотариус, – если, конечно, господин виконт будет согласен. Я имею в виду фиктивную продажу, когда имущество передается безвозвратно.

О’Брайен вновь взглянул на Анри, а тот с безразличным видом ответил:

– Делайте акт купли-продажи и покончим с этим. Мне это уже наскучило!

«Дело не в том, что ему наскучило, похоже, он знает, как ему вывернуться», – подумал генерал, а вслух, обращаясь к нотариусу, сказал:

– Подумайте, дорогой господин Лемель, каким образом можно будет аннулировать подобный акт?

– Никаким, генерал, поскольку, по существу, это контракт.

– Тогда какого черта вы смеетесь? – воскликнул старый солдат и встал, скрестив руки, напротив Анри.

– Позвольте мне сохранить это в тайне, – отозвался виконт.

– Тогда, господин нотариус, извольте составить акт.

Господин Лемель немедленно принялся за работу, но оказалось, что ему требуется большое количество деталей. Он осведомился о всех выкупленных Анри объектах недвижимости стоимостью более пятнадцати тысяч франков, а что касается движимого имущества, то в его отношении по особой форме был составлен отдельный акт. В завершение господин де Вилье подписал встречное заявление, в котором объявил, что он не будет возражать против сколь угодно долгой отсрочки в расчетах по обоим контрактам.

Затем он отложил перо и вручил генералу оба контракта и встречное заявление.

– Вы удовлетворены, сударь? – спросил он.

Генерал ответил не сразу. Он вновь кинул вопросительный взгляд на нотариуса, который воспользовался очередной возможностью, чтобы еще раз поклониться.

В конечном счете он был вынужден ответить утвердительно.

– Сударь, – сказал Анри де Вилье генералу, делая шаг назад, – не хочу злоупотреблять вашим терпением и посему не задерживаю вас… Вы поклялись честью, не раскрывать этим дамам никакой касающейся меня информации.

Генерал вместе с кланявшимся нотариусом двинулся к двери.

Прежде чем покинуть помещение, он повернулся и сказал:

– У меня неспокойно на сердце, господин виконт, но я буду за вами следить.

Нотариус вновь поклонился, и они вышли.

Мы упомянули о многочисленных поклонах молодого чиновника вовсе не для того, чтобы сделать его объектом насмешек. Вежливость – это очень благородное качество. Нотариусы старшего возраста, как правило, успели растолстеть и никогда не кланяются. Нынешние присяжные поверенные носят брюки в клетку и предпочитают оставаться в головных уборах. Чтобы заставить их снять шляпу, требуется либо выгодное дельце, либо славный удар тростью по голове.

После того как виконт остался один, он сел за письменный стол, выдвинул один из ящиков и достал закрывающийся на ключ бумажник.

– Необходимо до вечера подписать брачный контракт, – проговорил он, открывая бумажник.

Он достал из бумажника письмо, написанное на очень тонкой бумаге, на котором была наклеена марка Соединенных Штатов Америки.

Это было письмо Хеллен Тэлбот, адресованное Элен де Буатрюдан.

За это письмо, а также за многие другие виконт переплатил немало денег одному старому негодяю по имени Гонтье. Этот тип сорок лет прослужил в доме семейства Буатрюдан и считался прекрасным слугой.

За отдельную плату Гонтье передавал господину де Вилье все письма, на которых была наклеена американская почтовая марка.

«Надо перечитать письмо, – подумал Анри. – Хеллен намного переживет Розена… Полученный ими контракт ничего ей не даст».

Он быстро пробежал глазами первую страницу письма, затем вторую. В самом начале третьей страницы он прочитал: «…несмотря на пережитые им несчастья он по-прежнему благороден и великодушен. Я заставила его поклясться, что он не убьет мою последнюю надежду. Пока жив отец моей дочери, я могу надеяться, что он к нам вернется… Розен не станет убивать своего врага, пока сохраняется надежда на его возвращение…»

Анри несколько раз внимательно перечитал эти строки.

– Этот сумасшедший скорее умрет, чем нарушит свою клятву, – прошептал он. – Стоит взглянуть на его лицо, как все становится ясно.

«Однако, – подумал он, – в тексте ясно сказано: пока сохраняется надежда, что он вернется… Надо задержать подписание контракта с их стороны. Подписанный контракт лишает ее надежды на возвращение… Задержка должна быть недолгой, потому что, судя по всему, завтрашний день принесет много неожиданностей».

Он позвонил лакею.

– Меня ни для кого нет дома, – сказал он, – за исключением господина Бенуа. Он придет к пяти.

К особняку виконта примыкал сад, в котором был установлен тир.

Несмотря на холод, Анри большую часть дня тренировался в стрельбе из пистолета и карабина.

Его рука не утратила твердости, взгляд по-прежнему был пронизывающим, а глаз точным. С наступлением сумерек он возвратился в дом, очень довольный своей меткостью, а вскоре объявили о прибытии господина Бенуа.

Если бы слуга не назвал имя Бенуа, Анри никогда бы его не узнал.

Он загримировался, да так лихо, как никогда не стал бы гримироваться нормальный честный домовладелец.

Глядя на него, можно было с легкой душой поверить, что в прошлом среди многочисленных его профессий присутствовала еще и профессия актера. Волосы, которые еще недавно казались седыми, теперь стали чернее вороного крыла. У него появились бакенбарды в стиле Виндзора, в простонародье именуемые котлетами, которые были должным образом встрепаны и окрашены. Его лица и лба коснулись вода и мыло. Он надел чистое белье и новый костюм, в котором держался очень прямо. В целом он помолодел лет на десять.

– Вот это славно! – воскликнул Анри. – Перед битвой при Фонтенуа французские рыцари надели льняные рубахи с кружевами. Вы красивы, словно собрались на битву, друг Бенуа.

– Вы полагаете, что этот мерзавец Тоуа узнает меня? – спросил Бенуа.

– Я утверждаю прямо противоположное! Вы великолепны и, глядя на ваше цветущее лицо, я убеждаюсь, что был прав… Хотите, я представлю вас герцогине де Ривас?

– Меня? – удивился домовладелец.

– Ее мужем является маркиз де Конча, о котором я недавно вам рассказывал и с которым познакомился в Мексике… Ему достался титул герцога де Ривас…

– А для чего это нужно? – на всякий случай спросил Бенуа.

– Много для чего… Но сначала скажите, как обстоят дела с нашими молодцами?

– Я нанял восьмерых – все в лучшем виде: четверых для вас, четверых для меня!

– На них можно рассчитывать?

– Я сам их отбирал.

– А вы хорошо им заплатили?

В глазах Бенуа появилось меланхолическое выражение.

– Пришлось раскошелиться! – вздохнул он. – И не говорите мне об этом… они меня просто ограбили!

– А где они сейчас? – спросил виконт.

Бенуа вздохнул еще жалостливее.

– Пришлось привести волка в овчарню, – сказал он. – Все восемь сейчас у меня на Монмартре… Поскольку теперь они знают дорогу ко мне, я принял твердое решение: по завершении дела я все продам и исчезну.

– Вы покинете Францию?

– Я отправлюсь в Бельвиль или в Монруж, куплю там участок и построю новые шале.

– Странно, – сказал виконт, – что вы оставили их там одних.

– Меня это тоже удивляет… но что я мог поделать? Пришлось привести их именно сегодня ночью, чтобы они охраняли меня от Тоуа… Весь дом забаррикадирован. Я сделал им внушение, и они обещали вести себя тихо… К тому же им будет, чем заняться. Я приказал, чтобы мои четыре бандита в девять вечера устроили в саду засаду… Тоуа вернется, в этом нет сомнений… Знаете, что я придумал? Я приказал выкопать яму посреди лужайки в том самом месте, где мы обнаружили Могиканина.

–Хорошая идея,– сказал Анри,– но поговорим о делах. Мне надо пообедать и поспать, потому что мы будем трудиться всю ночь… А вы пойдите и купите один маскарадный костюм домино[44] для себя и два таких же костюма для самых здоровенных из ваших молодчиков. Для двух остальных приобретите ливреи…

– Какие ливреи? – спросил Бенуа.

–Не имеет значения… темно-коричневые с белыми пуговицами, какие носят кучера и слуги… Когда это будет сделано, вы наймете ландо[45] с двумя прекрасными лошадьми. Если вам откажутся сдать в аренду ландо без кучера, тогда купите его.

– Все это стоит денег, – буркнул Бенуа.

Анри протянул бумажник и продолжил его инструктировать.

– К двум часам ночи ландо должно стоять как можно ближе к подъезду посольства. На месте кучера должны находиться двое, а остальные двое пусть сидят в самой карете…

– Что потом?

– Пока это все… Ночью на балу я скажу, что делать дальше.

Он позвонил и велел подавать обед. Бенуа отправился за покупками.

Господин виконт с аппетитом поел, а затем прекрасно поспал, как и положено полководцу накануне решающего сражения.

В тот час, когда де Вилье обсуждал со своим верным Бенуа покупку ландо, домино и ливрей, о том же самом шел разговор в скромном жилище генерала Дэниела О’Брайена, расположенном на Амстердамской улице неподалеку от заставы Клиши.

К дому генерала, как и к другим домам, расположенным в этом районе новой застройки, примыкал крохотный сад, на краю которого посреди большой купы деревьев стоял флигель. Задняя дверь флигеля выходила на Брюссельскую улицу.

Три дня назад Джордж Лесли занял в этом флигеле самую большую комнату.

Виконт Анри был прав, когда во время свидания на Вилле Бель-Эр говорил Бенуа, что полиции будет непросто разыскать индейца Тоуа. Однако чтобы скрываться от полиции, индейцу пока не требовались ни пещера, ни леса.

А все потому, что Тоуа проживал в том же самом флигеле.

Он выбрал для себя яму в саду и днем спал в ней, завернувшись в свой плед.

Из этой ямы он выходил только по ночам.

Никто никогда не видел, как он входит или выходит. Даже слуги генерала не догадывались о его присутствии.

Ночью Тоуа бесшумно выскальзывал из флигеля, перелезал через стену (чтобы ни у кого не просить ключ) и тем же порядком возвращался, когда начинало светать.

Джордж Лесли пытался заставить его переменить костюм, но только зря потерял время. Индеец был слишком горд, чтобы смириться с мыслью о переодевании. Он продолжал ходить с голыми ногами, завернутый в плед и с прядью волос на макушке, похожей на плюмаж.

Скажем прямо, это был неважный наряд для человека, бродящего ночью по парижским улицам, полным стражников и патрулей. Однако он уже три ночи бродил в этом одеянии, но ни один стражник и ни один патруль ни разу не заметили разгуливавшего по Парижу Тоуа. Несмотря на густой слой снега, выстеливший парижские улицы, Тоуа издалека слышал шаги охранителей порядка.

Между прочим, в густой траве прерий, индейцы, вышедшие на тропу войны, передвигаются с гораздо меньшим шумом, чем наши городские стражники.

Постоянно напряженный и внимательный Тоуа благодаря своему острому тонкому слуху был способен слышать даже малейшие шорохи, а шаги его босых ног вообще не производили никакого шума. Когда же ему приходило в голову прилечь в каком-нибудь уголке, его серый плед полностью сливался с цветом старых парижских стен.

Вы, конечно, спросите, чем занимался Тоуа под нашими парижскими фонарями, и зачем ему понадобились его тонкий слух и пронзительный взгляд? Так вот, он просто-напросто скрывался и не более того. Нападать он не мог, потому что его лишили оружия, и в результате он полностью потерялся в этом новом для себя мире. Ему недоставало той самой путеводной линии, которая худо-бедно ведет нас по гигантскому лабиринту города Парижа.

В первую ночь он искал в снегу следы своего врага Могиканина.

Ведь где-то должны были отыскаться его следы на этих широких тропах! Тропами он называл наши улицы. Он знал как свои пять пальцев отпечаток ноги Бенуа и был уверен, что не сможет ошибиться.

Но на широких тропах Тоуа обнаруживал тысячи отпечатков, которые накладывались один на другой и даже стирались другими отпечатками.

Охотиться на человека лучше всего в пустыне. После первой ночи Тоуа возвратился в свою яму полностью разочарованный Парижем.

Всю вторую ночь он следил за прохожими и заглядывал во все освещенные окна. Но и этот способ ничего ему не дал.

Следующая ночь началась на набережной Орсе. Там мы застали Тоуа лежащим в проеме кучерской двери в стене садовой ограды особняка Буатрюдан, где его ждала нечаянная удача.

Теперь Тоуа знал, где проживает Могиканин, который отныне полностью принадлежал Тоуа.

В тот час, когда мы с вами посетили генерала О’Брайена, Тоуа находился в своей яме, распластавшись на холодной земле. Генерал и Джордж Лесли беседовали в комнате, освещенной единственной лампой, свет которой добивал до ямы, рассеиваясь рядом с лицом индейца. Тоуа лежал с закрытыми глазами. На его лице, покрытом старой татуировкой, зияли следы двух глубоких укусов.

Это пес Могиканин отомстил за себя, прежде чем умереть от удушья.

– Там имеется задняя дверь, – втолковывал своему собеседнику старый генерал, в голове которого после посещения виконта эта мысль засела, как гвоздь. – Обязательно обратите внимание на то, что там имеется задняя дверь.

– Мы перекроем ее, – отозвался Джордж Лесли, который в этот момент просматривал бумаги, переданные ему генералом.

Это был тот самый контракт о купле-продаже имущества с отсрочкой расчетов и прилагаемое к нему заявление.

– Я не очень силен в таких делах, – сказал Лесли. – Господин Лемель уверен в том, что этого достаточно?

– Полностью уверен… Но у виконта имеется задняя дверь.

– Говорю же вам, дорогой друг, что мы ее перекроем.

Возникла пауза, в течение которой Джордж задумчиво рассматривал бумаги.

– Наконец-то Хеллен стала богатой, – пробормотал он.

– Надо только, чтобы виконт умер раньше нас, – уточнил О’Брайен.

– Виконт умрет раньше меня!.. Надеюсь, Бог пошлет дочери Хеллен такое счастье, какое он посылает своим любимым созданиям… Я от всего сердца благодарю вас за дружескую помощь, которую вы оказали мне в этом деле…

–Begorra! Ma bouchal!..[46] Как говорят ирландцы, – воскликнул генерал. – Для вас я готов сделать в десять раз больше, дорогой мой. Не забывайте, что я также действую в интересах Элен, которую без памяти люблю… Одна мысль о том, что этот мерзавец виконт мог бы стать ее мужем…

– Спокойствие!.. – попытался перебить его Джордж.

– Я абсолютно спокоен, черт побери!.. До чего же мне хочется убить его своей собственной рукой!.. А теперь, мой юный друг, растолкуйте мне мою роль, которую я должен сыграть… Как мы будем действовать?

Джордж сложил бумаги и спрятал их в портфель. Затем, обращаясь к О’Брайену, он с волнением в голосе спросил:

– Скажите, генерал, но только откровенно, если бы у вас была дочь, вы согласились бы выдать ее за меня?

– Мой сын умер, – печально произнес старик. – Прошло много лет с тех пор, как я остался один на белом свете… Джордж, как только я вас увидел, так сразу и полюбил… Когда мой сын умирал, я говорил с ним о вас. Тогда он сказал мне: «Вы еще увидитесь с ним, отец, он станет вашим сыном…» Помните ли вы, Джордж, тот вечер, когда я повстречал вас, тоскующего и печального, на набережной Лувра?.. Мы облокотились о парапет, и я сказал вам: «Черт побери, молодой человек, немедленно откройте мне свое сердце, или я обижусь!..»

– Да, – с улыбкой пробормотал Лесли, – я помню об этом, мой добрый друг!

– Тогда, Джордж, вы робко рассказали мне свою историю. Очень уж вам не хотелось вызывать сильные эмоции у тех, кто вас слушал!.. Впрочем, тогда вам было лишь двадцать лет, и истории ваши были недолгими… Потом вы перебрались за море, участвовали в битвах, много страдали… Через пять лет мы встретились, и вы раскрыли мне свою израненную душу… Я заглянул в нее, но не обнаружил в ней даже следа ненависти, хотя будь я на вашем месте, меня переполняла бы ненависть, притом, что я благородный дворянин и честный солдат… Больше пятидесяти лет я состою на военной службе, но ни разу не встречал такого храброго человека, как вы, Лесли… Пятьдесят лет я брожу по свету, но ни разу не встречал более благородного сердца, чем ваше… Да, конечно, я с радостью и благодарностью отдал бы за вас свою дочь… и вот теперь я жалею, что не женился во второй раз, когда был молод. Возможно, у меня и впрямь была бы дочь, а я стал бы вашим отцом!

В глазах у генерала стояли слезы.

Джордж горячо сжал его руку и спросил:

– Даже когда я пришел бы к вам и сказал, что убил его, вы все равно отдали бы за меня свою дочь?

– Не задумываясь, черт побери!.. А если бы я видел, что вы по-настоящему любите мою дочь, я сказал бы: «Если хочешь быть моим зятем, разбей голову этому негодяю!» Но перед тем, как сказать последнее слово, я взял бы моего друга Джорджа за руку, заглянул бы ему в глаза и спросил, уверен ли он, что больше не любит другую женщину…

– Хеллен!.. – с болью в голосе пробормотал Лесли. – Нет!.. Нет!.. Отныне я не могу ее любить!

И он склонил голову на грудь.

Старый генерал покачал головой.

– Зачем все эти вопросы, – спросил он, – у меня ведь нет дочери?

– Каждый, у кого в жилах течет немецкая кровь, рождается поэтом… Со мной творится что-то странное… Видели ли вы когда-нибудь два розовых цветка, растущих на одном длинном и гибком стебле? Один из них расцветает первым, и пока он являет миру свою свежесть и аромат, другой скрывает за зеленой оболочкой бутона свой аромат и свои нежные лепестки. Проходит время, старшая роза вянет и опадает, а вторая раскрывается, и она настолько не отличима от своей сестры, что ее принимают за опавший цветок… Это два цветка, но в то же время один… Мне иногда кажется, что у двух женщин могла быть одна душа…

– Розы, бутоны, души! – проворчал старый генерал. – Давайте перейдем на понятную мне прозу, мой мальчик!

Джордж встряхнулся и спросил:

– Если бы у вас была дочь?

– Опять! – нетерпеливо воскликнул генерал.

– Дослушайте меня… Мне необходимо знать ваше мнение… Представьте себе, что я сказал бы вам: «Я убил этого человека, хотя поклялся не делать этого…»

– Разве вы клялись не убивать его? – воскликнул О’Брайен, подскочив в кресле.

– У Хеллен есть ребенок, – мягко проговорил Джордж. – Однажды она сказала мне: «Неужели из-за вас моя дочь станет сиротой?»

– Тогда объясните мне, – нервно спросил генерал, – что за игру мы тут затеяли?

Лесли вместо ответа спросил:

– Вы выдали бы за меня вашу дочь?

Генерал гневно топнул ногой.

– Я уже ничего не понимаю! – буркнул он. – Пусть ваша клятва катится к черту!.. К тому же вы клялись женщине!.. Послушайте, Джордж, предупреждаю вас: если я увижу, что вы выходите безоружным к противнику, вооруженному с головы до ног, то тогда буду вынужден ретироваться… Все-таки вы неправильно понимаете законы рыцарства…

Джордж протянул ему руку.

– Я хочу остаться достойным самого себя, – сказал он, и прекрасная улыбка осветила его печальное лицо. – Я хочу быть достоин тех, кто меня любит… и тех, кто меня полюбит!

О’Брайен принялся мерить комнату огромными шагами.

– Насколько я понимаю, другая женщина изгнала из вашего сердца воспоминания о мисс Тэлбот, – неожиданно сказал он.

– Память о мисс Тэлбот умрет вместе со мной, – ответил Джордж, – и тем не менее вы правы. Я действительно влюблен!

– Кого вы полюбили?

– Другой цветок…

– Послушайте! – воскликнул старый О’Брайен, – я не немец и не поэт!.. Оставим в покое цветы и обратимся к серьезным вещам! Чтобы идти в бой, надо быть готовым к нанесению ударов, а у вас руки связаны…

– Любую цепь можно разбить, – сказал Джордж, внезапно меняя тон. – Знаете, дорогой генерал, иногда глупо спрашивать совет даже у лучшего друга… Сейчас только Бог способен понять, что творится в моем сердце. Чтобы успокоить вас, я лишь твердо пообещаю, что, выйдя на бой, я буду при оружии… Давайте вернемся к прозе жизни. Известно ли вам посольство Бразилии?

– С герцогом де Ривасом я пару раз обменивался рукопожатиями.

– А что вы скажете о герцогине?

– Это женщина фантастической красоты. Она мало говорит, она очень горда, и как мне кажется, всегда погружена в печаль. С ней я более близко знаком, чем с ее мужем.

– Вы говорили…

–Что я могу устроить для вас на балу личный кабинет… Секретарь герцога служил под моим началом в Алгарви[47] и до сих пор предан мне.

– Одна из дверей посольства выходит на авеню Габриэль и на Елисейские Поля?

– Это калитка в садовой решетке.

– Как зовут секретаря?

– Виэйра.

– Сможет ли господин Виэйра в определенное время открыть калитку?

– Я полагаю, что сможет… А зачем?

– Потому что завтра утром никто из нас, ни я, ни виконт, не должен пройти через общую дверь.

– Я должен быть вместе с вами?

– Да.

– Тогда нам откроют калитку.

– Необходимо, чтобы в четыре часа утра рядом с этой калиткой стоял экипаж, похожий на почтовую карету.

– Он будет там стоять.

– В карете должны находиться два двухзарядных карабина и дюжина патронов к ним.

– Все это понадобится завтра? – спросил генерал.

– Судя по всему.

– Там будут карабины и патроны.

– Тоуа! – позвал Джордж Лесли.

Индеец, который до этого лежал неподвижно, словно могильная плита, и казался погруженным в глубокий сон, резко вскочил и остался стоять в ожидании вопросов хозяина.

– Сколько собралось человек на Монмартре в жилище Могиканина? – спросил Джордж.

– Восемь, – ответил индеец.

– Кого они должны убить?

– Этого один раз, – сказал Тоуа, указав на О’Брайена, – меня один раз… вас два раза.

Генерал ничего не понял. Джордж пожал ему руку и сказал:

– Дружить с таким человеком, как я, смертельно опасно!

– Мне бы только встретиться с этим мерзавцем один на один в Булонском лесу или в любом другом месте! Пара хороших пистолетов и стрелять с двадцати шагов… вот это я и называю дуэлью!

Джордж взглянул на часы.

– Пора на охоту, – сказал он Тоуа. – Слишком долго ты ходишь босиком.

Из груди Тоуа вырвался глубокий хриплый вздох.

Показалось даже, что он стал выше ростом.

Тоуа сунул правую руку в складки своего пледа и вытащил длинный нож с деревянной ручкой. Нож был острый, как бритва. Он три раза взмахнул ножом над головой, а потом начал танцевать и затянул монотонную песню. В ней чувствовалась дикая радость индейца, впервые выходящего на тропу войны. Завершив третий взмах, Тоуа вскочил на подоконник и исчез в ночи.

– Он прыгает лучше тигра, – заметил О’Брайен.

Снаружи послышался горловой крик. Его издал Тоуа, который, как всегда, пренебрег калиткой, одним прыжком перемахнул через ограду сада и сразу оказался на Брюссельской улице.

– Теперь, дорогой генерал, нам придется на время расстаться, – сказал Джордж.

– Вы не пойдете со мной? – спросил старик.

– Нет… меня должен представить кто-то другой… Мы же встретимся с вами в два часа, но не позже… Не забудьте надеть под маскарадное домино венгерский костюм и помните о карете и оружии. А главное, не забывайте о себе самом и будьте бдительны, потому что мои враги стали вашими врагами, а этот человек способен без колебаний вас убить.

– Мы все-таки в Париже, – ответил генерал. – Я поеду отсюда в коляске. Что бы ни писали в приключенческих романах, совершить убийство не так-то просто!.. Не знаю, что вы намерены совершить, дорогой Джордж, но уверен, что любые ваши действия будут честными и законными. До свидания, до встречи в два часа у герцогини де Ривас.

Они обнялись, и старый генерал удалился.

Джордж сразу занялся своим туалетом. Было уже одиннадцать часов вечера.

Одеваться ему пришлось без помощи слуги. Джордж достал из шкафа пакет и коробку. В пакете лежал богато отделанный мексиканский костюм. Его шарф, куртка и штаны были расшиты золотыми нитками.

Джордж поцеловал расшитый шарф.

– Она не обманула меня! – прошептал он, не называя заветного имени. Пока я не умер, я должен пересечь океан специально для того, чтобы встать перед ней на колени и поцеловать ее руку, руку святой!..

Джордж развесил на стульях различные детали своего костюма. Перед тем как надеть редингот, он достал из кармана крохотное письмо, написанное явно женским почерком.

Подержав его в руке, он подумал: «Почерк мне не известен, но содержание не противоречит докладу Тоуа, поэтому вряд ли это какая-то ловушка… Однако кто это мог написать?.. Кто может интересоваться мной в этом городе, который я покинул много лет назад?..»

В памяти всплыло имя Элен.

«Это невозможно! – отбросил он казавшуюся абсурдной мысль. – Откуда это может быть известно мадемуазель де Буатрюдан?.. К тому же она видела меня в первый раз!.. Какое-то безумие!»

Он еще раз перечитал письмо, в котором было сказано следующее:

«Господина Д.Л. представят сегодня в посольстве Бразилии. Господин Д.Л. вступил в неравную борьбу. Этой ночью на подступах к посольству его будут поджидать четыре человека. Двое из них, одетые в костюмы домино, будут находиться в ландо без опознавательных знаков, еще один будет одет кучером, а на последнем будет коричневая лакейская ливрея. Все четверо профессиональные убийцы. Лицо, пишущее эти строки, встречалось с Д.Л. в присутствии других людей и считает, что Д.Л. напрасно был столь откровенным в доме маркизы де Б. Лицо, которое Д.Л. собирается скомпрометировать, намерено этой ночью без шума устранить всех, кто мог бы назвать его истинное имя. Я имею в виду генерала О.Б. господина Д.Л., графа А. де Р. и индейца Т.»

После прочтения этого странного письма удивление Джорджа достигло предела. Кто мог быть посвящен в такие детали? Это письмо Джордж получил за несколько минут до прибытия генерала. Инструкции, которые были даны генералу, учитывали содержание письма.

И вот теперь, когда Джордж остался один, он в сотый раз непроизвольно задавал себе один и тот же вопрос:

– С кем виконт мог быть до такой степени откровенным? Если даже предположить, что в столь сложной ситуации виконт раскрыл свои планы третьему лицу, то чего добивается это лицо, предавая виконта?

Но Джордж напрасно напрягал свой ум. Эта проблема была неразрешима.

Он сунул письмо в карман и быстро закончил свой туалет. Под расшитую красным шелком английскую хлопковую рубаху он сунул нож в ножнах, упакованный в чехол из плетеной соломы.

Уже известный нам золотой нож, продемонстрированный де Вилье у маркизы, покоился в почти таком же чехле.

Выходя через застекленную дверь, которую Тоуа оставил приоткрытой, он заметил лежавший на пороге белый предмет и поднял его.

Это была записка, адресованная лично ему.

Она была написана тем же почерком, каким было написано письмо.

В записке говорилось:

«Разгадать планы виконта де В. не удалось. Ландо и четыре человека будут, несомненно, использованы для устройства засады. Ясно одно: господину Д.Л. ни под каким видом не следует появляться этой ночью в бразильском посольстве. Принимаются меры по спасению жизни генерала О.Б.»

Джордж закутался в пальто, остановил фиакр и приказал везти его в особняк виконта де Вилье.

«Мне нечего опасаться, – думал он, – пока я не укажу ему на графа Альбера де Розена».

Когда часы прозвонили полночь, лакей доложил о приходе Джорджа.

Виконт был уже полностью готов к карнавалу.

На нем был костюм Голден-даггера, а на шее на красивой цепи висел золотой нож.

– Вы точны, сударь, – сказал он вошедшему Лесли.

Они пожали руки и внимательно посмотрели друг на друга.

То была славная пара красивых молодых людей.

Костюм горных разбойников прекрасно подходил к загорелому лицу и орлиному профилю Анри.

Традиционный костюм Уроженцев подчеркивал силу и элегантность Джорджа.

– Если бы мы встретились в той далекой стране в этих костюмах врагов, – сказал виконт, – то один из нас остался бы лежать бездыханным в сырой траве, господин Лесли.

– Скорее всего, вы правы, – отозвался Джордж.

Виконт молча посмотрел на него и через секунду добавил:

– Хорошо, что хотя бы здесь мы действуем заодно…

Джордж поклонился. Анри позвонил и велел подавать карету.

Перед выходом из дома он взглянул на себя в зеркало и отрегулировал длину цепи, чтобы золотой нож располагался на уровне пояса. Покончив с этим, он сказал:

– Как видите, я без колебаний выполняю нашу непростую договоренность… Даже под маской ваш человек узнает меня с первого взгляда…

– И к тому же, – со странной улыбкой добавил Джордж, – увидев вас в этом костюме, он поймет, что вы его не боитесь.

Минуту спустя они сели в карету, и кони галопом понесли их к бразильскому посольству.

Этот долгожданный праздник госпожа герцогиня де Ривас устроила в знак благодарности общеевропейскому свету за его более чем теплое отношение к ее особе. Как выражаются остряки, внимательно следящие за новостями светской жизни, которые публикуют в элегантных газетах, на бал был приглашен «весь Париж». В пригласительных билетах было указано, что помимо черной одежды для мужчин и бальных платьев для дам допускаются любые другие костюмы и, в частности, костюмы домино. Гении интриги буквально обожают такие костюмы. Госпожа герцогиня де Ривас не была провинциалкой. Она прибыла в Париж из Рио-де-Жанейро и тем не менее была неравнодушна к интриге.

Вы можете проживать в глуши, например, в Прива или Кемпере, однако рано или поздно до вас дойдут слухи об интригах на балу в парижской Опере. Всем известно, что это истинный рай для очаровательных интриганок и их счастливых объектов.

Мне рассказывал один житель Фужера[48] по имени Шенардель (Исидор-Антуан), как он за пять с половиной франков приобрел билет в пассаж, где за двадцать девять су купил себе белые перчатки, благодаря которым наш провинциал был допущен в храм игрищ, веселья и любви.

Хотите верьте, хотите нет, но, сделав лишь несколько шагов, он услышал, как чей-то ласковый голос прошептал над его ухом:

– Шенардель!

Он обернулся и увидел атласный сверток, увенчанный капюшоном, из-под которого вызывающе блестели глаза, прикрытые бархатной маской.

Взволнованный господин Шенардель, возгордившийся оттого, что его имя известно за сотни лье от родного города, дрожащим голосом произнес:

– Я к вашим услугам, прекрасная маска.

И тут домино бойко поинтересовалось:

– А ты по-прежнему паинька, Шенардель? А мадам Шенардель все так же говорит тебе по вечерам, что твой старшенький похож на своего крестного?..

– Видали такое! – резюмировал Шенардель, – случившееся лишний раз доказывает, что в Париже знают обо всем, что творится в Фужере, вплоть до интимных деталей!

Надо сказать, что железные дороги частично лишили Париж его престижа и исключительности. Жители Бог знает где расположенного Понтуаза теперь могут отправляться в столицу на послеобеденную прогулку. А это означает, что даже жители Сен-Мало или Безье теряют интерес к интригам на балу в парижской Опере.

Все когда-нибудь кончается.

Когда зимой Шенардель вновь приедет в Париж, он уже не будет покупать билет и перчатки, а возьмет восемь чашечек кофе в кафе концертного зала и прослушает всех лауреатов премии Парижской консерватории.

Прохожие, оказавшиеся в тот вечер на улице Фобур-Сент-Оноре, могли видеть ярко освещенный двор посольского особняка и великолепный подъезд, украшенный целой горой цветов. Центр двора занимала покрытая ковром широкая дорожка, которая вела прямо в вестибюль. Что же касается самого вестибюля, то он выглядел как холл волшебного дворца, украшенный ослепительными гирляндами и освещенный невероятно яркими огнями. Бедняги прохожие при виде такой красоты забывали о своих промокших ногах и злом мелком дожде, льющемся за воротник, и застывали с открытыми ртами, готовые всю жизнь любоваться этим великолепием.

Выше мы заметили, что все в нашем мире рано или поздно утрачивается и пропадает, однако нельзя не признать, что у этого правила имеется исключение, и имя ему ротозеи, которые, несомненно, будут существовать до скончания веков.

Главная лестница также была украшена цветами и тропическими деревьями, которым, несмотря на тепло натопленного помещения, остро недоставало привычного жаркого солнца. Весь воздух особняка был пропитан их терпким ароматом.

Уже на подходе к гостиным были слышны прелюдии Тольбека[49], исполняемые его оркестром.

В украшенных позолотой коридорах гулял дух удовольствий, заставлявший сжиматься сердца восемнадцатилетних участников бала и заряжавший их трепетным волнением (если вам не нравятся эти слова, значит, вы уже стали старичком, которому отшибло память!). Сам же празднично украшенный дом с его расцвеченными мраморными колоннами, сияющими люстрами и великолепными занавесками казался живым и радостным.

Женщины еще не заполонили особняк, и поэтому в нем явно недоставало движения и улыбок, но мы-то с вами знаем, что и на дне пустого кубка прячется сладостное опьянение.

Кубок хорош, когда он новый, и на его резных краях еще не отпечатались следы чьих-то губ. Праздник же хорош, когда с самого начала веселье бьет через край.

Влажный перевернутый кубок выглядит невероятно печально, а холодный и темный зал торжеств, в котором ранним утром под погасшими люстрами блуждают неприятные запахи, выглядит душераздирающе. В нем, как в теле, утратившем душу, остается лишь отвратительный беспорядок, захвативший все пространство зала вплоть до умолкшего оркестра.

Пробило одиннадцать часов. Главный церемониймейстер, встав во главе своей армии, совершал последний осмотр вверенного ему хозяйства и удовлетворенно окидывал залы благосклонным взглядом.

Руководители служб застыли в ожидании сигнала атаки.

Работа служанок над туалетом герцогини де Ривас подходила к концу. Герцогине было чуть больше двадцати лет, и она находилась в самом расцвете молодости и красоты. Она была высока ростом. Ее тело, стройное, но богато одаренное природой, поражало несравненной грацией. Бледную кожу ее запоминающегося лица с тонкими и выразительными чертами озаряло яркое сияние, идущее из огромных чуть раскосых глаз, черных, как гагат. Эти глаза бывали то ласковыми в минуты покоя, то исполненными гордости, когда герцогиней овладевали сильные чувства. Их взгляд одинаково выразительно сопровождал и обаятельную улыбку, и грозно нахмуренные брови. Эти креольско-испанские глаза, спрятанные под черной завесой великолепных ресниц, бывали и яростными, и томными. В минуты веселья они источали ослепительный блеск, а в минуты забвения становились мечтательными и умиротворенными. Взглянув в глаза герцогини, вы невольно вспоминали героинь кастильских трагедий, нежных и возвышенных, окруженных коленопреклоненными кавалерами, но готовых преклонить колена перед любимым мужчиной!

Волосы герцогини де Ривас были коротко острижены.

Она носила прическу в стиле Нинон.

Скажем откровенно: эта прическа совершенно не соответствовала выдающейся красоте герцогини, пленявшей каждого, кому доводилось ее увидеть.

Ее блестящие и черные, как вороново крыло, отливающие синевой волосы были настолько красивы и густы, что невольно напрашивался вопрос: почему эти великолепные локоны закрывают только часть шеи и едва достают до плеч. Глядя на нее, хотелось, чтобы она утопала в пышных волнах своих волос, а вместо этого возникало чувство разочарования, которое всегда охватывает нас при виде пойманной красивой птицы с обрезанными крыльями. То, что она отрезала свои волшебные волосы, невозможно было назвать капризом. Это было надругательство.

При этом герцогиня де Ривас была законодательницей мод. Чтобы походить на нее, немало уродливых виконтесс избавились от жалких хвостиков волос, на которых держались их накладные косы.

В предместье Сен-Жермен только и говорили, что о герцогине де Ривас, в предместье Сент-Оноре все мечтали заполучить ее в гости, а на Шоссе-д’Антен знали назубок программу всех устраиваемых ею праздников.

Говорили о ней и в квартале Марэ.

Близко знакомые с герцогиней люди находили ее восхитительно остроумной. Всем несчастным людям была известна ее доброта.

Герцог де Ривас был еще молод и сказочно богат. Их брачный союз оставался недосягаемым для злословия и сплетен.

И только особо внимательные люди, профессия которых состоит в том, чтобы все замечать, время от времени отмечали на благородном и красивом лице блистательной, желанной и счастливой герцогини де Ривас следы грусти и тоски.

Но откуда брались эти следы? Еще недавно никто и помыслить об этом не мог. Повторяю, никто, даже мадам Дальмас и мадемуазель Сюзан, горничные герцогини. Однако именно в день праздника произошел необычный случай, наполнивший радостью души обеих камеристок.

С той поры они неотступно следили друг за другом, и взаимная ревность, прежде не характерная для этих женщин, усиливалась с каждым днем.

Теперь их интересовало только одно: кто станет доверенным лицом герцогини – благородная камеристка мадам Дальмас или обладающая артистическим даром горничная мадемуазель Сюзан.

И ни одна из них не желала уступать.

Напрасно герцогиня, жизнь которой не сопровождалась никакими сплетнями, демонстрировала свое расположение обеим служанкам. Им это было безразлично, так как отныне обе считали работу у ее светлости непривлекательной.

Чтобы как прежде с восторгом исполнять свою работу при герцогине, им теперь требовалось лишь одно: чтобы герцогине было, что скрывать. Объяснялось это просто: роль приближенной якобы позволяет получать некие таинственные преимущества. В действительности же приближенная камеристка, собрав интимные сведения, рискует навлечь на себя большие несчастья.

Можно предположить, что раз мадам Дальмас и мадемуазель Сюзан упорно не желали уступать друг другу, значит, действительно существовала какая-то тайна.

Вот, что было известно мадемуазель Сюзан и мадам Дальмас.

Вместе с герцогиней в Париж приехала ее подруга детства по имени Изабель, которая уже во Франции вышла замуж за атташе посольства. Изабель была дама светская, ее везде охотно принимали, причем главным образом из-за ее близких отношений с герцогиней. Утром того дня Изабель посетила герцогиню, но камеристкам так и не удалось подслушать их разговор. Они лишь поняли, что предыдущую ночь Изабель провела в особняке семейства де Буатрюдан, а также расслышали несколько имен: виконта Анри де Вилье, Джорджа Лесли и графа Альбера де Розена…

Мадам Дальмас и мадемуазель Сюзан было знакомо только одно имя, а именно виконта Анри де Вилье. Он часто посещал особняк семейства де Ривас и даже, полагали камеристки, несколько раз безуспешно атаковал неприступное сердце герцогини. Он был красивым кавалером, но, как и прочие воздыхатели, был вынужден пойти на попятную.

Изабель покинула герцогиню в ранний час, после чего госпожа герцогиня еще не скоро встала с постели.

Когда же она появилась, Сюзан и мадам Дельмас сочли, что она очень взволнована и озабочена. Сюзан даже показалось, что она плакала.

В течение дня Изабель приходила еще два раза.

Госпожа герцогиня ни на секунду не забывала, что этим вечером в посольстве состоится большой праздник. Правда, за завтраком она ничего не ела, и господин герцог даже справился о ее здоровье.

Теперь каждая из камеристок не сомневалась, что закручивается какая-то интрига.

Всегда ведь все начинается именно таким образом!

И камеристки стали ждать. Обеих буквально колотило от нетерпения. Каждая чувствовала, что начинается захватывающая история, каждая была готова расстараться и сделать все возможное, чтобы не допустить соперницу к сокровенному.

У виконта Анри де Вилье был чудесный маленький грум. Он был старшим из шестерых детей бедной вышивальщицы, ослепшей от непосильного труда. Эту семью, дошедшую до крайней нищеты, в один прекрасный день посетил ангел. Герцогиня лично поднялась на чердак семиэтажного дома, где мадам Лемьер и ее дети страдали от голода и холода. После этого визита жизнь семейства резко переменилась. Хлеба в доме теперь было вдосталь, дочери вышивальщицы были устроены на работу, а мальчики пошли в школу. Виконт де Вилье пожелал присоединиться к этой благотворительной акции и пообещал старшему сыну, что обеспечит его будущее. Старшего сына звали Жан. Он полюбил герцогиню де Ривас так же сильно, как благочестивые итальянские дети обожают Мадонну.

В два часа пополудни явился Жан и попросил, чтобы его провели к герцогине. Сюзан и мадам Дальмас попытались не пустить его, но он сказал: «Меня ждут».

Поставили в известность герцогиню, и она приказала пускать мальчика при каждом его появлении.

Камеристки переглянулись.

– В добрый час! – сказала мадам Дальмас.

– Перед грумом господина виконта все двери открыты, – добавила Сюзан.

Минуту помолчав и пожалев, что открыла рот, Сюзан добавила:

– В конце концов, он протеже герцогини.

– Это ясно как день, – подтвердила Дельмас.

Герцогиня запретила тревожить ее, и маленький грум проговорил с ней добрых пятнадцать минут.

В шесть часов вечера он вновь пришел. Сразу после его ухода Сюзан вошла в комнату герцогини и увидела, что перо на письменном столе совсем мокрое от чернил. Герцогиня что-то писала.

Жан еще раз вернулся в десять вечера, и опять герцогиня что-то писала.

Камеристки сгорали от желания поделиться впечатлениями, но обе остерегались. Каждая думала: «Этот виконт поступил, как истинный мастер своего дела, взяв на службу маленького Жана».

В тот момент, когда герцогиня завершала туалет, маленький Жан явился в четвертый раз.

Камеристок, мадам Дельмас и мадемуазель Сюзан, попросили выйти, после чего каждая из них подумала: «Похоже, события разворачиваются слишком быстро!»

Страсть к общению с невиданной силой захватила госпожу герцогиню.

Камеристки изнывали от желания прислонить ухо к замочной скважине, но они слишком опасались друг друга.

Любому хозяину пришлось бы довольно туго, если бы между слугами не существовал ревнивый антагонизм.

– Ты передал письмо? – спросила герцогиня у грума.

– Да, мадам, – ответил мальчик.

– А что нового творится у твоего хозяина?

– Ничего… Правда, я узнал, что лакею дали указание в полночь пропустить в дом господина Джорджа Лесли.

– Чем занимался виконт между отбытием генерала и приходом господина Лесли?

– Он отнес в сад пистолет и карабин, а потом лег спать.

– А этот господина Бенуа… Ты когда-нибудь видел его у виконта?

– Никогда.

– Жан, дитя мое, – сказала герцогиня, – я очень благодарна тебе. Ты оказал мне сегодня очень ценную услугу, гораздо более ценную, чем та услуга, что я оказала твоей доброй матери.

– Моя мать сказала, – отозвался маленький грум, – что моя кровь и сама моя жизнь принадлежат госпоже герцогине.

На его честном и умном лице появилось выражение печали.

– Неужели ты считаешь, – встревожилась герцогиня, решившая, что она поняла, о чем подумал мальчик, – что я заставила тебя делать что-то нехорошее?

– Что вы! – воскликнул малыш. – В нашей семье все знают, что госпожа герцогиня святая!

Он запнулся, опустил глаза и вымолвил:

– Однако…

– Что однако?.. – повторила герцогиня.

Щеки и лоб ребенка стали пунцовыми.

Герцогиня сказала:

– Говори, Жан, я так хочу!

Тем не менее она тоже покраснела, и в ее глазах перестала светиться гордость.

– Я хотел попросить милости у госпожи герцогини, – пробормотал маленький грум. – Возможно, госпожа герцогиня знает, что у кого-то есть для меня работа…

– А в чем дело, Жан? Ты не доволен работой у виконта?

– Что вы, госпожа!.. Он очень добр ко мне!..

– Тогда в чем дело?

– Дело в том… Сегодня я пренебрег своим долгом в отношении виконта, мадам!.. Я полагаю, что больше не могу оставаться в его доме.

Герцогиня де Ривас протянула руку и привлекла его к себе.

– Жан, – тихо сказала она, – это сделано для того, чтобы предотвратить большую беду… Ты и впрямь покинешь этого человека… У тебя благородное сердце, Жан… Я отправлю тебя учиться в коллеж… С сегодняшнего дня ты станешь моим сыном.

– Это сделано для того, чтобы предотвратить большую беду…

Глаза ребенка наполнились слезами. Он казался скорее смирившимся, чем обрадованным.

Чем соблазнительнее были предложения, тем явственнее он ощущал угрызения совести.

– А теперь иди, – сказала герцогиня. – Твой хозяин выйдет из дома в полночь. Ты должен его сопровождать… Помни, что ночью ты должен будешь кое-что мне сказать, а я в ответ должна задать вопрос… Сделать это надо обязательно, даже если я буду окружена сплошными принцами!.. Иди, Жан, если бы ты был постарше, я открыла бы тебе свой секрет!

Оставшись в одиночестве, герцогиня долго сидела неподвижно, подперев лоб рукой.

Она была чрезвычайно бледна.

Ее глаза метали молнии из-под линии бровей.

Наконец она подняла голову и произнесла:

– Я права, я чувствую, что я права! Бог не наказывает любящие сердца, которым ничего не нужно на бренной земле… Я не стану его женщиной, потому что перед этим я умру… Но если рука убийцы отнимет его у меня, тогда я сама буду убивать!

Перед ней на столике стояло зеркало. Она взглянула на свое отражение и повторила:

– Я права!

Тем временем мадам Дельмас перехватила грума и сказала ему:

– Вы, господин Жан, стали настоящим мужчиной и пользуетесь большим доверием!

– Но вы должны хранить чужие тайны, господин Жан, – добавила Сюзан и, ей-богу, погладила его по подбородку.

Господин Жан с достоинством поклонился и исчез.

– Надо же, в таком юном возрасте! – прошептала мадам Дельмас и возвела глаза к небу.

Сюзан тут же подхватила:

– Госпожа герцогиня самолично пристроила этого херувимчика к виконту де Вилье… Вы ведь прочитали много романов, мадам Дельмас. Нет ли среди них такого, чье название…

– Вы имеете в виду роман «Графиня Гортензия и последствия добрых дел»?.. Вам бы только злословить, дорогая!

Но тут послышался звонок герцогини, и обе камеристки бросились в ее покои.

Госпожу герцогиню они застали радостной и спокойной.

– Мои волосы! – сказала она.

Не подумайте, что у герцогини внезапно отросли длинные волосы, об отсутствии которых мы не так давно горько сожалели. То, что она называла «волосами», представляло собой что-то вроде капюшона, сплетенного из тонких косичек, образующих своего рода сеть, в каждую ячейку которой был вставлен бриллиант.

Редкая мастерица способна сплести столь изысканное матово-черное кружево, гармонично смотревшееся на подкладке из темно-красного сатина.

Это было воистину роскошно, но совсем не шло госпоже герцогине де Ривас.

Некоторые утверждали, что им известна история этих «волос».

Говорили, что в юности госпожа герцогиня могла полностью завернуться в свои волосы так же, как египетская танцовщица-альма полностью заворачивается в свою тончайшую вуаль.

Но она дала обет, после чего ее обрекли на расставание с шевелюрой, ценившейся как величайшее божественное творение. Великолепная гора черных локонов пала на землю.

Влюбленный герцог де Ривас пожелал превратить эти волосы в реликвию. Так и появился капюшон, посредством которого аллегорически давали понять, что герцогиня шагает в оболочке из солнечных лучей.

Но в чем заключался ее обет?

Наконец госпожа герцогиня была готова и отправила служанку сообщить об этом герцогу.

В ту ночь в посольстве Бразилии только и говорили, что об историях, рассказанных накануне в особняке семейства де Буатрюдан. Госпожа маркиза была счастлива оттого, что вокруг нее постоянно слышались имена, которые, как она считала, в какой-то степени принадлежали именно ей, поскольку по Парижу их разнесли из ее собственного будуара. А как дивно звучали эти имена: француз Эдуар, граф Альбер де Розен, индеец Тоуа, Бенуа по прозвищу Могиканин, ирландец, скормивший путникам львиные бифштексы, Голден-даггеры, Уроженцы Соноры, и наконец романтическая донна Кармель, дочь алькальда, величественная красота которой осеняла романтические истории.

Задумчивая и молчаливая Элен неотступно держалась подле матери.

– И заметьте, – говорила маркиза толпившимся вокруг нее гостям, – что еще предстоит получить более точные сведения, ведь мы должны узнать настоящее имя этого жалкого француза… Представьте себе, это один из наших знакомых!.. Я содрогаюсь, когда вспоминаю, что не раз пожимала ему руку!.. Анри твердо обещал мне назвать его имя… Более того, – говорила она, напуская на себя таинственный вид, – граф Альбер де Розен находится в Париже… Что-то мне подсказывает, что мы еще встретимся с ним… К счастью, два человека готовы нам его представить. Это генерал О’Брайен и господин Джордж Лесли.

Тем, кто был не в курсе, охотно пересказывали эти истории.

Многие сомневались в реальности столь фантастических приключений, но один бесспорный факт держал всех присутствующих в напряжении.

Только что поступило сообщение, что граф де Розен покинул Балтимор, чтобы отыскать своего врага в Париже.

Только представьте себе: американская дуэль в департаменте Сена! Одна из тех диких битв, которым мы не перестаем удивляться, произойдет в Булонском лесу или на равнине Сен-Дени! Все это казалось невозможным, по крайней мере, почти невозможным.

Всем страшно хотелось стать свидетелями волнующего действа.

Вот если бы Розен и его противник получили разрешение префекта полиции и расклеили повсюду объявления, то можно было бы не сомневаться, что «весь Париж» гораздо охотнее помчался бы любоваться дуэлью на карабинах, чем на утомительный steeple-chase[50] в Круа-де-Берни!

Мы гарантируем, что трех тысяч экипажей, в том числе полутора тысяч фиакров и повозок, было бы достаточно, чтобы доставить к месту дуэли всех желающих.

Между тем все безуспешно пытались отыскать виконта Анри де Вилье, который был в курсе малейших деталей этого дела и этим в очередной раз подтвердил свою репутацию светского льва.

Но с еще большим старанием искали никому не известного Джорджа Лесли. Этот таинственный персонаж сам по себе вызывал огромный интерес.

Значительная часть «всего Парижа», заполонившая гостиные посольства, в полной мере испытала прежде неведомую жажду приключений. Политика и биржа были на время забыты.

Человеческим сообществам свойственны определенные наиболее часто употребляемые слова, отражающие самые распространенные мысли, терзающие то или иное сообщество. Понятно, что состав этих слов зависит от типа сообщества. Например, в собрании коммивояжеров самыми повторяемыми словами будут «товар» и «навязывать»; в группе артистов повторяются слова «вдохновение» и «ангажемент»; за столом у военных чаще всего звучат «офицер» и «тасуйте»; любимые слова в компании студентов – это «трубка», «курочка» и «Клара»; люди серьезные обожают произносить: «прибыль», «земельный кредит» и «осуществлять»; в стайке красивых женщин только и слышны: «Александрина», «господин граф» и «приличия»; на первом месте в словаре академиков: «молодой человек» и «в прежние времена»; на посту национальных гвардейцев чаще всего поминаются: «квинта мажор»[51] и «моя жена»…

Зато на территории посольства, несмотря на разнородный состав присутствующих, везде звучали одни и те же слова: «Золотые ножи»!

Все смолкли, когда в особняк посольства вошел виконт Анри де Вилье, одетый в костюм Голден-даггера, со знаменитым золотым ножом на шейной цепи. Вошел он в сопровождении Джорджа, на котором был костюм Уроженца Соноры из Сан-Фелипе.

Все смолкли, когда вошел виконт со знаменитым золотым ножом на шейной цепи

Виконт подвел Джорджа к герцогине де Ривас, которая стояла у входа во вторую гостиную. Герцогиня была без маски.

Все присутствующие обратили внимание на то, что бледная, как мраморная статуя, герцогиня приветствовала иностранца, лишь кивнув головой, но не произнесла ни единого слова.

Джордж сначала побледнел, а затем его лоб стал пунцовым.

Он пожал виконту руку и произнес: «До скорой встречи».

Анри же остался наедине с каким-то странным персонажем, который с момента появления виконта ходил за ним, как собака, и несмотря на маску явно опасался чьих-либо взглядов.

Бал был в самом разгаре. Пространства было вполне достаточно, чтобы разношерстная блестящая публика чувствовала себя совершенно свободно. Карнавальные костюмы удивляли своим великолепием. Периодически то одна, то другая женщина под предлогом духоты открывала свое миловидное личико.

В таких обстоятельствах малопривлекательные виконтессы предпочитают страдать от духоты.

У торговки апельсинами в пассаже Шуазель в огромной куче плодов попадаются фрукты без бумажных оберток. Все они отличаются прекрасным вкусом.

Покупатели давно раскусили, что эти плоды гораздо свежее и сочнее упакованных, и охотно их приобретают. Один из таких покупателей посоветовал мне не влюбляться в тех, кто носит маску.

В теплой благоуханной атмосфере бальных залов происходило нескончаемое движение танцующих пар. Яркий свет лился с золоченых потолков, отражался от стен, покрытых деревянными панелями, от великолепного паркета, золотых украшений, сверкающих бриллиантов и искрящихся глаз танцоров. Казалось, что под дуновением какого-то таинственного ветра колышется целый океан бархата, драгоценных камней и цветов.

В первых двух гостиных танцевали, в третьей вели светские беседы, на галерее тоже танцевали, в остальных местах играли по-крупному.

Это был настоящий праздник, черт побери, прекрасный веселый праздник!

Могло ли так случиться, чтобы «весь Париж» не откликнулся на приглашение очаровательной, остроумной и богатой герцогини?

Говорят, что «весь Париж» может так поступить, когда речь идет о выскочках, причем, когда начинаются подобные разговоры «весь Париж» якобы становится чрезвычайно чванливым.

Но лично я полагаю, что «весь Париж» скорее похож на доброго принца, который слишком часто якшается с разным сбродом, чтобы его обвиняли в чванливости.

«Весь Париж» просто не замечает и тем срамит выскочек. Такая у него принципиальная позиция.

Однако «весь Париж» охотно ездит к барону Полю, потому что он умный, к барону Пьеру, потому что он тупой, к графу Жану, потому что его приемы отличаются пышностью, к графу Батисту, потому что он известный скряга, к Мейендорфу, потому что он еврей, к Мароделю, потому что он христианин, к Абдель-Годару, потому что он мусульманин.

В наше время достаточно владеть конюшней, чтобы заполучить документы, подтверждающие ваше знатное происхождение.

Единственное место, куда еще не ездит «весь Париж», так это к палачу, а все оттого, что этот чиновник предпочитает уединение.

В гостиных герцогини де Ривас можно было встретить так много знатных особ, представителей старых дворянских родов и покрывших себя славой героев, что бедняга «весь Париж» поневоле осознавал свою незначительность.

Тем временем пришло время для первого вальса.

Джордж Лесли объявил, что ему обещан тур вальса с Элен.

Виконта Анри де Вилье удержала подле себя маркиза. Виконт был вынужден присесть на место Элен и подвергся допросу.

– На этот раз вы будете моим пленником, кузен, – сказала маркиза. – Извольте назвать мне настоящее имя этого француза Эдуара…

– Я ведь обещал, кузина, – ответил Анри, – и я сдержу свое слово.

Маркиза придвинула свой стул поближе и облизала губы.

– Но надо понимать, кузина, что существуют обязательства… правила приличия наконец… Ведь я друг герцога де Риваса.

– Герцог де Ривас! – насторожилась маркиза. – Причем тут герцог?

– Поймите же меня… Кому нужен скандал в разгар праздника…

– Кузен! – воскликнула маркиза, любопытство которой достигло точки кипения. – Заявляю вам официально, что я перестала вас понимать… Причем тут скандал?

Анри склонился к ее уху.

– Он здесь! – прошептал виконт.

– Француз! – ахнула маркиза, подскочив в кресле.

– Тсс! – предостерег Анри. – Сами видите, как это серьезно.

– Клянусь, я буду молчать!

– Позвольте только один вопрос, дорогая кузина… Если бы вы оказались на месте герцогини де Ривас, и в вашу гостиную случайно попал бы подобный персонаж?..

– Понимаю, понимаю… но ведь я буду молчать!

Анри покачал головой. Его жесты и поза были очень величественны.

– Не настаивайте, дорогая кузина, – сказал он. – К большому для меня сожалению, я вынужден вам отказать. Я не хотел бы стать сообщником, пусть даже невольным, того, что сегодня здесь произойдет.

– А разве что-то должно произойти?

– Я и так уже слишком много сказал, – пробормотал виконт.

– Анри! Анри! Ради Бога, скажите хоть что-нибудь! – умоляющим голосом произнесла маркиза. – Заранее вас предупреждаю, что я в любом случае раскрою эту тайну… Скоро явится О’Брайен…

– Если генерал сочтет возможным все вам рассказать, то тем лучше, а моя совесть будет чиста.

Щеки виконта слегка покраснели, но его улыбка оставалась спокойной.

В этот момент неизвестный мужчина, пришедший вместе с Джорджем Лесли и виконтом, подошел к Анри и что-то сказал ему на ухо.

Анри тихим голосом что-то ответил, и неизвестный растворился в толпе.

Маркизе показалось, что она в третий раз услышала имя О’Брайена.

– Кто это? – спросила она.

– Вы разве не слышали, что он говорил о генерале? – отозвался Анри.

– Вот именно… мне показалось…

– У генерала много друзей, – медленно проговорил виконт. – В его возрасте уже невозможно отказываться от старых привычек… У генерала страсть к приключениям.

– Неужели генерал замешан в этом деле?

– Я отношусь к генералу, как к настоящему другу. Я сделал все, что мог, чтобы отговорить его…

– Из-за вас я точно сойду с ума! – воскликнула маркиза.

Но тут ее вновь обуял приступ любопытства, и она добавила:

– Знаете, виконт, а ведь вы не любите мою дочь!

Анри даже не попытался воспринять это заявление, как шутку. Напротив, он придал своему лицу печальное выражение и проникновенным голосом сказал:

– Дорогая кузина, Элен – это моя последняя привязанность. Я связал с ней все свое будущее, все мои надежды на счастье…

– И при этом вы не доверяете ее матери!

– Послушайте!..

Маркиза еще ближе придвинула кресло.

Но Анри никак не мог назвать имя француза. Со стороны казалось, что он не в состоянии назвать имя реального человека из-за того, что это стало бы обвинением в подлости.

Он взял в свои руки обе руки будущей тещи и, избегая прямого ответа на вопрос, сказал:

– Вы меня вынудили… То, что я вам скажу, есть вопрос жизни и смерти. Здесь присутствует не только тот, кого вы называете французом, но и его противник…

– То, что я вам скажу, есть вопрос жизни и смерти

– Что! – перебила его маркиза, – граф Альбер де Розен находится здесь!..

Анри поднялся.

– Надеюсь, – очень серьезно произнес виконт, – что мне не придется жалеть об оказанном вам доверии.

Он поклонился и отошел.

У маркизы возникло ощущение, что ее поджаривают на медленном огне.

Теперь ей казалось, что она находится не в особняке посольства, а на сцене театра Порт-Сен-Мартен[52], где идет одна из тех пьес, в которых каждый персонаж прячет под одеждой кинжал и держит в карманах пистолеты. Голова у нее закружилась. Драма разворачивалась в атмосфере сияющих лиц и благоуханий. Под каждой маской маркизе чудился кровожадный взгляд. Перед ней продефилировал два или три раза браво[53], да еще и под руку с какой-то знатной венецианкой.

Это и впрямь была настоящая венецианская ночь! Черный бархат скрывал кипение бешеных страстей, ноги влюбленных скользили в лужах крови, звуки агонии перекрывали песни, исполненные неги!

Где-то здесь скрывались Яго, Шейлок и прочие негодяи. Маркиза на полном серьезе подумывала о том, чтобы вызвать свой экипаж и отправиться домой…

Великолепный оркестр продолжал наигрывать вальс, но разве на подобных праздниках можно доверять оркестру?

Мимо проходили очаровательные пары. Эти несчастные ни о чем не догадывались…

Маркиза поискала глазами дочь и нигде ее не обнаружила.

Элен и Джордж Лесли прошли уже два тура вальса, не сказав друг другу ни слова.

Элен была так взволнована, что дрожала всем телом.

Джордж во время перерыва попытался что-то сказать, но не смог.

По окончании вальса он повел Элен в соседнюю гостиную. Она спросила:

– Почему вы уводите меня от матери?

Вместо ответа Джордж сам задал вопрос.

– Сколько писем от мисс Хеллен Тэлбот вы получили за последние три месяца? – спросил он.

– Хеллен не писала мне целый год, – ответила девушка.

– Она что-то говорила вам о графе де Розене?

– Она сказала: «Я любима, я люблю, я буду счастлива».

Джордж остановился на пороге второй гостиной.

– Хеллен часто говорила о вас своему жениху, – сказал он.

А поскольку девушка хранила молчание, он понизил голос и спросил:

– Вы любите виконта Анри де Вилье?

Элен почувствовала, как краснеют ее щеки. Однако, к своему удивлению, она совсем не рассердилась.

– Вы не отвечаете на мой вопрос, – настойчиво продолжал Джордж. – Но предчувствие говорит мне, что Бог отвратит вас от этого шага.

Элен вскинула на него свои огромные голубые глаза.

– О, да! – в порыве чувств воскликнул Джордж. – Недаром говорят, что существуют родственные души!.. Если бы Хеллен умерла, согласились бы вы стать матерью ее дочери?

– Хеллен!.. Умерла?.. – пробормотала мадемуазель де Буатрюдан.

– Она задавала этот вопрос во всех своих письмах, – сказал Джордж Лесли.

– Значит, она мне писала?

– Если вам знакомо страдание, тогда спросите у своего сердца: кого в час страдания вы попросили бы всплакнуть и помолиться за вас?

– Я попросила бы Хеллен…

– Спасибо, я передам ей, что вы льете слезы и молитесь за нее!

Глаза мадемуазель де Буатрюдан были полны слез.

Джордж пристально взглянул на нее, его рука обвила талию девушки, и он повлек Элен в гостиную, где в вихре вальса кружились пары…

– В последний раз, когда я ее увидел, – сказал он, – она была очень слаба и сильно изменившаяся… Вы помните ее улыбку? До чего счастлива была Хеллен, и как хороша собой!.. У вас обеих ангельский взгляд, и это довершает ваше невероятное сходство… Когда я смотрю на вас, мне кажется, что я вижу ту Хеллен, которую знал, когда она была счастлива… Она не раз говорила мне: «У нас одно сердце на двоих… Но почему она меня забыла?»

– На самом деле не было ни одного дня, когда бы я не думала о ней! – перебила его мадемуазель де Буатрюдан.

– Страдая и мучаясь, она очень ждала ваших слов утешения… но утешение так и не пришло… Но я догадался, чья рука воздвигла препятствия между вами…

– Что за рука?

– А еще она говорила: «Мы так любили друг друга… Ее благословенное имя я дала моей дочери… Но иногда мне в голову приходила мысль: не станем ли мы соперницами?..»

Элен попыталась улыбнуться, но была вынуждена схватиться за сердце.

– Давайте отдохнем, – сказала она.

Но Джордж продолжал танцевать, сжимая ее в руках.

– Таковы были ее мысли. Она лежала бледная, со спутанными волосами и тихо говорила: «Раз у нас одно сердце на двоих, значит, она может полюбить того, кого люблю я… но тот, кто обманул меня, может обмануть и ее…»

– Хоть Бог и дал нам одно сердце на двоих, – сказала Элен, – но я никогда никого не любила…

Ее взгляд встретился с взглядом Джорджа Лесли. Она пошатнулась.

– Отведите меня к моей матери, – прошептала она. – Мне нехорошо!

– «Тот, кто меня любил», говорила Хеллен, «полюбит и…»

– Прошу вас, – повторила Элен, – отведите меня к моей матери!

Взгляд ее метался из стороны в сторону.

Но Джордж вместо того, чтобы подчиниться, повел ее в третью гостиную. Элен была не в состоянии отыскать обратную дорогу.

В третьей гостиной находился герцог де Ривас вместе со своей женой. Герцогиня все еще была без маски.

Женщины, рожденные под жарким солнцем тропиков, красивы, но не такой красотой, какая свойственна нашим женщинам. Особенно хороши те из них, в которых слилась разная кровь. В женщинах смешанной крови соединяются разные типы внешности, например, английская и испанская.

Глаза таких женщин скрыты под густой вуалью ресниц, а их взгляд мягок и поэтичен. В нем одновременно присутствуют страсть и меланхолия, строгая сдержанность и горячая любовь к удовольствиям. Глаза этих женщин обнаруживают мудрость и безумие, целомудрие и разнузданность, они могут светиться от радости, как глаза певчей птички, приветствующей весну, а могут быть грустными, пронизанными печальными воспоминаниями об утраченном счастье…

Герцогиня де Ривас была ослепительно красива в своем капюшоне, унизанном брильянтами, блики от которых весело играли на ее лебединой шее, вызывая неподдельное восхищение всех присутствующих.

Герцог любовался ею, и его сердце наполнялось гордостью оттого, что он владеет этим волшебным сокровищем.

Сорокалетний герцог был молчаливым, надменным и печальным, как и подобает испанцу.

Когда Джордж Лесли переступил порог, держа под руку Элен, герцогиня де Ривас вздрогнула. Герцог наклонился к ней и спросил:

– Это он?

Герцогиня утвердительно кивнула головой.

Герцог бросил странный взгляд на удаляющуюся пару.

– Вы сказали мне всю правду, мадам?..

Как только герцогиня собралась отвечать, Ривас благородным и галантным жестом прервал ее.

– Я вовсе не задаю вопрос, – сказал он. – Я доверяю своей жене… В юном возрасте вы влюбились, но остались чисты, и это хорошо. В исповедники вы выбрали своего мужа, и это возвеличивает вас… Ваш муж благодарит вас и ограничивает вашу свободу лишь в том, что касается его чести и доброго имени, которые ни в коем случае нельзя ронять в глазах света… нынешний свет не всегда разбирается в том, что хорошо и величественно… А теперь расстанемся, мадам. Я люблю вас. Этой ночью вы встретите меня на своем пути лишь в том случае, если я вам понадоблюсь.

Он поднес к губам руку герцогини.

Ее рука прижалась к его губам, и герцогиня сказала:

– Я тоже вас люблю!

Как только герцог удалился, взгляд прекрасной креолки обратился к Джорджу и Элен.

Что вызвало в ней столь сильные чувства, от которых увлажнились ее глаза?

– Матушка Богородица! – прошептала она. – Это правда, я люблю его!

Тяжкий вздох сотряс ее грудь.

«Я видела бедную Хеллен, – подумала герцогиня. – Она покинута, но все еще прекрасна в своей печали… Конечно, в дни надежды и радости она была красива по-другому… Сердце того, кто любит Хеллен, ошибается, но остается таким, каким было прежде… Пресвятая Дева, пошли мученице легкую смерть, чтобы те, кто сейчас жив, стали счастливы!»

Она вновь вздохнула, но легко изобразила на губах улыбку, чтобы поприветствовать внезапно столпившихся вокруг нее обожателей.

– Вы побледнели, Элен, – говорил в этот момент Джордж, заметив, что та вдруг стала терять силы.

Открытое окно выходило на цветочную террасу. Подхватив Элен за руку, Джордж устремился туда. Свежий воздух ночи охладил пылающий лоб девушки.

– Вы ошибаетесь, мадемуазель, – продолжил он прерванный разговор, – тот, кто любил Хеллен Тэлбот, вовсе не оставил ее. Даже после случившегося с ней несчастья, которое он именовал не иначе, как ошибкой, граф Альбер продолжал считать себя женихом мисс Тэлбот и готов был считать себя таковым до тех пор, пока она не скажет: «Я принадлежу отцу моей дочери и больше не нуждаюсь в вашей любви».

– Она больше не любила его? – прошептала Элен, неспособная противиться таинственной силе, исходившей от Лесли.

– Этого я не знаю, – отозвался Джордж. – Хеллен Тэлбот – благородная молодая особа, святая после своего падения, не ведая страха, говорящая с Богом… Она действительно сказала графу Альберу: «Я больше не нуждаюсь в вашей любви», а потом добавила, повторив свои собственные слова: «Тот, кто любил меня, полюбит мою сестру Элен… Моя сестра Элен полюбит того, кого любила я… я это знаю, я это чувствую!..»

Мадемуазель де Буатрюдан рывком вскочила на ноги, словно она внезапно очнулась от сна.

– Вальс кончился, – сказала она. – Где мы сейчас находимся?

Джордж предложил ей руку и повел в гостиную.

– Те, кому предстоит умереть, становятся пророками, – сказал он, прокладывая дорогу в толпе. – Она еще добавила: «Элен не сможет любить того, кто меня обманул!»

– Ради Бога, сударь! – воскликнула девушка и встала как вкопанная. – Извольте объясниться… я вас не знаю… ваши слова похожи на угрозы!

– Эти слова, мадемуазель, произнесла умирающая, – ответил Джордж, – и, повторяя их, я лишь выполняю данное мной обещание.

– Хеллен умерла!.. И вы скрывали это от меня…

– Она жива… она ждет, что у ребенка появится отец. Как только соблазнитель, по своей или чужой воле, даст ребенку свое имя, прекрасная душа Хеллен отправится к Богу.

До того места, где они расстались с маркизой, оставалось несколько шагов.

– И последнее, – сказал Джордж. – Независимо от того, хотим мы этого или не хотим, но отныне мы с вами связаны, мадемуазель… Этой ночью мы больше не увидимся… возможно, мы никогда больше не увидимся!.. Именем Хеллен заклинаю вас дать мне обещание…

– Какое обещание?

– Не отдавайте вашу руку виконту Анри де Вилье.

– Но соглашение о браке достигнуто, – возразила девушка, чье волнение достигло наивысшей точки.

– Ваш брак невозможен! – медленно произнес Лесли.

– Следует ли вас понимать?.. – начала фразу Элен.

– Вас зовет госпожа маркиза… Завтра в девять часов утра я буду стоять на коленях перед алтарем в церкви Богородицы и святого Фомы Аквинского… Там я ясно и конкретно объясню вам, почему ваша сестра Хеллен запрещает вам выходить замуж за этого человека… Если меня там не будет, тогда другой человек передаст вам письмо, в котором все будет объяснено… Принято доверять последним словам умерших… Вы поверите мне, мадемуазель!

Он низко поклонился и оставил оцепеневшую и похолодевшую от ужаса Элен подле ее матери.

Девушка находилась в лихорадочном состоянии, которое врачи именуют перевозбуждением. Слова, разоблачавшие виконта, стучали у нее в висках.

– У вас совсем сбилась прическа, Элен, – сказала маркиза. – После вальса всегда так… Ах, если бы вы знали, что мне только что сообщили!..

Элен кинула на нее отсутствующий взгляд.

– Вам нехорошо? – спросила маркиза. – Вальс забирает все силы. Кажется, что две марионетки крутятся, как юла… В мое время во время вальса объявлялись дорожки и поклоны, во время которых партнеры отдыхали… Но пресловутый прогресс все портит… Вы все вертитесь и вертитесь, вам весело и хорошо, но вы ведь не немецкие волчки, и постепенно сердце начинает давать сбои… Обмахнитесь веером, Элен, в этом нет ничего неприличного.

Она вытянула шею, пытаясь разглядеть хорватского пирата с кинжалом на поясе, который проходил мимо, уперев руку в бок.

– Возможно, это он… – пробормотала она.

Хорватский пират величественно поклонился.

– Впрочем, нет! – разочарованно сказала маркиза. – Это бедняга Грекур… Этот никого не способен убить!.. Как вы себя чувствуете, Элен?

– Лучше, матушка.

– Я так и думала… Скажите, что за человек этот Джордж Лесли?

– Что за человек?.. – машинально повторила Элен.

Маркиза весьма внимательно посмотрела на нее.

– Что с тобой, детка? – спросила она с беспокойством в голосе. – Я первый раз вижу тебя такой!

– Со мной все хорошо, мама, – ответила Элен.

– Здесь слишком жарко! – заявила почтенная дама. – Ты виделась с герцогиней? Сегодня она просто ослепительна… Не уверена, что ее сверкающий капюшон является признаком хорошего вкуса, но ей он идет!..

Элен содрогнулась и покачнулась на стуле.

– Тебе нехорошо? – заволновалась маркиза, – давай поедем домой.

– Нет, – ответила Элен.

– Могу поклясться, что ты переволновалась… Может быть, до тебя дошли слухи о том, что здесь творится?

Элен перевела на мать внезапно оживившийся взгляд.

– А что здесь творится? – спросила она.

– Тсс! – шепнула маркиза. – Смотри, господин Грекур ищет партнершу.

Виконт Грекур, нацепивший на себя костюм хорватского разбойника, пригласил мадемуазель де Буатрюдан на следующую кадриль. Ему отказали, и он удалился, держа руку на рукоятке своего кривого кинжала, сделанной из слоновьей кости.

– Я обещала хранить это в тайне, – сказала маркиза в ответ на расспросы Элен. – Господи, как это ужасно!.. Если кому-то этой ночью и тяжело, так это мне, дитя мое… Знала бы ты, что сказал мне Анри!..

Элен отвернулась.

Маркиза слегка ущипнула ее руку и сказала:

– Придвинься ко мне поближе… О таких вещах можно говорить только на ушко… Ты ведь помнишь вчерашнюю историю? Француз, обманувший бедную Хеллен, его враг граф Альбер де Розен и все такое…

Элен насторожилась.

– Дуэль не на жизнь, а на смерть, – продолжала маркиза, довольная произведенным ею впечатлением, – тот договор, подписанный едва ли не кровью…

– И что?.. – воскликнула девушка, вцепившись своими ледяными руками в руку матери.

– Ты просто ледышка!.. Ладно, ладно, успокойся… и француз, и Розен сегодня присутствуют на бале…

– Возможно ли такое, мама?

– Разумеется.

– Но это значит, – произнесла Элен, почувствовав сильнейшее возбуждение, – что они могут встретиться…

– Они ищут друг друга… готовится схватка.

Сильнейший спазм перехватил горло Элен и лишил ее возможности дышать. После того как дыхание восстановилось, она проговорила:

– Да… да… они ищут друг друга… я должна была это понять…

– Что понять? – спросила маркиза, – вам что-то говорили об этом?.. А ведь точно! – воскликнула она. – Вы же танцевали с Джорджем Лесли, дорогая, и должны что-то знать… Возможно, он что-то видел…

Элен прижала руку к сердцу.

– Мне кажется, что я видела графа Альбера де Розена, мама, – едва слышно сказала она.

– Где он? Можешь мне его показать? Ты сможешь его узнать?

– А еще я думаю, мама, – ровным голосом сообщила девушка, – что вы своими глазами видели француза, убившего нашу бедную Хеллен!..

Маркиза вскинулась, словно львица.

– Говори яснее! – воскликнула она. – Я требую!

Элен испустила тяжелый вздох. Губы ее побелели, голова уперлась в плечо маркизы. Она была без сознания.

«Ничего особенного, – говорил Лафонтен, – просто женщина тонет». Хоть мы и не последователи стоицизма, но все же готовы утверждать, что упасть в обморок на балу – это не самое страшное из того, что там может произойти.

Когда объясняют причину обморока, обычно ссылаются на духоту. Но пусть читатель задумается и вспомнит, сколько драм, случившихся в блестящей толпе, было подстроено заранее, как велик заряд любви и ненависти в большом скоплении людей, из-за чего, собственно говоря, и происходят разнообразные неприятности.

Понятно, что участники этих драм не размахивают кинжалами и не строят грозные гримасы, какие мы видим на театральной сцене. Но разве дело в этом? Самой страшной из всех масок, символизировавших Трагедию, была маска с застывшей улыбкой.

А еще вспомните легенду краснокожих о том, как индеец Аганис золотил лезвие ножа, которым он собирался пронзить сердце вице-короля.

Вспомним также милые гравюры, украшающие книги для юношества. На них часто изображают змею, которая прячется в прекрасных цветах.

Обморок мадемуазель де Буатрюдан прошел незамеченным. В гостиной действительно было слишком жарко. Мы не стали бы привлекать внимание читателей к этому незначительному событию, если бы оно не заставило герцогиню де Ривас устремиться к маркизе и ее дочери, чтобы исполнить обязанности хозяйки дома.

Когда Элен очнулась, она обнаружила, что сидит на диванчике в будуаре герцогини. Хозяйка дома самолично проделывала небольшие манипуляции, которые так ловко получаются у женщин.

– Успокойтесь, дорогая маркиза, – сказала герцогиня, – наше милое дитя скоро придет в себя.

Едва Элен открыла глаза, как ее взгляд сразу упал на виконта Анри де Вилье. Она слегка вздрогнула и закрыла глаза.

– Это я, кузина, – сказал Анри. – Вы меня испугались?

Герцогиня поцеловала Элен в лоб и довольным голосом спросила:

– Он вас испугал?

Элен ничего не ответила. Герцогиня взглянула на Анри.

– Я должна поговорить с вами, виконт, – сказала она.

Анри подошел, герцогиня взяла его под руку и увела из будуара.

– Человек, которого вы ожидаете, скоро должен появиться, – тихо сказала она.

Почувствовав, как дрожит рука Анри, она добавила:

– Предупреждаю вас, если все не завершится этой ночью, тогда вы пропали… Будьте бдительны!

Они стояли возле двери. Она закрыла ее перед носом оглушенного виконта.

Затем повеселевшая герцогиня легкой походкой вернулась к Элен и села рядом с ней.

– Отныне, мадам, мы с мадемуазель де Буатрюдан станем близкими подругами, – сказала она маркизе. – Я даже хочу открыть ей один секрет… Не слушайте, что я сейчас скажу.

Она с улыбкой склонилась к уху Элен и прошептала:

– Ничего не бойтесь… у него есть друзья!

Элен окинула ее робким и обеспокоенным взглядом.

– Я говорю не о виконте Анри, – уточнила герцогиня. – Надейтесь и будьте мужественны… Вас любят, и вы тоже полюбите!.. Когда между вами проляжет океан, вспомните мои слова!

Она вновь поцеловала безмолвную Элен и обратилась к маркизе.

– Завтра я заеду к вам, чтобы справиться о здоровье мадемуазель де Буатрюдан, – сказала она. – А теперь, простите, я должна вас оставить.

В этот момент открылась дверь, и показалась мадемуазель Сюзан. Она пришла за хозяйкой.

– Что она тебе сказала? – спросила маркиза у Элен. – Какая потрясающая женщина!..

– Что она мне сказала? – повторила Элен. – Я и сама не понимаю… У меня в голове сплошной туман… Когда она говорила, матушка, мне казалось, что я слышу голос своего ангела.

– Понимаю! – отозвалась маркиза. – Девушки все видят в романтическом свете!.. Какая у нее фигура! Какие глаза!.. А какой разворот плеч! Я сроду такого не видела…

А в это время Сюзан говорила герцогине:

– К вам пришел паж.

Пажом обе камеристки называли маленького Жана, грума де Вилье.

Обе были крайне удивлены этим непрекращающимся потоком таинственных посланий, которые продолжали поступать, несмотря на присутствие самого Анри де Вилье, а также на те возможности, которые всегда имеются на балах.

Герцогиня быстро прошла в свои покои, предпочитая поговорить с Жаном наедине.

Через несколько минут она позвонила камеристкам и приказала начать перемену туалета.

«В добрый час! – подумали мадам Дальмас и мадемуазель Сюзан. – Роман бурно развивается… Она не желает, чтобы ее узнали».

И действительно, герцогиня потребовала маску и костюм домино.

Пробило два часа ночи. Веселье было в самом разгаре, женщины становились все красивее, на лицах мужчин играло вдохновение.

Чтобы не разочаровывать провинциалов, скажу, что все интриговали, но интриговали не совсем так, как ожидают господа провинциалы.

Не так давно водевилисты придумали новый тип персонажа. Правда, он только с виду новый, а в сущности, такой же древний, как персонажи Герода[54]. Этот персонаж переходит из пьесы в пьесу, проклинает весь белый свет, но несмотря на такое поведение, к моменту развязки его уши остаются целыми, и никто даже не пытается их отрезать.

Молодой выдающийся писатель, кстати, не являющийся водевилистом, Александр Дюма-сын, вывел подобного типа в своей прекрасной комедии «Полусвет». После этого, я надеюсь, мы больше не увидим персонажей такого рода ни в одной пьесе. После Оливье де Жалена[55], который умен и непреклонен, как и подобает честному человеку, даже представить себе невозможно, чем будут заниматься полуграмотные последователи господина Деженэ![56]

Мы вспомнили об этом, потому что интрига, истинная античная интрига, должна быть расписана, как по нотам, что и демонстрирует господин Деженэ. Вся тонкость интриги заключается в том, чтобы своевременно вставить в текст примерно такие слова: «Прекрасная маска, я тебя знаю, у тебя имеется накладной чубчик, вставные челюсти из слоновой кости и любовник, который тебе нужен, как собаке пятая нога». Слова могут быть другими в зависимости от пола человека, против которого готовится интрига.

Свои миллионы, Деженэ, ты явно обрел в сточной канаве!

Знай же, человек в маске: пока ты не купил себе пару ходуль, ты был совсем маленьким и ходил перемазанный грязью. Отчего же твой кузен Виктор не привел к нам и твою женщину?

В действительности сколоченная таким образом интрига проходит далеко не везде. Господин Деженэ поместил бы ее в прихожую особняка семейства де Ривас и снабдил бы деревянными сандалиями и непременным зонтиком. Беда в том, что его ум (а он у него наверняка есть) лишен необходимой этикетки, которую следовало бы вешать на правильной стороне двери.

В свете принято покусывать друг друга. Такие укусы заставляют проснуться. Но не следует кусаться с яростью бульдогов, которых прохожие разнимают ударами палок.

Истинная светская интрига должна доставлять удовольствие. Как неутоленная жажда становится причиной собачьего бешенства, так и безуспешные попытки интриговать вызывают потоки слов, наполненных черной желчью. В приличном обществе человек, страдающий неуемной завистью, старается приглушить рвущийся наружу крик ущемленного самолюбия. Если же зубовный скрежет становится слишком громким, того, от кого он исходит, могут обвинить в недостаточной сдержанности.

На балу у герцогини де Ривас гости получали удовольствие вполне безмятежно. Праздник был веселым и не выходил за рамки ограничений по части веселья, предписанных светом. Стрелы страстной любви покидали свои колчаны тихо и незаметно. Гости веселились от души, а это очень важно, потому что стремление все ограничивать и подвергать цензуре исходит лишь от тех, кто не способен себя развеселить.

То здесь, то там разыгрывались хорошо знакомые нам милейшие комедии, в которых все подчинено случаю, пролог напоминает улыбку, а развязка – быстро высыхающую слезу. В таких комедиях обычно действуют два персонажа, максимум три, да и то при условии, что муж демонстрирует чрезмерное любопытство.

А еще там разворачивались сюжеты до дыр зачитанных романов, в которых размер приданого успевают обсудить между полькой и венгерским танцем. Пока жених и невеста выделывают па в гостиной, родители садятся в кружок в галерее и договариваются: невесте выделяют сто тысяч экю и в перспективе ее ждет наследство, а молодой человек получает пять акций Компании общего страхования (от пожаров), участок земли в Мортене[57] и обещание наследства.

Тут требуется уточнение. Когда говорят об ожидаемом наследстве, имеют в виду собравшихся умирать дедушек, бабушек и теть, к смерти которых участники переговоров относятся с исключительной серьезностью.

На полях бала велись деловые переговоры, обсуждались важные события, вспыхивали дипломатические конфликты, которые публика воспринимает, как дым без огня, разворачивались настоящие сражения ретивых дам за лучшие места в гостиных, шли бесконечные споры по поводу спектаклей «Комеди Франсез», укреплялись и рушились репутации, на ровном месте создавались акционерные общества… А в гостиных от всей души веселилась молодежь. Молодые люди танцевали до упаду и при этом простодушно смеялись. Они бешено неслись в нескончаемом вальсе, и их волосы всех цветов и оттенков развевались в едином ритме с выделываемыми турами и пируэтами. В такой живой и веселой молодежи воплощена истинная душа и слава настоящего бала!

Все эти милые комедии, любовные истории, серьезные дела и нескончаемые удовольствия отодвинули на задний план мрачный призрак драмы, который с самого начала праздника витал над головами напряженно ожидавших гостей.

Слишком долго не поднимался занавес, и по этой причине гости переключили свое внимание на иные захватывающие зрелища.

К тому же в поведении виконта Анри де Вилье не наблюдалось ничего необычного, а когда с ним говорили о возможной катастрофе, он только улыбался в ответ.

Что же касается Джорджа Лесли, то он увлеченно танцевал.

Кончилось дело тем, что публика решила, что ее попросту мистифицируют.

Получалось, что эти два человека, когда-то разгуливавшие с карабинами по девственным лесам американского Запада и вознамерившиеся окончательно свести счеты в Париже, пренебрегли ожиданиями публики. Ночь вступила в свои права, маски давно перестали что-либо скрывать, все обладатели маскарадных костюмов уже были узнаны, но герои будущей мелодрамы так и оставались в тени.

Постепенно все смирились с тем, что трагедии не суждено произойти.

Через несколько минут после того, как пробило два часа ночи, Анри де Вилье и Джордж Лесли встретились в галерее, и Джордж, предупреждая вопрос виконта, сказал:

– Он еще не приехал.

Этим все и ограничилось. Они расстались.

Джордж отправился на утопающую в цветах террасу, куда он во время вальса увлек Элен.

Терраса шла вдоль крыла дома, параллельного улице, на которую выходила кучерская дверь. Она образовывала своего рода балкон, нависающий над тротуаром.

Там Джордж прислонился к металлической балюстраде.

На улице было тепло и сыро. Из-за оттепели серый снежный ковер, покрывавший прошлой ночью улицы города, превратился в сплошную грязь. Весь вечер шел дождь, но теперь на небе, расчищенном южным ветром, необычайно ярко сияли звезды.

Повсюду журчала вода, потоками стекавшая с крыш.

В каждом сердце скрыт запас милой наивности. Кто из нас не указывал в час расставания на небосклон и не говорил своей возлюбленной: «Посмотрите, дорогая, на эту звезду. Глядя на нее, я буду думать о вас, а вы думайте обо мне».

Только вид далекой звезды и служит утешением в разлуке.

Разделенные пространством сердца общаются между собой с помощью звезд, сияющих в ночи.

Лучи бесконечно далеких звезд соединяют взгляды. Люди не видят друг друга, но их глаза увлажняются.

Перед длительным расставанием Джордж Лесли и девушка, которую он любил, поклялись друг другу каждый раз в десять вечера смотреть на Полярную звезду и через бескрайние просторы Американского континента обмениваться вечерними поцелуями.

Как много всего произошло с тех пор, сколько опасностей удалось избежать, сколько выигранных битв, пролитых слез и горьких поражений осталось позади!

Джордж Лесли взглянул на звезду. По его щеке поползла слеза и болезненно сжалось сердце.

– Хеллен! – прошептал он. – Кармель!

Оба эти имени ему навеяла звезда. Одно из них было именем любимой, другое – именем сестры.

После того как с Джорджем случилось несчастье, его взгляд в установленный час понапрасну устремлялся в безмолвное небо. Глаза Джорджа были закрыты непроницаемой вуалью, ставшей преградой между его сердцем и сердцем Хеллен. Так и умолк далекий голос, согревавший его в дни разлуки.

И вот в один из вечеров, когда свежий ветер саван поднимался к вершине башни, он обратился к своей сестре Кармель и спросил:

– Очистилось ли небо? Видите ли вы Полярную звезду, что светит со стороны Рио-Хила?

Кармель ответила: «Я вижу ее». В этот момент пробило десять часов, и Джордж услышал голос Хеллен.

С того дня вместо своего ослепшего друга на звезду смотрела Кармель.

Вот почему при виде Полярной звезды с губ Джорджа слетали два дорогих ему имени: Хеллен, Кармель…

С балкона были видны многочисленные экипажи, выстроившиеся вдоль тротуара. Почти все кучера спали на своих сиденьях.

На противоположной стороне улицы все еще была открыта лавка виноторговца.

Несколько произнесенных под балконом слов оторвали Джорджа от мыслей о небе и вернули на грешную землю.

Он увидел очень простое на вид ландо с кучером, одетым в темно-коричневую ливрею. Рядом с дверцей стоял лакей, который и произнес услышанные им слова.

– Довольно странно, – говорил лакей на каком-то чуднóм наречии, слова которого Джордж скорее угадывал, чем понимал, – довольно странно торчать тут в грязи!.. Вы-то, небось, сидите на мягких подушках… Дай огня, я закурю, – сказал он, заглянув в ландо.

Наружу высунулась голова, закрытая капюшоном. Лакей взял у человека дымящуюся трубку и прикурил.

Уязвимость арго состоит в том, что все сказанное на нем можно без труда понять. Арго – это своего рода роскошь и проявление бравады. Каждый, кто говорит на арго, приклеивает на себя ярлык вора. Арго не столько скрывает личность говорящего, сколько облегчает поимку преступника.

Один сильно грамотный агент полиции отметил в своих мемуарах, что для заслуженного каторжанина арго – это то же самое, что погремок на конце хвоста гремучей змеи.

Джорджу неожиданно вспомнились полученные им таинственные письма.

Хозяин кареты, помогающий лакею раскурить трубку, без всякого сомнения, нарушил элементарные правила осторожности. А все оттого, что остальные кучера мирно спали, и вокруг не наблюдалось никаких охранников. С чего бы вдруг думать о каком-то балконе?

Джордж посмотрел на часы. Было уже половина третьего ночи.

– О’Брайен не придет!.. – прошептал он.

– О’Брайен не придет, – произнес у него над ухом женский голос.

Джордж Лесли содрогнулся всем телом. Его лоб моментально покрылся потом. Однако он не обернулся и стоял спокойно, словно человек, думающий о чем-то своем.

– Альбер, – вновь произнес полный печали голос, – ваши мысли очень далеки от меня, не так ли?

Джордж так и не оглянулся, но его ладони непроизвольно легли на сердце, словно пытаясь унять его судорожное биение.

– Кармель, – прошептал он, – неужели это сон?

– Слава Богу, – отозвался чуть дрожащий голос, – вы все-таки меня узнали!

– Кармель! Кармель! – воскликнул Джордж. – Мои мысли не были далеки от вас! Я думал о вас, потому что вспоминал тех, кто меня любил… Кармель! Я не осмеливаюсь обернуться из боязни, что иллюзия исчезнет… В роковые минуты неизбежно слабеет разум… Я думал о Хеллен, но это была не Хеллен… Только что я держал в своих руках девственной чистоты руку, и имя, срывавшееся с моих губ, было навеяно счастьем сегодняшнего дня и страстью дня вчерашнего. Мне казалось, что вновь рождается моя юношеская любовь. Ведь я не способен полюбить во второй раз и тем самым показать, что моя прежняя любовь была ложью!.. Начинается новый день, Кармель. Возможно, он станет для меня последним… Неужели это вы? Неужели ваш живой образ возник так далеко от тех мест, где вы стали моей покровительницей?..

Он стоял вполоборота, но его глаза были по-прежнему опущены. Сквозь открытое окно террасы доносились звуки оркестра.

Стоявшая рядом с ним женщина хранила молчание.

Джордж медленно поднял глаза.

– Вы назвали меня Альбером, как называли прежде, – прошептал он. – Как еще я мог узнать вас, ведь я был слеп. Я могу узнать только ваш ласковый голос и благородные порывы вашего сердца… Я не говорю вам: покажитесь, Кармель… Именем Господа я заклинаю вас: говорите со мной!

Незнакомка протянула тонкую белую руку, ухоженные ногти на которой напоминали овальные листья камелии.

Джордж прижал руку к губам и произнес:

– Это вы!.. Это вы!..

– Это я! – откликнулась Кармель.

Одновременно она откинула вуаль и сбросила маску.

Она была именно такой, какой Альбер де Розен представлял себе Кармель: лоб королевы, божественные черты мадонны и все это в сочетании с горящими глазами женщины, рожденной под экваториальным солнцем Гватемалы. Она была прекрасна, как самая смелая поэтическая мечта.

Граф Альбер был ослеплен этим зрелищем. Он отступил на шаг и от восторга стиснул руки.

– Кармель! Кармель! – пробормотал он. – Однажды вы сказали мне: «Я тебя люблю!..»

Герцогиня де Ривас печально улыбнулась.

– Граф, – сказала она, – мой муж благороднейший человек.

– Ваш муж!.. – повторил Розен. – А как же наши нескончаемые разговоры на самом верху башни?..

– Однажды вы сказали мне: «Я тебя люблю!..»

– Попробуйте отыскать мои локоны, в которые вы любили запускать пальцы, Альбер, – ответила герцогиня и притронулась к коротким волосам, оставшимся от ее великолепной шевелюры.

– Вы больше не любите меня! – со вздохом произнес Розен.

– Мой муж знает, что сейчас я нахожусь с вами, – заметила герцогиня.

Альбер промолчал.

– Граф, – сказала Кармель, – то, что сейчас я услышала, не было голосом вашего сердца… У дочери Хеллен должна быть мать, а Элен де Буатрюдан должна быть счастлива…

Не говоря ни слова, они обратили свои взоры к небу, усеянному яркими звездами. Черная тучка заслонила Полярную звезду.

Оба одновременно произнесли:

– Бедная Хеллен…

– Я встречалась с ней, – сказала Кармель. – Для этого я специально приехала в Балтимор… В их доме витает смерть. Мать умрет, когда ее дочь испустит последний вздох.

– Женщины хорошо понимают друг друга, – отозвался Альбер де Розен. – Скажите, что будет, если де Вилье возвратится к Хеллен?

– Хеллен будет жить, я в это верю, – промолвила Кармель.

……………………………………………………………………….

Терраса опустела.

Южный ветер разметал дождевые облака.

В винную лавку, расположенную напротив посольства, набились замерзшие кучера, но более стойкие из них продолжали сидеть на своих сидениях.

Ландо, возле которого лакей раскуривал свою трубку, казалось брошенным. Но если бы вы подошли к его дверце, слух и обоняние подсказали бы вам, что это не так. Обоняние уловило бы сильный запах табака и водки, а до слуха донесся бы громкий совместный храп.

Какой-то человек, завернутый с ног до головы в серый плед, вышел из-за угла и двинулся по улице д’Анжу-Сент-Оноре.

В такие дождливые ночи на парижских улицах нередко встречаются люди в подобных одеяниях. Слишком много в Париже бедняков, вынужденных заворачиваться во что придется.

Наш же мужчина неторопливо пересек улицу и двинулся мимо экипажей, выстроившихся вдоль тротуара.

Шел он вполне мирно, держась между каретами и стенами домов, и в каждый экипаж, мимо которого этот человек проходил, он метал быстрый цепкий взгляд.

Поравнявшись с ландо, он остановился.

Человек оглянулся по сторонам и убедился, что никто за ним не следит.

Тогда он приоткрыл дверцу и сунул внутрь голову, прикрытую капюшоном. В ландо спали четыре человека.

Скинув капюшон, он запустил обе руки внутрь ландо. Храп стал гораздо тише.

Тогда человек встал на четвереньки и пролез под ландо.

Оказавшись рядом с противоположной дверцей, он вновь запустил внутрь обе руки.

Теперь в ландо никто не храпел.

Мужчина вновь завернулся в плед, неторопливо дошел до улицы Агессо и растворился в ночной тьме.

Секундой позже человек со странным лицом, которого Анри де Вилье привел в посольство одновременно с Джорджем Лесли, вышел из особняка и направился к ландо.

На кучерском сиденье никого не оказалось. В полной уверенности, что кучер прячется внутри ландо, человек сунул голову внутрь и спросил:

– Все на месте?

Мы, конечно, узнали нежный голос домовладельца с Монмартра, основателя Виллы Бель-Эр, получившего в годы странствий по Америке прозвище Могиканин.

Ответа он не услышал.

Два хозяина и два слуги, по-братски обнявшись, лежали на подушках кареты.

Бенуа повторил попытку.

– Эй, братцы, просыпайтесь! – проговорил он. – Ваши товарищи, поди, уже выполнили свою работу на Монмартре, а нам пора заканчивать здесь.

И вновь он не услышал ответа.

– Бочку водки им в глотку! – проворчал Бенуа. – Дрыхнут, как суслики!.. Бизуэн, небось, напился и, если его разбудить, он нас перевернет… Впрочем, дождь заканчивается, а я и не с такими лошадьми справлялся…

Бизуэном звали бандита, переодетого кучером.

Бенуа натянул непромокаемый плащ, лежавший на сиденье кучера, щелкнул кнутом, и экипаж тронулся с места.

Человек в пледе услышал грохот копыт и побежал за ландо.

Поравнявшись с заставой, Бенуа сказал охраннику:

– Если бы мы ехали в город, то обязательно заплатили бы вам, господин Миньо. – Сами видите, ребята взяли на грудь больше, чем смогли унести.

– Должно быть, карнавал уже закончился, господин Бенуа. – ответил Миньо. – Как ваши дела? Что-то вы сегодня не водили на прогулку вашего Могиканина…

Подумав, он добавил:

– Странно все-таки, что вы сами правите лошадьми…

Бенуа распахнул плащ и продемонстрировал свой костюм домино.

– В любом возрасте хочется порезвиться, – сказал он. – Хотите заглянуть внутрь?

– Незачем… Спокойной ночи, господин Бенуа.

– Спокойной ночи, господин Миньо.

Ландо пересекло границу города. В это время человек в пледе уже подходил к вершине Монмартрского холма.

Альбер де Розен и герцогиня де Ривас уединились в комнате, в которую мадам Дальмас и мадемуазель Сюзан три раза приводили Жана Лемьера, грума виконта Анри де Вилье.

Мадам Дальмас и мадемуазель Сюзан видели, как в комнату входил Альбер де Розен.

– Это не виконт! – с нескрываемым удивлением проговорила мадам Дальмас.

– Значит, все у нее в порядке, – отозвалась Сюзан.

На этот раз их мнения совпали.

Они даже приняли мудрое решение разделить поровну все блага, которыми их осыплют за то, что они образцово исполняют роль доверенных лиц госпожи герцогини.

Таким образом две уважаемые особы заключили что-то вроде пакта о сотрудничестве, смысл которого в двух словах выразила мадам Дальмас:

– Если она не захочет внимать голосу разума, – сказала она, – то у нас остается еще господин герцог!..

В это время по ту сторону двери Альбер рассказывал герцогине о том, что с ним приключилось после побега из башни.

– …Я не могу вам объяснить, как именно Тоуа вернул мне зрение, – говорил он. – Он использовал какие-то растения и совершал какие-то странные действия, из-за которых мое доверие к нему постепенно таяло. Как только я слышал, что он поет и танцует вокруг меня, я порывался немедленно прекратить такое лечение. Однако Бог надоумил меня дотерпеть до конца…

Примерно через месяц после того, как виконт де Вилье ускользнул от моей мести, Тоуа сказал мне: «Хозяин, сегодня последний сеанс. Я в точности повторил все, что делал мой отец, а он делал то же самое, что делали наши предки. Завтра вы освободитесь от повязки и сможете пойти по следу вашего врага!»

Я не поверил, однако всю ночь меня лихорадило.

Я думал о вас, Кармель, а мысль о том, что я увижу Хеллен, согревала мое сердце.

Я слушал, как в соседней комнате поет Тоуа, и укорял себя за то, что связал последний лучик надежды с безумным суеверием этого человека.

На следующий день была сорвана повязка из листьев, закрывавшая мое лицо от лба до самых губ.

Тоуа скакал вокруг меня, словно бешеный, а я от неожиданности испустил крик.

Я видел!..

Взглянув в зеркало, я увидел, что на лице не осталось никаких шрамов[58].

Тогда я упал на колени и возблагодарил Господа, ведь только Он способен творить чудеса.

Тоуа принес мой карабин и сказал:

– Нам надо пересечь море. Мои ноги совсем замерзли.

Не могу передать вам, Кармель, что я ощутил, когда увидел Хеллен! Когда мы расставались, Хеллен была молода и прекрасна, а теперь она превратилась в призрак.

Она сама завела со мной разговор об Элен.

– Он никогда не станет ее супругом! – сказала она.

В ответ я произнес:

– Я уезжаю.

Она стиснула мою руку своими холодными бледными пальцами и прошептала:

– Альбер, простите меня!

После этих слов у нее потекли слезы.

– Поклянитесь мне, – сказала она напоследок, – что вы не заберете его жизнь… Это мое последнее желание…

– Клянусь не отнимать у него жизнь, – сказал я, – если он загладит свою вину.

– Я писала Элен, – добавила она. – Элен ни разу мне не ответила.

Впоследствии я узнал, что виконт подкупил доверенного слугу семьи Буатрюдан.

Рядом с Хеллен в белоснежной колыбели лежал голубоглазый ангел. У Хеллен пропало молоко, и девочку пришлось отдать на попечение кормилицы.

На следующий день мы с Тоуа уехали.

Три месяца назад я покинул Америку, и три дня назад приехал в Париж.

Я успел посетить свою родную Венгрию и понял, что времена изменились. В Вене больше не правит Меттерних, а молодой император вернул мне титул и конфискованное имущество…

– И вы специально приехали во Францию, чтобы встретиться с Анри де Вилье? – прервала его герцогиня.

– Я приехал во Францию, – ответил граф Альбер, – чтобы увидеть женщину, похожую на Хеллен.

– Вы еще способны любить?

– Я полюбил ее!

Они помолчали. Слегка побледневшая герцогиня де Ривас глубоко задумалась.

– Я покинула Сан-Фелипе на следующий день после вашего побега, – сказала она. – У нас много родственников на юге страны. В Дуранго меня приютила сестра моей матери. В это время маркиз де Конча отдыхал в тех местах после скитаний по Соноре. Там же он узнал о кончине его отца, герцога де Риваса, и попросил моей руки. Но у меня еще были свежи воспоминания о вас, и я честно ему об этом сказала. Он поцеловал мне руку и назвал герцогиней. Три недели спустя мы поженились и уехали в Рио-де-Жанейро, где император предложил ему пост посла во Франции.

– Вы счастливы, Кармель? – спросил граф.

– Я буду счастлива, – ответила она.

Затем она взглянула на великолепные настенные часы, циферблат которых покоился на головах граций, и сказала:

– Уже пора. Вчера сестра моя Изабель присутствовала на вечере у маркизы. Выслушав ее рассказ, я догадалась, что там были вы… С этого момента я слежу за вами. Генералу О’Брайену было слишком опасно приходить сюда. Теперь он мой пленник, и в настоящий момент его везут в Германию…

Тут она улыбнулась и добавила:

– Вы ведь знаете, что мы, испанцы, ни перед чем не останавливаемся… Генерал должен был держать для вас наготове две кареты на авеню Габриэль. Сейчас они как раз там. Что вы собираетесь с ними делать?

– Я хотел воспользоваться ими, чтобы скрыться от убийц, которые поджидают меня рядом с вашим особняком.

– Но вы ведь получили мои письма!.. – удивилась Кармель. – Зачем же вы пришли?

– Потому что на заре должна наступить развязка всей этой истории… Я так хочу!

– Хорошо… Требуется ли вам секретарь господина герцога?

– Только для того, чтобы добраться до Елисейских Полей.

– А какую роль должен был сыграть О’Брайен?

– Он должен был принести мне сменный костюм.

В дверь будуара тихо постучали.

– Прибыл господин Жан! – крикнула в замочную скважину Сюзан. Ее голос источал иронию.

– Пусть войдет! – приказала герцогиня.

Жан сообщил, что ландо, за которым была установлена слежка, отъехало в неизвестном направлении, и в нем отбыли двое в костюмах домино, и двое, выдававшие себя за кучера и лакея.

– Послушай, Жан! – воскликнула герцогиня. – Не хочешь ли ты послужить управляющим у знатного вельможи?

Не дожидаясь ответа, она сказала:

– Граф, этот паренек не должен быть простым слугой. Из любви ко мне вы должны взять его с собой в Венгрию.

– Дитя мое, – сказал Розен, – отныне ты никогда не расстанешься со мной. Будь готов к отъезду, вечером мы уезжаем.

– Как же я брошу свою мать? – прошептал Жан со слезами на глазах.

– Дом у меня большой. Твоя мать поедет с нами.

– А как же мои братья и сестры?..

– Сколько бы их ни было, они тоже поедут с нами… клянусь честью, вы станете счастливейшей из семей!

– Иди, Жан, – приказала герцогиня, – и делай, что тебе говорят.

Перед тем как уйти, мальчик сказал:

– На месте кучера сидел человек с Монмартра.

– Надо же! – пробормотала за дверью мадам Дельмас. – У нее хватило духу впустить пажа, когда он был там!

– Ах, дорогая, – вздохнула Сюзан, – она обвела нас вокруг пальца… Сразу видно, что она не дебютантка!

Оставшись вдвоем, Кармель и Альбер думали об одном и том же: что за маневр скрывался за внезапным исчезновением ландо?

Зачем удалили эту боевую машину перед самым началом военных действий?

– Я пообещал де Вилье, – сказал Альбер, – показать ему графа Альбера де Розена. Я намерен сдержать свое слово… Но поскольку мне известно, что виконт способен на все, я хотел бы воспользоваться своим преимуществом и уклониться от встречи с убийцами… Он увидит меня лишь на поле боя.

– Вы хотите биться с этим человеком? – воскликнула Кармель.

– Я хочу заставить его исправить допущенную им несправедливость.

– Но вы обещали не убивать его…

– Я неукоснительно выполню свое обещание и сделаю ровно то, что от меня требуется… Мне был необходим генерал О’Брайен, чтобы он помог мне показать виконту Розена… С помощью секретаря герцога я смогу выйти отсюда без риска быть убитым. Вы сами предложили мне в письме эти меры предосторожности. Бандиты приговорили к смерти четверых: Тоуа, графа Альбера, Джорджа Лесли и О’Брайена.

Герцогиня на секунду задумалась.

– Чем занят этой ночью Тоуа? – спросила она.

– Тоуа решает свои проблемы, – ответил Альбер. – Вчера он смазал жиром мокасины, которые за год совершенно рассохлись.

– Послушайте, Альбер, – не выдержала герцогиня, – глупо и преступно рисковать вашей жизнью…

– Я уверен, – прервал ее Розен, – что я не рискую жизнью… Если убийцы не доберутся до меня, то тогда этот человек ничего не сможет со мной поделать… Как видите, я полностью сосредоточен на том, чтобы ускользнуть от убийц.

– Если хотите, мы можем обратиться к правосудию…

– Что может сделать правосудие для мисс Хеллен Тэлбот? – спросил Розен. – Кроме того, – с улыбкой добавил он, – мы, мадьяры, претендуем на то, чтобы нас считали последними рыцарями Европы. Мой отец, обнажая саблю, приговаривал: «Пусть судьи дремлют в своих креслах!..» Если виконт Анри де Вилье откажется удовлетворить требование Хеллен, тогда я выпущу из него всю кровь. Я жажду его крови!

Герцогиня де Ривас взглянула ему в глаза.

– Ваше решение окончательное? – спросила она.

– Окончательное! – ответил Розен.

– Тогда объясните мне, что я должна для вас сделать. Все, что вам требуется, будет исполнено.

В это время по бальным залам прокатился какой-то шум.

Ливень, обрушившийся на город между двумя и тремя часами ночи, внезапно прекратился, и одна из стоявших перед посольством карет неожиданно умчалась.

Кучер стоявшего за ней экипажа спал под зонтом и даже не шелохнулся.

После окончания дождя кучера, гревшиеся в винной лавке, побрели к своим экипажам и обнаружили на месте умчавшейся кареты большую лужу крови.

Никто не мог поверить, что на центральной парижской улице могло быть совершено преступление.

К тому же, следует заметить, что все преступления в Париже выглядят неправдоподобно.

Тут уж ничего не поделаешь. Невозможно же, в самом деле, заставить наших ночных головорезов совершать только правдоподобные преступления.

По правде говоря, если бы бандиты строго руководствовались правилами, которые установил Гораций для героев трагедий, то полиции не составляло бы никакого труда хватать их пачками.

Между тем гостей герцогини охватило волнение. Все вновь ощутили такое же смутное беспокойство, какое носилось в воздухе в начале бала. А что, если давно ожидаемая драма уже успела разыграться под окнами особняка?

Во всяком случае, маркизе де Буатрюдан казалось, что именно так все и произошло.

С самого начала она была настороже, но за весь вечер не встретила ни одного человека, который мог бы иметь отношение к французу Эдуару и графу Альберу де Розену.

Скорее всего, два эти заклятых врага поубивали друг друга, и в этом маркиза нисколько не сомневалась.

Но почему это произошло прямо под окнами особняка? Вся эта история казалась недопустимо эксцентричной, странной, невозможной. Развязка, увенчавшая захватывающую авантюру, выглядела абсурдно!

Во второй гостиной обсуждали другую странность: исчез генерал О’Брайен и вместе с ним пропал тот самый персонаж, который появился вместе с виконтом Анри и Джорджем Лесли.

Кое-кто пошел наводить справки, а вернувшись, сообщил, что на лакее исчезнувшего экипажа была никому не известная ливрея, что два человека в костюмах домино ни разу не вышли из кареты, и что никто не видел, как отъехал экипаж.

Нашлись, правда, люди, уверявшие, что просто-напросто больной лошади сделали кровопускание, после чего ее отвели на конюшню.

Впрочем, подобные скептики встречаются на каждом шагу. Дай им волю, и они растолкуют любые захватывающие события самым что ни на есть вульгарным образом.

Госпожа маркиза терпеть не могла таких любителей подвергать все на свете прозаическому толкованию. А все потому, что, в отличие от скептиков, она стремилась представить любое событие исключительно в романтическом свете.

Что касается Элен, то она после вальса категорически отказывалась танцевать и даже два раза отказала своему жениху, виконту Анри. Ее мать была очень недовольна.

Маркиза принадлежала к той категории милых дам, которые выезжают в свет только ради своих детей. Если бы не дочери, уверяют такие дамы, их ноги не было бы на балах. Однако они страшно сердятся, когда дочери под предлогом недомогания или усталости просят отвезти их домой.

К счастью, Элен была в маске. В противном случае она вызывала бы у всех чувство искренней жалости. Казалось, что в ее венах не осталось ни капли крови. В горячей атмосфере праздника она невыносимо страдала от холода и сидела молча и неподвижно. Когда мать обращалась к ней, казалось, что она не понимает ни слова.

Ее периодически охватывала дрожь, и тогда она прижимала холодные руки к груди, словно пыталась восстановить нарушенное дыхание.

Живым оставался только ее взгляд.

Взгляд Элен непрерывно и жадно блуждал по толпе.

Но все было напрасно: тот, кого она искала, так ни разу и не появился.

Виконт Анри де Вилье удалился в гостиную, где шла игра. Он тоже нетерпеливо ждал. Чтобы унять лихорадку, виконт подсел к игрокам, но тут на его плечо легла чья-то рука.

Он обернулся. Сзади стоял Джордж Лесли.

– Ну наконец! – воскликнул виконт.

– Заканчивайте партию, сударь, – сказал Джордж. – У вас еще есть время.

Жадный взгляд Анри заставил его склониться к его уху.

– Розен прибыл, – прошептал он.

– Вы мне его покажете?

– Как мы договаривались, я сделаю так, чтобы вы его узнали… Не надо, чтобы он видел нас вместе.

– Вы правы, – сказал виконт.

Он бросил карты и, повернувшись к партнеру, сказал:

– Вы позволите, барон?.. На секунду…

– Конечно, конечно, – последовал ответ.

Анри встал и прошел вслед за Джорджем. Джордж сказал:

– В настоящее время граф Альбер беседует с герцогиней де Ривас в ее будуаре, который выходит на террасу. Постарайтесь поскорее проиграть и сразу идите в будуар. Тот, кто беседует с герцогиней, и есть Розен.

– Спасибо, – ответил виконт. – Как только я увижу Розена, пятьдесят тысяч сразу станут вашими.

Уходя, Джордж произнес:

– Я потребую у вас их завтра.

Анри вновь присел за карточный стол.

Когда он взял карты, его руки слегка дрожали.

Он стал ошибаться, проиграл, заплатил и встал из-за стола.

– Вы торопитесь? – спросил барон.

– Если не везет в картах… – начал фразу Анри.

Барон с улыбкой собрал золотые монеты и закончил фразу:

– … значит, повезет в любви! Так, конечно, говорят, но одно другому не мешает.

Анри с трудом пробился сквозь толпу и добрался до будуара.

Войдя туда, он быстро огляделся.

Герцогини нигде не было.

Рядом с камином сидел герцог де Ривас и беседовал с какими-то важными господами.

Анри решил, что его обманули. Однако в тот же момент открылась дверь, ведущая во внутренние покои, и показалась герцогиня. Ее сопровождал человек в маске, фигура которого была полностью скрыта костюмом домино.

Анри впился в него глазами.

Казалось, что человек в домино передвигается с огромным трудом.

Вдвоем с герцогиней они уселись на диван, стоявший в простенке между двумя окнами.

Когда неизвестный пытался присесть, его домино распахнулось, и мелькнул венгерский костюм.

«Это он!» – подумал виконт.

– Отдохните, граф, – громко сказала герцогиня. – Снимите маску, она мешает вам дышать.

Человек сдернул маску. Анри был вынужден присесть. Его сердце отчаянно забилось. Причиной тому было чувство внезапной радости.

Под маской скрывалось белое, как бумага, лицо, даже скорее, не лицо, а один подбородок. Все остальное – лоб, глаза, нос – было замотано черным шелковым платком. В прорези платка были вставлены два куска темного стекла, напоминавшие очки.

О таком Анри и не мечтал.

Значит, вот он каков, его ужасный противник, герой романа, гордый мадьяр, прославившийся на американском Западе, майор Голден-даггеров, мужчина, ради которого прекрасные мексиканки жертвуют своими роскошными волосами!

Перед ним был трясущийся больной, которого даже нельзя было назвать призраком, потому что в слове призрак есть что-то поэтическое, а какая может быть поэзия в черном платке с непроницаемыми стеклами?

Анри даже почувствовал что-то вроде стыда. Как он мог подумать об убийстве этого человека! Много ли надо смелости, чтобы вызвать на бой человеческую развалину?..

Пока он размышлял, Розен взмахнул рукой, и Анри услышал, как он проговорил глухим голосом:

– Я вас вижу!

Он встал. Вслед за ним встала герцогиня.

Розен поцеловал руку герцогини, которая громко произнесла:

– До свидания, граф, оставляю вас наедине с вашими делами.

Затем она совсем тихо добавила:

– Прощайте, Альбер!.. больше я вас не увижу!

Уходя, она поприветствовала виконта и указала ему на освободившееся место.

Анри сел на место герцогини.

– Сударь, – сказал он, – я уехал из Америки, потому что вы были слепы… Я не дерусь с теми, кто не способен себя защитить.

Розен поклонился.

– Когда-то, сударь, вы были храбрецом, – сказал он, – я это знаю.

– Довольно колкостей!.. – начал было Анри, но Розен прервал его.

– Можете ли вы объяснить, – спросил он, – чья была кровь под ландо?

– Какое ландо? Какое мне до этого дело?

– Сударь, – медленно произнес граф Альбер, – я ведь уже сказал вам: прежде вы были храбрецом.

– Надеюсь доказать вам, сударь, что им я и остался.

Розен улыбнулся и тяжело вздохнул.

– Имея дело с определенным сортом людей, – сказал он, – нетрудно быть смелым… но хочу предупредить вас, что и я кое-чего стою несмотря на мою внешность… На нас начинают обращать внимание, сударь. Извольте дать мне вашу руку и прошу пройти со мной в сад.

Против этого Анри не возражал.

По дороге в сад Альбер сказал:

– Я слышал, что вы готовы заплатить целых пятьдесят тысяч экю… Заметьте, что я раскрылся перед вами совершенно бесплатно.

– Я достаточно богат, – отозвался Анри, в голосе которого слышался вызов, – и решаю свои проблемы по собственному разумению.

Они дошли до сада и двинулись по широкой аллее, обсаженной липами, которая выходила к авеню Габриэль.

– Господин де Вилье, – сказал Розен, – теперь мы остались одни. Я не испытываю к вам ненависти и не жалею об украденном вами золоте… Дайте свое имя дочери Хеллен Тэлбот, и я все вам прощу.

– Я люблю свою кузину, мадемуазель де Буатрюдан, – ответил Анри, – и не желаю говорить на эту тему. Предлагаю перейти к делу и покончить со всем этим… Наше соглашение остается в силе?

– Своим бегством вы фактически расторгли наше соглашение, но я готов его восстановить. Считайте, что оно осталось в силе.

– Дуэль будет проходить без свидетелей?

– Разумеется.

– Оружие будет американское?

– Оружие выбираете вы.

Анри на секунду задумался.

– Карабин, – сказал он, – и нож, если дело дойдет до рукопашной.

– Все это имеется в моих каретах, – сообщил Розен.

Они дошли до конца аллеи, и тут де Вилье обратил внимание на две берлины, стоявшие на проезжей части авеню Габриэль напротив ограды особняка.

– Это и есть ваши кареты?

– Схватка произойдет на открытом пространстве, – уточнил Розен. – Место можете выбрать сами… Я плохо знаю окрестности Парижа, так что выбор за вами.

– Вы хотели бы отъехать подальше? – спросил Анри.

– У меня назначена встреча в первой половине дня… Хотелось бы, чтобы выбранное вами место находилось не очень далеко.

– В трех лье отсюда, – сказал де Вилье, – между деревней Курнёв и Фландрской дорогой есть равнина, поросшая высокими деревьями. Там нет ни домов, ни сторожей. В это время года на заре там ни души.

– Я согласен на равнину Курнёв. Сейчас половина шестого… Пока мы доберемся, уже начнет светать.

Они подошли к калитке в ограде и остановились.

Розен достал из-за пазухи ключ и отпер калитку.

– Пора ехать, – сказал он.

Анри высвободил руку и отступил на несколько шагов.

– Едем! – повторил Розен.

Увидев, что виконт стоит в нерешительности, он сказал:

– Вы тоже, сударь, приготовили две кареты… К сожалению, я бываю недостаточно бдительным, но меня всегда подстраховывают… На месте схватки наши шансы уравняются, а здесь нет. Причина в том, что вы можете положиться на мою честь, тогда как я считаю, что вы способны на любое преступление…

– Сударь!.. – угрожающе вскинулся виконт.

– О’Брайен жив, можете не сомневаться, – спокойным голосом сообщил Розен. – Тоуа и Джордж Лесли также чувствуют себя прекрасно… Если мне потребуется, я хоть сейчас призову в свидетели всех гостей герцогини де Ривас, и они обвинят вас в убийстве… Под балконом обнаружена лужа крови… Это вам не кража в заснеженных горах, доказательством которой может служить лишь ваше собственное признание, и не совращение несчастной девушки из далекой страны… Закон не предъявит вам обвинение по поводу совершенных вами мелких пакостей, таких как кража писем… До сегодняшней ночи я был готов забыть все, что вы натворили… Однако этой ночью вы наняли банду убийц, этой ночью вы предложили сто пятьдесят тысяч франков тому, кто укажет на меня, этой ночью вы подставили меня под кинжалы бандитов… Теперь вы мой, господин де Вилье!.. Из ста и даже из тысячи человек вы не найдете второго такого сумасшедшего, который вложит в вашу руку оружие и, как я, скажет: едем!

Анри первым прошел в калитку.

Пытаясь сохранить самообладание, он произнес:

– Все, что вы говорите, не соответствует действительности. Но кое в чем вы правы: вы точно сумасшедший, и я действительно полагаюсь на вашу честь… В карете имеется оружие?

Он указал на одну из карет.

– В каждой карете одинаковый набор оружия и плащ, – ответил Розен. – Выбирайте карету.

Анри забрался в первую попавшуюся карету.

– Едем по Лилльской дороге, – сказал он кучеру, – до Монфорского ручья.

– А как ехать мне? – спросил Розен.

– Вы тоже поедете к Монфорскому ручью, но по дороге, ведущей в Курнёв.

– До встречи!

– До скорой встречи!

Кареты тронулись одновременно.

Между деревьями на Елисейских Полях прошмыгнула чья-то тень и пустилась вдогонку за одной из карет.

Домовладелец Бенуа, волею судеб превратившийся в кучера, что было силы нахлестывал лошадей. Он намеренно обогнул Монмартрский холм, чтобы въехать на улицу Сен-Дени с противоположной стороны.

Ландо швыряло из стороны в сторону, однако находившиеся в нем четыре крепких парня даже не думали просыпаться.

«Ей-богу, хочется опрокинуть карету, – думал Бенуа, – тогда они точно проснутся!»

Подъем был очень скользкий. Снег растаял, и на дороге появились выбоины. На темной улице не было ни души. Бенуа кое-как добрался до дома и остановил лошадей. Здесь он почувствовал облегчение и решил, что все его несчастья остались позади.

«Эти мерзавцы, слава Богу, на месте, – подумал он. – Надо бы посмотреть, что они там вытворяют».

Он горестно вздохнул и пробормотал:

– Если бы еще позавчера кто-нибудь сказал мне, что я выставлю на продажу свою Виллу Бель-Эр… Все было так спокойно!.. Я потихоньку зарабатывал денежки… до чего приятно прикоснуться руками к своим пятидесяти тысячам экю!.. Да, да… Правда, и тревог от них немало!..

Он открыл дверцу ландо.

– Эй, вы, сборище бездельников, – грубо воскликнул он, – ну-ка вываливайтесь!

В карете царила мертвая тишина.

Ни один бандит даже не пошевелился.

Бенуа схватил за руку одного из них, одетого в костюм домино. Безжизненная рука, словно рука манекена, вывалилась наружу.

Бенуа сунул голову внутрь.

В нос ему ударил мерзкий сладковатый запах.

Этот запах был хорошо ему знаком.

У Бенуа подкосились ноги.

– Неужели их всех зарезали? – с трудом выдавил он из себя.

А что еще могло прийти ему в голову?

Бенуа бросился к кучерскому сиденью и вырвал один из фонарей.

Тут на него накатила страшная слабость, затем дрожь, и он замер на месте.

Наконец он решился и посветил фонарем внутрь ландо.

Сдавленный крик вырвался из груди Бенуа. Он упал на колени в подтаявший снег и взвыл:

– Тоуа!..

По лицу домовладельца разлилась смертельная бледность.

Четыре бандита лежали в карете вповалку, и у каждого на месте трахеи зияла длинная и глубокая рана.

Каждый умер, не издав ни единого звука.

Их окровавленные головы были оголены.

Каждый из них лишился скальпа.

Домовладельцу были хорошо известны повадки краснокожих, поэтому он сразу узнал руку индейца-пауни.

И все же было что-то противоестественное в том, что им, одному за другим, перерезали горло, и при этом смерть первого из них не насторожила второго, конвульсии второго не предупредили третьего, а агония третьего не вызвала сопротивления четвертого.

Четыре точных одинаковых страшных удара!

Волосы Бенуа взмокли от холодного пота.

Он с ужасом огляделся в полной уверенности, что через секунду из тьмы выглянет татуированное лицо дикаря.

Но на улице никого не было.

Четыре человека погибли от руки Тоуа, и произошло это на центральной улице Парижа, под балконом особняка посольства, среди стоявших там карет.

Здесь же он был один. Холодная безжизненная рука Бенуа потянулась за пистолетом, но теперь у него не было веры ни в свое оружие, ни в себя самого.

Вокруг была пустота.

Тишину нарушал только шум ветра, раскачивавшего ветки деревьев, и монотонное журчание воды в выбоинах дороги.

Бенуа сунул пистолет в карман и потянулся за ключом от дома. Дверь была позади, в двух шагах от него, но ему казалось, что он не успеет обернуться и открыть ее. Он совсем обезумел от страха. Ему казалось, что сумерки наполнены призраками.

Полумертвому от страха человеку подчас приходят в голову наивные мысли. Вот и Бенуа подумал: «Я спасусь, если успею попасть в дом!»

Этот язычник даже машинально помянул имя Божье. Он дал зарок пожертвовать церкви четверть своих экю!

Руки его ходили ходуном, но ему все же удалось нащупать замочную скважину и повернуть ключ. Дверные петли заскрипели, он юркнул внутрь и моментально запер дверь изнутри.

В доме было темно, и у него опять от страха зашевелились волосы.

Фонарь он оставил в карете.

Что делать? Выйти на улицу? Ни за что на свете! Вожделенного спокойствия так и не появилось. Стало даже еще страшнее.

Кто скрывается в этой кромешной тьме?

– Точильщик! – еле слышным голосом позвал он.

Звук собственного голоса нагнал еще больше страха.

Точильщик не отозвался. Из соседней комнаты не доносилось ни звука, хотя из замочной скважины струился свет.

– Точильщик! – повторил Бенуа. – Эй, братцы!

Ни слова в ответ! Бенуа набрался смелости и заглянул в замочную скважину.

В камине ярко горел огонь.

Блики пламени играли на столе, бутылках с отбитыми горлышками и полупустых стаканах.

Бенуа ощутил приступ гнева.

– Ах, подлецы, – прошипел он, – они добрались до моего погреба.

Он резко открыл дверь. В пустой комнате царил разгром, какой бывает после пьяной оргии.

Ему сразу бросились в глаза разобранная постель и огромная дыра, зияющая в стене.

Бенуа отшатнулся и схватился за грудь. Его глаза чуть не вылезли из орбит. Из груди вырвался хриплый вопль.

Ему больше не было страшно.

– Мои деньги! – завопил он. – Мои бедные денежки!

Ноги его подкосились, и он рухнул на стул.

По щекам Бенуа потоком лились слезы.

– Ведь я сам! – бормотал он. – Я сам привел их к себе домой!

Внезапно он подскочил, словно бешеный. Ему захотелось броситься в погоню за бандитами и прибить всех четверых. Он чувствовал себя сильным, как лев. Но только он сделал первый шаг, как его нога наткнулась на что-то твердое и длинное, торчавшее из-под стола.

Он упал.

Свет от камина, проходя сквозь решетки на спинках стульев, позволял увидеть то, что было под столом.

Парализованный ужасом Бенуа застыл на полу.

Под столом лежали его деньги. Они были навалены кучей.

И на этой жуткой подушке покоились голые головы четырех трупов, лежавших под прямым углом друг к другу.

Оказалось, что он споткнулся о ноги Точильщика.

Убили их явно не под столом, поскольку одежда трупов была перепачкана в грязи.

Уходя, Бенуа приказал бандитам устроить во дворе засаду, чтобы застать врасплох Тоуа, когда тот перелезет через стену, выходящую на улицу Сен-Жан.

Скорее всего, Точильщик и его компаньоны погибли на боевом посту.

Их перетащили в комнату, когда они уже были мертвы.

Все четверо умерли от одинаковых ран, лишающих возможности издать даже малейший звук. От таких же ран умерли те четверо в ландо.

Бенуа взглянул на свои деньги.

В комнате не было слышно ни единого звука.

Прежде чем Бенуа успел обернуться, его шею обвила веревка.

Он не успел издать даже жалобного вопля.

Над ним стоял Тоуа. Он казался темным и огромным, словно призрак мести.

Руки Бенуа оставались свободными. Он сложил их, давая понять, что просит пощады.

Тоуа произнес:

– Тоуа убил свою жену Лиль, которую сильно любил.

Он связал руки Бенуа, а затем ноги.

Индеец четыре раза выходил из комнаты на улицу и каждый раз приносил один труп из ландо. Он уложил их между трупами, лежавшими под столом, и в результате получилась звезда из восьми лучей с центром в виде кучи денег.

Покончив с этим, он снял со стены топор и превратил в щепки стол, стулья, кровать, шкафы и прочую мебель.

Из щепок он сложил пять костров: один большой в центре и четыре маленьких в углах комнаты.

Затем он уселся рядом с Бенуа, вытащил вычищенные и смазанные жиром мокасины и, распевая медленный гнусавый псалом, стал надевать их на ноги.

Бенуа был уже наполовину мертв.

Лезвием ножа Тоуа надрезал кожу вокруг шевелюры негодяя, после чего сорвал ее одним рывком. Бенуа закрыл глаза и больше не шевелился.

Тоуа поджег все пять костров. В кожаной сумке, висевшей у него на поясе, лежали пять окровавленных скальпов.

Он вышел из дома, держа в руке бутылку водки. Оказавшись на улице, он сделал один большой глоток, затем часть водки вылил в горсть и натер ею ноздри и губы лошадей, запряженных в ландо.

Лошади рванули и понесли, подскакивая и брыкаясь на бегу.

Через пятьдесят метров от ландо остались одни обломки, мешавшие лошадям бежать, отчего они еще больше впадали в бешенство.

На спуске остатки ландо окончательно разбились о стены домов и полностью рассыпались.

Тем временем из дома Бенуа повалил дым.

Тоуа наклонился и внимательно посмотрел на свои мокасины, ставшие для него символом свершившейся мести.

Он выпил второй глоток водки и выкинул бутылку.

Тоуа расправил грудь, и из нее вырвался победный клич.

В город он возвращался не спеша, с высоко поднятой головой.

Было шесть часов утра. Все небо застилали темные облака, и только у самого горизонта виднелась светло-серая полоска света.

В это время равнина еще была погружена во тьму, и разбросанные по ней деревья казались колышущимися привидениями.

В шесть часов отступающая ночь сменяется сумерками. И хотя еще повсюду властвует тьма, неизвестно откуда взявшийся слабый свет уже позволяет разглядеть отдельные предметы.

По Лилльской дороге стремительно неслась карета, запряженная прекрасной парой. Дверцы кареты были плотно закрыты, кучер настегивал лошадей.

После того как справа остался форт Обервилье, карета пересекла мост через Монфорский ручей, покрытый, несмотря на оттепель, толстой коркой льда. Сразу за мостом карета остановилась.

– Езжайте дальше, – послышался голос изнутри кареты. – Остановитесь у леса перед деревней Курнёв.

Дверца закрылась. Кучер хлестнул лошадей.

Через десять минут карета вновь остановилась. Уже достаточно рассвело и можно было разглядеть дубовую рощу, расположенную слева от дороги.

– Оставайтесь на своем сиденье! – прозвучала команда из кареты.

Пассажир сам опустил подножку и вышел на дорогу.

На его плечи был накинут плащ, в руке он держал двухзарядный карабин.

– Теперь поворачивайте и возвращайтесь в Париж, – сказал пассажир. – Ваши деньги лежат в кармане дверцы.

– Если господину необходимо… – начал было кучер.

Пассажир зарядил карабин.

– Ни слова! – сказал он. – Уезжайте.

Кучер хлестнул лошадей.

Пассажир резко рванул в сторону рощи. Бежал он быстро, словно спасался от преследователей.

Отбежав от дороги на двести шагов, он неожиданно остановился и стал прислушиваться.

Ему показалось, что он услышал какой-то звук, похожий на эхо от его собственных шагов.

Когда после недолгого бега человек начинает прислушиваться, его восприятие звуков, как правило, искажается учащенным дыханием.

Анри де Вилье, а это был именно он, немного постоял, сдерживая дыхание. В роще по-прежнему было тихо.

Но как только виконт двинулся дальше, ему послышался тихий шелест листвы. Он быстро обернулся.

Возможно, ему померещилось, но между деревьями промелькнуло нечто бесформенное.

Виконт мгновенно вскинул карабин и прицелился, но не стал стрелять. Он поставил карабин на предохранитель и, держа оружие наготове, двинулся в сторону бесформенного объекта.

Сделав пару десятков шагов, он наткнулся на ствол старого дуба. Анри обошел дуб, но никого не увидел. Однако в пятидесяти шагах от него вновь зашуршала листва, и виконт вновь увидел что-то бесформенное, мягко передвигавшееся в полутьме.

– Не иначе как мне это снится! – воскликнул он, теша себя собственной слабостью. – Я ведь сотни раз видел в лесах блуждающие тени!.. Не стоит волноваться, надо идти вперед, партия еще не проиграна… У меня верный глаз, я твердо стою на ногах – не видать Розену моего наследства!

Он уверенно пошел через лес и остановился на опушке.

Там он прислонил карабин к дереву и стал интенсивно растирать окоченевшие руки.

Ночь еще не кончилась, но на равнине уже стало заметно светлее. Теперь можно было составлять план предстоящей битвы.

Он уже и думать забыл о той причудливой тени, которая кралась за ним в дубовой роще.

В этом была его ошибка. В двухстах шагах от него ползком пробирался Тоуа. Индеец двигался медленно и абсолютно бесшумно.

Тоуа бежал за его каретой от самого авеню Габриэль.

Виконт Анри в это время думал: «Розен будет идти от ручья в направлении Курнёв. Двигаться он будет вверх по течению, чтобы дойти до Лилльской дороги. Я буду ждать его в засаде на полпути к дороге и окажусь сбоку от него. Если у меня не дрогнет рука, то на этом все и закончится».

Такой план созрел у него еще в пути. Именно поэтому он не доехал четверть лье до ручья и через рощу двинулся в западном направлении.

Мы, разумеется, не собираемся оправдывать виконта, но следует признать, что его действия нисколько не противоречили странным и жестоким законам американской дуэли.

Надо иметь в виду, что в Америке рыцарство не в почете.

Истинное рыцарство когда-то было присуще краснокожим, а янки по своему духу были и остаются буржуа. При этом они перебили большую часть краснокожих, которых между собой называли дикарями.

Янки славятся умением жить в свое удовольствие. В толстенных американских газетах каждую неделю публикуют сведения, прославляющие высокую цивилизованность этих людей. Из них мы узнаем, что они устраивают боксерские поединки на заседаниях своего конгресса, прямо на улицах стреляют друг в друга из карабинов и, не выходя из церкви, кончают жизнь самоубийством с помощью хитроумного приспособления, именуемого револьвером. Как же после этого их можно назвать дикарями?!

Американская дуэль не имеет ничего общего с тем галантным поединком, который у нас зовется дуэлью.

Американская дуэль – это яростная битва, больше похожая на военные действия, в которой каждая из сторон сохраняет полную свободу действий. А как известно, во время войны дозволены любые стратегические ухищрения.

Не стоит и уточнять, что, в отличие от нашей дуэли, американскую дуэль никак нельзя назвать своеобразным развлечением, хоть и весьма опасным, и она, опять же в отличие от нашей дуэли, не может не закончиться смертью одного из участников.

Виконт туже затянул пояс и убедился, что одежда нисколько не стесняет его движения.

Он жадно искал глазами подходящее место, в котором можно было бы устроить засаду.

Тоуа продолжал ползти, и теперь от виконта его отделяли лишь пятьдесят шагов. Даже змея в саванне не способна двигаться в траве тише, чем наш индеец.

На востоке серая полоска облаков уже окрасилась в малиновый цвет. Как и положено в это время суток, стало заметно холоднее. Воду, в которую превратился растаявший снег, прихватило морозом, и с веток деревьев теперь свисали небольшие сосульки.

На равнине по-прежнему не было ни души.

«Пора бы ему появиться, – подумал виконт. – Когда полностью рассветет, поединок станет невозможен».

В северной части рощи образовалась небольшая возвышенность, вершина которой на несколько шагов отстояла от края лесного массива. Виконт забрался на нее, чтобы убедиться, что с вершины просматривается все пространство до самого ручья Монфор.

В этот момент Тоуа почти вплотную подобрался к дереву, к которому был прислонен карабин. Воспользовавшись отлучкой виконта, он схватил карабин и спрятался с ним за пригорком.

Там он вытащил один за другим оба патрона, надкусил каждый из них и вставил их на место.

Когда виконт Анри вернулся к дереву, к нему по-прежнему был прислонен карабин.

Тоуа укрылся за стволом старого дуба, и его большой рот корчился в беззвучном смехе.

Виконт поспешно схватил оружие, сорвал с себя плащ, намотал его на руку и бросился к холму, огибая его с западной стороны.

Он заметил приближавшегося соперника.

От Альбера де Розена его отделяли примерно четыреста шагов. Граф шел, не ориентируясь на ручей Монфор. Он лишь внимательно осматривал равнину.

Альбер с ног до головы был закутан в длинный плащ. Двигался он медленно, с немалым трудом и явно был настороже.

Уже достаточно рассвело, и можно было издалека разглядеть повязку на его лице.

Виконт залег в борозде и взвел курок. Проверив, на месте ли золотой нож, он подумал: «Через три минуты я разделаюсь с этим человеком».

Борозда, в которой он лежал, шла под прямым углом к линии движения Розена и пересекалась с ней в ста пятидесяти шагах от места засады. Однако Розен внезапно остановился, внимательно оглядел пространство и сменил направление движения.

Он пошел прямо на виконта, который привстал на колени и прицелился.

Когда до Розена оставалось сто шагов, виконт выстрелил.

Плащ Розена упал на землю. Граф предстал в венгерском костюме, на поясе которого висел такой же золотой нож, какой был у де Вилье.

Розен держал свой карабин на предохранителе.

Он ускорил шаг.

Анри вновь прицелился. Вся его душа сосредоточилась на мушке прицела. Теперь между ним и противником оставалось не более шестидесяти шагов. Раздался выстрел.

Розен остановился. Его рука коснулась лба. Анри решил, что ранил его в голову.

Однако Розен не закачался и не упал. Он неожиданно стал выше ростом. Его согбенная спина распрямилась, и оказалось, что он высок и могуч.

В ту же секунду повязка полетела на землю, и открылось его лицо.

Господин де Вилье в бессильной ярости вскрикнул:

– Джордж Лесли!

Вслед за этим он бросился перезаряжать карабин.

– Я запрещаю вам перезаряжать оружие, – спокойным голосом произнес Розен.

Поскольку Анри не послушался, Розен вскинул карабин.

На пустынной равнине в третий раз прозвучал выстрел.

Он же оказался последним. Приклад карабина виконта разлетелся в щепки.

Розен, не останавливаясь, бросил свой карабин.

Он шел и смотрел в глаза виконту. Тот смертельно побледнел, но взял себя в руки и схватился за нож.

– Вам просто везет, господин Лесли, – сказал Анри. – Если бы я целился точнее, то все ваши уловки пошли бы прахом.

– Наша битва еще и не начиналась, господин де Вилье, – ответил Розен. – В ваших патронах не было пуль.

– Значит, это убийство!..

Альбер выхватил свой золотой нож.

– Готовы ли вы поступить по справедливости с мисс Тэлбот? – спросил он.

– Нет, – ответил Анри. – Я жду вас.

Одним прыжком Розен оказался рядом с ним. Анри изготовился и нанес удар, который Розен легко парировал.

Мгновение спустя Анри был опрокинут на землю. Розен уперся коленом ему в грудь и крепко удерживал его правую руку.

– Готовы ли вы поступить по справедливости с мисс Тэлбот? – спросил он во второй раз.

Виконт, на губах которого от бессильной злобы выступила пена, во второй раз произнес:

– Нет!

Затем он расхохотался и сказал:

– Вы ведь дали клятву не убивать меня.

И в третий раз Розен спросил:

– Готовы ли вы поступить по справедливости с мисс Тэлбот?

Виконт де Вилье почувствовал, что к нему возвращается уверенность.

– Я хочу жениться на своей кузине Элен де Буатрюдан, – ответил он. – А вам, прекрасный странствующий рыцарь, я предоставляю возможность жениться на другой даме.

В тот момент графу Альберу было неведомо, какая гнусная насмешка таилась в словах виконта.

Тем временем Анри сделал попытку высвободиться. Для этого ему потребовалось столь мощное усилие, что от напряжения его сорочка лопнула, и оттуда выпал лист бумаги.

Виконт зарычал и укусил Розена за руку, чтобы тот ослабил хватку.

Граф и вправду разжал руку.

Его глаза впились в лист бумаги. Это было письмо.

Он сразу узнал американскую почтовую марку. Письмо было отправлено из Балтимора. Оно было адресовано мадемуазель де Буатрюдан, но, судя по почерку, писала его не Хеллен Тэлбот.

Розен жадно читал письмо. Анри воспользовался моментом, рванулся к нему, словно тигр, и, целясь в сердце, нанес удар.

Он рванулся к нему, словно тигр

Но удар не достиг цели. Виконт почувствовал, как две мощные руки схватили его за пояс и оторвали от земли.

Обернуться не было никакой возможности. Да и смысла в этом не было никакого. Руки Тоуа, покрытые бронзовым загаром, были не менее узнаваемы, чем его лицо.

– Не убивай его! – приказал Розен.

Он дочитал письмо. Голова его склонилась на грудь, в глазах появились слезы.

– Хеллен умерла! – медленно произнес он.

Тоуа издал мрачный горловой звук.

– Эта святая женщина предстала перед Богом! – добавил Розен.

– Сами видите, – сказал Анри де Вилье. – Я не мог удовлетворить вашу просьбу, даже если бы захотел.

– Хеллен умерла! – повторил Розен, с трудом сдерживая рыдания. – Ушла святая любовь моей молодости!.. Я обещал пощадить вас, если вы согласитесь загладить свою вину… Мое обещание умерло вместе с ней… Отпусти его, Тоуа!

Индеец повиновался.

– Делайте, как я, господин де Вилье, – сказал Розен.

Он бросил на землю венгерскую куртку и достал из бумажника записку, подписанную виконтом в Балтиморе накануне дуэли.

– Я не доверяю этому человеку, – сказал Анри, указав на Тоуа.

– Подойди ко мне, Тоуа! – приказал Розен.

Когда индеец встал между ним и виконтом, он сказал:

– Поклянись, что во время схватки ты будешь недвижим.

– Тоуа клянется!

– Поклянись, что если меня убьют, ты не будешь мстить.

Тоуа молчал.

Розен положил руку на его плечо.

– Поклянись, – повторил он, – прахом твоего отца.

– Тоуа клянется прахом своего отца, – с отвращением выговорил индеец.

– Полагаете, что для меня этого достаточно? – с нехорошей улыбкой сказал Анри.

– Господин де Вилье, – ответил Розен, – если вы не станете биться со мной, как мужчина, тогда индеец убьет вас, как собаку!

Тоуа облизнул губы.

– Делайте, как я! – повторил Розен.

– Делайте, как я!

Он проткнул лезвием золотого ножа записку, подписанную виконтом де Вилье. Анри взял записку, подписанную Розеном, и проткнул ее своим ножом.

Оба встали в позицию. Каждый намотал на левую руку плащ и держал нож на уровне колена.

Анри ударил первым.

И сразу после этого тяжело свалился навзничь. Нож Розена пронзил его сердце, а края смертельной раны закрыл лист бумаги, на котором было написано:

«Умер по собственной воле и от своей руки.

Подпись: Анри, виконт де Вилье».

Тоуа с трудом удержался, чтобы не снять с него десятый скальп.

К тому времени солнце уже успело окрасить розовым цветом края грозовых туч.

По пути к ручью Монфор Розен спросил:

– А что стало с Могиканином?

Тоуа с гордостью посмотрел на свои ноги, обутые в мокасины. Затем он ткнул пальцем в сторону Монмартра, над которым поднимался огромный столб дыма.

– Жена Тоуа покоится с миром, – сказал он, – Тоуа отомстил за нее и теперь уезжает…

Когда колокола прозвонили девять часов, граф Альбер де Розен вошел в церковь Святого Фомы Аквинского.

Элен де Буатрюдан стояла на коленях перед алтарем Пресвятой Богородицы. Она обхватила голову руками и горячо молилась.

Розен подошел к ней и сказал:

– Хеллен умерла. Ее дочь осиротела. Я вас люблю. Хотите, чтобы у дочери Хеллен были отец и мать?

К западу от крупного города Офен, который мы называем Буда, между лесами Бакони и озером Балатон среди столетних дубов на склоне горы стоит великолепный замок.

Приехав в Венгрию, вы словно попадаете в пятнадцатый век. Мадьяры говорят на латыни. В городах можно встретить ночных глашатаев. Крепости ничуть не изменились со времен Средневековья.

Этот великолепный замок с остроконечными башнями, над подъемным мостом которого высечен в камне огромный герб, является старинной резиденцией банов Капошвара.

Вокруг него раскинулись плодородные поля и богатые деревни. Ровно через год после описанных нами событий в главном зале замка отмечали Рождество 1850 года.

Семья владельца замка расположилась у гигантского камина, в котором горели целые стволы деревьев.

В числе присутствующих следует, в первую очередь, упомянуть двух пожилых дам, одна из которых носила траур: госпожу маркизу де Буатрюдан и миссис Тэлбот, мать Хеллен. С ними был старый генерал О’Брайен, одетый в дорожный костюм. Он держал на коленях хорошенькую полуторагодовалую девочку. Здесь же были граф Альбер де Розен и его молодая жена, державшая у груди новорожденного ребенка.

Полуторагодовалую девочку звали Элен. Она была дочерью Хеллен Тэлбот. Новорожденного ребенка, тоже девочку, звали Хеллен. Ее матерью была Элен де Буатрюдан.

Девочки были сестрами. С первого взгляда было видно, как они похожи друг на друга.

Вся обстановка зала была пропитана покоем и умиротворением. Молодая графиня де Розен с улыбкой поглядывала на горячо любимых детей. Глаза Альбера, который не отрываясь, смотрел на жену, светились счастьем.

И только госпожа маркиза изредка позевывала. Здесь она чувствовала себя, словно в ссылке. К тому же все истории, связанные с ее зятем, она давно выучила наизусть.

– Расскажите нам о Париже, – обратилась она к старому генералу. – Вы ведь только что оттуда. Что там поделывают, что говорят?

– Париж спит, – ответил О’Брайен. – Нет больше ни политики, ни литературы. Осталась только биржа… Правда, говорят об одной женщине…

– О какой женщине?

– О герцогине де Ривас.

Элен побледнела и украдкой взглянула на Альбера, который отвел глаза.

– Что же говорят о герцогине де Ривас? – спросила маркиза.

– Что она овдовела, – ответил генерал, – и что ее сердце страдает от большой любви.

– Что вы говорите! – воскликнул Розен. – Герцог умер!

– Она все так же красива? – спросила маркиза.

– Одному Богу это известно, сударыня, – с серьезным видом ответил генерал. – Люди больше не видят ее лица.

Все с удивлением взглянули на него. Генерал пересадил девочку на колени миссис Тэлбот, достал из кармана маленькую шкатулку, обтянутую шагреневой кожей, и передал ее молодой графине де Розен.

– В последний раз я слышал ее голос сквозь монашескую вуаль, – сказал он. – Накануне она дала монашеский обет. Меня она позвала, чтобы я передал шкатулку нашей Элен.

Графиня де Розен дрожащей рукой открыла шкатулку. В ней лежали хрустальный медальон с прядью светлых волос и письмо.

Элен взглянула на светлые волосы своего мужа, и ее глаза вспыхнули.

– Прочитайте письмо, – сказал старый О’Брайен.

В письме говорилось:

«Я отрезала их, когда он спал. Было это ночью. Он очень страдал, а я сидела у его изголовья. Теперь я возвращаю их вам, дорогая сестра. Я же умерла для этого мира. В том числе и для воспоминаний. Прощайте, любите его и будьте счастливы. Сестра Кармель».

Элен поцеловала медальон и сожгла письмо.

У госпожи маркизы… Однако здесь позвольте мне прерваться и отметить, что в те времена, когда эта новелла впервые была опубликована, у меня имелись веские основания для того, чтобы скрыть от широкой публики имя госпожи Рекамье[60], выведенной здесь под именем маркизы. К великому сожалению, в наши дни подобных оснований уже нет, и теперь я могу признаться, что дело происходило в Аббэ-о-Буа. Так уж было заведено, что по окончании обеда у госпожи маркизы кто-нибудь обязательно рассказывал некую историю, и читатель, разумеется, заметит, что отнюдь не человеку с улицы доверялась ответственная роль рассказчика.

Госпожа Рекамье

Обед подошел к концу. Шатобриан, опираясь на руку хозяйки дома, подошел к большому каминному экрану и занял рядом с ним свое излюбленное место. Виктор Гюго задумался о чем-то своем, сидя неподалеку от Сен-Бева, а Мюссе, тогда еще совсем молодой, сидел прикрыв глаза, словно вслушиваясь в какие-то лишь одному ему ведомые серенады. В числе сотрапезников здесь присутствовали также Бальзак, Виньи и еще несколько знаменитостей, давно причисленных к лику бессмертных.

Маркиза сказала: «Сегодня ваша очередь, господин Нодье[61]. Расскажите нам свою историю».

Бальзак широко раскрыл глаза, давая понять, что готов с жадностью внимать каждому слову. Шатобриан, несмотря на болезнь, с усилием улыбнулся и поближе придвинул кресло.

Нодье не заставил себя упрашивать, однако на его лице промелькнуло выражение, какое бывает у ребенка, которому неожиданно задали каверзный вопрос. Хочу предупредить читателей, что я не склонен ставить перед собой невыполнимые задачи и поэтому не буду воспроизводить здесь особые манеры и формы изложения, присущие этому почтенному рассказчику, в частности его изысканное простодушие и наивность, хорошо знакомые просвещенной публике.

Я просто перескажу вам историю первой детской влюбленности и донесу ее до читателей в том виде, в каком она запечатлелась в моей памяти.

Начал он так:

– Случилось это в середине 1797 года. Мне в ту пору уже исполнилось пятнадцать лет. Я учился в предпоследнем классе лицея и писал свою первую научную работу, которая называлась «Рассуждения о назначении усиков у насекомых и об их органе слуха…»

Тут рассказчику пришлось прерваться, потому что послышался скрипучий смешок Бальзака, который сказал:

–Как же далеко это отстоит от «Сказки о короле Богемии и семи его замках»[62].

– Так и есть, – ответил Нодье. – Мне и поныне непонятно, каково мое литературное призвание. Полагаю, что я всегда был и остаюсь библиофилом. Однако вернемся к моей истории. После пасхальных каникул я возвратился в лицей Безансона и тут выяснилось, что все мои школьные товарищи охвачены грубой мужской истомой. Так уж сложилось, что в жизни учеников предпоследнего класса пасхальная неделя всегда играет особую роль: именно в эти дни подростками впервые овладевает страсть.

Итак, все мои товарищи вернулись обуреваемые страстями. Каждый из них разом потерял покой – от долговязого Жюля, который уже начал прикладываться к ликеру, до Марсьяля, нашего minus habens[63], излюбленного объекта насмешек господина учителя.

Шарль Нодье

И у каждого из них уже была своя пассия. Не прошло и недели, как мои порочные и совершенно счастливые товарищи стали причиной смятения, охватившего город Безансон. В Жюля без памяти влюбилась жена секретаря суда, Фредерик покорил сердце жены мирового судьи, приходившейся ему тетей, из-за Армана утратило покой семейство присяжного поверенного, а Марсьяль сбил с пути истинного горничную своей матери.

Все эти несчастные женщины не смогли устоять перед своими новоявленными кавалерами. И ни один из пылких воздыхателей, вступив в любовную битву, не потерпел поражения.

На фоне столь славных триумфаторов я выглядел весьма бледно, поскольку не мог похвастаться ни одной победой. Их оскорбительное превосходство ввергало меня в горькое уныние. По четвергам, как только заканчивались занятия, они выбегали из школы в шляпах набекрень и сразу было видно, что это настоящие мужчины и баловни судьбы.

Я же по четвергам шел к своей матери, и она водила меня на прогулку по древнеримским развалинам, куда сроду не забредала ни одна душа, которую можно было бы соблазнить. После прогулки я добавлял несколько страниц к «Рассуждениям о назначении усиков…», а вечером, повесив нос, возвращался в лицей.

Зато все остальные по возвращении в лицей выглядели в точности, как Ришелье после интимного ужина, и каждый спешил рассказать о своих преступных похождениях. Бедные мужья славного города Безансона!

А еще каждый считал своим долгом спросить меня:

– Ну а ты, Шарль, так и останешься дурак дураком?

Я смущался и не знал, что ответить. Мысль о том, что мне далеко даже до minus habens, я имею в виду Марсьяля, начисто лишала меня покоя. Но горничной моей матери было пятьдесят пять лет, и она питала отвращение к шуткам.

В итоге я до того отчаялся, что не решался смотреть в глаза моим торжествующим товарищам.

Удивительнее всего, что мне ни разу не пришло в голову усомниться в истинности их любовных побед. Я совершенно искренне считал их счастливчиками.

И вот за две недели до начала каникул в припадке безнадежной тоски я решился раскрыть свою душу и попросил верзилу Жюля объяснить мне, каким способом он одерживает свои победы. Я так прямо и спросил: «Как тебе удалось покорить жену секретаря суда?»

Жюль ответил:

– Ты так и не понял, бедняга? Да это же проще простого! Тут главное не теряться. Женщины не могут устоять против решительности и натиска. В таком деле нужна лишь отвага.

– Вот ее-то у меня и нет, – признался я.

– Это и так понятно, бедный Шарль. Зато мы, как увидим женщину, сразу идем на приступ. Говори ей, что хочешь, и готово дело!

– Как это: что хочешь?

– Говори первое, что придет тебе в голову. Никто не станет в этом разбираться. Главное решиться.

– На что решиться? – настырно спросил я, чуть не плача.

Даю голову на отсечение, что Жюль, как и я, не знал ответа на этот вопрос.

–Ты просто глуп,– сказал он, глядя мне в глаза.– С женщинами надо шутить, их надо веселить, можно, например, хихикать над учителями… Тогда они начинают понимать, что тебе кое-чего хочется… что ты отвязанный… что ты потешный… что ты, черт побери, молодой!

Он покровительственно похлопал меня по плечу.

– Надо быть полным придурком, чтобы в твоем возрасте оставаться невинным! – сказал он. – Если не можешь заставить себя раскрыть рот, тогда сядь и напиши письмо!

Эта мысль настолько меня поразила, что я даже ощутил прилив отваги. Перо и чернила всегда придавали мне уверенность. Пока я обдумывал первую фразу будущего любовного послания, Жюль распрощался со мной, бросив на ходу:

–Возьми себя в руки! Если и после каникул ты не обзаведешься страстишкой, тогда никто и разговаривать с тобой не будет!

Я был поставлен перед выбором: любовное приключение или бесчестье, и никаких промежуточных вариантов!

Я стал стремительно худеть. В конце семестра я не получил ни одного поощрения. Мои «Рассуждения о назначении усиков…» не продвинулись ни на шаг.

Уезжая домой на каникулы, я взял с собой толстую пачку сочиненных мною любовных посланий. Для того чтобы в этих письмах появился адресат, требовалось лишь одно: обзавестись любовницей. Я серьезно и добросовестно обдумывал возможные кандидатуры дам, к которым следовало воспылать страстью, понимая, что в противном случае меня неминуемо подвергнут остракизму. При этом я решительно отметал любые особые условия и ограничения. Мне было абсолютно безразлично, будет ли она блондинкой или брюнеткой. Что касается роста и лица, то тут также допускались практически любые варианты. И только в отношении возраста я установил четкие ограничения: не моложе четырнадцати лет и не старше сорока пяти.

Передо мной открывалось широчайшее поле деятельности. При почти полном отсутствии ограничений мои возможности, как мне казалось, были безграничны. Однако я так ничего и не смог найти! Точнее говоря, все, кого я находил, внушали мне невыносимый ужас. От одной лишь мысли, что та или иная особа получит мое пламенное послание, я весь покрывался гусиной кожей.

Для своего возраста я был слишком маленьким, щуплым и выглядел как ребенок. Моя мать, уроженка Франш-Конте, была красивой и доброй женщиной, отличавшейся благодушием и медлительностью. Она и представить себе не могла истинных причин моего постоянного уныния. Беседуя обо мне со своей подругой мадам Буур, с которой они были неразлучны, мать по обыкновению говорила:

– В прежние времена я бы сделала Шарля священником… в прошлом семьи от этого только выигрывали.

Я приходил в отчаяние, слыша эти слова.

А как же любовная страсть? Моя любовная страсть! Даже в глазах своей матери я мог бы возвыситься лишь благодаря любовной страсти!

Уже упомянутая мадам Буур приходила к нам четыре раза в неделю. В остальные дни мать наносила ей ответные визиты. Мадам Буур была замужем за главным нотариусом города Безансона. Обе они ежедневно часов по семь сидели лицом к лицу, произнося время от времени пару слов, которые выговаривались в особой тягучей манере, присущей жителям Безансона. Каждый день они говорили примерно одни и те же слова, причем каждое слово произносилось в одно и то же время.

Это правило соблюдалось с неукоснительной точностью. Нельзя сказать, что они дружили. Просто они не могли обойтись друг без друга.

Не знаю, хоть убейте, была ли мадам Буур красива или уродлива. В моем понимании она и возраста не имела. Это была просто мадам Буур, что-то вроде мебели, которую я привык видеть на одном и том же месте.

Если бы меня попросили ее описать, я бы сказал, что женщина она была высокорослая и носила просторную одежду из черной ткани. Специально для нее в нашем доме в одном из ящиков комода держали гофрированный чепец. Приходя к нам, мадам Буур неизменно надевала его, предварительно сняв шляпу. Она всегда приносила с собой вязание, которое доставалось из огромной ситцевой сумки в цветочек, висевшей у нее на плече на длинной зеленой ленте. Усевшись, она вешала сумку, пропустив ленту через выступ на спинке стула.

Таким образом, сумка висела позади нее, находясь вне поля ее зрения.

Последнее обстоятельство приобрело особую важность. Отныне на нем строились все мои надежды, и оно стало отправной точкой моего счастья и причиной всех последующих несчастий.

Мадам Буур ни разу в жизни не сказала мне ласкового слова. Зато она частенько направляла на меня добродушный взгляд и, зевая, говорила:

– Ваш Шарль не так уж некрасив и, когда вырастет, будет не хуже других.

Вы и представить себе не можете, до чего часто мать и мадам Буур зевали, когда сидели вдвоем. Полагаю, что таким образом они обе развлекались.

Мадам Буур была на голову выше меня. Ее мужские шаги я узнавал, когда она еще только поднималась по лестнице. На ногах у нее всегда были тщательно вычищенные туфли на подошве толщиной с палец. За год до описываемых событий мы как-то втроем вышли на прогулку и попали под дождь, так она засунула меня под мышку и утащила домой.

В итоге я влюбился в мадам Буур. Сделал я это от отчаяния, а также из боязни предстать перед моими товарищами в роли нарушителя конвенции и заслужить всеобщее презрение.

Дальше события развивались следующим образом.

В один из последних дней каникул около четырех часов дня мать сказала мадам Буур:

– Клементина, передайте мне, пожалуйста, ножницы.

Это имя произвело на меня магическое действие. Больше всего меня удивило следующее обстоятельство: мадам Буур оказалась женщиной!

Поначалу это открытие показалось мне неправдоподобным и слишком смелым. Тем не менее я оторвался от книги Линнея[64] и исподтишка взглянул на нее.

Клементина! На ней были белые туго натянутые чулки и просторные туфли, в которых свободно болтались ступни. Ее рука, машинально орудовавшая спицами, выглядела, на мой взгляд, слишком мощной, однако меня поразила ее исключительная белизна. В сонных глазах Клементины застыла прежде не замечавшаяся мной ленивая нежность. И в довершение всего, хотите верьте, хотите нет, она оказалась блондинкой! Я впервые заметил, что из-под ее гофрированного чепца выбиваются невероятно красивые светлые волосы.

Клементина! На вид мадам Буур было года тридцать два, максимум тридцать пять.

Она вновь зевнула, дав мне возможность рассмотреть ее ослепительные зубы.

Боже, как могло случиться, что все это время моя пассия находилась у меня под носом, а я ее не замечал?

Я понял, что это и был объект моей страсти! Жена нотариуса! Куда до меня Жюлю с его женой секретаря суда!

Я отложил в сторону Линнея. У меня горели уши. Неслышно поднявшись в свою комнатку, расположенную двумя этажами выше, я стал разбирать связку писем. Наконец я выбрал самое красивое, самое нежное, но, главное, самое смелое письмо.

В каждом письме я благоразумно оставлял пробелы, чтобы вставлять в них имя той, кого в будущем неминуемо соблазню. В них-то я и вписал волшебное имя Клементины.

Клементина! Затем я пулей спустился по лестнице и необычайно ловко, не вызвав ни малейшего подозрения, засунул письмо в ситцевую сумку с цветочками.

Грудь моя вздымалась. Теперь я от всего сердца презирал Жюля и смог спокойно уединиться в дальнем углу комнаты. Там я стал внимательно рассматривать эту несчастную, которая из-за меня отныне и навсегда лишится покоя.

Около пяти часов моя Клементина, как обычно, сказала:

– Не знаю, придет ли сегодня за мной господин Буур.

А моя мать, как водится, ответила:

– Все возможно.

Тут я почувствовал, что у меня по спине течет холодный пот.

Я совсем забыл о господине Бууре! Мужем Клементины был коренастый брюнет с вечно недовольным лицом, который мог крайне неодобрительно отнестись к письмам, написанным его жене, и в особенности к письму, лежавшему в ее сумке. У господина Буура был тик, отчего у него постоянно дергался рот. Его лицо с характерным его тиком мгновенно всплыло у меня перед глазами. Мне даже показалось, что, когда он схватит меня за шиворот, его тик станет еще сильнее…

«Черт его побери! – подумал я. – Чем, в конце концов, я хуже Жюля. Ведь не боится же Жюль секретаря суда!»

Да и вообще, зачем господину Бууру рыться в сумке своей жены? К тому же он всего лишь нотариус.

Тут вы зевнули, дорогая Клементина, а я, увидев ваш широко разверстый рот, испытал ранее не ведомое мне сладкое томление.

Назевавшись вдоволь, мадам Буур закрыла рот и запустила в волосы одну из своих спиц. Она всегда так поступала перед тем, как в соответствии с ежедневной программой общения сделать важное объявление.

– Говорила ли я вам, – спросила она, – что в будущий четверг приедут Антонен и Луи?

– Возможно, я об этом слышала, – ответила мать.

Тут на меня напала дрожь, а в глазах заплясали искорки. Если мать знала об этом, то почему она ничего мне не сказала? Какая же она непредусмотрительная! Теперь из-за этой женщины ее единственный сын погибнет во цвете лет!

Она знала! Она знала, что скоро должны приехать Антонен и Луи!

Луи был толстым бургундским фермером, а Антоненом звали кавалерийского капитана.

Только не подумайте, что моя мать взволновалась! Она вязала, она зевала, в общем, она развлекалась, как и в любой другой день недели!

А между тем ее сын скоро окажется в лапах грубой деревенщины и безжалостного солдата! Тут я понял, что мне не стоит рассчитывать на собственную мать. Придется спасаться в одиночку. И я предпринял решительные действия. Пробравшись за спину мадам Буур, которую я когда-то назвал своей Клементиной, я попытался залезть в ее сумку.

– Что ты там делаешь, Шарло? – спросила она своим тягучим голосом, звук которого поверг меня в ужас.

Меня и без того неотступно преследовали страшные образы. Перед глазами маячили мощные волосатые руки, заканчивавшиеся огромными крестьянскими кулаками, в ушах не смолкал сабельный звон, а фоном всему служило перекошенное тиком лицо нотариуса Буура, который строил мне кровожадные гримасы.

Как же меня занесло в такую компанию?..

В этом месте изящный, почти женский рот Шатобриана растянулся в улыбке. Бальзак покачал своей раблезианской головой. Очевидная наивность последней сентенции вызвала шушуканье в аудитории.

– Поймите ради Бога! – произнес Нодье с покаянным видом. – Я исповедуюсь перед вами со всей доступной мне откровенностью, и все посетившие меня мысли довожу до вас в том виде, в каком они теснились в моей голове.

– У вас из сумки выпал платок, – ответил я мадам Буур.

– Спасибо, Шарло.

–Надо было сказать мадам и поклониться, – заметила мать.

От ужаса у меня скрутило живот.

Целых два часа я вертелся вокруг злосчастной сумки. Я пошел на такие ухищрения, которые сделали бы честь североамериканским дикарям, вышедшим на тропу войны. Но Чактас[65] никогда не обрел бы свободы, если бы мадам Буур связала его лентой от своей сумки.

– Да что с тобой, Шарло? – вновь спросила она. – Уж не сошел ли ты с ума?

– Возможно и такое! – строго заметила моя добрейшая мать. Она даже отложила вязание и стала меня разглядывать.

Я с трудом сдержал крик отчаяния и двинулся вверх по лестнице, оставив в сумке вещественное доказательство моего преступного замысла.

У меня градом лились слезы, когда я прощался со скромной обстановкой моей комнаты. Я написал прощальное письмо долговязому Жюлю, в котором объявил, что именно он стал причиной моей трагической кончины.

«Бессонными ночами к тебе будет являться мой призрак,– написал я.– И еще тебя будет неотступно преследовать голос, идущий из глубины моей могилы, и т.д., и т.п.» У меня и поныне хранится это письмо. В тот момент я счел его своим духовным завещанием. Наступило время ужина. Я спустился в столовую и спросил у матери:

– Она унесла свою сумку?

– Что он такое говорит? – спросил мой отец.

– Возможно, этот ребенок окончательно потерял голову, – ответила мать. – Марш спать!

Я, ни о чем не сожалея, пошел спать. На ужин подавали мясо с кровью. В этом я усмотрел намек на мою горькую участь.

Первые минуты, проведенные в постели, были ужасны. Но затем Бог послал мне утешительную мысль. Я подумал, что эта сумка из хлопчатобумажной ткани настолько огромна, что каждый предмет тонет в ней, словно в открытом море. Чтобы его выудить оттуда, потребуется целая экспедиция. А что, если мое письмо пролежит в сумке до тех пор, пока не умрут мадам Буур, ее муж, аграрий и кавалерийский капитан? Всего-то и надо, чтобы эти четверо отправились на тот свет!

В итоге я заснул и мне приснился долговязый Жюль, говоривший мне: «Ты сильно вырос в моих глазах!»

Утром я уже ничего не помнил. Так уж устроены дети.

Но пока я выбирался из кровати, кто-то решительно постучал в дверь моей комнаты. Я мгновенно покрылся холодным потом.

– Не входите! – в ужасе закричал я. – Я в ночной рубашке!

Я надеялся, что если за дверью стоит офицер со своей саблей, то он не осмелится сразу войти, а сам я тем временем безнадежно искал, куда бы мне спрятаться. Дверь все же открылась, будто я предложил войти. Оказалось, что ко мне явился увалень из нотариальной конторы Буура, служивший там посыльным.

– Как дела, господин Шарль? – спросил он.

– Неплохо. А как вы сами и ваши домашние?

– Потихоньку, дома все в порядке. Спасибо… Вот вам письмо от хозяйки. Меня послали лично к вам…

– Мне письмо? – в ужасе воскликнул я.

Сельский скороход положил письмо на стол, потянулся и промямлил:

– Вы очень достойный человек, господин Шарль… так я им и передам…

Почерк на конверте принадлежал кому угодно, только не нотариусу!

Моя Клементина прислала мне ответ! Прав был Жюль, когда говорил: «Женщины не способны устоять перед нами».

Вот что написала моя Клементина:

«Дорогой Шарль,

у меня к тебе очень важное дело. Нам надо поговорить. Приходи через час к воротам Юлия Цезаря, я буду тебя ждать.

Навеки твоя

Клементина».

Сами видите, она немедленно назначила мне свидание. Все-таки женщины совсем потеряли стыд. Я был ошарашен и одновременно смущен свалившимся на меня счастьем. А еще я не был готов вот так открыто продемонстрировать жителям Безансона, что у меня есть любовница.

Кроме того, мне хотелось, чтобы Клементина сменила туфли и оставила дома свою матерчатую сумку.

Однако отступать было поздно. Я надел белую рубаху, тщательно вычистил свои лучшие ботинки, начистил полировальным камнем пуговицы на школьной форме и вылил на волосы весь остаток помады. Почему-то мне показалось, что я стал законченным негодяем. Тщательно подготовившись, я ускользнул из дома, а оказавшись на улице, придал своему лицу наглое выражение и стал вызывающе поглядывать на прохожих.

Только не подумайте, что я стал жертвой мистификации. Моя любовница действительно ждала меня у ворот Юлия Цезаря. На ней было новенькое платье и туфли цвета терновой настойки, а в руках она держала крохотную сумочку из черной тафты. Можно было не сомневаться: любовь подвигла ее на кокетство.

– Дорогой мой Шарль, – проговорила она, пока я, краснея и конфузясь, топтался подле нее, – значит, ты меня любишь?

– Такое возможно, – ответил я, копируя стиль моей матери. Я так смешался, что на большее был не способен.

– Тогда поцелуй меня – предложила она.

Я прижался к ней щекой.

– Нет, дорогой Шарль, не так!

Мне захотелось плакать, а она не унималась:

– Мой дорогой Шарль, тебе известно, что такое любовь?

– Еще бы! – сказал я.

Только сейчас я почувствовал прилив отваги.

Она взяла меня под руку, и мы вышли из города. Был ранний час, и мы не встретили никого из знакомых. Эх, вот бы на нашем пути оказался долговязый Жюль!

Я никак не мог набраться мужества и взглянуть на Клементину.

Счастье вдруг показалось мне вещью запретной и недостижимой.

– Как же так, дорогой Шарль, – сказала она, – ты не хочешь сжать мою руку?

– Конечно, хочу, – ответил я.

– Скажи, дорогой Шарль, ты совсем не испытываешь угрызения совести оттого, что заставляешь меня пренебречь долгом и пойти по неверному пути?

Я почувствовал, что такая мысль щекочет мое самолюбие.

– Будет вам! – воскликнул я. – Давайте забудем о предрассудках!

– Я очень бы этого хотела, дорогой Шарль… но способен ли ты защитить меня?

– Еще бы! – лихо ответил я.

– Мой муж очень ревнив, – продолжала гнуть свое Клементина.

Я уже и думать забыл об этом Бууре. Но тут передо мной вновь замаячило его недовольное лицо, искаженное тиком. Тем не менее я напустил на себя свирепый вид и ляпнул:

– Тем хуже для него!

– Луи очень строг… – продолжала твердить моя возлюбленная.

– Какого черта, ведь я мужчина! – пробормотал я неуверенным голосом, который уже начал дрожать.

– А Антонен просто ужасен, когда вспылит!

Не могу передать словами, до чего тяжелыми показались мне в этот момент кулаки деревенского жителя, и какой нереально длинной почудилась сабля капитана кавалерии. У меня тут же возникло желание немедленно смыться.

– Так что же? – спросила Клементина. – Ты колеблешься?

– Вот еще! – ответил я. – Три человека – это ничто!

– Значит, ты способен защитить меня, слабую женщину, от всех этих тиранов! – восторженно воскликнула она.

– Ни о чем не беспокойтесь, – пробормотал я сквозь зубы.

При этом я подумал: «Какова Мессалина![66]»

К тому времени мы ушли далеко в поля.

Она огляделась и сказала:

– Иди ко мне, Шарль, я прижму тебя к своему сердцу.

Только в тот момент я понял причины странного поведения Иосифа по отношению к жене Потифара[67]. Я был готов пожертвовать рукописью «Рассуждений о назначении усиков насекомых» за возможность уклониться от объятий моей Клементины.

Тем временем эта слабая женщина, которую я поклялся защищать, обхватила меня поперек туловища и, как зонтик, сунула себе под мышку. Затем, явно злоупотребляя охватившим меня оцепенением, она проворно отстегнула бретельки, поддерживавшие мои штаны, в результате чего штаны, лишившись помочей, упали на землю. И вот посреди мягкого гула и стрекотания, висевших над сонными утренними полями, раздался звонкий шлепок. Это была порка, устроенная мне Клементиной…

– Ах, бедный Нодье! – сказал Шатобриан, смеясь во весь голос.

Все собравшиеся последовали примеру знаменитого автора «Мученика»[68]. Безмолвствовал только Бальзак, очевидно, размышлявший о том, как он втиснет эту незатейливую историю в будущие главы «Человеческой комедии».

– Знаете, она могла бы бить меня не так сильно, – простодушно вымолвил Нодье среди всеобщего веселья. – Каждый ее шлепок сопровождался звонким щелчком, какой издает кнут кучера почтовой кареты. Закончив порку, она поставила меня в мокрую траву и очень ласково сказала:

– Мой муж и оба мои брата гораздо сильнее меня. Ты, дорогой мой Шарль, не в состоянии меня защитить. До скорой встречи. Когда я пойду к твоей матери, я захвачу свою большую сумку. Напиши, как ты залечил свои ягодицы, и постарайся бросить записку в сумку.

Как видите, моя Клементина была не из тех женщин, которые лезут за словом в карман.

Сказав это, она ушла. Я был раздавлен и хотел лишь одного: чтобы земля немедленно разверзлась и поглотила меня. Поняв, что этого не случится, я возвратился в Безансон. Мне казалось, что весь город смотрит на меня и в голос смеется. А еще мне казалось, что всем известно, в какое место меня ранили.

Я увидел булочницу, стоявшую на пороге своей лавки. Она сказала:

– Похоже, все у вас складывается прекрасно, господин Шарль!

Мне захотелось заколоть ее кинжалом. Она улыбалась. С чего бы ей улыбаться?

Едва я вошел в дом, как повариха крикнула мне:

– Приходила жена нотариуса. Она просила передать вам ее комплименты.

– Она виделась с матерью?

– Они вдвоем над чем-то смеялись. Я впервые такое видала.

Моя участь была решена. Мать сидела в своей комнате и вязала.

Я спросил у нее:

– Пистолеты отца лежат на прежнем месте в шкафу?

– Такое возможно, – ответила она. – Закрой дверь, я боюсь сквозняков.

Я закрыл дверь и заглянул в шкаф. Пока мать мирно вязала, я завладел пистолетами отца. Они были довольно необычными и их постоянно просили передать в музей Безансона. Я демонстративно зарядил их на глазах у матери, которая продолжала спокойно вязать.

– Я обесчещен! – сказал я ей.

– Такое вполне возможно. Это должно было случиться, раз вы не хотите взяться за ум, – ответила она.

– Такого больше не случится. Я немедленно покончу с собой!

Клянусь, что и после этих слов моя добрая мать не оторвалась от вязания. Она лишь нежным голосом сказала:

– Шарль, не делайте глупостей!

– Ты всего лишь женщина! – выкрикнул я. – Тебе не понять, что такое бесчестье!..

Я даже произнес небольшую речь, которую моя добрая мать выслушала, не зевая. Зевала она только тогда, когда развлекалась с женой нотариуса.

Закончив свою речь, я потряс пистолетами и бросился бежать по лестнице, которая вела в мою комнату, в полной уверенности, что моя добрейшая мать кинется за мной или вцепится в мою одежду.

Но она и не думала отрываться от своего немилосердного вязания.

Сначала я бежал очень быстро, потом перешел на шаг, а затем стал медленно подниматься ступенька за ступенькой.

Я все надеялся, что мать вырвет у меня из рук это роковое оружие.

Но чем дальше я поднимался, тем меньше ждал от нее решительных действий. На последних ступеньках мне уже было достаточно, чтобы она просто позвала меня.

Разве найдется на всем белом свете вторая такая же бессердечная мать?

Теперь мне оставалось только пустить себе пулю в лоб, потому что никто не удосужился отнять у меня эти чертовы пистолеты!

– Шарль!

Не могу передать, как я желал услышать этот издалека долетевший зов, тихий, как шепот.

Мне хватило одного прыжка, чтобы оказаться в самом низу лестницы.

– Вы звали меня, мама?

– Возможно! – ответила она недовольным голосом. – Я только что тебе сказала, что боюсь сквозняков… а ты опять забыл закрыть дверь!

Это было уже слишком! Я одновременно выстрелил из двух пистолетов, но ни в одном из них не оказалось кремня.

Мать усадила меня, полумертвого от страха, к себе на колени и приласкала.

– Похоже, – сказала она, – вам так и не удалось отыскать действующие орудия убийства.

А потом, я точно это помню, она вновь взялась за вязание и добавила:

– Когда ты вырастешь, Шарль, имей дело только с такими женщинами, у которых ноги больше, чем туфли, которые они носят…

Нодье умолк. Шатобриан пожал ему руку. Бальзак пристально взглянул на рассказчика, сверкнув своими черными глазами. Казалось, что он ищет инструмент для измерения бесконечной глубины последних слов рассказа. В конце концов их он и испортил своей попыткой уточнить смысл сказанного.

– Это аксиома, – сказал Бальзак. – Различие между двумя женщинами равно квадрату разности между размером их туфель и размером ног.

– Тсс! – оборвала его маркиза. – Даже будучи Бальзаком, нельзя позволять себе толковать Нодье!

А Шатобриан добавил:

– Похоже, вы правы, дорогая моя. Любому языку далеко до безупречного французского.

…Монсеньор Фрейсину[69] не заставил себя упрашивать. Это был опытный и правдивый рассказчик, умеющий мгновенно приковать к себе внимание аудитории. Он с видимым удовольствием уселся в большое кресло, служившее ему то ли трибуной, то ли скамеечкой для исповеди, и начал свой рассказ.

Монсеньор Фрейсину

Мне было пятнадцать лет, когда в 1780 году я приехал в Париж. Сразу по приезде я на какое-то время забыл о своем приходе в Эрмополисе и даже о полученном религиозном образовании. В целом я уже определился со своим призванием, но окончательно еще ничего не решил и, не будучи ни в чем уверенным, относился ко всему довольно легкомысленно. Признаюсь, я даже решил, что окончательно определюсь лишь в том случае, если мое призвание выдержит испытание Парижем. Принципиальное решение на этот счет мой юный разум сформулировал так: «Если удастся устоять перед соблазнами Парижа, тогда мне не о чем беспокоиться, и я с легкой душой пойду по предначертанному пути».

В моем бумажнике лежали два рекомендательных письма, а точнее говоря три, если считать таковым вексель на тридцать луидоров. Первое рекомендательное письмо было адресовано княгине де Ламбеск, герцогине Эльбефской, а второе его высокопреосвященству прелату Кристофу де Бомону, архиепископу Парижа. Присутствующие здесь дамы слишком молоды, чтобы помнить княгиню де Ламбеск, но некоторые из вас, господа, были с ней знакомы. Так вот, что касается княгини, то этой женщине было в ту пору лет тридцать восемь – сорок, она была очень красива, очень добра и восхитительно мила. Достаточно было взглянуть на нее, чтобы понять, что жизнь ее проходит спокойно, благостно и безмятежно. С самой первой нашей встречи я полюбил княгиню всей душой и сразу уверился в ее расположении ко мне, причем эта уверенность пришла ко мне еще до того, как она сама выразила готовность оказывать мне покровительство.

Но совсем не так меня приняли у почтенного архиепископа Парижа, старика семидесяти шести лет, изнуренного неспокойной жизнью и тяжкими трудами. Я был слишком молод, чтобы отдавать себе отчет в том, что церковный владыка столь высокого уровня ежедневно получает не меньше двадцати рекомендательных писем и не в состоянии проявлять заботу обо всех юнцах, приезжающих к нему из провинции. Мне показалось, что принял он меня слишком холодно, и меня это обидело. Он был родом из Дордони, а я из Авейрона, а ведь обе эти местности находятся на юге Франции и обе в Гиени, и, по моему тогдашнему разумению, он, будучи земляком, должен был оказать мне особое гостеприимство! Думаю, в дальнейшем я бы никогда более не наведался в дом архиепископа, если бы не одно обстоятельство: княгиня была лучшим другом этого замечательного прелата. Она взяла на себя труд походатайствовать за меня, и уже через две недели мне определили рабочее место в комнате, расположенной за кабинетом его высокопреосвященства, и поручили переписывать набело рукопись сочиненных им четырех томов «Пастырских напутствий», которые готовили ко второму изданию.

Полагаю, незачем напоминать присутствующим об исключительной чуткости, благородстве и неисчерпаемом милосердии этого святого человека. Нельзя сказать, что мир обошелся с ним несправедливо. Его проповеди и книги стоят в одном ряду с прочими его добродетелями, однако со мной он был резок, даже очень резок, и демонстрировал по отношению ко мне холодность, подчас граничившую с отвращением. Княгиня, которой я досаждал своими жалобами, заклинала меня проявлять терпение. Я терпел, но лишь из любви к ней самой. Тем не менее наступил день, когда его высокопреосвященство обвинил меня в нечестивости и лишь за то, что в его рукописи я исправил старую орфографию, употребив новое правописание, появление которого приписывают Вольтеру. Кровь прихлынула к моей голове, а кровь у меня наполовину перигорская, наполовину гасконская, и я разломал перо прямо над новой страницей рукописи.

Монсеньор не стал меня увольнять, а просто вышел из комнаты. Я же схватил свою шляпу и выбежал через другую дверь, твердо намереваясь окунуться в мирскую жизнь и больше никогда не иметь дела со служителями церкви. На тот момент моим главным врагом был грех гордыни, но имелось немало и других пороков, среди которых стоит упомянуть демона любопытства. К тому времени я еще недостаточно познакомился с Парижем, и мои второстепенные грехи кричали мне прямо в уши: «Ты забыл о цели своего путешествия! Ты так и не подверг испытанию выбор жизненного пути! Париж велик, он не вмещается в комнату за кабинетом! Париж – это не то, что ты видишь в тихом будуаре, где тебя принимает прекрасная и добрая княгиня де Ламбеск!» В тот вечер мелкие грехи раскричались громче обычного, и я даже почувствовал, что они проникли в глубины моего сознания, стремясь донести такую мысль: «Спасение души возможно на любом жизненном пути. Чтобы стать членом семьи, надо эту семью любить, а ты уже убедился, что не создан для общения с людьми церкви. Они с самого начала очень плохо отнеслись к тебе, и даже тот, кто считается лучшим и святейшим из них, проявлял по отношению к тебе отчуждение и неприязнь…»

Было часов пять, когда я покинул дом архиепископа. В глубокой задумчивости я шел по набережным куда глаза глядят. Как и все, кто, не будучи служителем церкви, проживал в доме монсеньора, я одевался в полуцерковной манере: короткая сутана с пелериной и стриженные в кружок волосы, как говорили в те времена «под горшок». Дойдя до конца набережной Гранд-Августин, я свернул на улицу Дофин и машинально остановился перед лавкой Феро, знаменитого старьевщика, чьи лотки с выставленными товарами тянулись до самой улицы Невер. На зеркальной двери лавки красовалась надпись на греческом языке: Познай самого себя. Я подумал, что среди положений античной философии не было подобной максимы (достойной, кстати, самого Христа), и тем более такой, какую было бы уместно начертать на лавке старьевщика. Однако надпись производила огромное впечатление на молодых насмешливых жителей этих мест, соседствующих с учебными заведениями, которым Феро в значительной мере был обязан своей популярностью. Я внял греческому призыву и взглянул на себя со стороны. Вы, конечно, знаете, что, согласно легенде, за каждым зеркалом скрывается демон. И вот впервые в жизни я устыдился своей внешности, которая показалась мне до смешного нелепой, причем главным образом из-за одежды, которая в тот момент была на мне.

Со дня своего появления в Париже я еще не потратил ни гроша, и в кармане у меня по-прежнему лежали тридцать луидоров. Моя рука сама потянулась к потайному кармашку, и сквозь тонкую ткань сутаны я нащупал золотые монеты, которые тут же принялись тихонько позвякивать.

«Черт побери!– подумал я (увы, именно так я и подумал: черт побери!),– вот оно испытание! Очень хочется поглядеть, как я буду смотреться во фраке[70] и при шпаге!»

Стоявший на пороге зазывала обратил на меня внимание, взял под руку и сказал:

– Входите, господин аббат. Вы сами себя не узнаете, когда выйдете от нас. У нас все новое и продается по разумной цене. На верхнем этаже имеется специальная комната для духовенства. Мы поставляем одежду для соборов Сен-Сюльпис, Сен-Женевьев, Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Жермен-д’Оксеруа, Сен-Рош, Сен-Мерри, Сен-Жерве…

Он и дальше перечислял бы названия соборов и церквей, но я остановил его и сухо сказал:

– Друг мой, я не принадлежу к духовенству. Есть ли у вас в продаже костюмы, подходящие для ношения шпаги?

– Ах, дорогой вельможа, вы еще спрашиваете! – воскликнул он, подталкивая меня к двери. – У нас двенадцать залов, не считая галерей, буквально забиты одеждой! Прикажите подать, и вы не пожалеете… Мадам Феро, этот молодой господин желает переодеться!

Отступать было поздно. Мадам Феро в течение сорока лет одевала школяров. Одно мановение ее руки, и я был одет с головы до ног. Помимо верхней одежды, на мне красовались камзол, кюлоты, шелковые чулки, туфли с пряжками, шляпа с галуном и, черт побери, рапира! От одного вида рапиры я чуть не сошел с ума. До чего же приятно носить рапиру! Мысль о том, что ею можно насквозь проткнуть чье-то тело, не внушила мне никакого ужаса. Для того ведь и нужны рапиры! В мощных руках мадам Феро я крутился, как волчок, а она, покончив с моим одеванием, сказала: «Кавалер, вы очаровательны, как сладкий поцелуй!» Зеркало полностью подтвердило ее слова. Свои старые обноски я сложил в пакет и оставил его на хранение у мадам Феро, а за все эти прекрасные наряды, в которых я покинул ее заведение, она потребовала с меня лишь тринадцать луидоров.

Когда я оказался на улице, мне страстно захотелось повстречать монсеньора, чтобы он увидел, как шикарно теперь выглядит его переписчик из комнаты позади кабинета. Навстречу мне шествовал какой-то мушкетер. Я развернулся и прошагал за ним сотню шагов, стараясь перенять его походку. На меня смотрели все прохожие, и я догадывался, что каждый из них говорит про себя: «Черт побери! Как красив этот благородный молодой человек!» И вообще мне казалось, что, глядя на меня, любой человек неминуемо скажет: «Черт побери!»

Тут мне пришла в голову мысль, что я должен немедленно отправиться в Оперу. Там меня, несомненно, ждет главное испытание. По правде говоря, к тому времени мысли об испытании уже вызывали у меня внутренний смех. То, что прежде я воспринимал, как свое призвание, теперь казалось мне детской забавой. Что же касается четырех толстых томов «Пастырских напутствий», которые меня заставляли переписывать, то они встали непреодолимой преградой между мной и вратами храма. Я зашел пообедать в ресторан «Сосущий теленок» на площади Шатле, где спустил аж пол-луидора, и вышел довольный, как целый полк французских гвардейцев. Испытание прошло успешно и завершилось полной победой «Сосущего теленка».

В те времена Опера находилась рядом с Пале-Рояль на улице Валуа неподалеку от Фонтанного дворика. Театральный зал тогдашней Оперы сгорел лишь через год, в 1781 году. Я шел по улице Сент-Оноре, уперев руку в бок и держа нос по ветру. Никому бы не посоветовал нападать на меня в тот момент, черт побери!..

Неожиданно чей-то добрый звучный голос произнес у меня над ухом:

– Черт побери! Сразу видно, что этот благородный молодой господин находится наверху блаженства. Я люблю молодежь и охотно стану лоцманом для того, кто еще не освоился в этом океане удовольствий, коим является славный город Париж.

Бывают такие дни, когда все сходится одно к одному. Я оглянулся и увидел обладателя звучного голоса. Им оказался кругленький толстячок довольно неряшливого вида, с изрядно покрасневшим носом, но в целом вполне симпатичный и к тому же гордо несущий пышные усы. Я сразу почувствовал к нему доверие, потому что всегда считал себя прекрасным физиономистом. В самом деле, невозможно ошибиться, когда видишь перед собой такое жизнерадостное лицо. Не прошло и минуты, как мы вдвоем отправились под ручку в Оперу. Он галантно заплатил за два места во втором ярусе и сказал: «Сочтемся позже», после чего мы вошли в залитый светом вестибюль, во все времена вызывающий восторг у бедных провинциальных мошек, спешащих сжечь свои крылышки в пламени свечи. В тот вечер давали «Армиду» Глюка. Первой, кого я увидел непосредственно под собой в ложе балкона, была княгиня де Ламбеск. Она была одна. Я специально раскашлялся в середине арии, чтобы привлечь ее внимание, но все мои старания оказались напрасны: княгиня обожала Глюка и, наслаждаясь шедеврами маэстро, никого не желала ни видеть, ни слышать. Кашлял я громко, но она даже не повернула головы. Ничего не могу сказать о впечатлении, произведенном на меня в тот вечер музыкой, которую я так страстно полюбил впоследствии. Мне казалось, что эти звуки я слышу во сне. Музыка служила лишь аккомпанементом к развернувшейся вокруг меня феерии. Все это было так ново, что у меня от счастливого томления останавливалось сердце. Я был одурманен, ослеплен и буквально плавал в неведомом забытьи.

– Ну что ж, молодой человек, – сказал мой компаньон в антракте, – вижу, что приехали вы издалека. Вы даже не замечаете, что некая прекрасная дама внимательно следит за вами…

Я тут же подумал о княгине, на ложу которой я некоторое время не обращал внимания. Она по-прежнему была одна, и ее лорнет действительно был направлен на меня. Я немедленно расправил плечи. В тот момент я был готов отдать половину оставшихся у меня луидоров за такие же усы, как у моего товарища. Как бы то ни было, я полностью сохранил самообладание, в чем могу поклясться, и несмотря на отсутствие усов выглядел, полагаю, как истинный парижский шалопай. Княгиня опустила лорнет и отвернулась от меня, а я испытал прилив неописуемой гордости, когда подумал, что наверняка ее шокировал.

– Как же так! – не унимался мой спутник. – Мы даже не хотим взглянуть на ту, чье сердце успели покорить?

– То есть как? – искренне удивился я. – Мной заинтересовалась еще одна дама?

– Взгляните, но очень аккуратно, – понизив голос, сказал он, – в третьей ложе сбоку от нас находится молодая прекрасная маркиза…

Я взглянул – крайне аккуратно – и увидел даму, чьи пунцовые щеки мерцали, как два букета алых пионов. Вполне возможно, что она была молодая и даже маркиза, но выглядело это совсем не так. Что же касается красоты, то с этим все было в порядке: она сияла ярче солнца. Заметив мой взгляд, она опустила глаза и любезно подала мне знак своим веером. К сожалению, при мне не было зеркала старьевщика Феро, с помощью которого я мог бы познать самого себя, но не сомневаюсь, что гребешки всех петухов на свете показались бы бледными в сравнении с моими пылающими щеками.

– Ну как? – поинтересовался мой компаньон. – Что скажете по этому поводу?

По правде говоря, я не знал, что сказать. Испытание проходило слишком стремительно и полностью меня захватило. Мне было всего пятнадцать лет. Эта дама с красными щеками внушила мне чувство, как две капли воды похожее на ужас. Я закрыл глаза, и в моей памяти всплыла комната, расположенная за кабинетом архиепископа. На этот раз я не испытал к ней отвращения.

– Драгоценный мой, – продолжал нашептывать мой чичероне, – чтобы освоиться в этом городе, вам необходимо какое-нибудь приключение. Я займусь организацией легкого ужина в кабаре. Ни о чем не беспокойтесь, просто выдайте мне тридцать луидоров на стол и на букет цветов.

– Тридцать луидоров! – воскликнул я. – Мне не требуются ни стол, ни цветы, сударь, а тридцать луидоров – это в два раза больше того, чем я располагаю.

Он искоса взглянул на меня и проворчал в бороду с истинно провансальским акцентом, который до того момента тщательно скрывал:

– Черт побери! Из-за него у меня весь вечер насмарку!

На самом деле за тот вечер он заработал мои шестнадцать с половиной луидоров, которые в антракте перекочевали в его карман из моего кармана. В «Сосущем теленке» я выпил три четверти бутылки бургундского, и в результате голова моя стала такой тяжелой, что, пока в садах Армиды гремела музыка Глюка, я незаметно уснул. Проснувшись, я обнаружил, что со мной сыграли злую шутку. Мой попутчик бесследно исчез. Я бросился ощупывать потайной карманчик, и тут передо мной раскрылась вся горькая правда: я был разорен. Тридцать луидоров продержались в моем кармане лишь четыре часа. Таким оказался результат предпринятого мной испытания. Правда, у меня еще оставалось барахло, купленное у старьевщика, включая золотые пряжки и массивную серебряную гарду шпаги, за которые я отдал пятьдесят франков.

Да какая там шпага! Я больше не повторял, как заклинание: «Черт побери!» Я на полном серьезе собирался броситься в Сену с парапета Пон-Нёф[71].

Поникнув головой, я спускался по ступеням Оперы, раздавленный постигшим меня несчастьем. Неожиданно я услышал, как кто-то позвал меня: «Дени!»

Это мое имя. Я получил его при крещении. Мне показалось, что я узнал этот голос. Я вяло повернул голову и увидел карету. Она стояла в тупике, который именовался Дворик Урри. На его месте сейчас проделан проход на улицу Валуа. Через застекленную дверцу я разглядел спокойное ласковое лицо княгини Ламбеск. Мне сразу захотелось сбежать, но тот же голос требовательно произнес:

– Дени, подойдите ко мне!

Я застыл в нерешительности, но все же подошел. Дверца кареты была открыта. Княгиня велела мне сесть в карету, и ее великолепные белые лошади рысью помчались в сторону улицы Сен-Доминик. Княгиня долго молчала, а потом печальным голосом спросила:

– Дени, что означает этот маскарад?

Я ответил, не отдавая себе отчета в том, что говорю:

– Я не хочу возвращаться к монсеньору.

– Но почему, Дени?

– Потому что он злой человек и у него невыносимый характер.

– Ваша карьера на церковном поприще… – проговорила княгиня своим обычным ласковым голосом.

– Сударыня, – прервал я ее, – я не хочу становиться священником.

– А кем вы хотите быть, Дени?

– Я хочу умереть, – ответил я и залился слезами.

Княгиня надолго погрузилась в молчание. Мы въехали на улицу Сен-Доминик и остановились у ворот ее особняка.

– Прощайте, сударыня, – с трудом выговорил я, – поверьте, я всегда буду помнить о вашей доброте…

– Замолчите, Дени, – отрезала она. – Извольте следовать за мной. Мне надо с вами поговорить.

Мы вместе прошли по парадной лестнице особняка. Княгиня отправилась в свои покои, а я в одиночестве ждал ее в гостиной, где висел портрет архиепископа, написанный в полный рост. Я встал перед портретом и злобно взглянул на него. Мне показалось, что на его почтенном лице застыло выражение презрения и недоброжелательности.

– Вот, значит, кого католический мир почитает, как святого! – воскликнул я. – Ну что ж, Господь непременно узнает, что он одним единственным словом разрушил мою карьеру, и смерть несчастного ребенка тяжким бременем ляжет на его душу!

– Вы сошли с ума, Дени, – раздался за моей спиной ласковый голос княгини. – Все равно я не могу поверить, что у вас злое сердце. Бедное дитя, садитесь рядом со мной и поговорим. Что с вами произошло?

Тут я страшно возбудился и принялся с жаром рассказывать ей об обидах, нанесенных мне монсеньором. Я был уверен, что горечь моих слов потрясет ее до глубины души. Она терпеливо выслушала меня.

– Вы все сказали, Дени? – спросила она, когда я закончил свою пламенную речь.

– Разве этого недостаточно? – весьма непочтительно воскликнул я.

Она улыбнулась и прикоснулась своей прохладной рукой к моему пылающему лбу.

– Нет, этого недостаточно, Дени, – ответила она. – Этого недостаточно, чтобы предъявить столь тяжкие обвинения человеку, чистое сердце которого вместило в себя безграничное милосердие и сострадание.

– Вы знаете его, сударыня, лучше, чем я, – ответил я, чувствуя, как во мне закипает раздражение, – и у вас, разумеется, есть основания для такого рода утверждений.

Со всей ответственностью утверждаю, что в тот момент я нисколько не опасался утратить дружеское расположение ко мне моей благодетельницы. Она же терпеливо сносила мои бестактные реплики, оставаясь при этом спокойной и безмятежной.

– Да, Дени, – ответила она, – я действительно знаю его лучше, чем знаете вы, мой друг, и у меня имеются серьезные основания утверждать то, что вы от меня услышали… Если здесь повешен портрет Кристофа де Бомона, причем в одном ряду с портретами моих предков, – сказала она, сдерживая охватившее ее волнение, – то для этого имеются очень веские причины…

Она замолчала и погрузилась в размышления. Мне же хотелось, чтобы мой визит к ней поскорее завершился.

– Где вы намерены провести эту ночь? – неожиданно спросила она.

Я, по правде, об этом еще не думал. От мысли, что я остался один-одинешенек, у меня сжалось сердце, и я ответил со слезами на глазах:

– Не спрашивайте об этом, сударыня, и позвольте мне откланяться.

Я попытался встать, но она жестом вернула меня на прежнее место. Вновь наступила тишина.

Наконец она заговорила.

– Дени, – сказала княгиня, – в жизни каждого человека время от времени наступают черные дни. Вы мне интересны, я вас полюбила и поэтому хочу преподать вам полезный урок. Но вы еще недостаточно повзрослели, дитя мое, чтобы я была с вами полностью откровенна… и вы, возможно, не поймете меня в полной мере, тем более, что именно сейчас признание, которое я пытаюсь сделать, дорогого стоит… оно в тысячу раз дороже, милый мой Дени, чем любая часть моего состояния, которой я могла бы вас одарить.

– Сударыня… – пробормотал я, отчаянно пытаясь понять смысл сказанных ею слов.

– Дени, – остановила меня княгиня, – вы испытываете ко мне теплые чувства?

– О, госпожа княгиня!..

– Может ли тронуть вашу душу пример из моей личной жизни?

– Разумеется, сударыня… но какое отношение?..

– Я уже сказала вам, что в жизни каждого человека наступают ужасные роковые времена, – перебила меня она, понизив голос. – Такое случается и с мужчинами, и с женщинами… Еще хочу сказать, что Бог может услышать человека, но лишь при одном условии: если человек способен долго бороться и терпеливо страдать… Я верю в ваше предназначение, Дени. Не существует человека, чья воля толкнула вас на тот путь, по которому вы шли еще вчера, и с которого сегодня в припадке безумия вы пытаетесь сойти. Я бы никогда не пожелала вам стать священником, если бы вы могли в ответ представить хотя бы одно серьезное возражение или продемонстрировать истинное отвращение к этому поприщу. Даже если бы я увидела, что после серьезного размышления у вас сохранились хотя бы минимальные сомнения и неуверенность, я не стала бы вас уговаривать. Вместо этого я сказала бы вам: «Размышляйте, постарайтесь познать самого себя». В принципе достаточно того, что вас однажды посетила мысль о церковном служении. Одна эта мысль равнозначна взятому на себя обязательству, и, хотя перед Богом и людьми вы все еще сохраняете свободу выбора, тем не менее ваш отказ равнозначен отступничеству по отношению к самому строгому и непостижимому судье, коим является ваша совесть. Хочу пожелать вам, Дени, чтобы в вашей жизни никогда не наступил такой день, когда вы будете вынуждены отвернуться от собственной совести. Именно поэтому я, женщина, достигшая того же возраста, что и ваша любимая мать, собираюсь рассказать вам о том, о чем обычно говорят только на исповеди или во время молитвы…

Она умолкла. Я безуспешно пытался ее понять. Однако в моей душе уже возникло чувство волнительной благодарности за одно лишь намерение, которое высказала эта благородная женщина, занимавшая несравненно более высокое положение, чем я. После побега из дома архиепископа внутри меня ожили самые темные стороны моей натуры, она же оживила все светлое, что хранилось в моей душе. Поверьте, дорогие слушатели, в моей натуре немало светлого, и то, как изменилась моя жизнь после разговора с княгиней, служит тому подтверждением.

Внезапно княгиня заговорила. Каждое слово давалось ей с большим трудом. Казалось, что она преодолела тяжкие сомнения перед тем, как сказать мне:

– Мое дорогое дитя, в этом мире никто не может избежать последствий первородного греха. Какое бы положение ни занимал человек, он беззащитен перед высшей истиной, которая гласит: мир, в котором мы живем, обрекает нас на тяжкие испытания. Когда уверяют, что лишь в покое совершаются церковные таинства, когда прославляют покой священника, монахини или супруги, никогда не имеют в виду, что покой абсолютен. Он всегда относителен. В утверждении об относительности покоя содержится намек на тот факт, что тревога и волнение неизбежно сопутствуют мирской жизни, и что житейские бури неизбежно настигают людей неординарных, не подчиняющихся общим житейским правилам. Я бы уподобила житейские правила своего рода щиту, но между щитом и непроницаемой эгидой, которой, согласно легенде, обладала Минерва, огромная дистанция.

Но оказывается человек может стать обладателем легендарной эгиды. Для этого надо лишь подчиниться правилам, уподобив их непроницаемой оболочке, которая будет верно вам служить. Подчините свою совесть правилу, и вы увидите, что правило – это золотая оправа, а совесть – сам бриллиант.

Когда мне исполнилось двадцать два года, я уже шесть лет, как была замужем. Князь был всего лишь на пару лет старше меня, то есть он и сам был совсем молодым человеком. Так устроена жизнь, что мужчины долго остаются молодыми в сравнении с нами и за счет нас, тогда как женщины подобны солдатам, сражающимся с неприятелем: каждый прожитый женщиной год сокращает ее молодость минимум на два года.

Что собой представляет мирская жизнь, я узнала только после замужества. Из монастыря я сразу попала в дом моего мужа. Поэтому в мирской жизни у меня совсем не было друзей, но зато, будучи в монастыре, я свела знакомство, воспоминания о котором до сих пор хранятся в глубине моего сердца. Дружба с Мари де Рие заменила недоступную мне радость семейных отношений, поскольку я была сиротой и единственной дочерью своих родителей. Все, что я не смогла получить в кругу семьи, дала мне Мари. Она стала моим счастьем и сердечным другом. Я любила ее в тысячу раз больше, чем возможно любить родную сестру.

Живя в монастыре, я была очень серьезна, благоразумна и несколько холодна. В отличие от меня, отважная и блистательная Мари, эта прекрасная, остроумная и шаловливая чаровница, благодаря своему живому воображению заранее предвкушала все удовольствия и радости мирской жизни. Я же в ходе наших бесед старалась умерить ее пылкие устремления. Даже имена, которые мы дали друг другу, по-своему символизировали особенности наших характеров: она звала меня Кармелиткой[72], а я шутки ради называла ее Княгиней.

Однажды в монастырь приехала с визитом одна ее родственница. Они долго о чем-то беседовали в комнате для свиданий. После того как они расстались, у Мари были красные от слез глаза. У нас никогда не было секретов друг от друга. Я поинтересовалась причиной ее слез, но она ничего не ответила и еще сильнее расплакалась. Затем с печальной улыбкой, от которой сжалось мое сердце, она сказала:

– Похоже, что княгиня – это ты, а я – кармелитка.

С того дня я уже никогда не видела Мари веселой. Теперь она была задумчива и молчалива, и только мне иногда удавалось оторвать ее от тоскливых дум.

– Ах, сестренка, – говорила она мне, – что станет со мной, когда мы расстанемся?

Я тоже постоянно думала об этом. Мне очень хотелось раскрыть ее тайну. В том, что у нее была какая-то тайна, я нисколько не сомневалась. Но Мари упорно молчала, а я боялась ее расспрашивать. Мне понадобилось три дня, чтобы решиться сказать ей о том, что я выхожу замуж. Но едва я заговорила об этом, как она страшно побледнела.

– За кого ты выходишь, сестра? – резко спросила она.

Я назвала ей имя моего будущего мужа.

Она опустила глаза и так печально улыбнулась, что у меня едва не разорвалось сердце.

– Вот и сбылась первая часть моего предсказания, – прошептала она. – Ты стала княгиней, неужели мне суждено стать кармелиткой?

Мари отказалась присутствовать на моей свадьбе, а ведь она так мечтала о светской жизни! Я добилась, чтобы князь позволил ей постоянно быть со мной, но она отклонила мое предложение. Поначалу я часто навещала ее, но постепенно у меня появились другие заботы. Бог благословил первые годы нашего брачного союза, и вскоре я стала матерью. Однако ни великая любовь, ни великие радости не стерли из моей памяти воспоминания о Мари. Я по-прежнему любила ее и люблю до сих пор, как дорогую нежную сестру.

В тот самый день, когда родился мой сын, я получила от Мари письмо, в котором она сообщала, что стала послушницей в монастыре кармелиток. Письмо дышало любовью ко мне и благочестием, но сквозь каждое его слово проступала искренняя грусть. У Мари по-прежнему была какая-то тайна. Человек, конечно, может уединиться в монастыре, но страдание не отпустит его, где бы он ни находился. Расставание с Мари повергло меня в глубокую печаль.

Послушникам не разрешается писать письма, а видеться мы могли крайне редко. Все же я посетила ее вместе с моим маленьким сыном, и она поцеловала его, пряча глаза и заливаясь слезами. Через несколько месяцев она дала обет, после чего мы расстались навсегда.

Новых друзей я не завела по той же причине, по какой невозможно вложить в свою грудь другое сердце. Вся моя жизнь теперь складывалась из выполнения светских и домашних обязанностей, при этом и в свете, и дома я полностью принадлежала своему мужу, который любил меня без памяти. Так продолжалось шесть лет. Я ведь уже сказала, что сама история началась в тот год, когда мне исполнилось двадцать два.

Слушайте внимательно, Дени, и постарайтесь отнестись к моим словам не только как к уроку. Вы станете священником, я в этом уверена. Представьте себя священником, а я буду говорить, как женщина, которая в настоящий момент заменяет вам мать. Я имею на это право.

Настал день, когда я поняла, что мой муж больше меня не любит. В любви мужа заключена сила женщины и ее добродетель. Те, кого любят, не должны кичиться своей чистотой! Ведь путь у них прямой, легкий и не тернистый. Свой долг они исполняют без усилий так же, как живут и как дышат. Но те, кого не любят… Та, что продолжает любить, не будучи любимой!.. Мой дом, которым я так дорожила, погрузился в печаль. Дом, казавшийся мне полной чашей, внезапно опустел. Я смотрела, как улыбается мой сын, и мне хотелось плакать, а когда я видела на улице счастливую и умиротворенную женщину в объятиях простого рабочего, мое сердце переставало биться.

Муж больше не любил меня! Но почему? Разве в моем возрасте, когда женщина полностью раскрывается и расцветает, я утратила красоту? Разве Бог наделил меня лишь половиной главного богатства женщины, коим является ее молодость? Однако вокруг меня было немало женщин, которых находили не такими красивыми, как я, а между тем они были любимы. Я видела женщин, которые были старше меня, но оставались красивыми. Чем же я стала не хороша? Уж не утратила ли я саму душу?

Помните, Дени, я говорила вам о черных днях? Отныне каждый день под нашим семейным кровом стал черным. Мой муж больше меня не любил. Но я-то его любила, и в моей голове поселилась мысль о мести. Несколько недель я не находила себе места от злости и отчаяния, а потом присмотрелась к свету, в котором всегда можно укрыться от забот и печалей, и поняла, что лучшего места для мести мне не найти.

Я бросилась очертя голову в водоворот светских развлечений и вскоре обнаружила свою соперницу. Она была не так красива, как я, не так молода, как я, гораздо глупее меня, и характер у нее был хуже моего. Я подумала: «Мое превосходство настолько велико, что раздавить ее не составит труда». Я принялась кокетничать направо и налево, и в результате моя соперница была побеждена, раздавлена и всеми забыта. Свет со всей определенностью встал на мою сторону. Но мой муж не разделял мнение света.

Мой муж продолжал ее любить, а мной пренебрегать. Что дала мне моя победа, одержанная с помощью света? Ведь билась я не для того, чтобы понравиться свету. Призом в этой схватке мог быть только мой муж. Получалось, что я проиграла битву.

Я покинула свет, причем сделала это так же внезапно, как и сблизилась с ним. Муж, даже не заметивший моего триумфа, точно так же не обратил внимания на мое отсутствие в свете. Для него я больше не существовала. Мой дом в какой-то степени перестал быть его домом, а поскольку с любой действительностью рано или поздно свыкаешься, мне приходилось терпеть его показную радость по поводу наших неожиданных встреч, выглядевшую оскорбительно и пошло. Сколько раз мне приходилось слышать от него слова, которыми обмениваются безразличные друг другу люди, случайно встретившиеся после долгого перерыва: куда направляетесь, что-то давненько вас не видно…

Все окончательно встало на свои места, когда я перестала появляться при дворе. Муж вообще пропал из виду, а вдобавок ко всему стало твориться что-то ужасное: немногочисленные друзья, иногда нарушавшие мое уединение, не выказывали никакого удивления по поводу отсутствия хозяина дома. Никто не спрашивал, как у него дела. Наш разрыв стал общеизвестным и общепризнанным. Некоторые добрые души дошли до такого варварства, что позволяли себе говорить слова утешения и призывали меня быть благоразумной! В итоге, решив, что мой особняк расположен слишком близко от поля недавней битвы, закончившейся моим поражением, я уехала в замок Ангумуа, где меня настигла тяжелая болезнь. Мое выздоровление было таким же безотрадным, как траур по усопшему: возвращение к жизни лишь усиливало мое отчаяние.

Однажды вечером мне показалось, что мой пустынный замок наполнился народом, а в темном алькове, где я из-за постоянной слабости проводила большую часть суток, вспыхнул луч радости и надежды. Рядом со мной появился князь Ламбеск. Он решил сделать мне сюрприз. Мне показалось, что я спасена и возблагодарила Бога за то, что он не позволил мне умереть. Князь, как всегда, был добр и проявлял по отношению ко мне дружеские чувства. Он просто следовал нравам нашего общества и делал вид, что не догадывается о том, какое горе мне причинил. Князь пробыл в замке два дня, а затем продолжил свой путь. Сопровождавший его виконт д’Ольни сообщил (полагаю, не ведая, какую боль он мне причиняет), что в его замке, расположенном неподалеку от Ла Рошели, князя ожидает моя соперница. Проезжая мимо моего замка, муж решил нанести мне визит.

Этот виконт д’Ольни был красивым молодым человеком моего возраста. В юности мне часто приходилось его видеть, поскольку он был кузеном моей подруги Мари.

Мари, бедная моя любимая Мари! Мне казалось, что, если бы она находилась рядом со мной, я была бы вполовину менее несчастна. Я чувствовала непреодолимую потребность раскрыть кому-нибудь свое сердце. Одиночество давило на меня невыносимой тяжестью, и никто, кроме Мари, не смог бы облегчить мою участь. В этом мире я любила лишь двоих: князя и Мари. Я часто принималась писать письма моей подруге, испытывая наслаждение оттого, что на бумагу изливается кровь моего сердца. Но все письма остались недописанными, потому что Мари не могла их получить. Мари была заточена в монастыре. Мари была мертва!

Знает ли кто-нибудь, какие желания терзают человека, жизнь которого испорчена навеки? Встав на ноги, я поняла, что больше не могу оставаться в деревне и мне необходимо срочно уехать в Париж. На что я надеялась, отправляясь в Париж? Объяснить это я не могла, но меня охватило такое лихорадочное стремление, что я даже не заметила, как доехала до Парижа. Однако по возвращении в семейное гнездо, где прежде я была так счастлива, меня поразила столь сильная боль, сопровождавшаяся постоянным головокружением, что я едва не сошла с ума. Возможно, это было связано с тем, что за все мои страдания я обиделась на Бога и перестала посещать церковь.

Однако человеку свойственна тяга к борьбе, и вот однажды мне в голову пришла идея. Такие идеи часто приходят в голову женщинам. Я подумала, что смогу победить, если буду бороться на равных. Выражение «на равных» имеет довольно смутный смысл, потому что пользуются им вконец отчаявшиеся женщины. Что значит на равных? Я даже не была уверена в том, что та, кто крадет мое счастье, способна действовать так же, как и я. Я захотела разобраться в этом. Мне было известно, что одна из моих монастырских знакомых давно катится вниз по наклонной плоскости и виной тому ее слишком острый ум и слишком большая склонность к авантюрам, благодаря которым она уже успела снискать скандальную славу. Я имею в виду маркизу Х, которая заправляла в некоем полусвете и грозилась запрячь в свою карету мужей всех недотрог, которые когда-либо указали ей на дверь. В свое время мне тоже пришлось отказать маркизе от дома. Я явилась к ней и была принята из чистого любопытства. Я намеренно унизилась перед этой сиреной и умоляла научить меня ее пению…

Маркиза засмеялась мне в лицо и сказала: «Берите пример с меня, дорогая!»

Я была возмущена, но, по правде говоря, какой еще совет она могла мне дать?

Прошло полгода. В одной книге я прочитала, что пробудить любовь можно при помощи ревности. К тому времени я в значительной мере утратила ясность ума и здравомыслие, что едва не возымело роковые последствия. Дело в том, что виконту д’Олни приглянулась роль моего верного и почтительного воздыхателя. Моя ошибка заключалась в том, что я сама заронила искру надежды в сердце этого галантного человека, за что и была немедленно наказана, так как ощутила по отношению к нему нежное сочувствие, напоминавшее… Однако мы по-прежнему сохраняли чисто дружеские отношения. И тем не менее удар достиг своей цели. Князь оказался страшным ревнивцем. Виконт начал проявлять настойчивость, нагоняя на меня ужасный страх, но князь не сводил с меня глаз. Я была настолько зачарована собственной победой, что старалась не замечать опасности и намеренно закрывала глаза на реакцию князя. Однажды вечером я была в Опере и сидела одна в своей ложе. Князь находился в ложе моей соперницы, и тут в мою ложу зашел виконт. Он заговорил со мной о любви. Я перевела взгляд на князя и внезапно почувствовала, что больше его не ревную…

Это было как удар молнии. О, совсем не этого я хотела добиться, когда боролась с мучавшей меня болью! Из моих глаз полились слезы. Этими слезами я оплакивала свою тоску, от которой мне удалось избавиться. Передо мной разверзлась пропасть. Я ясно ее видела. Она жадно тянула меня к себе, словно змея, зачаровывающая свою добычу. Я сказала виконту, чтобы он велел подать мою карету, и запретила ему провожать меня. Вернувшись к себе, я написала письмо и положила его на ночной столик князя, а сама, невзирая на поздний час, бросилась прочь из дома и побежала по улице.

Я, как и вы, Дени, хотела умереть и даже вообразила, что могу умереть раньше, чем упаду. Улицы были темны, но приговор, который я объявила сама себе, огненными буквами горел перед моим взором. Я позволила себе затеять игру со смертельным оружием и этим же оружием нанесла себе смертельную рану. Дитя мое, если вы больше не чувствуете ревности, то это значит, что вы утратили чувство любви. Но почему я перестала любить своего мужа? Именно потому, что в душе я чувствовала вину перед ним.

Вы и представить себе не можете, куда я шла той ночью. Прежде Кристоф де Бомон был моим исповедником, и я шла, намереваясь броситься к его ногам и просить об убежище.

Он был один в своем кабинете и усердно работал. Я рухнула на колени и раскрыла ему свое сердце. Он спросил:

– Как вы намерены поступить, дочь моя?

– Я знаю, – ответила я, – что в вашей власти, святой отец, добиться, чтобы замужней женщине предоставили убежище в монастыре. Мне необходимо воздвигнуть стену между собой и моим собственным сердцем. Я хочу умереть для мира, чтобы не рухнуть в пропасть, на краю которой сейчас нахожусь.

Он взял в свои руки обе мои руки и усадил меня рядом с собой.

– Вы все еще любите своего мужа, дочь моя, – сказал он.

– Нет! Нет! Нет! – произнесла я три раза. – В этом и состоит мое наказание! Я больше его не люблю! Я больше его не люблю.

– А как же ваш сын?.. – прошептал он.

Я закрыла лицо руками и залилась слезами.

Он замолчал и, казалось, глубоко ушел в себя. Когда я взглянула на него, то сквозь слезы увидела его благородное и ласковое лицо, на котором отразилось все накопившееся в его сердце беспредельное милосердие.

– Дочь моя, – сказал он, – постарайтесь выслушать и понять меня. Я хочу рассказать вам одну чрезвычайно назидательную историю, которая случилась не далее, как вчера. Положение, в которое попала героиня этой истории, весьма схоже с тем положением, в котором оказались вы… Я не исповедовал ту женщину, которая, как и вы, пришла ко мне, чтобы раскрыть свое сердце, и поэтому не связан никакой тайной. Я воспользуюсь правом пастыря и расскажу вам ее историю в надежде, что это станет благом для вашей души… Вы слушаете меня, дочь моя?

– Я слушаю вас, отец мой…

Монсеньор помолчал и сказал:

– На том самом месте, где вы только что преклоняли колени, вчера распростерлась, рыдая, другая женщина, из глаз которой лились не слезы, а собственная кровь заблудшей. В ее безумных глазах отпечаталось совершенное ею преступление. Именно так, дочь моя. Эта женщина несчастнее, чем вы. Она только что совершила преступление, и небесный огонь немедленно ее покарал!

Ей столько же лет, сколько и вам, она, как и вы, красива и мила, но ее отчаяние не сравнится с вашим. Чтобы скрыть, что она женщина, эта несчастная облачилась в мужскую одежду, но ей пришлось бежать из последних сил, и в результате ее длинные волосы выбились из-под шляпы и разметались по плечам. Она коснулась лбом моих ступней и сказала:

– Покарайте меня! О, покарайте меня! Я монахиня!

У меня сжалось сердце, когда я представил себе страшную глубину ее падения. Божье дитя в такой час и в таком платье в одиночестве блуждало по парижским улицам! Но чем глубже падение, тем дальше следует тянуть руку утешения и помощи. Я сказал ей:

– Дочь моя, раскройте мне свою душу, и Господь будет милостив к вам.

Она сложила перед собой руки в знак благодарности и, содрогаясь от рыданий, пробормотала:

– О, монсеньор! Возможно ли, чтобы милосердие Господне было бы столь же великим, сколь велико мое преступление? Я пришла к вам потому, что в вас я вижу своего спасителя… Но сможете ли вы помочь?.. Достаточно ли для этого святости высшего церковного владыки?.. Я пропала! Я пропала!

Глаза ее застыли. В них уже не было слез. Я поступил с ней так же, как с вами: взял ее руки в свои и усадил на то место, на котором сейчас сидите вы.

– Я кармелитка, монсеньор, – сказала она с той решительностью, на какую толкает человека отчаяние. – В монастыре я оказалась по той причине, что обманулась в своей первой детской любви. В тот самый день, когда должно было состояться мое прощание с миром, я поняла, что приняла ошибочное решение, но было поздно. Тем не менее, сожалея о сделанном шаге, я совершила то, что задумала, но глубоко спрятала свои чувства под монашеской одеждой, которая покрывает нас, словно саван. Я была любима. Эта мысль засела во мне, как яд, который навсегда убил мой покой. Однако я глубоко верила, а Божье милосердие безгранично. В первые же мгновения моей новой жизни я почувствовала, что какая-то сверхъестественная сила защищает меня от себя самой. И внутри меня, и вокруг разом все смолкло. Я мечтала обо всем забыть и просила об этом Бога, как о великой милости. Но я пошла еще дальше и раскрыла свое сердце настоятельнице монастыря, этой поистине святой служительнице церкви. Она велела мне молиться, уверив, что в молитве я найду утешение. Нисколько не нарушая строгих правил нашей обители, она нашла способ приложить к моим ранам бальзам доброты. Она привязалась ко мне недостойной, но, к сожалению, этот шаг милосердия стал причиной того, что у меня появились соперницы и враги. Вскоре она умерла, и ее место заняла одна из тех, кто утверждали, что я была фавориткой прежней настоятельницы.

Почему Бог, который защищает человека от великих опасностей и сильных страстей, отворачивается от него, когда ему грозят лишь мелкие неприятности, порожденные завистью и гневом? Наша новая настоятельница проявила по отношению ко мне необычайную строгость, причем сделано это было в тот момент, когда я еще не окрепла душой, и демон смущал меня даже в моей келье. Моя прежняя святая покровительница оказывала мне нежную поддержку, а новая настоятельница обращалась со мной крайне холодно и выстраивала между нами непреодолимую стену молчания. Надежда на спасение покинула мое больное сердце, и в результате оно вняло страшному, но дорогому зову, идущему извне.

Монсеньор, нас, монахинь, можно считать умершими, но могильный мрамор – это недостаточная защита от всесильного зла. Я смогла вырваться из монастыря. Вы сами это видите, ведь я нахожусь у ваших ног. После смерти моей блаженной покровительницы я успела получить два письма из мирской жизни. Я и сама не знаю, как они дошли до меня. Оба письма я обнаружила среди страниц моего молитвенника. Я не стала их читать, но и не сожгла. Я похоронила их вместе с собой, спрятав под плитой в полу моей кельи.

Однажды утром, чувствуя себя разбитой и отчаявшейся, я открыла сборник молитв Богородице, чтобы воззвать к утешительнице страждущих. Между первых двух страниц я обнаружила миниатюру. Это был портрет Анри, которого я так любила! Он был изображен с разверстой грудью, внутри которой виднелось его сердце, и на нем огненными буквами было написано имя Марии.

Но это не было имя Матери Божьей, это было мое имя. Я закрыла рукой его искусительную улыбку, но продолжала видеть ее сквозь свою руку. Я закрыла книгу, и она проступила сквозь книгу. Я бросилась на колени. Но вместо молитвы мой голос, прорывавшийся сквозь рыдания, был способен произносить лишь одно слово: Анри! Анри!

Монсеньор, рядом со мной уже не было бесконечно доброй души нашей святой матери-настоятельницы, которой я могла излить свое страдание. Я была одинока, а когда одиночество перестает быть спасительным, оно подталкивает к злым делам. Этот портрет наполнил собою всю мою келью, и Бог оставил меня, предоставив дьяволу полную свободу действий. Я подняла плиту и прочитала оба письма. Они жгли меня, словно огонь. Именно в этот момент я пропала. Я любила, и запретить себе любить я уже не могла! Я сняла с себя аналав и спрятала его там, где лежали письма, а на его место, у сердца, поместила оба письма и портрет. Прошло три дня. На четвертый день в куске хлеба – Господи, это было только вчера!– я обнаружила клочок бумаги, на котором было написано: «Белое яблоко на третьей справа яблоне». Стояла солнечная погода, и все монахини отправились в сад. Я сорвала яблоко, которое показалось мне очень тяжелым. В нем были спрятаны двадцать золотых монет и письмо. Золото предназначалось для одной особы, которая должна была помочь мне бежать. В письме говорилось, что на моей скамье на хорах для меня положена мужская одежда, и еще там были инструкции, которым я должна была следовать. Я даже секунды не колебалась, монсеньор. Помню, что я невольно улыбнулась под своей вуалью, когда взглянула на настоятельницу и подумала, что своим побегом я славно ей отомщу.

Будучи на хорах, я не осмеливалась взглянуть на свою скамью. Но по окончании вечерней молитвы я дождалась, пока все сестры разойдутся, и, трепеща от страха и надежды, бросилась к скамье. Там я обнаружила сверток с одеждой, которая сейчас на мне. Я совершила святотатство, сменив одежду в святом месте. Приближалось вечернее время, которое было указано в письме. Я спрятала свою монашескую одежду под скамьей и направилась в коридор. Там меня поджидала сестра-послушница, лицо которой было спрятано под вуалью. Я смело двинулась к ней навстречу и протянула руку с золотыми монетами. Она взяла монеты, пересчитала их, а затем сказала: «Когда будете проходить мимо башни, громко крикните: „Шевалье д’Эли“, и следуйте за мной». Через две минуты я уже была на улице. Мне на плечи накинули плащ, и две дрожащие руки подхватили меня и донесли до кареты…

Монсеньор, Анри хотел немедленно отправиться со мной в Намюр. Он очень застенчивый и не вынес бы скандала, но я воспротивилась… О, монсеньор, нет никаких сомнений, что над душой, нарушившей обет, тяготеет проклятье! Прыжок, который необходимо совершить, чтобы преодолеть ниспосланную небом пропасть, отделяющую человека от злых дел, уносит вас далеко за противоположный край этой пропасти, и там вы совершаете падение, самое низкое из всех возможных. Именно я, окончательно утратив разум, упросила его остаться в Париже! Именно мне неразумной захотелось участвовать в нечестивой оргии! Именно я потребовала устроить ночь безумств, чтобы отпраздновать то, что я назвала освобождением! Именно я, монсеньор, оставаясь под стенами обители, где я, давшая обет, совершила отступничество, именно я воскликнула: «Хочу поехать в Оперу!..»

После этих слов голос монахини сорвался, она разрыдалась, и я, архиепископ, чье сердце раздиралось от боли и страдания, был вынужден через силу улыбнуться и попытаться смягчить ее муки. Ее душа была погружена в ад. Я ясно это видел и был настороже. В миру этот ад зовется отчаянием.

– Я не знаю, что происходило дальше, – задыхаясь, промолвила она, утирая струившийся по лицу холодный пот. – Я, вырвавшаяся из уз одиночества, сбросила застилавшую мой взор вуаль и с широко раскрытыми глазами ступила на порог дома, где царят пошлые мирские радости. Яркий свет ошеломил меня, толпа меня воодушевила, а музыка окончательно одурманила. Я с головой погрузилась в атмосферу блеска и пения. Не знаю, повторяю, я не знаю, что все это время творилось вокруг меня. Меня захватили нереальные ослепительные мечты, и я, не отрываясь, слушала Анри, который говорил мне о своей любви… Очнулась я оттого, что произошло нечто ужасное!

Рядом со мной уселся какой-то мушкетер и нагло коснулся моего подбородка. Он угадал, что под мужской одеждой скрывается женщина. Анри побледнел от гнева, встал и дал мушкетеру звонкую пощечину. Оба вышли под ропот зала. Я устремилась за ними, но потратила много времени, продираясь сквозь плотную толпу. Добежав до колоннады, я по крикам догадалась, куда двигаться дальше. Я бросилась на улицу и услышала звон клинков. Ноги не держали меня, но я рванулась вперед, вытянув перед собой руки и испуская дикие крики. Мушкетер и Анри дрались под уличным фонарем. Я увидела, как шпага мушкетера пронзила грудь Анри, после чего он упал. Я зашаталась и упала на его тело. Клинок пробил сердце Анри, и оно уже не билось.

– Монсеньор, – не делая паузы, продолжила монахиня, причем с таким напором, словно ужасное воспоминание придало ей какую-то неведомую силу, – шпага, проткнувшая сердце Анри, одновременно избавила меня от дурмана и помешательства. Я поняла, что на нас обрушилась Божья кара. Неясно было одно: почему огонь небесный прошел мимо меня, почему он покарал того, кто был виновен меньше меня, почему он пощадил меня, истинную виновницу случившегося? Неужели данный мною и нарушенный обет по-прежнему ограждал меня от напастей?

В тот же момент я поняла, что мой обет подобен неразрушимому ковчегу, против которого не действует даже преступление, и что тот, кто бездыханный лежит на земле, мой любимый Анри, есть не кто иной, как человек, осмелившийся коснуться Ковчега Завета[73]. Потому-то он, подобно левиту Оза, мгновенно пал, пораженный небесным огнем.

Я понимаю, что обо мне скажут люди. Они скажут: «Ты женщина без сердца и без веры, и ты не способна любить! Ты радуешься, что молния поразила не тебя, и теперь ты отвернешься от тела человека, который тебя любил! Ты забудешь его и будешь дважды проклята! Ты дважды эгоистка! Ты отринешь преступную сделку с ним так же легко, как перед этим нарушила священный договор. Так знай, что и Бог в свою очередь проклянет тебя дважды».

Но так ли это? Людям неведома благодать, которая нисходит на того, кто дал обет. Люди не способны понять, что в священном браке с Господом Бог выступает одной из сторон… Велите мне замолчать, монсеньор, потому что я помимо своей воли начинаю оправдывать совершенное мной преступление, и мне кажется, что на меня вновь находит безумие, ведь я все еще считаю себя невестой Христовой!..

– Она устремила на меня отчаянный взгляд, – прервал свой рассказ архиепископ. – Скорбное выражение ее лица время от времени смягчалось, и тогда чело несчастной озарялось неведомым светом. На лице этой женщины явственно отражалась борьба между Небом и преисподней…

– Так все и произошло, – продолжила она тягучим голосом. – Я отвернулась от Анри. Я оставила его труп лежать на мостовой. Еще минуту назад я тысячу раз отдала бы за него свою жизнь. Я ушла и стала искать храм, двери которого оставались открытыми в этот час. Я хотела возблагодарить Бога, который поставил между нами непреодолимую преграду смерти и сделал это до того, как преступление, совершенное лишь мысленно, стало святотатственной реальностью. Отныне Анри нуждался лишь в молитвах, и я хотела молиться за него. Я хотела воззвать к милосердию из глубины моей недостойной души. Но все храмы были закрыты. Тогда я бросилась на колени на паперти церкви Сен-Жермен-д’Оксеруа и омыла слезами ее камни. После этого я уже не могла плакать.

И тогда я направилась к вашему дому, ведь вы мой учитель и мой отец. Бог указывает заблудшей овце дорогу к пастырю. Монсеньор, я не могу вернуться в обитель, двери которой закрыты для меня, и не могу оставаться вне обители, ведь там мое место и данный мной обет. Я не знаю, как я могу спастись, и не хочу этого знать, потому что я стою на коленях перед вашим высокопреосвященством и говорю: «Наместник Бога, спасите меня!»

Она умолкла. Я обхватил голову руками, внутренне собрался и попросил совета у Того, кто является нашим поводырем в лабиринте земной жизни. Следовало ли спасать эту женщину? В этом я нисколько не сомневался. Спасать надо всех и всегда. Я думал лишь о том, как ее спасти, и ничего не мог придумать. Как проникнуть в дом, отделенный от мира непреодолимой стеной? Как избежать скандала, который, в отличие от самого преступления, убивает наверняка?

Она неправильно истолковала мое молчание и в отчаянии прошептала:

– Милости, монсеньор, прошу от вас милости!

Внезапно она произнесла твердым голосом:

– Вы ведь понимаете, что покинувшей монастырь монахине негде укрыться в этом мире. Перед ней лишь два пути: скатиться на самое дно бездны порока или решиться на самое запредельное преступление. Наместник Бога, верните мне Бога, чтобы он защитил меня от позора и от самоубийства!

Я посмотрел на настенные часы. Был уже час ночи. Я позвонил и приказал запрягать карету. Монахиня ни о чем не спрашивала. Она была ко всему готова и ко всему безучастна. Я велел ей садиться со мной в карету и приказал кучеру ехать в монастырь кармелиток.

В пути мы не обменялись ни единым словом. Перед воротами монастыря я вышел из кареты один и громко постучал. После долгого ожидания в окошке появилось лицо привратницы. Она раздраженно спросила, почему в такой час нарушают покой церковного учреждения. Я строгим тоном ответил:

– Я Кристоф де Бомон, архиепископ Парижа, и в соответствии с возложенными на меня обязанностями я могу в любое время суток проинспектировать монастырь кармелиток.

– Монсеньор!.. – пробормотала привратница.

Я просунул в окошко свой пастырский крест, который она поцеловала.

– Откройте! – приказал я.

Она открыла.

– Откройте вторую решетку! – вновь приказал я.

Когда приказание было выполнено, я спросил:

– Что может помешать мне увидеться с матерью настоятельницей?

– Ничего, монсеньор, – ответила мне бедная сестра. Она была взволнована, и вся дрожала. – Я покажу вам дорогу.

– Я знаю дорогу, – отрезал я. – Возвращайтесь к себе и принесите мне ключ от башни.

Это приказание также было мгновенно выполнено. Я запер привратницу в ее сторожке, вернулся к карете и велел монахине выйти из нее. Несчастную так лихорадило, что было слышно, как стучат ее зубы. Мы вместе зашли на территорию монастыря. Я запер наружную дверь, и мы оказались в полной темноте.

– Ведите меня к часовне, – сказал я.

Она наощупь двинулась в нужном направлении. Мы шли по длинным коридорам, даже не пытаясь приглушить звук наших шагов. На нашем пути попадались лишь запертые снаружи кельи. Можно было не опасаться, что кто-то следит за нами. Наконец мы добрались до хоров и зашли внутрь.

– Заберите вашу монашескую одежду, – сказал я своей спутнице.

Она повиновалась и, вернувшись, сказала:

– Увы, монсеньор, моя келья, как и все остальные, закрыта снаружи!..

– К вам заходят по ночам? – спросил я.

– Нет. Сестра-надзирательница лишь закрывает кельи на замок.

– Ключи хранятся у нее?

– Она отдает их матери-настоятельнице.

– Ведите меня к матери-настоятельнице.

Моя спутница задрожала, и я услышал, какое-то клокотание в ее груди.

– Я заслужила наказание! – с трудом прошептала она. – Мать-настоятельница безжалостна!..

Я повторил:

– Ведите меня!

Мы вновь шли по длинным коридорам.

Над дверью кельи настоятельницы, расположенной в центре второго этажа, горела лампа.

– Оставайтесь здесь, – сказал я монахине. – Стойте в конце коридора и ждите меня.

Она облегченно вздохнула и поцеловала край моей сутаны. Я пошел один и решительно постучал в дверь кельи настоятельницы.

– Кто осмелился?.. – спросила внезапно проснувшаяся настоятельница.

– Я Кристоф де Бомон, милостью Божьей и Святого Престола архиепископ Парижа.

– Монсеньор!..

Я услышал, как она в спешке набрасывает на себя одежду, после чего дверь резко открылась.

– В чем дело, монсеньор? – спросила она. – С чем связан визит вашего преосвященства в столь поздний час?

– Сестра, в Опере видели одну из ваших монахинь, – сказал я.

– Кармелитка в Опере!.. – воскликнула потрясенная настоятельница. – Такое невозможно!

– Мне доложили об этом сегодня вечером.

– Это невозможно! – повторила она. – Сейчас я вместе с вами проверю все кельи.

– А я не согласен, сестра, потому что я вам не доверяю…

– Монсеньор!.. – пробормотала она и отступила, не выдержав моего строгого взгляда.

– Дайте ключи, сестра! – повелительно сказал я.

Ключи лежали на молитвенной скамеечке. Она протянула мне их, склонив голову.

– Какой из этих ключей от вашей кельи?

Дрожащим пальцем она указала мне на ключ.

– Этого достаточно, сестра, все остальное я сделаю сам.

Я вышел и поступил с настоятельницей так же, как ранее поступил с привратницей: запер ее двойным поворотом ключа. Теперь весь монастырь был в нашем распоряжении. Монахиня подвела меня к своей келье, дверь которой я немедленно открыл. Пока я ждал за дверью, монахиня сняла мужскую одежду и надела монашеское одеяние. Отныне снять его ей уже не суждено. Возвращенную мужскую одежду я спрятал под своей сутаной.

– Теперь, – сказал я, – отдайте мне письма и портрет.

Она заплакала, отдала мне портрет и письма и простерлась ниц. Я благословил ее и ушел.

Поворачивая ключ в замке, я услышал, как она прошептала:

– Монсеньор, помолитесь за него!..

– Сестра моя, – сказал я бледной напуганной настоятельнице, ждавшей меня в своей келье, – то, что мне доложили, не соответствует действительности. Все монахини находятся в своих кельях. Но этот мир поражен нечестивостью, поэтому проявляйте бдительность… и, чтобы по праву носить имя матери, будьте не только справедливы, но и ласковы с сестрами…

– На этом завершился рассказ монсеньора, – сказала княгиня. – Вы и сами понимаете, бедный мой Дени, с каким почтительным интересом я его выслушала. Хочу напомнить вам об одном обстоятельстве, про которое вы, возможно, забыли: в монастыре у меня была любимая сестра, и звали ее Мари…

В тот же день я узнала о смерти кавалера де Рие, кузена Мари, убитого на дуэли под фонарем в десяти шагах от здания Оперы.

Этого кавалера звали Анри.

Получилось так, что я сидела на том самом месте, на котором накануне сидела моя любимая подруга, полумертвая от невыносимой боли Мари!

– Дочь моя, – промолвил, обращаясь ко мне, архиепископ, – в теологии есть одно понятие, над которым все посмеиваются, потому что не понимают его смысла. Я говорю о благодати, сопутствующей положению, которое занимает человек. Вы выслушали поучительную историю и теперь вам откроется смысл этого понятия. С точки зрения иерархии христианских ценностей, каждому положению, занимаемому человеком в этом мире, сопутствует своя благодать, а каждой функции, выполняемой человеком, свойственны свои характерные особенности. Вступая в брак, женщина дает обет, и именно поэтому она принадлежит своему семейному очагу, причем на тех же основаниях, на каких монахиня принадлежит своему монастырю. Если не брать крайних случаев, то можно утверждать, что воздвигать непреодолимую стену между двумя супругами – это, возможно, не столь скандально, но столь же плохо, как и проделывать в стене брешь для монахини-беглянки. И брак, и монашество – это те положения, которые человек занимает с Божьего благословления и на основании данного им обета. Вчерашняя женщина была, безусловно, виновна, вы же, благодарение Богу, пока еще только больны. Мой пастырский долг состоит в том, чтобы возвращать в лоно церкви заблудших овец, и неважно, заплутали ли они окончательно или только немного сбились с пути. Сегодня я поступлю так же, как поступил вчера, правда воспользуюсь совсем другим путем, потому что путь, ведущий в мир, прямо противоположен пути, ведущему в монастырь. Сегодня я повторю новозаветную фразу: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу». В этой жизни вы выполняете две функции: супруги и матери. Я верну вас к исполнению вашего долга.

Так вот, Дени, он поступил со мной так же, как поступил с Мари. Он привел меня в гостиную, в которой мы сейчас находимся.

К тому времени князь еще не вернулся. Мы нашли письмо, в котором я сгоряча простилась с ним навсегда, и уничтожили его, после чего вот уже пятнадцать лет я остаюсь счастливейшей из жен и самой счастливой матерью на свете…

Закончив свой рассказ, княгиня взглянула на часы. Был час ночи.

– Именно в это время мы с монсеньором отправились в путь, – с очаровательной улыбкой сказала княгиня. – Жермен, зайдите в гостиную!

Появился Жермен.

– Запрягайте карету, – приказала княгиня.

– Но ведь сейчас… – попытался возразить я.

– Вы намерены ослушаться? – нахмурив брови, спросила княгиня.

– Боже упаси, сударыня, но… дело в том…

Она взглянула на мой вызывающий наряд.

– Надо же! – со смехом сказала она, – все три истории случились в Опере, и только я одна избежала переодевания… Где вы оставили свою сутану, Дени?

– В заведении Феро, сударыня, на улице Дофин.

– Следуйте за мной, Дени… Жермен! Мы едем на улицу Дофин в заведение Феро.

Феро пришлось подняться с постели, так как в противном случае княгиня разнесла бы весь магазин в щепки. Мне вновь пришлось встать перед философским зеркалом, предлагающим прохожим познать самих себя, и во второй раз переодеться. Я избавился от наряда и шпаги и сел в карету. Архиепископ еще не ложился.

– Монсеньор, – сказала княгиня, – это я задержала у себя Дени, потому что сына и мужа не было дома… Этот мальчишка прекрасный рассказчик, и к тому же нам никто не мешал…

Одному Богу известно, что именно я рассказал княгине!

Не могу передать ощущение счастья, с которым я возвратился в комнатку за кабинетом, где уже была расстелена постель. А еще я с огромным удовольствием взглянул на толстенную рукопись «Пастырских напутствий». Укладываясь в кровать, я услышал, как княгиня говорит архиепископу:

– У него прекрасное сердце, но слишком горячая голова… Монсеньор прекрасно знает, что надо делать, когда у человека такой характер.

Я переписал все четыре толстых тома в старой орфографии и по Божьей милости с тех пор ни разу не бывал в Опере.

Приемы, которые устраивала маркиза, были двух видов: большие приемы и малые. Но независимо от масштаба приема все гости, которых просили рассказать историю, были людьми важными и известными. Однако, как мы знаем, известность известности рознь. Два человека могут быть одинаково важными персонами, но при этом один из них считается более интересной личностью, чем другой. Маркиза никогда не рассылала приглашений, но когда на роль рассказчика приглашали особо интересную личность, информация об этом мгновенно расходилась по всему Парижу. Именно поэтому на вечера Шатобриана и сэра Вальтера Скотта в гостиную маркизы набилось так много народу, что многие завсегдатаи даже высказывали неудовольствие. Подобным ворчунам маркиза всегда поддакивала и очень красноречиво сожалела о свалившемся на нее успехе.

Однако в душе она была страшно этому рада.

И вот наступил великий день. Можно сказать, величайший! В рассказчики записались господин де Мартиньяк[74], господин де Талейран-Перигор (!)[75] и одна юная дева, чей ранний успех взволновал в те дни весь парижский свет. Уже тогда ее звали Музой. Мы говорим о прекрасной и благородной Дельфине Ге[76].

Маркиза приказала, не привлекая внимания гостей, расставить между креслами табуреты.

Но, как все мы знаем, требуется совсем немного, чтобы самые прекрасные планы с треском провалились. На этот раз их осуществлению помешала погода. Тот день, как назло, выдался сырым и хмурым. К шести часам вечера задул сильный северо-восточный ветер, и тротуары начали покрываться тонкой коркой льда. Что бы ни утверждали истинные аристократы, лично я придерживаюсь того мнения, что в наше время пешеходы стали редкими птицами. Это наблюдение можно в первую очередь отнести к отечественным промышленникам-миллионерам, чей образ жизни регулируется полезной формулой Time is money[77]. И вообще ходить пешком нынче стало роскошью. Профессиональные ходоки жаловались мне, что на свое ремесло они тратят столько денег, что их хватило бы на содержание двух экипажей. Вот и в тот вечер пешком пришло совсем мало народу, правда, главным образом из-за того, что для зазевавшихся пешеходов гололед расставил на улицах столько ловушек, сколько их не ставил хитроумный король Людовик XI на лужайках королевской резиденции Плесси-ле-Тур. Что же касается большинства завсегдатаев, для которых привычно передвигаться в каретах, то их гололед также застал врасплох, как и их кучеров, не подготовивших колеса для поездок по скользким дорогам. В результате гостиная маркизы заполнилась только наполовину, и табуреты не понадобились вовсе.

Зато тех, кто явился, презрев все напасти – и колючий, как кинжал, восточный ветер, и туман, наполненный ядовитыми парами, и смертельно опасные тротуары, – можно с полным основанием считать первоклассными слушателями. Любой рассказчик почел бы за честь выступить перед столь благодарной аудиторией. Однако господин де Мартиньяк так и не явился. У него, надо полагать, обострилось воспаление седалищного нерва. Зато господин Талейран, который несмотря на свой болезненный вид в свои семьдесят два года чувствовал себя таким же могучим, как Пон-Нёф, явился строго к девяти часам и, прихрамывая на поврежденную ногу, вошел в гостиную, сопровождаемый всеобщим шушуканьем, которое зачастую дороже самой бурной овации. Всем известно, каким он был обаятельным, когда находился в добром расположении духа. Талейран поцеловал ручку маркизы и погрозил пальчиком прекрасной герцогине де ***, приходившейся ему племянницей и пассией. Затем он уселся в кресло, страшно довольный теплом щедро натопленного помещения, в котором быстро согревалась промерзшая одежда гостей. Нетерпеливые взгляды присутствующих так и впились в его морщинистое лицо. Знаменитая улыбка Талейрана в сочетании с огромными полузакрытыми глазами казалась очень странной и производила совершенно фантастическое впечатление. Внимательный наблюдатель уподобил бы ее смеси улыбок породистого кота и лукавой молодой женщины с очевидной примесью улыбки Вольтера, хорошо знакомой нам по его скульптурным портретам.

– Ну что, дорогой князь, мы готовы? – спросила маркиза.

– Я весь обратился в слух, – ответил Талейран, удобно устроившись в кресле и закинув здоровую ногу на больную.

Было непонятно, действительно ли он забыл о своем выступлении или только делал вид. Да и что можно понять, когда имеешь дело с таким прожженным дипломатом, тем более, что он одновременно исповедовал религию нормандского, английского, гасконского и карфагенского толка, но, как утверждала его прекрасная племянница герцогиня ***, не придерживался только истинной веры, которую ему заменяли все прочие религии. По аудитории пронесся вздох сожаления, на который господин Талейран не обратил никакого внимания.

– Сегодня ваша очередь, князь, – суховато заметила маркиза. – Послушаете в другой раз. Сегодня мы будем слушать вас.

Здоровая нога проворно описала круг в обратную сторону и коснулась пола. С лица Талейрана исчезла улыбка, и он сказал:

– Ах ты, Господи!..

– Вы собираетесь импровизировать, дядюшка, и хотите, чтобы мы в это поверили? – ввернула герцогиня, глядя в пол. Она всегда отводила глаза, когда пускала в собеседника парфянскую стрелу.

Господин Талейран

Господин Талейран нахмурил седые брови. Они были слегка присыпаны черной пудрой, поскольку их владелец был кокетливее любой женщины. Всю жизнь он высмеивал все и вся, но не любил, когда посмеивались над ним.

– Послушайте, дамы, – сказал он добродушным тоном. – Я собираюсь дать вам мудрый совет. Пользуясь выражением госпожи герцогини, хочу попросить вас не требовать от меня импровизации, поскольку импровизатор я весьма посредственный. Давайте перенесем мое выступление на будущую среду, и тогда я расскажу вам…

Эти слова вызвали громкий протест присутствующих.

– Просим вас! – умоляющим голосом воскликнула маркиза. – Расскажите хотя бы про одну крохотную дипломатическую авантюру, только про одну!

– Дипломатия в пересказе выглядит страшно нелепо, дорогие дамы!

–Хорошо сказано!– воскликнула Наиветта (миниатюрная графиня де Оре-д’Анжорран).– Вы так мастерски выдумываете бонмо![78]

– Поскольку мне стали приписывать то, чего я не говорил, милая дама, я умолкаю.

– Князь! Князь! Вам не удастся увильнуть!

– Дядюшка, расскажите нам поучительную историю, – предложила герцогиня.

– Почему бы нет, сударыня? – живо отозвался дипломат, бросив на нее недобрый взгляд. – Я знаю одну такую историю, которая научит вас с уважением относится к людям почтенного возраста, обладающим непростым характером… Но эту историю я расскажу только лично вам, моя прекрасная племянница, – договорил он, изобразив на лице приторную улыбку. – Мне известно, что нехорошо заставлять себя ждать, тем более утомленных ожиданием слушателей. Готовы ли дамы стерпеть историю, действие которой происходит в ином мире?

– В этом нет сомнения! – воскликнула маркиза.

Все лица прояснились, и присутствующие приготовились услышать нечто такое, отчего они обязательно должны содрогнутся. Считалось, что вечер удался, если темой рассказа было что-то подобное. Тем временем сквозь плотно заделанные окна в помещение проник туман, и его клубы прозрачной вуалью накрыли пламя свечей. В камине погас огонь, и дрова теперь медленно тлели. За окном завывал ледяной зимний ветер.

Талейран не спешил начинать свой рассказ. Он всегда любил сначала произвести впечатление, а затем, играючи, воспользоваться им, обратив замешательство аудитории в свою пользу.

– Прошу прощения, – сказал он. – Я оговорился. История, которую я расскажу, произошла не в ином мире, а в Новом свете.

В ответ раздались голоса, в которых чувствовалось скрытое разочарование:

– Князь, рассказывайте все, что хотите!

–Тем не менее,– начал Талейран, напустив на себя мечтательный вид,– в моем рассказе речь пойдет о вещах, которые я назвал бы сверхъестественными… Вам известно, дамы, что я некоторое время жил в Америке, где, как утверждают мои биографы, занимался коммерцией, а заодно и еще кое-какими делами. Мой несчастный друг господин де Лафайет выполнял там странную работу: он способствовал укреплению этой нации, которая во имя свободы поедает себе подобных. Я люблю свободу, и мне это часто ставят в упрек. Но я сдержанно отношусь к республиканской свободе. Не знаю по какой причине, но в республиканской свободе заложено кошмарное противоречие. Мне не хотелось бы распространяться на эту тему, и поэтому я умолчу о французской республике, глаза которой налиты кровью, как у быка на арене. Не буду говорить и о Риме, где рабов скармливали рыбам, и ни слова не произнесу о гнусной и прелестной Венеции, потому что после всего, что натворили разнузданные литературные варвары, любое упоминание о ее кровавых тайнах воспринимается, как прописная истина. Говорить я буду только о Соединенных Штатах, и этого будет довольно. Скоро вы сами в этом убедитесь.

Наши доморощенные республиканцы потратили немало сил на возвеличивание американского народа, который в действительности нисколько не велик. Достаточно упомянуть простейшую конституцию Соединенных Штатов, которая лишь на четверть сложнее нашей, поскольку в ней к упомянутым у нас трем основополагающим ветвям власти добавлен четвертый механизм, а именно верховный суд, который отрицает и даже извращает законы и непрерывно привносит в законодательную систему такую сумятицу, с которой не справится ни один адвокат, будь он хоть самим дьяволом. На самом деле это не верховный суд, а верховный путаник, простите мне такое слово, и только английское законодательство, взятое в целом, можно считать еще более запутанным, чем законодательство Соединенных Штатов.

А еще в Соединенных Штатах, как и в Англии, доминирует одна навязчивая идея или, если хотите, особое ощущение, которого напрочь нет у нас. Там оно именуется национальным духом. Мы, французы, являемся нацией благородных людей. Мы благородны и хорошо воспитаны и, возможно, по этой причине так низко себя ценим. В отличие от нас, американская нация – это толпа торговцев. Их национальное самоощущение основано на эгоизме, и они чванятся им, как истинные холопы. К сказанному стоит добавить, что характер человеческих пороков заметно меняется, когда мы переходим от индивидуального уровня к массовому. Чванство целой нации, взращенной на почве эгоизма, я называю патриотической спесью.

Я придумал исключительно для личного пользования огромное количество словесных клише, своего рода этикеток. То, что на них написано, понятно только мне. Я называю английским лоском нашу очень забавную готовность восхвалять все, что приходит к нам извне, а французским барахлом – некий противоположный предрассудок, который глубоко укоренился в англо-саксонской расе. Еще одним, более сложным, словосочетанием я обозначаю главный принцип англо-американской политики. Звучит оно так: Продвигайте ваши товары. И знаете, к какому выводу я пришел? Английский лоск, как противоположность французскому барахлу, служит главным украшением принципа «Продвигайте ваши товары». При этом заметьте, что в наши дни я остаюсь последним сторонником английского альянса!

Вам это, как я вижу, не интересно. А не надо было заставлять меня импровизировать! Если я еще хоть раз замечу, что госпожа герцогиня зевает, то умолкну навсегда. Мы здесь не на Венском конгрессе!

Таким образом, американцы, как и англичане, себя восхваляют, а нас принижают, потому что они плохо воспитаны и очень амбициозны, тогда как мы хорошо воспитаны, но до идиотизма наивны и не требовательны. Прославляя их, мы тем самым принижаем себя. Франция может гордиться только своими солдатами и французским остроумием. Правда, за то и за другое приходится дорого платить.

В Соединенных Штатах хорошо лишь то, что этих штатов не так уж и много. Люди за океаном истово верят в прогресс промышленности, и большинство американцев больше ни во что не верит. Вера в прогресс – это своего рода рычаг развития. Во второй половине нашего века Союз американских штатов преодолеет последствия многочисленных банкротств и достигнет высокого уровня материального процветания.

Никакие другие виды процветания этой стране не доступны, пока она будет оставаться Союзом штатов. На этой земле никогда не расцветут ни искусство, ни поэзия. Когда-то давно я видел сон, который может стать явью лишь через много лет после моей смерти. Во сне я увидел проблески света во мраке их грубых нравов, которых в наше время следует стыдиться. Мне снилось, что американский народ устал от скандального поведения его судей, от безнравственности законодателей, устал от того, что граждане устраивают перестрелки на улицах, от всевозможных абсурдных жестокостей, на которые закон закрывает глаза и которые угрожают чести женщин и жизни любого прохожего. Во сне американский народ горячо приветствовал эти проблески света, а мне казалось, что это были блики, отбрасываемые чьей-то саблей. Из всего увиденного я сделал вывод, что к 1900 году в Соединенных Штатах сформируется великолепная нация, процветающая под властью короля или императора.

Как я уже говорил, они отринули большинство верований нашей старой Европы. Вместо них они придумали собственные верования, которые вскоре пересекут Атлантику и окажутся у нас. Семь лет тому назад, живя в Англии, я оказался в гостях у маркиза Уотерфорда, и там я впервые услышал об одном американском медиуме. Звали его Какстон, проживал он в Балтиморе и запросто беседовал с духом Эскулапа, который в прежние времена был богом медицины. С помощью этого духа он довольно успешно лечил людей…

–Князь,– перебила его маркиза,– я впервые слышу это слово. Вы сказали медиум?

–Похоже, уважаемая дама, вы не знаете, что оно означает. Это латинское слово, которое буквально означает средний. Американцы неважные знатоки латыни и, как я понимаю, они вкладывают в это слово такой смысл: медиум – это посредник между живым человеком и мертвой душой, блуждающей в пространстве…

– Разве в Америке души умирают? – спросила герцогиня.

– Я неправильно выразился, – уточнил рассказчик, – я хотел сказать души усопших. Этот самый Какстон демонстрировал настоящие чудеса. Например, он позволил мне коснуться руки Франклина…

– Франклина! – зашушукались гости.

– И такое случилось семь лет тому назад? – воскликнула маркиза.

– В какую эпоху жил Франклин? – спросила Наиветта.

–Национальное собрание Франции объявило траур по поводу его смерти, который продолжался до девяносто первого года[79], – ответил Талейран.

– И вы дотронулись до его руки?

– Постарайтесь меня понять. Я был близко знаком с этим знаменитым американским деятелем. На указательном пальце его правой руки был очень глубокий и заметный шрам, оставшийся после сильного ожога, который он получил во время испытаний первого громоотвода. Я был один посреди гостиной маркиза Уотерфорда, когда Какстон, державший меня за правую руку, вызвал дух Франклина. И тут я своей левой рукой ощутил очень холодную руку, на указательном пальце которой был шрам Франклина…

– Возможно ли такое? – прошептала маркиза.

– Князь, – спросил граф де Корбьер, коллега и друг министра де Виллеля, – вы настаиваете на этом?

– Зачем настаивать? Я просто это сказал, – несколько высокомерно отозвался Талейран.

– Признайтесь, что иногда вы посмеиваетесь над нами, – рискнула вставить маркиза.

– Я бы сказал, частенько… – уточнил господин де Ришелье.

– Всегда! – заявила прекрасная герцогиня.

– Никогда! – веско произнес князь. – Я всю жизнь говорю только правду. Не моя вина, что все воспринимают ее, как сарказм.

– Но позвольте, дорогой дядя, – сказала герцогиня ***, – вы правда верите, что это чрезвычайное событие имело место?

– Я всему верю, племянница.

– Вы хотите сказать…

–Что я ни во что не верю, не так ли? Столь банальное утверждение не достойно вас, герцогиня, во-первых, потому что это нонсенс, а во-вторых, оно звучит слишком банально…– Нет,– продолжил Талейран,– верить всему не значит ни во что не верить! Я говорю, что верю всему, потому что в течение своей жизни я видел слишком много чудес, чтобы позволить какому-то пошлому сомнению затмить мой разум. Я верю всему, что не является невозможным – я понятно изъясняюсь?– потому что на моих глазах происходили даже невозможные вещи. Уж не считаете ли вы, что мой жизненный опыт напрасен?.. Если какой-нибудь поэт воспоет для вас, перевирая все возможные имена, величественную эпопею Империи, чудеса, творившиеся Наполеоном, и еще большее чудо его падения, то вы, любительница толковать об истинной вере, не поверите ему. Уж я-то вас знаю. Вот я сейчас упомянул Франклина. А разве не вы, или вам подобные, во все горло смеялись над ним, когда он с помощью железной клетки пытался приручить молнию? Разве не вы были автором той карикатуры, на которой Франклин был изображен в виде Страшилища, грозящего тучам своей жалкой шпажонкой? Вы отрицаете это? Вы действительно были тогда слишком молоды и не несете ответственность за слова и дела ваших предков. Но остается еще пар! Я был свидетелем того, как вы насмехались над этим монстром, который непременно уничтожит вашу касту и обеспечит всеобщее равенство людей. Я утверждаю, что пар будет действовать решительнее самого кошмарного якобинца, и еще до конца века он снесет все ваши замки до последней башенки, собьет эмаль с ваших гербов и не оставит ни единой жемчужины на ваших геральдических коронах! Я верю, что пар станет могущественным министром короля, имя которому Деньги, и распространителем самого опасного, по утверждению Наполеона, взрывчатого вещества, имя которому Идеи. Я верю тому, что вижу, а также тому, чего не вижу, потому что я близорук. Я верю тому, что знаю, а также тому, чего не знаю, потому что жизнь заставляет меня познавать неведомое. Я верю, потому что слишком часто сомневался, а также потому, что однажды понял, что сомнение – это признак слепоты. Я верю, потому что видел, как разверзались глубокие бездны, и как они поглощали гигантов, а происходило это оттого, что гиганты сомневались и своим сомнением рыли эти бездны…

Я понимаю, что вам совсем не интересно меня слушать. Я это чувствую, и мне это неприятно. Но вы сами заставили меня импровизировать. И все же я доведу свой рассказ до конца. Вторым медиумом, которого я видел, тоже был американец. Это был высокий молодой человек с розовым лицом и длинной светлой бородой. Чтобы оживить ваше угасающее внимание, хочу сразу предупредить, что на этот раз вы услышите весьма занятный анекдот. Какстон позволял коснуться руки умершего, а Дэвид Хаммер обычно демонстрировал усопших в зеркале, а когда требовалось, то и без помощи зеркала.

Это история ушедших дней. Она печальная и трогательная. Я хотел бы, что бы вы почувствовали ее очарование подобное тому, какое чувствуется в произведениях моего дорогого недруга виконта де Шатобриана. Я встретился с Дэвидом Хаммером в Эпсли-Хаузе в доме его милости герцога Веллингтона[80], где он за деньги проводил спиритический сеанс. В данном случае я бы не хотел, чтобы меня спрашивали, верю я или не верю. Это не имеет значения. Я это видел. Я утверждаю, что видел это.

В тот момент, когда я вошел в гостиную его милости, Хаммер стоял перед зеркалом, которое он почти полностью загородил своими вытянутыми руками таким образом, что пальцы касались его краев. Прежде я ничего не знал об этом человеке и почти не был знаком с тем, чем занимаются ему подобные. Однако я сразу догадался, в чем состоят его действия. Можно сказать, что в гостиной я видел только его. Я не мог различить лиц собравшихся, хотя там присутствовало немало знаменитых людей. Даже сам герцог Веллингтон исчез из поля моего зрения, хотя он стоял прямо передо мной, и именно сквозь него я устремил свой взгляд на зеркало. Зеркало притягивало меня к себе, словно оно было зачаровано, и сейчас я понимаю, что в тот момент я испытал страстное желание проникнуть в суть этой тайны.

Мое физическое состояние было очень странным. С одной стороны, я ощущал невероятную слабость, но одновременно чувствовал, что стал таким легким, что мог, как перышко, взлететь от дуновения ветра.

Дэвид Хаммер стоял ко мне в профиль и не мог меня видеть. Однако он меня чувствовал, позвольте употребить такое выражение. Возможно также, что он видел меня не глазами, а каким-то другим органом. Я в этом уверен, потому что он вытер пот со лба и сказал:

– Вошедший в гостиную был с ним знаком.

О ком он говорил? Я этого не знал. Сердце мое сжалось, и в груди возникло неприятное ощущение.

– Так и есть, – тихим голосом произнес герцог. – Князь действительно был с ним знаком. Его присутствие вам мешает?

– Нет… но оно оказывает воздействие… Шарль-Морис де Талейран-Перигор является медиумом!

Услышав это слово, я содрогнулся и словно очнулся от сна. Я очень точно описываю свое состояние, потому что до этого момента я находился как бы в полусне. Я увидел его милость и поприветствовал его, а также понял, что на меня устремлены взгляды всех присутствующих. Знаете, я хоть и старый человек, но и поныне боюсь показаться смешным. Почувствовав, что мое лицо заливает краска, я пробормотал:

–Я действительно могу быть медиумом. Ведь мог же господин Журден[81] говорить прозой!

Услышав эти слова, Хаммер резко повернулся и бросил на меня разгневанный взгляд. Поначалу я даже не понял, что он разгневан, но затем возникло такое ощущение, словно меня ударили. Я сразу почувствовал непреодолимое желание объясниться с Хаммером и подошел к нему, имея намерение заговорить с ним. Но тут мой взгляд упал на зеркало, и сквозь пальцы медиума я разглядел светлые кудри, обрамлявшие бледный лоб.

Я отшатнулся и воскликнул:

– Вот она! Она там! Я узнаю ее… она по-прежнему прекрасна!

Герцог резко оттолкнул меня в попытке увидеть то же, что видел я, но так ничего и не увидел.

Тут я должен заметить, что магическое зеркало Дэвида Хаммера вступало в контакт только с теми, по чьей просьбе вызывались духи. Именно поэтому увидеть изображение должен был герцог, а не я. Однако я видел, а его милость нет.

– Что вы видите? – отрывисто спросил меня герцог.

– Я вижу Анну-Марию Уэлсли, вашу племянницу, вторую дочь вашего брата.

По гостиной пронесся ропот. Все то время, что я находился в доме герцога, при мне никто не произносил этого имени.

– Вы знали, что она умерла? – тихим голосом спросил герцог.

– Да, милорд. Прошлой осенью маркиз Уэлсли сообщил мне эту печальную новость.

– Да, очень печальную!.. – повторил он и быстро заморгал, пытаясь сдержать слезы. – Очень печальную… Мария была моей крестницей… Вместе с ней из этого дома исчезла радость…

Он повернулся к зеркалу и испустил громкий крик. Роберт Пиль[82] едва успел добежать до него и подхватить, чтобы он не упал. Герцог тоже увидел! Однако, придя в чувство, он отказался что-либо говорить. Более того, он распорядился, чтобы об этом случае ему никогда не напоминали.

Должен сказать, что в Лондон я явился вовсе не для того, чтобы встречаться с медиумами и усопшими. Это был тяжелый период, когда приходилось решать вопросы исключительной сложности. Вскоре я забыл о Дэвиде Хаммере, и могу вас уверить, что, если бы мне после возвращения в Париж и завершения одной из самых непростых дипломатических миссий напомнили о происшествии в гостиной Эпсли-Хауза, я был бы крайне удивлен. В Париже, как вам известно, я вновь встал в оппозицию к правительству, задания которого в тайне от всех исполнял, и все пошло своим чередом.

После известной истории с документами, переданными моими друзьями, за мной закрепилась репутация человека, не имеющего постоянных политических взглядов. Меня могли бы обвинить в предательстве за то, что я отвернулся от человека, на которого указала рука Господня. Однако в ответ я могу сказать, что всю жизнь служил только одному хозяину – своей родине!

Однажды, вернувшись домой, я обнаружил карточку с именем Фрэнсиса Нотомба. Внизу карандашом было написано: «Мне поручено передать письмо от Вашингтона». Тут возможны были два варианта: либо письмо пришло из города Вашингтона, где у меня много знакомых в правительственных кругах, либо речь шла о письме самого Джорджа Вашингтона, знаменитого основателя Соединенных Штатов, которое кто-то решил предложить для моей коллекции автографов. Я положил карточку на полку камина и за неимением других дел улегся спать. Уснул я, как обычно, очень быстро и сразу увидел невероятно странный сон, о котором не могу не рассказать. Во сне я увидел балтиморского Какстона, нашего первого медиума.

Не знаю, по каким признакам я догадался, что он мертв, но он действительно был мертв. Он шел прямо на меня и держал за руку свою сестру Элен, которая тоже была мертва. Хочу заметить, что мне ничего не было известно о жизни и смерти его сестры, о которой я даже никогда не слышал. Однако я узнал ее, словно мы были близко знакомы, и почувствовал к ней искренний и давний интерес. Это была довольно красивая особа, высокая и на вид очень хрупкая. Посередине ее бледного лба виднелось круглое черное отверстие с тонкой фиолетовой каймой по краям. Это было типичное пулевое отверстие. Во сне меня это нисколько не удивило. Она была убита своей соперницей на пороге дома сэра Френсиса Нотамба, за которого собиралась выйти замуж. Этот сон длился всю ночь, и странность его состояла в том, что все это время брат и сестра шли по направлению ко мне, но так и не смогли приблизиться.

Разбудил меня мой слуга. Было уже начало дня, и слуга доложил, что ко мне явился сэр Нотамб, тот самый, что доставил письмо из Вашингтона. Услышав это имя, я страшно разволновался и вспомнил, что оно упоминалось во сне. И тут я понял, что никогда не был знаком с Элен Какстон, сестрой медиума, с которым встречался только один раз, и не имею ни малейшего представления об убийстве, обстоятельства которого были обозначены в моем сне во всех деталях. Я выскочил из кровати и попытался избавиться от наваждения. В этот момент ко мне в спальню вошел сэр Френсис Нотамб. Это был высокий молодой человек с мягкими и словно размытыми чертами лица, на котором застыло мечтательное выражение. Его светло-голубые глаза были полуприкрыты веками. Казалось, они боятся света. Был он печален и как-то болезненно смущен. Бормоча какие-то английские слова, он протянул мне большой конверт из плотной бумаги, на котором мое имя и мой тогдашний адрес были написаны рукой Джорджа Вашингтона.

Ошибки быть не могло. В свое время мы много раз беседовали с ним на разные не связанные с политикой темы, а после его отставки вели активную переписку до самой смерти Вашингтона, из-за которой мое последнее письмо осталось без ответа.

Признаюсь, что, когда я распечатывал конверт, моя рука немного дрожала. Письмо было датировано 19 августа 1826 года[83]. Это был ответ на мое последнее письмо…

Я был удивлен не меньше вас, уважаемые дамы. Мне сразу пришло в голову, что, скорее всего, тут имеет место, наглое мошенничество. Но чтобы заниматься мошенничеством, требуется мотив. А какой может быть мотив у молодого Нотамба? Он и без того был очень богат, и это письмо никак не могло быть связано ни с его, ни с моими интересами.

Я спросил, где он взял это письмо, и нисколько не удивился, когда услышал ответ:

– Мне передала его Элен.

– Элен Какстон?

– Конечно.

– Она передала вам его до вашего отъезда из Лондона?

– О, да, – сказал он. – В Париже мы не часто видимся.

Мне было крайне неловко спрашивать у него, умерла ли именно эта Элен, поэтому я сформулировал свой вопрос так:

– Намереваетесь ли вы в скором времени вступить в брак с Элен Какстон?

Он с крайним удивлением взглянул на меня, а затем его глаза наполнились слезами.

Он явно не был сумасшедшим. Просто он жил в мире, отличном от нашего и соображал крайне медленно. Его присутствие стесняло меня, но его личность была мне интересна. В его присутствии я смущался, как смущаются в разговоре с маленьким ребенком, когда не знаешь, как надо говорить, чтобы ему было понятно.

– Вы впервые в Париже? – спросил я.

– О, да! – ответил он.

– А с какой целью вы приехали?

– Чтобы умереть в этом городе.

Не успел я отреагировать, как он вздрогнул и принялся что-то искать в своих карманах.

– Я совсем забыл передать вам письмо от Роберта Пиля! – сказал он.

Я быстро пробежал глазами письмо. В нем Роберт Пиль рекомендовал мне господина Нотамба, своего молодого кузена и наследника огромного состояния, страдающего от странного заболевания, причиной которого стала глубокая печаль. В письме подробно излагалась история, случившаяся с госпожой Какстон, которую убила женщина выстрелом из пистолета. Пиль сообщил также, что после ее смерти Френсиса Нотамба постоянно мучают галлюцинации. Ему все время кажется, что он видится со своей невестой, и она даже передает ему некие материальные предметы. Мой английский друг умолял меня, чтобы я любым путем познакомил Френсиса с какими-нибудь молодыми людьми, способными развлечь его и избавить от навязчивой идеи, которая неизбежно доведет беднягу до сумасшествия.

Я пригласил господина Нотамба на ужин. Тем же вечером я свел его с полудюжиной специально отобранных мною молодых атташе, способных развеять тоску даже у королевы Артемисии[84]. Таким образом я выполнил свой долг, но мне хотелось сделать что-то сверх того. Известно, что я не склонен чрезмерно усердствовать. Но в данном случае я старался, как мог. Я следил за своими атташе, подталкивал их к активным действиям и буквально лез из кожи вон, чтобы добиться выздоровления молодого англичанина. Делал ли я это ради моего друга Роберта Пиля? В какой-то степени. Или под впечатлением от недавнего сна? И такое может быть. Но главным образом я действовал ради самого Френсиса Нотамба! Я начал испытывать к этому молодому англичанину поистине теплые чувства. Правда, эти чувства были весьма странные, как и все остальное, что имело касательство к моему сегодняшнему повествованию. Доходило до того, что я начинал думать о нем в разгар очень важных занятий. Иногда его образ столь неожиданно вторгался в мое сознание, что я вздрагивал, словно он рукой коснулся моего плеча или пожал мне руку. Если дозволяется судить о себе самом, то я могу с уверенностью утверждать, что меня вряд ли можно заподозрить в склонности к сверхъестественным проявлениям. И тем не менее в те дни мне начинало казаться, что я становлюсь ясновидящим.

Однажды вечером меня посетил другой медиум, Дэвид Хаммер, тот, что накладывал руки на зеркало. Он был очень беден. Чтобы прокормится, Хаммер занимался магнетизмом балаганного толка и возил с собой одну несчастную женщину, которая считалась ясновидящей и умела впадать в транс. Не подумайте, что я отзываюсь о нем с пренебрежением. На самом деле я верю в магнетизм, как, впрочем, и во все остальное. Вместе с маркизом де Пюисегюром я даже изучил все, что можно изучить по этому вопросу, и пришел к выводу, что магнетизм живых существ – это неоспоримый факт, аналогичный таким природным явлениям, как электричество или свет. Тем не менее я не верю разного рода шарлатанам, которые спекулируют на этом явлении исключительно ради того, чтоб прийти к совершенно идиотским выводам. Никто не станет отрицать, что с помощью ружейного кремня и куска железа можно зажечь огонь, но даже страдающему от холода я не пожелал бы разжигать костер таким ненадежным способом. Магнетизм может со временем стать наукой, в чем, правда, я не совсем уверен, но для этого ему следует руками и ногами отгонять от себя разных бродячих мошенников и невежественных академиков.

Я спросил у Дэвида Хаммера, может ли он вызвать дух мисс Какстон. Он потребовал от меня весьма кругленькую сумму и пообещал, что мы сделаем это в ночь с субботы на воскресенье на следующей неделе. На тот вечер я назначил в своем доме на улице Сен-Флорантен дипломатический прием. Мой друг Френсис Нотамб явился на него и беседовал с русским послом, который был поражен эрудицией столь молодого человека и его глубоким знанием философии. Совсем забыл сказать вам, дамы, что сэр Френсис – это истинный кладезь познаний, и что Дугалд Стюарт, знаменитый ученик Рейда и наставник наших Жоффруа и Кузена, считал его выдающимся психологом. Я упустил это из виду, потому что сейчас меня занимает совсем другая мысль, которую собираюсь озвучить, и услышав которую вы непременно сочтете меня невыносимым скептиком. Я намерен признаться вам, что верю в философию гораздо меньше, чем в магнетизм. То, что называют философией, представлено большим количеством более или менее крупных авторитетов и множеством концепций, как остроумных, так и откровенно смешных, однако в самой философии я не нахожу никакой основополагающей идеи, вокруг которой стоило бы концентрировать столько бесполезных усилий. Локк мне интересен, Декарт меня захватывает, а Лейбниц удивляет. Правда есть еще Ларомигьер, который нагоняет на меня скуку. Однако сейчас я и слышать не хочу ни о Лейбнице, ни о Декарте, ни о Локке. Все они ищут человека с помощью фонаря, в котором не горит фитиль, а наша нынешняя философия, представленная молодой и симпатичной школой эклектики, собрала все старые фонари, в которых даже не вставлены свечи, взгромоздилась на натянутую веревку, с невероятным самомнением пляшет на ней и кричит во все горло: «Наконец-то найден источник света!» Я, разумеется, не настолько добродетелен, чтобы требовать честности от какого-то жонглера, однако я желаю, чтобы он развлекал не только себя, но и меня. Слишком уж низко упал уровень людей, захвативших профессорские кафедры и предающихся на них интеллектуальному и моральному жонглированию.

Русский посол хотел увезти Нотамба в Санкт-Петербург и представить его при дворе, но Френсис отказался, не сообщив причин отказа. Я спросил его, почему он не желает ехать в Санкт-Петербург, и он ответил, что Элен, похороненная на кладбище Ричмонда, не сможет последовать за ним в такую даль… Он явно был еще крайне далек от выздоровления.

Последней надеждой оставался Дэвид Хаммер. Как только гости покинули мой дом, я вскочил в карету и отправился к нему. Хаммер жил на шестом этаже старого дома, находящегося в квартале Марэ на улице Сен-Поль. Там он занимал одну комнату, в которой, помимо него, проживала его подруга ясновидящая. Понятно, что условия жизни Хаммера в Париже были гораздо хуже, чем в Лондоне. Его подругой оказалась очень молодая женщина. Когда я вошел, она спала на отвратительной софе, повернувшись лицом к стене. Дэвид королевским жестом указал на жалкую обстановку своего жилища и сказал: «Вот в каких условиях ютится наука!»

Помню, я еще подумал, что в этом мире есть только одно слово, более заезженное, чем слово наука. Это слово свобода.

Дэвид Хаммер наложил руки на зеркало. Полагаю, что за те деньги, что я ему заплатил, он действовал очень добросовестно, но никто так и не явился. Зеркало отражало лишь десять пальцев ясновидца и мое собственное лицо. По несчастному градом тек пот, что свидетельствовало о его старании. Глаза у него чуть не вылезли из орбит, но все было напрасно: в ту ночь мисс Какстон не пожелала покидать кладбище в Ричмонде.

– Надо действовать по-другому, – сказал Хаммер и повелительным тоном позвал: «Элен!»

От неожиданности я вздрогнул и сразу услышал, как кто-то зашевелился у меня за спиной. Я почему-то подумал, что сейчас увижу Элен Какстон, и обернулся. Оказалось, что подруга Хаммера резко вскочила с софы. Но при этом оказалось, что подруга и есть Элен Какстон!

Во всяком случае ее было не отличить от той молодой особы, которую я увидел во сне, после того как в первый раз получил визитную карточку Френсиса Нотамба. Подруга направилась ко мне, а я от неожиданности вскрикнул и отступил назад. Подруга подошла ближе к свету, чтобы лучше меня рассмотреть. Она оказалась весьма красивой, но выглядела изнуренной и бледной. На лбу у нее четко выделялся шрам, круглый, как пулевое отверстие.

Мне бы не хотелось, милые дамы, чтобы вы пытались найти нечто сверхъестественное там, где его нет. В данном случае имело место не воскрешение, а очень странное совпадение. Перед тем как покинуть жалкую комнату Дэвида Хаммера, я узнал, что подругу зовут Элен Орденер. Она была дочерью ирландского нищего, который зарабатывал на жизнь тем, что в сильный дождь укладывал перекидные мостики через ручьи, бегущие по лондонским улицам. Она работала гладильщицей, и рану ей нанесла напарница, запустившая в нее горячим утюгом для кружев.

В то время в Париже проживала одна почтенная особа, баронесса Лоутон-Перси Кроскейм, которая, как и я, интересовалась судьбой Френсиса Нотамба. Я решил посоветоваться с баронессой и на следующий день отправился к ней домой. Она выслушала рассказ о моем странном визите и сказала:

– Осталось узнать, действительно ли они так похожи, ведь настоящую Элен вы видели только во сне.

Я был поражен очевидной справедливостью ее вывода. Сам я до такой степени проникся доверием к первому впечатлению (хотя доверие совсем мне не свойственно), что и не подумал усомниться в своих догадках. Теперь же меня раздирало любопытство, и мне очень хотелось докопаться до истины. Я пригласил Элен Орденер в свой сад и объяснил, что именно от нее требовалось. Она всего лишь должна была пройти по аллее сада, после чего сразу скрыться за деревьями. Сам я встал у окна вместе с сэром Френсисом Нотамбом и завел с ним разговор на волнующую его научную тему. И вот, пока он развивал один из своих любимых тезисов, мимо окна прошла некая молодая женщина. При виде ее Френсис резко побледнел, что-то пробормотал и умолк. Я был вынужден схватить его за руку, чтобы помешать ему выпрыгнуть в окно.

Все происшедшее меня нисколько не удивило. Я заранее был уверен в том, что между ними есть сходство. Тем не менее я спросил, что он видел в окне, и его ответ меня ошарашил. Сказал он следующее:

– Дорогой князь, мне кажется, что я схожу с ума!

Но почему только сейчас его посетила мысль о безумии, ведь его давно мучали видения? Разгадка этой тайны оказалась крайне прискорбной.

С этого дня Френсис Нотамб впал в тоску, и его здоровье еще больше пошатнулось. Славная баронесса была в ужасе. Пытаясь найти выход из создавшегося положения, она как-то предложила:

– А что, если мы оживим Элен?

Я понял ее с полуслова. Конечно, то, что она предложила, было лишь женской уловкой, романтической и довольно смелой. Правда, надеяться на то, что уловка возымеет реальное действие, было бессмысленно. Если судить по внешности Элен Орденер, она никак не могла рассчитывать на то, чтобы стать леди Нотамб. Даже если бы удалось обойти правовые и религиозные запреты на такого рода мошеннические действия, это все равно ничего бы не дало, и состояние Френсиса могло бы только ухудшиться.

Пока я колебался, сэр Френсис таял на глазах…

Я выдал Дэвиду Хаммеру двести луидоров и забрал Элен Орденер к себе. Это была настоящая лондонская дикарка, не понимавшая разницы между добром и злом, не ведавшая, в чем состоит смысл слова честь, и имевшая самое смутно представление о Боге. В мире есть только одна по-настоящему бездонная пропасть – это варварская лондонская нищета. Тот, кто вздумает зажечь свет в той ужасающей тьме, добьется лишь одного: весь мир содрогнется от ужаса. Элен Орденер была плоть от плоти этого вместилища языческих душ, однако в своем сердце она не хранила зла. Как раз наоборот, ее жалкая душа была пронизана добротой и покорностью. Я поселил ее у леди Лоутон-Перси, которая попыталась придать ей человеческий вид и взялась за ее образование и воспитание. Однако время сильно поджимало, потому что сэр Френсис Нотамб все больше походил на привидение.

Мы представили их друг другу. К тому времени его дух уже настолько ослаб, что он совсем не удивился. Френсис коснулся пальцем шрама на лбу Элен Орденер, сел рядом с ней и надолго замолчал.

– Когда нам лучше пожениться? – прошептал он. – До того, как я умру, или после?..

– Вы ведь вновь ее обрели, – возразила баронесса. – Зачем же думать о смерти?

– Ах, я не знаю!.. – сказал он. – Я столько страдал!.. Я так долго ждал!..

Все мои надежды разом рухнули, но леди Лоутон-Перси эта неудача только подхлестнула. Элен прониклась искренним сочувствием к молодому человеку, который показался ей очень красивым и очень несчастным. Она великолепно играла свою роль. Через три дня состояние Нотамба заметно улучшилось, и мы даже стали свидетелями того, как он улыбнулся…

Роковые события произошли 19 апреля прошлого года. Мы вчетвером собрались в салоне баронессы. Нотамб с детским любопытством разглядывал содержимое недавно доставленной корзинки с подарками жениха невесте. Неожиданно его сморила сильная усталость. Он уселся на софе, а Элен осталась рядом с корзинкой.

– Князь, – спокойным голосом промолвил Френсис, – теперь я вижу их обеих.

Он взглядом указал на корзинку. Элен Орденер одна стояла у стола и беззаботно разглядывала кружева и свадебный убор. Я внимательно посмотрел на Нотамба. Бледное лицо Френсиса было абсолютно безмятежно. Меня насторожило лишь то, что его зрачки потускнели и стали неподвижными.

– Почему корзина только одна, а не две? – без какого-либо волнения спросил он меня.

Леди Лоутон-Перси от изумления раскрыла рот и вопросительно взглянула на меня. Что я мог ответить? Я лишь молча застыл, чувствуя, как моя душа наполняется благостным ожиданием, обычно предшествующим катастрофе.

– Элен! – позвал Нотамб.

Она оторвалась от корзинки и присела рядом с ним на софе. Он протянул ей правую руку.

– Элен! – вновь позвал он. На этот раз немного громче.

Юная невеста с удивлением взглянула на него и сказала:

– Я здесь.

Он нетерпеливо махнул рукой и позвал в третий раз:

– Элен!

Брови Френсиса были нахмурены, и всем своим видом он давал понять, что его приказания исполняются недостаточно быстро. Но вскоре черты его лица смягчились, и лицо обрело спокойное выражение, какое бывает, когда все желания человека удовлетворены. Теперь он сидел не по центру софы, а прижавшись к Элен Орденер и освободив место для другой Элен, севшей рядом с ним…

В гостиной маркизы повисла звенящая тишина. Слушатели от волнения боялись вздохнуть.

– Вы ее увидели? – не сдержавшись, воскликнула маркиза.

–Да, но не глазами,– ответил господин де Талейран-Перигор,– а собственным духом. Я видел ее так же ясно и полностью, как сейчас вижу вас, мадам! Нотамб, ранее протянувший правую руку живой невесте, теперь подал левую руку покойной, невидимый дух которой я, можно сказать, угадывал… Нет, угадывать – это неверное слово, а слово невидимый и вовсе вводит в заблуждение! Я ведь ясно ощущал, что на софе они сидели втроем, причем Нотамб сидел в центре.

Он повернулся к Элен Орденер, живой и невредимой. Затем медленно – очень медленно, почти незаметно – перенес взгляд на Элен Какстон (на пустое место, если хотите). При этом щеки его вдруг стали впалыми. Последним движением он отнял руку у живой и протянул ее мертвой, завладевшей обеими его руками.

Сэр Френсис Нотамб был мертв. Сидевшая в кресле леди Лоутон-Перси потеряла сознание. Я подбежал к ней, и когда она пришла в себя, в комнате оставались только мы и мертвое тело…

Так уж повелось, что смех был редким гостем в салоне маркизы, однако участники вечеров на улице Варен не теряли надежды рано или поздно услышать что-нибудь веселое. Однажды на встречу с гостями салона пригласили автора водевилей Роде и романиста Дефоржа. Это были бодрые весельчаки, завсегдатаи многочисленных погребков, в которых бурлило, пенилось и лилось через край истинно французское веселье. Романист и автор водевилей были, конечно, людьми остроумными, но оказалось, что их остроумие совсем не подходит для гостей улицы Варен. Дело в том, что остроумие подобно деревьям благородных пород: если их пересаживать с места на место, то они погибают. Невозможно описать словами то презрение, с которым англичане относятся к нашему французскому остроумию. Англичанин либо дает волю своей буйной (а то и зловещей) фантазии, либо наслаждается невротическим состоянием собственной души, которое он называет юмором. Такое состояние обожают наши запредельно интеллигентные критики, делающие вид, что они понимают английскую душу. Англичанин смеется только двумя доступными ему способами: гримасничая или икая. Немец смеется, либо выпив пиво, либо созерцая какую-нибудь игривую картинку, нарисованную на его фарфоровой трубке. Бельгийцы смеются, когда слышат, как смеются французы. Испанцы вообще никогда не смеются. Китайцы всегда смеются на зонтиках, на каминных экранах и на фарфоровых вазах.

Мы вовсе не утверждаем, что остроумие обязательно должно веселить, однако нет никаких сомнений, что веселье является самой лучшей и симпатичной реакцией на остроумие. Кроме того, мы уверены, что остроумие нации нагляднее всего проявляется в том, как именно нация предпочитает развлекаться. Остроумие Соединенных Штатов находит свое проявление в мордобое на боксерском ринге и двенадцатизарядном пистолете, который носят в кармане редингота, чтобы при случае размозжить головы своим друзьям во время прогулки или на заседании конгресса. В настоящее время я проживаю в Бретани, которую Бризе однажды назвал «гранитной почвой, поросшей дубами». Здесь я постоянно встречаю молодых парней и молодых девушек, которые со всей силы лупят друг друга кулаками по спине, чтобы засвидетельствовать переполняющие их нежные чувства друг к другу. Именно так проявляется их остроумие.

Из всего этого следует, что остроумие проявляется в разговорной речи или языке жестов и требует взаимопонимания.

Что только не рассказывали гостям маркизы автор водевилей Роде и романист Дефорж, на каких только языках не щебетали эти рассказчики. О пассаже Фейдо[85] они говорили на иврите, о гогетах[86] на санскрите, о подземелье Пале-Рояль – на языке древних рун. Для подобных рассказов у них имеются и приличествующие манеры, и необходимые навыки, и к тому же дамы, обладающие хорошим вкусом, испытывают слабость к такого рода шалостям. Недаром одна совсем молодая, но уже прославленная театральная школа снискала колоссальный успех, взявшись приобщать светских людей, их жен и дочерей к культуре истинных дикарей, занимающихся опасными делами и тянущихся к удовольствиям, о которых лучше ничего не знать. В таких делах эта молодая школа уже накопила большой опыт. Ее представители знают, как сводить неплохих и весьма благородных людей с разного рода темными личностями, помогающими все что надо увидеть и все что надо узнать. Эта школа предпочитает не исправлять, а эксплуатировать порочные нравы, причем делает это, весело смеясь. За ее вдохновением скрывается точный расчет, а за остроумием – обычная спекуляция. В сущности, она ведет себя, как очаровательная и безжалостная ростовщица, истинная дочь Меркурия, которой вынужденное почтение к уголовному кодексу заменило божественную мораль.

Поняв, что первая попытка развеселить публику не увенчалась успехом, маркиза, тем не менее, не отказалась от идеи пригласить на один из своих вечеров мастера комического жанра. Я думаю, что эту очаровательную женщину следовало бы признать образцовым импресарио. Во всяком случае, никому из устроителей концертов не приходилось так же мучительно ломать себе голову, как это делала маркиза. Со стороны даже могло показаться, что она пытается заработать себе на пропитание. Однажды утром маркиза по примеру Архимеда принимала ванну и, как Архимед, ломала себе голову, пытаясь разрешить мучавшую ее проблему. Внезапно она, как все тот же Архимед, выскочила из ванны, поняв, что небеса подарили ей потрясающую идею. На этом сравнение маркизы с великим греком заканчивается, потому что благородная дама не стала бегать в чем мать родила и кричать «Эврика!». Она дала себе труд одеться и велела подавать карету. Конечной целью ее путешествия стала улица Сен-Жермен, где карета остановилась у дверей конторы господина Берье-отца.

–Знакомы ли вы с господином Дезожье?– спросила маркиза ex abrupto[87] у хозяина конторы.

– Весьма близко, – ответил ей знаменитый адвокат.

– Можете мне его представить?

– В качестве коллеги? – спросил с улыбкой господин Берье.

В то время Дезожье руководил театром Водевиль[88].

– Если вы позволяете себе посмеиваться надо мной, то знайте, что с собой я захватила материалы своего судебного процесса против господина Ледюка. Этот процесс давно уже мирно почивает, словно Спящая красавица. Мне известно, что вас ждут во Дворце правосудия. Так вот, считайте, что я прямо сейчас купила у вас четырехчасовую консультацию.

Господину Берье ничего не оставалось, как сдаться на милость победителя. Он не только поклялся привести к ней в салон автора «Маленьких данаид» и «Господина Вотура», но и торжественно пообещал подготовить его к этому визиту. В знак благодарности маркиза не стала доставать из сумки материалы судебного процесса.

Через некоторое время завсегдатаям вечеров сообщили, что готовится нечто совершенно необыкновенное. Сам Гомер благородных семейств, воспевший месье и мадам Дени[89], расскажет публике историю из собственной жизни.

Дезожье в ту пору было пятьдесят шесть лет. Он принадлежал к обществу Каво[90], хотя, глядя на него, такое едва ли могло прийти в голову. Драматург происходил из весьма богатой семьи, и в молодости едва не погиб от рук жителей Санто-Доминго[91]. На званый вечер Дезожье явился одетым с иголочки, как подобает светскому человеку, пожал руки кое-кому из господ присутствующих и сразу почувствовал себя как рыба в воде. Было видно, что для него обстановка гостиной является привычной, и, глядя на него, маркиза ощутила прилив гордости оттого, что сумела отыскать вполне респектабельного автора водевилей.

… – К двадцати пяти годам, – начал свой рассказ Дезожье, – я успел пережить так много страданий и потерь, что даже думать не осмеливался о том, как сложится моя будущая жизнь. В то время мое положение было весьма печальным, и мир отнюдь не виделся мне в розовом свете. Дело происходило в январе 1800 года. Зима в тот год выдалась страшно холодной, и я в полном одиночестве сидел в своей холостяцкой квартирке на площади Дофин, греясь у жалкого огня, такого же печального, как и я сам.

Сразу поясню вам, дамы, в чем заключалась причина моей печали. Я был безнадежно влюблен в мадемуазель Лауру Г…, ставшую впоследствии госпожой Дезожье, и пытался разобраться с бесчисленными препонами, возникшими на нашем пути к семейному счастью. Мой отец, чьи произведения по-прежнему исполнялись в театрах, был известным композитором. Ему удалось сколотить неплохое состояние, а благодаря удачным спекуляциям он стал сказочно богат. Но все его богатство осталось в Санто-Доминго, где произошло восстание чернокожих, из-за которого мы полностью разорились. После смерти отца я остался без средств существования с младшей сестрой на руках. Таков был, если можно так выразиться, мой актив. Пассив же состоял из множества срочных мелких долгов, висевших на мне в дополнение к некоему огромному долгу, одна мысль о котором приводила меня в ужас. Источником этого долга, страшного, как голова Медузы, служил просроченный и опротестованный вексель, который довольно часто являлся мне во сне.

Отец моей Лауры, господин Г…, проживал в Руане, где весьма успешно занимался коммерцией. Это был очень мягкий, обходительный, участливый и во всех отношениях прекрасный человек. С ним легко было иметь дело, если только оно не касалось денег. Я понимал, что не являюсь зятем его мечты, да и оставшиеся в Санто-Доминго кредиторы никак не способствовали укреплению его доверия ко мне. Однако Лаура была его единственной любовью на всем белом свете, а она, как могла, старалась сберечь тлеющий в моей душе огонек надежды. Если я буду правильно себя вести и приобрету более или менее приличное положение в обществе… Но что прикажете делать с этим проклятым векселем? Господин Г… не выдал бы свою дочь даже за принца, если бы над ним дамокловым мечом висел такой же вексель!

Незадолго до событий, о которых пойдет речь, я сочинил и опубликовал песенку, которую назвал «Месье и мадам Дени». Ее сюжет был до того благостным, что она мгновенно стала невероятно популярной. За свою жизнь я создал немало вещей, которые считаю несравненно более значительными и более тщательно проработанными, чем эта безделица, но беда в том, что во Франции завистники от литературы придумали такие приемчики, благодаря которым эти мерзавцы всегда оказываются в выигрыше. Они выхватывают какое-нибудь удачное произведение автора, и этой удачей опутывают его, беднягу, как саваном. Для критики я был и остаюсь автором шансонетки «Месье и мадам Дени». Если бы я даже каким-то чудом написал «Мизантропа» или «Гофолию»[92], то они все равно продолжали бы распевать реплики из этих произведений на мотив «Месье и мадам Дени». Я уже давно подумываю о том, чтобы отказаться от авторства «Месье и мадам Дени», но они никогда мне этого не позволят, название песенки так и будет высечено у меня на лбу, а я буду жить с этим, как нерадивый школьник, которого заставляют носить колпак с ослиными ушами. Лично я предпочел бы носить кандалы, лишь бы мне дали возможность отказаться от этой жалкой славы.

Шансонетка «Месье и мадам Дени». Слова М.-А. Дезожье

На моей песенке издатели заработали кучу денег, но несмотря на ее оглушительный успех, в моем кармане по-прежнему было пусто. У меня уже были готовы рукописи «Чудесной кошечки» и «Господина Вотура», но ведь то были пьесы, а не шансонетки, и директора театров категорически запретили мне читать их актерам. Они с доброжелательными минами твердили лишь одно: «Напишите нам что-нибудь легонькое в духе „Месье и мадам Дени“».

В итоге я понял, что эта дурацкая шансонетка когда-нибудь меня убьет. День проходил за днем, последние деньги таяли на глазах, а агент кредиторов уже вовсю кивал мне на Святую Пелагию[93].

Кстати, по мнению отца Лауры, условия в долговой тюрьме были ничем не лучше, чем на каторге.

У меня имелись два друга, точнее говоря, один товарищ и один близкий друг. Оба они, как и я, когда-то были владельцами поместий в Санто-Доминго, но, в отличие от меня, сумели спасти остатки семейного достояния. Моего товарища звали Годино. Человек он был легкомысленный, и я вспомнил о нем лишь потому, что это пришлось к слову. Мы давно с ним расстались оттого, что я не мог выносить его чудные пристрастия. Он был квартероном и мотался по провинции с одним из отпрысков династии Франкони[94], у которого работал конным жонглером. Что же касается моего близкого друга, то в крайнем случае я мог бы обратиться к нему за помощью, и я уверен, что мой бедный Луи Герард отдал бы мне последний кусок хлеба, но у меня имелись две причины не просить у него последние крохи, и обе они были неприятные и не подлежащие обсуждению. Во-первых, мой бедный Луи Герард, человек по натуре очень слабый, так быстро проел в Париже остатки своего колониального состояния, что стал таким же бедняком, как и я. А, во-вторых, мы с ним серьезно рассорились из-за того, что он стал ухаживать за моей сестрой, а я слишком любил их, чтобы позволить заключить гибельный для обоих брак.

Оба они были бедны, как церковные крысы. Вы ведь понимаете, что невозможно жить одной любовью. К тому же, у Луи возникла сомнительная идея посвятить себя театру, и под его влиянием моя сестра вбила себе в голову, что она непременно станет актрисой. Но я уже был знаком с жизнью за кулисами, и мысль о том, что прелестная чистая шестнадцатилетняя девушка, дочь воистину святой матери, окажется в аду, именуемом театром, была мне глубоко отвратительна.

В то время Эмилия Дезожье, которую вы, возможно, знаете, как актрису театра Нувоте, выступающую под псевдонимом мадам Дрегар (это анаграмма фамилии Герард), проживала в пансионе моего родного города Фрежюса. Те, кому довелось ее видеть, не нуждаются в описании ее изысканных манер и потрясающей красоты. Она была столь же умна, сколь и красива, а душевные достоинства Эмилии превышали и ее ум, и ее красоту. Любила она только Герарда и театр. Незадолго до описываемых событий она прислала мне письмо, в котором умоляла позволить ей выйти замуж за Герарда и поступить в театр. В ответ я, как мудрый опекун, отправил ей очень строгое письмо, полное разумных доводов. Ознакомившись с этими доводами, вы бы никогда не поверили, что они исходят от человека, когда-то подписавшего кабальный вексель.

В тот вечер, греясь у жалкого огня, я перечитывал и правил рукопись «Господина Вотура». Неожиданно мой взгляд упал (возможно, в десятый раз) на клочок бумаги, на котором я набросал черновик письма Эмилии. Сначала я его раздраженно отбросил, а потом смял, собираясь бросить в огонь.

Кстати, прошу заметить, что ласковые и сердечные письма пишутся без черновиков. Письмо, после которого остается черновик, всегда пишется умом, а не сердцем.

В тот момент, когда смятый листок бумаги был уже готов выскользнуть из моих пальцев, я удержал его и стал медленно разворачивать. Затем я положил его на колено и стал еще медленнее разглаживать. Потом невидящим взглядом я уткнулся в текст. Мне незачем было читать этот черновик, я знал его наизусть. Написано в нем было следующее:

«Нет, мое дорогое дитя, тысячу раз нет, я никогда не соглашусь, чтобы вы стали актрисой. Вы слишком молоды, чтобы понимать, есть ли у вас призвание, и слишком молоды, чтобы знать, есть ли у вас талант. Сами видите, что я не собираюсь рассматривать этот вопрос по существу и не излагаю свое мнение о том, что собой представляет жизнь профессиональной актрисы. Нет, тысячу раз нет, я не дам своего согласия на ваше замужество с начинающим актером. Вы слишком молоды, чтобы знать, что собой представляют актеры. Луи просто сошел с ума. В его положении невозможно просить руки подопечной своего лучшего друга. Рискуя навсегда его потерять, я все же решительно помешаю вам встать на путь к еще большему несчастью. Таков мой долг, и я исполню его до конца».

Вслед за этим текстом шло описание того, каким я вижу их будущее. Я уверял, что они будут метаться по провинции – голодные, замызганные, освистанные – словно несчастный Годино, который, в отличие от них, был, как-никак, гимнастом.

Помню, что я вытянул ноги, пытаясь согреть их у почти затухшего очага, и подумал: «Это письмо можно было бы считать образцовым, если бы я сам с утра до вечера не обивал пороги театров… Я недалеко от них ушел… И к тому же,– тут я горько улыбнулся,– имеется ведь еще кое-что… еще есть вексель… пребывание у Святой Пелагеи сильно подорвет авторитет опекуна».

– Господин Марк-Антуан! – послышался во дворе надтреснутый голос моей старой привратницы.

Она была слишком слаба, чтобы подняться ко мне на пятый этаж, а поскольку я целыми днями ждал вестей от Лауры, между нами было договорено, что при появлении почтальона она будет кричать мне в окно. Понятно, что если бы у меня был слуга, привратнице не пришлось бы выкрикивать во дворе мое имя.

В тот вечер я, как обычно, а, возможно, с еще большим нетерпением, ждал известий от Лауры, но было до того холодно, что мне, перед тем как открыть окно, пришлось долго натягивать на себя халат.

– Письмо из Руана? – спросил я.

Я решительно не хотел спускаться вниз, ведь могло оказаться, что письмо пришло из какого-то другого места. Однако беда была в том, что добрейшая мадам Юро была глухая, как пень.

– Такой молодой, – ворчала она во дворе, – а уже ничего не слышит! А я ведь громко кричу!.. Господин Марк-Антуан!

– Я спрашиваю вас, письмо из Руана?

– Вот ведь какой, экономит на дровах и ложится спать засветло! – продолжала бурчать мадам Юро. – Отдам ему завтра, когда он отправится завтракать.

Я услышал, как хлопнула дверь ее конурки. На этом наши переговоры закончились. Я бегом спустился по лестнице, и мадам Юро вручила мне какой-то блестящий предмет, назначение которого я понял не сразу, а она тем временем проворчала:

– Если бы у меня были ноги, как у двадцатилетнего, мне, как и положено приличному молодому человеку, было бы нетрудно спускаться вниз за своими письмами.

Приглядевшись к странному предмету, я понял, что это была визитная карточка небывалого размера, во всех четырех углах которой были золотом изображены какие-то завитушки. Мне показалось, что такую карточку мог отправить только китаец. Я знаком с нравами Поднебесной, и мне кажется, что подобными знаками внимания мандарины обмениваются лишь в первый день нового года. Я сразу подумал, что стал жертвой мистификации, потому что в центре огромной карточки большими буквами с золотой каймой было написано: «Месье и мадам Дени». А все остальное пространство было разрисовано синими драконами и оранжевыми пагодами, связанными между собой запутанными серебряными нитями.

– Кто вам это передал? – громко спросил я у мадам Юро.

– Незачем кричать, как оглашенному. Господин Марк-Антуан, я еще, слава Богу, не оглохла! Это был огромный негр, страшный, как семь грехов.

– Негр! – повторил я.

– Но шикарно одетый! – не унималась моя консьержка. – Ах, как он был одет!..

И она с чмоканьем поцеловала край ладони, чтобы еще красноречивее выразить свое восхищение костюмом огромного негра.

– А больше, дорогая, он ничего не передал?

– Этот мулат был весь в галунах и позументах, которые весили чуть не шестьсот фунтов!

Из Руана так ничего и не пришло! Я вернулся в свою берлогу и уже собрался разорвать эту чудную карточку, как вдруг среди красного, желтого и зеленого цветов заметил надпись, сделанную карандашом. Я подошел к масляной лампе. Под «Месье и мадам Дени» было написано: «Лиз Дезожье из Мадраса и ее муж, отель „Мерис“, улица Риволи, Париж».

У моего отца была двоюродная сестра… Я плохо ее помнил, зато моя сестра Эмилия гораздо лучше меня знала связанную с ней историю, потому что в детстве ей часто обещали фантастические подарки, которые рано или поздно ей привезет тетя из Индии. Мне до этого никогда не было дела. Однако на карте было написано «Лиз Дезожье», и это наверняка была кузина моего отца, ну а после слов «из Мадраса» у меня исчезли последние сомнения. Все было просто: она вышла замуж за месье Дени. Получалось, что куда ни плюнь, везде найдешь месье Дени.

Но почему у этой карты такой карнавальный вид? Возвращаясь из Индии, люди привозят с собой чудные привычки, которые кажутся нам экстравагантными. В конечном счете, эта карта выглядит не более странно, чем коробка турецкого мыла или японский зонтик.

Все это неважно. Имена месье и мадам Дени были, конечно же, обычным совпадением.

Я подошел к мадам Юро поближе и, сложив руки рупором, спросил:

– Негр ничего не просил передать?

– Ничего! Этот негр болтлив, как сорока! У дантиста, который живет на углу у набережной, тоже был негр, который трещал, как мельница, да так что от него воробьи шарахались, и все показывал свои волчьи зубы… Стойте! Как же это он ничего не сказал? Еще как сказал на своем тарабарском наречии… «Пусть, – говорит, – масса прямо чичас и идет, хозяйка сказала чичас, а не то бедного негра за уши драть… у хозяин бамбуковый палка бить бедный негр, если масса не приходить чичас, чичас!.. Массе дадут подарки, и бусы, и варенье… Массу любят, массу ждать этот вечер… никто не ложиться, пока масса не приходить…»

Добрая мадам Юро смеялась от всей души, коверкая язык негров.

Я, как бывший колонист Санто-Доминго, лучше, чем кто-либо другой, знал язык, на котором говорят чернокожие, а еще, как автор драматических произведений, я прекрасно знал условный язык, на котором в театре говорят негры. То, что я услышал от консьержки, показалось мне чем-то средним между этими двумя языками, а принимая во внимания искажения, которыми щеголяла мадам Юро, услышанная мной креольская тирада не вызвала у меня особого доверия. Тогда мне казалось, что в Мадрасе негры должны говорить так же, как и в Порт-о-Пренсе.

– Давайте, давайте, господин Марк-Антуан, – ехидно добавила консьержка, – надевайте ваш черный наряд и отправляйтесь за бусами и конфитюром!

Признаюсь, что, когда я поднимался по лестнице, мне в голову пришла ослепительная идея: а что, если на меня свалилось наследство какого-нибудь набоба, и я каким-то чудом стану мил господину Г… Возможно даже, он разрешит мне жениться на Лауре. Я, конечно, отверг эту идею, как абсурдную и слишком романтическую, однако она все же застряла на периферии моего сознания. Бывает же, что романтические планы сбываются. К тому же встречающиеся в романах и пьесах странные романтические перипетии, в сущности, складываются из вполне правдоподобных событий. Следовало также иметь в виду, что мы с сестрой остались последними в роду Дезожье и при определенных обстоятельствах могли бы стать единственными наследниками. Теперь я сильно сожалел о том, что отправил Эмилии такое строгое письмо, хотя и не хотел себе в этом признаться. Я очень любил это дорогое мне дитя, словно она была моей дочерью. Как же я буду счастлив, когда отправлю ей другое письмо, совсем не похожее на первое, в котором, Бог даст, напишу: «Теперь мы богаты! Больше нет препятствий для твоего замужества с добрейшим Луи Герардом. Вам нет нужды становиться актерами и ради хлеба насущного продавать неблагодарной публике лучшую часть ваших душ. Счастье свалилось прямо с неба. Любите друг друга и будьте счастливы…»

Ну и все прочее в том же духе… Битых пятнадцать минут я стоял, засунув руки в карманы халата, и сочинял это воображаемое письмо.

Тем временем северо-западный ветер донес до меня бой часов на фасаде Лувра, прозвонивших девять вечера.

Надо было на что-то решаться. Стоило ли этим вечером наносить визит каким-то богатым заморским родственникам? Не буду скрывать, что я находился в полнейшем замешательстве. Когда катишься вниз по наклонной плоскости, любой блуждающий огонек может показаться путеводной звездой, вроде той, что в свое время вела волхвов. В конце концов, что я потеряю, если нанесу им визит именно сегодня?

Я открыл створку шкафа, в котором висел мой черный костюм, и разложил на кровати фрак, жилет, брюки и рубашку с кружевным жабо.

Неожиданно в глазах у меня потемнело. А что, если все это лишь злая шутка!

Впрочем, нет! Злые шутники проявили бы большую осторожность. Какого черта, ведь я не мальчишка! Приглашение, переданное посредством обычной визитной карточки, да еще принесенной негром, может показаться подозрительным, и опытные мистификаторы наверняка действовали бы иным образом.

И все же мои руки, уже завязывавшие белый галстук, застыли в воздухе. Не слишком ли развязно выглядит приглашение месье и мадам Дени из Мадраса? Мужчина в моем возрасте должен в первую очередь заботиться о том, чтобы не уронить достоинство. Уместно ли идти к незнакомым людям на основании простого уведомления, переданного консьержкой?

В итоге я так и не решил, уместно это или нет, потому что перед глазами у меня возникла нежная улыбка моей Лауры. В конце концов, разве является самоубийцей тот, кто, барахтаясь в открытом море, хватается за спасительную дощечку, пусть даже тонкую и гнилую? Жребий брошен. Парадный костюм был уже на мне. Я надел перчатки и зашагал по скользкой дороге в сторону улицы Риволи.

Когда я проходил мимо закутка мадам Юро, она пожелала мне удачи.

– Я хотел бы видеть месье и мадам Дени, – сообщил я консьержу отеля «Мерис».

Меня поприветствовали самым почтительным образом.

– Джон! – распорядилась дама, сидевшая за офисным столом, – проводите джентльмена к лорду, приехавшему из Мадраса… Только не звоните, у миледи расстроены нервы… Захватите с собой свисток из рыбьей кости и не забудьте закрыть лицо платком.

Я слушал эти указания, открыв рот. Однако дама, явно полагавшая, что она не сказала ничего необычного, мило улыбнулась и углубилась в изучение книги счетов.

Когда вы заходите в отель «Мерис», у вас возникает ощущение, что вы попали в Англию. Можете вести себя, как вам заблагорассудится, на вас не обратят ни малейшего внимания, если, конечно, ваши выходки будут сдобрены весомой золотой монетой.

Джон, краснолицый англичанин с приоткрытым ртом, в котором были хорошо видны большие корявые зубы, двинулся впереди меня по главной лестнице и на втором этаже остановился рядом с монументальной дверью. Затем он негромко постучал девять раз: сначала один раз, потом три раза подряд и наконец еще пять раз. Затем он поднес к губам упомянутый свисток из рыбьей кости, который издал ни на что не похожий звук. Дверь открылась. На пороге возник высоченный негр, о котором говорила мадам Юро. Чернокожий действительно был «страшный, как семь грехов». В руке он держал железный треугольник, на котором были закреплены три свечи. Негр поднял над головой этот странный канделябр и преклонил передо мной колено.

– Масса приходить! – воскликнул он, демонстрируя два ряда зубов, белых, как слоновая кость. – Хозяин довольна, хозяйка довольна. Тутуи!.. Масса Джон, скрыться с глаз!

Он выбросил ногу на уровень носа массы Джона, который мгновенно выполнил пируэт и скрылся так поспешно, как будто за ним гнался дьявол.

Я, разумеется, оторопел, оказавшись на пороге неведомого мира, похожего, как мне показалось, на сон.

– Иди, масса, – повторял негр, шествуя впереди меня и хромая на обе ноги. – Иди за бедным Тубуру, давай, давай, давай!

В конце коридора находился дверной проем, занавешенный индийской тканью. Негр три раза издал пронзительный крик. Ткань поползла вверх, и в комнате, освещенной множеством треугольников, в каждый из которых были вставлены три длинные тонкие свечи, я увидел старика и старушку. Они лежали на плетеной циновке и с помощью маленьких прямых трубок с микроскопическими чашами курили неизвестное мне благовоние. Их костюмы были до того необычными, что просто невозможно описать. Облачение моих родственников представляло собой причудливую смесь парижской и индийской одежды. Кузина Лиз Дезожье, обладавшая явными фамильными чертами и немного похожая на моего покойного отца, была одета в широкий кашемировый пеньюар и чепчик, из-под которого выбивались тронутые сединой волосы. На кузене был домашний халат, разрисованный звездами, между которыми шныряли черные ящерицы, а на голове у него, прошу прощения у присутствующих дам, был хлопчатобумажный чепчик с шелковыми завязками небесно-голубого цвета.

Заранее прошу извинить меня, дамы, за мой вопрос, но я хотел бы знать, видела ли хотя бы одна из вас гравюру, которую издатели поместили перед текстом моей песни?

– Все видели! – хором ответили присутствующие.

Дезожье печально улыбнулся.

– Вот-вот, – пробормотал он, – именно что все! Не могу себе представить что-нибудь более абсурдное и оскорбительное, чем громкий успех этой глупой шутки. Поскольку вы сами все видели, я не буду долго описывать то, что довелось увидеть мне. По странному совпадению, из-за которого мое приключение стало еще больше походить на какую-то насмешку, лежавшая на циновке почтенная пара была практически неотличима от того, что было изображено на цветной гравюре с портретами месье и мадам Дени.

Сразу было видно, что улеглись они именно для того, чтобы встретить меня. Оба старичка улыбались мне, и их чудные улыбки казались до такой степени китайскими, что мне стоило большого труда оставаться серьезным. Не смеялся я лишь потому, что ясно осознавал всю смехотворность моего собственного положения. В самом деле, я был одет во все черное, при галстуке и перчатках, словно собрался на крестины, и вот в таком виде я предстал перед этими старыми макаками.

Первым дружески кивнул мне месье Дени. При этом что-то звякнуло. Я заметил, что в верхней части его шлема прикреплен симпатичный серебряный колокольчик. Мадам Дени потрясла вслед за мужем седой головой, в результате чего раздалось гармоничное звяканье. Оказалось, что весь ее чепчик увешан бубенцами. Поверьте, уважаемые дамы, в своем рассказе я абсолютно ничего не приукрашиваю и не преувеличиваю. Все происходило именно так, как я имею честь вам рассказывать. Я намеренно опускаю некоторые слишком яркие и смелые детали, но точно ничего не добавляю.

Что я меньше всего ожидал увидеть, так это колокольчик и бубенцы. Изумление, которое помимо моей воли проступило у меня на лице, страшно обрадовало кузена и кузину, которые обменялись торжествующими взглядами. В нашем недостойном мире каждый человек обязательно ломает какую-нибудь комедию. Переглянувшись, месье и мадам Дени ясно дали понять, что они заранее хотели поразить меня колокольчиком и бубенцами.

Я подумал, что настало время обозначить мое присутствие. Поклонившись, я открыл рот, чтобы произнести какой-нибудь комплимент, но в этот момент месье Дени ударил в стоявший рядом с ним маленький тамтам. Удар оказался сигналом. Улыбки исчезли с лиц хозяев, и почтенная пара, преобразившись, как по мановению волшебной палочки, посерьезнела и застыла.

– Не надо говорить первым, – с сильным английским акцентом, который как нельзя лучше гармонировал с этой феерической сценой, произнесла моя кузина Лиз. – Это определенно нарушает ритуал.

– Левая нога! – скомандовал кузен.

Оба рывком вскочили на ноги, повернулись ко мне спиной, и каждый встал на левую ногу. По прошествии минуты кузен вновь ударил в тамтам. Оба резко развернулись и встали на правые ноги.

Я понял, что таким способом они приветствуют меня.

– Тутуи! – скомандовал кузен Дени.

Одновременно он ухватил большой баскский барабан, на котором изобразил что-то напоминающее похоронный звон. Каждое его движение подчинялось определенному ритму. Кузина голосом, от которого у меня сжалось сердце, произнесла:

– Тутуи!

И под похоронный звон барабана она принялась танцевать, переступая с ноги на ногу и двигаясь, как баядерка, причем сам танец показался мне не более сложным, чем танец ярмарочного медведя. Время от времени она восклицала «тутуи!» и бросала на меня печальный взгляд, а кузен в ответ воздевал глаза к небу и тоже выкрикивал «тутуи!»

Все это выглядело, как гротеск, причем гротеск серьезный, законченный и неподражаемый. Я старался все запомнить, чтобы повторить увиденное в какой-нибудь театральной постановке. Это было так же величественно, как и церемонии в «Мнимом больном». Пока моя кузина исполняла танец тутуи, я несколько раз делал попытку понять, не вижу ли я все это во сне.

С последним ударом тамтама танец завершился, после чего месье и мадам Дени присели на корточки.

– Теперь, после того как мы воздали почести, полагающиеся человеку шестой степени родства, – сказала Лиз, – божество благоволит нам. Вы можете сказать, что рады нас видеть.

–How do you do?– проворковал месье Дени.– I’m glad, my dear cousin. I’m very glad to meet with you. Will you drink anything for the sake of me? [95]

Месье Дени оказался англичанином. Для фарса нет ничего лучше фигуры англичанина.

Поприветствовав меня по-английски, он с готовностью повторил сказанное по-французски:

– Я спросить, как вы поживать… Я поговорил, что был довольный встреча с вами. Я предлагать бренди, чтобы выпить.

Я постарался как можно вежливее и сердечнее ответить на слова приветствия. Кузина Лиз протянула мне руку. Вместо того чтобы подняться и обнять меня, она, к моему неописуемому изумлению, заставила меня опуститься на циновку и встать на колени, после чего толкнула в объятия месье Дени, который поцеловал меня в кончик носа и в оба глаза.

Они продолжали сидеть на корточках, а я, потрясенный и страшно испуганный, стоял между ними на коленях и не мог понять, то ли меня напоили помимо моей воли, то ли я сошел с ума.

Как только я попытался заговорить, они одновременно велели мне замолчать, пояснив, что время, оставшееся до одиннадцати часов, неблагоприятно для произнесения слов. Тем не менее они предложили мне трубку и на выбор опий, табак, бетель или тафию. Часы пробили одиннадцать. Вновь ударили в барабан. Я решил, что сейчас возобновятся танцы тутуи и приготовился прощаться, но тут в комнату вошел бедный негр Тубуру. Он обошел комнату, держа барабаны на уровне ушей, а месье и мадам Дени тут же принялись издавать жалобные звуки. Потом они встали друг напротив друга и начали с непередаваемым хладнокровием скрипеть зубами. Закончив скрипеть, кузен позвонил колокольчиком, а кузина позвенела бубенцами, после чего кузен Дени хлопнул меня по животу и добродушно сказал:

–Let us go and sup!

И тут же добавил по-французски:

– Идем ужинать!

Напрасно я уверял, что вечером ничего не ем. Меня силой повели за стол. Кузен и кузина тянули меня за руки, а негр подталкивал в спину. Стол был накрыт на английский манер и ломился от прекрасной еды. Если не принимать во внимание, что перед тем, как что-то съесть, кузен Дени три раза плевал в свою тарелку, то можно сказать, что ужин прошел исключительно достойно.

Меня тоже кузина Лиз попросила три раза плюнуть в тарелку, чтобы умилостивить божество. Когда я отказался, она уверенно заявила, что этот ритуал можно заменить стаканом медока, который следует выпить сразу после супа.

Проглотив первую ложку, кузен и кузина подскочили, как на пружинах, и стали выкрикивать какое-то невероятно длинное индийское слово, а затем кузен погладил меня по подбородку и сказал:

– Теперь, дорогой, можно поговорить. Сейчас для этого благоприятный момент. А раджепут будет петь.

Мы стали беседовать. Скоро вы узнаете, как это происходило. Пока мы беседовали, месье Дени, который и был раджепутом, невообразимым голосом запел арию Иосифа. Почему-то он исполнял ее по-английски.

– Мальчик мой, – сказала мне кузина Лиз, – мы богаты, как неисчерпаемый колодец… Нарежьте еду на моей тарелке, а я нарежу на вашей, и каждый будет кормить другого. Так принято в высшем обществе Танкебура и Калькутты.

Она немедленно разодрала пальцами птичье крылышко, лежавшее на моей тарелке и с величественным видом и церемониями принялась запихивать кусочки в мой рот.

– Если вы нам понравитесь, – добавила она, – мы одарим вас несметным количеством гвоздики, рубинов, китайской ткани и монет. Дело в том, что когда-то Брама искоса взглянул на раджепута, и по этой причине у нас нет своих детей.

– Вот как, кузина, – перебил я ее, – значит, вы отреклись от христианства?

– Вовсе нет! – живо воскликнула она. – Что вы такое говорите! Как можно отречься от веры своих отцов? Мы на такое не способны, ведь правда, раджепут?

Месье Дени прервал свою арию и сказал:

–Indeed!..[96] Прошу пить за мой процветаний!

– Но вы понимаете, – добавила кузина Лиз, пока я поднимал свой стакан за здоровье кузена, – в каждой религии есть много хорошего, это бесспорно, и каждое божество необходимо ублажать. Никому от этого не будет хуже. В нашей стране людям нравится заводить друзей, и мы всегда готовы ублажить Магомета или Браму. Для этого требуется совсем немного. Однако, черт побери, мы остаемся христианами! Мы христиане с головы до ног.

–Всегда, goddam! [97] – поддержал ее месье Дени. – Мы стали совсем большой христианин. Прошу пить.

Я с ужасом отметил про себя, что он в четвертый раз выпивает полный стакан чистого бренди. Поскольку крепкие напитки не годятся для дам, кузина Лиз ограничилась мадерой, которую пила стаканами. Я же по обыкновению пил вино, разбавленное водой.

Между волованами в грибном соусе и жарким бедный негр принес кузену Дени флейту-флажолет и баскский барабан. Кузен взял в одну руку флажолет, в другую барабан и три раза обошел вокруг стола, исполняя мелодию, состоявшую всего из двух весьма выразительных звуков. Затем он со счастливым и гордым видом уселся на место и допел арию Иосифа, причем с того самого места, на котором его прервали.

Кузина отпила глоток из моего стакана и приложила к моим губам свой стакан. Затем, обратившись к мужу, она спросила:

– Раджепут, благоприятен ли этот момент, чтобы поговорить о крупном деле?

– Сначала спросите его, по какому адресу он проживает, – тихо ответил месье Дени, – и постарайтесь узнать, ел ли он в последние три дня мясо теленка.

Врожденная честность заставила меня признать, что сегодня утром я съел на завтрак телячью котлету на косточке. Не успел я выговорить эти слова, как два диких крика заставили меня вскочить на ноги. Месье и мадам Дени закрыли лица руками и в голос зарыдали. Бедный негр принялся ходить на руках, задрав кверху ноги, при этом он выл, как шакал. Продолжалось это целую минуту, но потом все успокоились.

– Требуется целая ночь, чтобы произвести полное очищение, – удивительно спокойно сказала кузина Лиз. – О крупном деле мы сможем поговорить только завтра утром.

– Как скажете! – воскликнул я. – Я в полном вашем распоряжении. Завтра я появлюсь у вас в ранний час…

– Где мои пистолеты? – холодно перебил меня месье Дени.

Впервые за этот вечер я почувствовал, что у меня тяжелеет голова. Пока бедный негр ходил за пистолетами, кузен Дени выпил ужасающую порцию бренди.

– Я просить пить за мой просперити, – сообщил он и добавил: – Я застрелюсь, если вы захотеть уходить.

В каждой руке он держал по громадному двуствольному пистолету, принесенному бедным негром. Меня это нисколько не испугало. Происходившее вокруг все больше и больше становилось похожим на странный сон. Тем временем в комнату откуда-то проникли клубы тумана, глядя сквозь которые отяжелевшими глазами, я еще сильнее ощущал нереальность происходящего. При этом я могу поклясться, что пил только воду и вино, но явственно ощущал как физические, так и моральные симптомы опьянения.

– Раджепут, – вмешалась Лиз, – не причиняйте ему зла. Он наш кузен шестой степени близости, и мы нуждаемся в нем, чтобы осуществить крупное дело.

Последнее, что я помню очень точно, выглядело так: кузина подошла ко мне и сказала:

– Мы добрые христиане, но мы не едим мясо теленка, потому что Бавани, жена бога Шивы, превратилась в теленка, чтобы спастись от гнева супруга, обрушившегося на нее за ее легкое поведение. Вы уже поняли, что вам придется пройти через очищение, и тогда все будет в порядке.

Бедный негр расстелил на полу большую циновку и уложил меня на нее. Покажется странным, но я и не думал сопротивляться. Железные треугольники со свечами исполняли перед моими глазами какую-то дикую пляску. Циновка подо мной равномерно покачивалась, словно я находился на палубе корабля. Я увидел, как негр зажигает вокруг меня несколько горелок, из которых вскоре повалил ароматный пар. Мне показалось, что на старческих лицах кузена и кузины появилось насмешливое выражение. Эти дикари явно радовались, мистифицируя цивилизованного человека. Меня охватил гнев, сменившийся страхом. Я не понимал, откуда взялось это чувство опьянения. Мне казалось, что опьянение перешло в какое-то другое состояние. Я утратил способность двигаться и говорить, мои руки и ноги налились тяжестью, а язык прилип к нёбу. Полагаю, что такие чувства возникают при летаргии, когда человек кажется мертвым, но все видит и слышит. Без всякого сомнения, эти индийские старички подмешали мне в напитки какое-то опасное зелье, некий наркотик, который применяют на берегах Ганга. Но была ли безопасной его доза для европейца?

Тем временем негр принялся дуть на меня, причем делал это с какой-то дьявольской силой. Набирая в легкие воздух, он так старательно раскрывал рот, что при желании я мог бы пересчитать все его зубы. Затем он снял с меня перчатки и омыл мне руки, потом снял туфли и омыл мне ноги, протер благовонием мой лоб, виски и затылок. Кузен и кузина вновь уселись за стол. Бедный негр, подчиняясь их знакам, неожиданно замер и стал дожидаться сигнала к продолжению, а месье и мадам Дени смотрели, не отрываясь, на настенные часы, ловя благоприятные моменты. Оба они с невероятной ловкостью делили время на счастливые и несчастливые минуты. Перед тем, как возобновить процедуры, каждый раз произносилось заклинание:

– Продолжить очищение, момент благоприятный!

Я был страшно недоволен своим унизительным положением. Мои руки и ноги сковало параличом, а сам я фактически был отдан на милость этим сумасшедшим. Что они собирались со мной сделать? Неужели они решили меня убить? Но ведь я за свою жизнь никому не причинил зла, да и карманы мои были пусты.

Время шло, и мое забытье становилось все более расслабленным и менее тягостным. Вскоре укачивающее движение пола начало доставлять мне определенное удовольствие. На сердце нахлынули волны сентиментальных чувств, прошу меня простить за такое претенциозное выражение, и одновременно с этим я стал гораздо лучше понимать, в какую абсурдную ситуацию меня занесло. Неожиданно мне захотелось плакать и смеяться. Перед глазами сгустилось какое-то розовое облако, и сквозь него смутно проступил образ моей любимой Лауры. Я отдавал себе отчет в том, что принимаю эти муки только ради Лауры, а она подбадривала меня очаровательной улыбкой. В этом я усмотрел намек на то, что развязка озолотит меня. Затем передо мной возникли образы сестренки Эмилии и моего бедного друга Герарда. К счастью, им сторицей воздастся за страдания, причиненные моим суровым письмом, ведь хоть я и ворчун, но поступлю, как благодетель, отдав им половину свалившегося на меня состояния. А уж как они будут меня благодарить! Эмилия и милый Герард со слезами на глазах станут повторять: «Мы знали, что у него благородное сердце!»

Однако все эти трогательные иллюзии не мешали мне в полной мере воспринимать реальность, а реальность состояла в том, что два старых человека сидели за столом и, глядя на часы, управляли ходом нескончаемой пытки. Я прикинул, что с начала процесса очищения уже прошло не менее часа. Теперь кузен и кузина мирно попивали кофе. Стулья, на которых они сидели, заметно сблизились, и месье Дени, продолжая отслеживать благоприятные минуты, демонстрировал все большую галантность. Мадам Дени жеманилась. Колокольчик и бубенцы звенели в унисон.

Наконец старички допили кофе и обменялись нежными улыбками. Глаза у меня слипались, но я мужественно боролся со сном. К тому же было очень забавно наблюдать за их экзотическими любовными играми. Я даже непроизвольно стал мурлыкать про себя припев моей песенки:

Вы помните, вы помните об этом…

Мне еще больше захотелось спать. Кузена и кузину окутал светящийся туман. Месье Дени степенно сказал: «Момент благоприятный». Эти слова прозвучали сразу после того, как они поднялись и церемониальным шагом направились в спальню. Бедный негр, приплясывая, шел за ними. Тут я заснул.

Проснувшись, я обнаружил, что лежу в кровати. Голова была слегка тяжелой, и немного ныли руки и ноги. При этом я не испытывал никакого радостного чувства. В моей тяжелой голове теснились тяжелые мысли, а окружавшие предметы имели удивительно траурный вид. Кровать, на которой я лежал, стояла не, как положено, у стены, а посреди комнаты, стены которой были обтянуты темным камчатным полотном. Вокруг кровати установили полдюжины все тех же железных треугольников на высоких подставках, которые напоминали священнослужителей, участвующих в бдении у смертного одра. Часы показывали двенадцать. Что это было, полдень или полночь? Восемнадцать зажженных свечей заставляли думать, что сейчас полночь, но в голове у меня не укладывалось, что под действием индийского наркотика я проспал целые сутки. Вдобавок ко всему в комнату не проникал даже крохотный лучик дневного света, а окна, как мне показалось, были заделаны абсолютно герметично.

Я совершенно ясно понимал, где нахожусь, и прекрасно помнил, что произошло накануне. Случившееся могло показаться неправдоподобным, но лица кузена и кузины слишком четко отпечатались в моей памяти, чтобы я мог позволить себе хотя бы малейшее сомнение. Кузина выглядела, как увядшая красотка с сильно загорелым лицом, мощными формами и странными манерами, наполовину восточными, наполовину провинциально французскими, а кузен напоминал маленького толстого англичанина апоплексической наружности, на полотняный чепчик которого невозможно было смотреть без смеха. Бубенцы, колокольчик, тамтам, бедный негр, благоприятные моменты, очищение и тому подобное сейчас воспринимались, как отзвук театрального фарса, абсурдного, но очень веселого. Как прекрасно смотрелась бы в этой роли Одри! В голове у меня тут же начал складываться сюжет водевиля «Месье и мадам Дени из Мадраса». Вместо того чтобы побыстрее встать с кровати, я поддался непреодолимому искушению и стал придумывать сцены будущей постановки. Мое воображение рождало все новые комические эффекты, а в ушах стоял гром аплодисментов, которыми почему-то награждала меня добрейшая мадам Юро. Такой сон был гораздо приятнее, чем тот, что я видел накануне. Индийские гости могли оставить при себе свое золото, рубины, китайский шелк и гвоздику. Благодаря своему таланту я получил от них нечто лучшее, ведь глядя на них, я расширил рамки идеи, которая уже стала популярной, и сделал первый шаг к славе автора драматического произведения, слаще которой, как мне казалось, нет ничего на свете.

Разве сможет отец Лауры запретить брак своей дочери с триумфатором?

Неожиданно за дверью моей комнаты послышался страшный шум. Какие-то люди бегали, кричали и пихали друг друга. Я сразу узнал писклявый голос кузины и британский бас месье Дени, причем оба эти голоса перекрывал пронзительный вопль бедного негра, напоминавший птичий крик. Удар ноги едва не снес дверь моей комнаты. Бедный негр галопом промчался мимо моей кровати и распахнул окно, отчего я чуть не ослеп, потому что в комнату ворвался яркий солнечный свет. Месье Дени подбежал к треугольникам, стоявшим по правую сторону кровати, а мадам Дени к тем, что были слева. Я, смотрел, часто моргая, на эту троицу, застывшую у моего изголовья. Мне показалось, что они были сильно возбуждены. Каждый держал в руке лист бумаги одинакового формата.

– Должен ли бедный негр задушить массу и сделать это немедленно, немедленно, немедленно? – спросил людоедского вида негр и весело заскрипел зубами.

– Погодите, – сказала Лиз Дезожье. – Вы слишком усердствуете, а этого никогда не надо делать.

Месье Дени добавил:

– Момент неблагоприятный.

Я сел на кровати и воскликнул:

– Неужели вчерашняя глупая шутка будет продолжаться и сегодня?

Месье Дени вытащил из-под халата длинную турецкую саблю, от лезвия которой немедленно отразились тысячи солнечных лучей. От изумления я невольно раскрыл рот. Сабля выглядела недвусмысленно, да и на физиономию этого человека было страшно смотреть. Не знаю, сошел ли он с ума или нет, но на его лице ясно читались жажда крови и зверская жестокость.

– Я вас просить молчать! – произнес он дрожащим от гнева голосом.

– Не осложняйте ваше и без того непростое положение, господин Дезожье, – сухо добавила кузина. – Вы сильно виноваты перед нами…

Она резко замолчала, потому что часы прозвонили половину часа.

– Левая нога, раджепут, левая нога! – растерянно прошептала она.

В ту же секунду они застыли и стали похожи на трех ибисов с древнеегипетских иероглифических табличек. Пока они так стояли, месье Дени случайно чихнул. Бедный негр тут же повалил его на пол, а Лиз устроилась на его животе на коленях и стала тихо кудахтать, словно курица-несушка.

– Правая нога! – сказала она.

Негр сменил ногу и, как заправский жонглер, выполнил на правой ноге пируэт. Затем все встали на две ноги и стали махать руками, при этом выглядели они очень важно, как летящие по небу вороны.

Сначала, глядя на эту идиотическую демонстрацию, я страшно рассердился, но затем натура взяла свое, и меня вновь обуял интерес к их уморительному чудачеству. При виде двух старых птиц, забавно машущих крыльями, на меня напал безудержный смех, и я без сил свалился на подушку.

– Закройте окна и двери! – приказал месье Дени, не прерывая свой полет.

– Зажгите порох! – тяжело дыша, приказала мадам Дени.

Бедный негр сначала выполнил первое приказание, а затем зажег длинную шутиху ценой два су, которая горела зигзагом и взорвалась между ног раджепута. Супруги обменялись благородными реверансами во французском стиле, какими когда-то завершались старинные менуэты, а затем негр придвинул к кровати три стула, два из которых расположил впереди, а один сзади. На задний стул он уселся сам, а индийская пара заняла два передних стула, и несмотря на то, что в комнате было довольно холодно, негр принялся обмахивать их огромным пальмовым листом.

Месье и мадам Дени взяли листы бумаги, которые были у них в руках, когда они ворвались в мою комнату. Бедный негр держал свой листок над головой. Тут я заметил, что это были листы с гравюрой из массового издания моей песенки, на которой была изображена проснувшаяся поутру супружеская пара. Не успел я прийти в себя, как месье Дени сказал по-французски:

–Момент благоприятный, несносный вы человек! Вы делать карикатуры на мне и мой супруга. Я иметь большой желаний драться на дуэль при помощи пилюль белладонна или маленький флакон синильный кислота. Выбирайте сами, немедленно, сейчас же, to be sure[98]!

– А вот и оружие, – ласково произнесла кузина Лиз, вынимая из кармана коробочку с пилюлями и симпатичный хрустальный флакончик. – Поторопитесь, пока не пробили часы. Сейчас самый что ни на есть благоприятный момент.

Бедный негр встал на стул, чтобы лучше видеть, и принялся своим длинным языком облизывать губы. Думаю, мы имеем неправильное представление о неграх. Это очень кровожадная раса. Я понял, как сильно разыгралось его воображение, и у меня кровь застыла в жилах.

Меня всегда охватывает ужас, когда я оказываюсь на кладбище, но при виде коробки с пилюлями и флакона я испытал особо сильный, ранее не ведомый мне страх. А ведь я находился не где-нибудь, а в отеле «Мерис», в двух шагах от Тюильри, и через окна проникал шум улицы Риволи! Тем не менее, дамы, хотите верьте, хотите нет, но я испытал неописуемый страх, словно находился не в Париже, а в Индии, среди знаменитых тугов-душителей, сообщениями о которых газеты прожужжали нам все уши. Что только ни случается у нас в Париже! Кстати, в тот момент мне было безразлично, буду ли я отомщен, когда моих убийц поймают и предадут суду. В безумии этих трех чокнутых чувствовалась такая холодная решимость, что я даже подумал о применении к ним физического насилия. Но сначала надо было попытаться их уговорить.

– Дорогие родственники, – сказал я, сопроводив свои слова красноречивым взглядом, – я действительно являюсь автором этой вещицы, которая вызвала ваш гнев, но прошу вас вспомнить, что, когда два года тому назад я сочинял ее, мне еще не довелось познакомиться с вами.

– Раджепут, – прервала мой монолог мадам Дени, – об этом мы и не подумали.

– Не желаю слушать отговорки! – воскликнул месье Дени. – Я хотел дуэль сейчас, прямо сейчас!

Чертов негр поддержал его:

– Сейчас, сейчас, сейчас!

– Вы должны понять, – сказала мне Лиз, – что мой Жан был пожалован в достоинство раджепута за совершенные им подвиги. Мы привезли с собой сто семь слоновьих хоботов, и всех этих слонов он убил холодным оружием. Молодой человек, я уверена, что вы отправили в Мадрас шпионов, чтобы выведать маленькие тайны нашей жизни и темы наших интимных бесед. Случается, что мы спорим или ссоримся, но делаем это крайне сдержанно, как положено хорошо воспитанным людям. Однако бывало, что у раджепута вырывались те самые горькие слова, которые вы вложили в уста вашего месье Дени. Сама песенка, несомненно, ущемляет наше достоинство, в ней есть все, вплоть до имени Жан Дени, а то, что изображено на гравюре, включая обстановку нашего дома и домашнюю одежду, еще больше оскорбляет наши чувства.

– Я гореть желанием! – подытожил месье Дени, открывая флакон с синильной кислотой.

Развеселившийся бедный негр поставил на мой ночной столик два стакана, наполовину наполненные водой. Это было похоже на жребий, когда тянут соломинки. Я понял, что в одном из стаканов будет яд, а в другом чистая вода. Выбор был за мной. Месье Дени взялся готовить отраву. Для этого он повернулся ко мне спиной, а негр тем временем следил за мной, держа наготове турецкую саблю.

Ну а кузина Лиз продолжала вещать, сохраняя полнейшее спокойствие, необычное в столь драматических обстоятельствах.

– Мы не боимся насмешек, господин Дезожье, и нашей замечательной семье нечего стыдиться. Мой супруг любит меня…

–Passionely, indeed![99] – перебил ее раджепут, который даже оторвался от своих занятий, чтобы украдкой бросить на жену любящий взгляд.

– Я тоже обожаю своего мужа. Мы нежно заботимся друг о друге. Мы вместе уже тридцать лет. Священные узы связали нас в мае тысяча семьсот семидесятого года…

– Святая дата! – воскликнул раджепут.

– Любимая и благословенная дата! Свадебное торжество мы устроили в Пондишери, и на свадьбе месье Дени был королем бальных танцев.

– А вы, Лиз, – добавил кузен, перейдя на пафосный стиль Мильтона, – вы были божеством, чье присутствие осчастливило наш праздник.

– Ах, какие воспоминания! – воскликнула кузина. – Подавали мороженое, сорбеты, миндальные пирожные, меренги, фуа-гра!

– Шампанское, мадеру, кларет, пунш ромовый, пунш вишневый!..

Последние слова переполнили чашу любви. Они бросились в объятия друг другу и зарыдали. Бедный негр залился слезами. Мне показалось, что теперь я спасен.

– Вспоминайте! – промурлыкал негр, утирая слезы. – Хозяин, хозяюшка, вспоминайте, вспоминайте!

– Как вздымалась ваша грудь!.. – вновь процитировал кузен.

– А ваши неутомимые ноги!.. – вздохнула кузина.

Я уже решил, что они собираются разыграть всю сцену из моей песенки, но тут кузен Дени внезапно нахмурил чело.

– Мадам Дени, – с непередаваемой горечью произнес он, – вовсе не мои ноги утомили вас в тот вечер, поскольку вы недопустимо часто танцевали с этим хлыщом французским полковником… извольте вспомнить!

– Все-то вы замечаете, месье, – желчно огрызнулась кузина. – Пока вы скакали с этой бесстыдницей адвокатшей… сами извольте вспомнить!

– Вы бесстыдница, мадам!

– Вы хлыщ, месье!

– Предупреждаю вас, вы ступили на скользкую дорожку!

– Не перегните палку, месье Дени… Вы ведете себя недостойно!..

–А ваше поведение шокирует, goddam![100] Постыдились бы, падшая женщина! Хоть и прошло тридцать лет, но случившееся до сих пор не укладывается в моей голова, мадам Дени!

– Черт побери! Да что там укладывать! Да и куда вам!..

– Не выводите меня из себя!

– Вы просто мокрая курица, месье Дени!..

Таких слов не было в моей песне и тем более не было того, что произошло потом. Прежде цветущее лицо раджепута стало чернее тучи. Губы его затряслись и посинели. Что же касается мадам Дени, то она, сохраняя полное самообладание, продемонстрировала ему жест, который я считал чисто парижским и какой редко увидишь в приличном обществе. Впрочем, есть многое на свете, чье происхождение мы не знаем и что на самом деле явилось к нам из Индии или из более далеких мест. В ответ на этот дерзкий жест месье Дени глухо зарычал. Затем он закатал рукава своего халата и встал в боксерскую стойку. Должен признать, что моя кузина Лиз сделала то же самое, но сначала она очень высоко задрала юбку и закрепила ее полы на поясе.

– Тубуру, – сказала она, – приготовь целебную воду для ран и корпию.

В этот момент месье Дени нанес ей страшный удар, целясь прямо в глаз. Она легко отбила удар ногой и ответила ударом в грудь. В желудке раджепута что-то лопнуло.

– Браво, хозяюшка! – воскликнул негр. – Моя довольна!

Месье Дени сменил стойку, нанес удар левой по подбородку, отразил двойной удар в лицо и с силой, достаточной, чтобы свалить быка, направил прямой удар в лоб. Я выскочил из кровати, в которой лежал полностью одетый. Чувство гуманности заставило меня вмешаться, чтобы предотвратить убийство.

– Браво, хозяин! – вопил подлый негр. – Моя довольна, довольна, довольна!

Мадам Дени поставила блок, но ее сил хватило лишь на то, чтобы удар сменил направление и сбил с нее чепчик, вызвав жалобный звон бубенцов. Увидев, что раджепут схватил ее за волосы, я бросился их разнимать, но бедный негр взмахнул саблей и встал на моем пути, вопя во все горло:

– Моя довольна, довольна, довольна! Моя отрезать голову массе, если масса дернется!

Я мог бы, конечно, сказать вам, дамы, что мне было наплевать на саблю, но правда прежде всего. В действительности я стал умолять чернокожего позволить мне положить конец этому отвратительному безумию. Подлый негр продемонстрировал зубы, которые я уже успел хорошо изучить, и ответил, хохоча во все горло:

– Массу это не касаться. Хозяин и хозяйка часто так ласкать друг друга. Часто, часто, часто!

Я попытался продолжить переговоры, но тут послышался чей-то жалобный хрип, перекрывший треньканье отчаянно звонившего колокольчика. Я бросился в сторону, потому что негр загораживал мне соперников, и увидел нечто страшное: глаза месье Дени вылезли из орбит, а его язык полностью вывалился изо рта. Кузине Лиз удалось схватить его за горло и практически задушить.

Прозвонили часы. Каждый раз, когда раздавался бой часов, немедленно начинался очередной спектакль. Бедный негр далеко отбросил саблю и молниеносно присел на корточки. Месье и мадам Дени уже сидели, скрестив ноги. Язык раджепута возвратился на свое место. Кузина Лиз вращала пальцами, что-то бормоча по-китайски. Все было тихо и мирно. Теперь я видел лишь трех макак, выполняющих религиозный обряд.

– Левая нога!

В течение нескольких минут все трое изображали ибисов. Стоя в этой позиции, кузен и кузина в знак примирения пожали друг другу руки. Затем они сблизились, вытянули руки, словно собирались произносить клятву, и семь раз мяукнули, весьма похоже изображая котов.

– Правая нога!

Месье Дени доскакал до меня на одной ноге, по дороге делая знаки, которые явно свидетельствовали о его добрых намерениях. И действительно он сердечно поцеловал меня в оба уха и объявил, что сегодня наша дуэль невозможна, потому что мы упустили благоприятный момент. Теперь все было наоборот: момент был благоприятный для обсуждения крупного дела, о котором он сообщил вчера вечером за ужином.

– Молодой джентльмен, – сказал раджепут на своем англо-французском наречии, на котором он изъяснялся с таким акцентом и оборотами, которые я не берусь воспроизводить, – перед тем, как предложить вам одну важную сделку, мы должны в течение одной шестой части часа исполнять вокруг вас разные специальные танцы, а вы должны пропеть несколько строф в сопровождении тамтама, гитары и флажолета, но поскольку во время моего поединка с мадам Дени я сильно устал, эту часть церемониала нам придется отменить.

– А вот я, – перебила его Лиз, – совсем не устала и готова все повторить.

Месье Дени бросил на нее взгляд, исполненный нежного восхищения.

– Молодой джентльмен, – сказал он, – мы испытываем серьезные затруднения.

Лиз тут же перестала хорохориться и, изобразив отчаяние, повторила:

– У нас, дорогой кузен Дезожье, неприятностей по горло.

– Тубуру, – приказал месье Дени, – принеси три коробки с гвоздикой номер два, четыре коробки цейлонской корицы, первые два пакета непальского красного перца, пять кусков нанкинского крепона, одиннадцать слоновьих зубов, бочонок ванили и всю карминовую кошениль.

– Добавь к этому, – сказала кузина (они, как аркадийцы Вергилия, постоянно дополняли друг друга), – флаконы с росным ладаном, мою коробку с бетелем, чайный сервиз, шесть японских зонтиков, большую ширму, бисквитную пагоду, полдюжины страусиных перьев и черную статую Парама-Брамы…

– Дорогие родственники… – попытался сказать я.

– Ни слова! – одновременно выкрикнули они и поднесли к моему носу сжатые кулаки.

Я всего лишь пытался сказать, что предоставлю им любые услуги совершенно бесплатно, но, судя по всему, момент для этого был неблагоприятный.

Пока они выдавали подробные указания, бедный негр пытался приделать колокольчик к верхушке полотняного чепчика раджепута. Кузина сочла необходимым врезать ему ногой по тому самому месту, куда принято бить ногой. Бедный негр немедленно отправился туда, куда ему было велено, причем ушел он, как всегда, на руках, выстукивая ногами какое-то телеграфное послание.

– Этими разнообразными припасами, – продолжал вещать месье Дени, – к которым мы прибавим большое количество рупий, несколько драгоценных камней, золотой песок и подобающее количество продукции нашей фабрики по производству платков, расположенной на берегу Брахмапутры, мы хотели бы вознаградить ваше участие в решении нашей проблемы.

– Потому что мы испытываем огромное затруднение, дорогой кузен Дезожье!

– Ах, мой молодой уважаемый джентльмен, знали бы вы, какое мы испытываем затруднение!

– Кроме того, мы до конца нашей жизни будем выплачивать вам пенсию, – добавила Лиз.

– А после моей смерти, – подвел итог кузен Дени, – вы унаследуете наши несметные богатства.

Мой рот наполнился слюной. Я вовсе не стяжатель, но любовь делает человека честолюбивым. Неожиданно я захотел стать владельцем всех сокровищ мира, чтобы сложить их к ногам моей прекрасной Лауры. У моего будущего тестя были коммерческие интересы в Индии. Интересно, что он скажет о моей фабрике платков на берегу Брахмапутры?

Я хранил молчание, опасаясь произнести что-нибудь неподобающее, да еще и в неблагоприятный момент. Месье и мадам Дени так же молча смотрели на меня, причем, как мне показалось, умоляющим взглядом.

–Goddam!– неожиданно воскликнул раджепут.– Very silly booby, stupid boy, to be sure.

– Кузен, – перевела мне на этот раз Лиз Дезожье, – вы глупы не по годам! Не желаете ли, в конце концов спросить, о чем идет речь?

–Yes! Спросить почему такой страшный наш затруднений, где мы есть!

– Я подумал… – рискнул я промямлить.

– Я же попросил вас замолчать!.. Жена, я просить вас объяснить затруднений, который сошел нас с ума!

Кузина Лиз приняла позу, в которой слились достоинство и простота. Немного подумав, она сказала:

– Мы вовсе не забыли веру наших отцов. Мы с раджепутом оба являемся добрыми христианами, при этом я, как и все Дезожье, принадлежу к римско-католической церкви, а муж к протестантской церкви англиканского направления.

–Indeed! – с гордостью поддержал ее месье Дени. – Я есть наилучший протестант во всем отеле «Мерис», абсолютно лучший!

– Мы вступили в брак так, как это положено, – продолжила объяснять мне Лиз. – Сначала процедура бракосочетания состоялась в муниципалитете, а затем перед алтарем всемогущего Бога. Все наши документы находятся в полном порядке. С тех пор мы много путешествовали, бывали и в деловых, и в развлекательных поездках, а во время путешествий, как вам известно, часто меняются взгляды, вкусы, и даже обычаи и привычки. Я могу в качестве примера назвать обычаи в Серингапатаме, где мы провели целый сезон в тысяча семьсот семьдесят четвертом году. Один из этих обычаев очень трогательный. Там каждые три месяца супруги отправляются в пагоду Ангоры, где содержится обожаемый крокодил Зеб, на котором бог Шива пересек океан, чтобы набраться мудрости в дальних странах. Там с помощью святого дервиша Типпуу-Тууппи они вновь вступают в брак. Это самое настоящее бракосочетание. На него приглашают друзей, там пьют, танцуют, и еще на него приглашают дервишей, которые бритвами вырезают на своих руках куски плоти в виде длинных полосок. На таких церемониях всегда очень весело. Начиная с тысяча семьсот семьдесят четвертого года мы с раджепутом постоянно следуем этому трогательному обычаю и за это время успели с огромным удовольствием пожениться девяносто шесть раз. Как вы сами понимаете, этот обычай глубоко укоренился в нашей жизни. Лично я скорее обойдусь без своей курительной трубки, чем без четырех бракосочетаний в год. А вы что скажете, месье Дени?

–By god!– ответил раджепут,– я безумный любить свадьба, регулярно, certainly! [101]

– Вы осуждаете такой обычай, кузен Дезожье? – спросила кузина Лиз, бросив на меня беспокойный взгляд.

Не успел я ответить, как она взволнованно воскликнула:

– Только закоренелый злодей или полный придурок может осуждать такой милый обычай! Хочу надеяться, господин Дезожье, что вы не станете нас осуждать. Я собственной рукой пристрелю каждого, кто посмеет осудить этот обычай. Черт побери! Я и слушать никого не стану! Мы с раджепутом покинули Мадрас шесть месяцев тому назад, и за это время ни разу не смогли пожениться. Нам этого ужасно не хватает. Теперь мы чувствуем себя печальными, склочными и несчастными. Дня не проходит без того, чтобы мы не занимались рукоприкладством. У меня все тело в синяках, а у раджепута отбито все тело, и он уже потерял кучу зубов и половину волос. Признаюсь, что болезнь (а это, конечно же, болезнь) доводит меня до того, что мне иной раз приходит в голову мысль подсыпать опий в кофе месье Дени.

После такого признания кузен отпрыгнул на несколько футов назад, склонил голову и полным меланхолии голосом сказал:

–Я хорошо понимать. Я очень хорошо понимать! О, exactly[102], я тоже иногда хотеть резать голова миледи… ночью…

– Наверное, когда я сплю! – с ужасом в голосе воскликнула Лиз.

–О, exactly! – холодно подтвердил кузен. – Я хорошо понимать.

– Вы видите, господин Дезожье, вы видите, в каком положении мы находимся! – с отчаянием в голосе пробормотала Лиз. – Я думала, что только мне приходят в голову такие мысли. Каково это – не жениться шесть месяцев подряд! Это месть крокодила Зеба. Нас ждет страшное несчастье!

Она сжала голову руками. В противоположность ей месье Дени высоко поднял голову, и его глаза зажглись, как раскаленные угли. Он злобно кивнул мне, взглянул на жену и ребром ладони красноречивым жестом стукнул себя ниже затылка, повторяя:

– Вы видите, господин Дезожье! Вы сами видите!

– Кузен, – заговорила Лиз, поглядывая сквозь пальцы на мужа, – такова ситуация, в которой мы оказались. Мы с месье Дени объявили друг другу войну. Если этим вечером мы не поженимся, то ночью один из нас погибнет.

– А вы расстаньтесь! – посоветовал я.

– Никогда! – воскликнули оба в один голос.

– Я люблю этого монстра! – сказала мадам Дени, а месье Дени, вздохнув, произнес:

– Я боготворю эту гадину!

– Какого черта, тогда живите мирно!

– Я люблю этого монстра!

Раджепут пожал плечами, а Лиз презрительно проговорила:

– Господин Дезожье, нам вовсе не требуется знать ваше мнение!

– Что же вы от меня хотите?

– Нам нужна ваша помощь… пожените нас.

–Goddam, хорошо сказано!– воскликнул раджепут.– Пожените нас right and tight! [103]

Попробуйте догадаться, дамы, кто из нас троих был больше всех смущен? Я не считал себя вправе сочетать людей браком, пусть даже на три месяца, и, хотя я имел, как выражаются молодые люди двадцати и шестидесяти лет, широкий взгляд на кое-какие существенные стороны человеческого бытия, мысль о том, чтобы участвовать в пародии на священную церемонию, была мне глубоко отвратительна.

– Речь не идет о брачной церемонии на ваш европейский манер, с крестами и объявлениями в газетах, – все больше распаляясь, заявила кузина Лиз. – Тут все не так. Вступающий в брак мужчина становится материальным воплощением бога Зеба. К великому счастью, мы привезли его с собой. В нашем багаже имеется очень симпатичное чучело крокодила. Что же касается руководителя брачной церемонии…

– Черт побери! – воскликнул я, – но я не брамин и не дервиш…

– Нет ничего постыдного в том, чтобы быть ими, – сухо отрезала Лиз Дезожье. – Я бы дорого заплатила, если бы здесь оказались брамин или дервиш. Благодарю небо за то, что мы можем обойтись без них. В целях облегчения столь важных ежеквартальных брачных церемоний закон пагоды Агора позволяет заменять брамина или дервиша кузеном шестой степени родства… Вы, господин Дезожье, полностью соответствуете этому условию, и именно поэтому мы просили вас нанести нам визит.

–There is the focus! [104] – заключил раджепут. – Вы для нас равнозначны святому дервишу Ангоры.

– И у нас в Европе больше нет никого, кто отвечал бы этому важному условию.

Я стал придумывать предлог, под которым мог бы тихо ретироваться, а Лиз, помолчав, сказала:

– Господин Дезожье, очень прошу вас подумать об этом. Мы с месье Дени приняли решение, что именно вы пожените нас…

–О, perfectly! [105] Мы решил!

– Подумайте не спеша. Если вы решитесь стать нашим благодетелем, тогда вы будете нас женить каждые три месяца и получать за это министерское вознаграждение. При этом вы будете счастливы, потому что сейчас, не вступая каждые три месяца в брак, мы постоянно живем в аду, а благодаря вам мы переселимся в рай. Если у вас имеются мечты, то мы сделаем все, чтобы они исполнились. Если вы, как положено человеку вашего возраста, связаны неким обещанием, то мы поможем его выполнить, ведь золото и есть бог… Если же вы откажетесь, то берегитесь: золото мгновенно превратится в демона, и наша месть будет непрерывно преследовать вас. Вы хмуритесь, господин Дезожье. Я напрасно угрожала такому галантному мужчине и прошу меня простить. Беру свои слова назад и хочу лишь сказать, что возможное несчастье, например, ужасная смерть двух родственников, которые надеялись на вас и могли бы любить вас, как своего сына, тяжким камнем навсегда ляжет на ваше сердце.

За дверью загремел баскский барабан.

– Левая нога! – скомандовал раджепуп. – Правая нога!

Когда ритуал по уже описанной формуле был выполнен, он, хихикая, хлопнул меня по животу, схватил под руку и крикнул:

–Go and sup, gentleman! [106]

В целом обед напоминал вчерашний ужин, однако на этот раз месье и мадам Дени были одеты совсем по-другому. Чувствовалось, что от тяжелых мыслей их души пришли в смятение, что, впрочем, совсем не отразилось на аппетите супругов. Ко мне они обращались с взволнованной почтительностью, и время от времени я ловил обращенные ко мне умоляющие взгляды. Я же чувствовал себя неловко оттого, что со мной были связаны столь драматические ожидания.

В дальних странах, уважаемые дамы, творится много странных вещей, но некоторые из наших обычаев людям, приехавшим из дальних стран, тоже кажутся совершенно безумными! Я постепенно привыкал к их странному внешнему виду, и эта пожилая супружеская пара несмотря на некоторые причуды все больше очаровывала меня и внушала невольное почтение. Моя кузина Лиз, говорившая с легким английским акцентом, была весьма интеллигентна и остроумна. Мой кузен раджепут говорил на жутком англо-французском наречии, но делал это вполне осмысленно и серьезно. Когда прекращались разговоры о свадьбе с крокодилом, я сразу понимал, что беседую с порядочными хорошо воспитанными людьми. Кузина живо интересовалась моей семьей и делилась воспоминаниями о моей матери, к которой испытывала очень теплые чувства. Ее очень интересовали мое нынешнее положение и планы на будущее.

Ну а кузен показал себя добрым малым и замечательным комиком. Он с невероятной торжественностью поглощал пищу и совсем не обижался на то, что его тарабарский язык в самые неподходящие моменты вызывал у меня непроизвольный смех. Этот важный краснолицый коротышка смотрел на меня с меланхоличной покорностью, словно собака, не уверенная в том, что хозяин даст ей косточку, и при этом его колокольчик очень славно звенел!.. Он то и дело хватался за стоявший рядом с ним тамтам, по сигналам которого совершались прыжки, коленопреклонения и прочие ужимки, сопровождавшие наш обед. Когда наступал благоприятный момент, они даже выкрикивали «тутуи», но я уверен, что делалось это в честь почетного божества, роль которого отныне исполнял я. Все взгляды были прикованы только ко мне, кузина одаривала меня самыми обольстительными улыбками, а кузен подавал каббалистические и благочестивые знаки, словно я был богом Шивой, а возможно и самим Парабрамой. Что же касается бедного негра, то, когда он любовался мной, его глаза становились абсолютно белыми.

И вообще, самая важная информация передавалась за столом исключительно взглядами. В течение всего обеда словами не было сделано даже намека на интересующую всех нас тему.

Часы пробили шесть. Месье и мадам Дени медленно поднялись и тщательно вытерли губы салфетками, после чего салфетки были брошены в огонь. Бедный негр поставил на стол музыкальную шкатулку, которая тихо наигрывала «Река Тежу»[107].

– Правая нога!

Наступил благоприятный момент. Месье Дени стащил с головы чепчик и с почтительным видом держал его в руке.

– Вы говорить, а я стоять довольный на моей ноге, – торжественно произнес он. – Хотеть так!

– Дорогой кузен, – добавила Лиз, – огласите ваш приговор!

– Сейчас! Сейчас! Сейчас! – выкрикнул негр, умоляюще протянув ко мне руки.

– Присаживайтесь, – ответил я, совершенно измученный собственной неуверенностью, – и извольте выслушать меня.

У меня возникло непреодолимое желание объяснить им мотивы моего поведения и заодно произнести речь. Я был сломлен и хотел излить душу. Побежденного всегда тянет поговорить.

– Дорогие друзья, – начал я, – пока вы в Индии сколачивали королевское богатство, мой отец, как вы знаете, в результате восстания чернокожих в Санто-Доминго потерял с трудом нажитое состояние. Так уж устроен мир. Пожалуйста, выключите эту музыкальную шкатулку. Мои нервы истощены борьбой, происходящей внутри моей совести.

Кузен и кузина принялись утирать мокрые глаза.

– Дорогие друзья, – продолжил я, – если бы речь шла только обо мне, то я был бы непреклонен, ведь то, что вы мне предлагаете, оскорбляет мои религиозные чувства. Сама мысль об участии в языческой церемонии кажется мне отвратительной, и к тому же я глубоко презираю крокодила Зеба, как в натуральном виде, так и в виде чучела.

– Месье Дени, ударьте несколько раз в тамтам, – тихим голосом перебила его Лиз, – чтобы божество не слышало эти речи.

Затем, повернувшись ко мне, она сказала:

– Господин Дезожье, даю вам честное слово, что мы бережем веру наших отцов, как зеницу ока. Я скорее дам изрубить себя на мелкие кусочки, чем не прочитаю в положенный срок молитву, обращенную к Богородице. Но почему не жить в согласии со всем миром? Если бы вы посетили Индию, вы не стали бы возражать против того, чтобы населяющие эту страну божества относились к вам благожелательно…

– Бог вездесущ! – воскликнул я. – Я считаю вас превосходными родственниками, но вы оба идолопоклонники, словно какие-то жители Патагонии! В конце концов, каждый имеет право на собственное мнение. Я уже сказал вам, что если бы я был один, то ни ваш фарфор, ни корица, ни китайский шелк, ни гвоздика не соблазнили бы меня настолько, что я согласился бы участвовать в столь непростительном действии. Однако вы должны знать, что я влюблен, и объект моей любви…

Господин Дезожье

– Он влюблен! – воскликнула Лиз. – Какое счастье!

–Eternal Almighty! [108] – поддержал ее месье Дени. – Его влюблен!

А бедный негр заявил:

– Желаю массе хорошей подруги! Хорошей подруги! Хорошей подруги!

– Но объект моей мечты, – сказал я, – находится во власти отца, который занимается коммерцией. Когда человек привыкает к богатству, он перестает понимать других. Я уверен, что отец Лауры согласится выслушать меня только в том случае, если я дам ему понять, что обладаю не только честью, но и денежными средствами…

– Как благородно и легко он изъясняется! – вздохнула Лиз.

–О! I’m delighted… у меня удовольствие совсем!

– Моя довольна, – вставил негр, – довольна, довольна!

– Я готов на все ради Лауры, – продолжил я, – ведь мы оба любим друг друга. Кроме того, у меня есть младшая сестра, мой единственный родной человек. Я являюсь ее опекуном и единственной жизненной опорой. Моя сестра неравнодушна…

– Она влюблена! – пропела Лиз. – Ах, мое сердечко!

– Она влюбился. Там зовет природа! Прелестный!

– Желаю маленькой сестренке массы хорошего дружка, хорошего дружка, хорошего дружка!

– Она мечтает выйти замуж… – продолжил я.

– Как и мы! – одновременно воскликнули месье и мадам Дени.

– Буду благодарен, если вы прекратите меня перебивать… Она хочет выйти замуж за молодого человека, у которого, к сожалению, нет никакого состояния. Если с вашей помощью удастся составить счастье моей сестренки и моего доброго друга Герарда…

Кузен и кузина переглянулись. Мне показалось, что оба они покраснели.

– Ну и, в-третьих, – закончил я, – не хочу скрывать, что вы мне интересны, и я хотел бы понравиться вам. Мне далеко не все нравится в вашем поведении и ваших манерах, но вы повеселили меня и за это я вам благодарен. Вы являетесь моими родственниками, а я считаю, что следует не только любить родственников, но и помогать им. Таковы мои мотивы. Я все сказал.

Месье и мадам Дени на мгновенье застыли и уставились на меня. Со стороны казалось, что они буквально раздавлены радостным чувством и с трудом верят своему счастью. Внезапно они набросились на меня с такой яростной стремительностью, что мне не удалось уклониться. Мне даже показалось, что сейчас они раздерут на куски мой новенький черный костюм. Их неистовые ласки внушили мне страх. Они целовали меня в нос, в глаза, в уши, в затылок, в колени и в ботинки. Наконец они подхватили меня на руки. Оба стонали от переполнявших их чувств.

Что же касается бедного негра, то он зацепился ступнями за дверной косяк и, повиснув вниз головой, распевал креольскую песенку, делая одновременно гимнастические упражнения.

– Благородный молодой человек! – воскликнула Лиз, едва обретя дар речи. – Добродетельный Дезожье, вы наш благодетель и наш отец родной!

–Yes ma’am![109] Это есть подходящий молодой джентльмен! О, благодетель! О, прекрасный кавалье! Я опять вас целовать!

– Вы сами видите, кузен, что ваша доброта заставляет нас рыдать от счастья.

–Exactly! Из меня вытек весь вода… Хочу всегда вас обнимать!

И они вновь принялись безостановочно и безжалостно вырывать меня друг у друга. Чтобы высвободиться из их объятий, мне пришлось вступить в рукопашную схватку. Не успел я освободиться от неистового месье Дени, как он скомандовал негру:

– Три и самых лучших!

Негр удалился, выполнив по дороге каскад опаснейших сальто. Это был воистину талантливый клоун. Месье Дени попросил меня дать руку его жене, а сам пошел впереди, приплясывая под дробь баскского барабана. К подобным сценам я уже привык. Все они сводились к выполнению обязательных ритуалов.

– Дорогой Дезожье, – сказала в коридоре Лиз, – мы, насколько это возможно, сократим церемонию, чтобы не злоупотреблять вашим терпением. Однако проходить она должна как можно более торжественно. Кроме того, необходимо соблюсти ряд формальностей, пренебрежение которыми делает брак недействительным. Сейчас мы пойдем в спальню, чтобы надеть костюмы новобрачных, а вы в это время должны оставаться снаружи, стоять, повернувшись спиной к двери, и произносить специальные слова, обращенные к божеству.

Несмотря на мое сопротивление, она поцеловала мне руку и удалилась вслед за своим суженым, который за эти минуты помолодел на двадцать лет и весь трепетал, словно рыба.

Я повернулся спиной к двери, но, поскольку божеством, скорее всего, в данном случае являлся крокодил Зеб, я просто закурил сигару, решив, что она вполне может заменить фимиам.

Мне было слышно, как по другую сторону двери новобрачные открывают чемоданы и ящики шкафов. Они очень торопились и страшно мешали друг другу. Лиз даже отчитала раджепута, не вовремя проявившего нежные чувства, правда, уже через минуту они рассмеялись старческими блеющими голосами, слившимися в диком неблагозвучном дуэте.

Однако вскоре в их спальне раздался страшный грохот. Казалось, что по лестнице бегут сотни людей, обутых в подбитые железом ботинки, а как только топот умолк, заиграла абсолютно адская музыка, от которой я едва не лишился слуха. Сомнений не было: одновременно играли три совершенно варварских органа, причем каждый исполнял что-то свое.

Только сейчас я понял скрытый смысл последних слов раджепута: «Три и самых лучших!» Их действительно были три, и каждый был лучшим. В общем, было из-за чего выпрыгнуть из окна.

Месье Дени крикнул за дверью громовым голосом:

– Момент благоприятный!

– Опустить руки! – скомандовал негр.

Музыка умолкла. Дверь спальни отворилась, и появились новобрачные, одетые в богатые индийские наряды. Наряд раджепута напоминал одежду турецкого монаха-расстриги, впрочем, я не большой знаток восточной одежды и не могу что-то утверждать наверняка. Но в одном я точно уверен: кузина Лиз была одета в точности, как дама в тюрбане, изображенная на вывеске магазина «Прекрасная персиянка», который находится на бульваре Сен-Дени. Их кровать, как и моя, стояла в центре комнаты и была застлана ярким покрывалом, к которому булавками прикрепили пучки красных и синих перьев, что выглядело весьма красиво. На ночных столиках из красного дерева, сделанных в нарочито парижском стиле, стояли невероятно уродливые черные идолы. Вокруг каждого идола были разложены ракушки, змеиная кожа и осколки фарфоровой посуды. Комнату освещали железные треугольники и полдюжины подвешенных к потолку фонариков из желтой бумаги.

На кровати, которая, как я понял, служила алтарем, возлежал великолепный средних размеров крокодил, явно изготовившийся к броску. Пространство вокруг него было усыпано искусственными цветами, а у крокодила, помимо головы, имелся еще и хвост, задранный вверх трубой и закрепленный в таком положении розовой лентой.

Несколько курильниц распространяли сильный аромат.

Новобрачные стояли перед алтарем и держались за руки. Их лица излучали невыразимое блаженство. Невеста целомудренно потупила взор, глаза жениха гордо сверкали. Он опирался на кривую турецкую саблю, которой мне чуть не отрубили голову. За моей спиной послышался шепот. Я обернулся и увидел, что в коридоре, помимо бедного негра, выстроились три музыканта с виолами, а также старая кухарка и две горничные, которые, по всей видимости, изображали публику.

Месье и мадам Дени почтительно поприветствовали меня и сказали:

– Добро пожаловать, дорогой отец!

Я густо покраснел, поскольку никак не ожидал, что будут еще и свидетели. Присутствие трех овернских музыкантов и трех служащих отеля с очевидностью ставило меня в смешное положение. Стыдно признаться, но от одной мысли, что мадам Юро рано или поздно узнает, что я был жрецом на богослужении в честь бога-крокодила, по моей спине потек холодный пот.

Тем временем кузина Лиз и ее жених хором произнесли:

– О, святой дервиш, извольте приблизиться к нам!

Отступать было невозможно, и я подчинился. Как только я покинул проем двери, взору месье и мадам Дени открылись оркестр и публика. На лицах молодоженов появилось выражение страшного негодования.

– Их костюмы неприличны! – сказала Лиз.

–Quite[110] неподходящий! – подтвердил раджепут.

– Тубуру! Несчастный! Быстро сними в столовой занавески и облачи в них этих людей!

В мгновенье ока занавески были разрезаны, и из них изготовили костюмы, которые, возможно, нельзя было признать в полной мере индийскими, но выглядели они очень мило. Во всяком случае, внешний вид овернцев сильно выиграл, когда их замотали в ткань с разводами.

– Шляпу кузену! – приказала Лиз. – Запрещается проводить церемонию с непокрытой головой!

Негр сзади надел мне на голову мою черную шляпу, и в тот же момент новобрачные, войдя во вкус, намотали на мой костюм провинциального нотариуса покрывало из расшитого белого муслина. Я пытался сопротивляться, возмущаясь, что меня выставляют в смешном свете, но Лиз шепнула мне на ухо:

– Помните о Лауре!..

А кузен добавил:

– Просить не забыть о сестричке Эмилии!

На черную шляпу, скрытую под белым муслином, надели огромную корону из искусственных цветов. Кроме того, невеста выдала мне турецкую саблю и баскский барабан.

– Правая нога!

На этот раз команда относилась и ко мне. Настала моя очередь изображать ибиса.

– Теперь, – тихо сказала Лиз, – мы немного покричим, чтобы отогнать злых духов… Думайте о Лауре!

–Не забывать, просьба вам, сестричка Эмилия… Let us shout! Heart alive! [111] И-хоп!

Бедный негр издал душераздирающий вопль. Месье и мадам Дени ответили на него оглушительным криком. Служащие отеля и овернцы, кто лая, кто крякая, присоединились к этому кошачьему концерту, а что касается меня…

Что мне было делать? Оставалось только исполнить свою партию, и я завыл, как дьявол. Мой гнев находил выход в этом вое, а сам я, когда рычал, ржал и каркал, как ворона, ощущал какое-то дикое утешение. В свой вой я вложил такой порыв, столько ярости и энтузиазма, что месье и мадам Дени пришли в неописуемый восторг.

– Левая нога!

Мы повернулись на пятках и захлопали крыльями, издавая нечеловеческие звуки. Крокодил Зеб, несомненно, был очень доволен.

Этот подлый крокодил с задранным хвостом был подобен кошмарной трубе на картине, изображающей искушение святого Антония[112]. То место, куда демоны вставляют фитиль, было ничем не прикрыто. Пока все продолжали орать, новобрачные подбежали к кровати, и каждый схватил крокодила за переднюю лапу.

Кузина голосом, каким зовут на помощь, проорала:

– Благословите нас, отец, благословите!

– Прошу совершать таинство! Момент благоприятный! – завыл раджепуп.

– Сейчас! – промяукал бедный негр. – Сейчас, сейчас!

Я, как мог, благословил их. В сущности, никому от этого не стало хуже. Получив благословение, они подскочили ко мне и встали по бокам.

– Скоро заканчиваем! – умоляющим голосом прошептала кузина.

А раджепут дрожащим от умиления голосом сообщил:

– Заканчивать.

– Дорогой кузен Дезожье, остается совсем маленькая деталь.

– О, совсем маленький!

– Но совершенно необходимая!..

– Абсолутный!

– Надо поцеловать крокодила Зеба, отказаться невозможно…

–To be sure! За сестренка Эмилия…

– Ради прекрасной Лауры!..

Оба показали пальцами под задранный хвост чудовища…

Полагаю, дамы, что было бы неуместно выразиться иначе. Впрочем, индусские догматы в этом вопросе очень строги. Именно по этой причине хвост бога Зеба был подвязан розовой лентой. Чтобы бракосочетание приобрело законную силу, пришлось пройти и через это.

– Правая нога! Левая нога! Тамтам! Баскский барабан! Тутуи! Теперь кричим! Музыканты, грянули разом!

Невозможно описать тот взрыв грохота и воплей, который приключился, пока я исполнял необходимое и самое главное ритуальное действо. Мадам Дени изображала кошку, а месье Дени кричал петухом. Бедный негр бил одной рукой в тамтам, а другой в баскский барабан, жалобно крича голосом ночной птицы, овернцы орали «Пожар!», служанки вопили «Берегись!». Одновременно первый орган во всю мощь играл «Чувствительную женщину», второй – «У меня есть табак в табакерке», а третий – «Марсельезу».

Месье и мадам Дени дождались благоприятного момента и дали друг другу клятву верности, после чего меня и бога Зеба начали торжественно носить на руках.

На этом церемония окончилась. Месье и мадам Дени вновь вступили в брак. С алтаря убрали крокодила, после чего с помпой застелили кровать. Пока гости собирались уходить, новобрачные приблизились ко мне, и Лиз протянула мне маленькую подушку, обтянутую белым сатином, на которой лежал ключ.

Пока раджепут пытался ухватить мою руку, чтобы поднести ее к губам, Лиз сказала:

– О, отец, в соответствии с традицией, на вас возлагается почетная обязанность хранить ключ от нашей спальни. Закон требует, чтобы вы заперли нас на ключ, а утром вы откроете клетку, в которой провели ночь два голубка, и мы выразим вам свою благодарность, но не словами, а иным образом. Благоприятный момент для этого действа настанет в восемь утра. А пока что, отец, позвольте пожелать вам спокойной ночи.

Только после того, как меня оставили одного, я наконец понял, что натворил. Если бы накануне мне сказали, что я должен исполнить роль в этом сомнительном представлении, я бы страшно разозлился. Но неожиданно недавнее безумие настолько отчетливо встало у меня перед глазами, что на меня напал дикий смех, благодаря которому я полностью избавился от чувства стыда. Я немедленно уселся за стол, и уже через секунду мое перо так и летало по бумаге. На меня напало сильнейшее лихорадочное возбуждение, до того мне хотелось немедленно написать водевиль «Месье и мадам Дени из Мадраса». Сцены водевиля рождались сами, как по мановению волшебной палочки, диалоги лились, как из бездонной бочки. И при этом я смеялся, как бешеный… Чего стоила одна только развязка с крокодилом!

Когда занялась заря, мой водевиль был уже почти готов. Недоставало только какой-нибудь маленькой и совершенно неожиданной итоговой перипетии, благодаря которой можно было бы ошарашить зрительный зал и сразу опустить занавес.

Пробило восемь часов. Я взял ключ от спальни и отправился исполнять свой долг. У закрытой двери я столкнулся с хозяином отеля «Мерис», который явился с намерением выселить постояльцев по причине учиненного ими дебоша. Для Парижа индийская церемония оказалась слишком шумной. Полагаю, что для такого рода мероприятий гораздо лучше подошла бы пагода Ангора. У нас же дело кончилось тем, что жители квартала засыпали местные власти жалобами. Однако после бессонной ночи, потраченной на попытки придать моей песенке восточный колорит и превратить месье и мадам Дени со всеми их чепчиками, тюрбанами, ятаганами и дуэлями на аптекарских микстурах в персонажей водевиля, я мечтал лишь о том, чтобы проникнуть в спальню новобрачных и составить окончательное представление о характерах моих героев. Я был уверен, что воочию увижу сцену, изображенную на уже упомянутой мной тошнотворной гравюре. Иными словами, я мечтал увидеть на подушке брачного ложа две дорогие мне головы, благодаря которым я смог добиться двойного успеха: и в жизни, и в театре.

Но никаких голов на подушке я не обнаружил.

Я даже подумал, что ошибся комнатой. У окна спиной ко мне стояла молодая стройная и элегантная особа. Какой-то молодой человек стоял в одной рубахе и насвистывал арию из известной оперетты, приглаживая щеткой пышные черные волосы. Я уже открыл рот, чтобы пробормотать извинения и удалиться, но внезапно кто-то хорошо знакомым голосом произнес:

– Привет, Марк-Антуан. Как поживаешь, старина?

Знакомый голос, несомненно, принадлежал упомянутому молодому человеку. Молодая особа обернулась, и я увидел шаловливое очаровательное личико моей сестры Эмилии. У меня не хватит слов, дорогие дамы, чтобы описать, как я был поражен. Я буквально был сражен наповал.

Оба, протянув руки, бросились ко мне, а у подлого Герарда еще и хватило наглости пропеть:

Вы помните, вы помните об этом…

Я полностью потерял способность двигаться и стоял, как столб. Эмилия воспользовалась моим параличом и бросилась мне на шею.

– Послушай, братец, – сказала она, закончив покрывать поцелуями мои щеки, – в своем письме ты написал, что у нас нет таланта…

– И нам захотелось доказать тебе, что ты не прав, старина, только и всего!

Только и всего! Что уж тут говорить, таланта у них действительно было хоть отбавляй, и они убедительно его продемонстрировали. Целых двадцать четыре часа на меня лился поток несусветных чудачеств, а я так ничего и не заподозрил. Все это время я был полностью уверен, что имею дело с месье и мадам Дени из Мадраса. Эмилия и Луи сыграли свои роли со сверхъестественной убедительностью. А ведь я видел их непрерывно, днем и ночью. Я мог бы, конечно, сослаться на близорукость, но она у меня совсем небольшая, и под нелепой одеждой и искусным гримом я абсолютно ничего не разглядел. Как принято говорить за кулисами, они сделали себя правдоподобными до неузнаваемости. Созданные ими образы были ослепительными, ошарашивающими, незабываемыми! Водевиль с такими артистами выдержал бы не менее трехсот представлений.

Перед лицом такого перевоплощения я оказался совершенно беспомощным и камнем пошел на дно, похороненный под толстым слоем грандиозной мистификации.

Мне ничего не оставалось, как признать, что эти подлые молокососы были безумно талантливы.

К сожалению, сам я недостаточно великодушен, чтобы реагировать на подобные вещи положительным образом.

– Такого я не ожидал… – пробормотал я, как только, преодолев душивший меня гнев, обрел дар речи. – Моя сестра и мой лучший друг… два фигляра!.. Осквернить нашу дружбу!.. Растоптать авторитет попечителя!..

Эмилия заплакала, а Герард напыжился и с вызовом произнес:

– О, отец наш! Ведь вы благословили наши узы и поцеловали крокодила!

– И у вас еще хватило подлости втянуть меня в это свинство! Юная шестнадцатилетняя девушка обесчещена…

– Минуточку, – воскликнул Луи, – попрошу без грубостей! Вы изволили неподобающим образом отозваться о мадам Герард! О, наш благодетель, перед тем как вы поженили нас, мы вступили в брак на вполне законных основаниях. Дорогой святой дервиш, мы только что вернулись из Англии…

У меня возникло непреодолимое желание убить его. Эмилия, увидев, как я побледнел, закрыла ему рот ладонью и ласковым голосом сказала:

– Дорогой братец, он все еще обижен на тебя. Твое письмо было слишком жестоким.

– Мы еще посмотрим, что скажет французский суд… – завопил я.

– Вот видишь! – воскликнула Эмилия, обращаясь к своему мужу. – Говорила я тебе, что он страшно разозлится!

–Поговорим спокойно,– сказал Луи и, как я ни сопротивлялся, взял меня за руку.– Не стоит ходить по судам, старина. Лучше послушай нашу историю. Она не очень длинная, и судить о ней ты будешь сам. Мы очень любим друг друга. Получив твое письмо, по существу, абсурдное и недостойное такого человека, как ты, я решил похитить твою сестру. Поженились мы в Эдинбурге. Поскольку денег у нас кот наплакал, мы, возвратившись в Лондон, дали там несколько представлений. Оказалось, что лондонцы совсем не разделяют твое мнение. Никто не сказал, что я бездарен, а твоей сестре устроили настоящую овацию… Спокойно, Марк-Антуан, выступая на подмостках, мы не опозорили великое имя Дезожье. Нашей репутации, слава Богу, ничего не угрожает, потому что выступали мы под псевдонимами… В лондонском театре Сент-Джеймс, в котором мы давали представление, по воле случая оказался директор парижского театра Нувоте. Оказалось, что он тоже не разделяет твоего мнения. По окончании спектакля директор парижского театра пришел к нам за кулисы и предложил мне и Эмилии ангажемент на весьма привлекательных условиях. В частности, мы договорились, что моя жена выступит в главной роли в спектакле «Чудесная кошечка», поставленном по пьесе некоего Марка-Антуана Дезожье, известного хулителя театра, актеров и актрис…

– Директор со всем согласился, – добавила Эмилия, – и все уже подписано. Мы надеемся, что ты последний раз пройдешься по тексту пьесы, читка которой назначена на первое число следующего месяца.

– А потом состоятся зимние гастроли! – встрял Луи.

Дорогие дамы, потребуется слишком много времени, чтобы объяснить вам, что чувствует автор драматического произведения, попавший в компанию разглагольствующих отщепенцев, когда ему сообщают, что его пьеса принята, что состоится ее читка для актеров, а на зиму намечены гастроли. Вам достаточно вспомнить, какие чувства испытывает путешественник, заблудившийся в песках Сахары, когда внезапно он видит верхушки пальм оазиса. Вот и я в полнейшем смятении свалился в объятия Луи и Эмилии.

– Кстати, забыл кое-что тебе сообщить, – сказал Герард. – В Париж мы возвращались через Гавр и Руан. Так вот, в Руане за табльдотом я разговорился с клерком парижского судебного исполнителя, который имел при себе вексель, подписанный неким М.-А. Дезожье. Он откуда-то узнал, что господин Г… скоро станет твоим тестем и собирался ознакомить его с этим документом. Мы в тот момент были при деньгах, и я выкупил вексель. Считай, что мы с тобой в расчете.

– А я виделась с Лаурой, – добавила Эмилия, – и она собирается привезти отца в Париж на наше первое представление. Это будет благоприятный момент…

За моей спиной послышался знакомый голос:

– Бедный негр пришла приветствовать масса.

Годино также продемонстрировал свой талант. Оказалось, что это он ходил на руках и совершал рискованные прыжки.

– Божества благосклонны к нам! Правая нога! Левая нога! Идем завтракать к Вефуру.