Ида никогда не отличалась пунктуальностью, но даже для нее недельное опоздание было, пожалуй, некоторым нарушением этикета. Она звонила в школу и пыталась предупредить их, но связь была плохая, и хотя женщина на другом конце провода отвечала вполне доброжелательно, Ида сомневалась, что за всем этим треском и шумом та расслышала ее объяснения про шторм, паром и все остальное.

Вся поездка не задалась. Ей в конце концов удалось попасть на большую землю – за отсутствием парома пришлось плыть на ржавой рыбацкой лодке соседа, а поезд из Обана задержался из-за ливня. В хостеле в Глазго какой-то мужчина сказал, что хочет показать ей карточный фокус, но на самом деле хотел показать кое-что другое, и ее соседке – тетке из Дамфриса – пришлось гнать его из комнаты, фыркая: «Тю, было б на что там глядеть!»

И даже теперь, когда поезд наконец остановился на нужной станции, на самом юге Англии, Иде не повезло. Она высунулась из окна, чтобы открыть дверь вагона, но ручку заело, и она чуть не оказалась в западне. Поезд уже трогался, и в эти мгновения паники, изо всех сил дергая ручку, Ида почти признала, что мать и сестра были правы: она совершила ужасную ошибку (то есть это мать считала, что она совершила ошибку, а по мнению Шарлотты, ошибку совершила школа).

Но затем, в последний момент, будто из ниоткуда возник мужчина и резко распахнул дверь. Ида вывалилась из вагона и едва успела выдернуть сумку и рюкзак, как поезд тронулся, зияя дверным проемом.

Вечерело. Маленькая деревенская станция казалась совершенно пустынной, если не считать Иды и ее спасителя. Ида посмотрела на него. Средних лет, в мешковатых вельветовых штанах и зеленом анораке. Значит, это его прислали ее встретить? Она ожидала, что приедет женщина.

Он тоже смотрел на нее.

– Я новая ученица в школе Святой Анны, – сообщила Ида.

– Да, рыбонька? Ты вроде постарше, чем в школу поступают.

– Я в шестом классе. Мне шестнадцать, – добавила она, и это прозвучало так, будто она оправдывается.

– А, вот что? Молодец.

Повисло молчание. До Иды стало доходить, что мужчина не имеет никакого отношения к школе, просто случайный прохожий, который наверняка подумал, будто она все о себе вываливает первому встречному. Она вежливо улыбнулась и, подхватив багаж, направилась к единственной скамейке на платформе. Мужчина остался на месте, черкал что-то в маленьком блокноте. Потом двинулся к выходу и пропал из виду, Ида осталась сидеть с рюкзаком на коленях. Она решила подождать – вдруг кто-то все-таки придет, чтобы ее встретить. А она пока попытается придумать какой-то план Б. Вся ее жизнь казалась ей порой планом Б.

– Ты точно хочешь уехать с Гебридских островов? – спросила мисс Кристи во время первого телефонного разговора, когда Иде предложили стипендию. – Там ты хотя бы в безопасности.

– В безопасности от чего? – спросила Ида.

– От бомбы. Обстановка в мире сейчас напряженная и становится все накаленней. Или все холоднее, как посмотреть. Ты знаешь, что на Часах Судного дня без трех минут полночь?

Ида не имела ни малейшего представления о том, что такое Часы Судного дня, и не решилась спросить. Она не могла понять, серьезно говорит мисс Кристи или шутит. В голосе вроде бы ни намека на юмор, но по телефону такое определить трудно.

– Уверена, – сказала она.

– Сегодня по радио будет передача, которую тебе надо послушать, – сказала мисс Кристи. – Радио 4, ровно в семь. О том, как Великобритания готовится к ядерной войне. Ты должна во всем разобраться, прежде чем примешь окончательное решение.

Ида записала передачу, чтобы послушать на плеере. Она боялась, что ее станут проверять. Информация была пугающей, но ее решение не изменилось. Ида сама уже выпала в осадок от того, что сделала ее мать, и просто не могла беспокоиться о ядовитых осадках, что выпадут после ядерного взрыва, если Советский Союз пустится во все тяжкие.

Сейчас, сидя на вокзальной скамейке, она старалась насладиться покоем. По крайней мере, здесь нет никого, кто слышал бы хоть что-нибудь о позоре ее матери. Здесь нет никого, кто мог бы оскорбить Иду, возвести на нее поклеп (фигура речи, с которой ее познакомила добрая миссис Келли в публичной библиотеке Обана), или напи́сать в ее портфель (а это, к сожалению, не фигура речи), или, что было хуже всего, смотреть на нее с этим холодным выражением, в котором, как ей вначале казалось, читается разочарование. Потом она поняла, что ее просто презирают. Потому что все, конечно, думали, что она знала. Причем верили в это так убежденно, что иногда Ида и сама начинала верить.

Она снова взглянула на часы. Прошло уже двадцать минут, а за ней так никто и не пришел. Ида даже не очень удивилась, обнаружив, что снова никому не нужна.

– Ну что? – Над ней навис знакомый зеленый анорак. – Решил вот вернуться посмотреть, забрали тебя или нет. Сказал про тебя супруге, а она велела пойти проверить.

– Не знаете, ходит тут автобус до школы Святой Анны? Или такси? – У Иды не осталось денег на такси, но, может быть, кто-то в школе одолжит ей, когда она туда доберется.

Вопрос, казалось, позабавил его.

– Автобус или такси? Это вряд ли, рыбонька. Но, слушай, я не могу тебя здесь оставить одну. Супруга не велела. Я тебя отвезу. Так супруга мне подсказала. И еще велела, чтоб я ее упомянул раз-другой, чтоб ты не подумала, что я какой-то извращенец.

– Вы очень любезны, – сказала Ида. И понадеялась, что он не станет показывать ей карточный фокус.

– Мне не трудно. – Он поднял ее сумку. – Супруга велела, говорю же. Но она грит, ты ей скажи, что, мол, жена у меня, а то решит, что ты ее прикончить задумал.

Иде было бы спокойней, если бы он не упоминал убийство.

– Хотя ведь и женщины разные бывают, – раздумчиво заметил ее спутник, пока они шли по платформе.

– Да, наверное, – ответила Ида.

– Вот взять, к примеру, Миру Хиндли[1].

Он подвел ее к видавшему виды красному автомобилю, припаркованному у газона возле станции.

И когда они трогались, добавил:

– К тому же ты не видела мою супругу.

– Это правда, – ответила Ида.

– Но она у меня есть.

– Я не сомневаюсь, – сказала Ида. Она не стала пристегиваться на случай, если придется срочно выпрыгивать из машины на ходу.

Они ехали по живописным дорожкам, вьющимся между живыми изгородями, а потом дорога поднялась вверх, на белые скалы, и дальше шла над морем, так что по одну сторону от машины простирались поля, а по другую – водная гладь.

– Школа Святой Анны, значит? – снова заговорил мужчина. – Любопытное местечко.

– Кажется, да, – согласилась Ида.

– Девочки оттуда приезжают иногда к нам в деревню. В конце триместра и всякое такое. – Он резко вошел в особенно крутой поворот. – Они все там чокнутые. Ты уж прости, что я так говорю.

Его слова встревожили Иду.

– Да?

– Ну так а чего ждать, если всех этих девчонок заперли в доме на скале подальше от людей.

– Но ведь все школы-пансионы такие, разве нет? – с беспокойством спросила Ида.

– Пансион пансиону рознь, – отозвался собеседник.

Ида не нашлась что ответить, и они снова погрузились в молчание.

– Надеюсь, ты привезла с собой много теплой одежды, – сказал наконец мужчина, – здесь такие холода бывают, особенно когда ветер с моря.

– Я из Шотландии, – ответила Ида, – у меня вся одежда теплая.

– Вот и хорошо, рыбонька. Все будет в порядке. А мы как раз приехали, – добавил он, когда они поравнялись с высокой каменной стеной и проехали между столбами ворот, очутившись на широкой подъездной дорожке, посыпанной гравием. Он остановил машину. Перед ними высился викторианский фасад Идиной новой школы.

Едва ли можно было представить себе менее гостеприимное пристанище – школа располагалась на самой верхушке скалы, обдуваемая холодными ветрами с Ла-Манша. Но Ида была не уверена, что это строение смотрелось бы лучше в других декорациях. Перед ней высилась старая усадьба, которая как будто застыла в падении и теперь всеми силами старается удержать равновесие, – казалось, стоит отвести от нее взгляд, как она развалится на части. Крыша основного здания растеряла, похоже, большую часть шифера, подпиравшие ее контрфорсы растрескались, местами от них отвалились куски. По бокам красовались башенки, а между ними, с небольшими промежутками, – остроконечные окна мансарды. Несколько стекол пересекали трещины, а одно было просто выбито.

– Радует глаз, а? – сказал ее спутник.

– В брошюре это выглядело совсем иначе, – произнесла Ида слабым голосом.

– Так там было фото?

– Рисунок, – призналась Ида.

Мужчина расхохотался:

– Рисунок? Вот молодцы! Хитро!

Акварель на обложке рекламного проспекта изображала прелестную загородную усадьбу, залитую мягким, золотистым вечерним светом. Дом находился в прекрасном состоянии – окна целые, камень не растрескался, вся черепица на месте. Иде тогда не пришло в голову задаться вопросом, почему они не поместили на обложку фотографию, – она решила, что это еще один признак утонченности учебного заведения.

– Кажись, здесь был монастырь? – спросил мужчина.

– Я не знаю, – ответила Ида, ее осведомленность с каждой минутой скукоживалась.

– Там приключился какой-то скандал с монашками, и их закрыли. Не помню уж, что там случилось. Кто-то помер, кажись. Был пожар… Всегда выясняется, что был пожар, да? Запамятовал, что и как.

Ида взялась за ручку своей сумки:

– Спасибо большое, что подвезли.

Она уже не боялась за свою жизнь и была благодарна своему спасителю.

– Не за что, рыбонька. Удачи тебе! – добавил он несколько неуверенно.

Спаситель уехал, приветливо помахав ей в окно, а Ида осталась стоять перед крыльцом.

Она вдохнула соленый морской запах, на мгновение ощутила, что она дома, потом, наоборот, ее захлестнула тоска по дому – хотя она сама не знала, по чему скучает. Точно не по острову, точно не по матери.

Она постояла так еще мгновение, а потом поднялась по ступеням, волоча сумку, и позвонила в дверь.

Отца Ида никогда не видела (насколько она знала), но мать всегда утверждала, что потеря невелика. А вот отец Шарлотты требовал внимания, даже после того как они сбежали от него обратно в Глазго.

– Как хочешь, – говорила мать, – но нельзя не признать, что он человек заметный.

Он был англичанин, но когда работал в Глазго, познакомился там с Идиной матерью. Вроде бы произошло это в автобусе – он тогда еще не был отцом Шарлотты, а был просто Питер, – и Идина мать довольно долго умалчивала, что у нее уже есть ребенок, так что когда Ида наконец была предъявлена, Питер не без основания заподозрил, что его заманили в ловушку.

Питер гнусавил и всасывал воздух через зубы после каждой фразы, как будто подводил итог. У него были твердые убеждения о многих вещах – особенно о женской эмансипации, о валлийцах и о растущей популяции городских лис. «Тут вот какое дело: они не понимают, что им на самом деле нужно». (Всасываем воздух.) «Они прутся туда, где им никто не рад». (Всасываем воздух.) Он был склонен перескакивать с темы на тему по ходу разговора, так что его собеседники иногда с удивлением узнавали, что ночью валлийцы рылись в мусорных ящиках или что пара эмансипе бурно сношалась у него под окнами.

Другой его страстью была рассылка факсов. Когда они с Идой, Шарлоттой и их матерью жили вместе, у него был собственный факс, старая модель, которую он утащил из конторы. Он установил его в гостиной на небольшом столике, слегка напоминавшем алтарь, и запретил к нему прикасаться. Он отправлял факсы в «Таймс», стоило ему найти на страницах газеты заблудшую запятую или лишние кавычки, он отправлял факсы членам парламента из своего избирательного округа со сведениями и жалобами на очередное столкновение с лисами. Кроме того, он владел собственным метеорологическим оборудованием и начинал каждый день с проверки атмосферного давления по барометру и количества осадков по дождемеру, после чего отправлял факс с данными в метеорологическую службу. Полное отсутствие реакции его нисколько не смущало. (Его начальник вообще-то умолчал, что аппарат они списывают главным образом потому, что он толком не работает – посылать посылает, а вот получать не получает. Не исключено, что в противном случае Питеру пришло бы по факсу некоторое количество юридических нот с требованием прекратить противоправные действия.)

Шарлотта была на четыре года младше Иды и, видимо, характер унаследовала от отца, точно так же, как Ида унаследовала нечто противоположное – видимо, бесхарактерность – от собственного отца без особых примет, кто бы он ни был.

Питера, человека деятельного (деятельность, правда, в основном сводилась к отправке факсов), Идина невыразительность раздражала.

– Чего она такая тихая? – спрашивал он Идину мать. – Странно же.

– Ничего не странно, – отвечала мать, – просто она такая.

– Почему она несчастная все время? Она вообще, что ли, не благодарна за то, что живет в моем доме, ест мою еду?

Звучало это так, как будто Ида подкрепляется прямо из его тарелки.

– Благодарна, – говорила мать Иды. – Оставь ее в покое. Она застенчивая.

Так Ида впервые узнала, что застенчива, и от этого испытала облегчение. Теперь, стоило ей почувствовать себя неловко или повести себя странно, она вспоминала про застенчивость, которая все объясняет.

В первые несколько лет жизни застенчивость не требовалась, потому что у Иды были бабушка с дедушкой. Мать всегда говорила, что Ида не может помнить жизнь с ними, но когда перед самым рождением Шарлотты они съехали, Иде было почти четыре года, и она все прекрасно помнила. Мать в то время появлялась дома нечасто, потому что недавно познакомилась с Питером, так что за Идой присматривали в основном бабушка с дедом. В их доме у Иды была собственная маленькая спальня, окна которой выходили на заросший сад. В этом саду Ида проводила с бабушкой и дедушкой долгие часы. Она помнила, как собирала с дедушкой клубнику вокруг дома и как бабушка учила ее названиям растений: боярышник, шиповник, терновник, бобовник. Даже много лет спустя, уже почти забыв, как выглядели бабушка с дедушкой, она иногда повторяла про себя названия деревьев и кустарников как молитву.

Домик с запущенным садом на окраине Глазго пришлось покинуть, когда Питера перевели на другую работу. Ида уехала с матерью и Питером почти за двести миль, и они оказались уже в Англии, в Престоне. Там они жили в маленьком доме с тонкими стенами, где всегда было холодно и влажно. Мать скоро легла в больницу, и Иде пришлось несколько дней провести на новом месте с Питером. На обед, завтрак и ужин он вручал ей бутерброды с сыром, без масла, и не говорил, когда пора спать, так что ей приходилось разбираться самостоятельно. Потом мать вернулась с новорожденным младенцем.

Примерно в это время у Иды развился постоянный голод, который не проходил, даже если она только что поела. Ее могло уже тошнить от переедания, а она все равно хотела еще. Она была такая голодная, что поглощала все найденное в промежутках между приемами пищи, любую еду из нижних ящиков кухонных шкафов, с нижних полок холодильника, любые остатки – и все равно продолжала чувствовать пустоту внутри.

– Что-то не в порядке с ребенком, – сказал Питер. – Отведи ее к доктору, пусть глистов выведут. Я не собираюсь лишние деньги на нее тратить. – Он втянул воздух сквозь зубы, чтобы подчеркнуть свою решимость.

К счастью, пока Шарлотта была маленькой, Питер старался в доме не показываться. Шарлотта была злобным, вечно недовольным младенцем, а позже стала злобным, вечно недовольным ребенком (а уж что будет в подростковом возрасте, страшно подумать). Успокоить ее не могло ничто. Она орала постоянно и спала короткими промежутками, не дольше получаса. Мать бродила по дому растрепанная, в заляпанной одежде, качала Шарлотту и повторяла: «Шшшш, шшшш, ну пожалуйста, шшшш». А иногда просто сидела на диване с орущим младенцем, качалась взад-вперед и сама тоже плакала.

Питер обычно работал допоздна, а дома баррикадировался в гостиной и начинал свои факсовые баталии. Поскольку мать Иды всегда занималась Шарлоттой или пыталась прибрать квартиру, чтобы Питер не злился, Ида могла есть все, что попадется на глаза. Неприятности наступали позже, когда мать обнаруживала, что еды нет. Тогда она начинала рвать и метать. Питер давал ей деньги на хозяйство, но на постоянное пополнение запасов продовольствия этого не хватало.

– Зачем ты это делаешь? – спросила мать, застав Иду на месте преступления с куском сухого хлеба во рту. – Я же тебя накормила обедом. Что я делаю не так? – На этой фразе ее голос сорвался в крик, а Ида, с полным ртом хлеба, разрыдалась.

Из-за набитого рта плакать толком было трудно, так что она закашлялась, потом подавилась, противная полупрожеванная кашица вывалилась наружу, а Ида продолжала всхлипывать. Мать тоже заплакала и обняла ее.

– Не расстраивайся, – сказала она. – Ничего страшного. Я очень устала. Тихо, ребенка разбудишь. Иди приляг со мной.

Ида перестала плакать. От матери пахло матерью – чем-то вонючим, кисломолочным, немытым, – и Ида жадно вдохнула этот запах.

И они пошли в спальню матери и Питера, и легли на кровать, хотя была середина дня, и заснули, держась друг за друга, но вскоре младенец закричал, и мать дернулась и выпрыгнула из кровати.

Позже Ида узнала, что бабушка и дедушка предлагали, чтобы она осталась у них, а не ехала в Престон с матерью и Питером. Об этом ей рассказала мать.

– Они хотели, чтобы я тебя оставила. Думали, что я тебя брошу. Так они обо мне думают. Но я не готова расстаться со своим ребенком. Я бы тебя ни за что не бросила.

Чувствуя себя предательницей, Ида осознала, что предпочла бы остаться.

После переезда они почти не наведывались в Глазго. Питер говорил, что это слишком далеко и к тому же родители матери его не любят и пусть идут на хрен. Идиной матери не разрешалось пользоваться машиной без Питера, потому что она плохо водит, да ей особенно и не хотелось видеться с родителями.

– Их послушать, я все делала не так, – сказала она как-то раз. – Все не слава богу. Когда я забеременела тобой, они были в ужасе. Просто в ужасе.

Но от Иды бабушка с дедушкой никогда не были в ужасе, в этом она не сомневалась – такое просто знаешь. Она часто мечтала, как сбежит к ним обратно, в свою спальню с малиновкой на стене. Они всегда посылали ей и Шарлотте подарки и открытки на дни рождения и на Рождество и всегда писали «Благослови вас Господь», прежде чем написать «Целуем», и Иде от этого становилось спокойнее. Иногда они звонили Иде и в конце разговора тоже говорили «Благослови тебя Господь» и велели ей хорошо себя вести, и Ида обещала, что непременно будет. Ей нравилось, как они это говорят – как будто и так знают, что она будет вести себя хорошо.

Дедушка умер, когда Иде было одиннадцать, а бабушка – когда ей было тринадцать, и на этом все кончилось. Впрочем, деньги, которые унаследовала мать, позволили ей уйти от Питера. К тому моменту они жили в Манчестере в доме побольше, но с деньгами, доставшимися по завещанию, мать смогла увезти их обратно в Глазго. Они ехали ночью на поезде, с багажом из одного чемодана на каждого, и несколько недель жили в хостеле, а потом в съемной квартире. Но когда Питер обнаружил, куда именно они делись, и начал слать мстительные факсы в контору, где Идина мать работала секретаршей, они снова переехали. Он не угомонится, пока меня не убьет, сказала мать, так что надо уехать куда-нибудь, где он не сможет нас отыскать.

Это оказался маленький, продуваемый всеми ветрами остров в сорока милях от большой земли.

Шарлотта, которой уже было десять, пришла в ужас:

– Это же край света!

Ида сказала:

– Может, и ничего.

– Тебе ничего, – ответила Шарлотта. – У тебя друзей же нет, так что никакой разницы.

Все равно там могло быть вполне сносно. Остров был красивый, Питер их не нашел или, если нашел, поленился переться на пароме в такую даль, просто чтобы их убивать. Некоторое время, пока все не испортилось, на острове было неплохо, и Иде казалось, что жизнь не так уж ужасна. По характеру ей подходило жить на далеком острове. Застенчивость тут не казалась недостатком, потому что не так много было людей, рядом с которыми приходилось стесняться, и даже если люди оказывались поблизости, им это вроде бы не мешало. Никто ни от кого не ожидал хороших манер, но эти люди были к ним добры, а позже – очень добры. А потом, в конечном счете, совсем, совсем не добры.

Когда то, что сделала мать, выплыло наружу, с ними никто уже не разговаривал – разве чтобы выказать отвращение. Большая часть жителей острова их просто избегала. Иде от этого казалось, что она медленно угасает и рано или поздно совсем исчезнет. Теперь, если она встречала в магазине кого-то из соседей, те отводили глаза – даже добрая старушка миссис Кларк, что прежде иногда угощала Иду и Шарлотту сладостями. Ида мечтала о том, чтобы больше никогда не бывать в магазине, но поскольку мать теперь не выходила из дома – а часто и из спальни, – все упреки доставались ей. Иде уже было почти шестнадцать – возраст достаточный, говорила мать, чтобы взять на себя хоть какую-нибудь ответственность.

– Почему я все должна делать? – сказала она. – Смотри, что получилось. Я просто дошла до ручки.

Ида ничего не ответила.

– Хватит уже стоять и молчать! – рявкнула мать, внезапно повысив голос. – Ответь что-нибудь, мать твою.

Ида сказала:

– Надеюсь, тебе скоро станет получше.

Как многие дети с маленьких островов, Ида – и Шарлотта, после того как окончила крошечную местную начальную школу, – ходили в среднюю школу на большой земле и в течение учебной недели жили в школьном интернате. Ида надеялась, что это принесет некоторое облегчение, но школьное сообщество состояло из сотканных воедино островных сообществ, и, конечно, земля полнилась слухом, особенно из-за того, что говорить больше было особенно не о чем.

– Это прямо отвратительно, что вы с вашей мамой сделали, – сказала Иде одна девочка по пути в школу в первый день после Идиного возвращения – сказала очень серьезно, без желания подколоть, от чего Иде было только хуже.

Позже в коридоре группа мальчиков помладше врезалась в нее с такой силой, что она уронила портфель, и один из мальчишек ногой отшвырнул его в конец коридора, после чего все с уханьем разбежались.

Ида надеялась, что через пару дней ненависть остынет, но вместо этого все стало еще ужаснее. Поскольку дети считали, что Ида была с мамой заодно, то что с ней ни сделай, лишь поделом будет. Однажды, взяв свой портфель после обеденного перерыва, Ида обнаружила, что он весь мокрый. Запах мочи перебивал все, и ее едва не вырвало, пока она несла его в туалет, чтобы там помыть в раковине. Книги внутри тоже были влажными, и хотя она постаралась их как следует протереть, прежде чем сушить, легкий противный запах из учебников истории и математики так никогда и не выветрился.

Шарлотте было полегче. Большинство детей боялись ей что-либо говорить из страха, что им не поздоровится (Шарлотте было всего двенадцать, но она была крупная для своего возраста и кусалась налево и направо). К тому же ей было все равно, о чем треплются у нее за спиной, поэтому сплетни не оказывали никакого воздействия. Но полностью избежать последствий и ей не удалось. Ида узнала, например, что как-то раз мальчики из Шарлоттиного класса привязали леску к ножке ее стула. Когда Шарлотта пришла в класс и попыталась сесть, мальчишка, державший леску, дернул за нее, так что стул выскользнул из-под Шарлотты и она шлепнулась на пол, ко всеобщей шумной радости. Шарлотта вскочила, схватила стул и, размахивая им, двинулась на обидчиков, точно скандинавская воительница. Страшнее всего оказалось ее хладнокровие. Если бы Шарлотта закричала или заплакала, одноклассники продолжали бы гоготать. Но Шарлотта наступала на них со спокойной злобной решимостью. Мальчишки пытались убежать, спрятаться за партами, за другими учениками, прикрывали головы руками, пока наконец не пришел учитель, который с трудом отобрал у Шарлотты стул и отправил ее к директору. Чудо, что никого не покалечили. Ида понятия не имела, что произошло потом, кроме того, что, к ее удивлению, Шарлотту даже не отстранили от уроков, и на следующий день она снова пошла в школу.

Ида такой смелостью не отличалась и на большой перемене пряталась в туалете, рискуя столкнуться со своими врагами в замкнутом пространстве, где помощь в лице учителя вряд ли подоспеет. Иногда в обед она выскальзывала из школы и гуляла по городку под моросящим дождем. Но вторая половина дня и вечер представляли проблему посерьезнее, потому что она жила в общежитии. Обычно она сразу после уроков отправлялась в библиотеку и оставалась там до закрытия, потом шла гулять и бродила до самой вечерней переклички. Она старалась поужинать побыстрее и потом читала где-нибудь в углу до самого отбоя, стараясь не реагировать ни на какие нападки. Такой решительный отказ от любого общения отсекал даже девочек подобрее, которые, может, и были не против ей как-то помочь.

Библиотека оказалась единственным местом, где Ида чувствовала себя счастливой – или, по крайней мере, не такой несчастной. Библиотекарша, энергичная женщина средних лет по имени миссис Келли, на свой суховатый лад к Иде относилась хорошо и рекомендовала книги, которые той, по ее мнению, могли бы понравиться. В результате Ида приступила к полному собранию романов Агаты Кристи.

– Это не шедевр литературного творчества, – сказала как-то раз миссис Келли, выдавая Иде потрепанный экземпляр «Смерти на Ниле», – но для эскапизма – самое оно.

Заметив, как внимательно взглянула на нее при этом миссис Келли, Ида поняла, что новости о ее семейном позоре добрались и до библиотеки.

За несколько недель она успела прочитать все книги Агаты Кристи, какие были в библиотеке. Миссис Келли заказала еще, хотя Ида даже не успела попросить об этом. И вот когда она читала «Кошку среди голубей», увлекательный шпионский детектив, действие которого происходит в школе-интернате для девочек (пропавшие драгоценности, таинственный шейх), ей в голову пришла мысль.

Разумеется, она и так уже жила в интернате в рабочие дни, как все дети с острова. Но что, если можно попасть в интернат где-нибудь подальше, где ее никто не знает, и приезжать домой только на каникулы? Ее не очень заботило, каковы эти школы-интернаты – что угодно будет лучше, чем здесь. Постоянное ожидание подвоха от сверстников – еще ладно, тяжелее было представлять себе мысли окружающих: она подлая, она не лучше матери. Но на самом-то деле все обстояло еще хуже – мать лгала не только всем вокруг, но и Иде. И сделала так, что Ида тоже оказалась виноватой. Иде было достаточно лет, чтобы понимать: поступить так с собственным ребенком можно, только если ты его не любишь и никогда не любила.

Тщательно все обдумав, Ида нашла в библиотеке адресную книгу и выписала из нее почтовый адрес Объединенного совета независимых школ. Ужасаясь собственной дерзости, она написала письмо с просьбой предоставить ей список всех школ-интернатов в стране, которые предлагают полную стипендию для учеников шестой ступени.

Присланный в ответ список оказался невелик, но Иде и этого было довольно. Корпя над каждым предложением, она запросила подробности экзаменов на стипендию у каждой из указанных школ – она не очень понимала, как пишутся официальные письма, а ударить лицом в грязь не хотела. Стопку писем она бросила в почтовый ящик на большой земле, впервые за долгое время чувствуя что-то вроде надежды.

Через пару недель начали приходить первые ответы. Ида заранее позаботилась о том, чтобы Шарлотта или мать не смогли добраться до писем прежде нее. Она попросила миссис Андерсон, почтмейстершу острова, придерживать всю корреспонденцию на ее имя, а она по выходным станет ее забирать на почтамте. Ида нервничала, готовясь попросить об этом миссис Андерсон, которая не отличалась дружелюбием, даже когда они только-только приехали, и материнское пособие по безработице выдавала с явной гримасой неодобрения. А теперь и вовсе могла их ненавидеть.

Но миссис Андерсон только посмотрела на Иду внимательно и спросила:

– Не хочешь, чтобы мамаша знала?

Ида промолчала, и та, пожав плечами, сказала:

– Ну ладно, постараюсь не забыть.

И, к удивлению Иды, не забыла. Стоило той зайти, как миссис Андерсон выдавала письма без единого слова, обычно даже не удостоив ее и взглядом. Ида не знала, почему миссис Андерсон решила ей помочь – разве что видела в этом способ как-то насолить ее матери.

Впрочем, ответы оптимизма не внушали. Мало того, что школы требовали предоставить свидельства об академических успехах за пределами Идиных возможностей (Ида как-то не учла, что ее в лучшем случае можно считать посредственной ученицей), но большинство еще хотели личного интервью, а в некоторых письмах была указана дата экзамена на стипендию. Ида надеялась, что достаточно будет послать лучшие образцы ее школьных работ, ну и, может быть, написать эмоциональное сочинение о том, почему она хочет именно в эту школу. Она понимала, что даже если каким-то чудом сносно сдаст экзамен, на интервью ей отличиться не светит. Во-первых, из-за застенчивости, во-вторых, из-за невыразительной внешности: маленькая, бледная, с дурной осанкой. Мать как-то раз описала цвет Идиных волос выражением «грязноватая блондинка» (и это она еще была в хорошем настроении в тот день), а Шарлотта уточнила, что это цвет шерсти дохлой крысы и фактура примерно такая же (чем, интересно, подумала Ида, отличается шерсть дохлой крысы от шерсти живой крысы, но спрашивать не стала).

Кроме того, даже если интервьюеры отнесутся к ней без отвращения, техническая проблема остается: непросто уехать с острова для экзамена или интервью. Какая глупость, что ей это сразу не пришло в голову.

– Это что? – спросила Шарлотта, зайдя в комнату Иды без стука, когда та безутешно читала одно из писем.

– От французской подруги по переписке, – торопливо сказала Ида. – Из Франции. – Собственная способность к импровизации ее даже впечатлила.

– Н-да? – сказала Шарлотта. – И как ее зовут?

После почти незаметного колебания Ида сказала:

– Мари-Клэр.

– Чем она увлекается? – спросила Шарлотта.

– Фильмами, – ответила Ида. – Коньками. Jouer au foot.

– А родителей как зовут?

– Э… Луи… и… Мария-Антуанетта.

Шарлотта секунду помолчала, оценивающе глядя на Иду.

– А фамилия как? – наконец спросила она.

– Э… – Никаких идей у Иды не было. – Круассан.

Шарлотта наморщила лоб.

– Твою подругу по переписке зовут Мари-Клэр Круассан? – сказала она. – Это, значит, дочь Круассанов, Луи и Марии-Антуанетты?

– Да, – ответила Ида.

– Ясненько, – сказала Шарлотта и вышла из комнаты.

Ида медленно выдохнула. Она спрятала письмо, твердо решив, что позже отнесет всю переписку на пляж и сожжет. Она понимала, что Шарлотта может запросто обыскать ее комнату.

Как-то раз в субботу, почти через две недели после того, как она поставила крест на своем дерзком плане, Ида брела мимо почтамта. Миссис Андерсон высунулась из двери:

– Ида, тут тебе еще письмо.

Она на секунду исчезла, потом снова появилась и вручила Иде небольшой пакет.

Чтобы избежать подозрительных взглядов Шарлотты, Ида свернула с дороги на вересковую пустошь. У горки камней она села среди вереска и открыла пакет. Наблюдали за ней только несколько диких коз.

В пакете было письмо и брошюра о школе, которая называлась «Школа Святой Анны». Ида изучила картинку на обложке брошюры – акварель, изображающая красивое здание викторианского поместья с раскинувшимися вокруг него лугами.

Сопроводительное письмо было очень лаконичным:

Подписано было «Мисс Элизабет Кристи, директор». За подписью следовал несколько озадачивающий постскриптум: «Было бы хорошо, если бы вы прочитали роман „Z – значит Захария“ Роберта К. О'Брайена, если не читали раньше».

В письме ничего не говорилось об академической успеваемости, об экзамене или интервью, хотя Ида и старалась не радоваться раньше времени. Наверняка рано или поздно эти непреодолимые препятствия перед ней все равно встанут.

Брошюра, довольно тонкая, описывала местность на южном берегу Англии, где расположена школа, как «мирную и живописную», что Иде очень понравилось. Она пролистала остальные страницы и узнала, что школа была основана в 1901 году по завету филантропа Реджинальда Кэри, который хотел обеспечить молодым леди «приют от мирской суеты», что бы это ни значило. Ценности и цели школы описывались примерно так же, как в других брошюрах, которые Ида уже изучила, слова в духе «прилежание», «принципиальность» и «отношения в коллективе» попадались регулярно. Единственное, что привело Иду в некоторое замешательство, – это беглые, но частые ссылки на что-то под названием «Роудин»[2]. Во вступлении на первой странице, посвященном основателю, в скобках замечалось: «Из чего видно, что наша школа старше, чем Роудин». На протяжении следующих страниц школа Св. Анны описывалась, в свою очередь, как «менее дорогая, чем Роудин», «лучше по сочетанию цены и качества, чем Роудин» и «с морскими видами лучше, чем в Роудине». Ида подумала, не может ли это быть какое-то вычурное южное выражение, которое ей не попадалось; вот когда они жили в Ланкашире, она все время слышала про «тихого Мика», но прожила в Престоне почти десять лет и так и не узнала, кто этот тихий Мик и почему у него все есть в таких количествах. Роудин, заключила она, вероятно, некая противоположность тихому Мику, его бедный родственник.

Ответ мисс Кристи она сочиняла долго и тщательно. Подробно описала красоту острова, выразив также – но стараясь не выдать при этом излишнего рвения – желание увидеть другой уголок мира и расширить свой кругозор. Миссис Келли из библиотеки Обана помогла ей найти книгу «Z – значит Захария», это оказалась леденящая душу история про девочку, которая в одиночку выживает после ядерной войны. Ида прочитала роман за один день, не в силах оторваться, и включила свои соображения в письмо, адресованное мисс Кристи.

Я прочитала «Z – значит Захария», на мой взгляд, это очень хорошая книга, хотя и очень страшная. Энн ведет себя очень смело и находчиво, она – цельная личность. Лумис мне сразу показался подозрительным, но я понимаю, почему Энн было так нужно чье-то общество и возможность работать не в одиночестве. (Эту фразу она добавила, потому что решила, что так покажет свое желание работать в коллективе, но на самом деле она считала, что было бы неплохо оказаться единственным человеком, выжившим после ядерного удара, чтобы больше никогда не нужно было терпеть присутствие других людей.) Я рада, что ему досталось по заслугам, – добавила она, но потом вычеркнула это предложение, чтобы не выглядеть мстительной. Вместо этого написала: – Возможно, все обернулось бы лучше, если бы Лумис был девочкой.

Когда после долгих усилий она решила, что черновик ее устраивает, она переписала все начисто, отправила письмо и, боясь дышать, две недели ждала ответа.

– Что-что ты сделала? – сказала мать.

– С какой стати тебе вдруг дали стипендию? – сказала Шарлотта.

– За что ты так со мной? – сказала мать.

– Там все будут лесбиянки, так и знай, – сказала Шарлотта.

Мать заплакала.

– Хотя ты-то, пожалуй, будешь в безопасности, – добавила Шарлотта, смерив Иду взглядом.

Мать сказала:

– Детка, ты плохо подумала. Ты же это не всерьез.

Ида была настроена серьезно.

– Мне надо уехать, – снова сказала она.

Она так страшилась этой минуты, что теперь на нее нашло странное чувство отстраненности, как будто разговор продолжался без ее участия – холодный паралич кошмара.

Шарлотта сказала:

– Они тебя небось отправят назад, как только узнают поближе.

Иде это тоже приходило в голову.

– Мне нужно что-то изменить, – повторила она те слова, которыми начала этот разговор.

Мать сказала:

– Значит, ты всегда меня ненавидела?

Ида посмотрела на нее и поняла, что нет, не всегда, но теперь и вправду ненавидит, и, пожалуй, уже давно.

Мать плакала, но пытаться помешать Иде не стала. Это, возможно, была первая победа в жизни Иды.

Так что вот: она отправлялась в Англию, чтобы сбежать, чтобы получить образование, чтобы перепридумать себя или, по крайней мере, сменить нынешнее свое положение на какие-то другие бедствия – возможно, более выносимые.

Иде пришлось ждать у двери несколько минут, прежде чем ей открыли. Она собиралась позвонить еще раз, но тут деревянная дверь распахнулась и появилась молодая женщина с квадратным лицом. Она была одета в брюки и двубортный пиджак очень яркого синего цвета. Волосы ее были уложены пышными волнами – такие прически всегда заставляли Иду болезненно осознавать неприглядность собственных жидких прядей мышиного цвета (точнее, цвета шерсти дохлой крысы).

Женщина уставилась на Иду с видом крайнего недоумения.

Ида представилась.

– Кто-кто? – переспросила женщина.

– Я новая ученица шестого класса.

Женщина продолжала таращиться на нее пустым взглядом.

– Триместр начался неделю назад, – сказала она наконец. – И у нас нет никаких новых учениц. – Внезапно ее будто осенило: – Ты, наверное, перепутала нас с Роудином? Они дальше, если ехать вдоль побережья. Не волнуйся, им можно позвонить, и они пришлют кого-нибудь. Такое случается иногда.

Ида заверила ее, что ничего не перепутала.

– Ты именно сюда ехала?

– Да, – неуверенно ответила Ида. И добавила: – Я получила стипендию в шестой класс.

– Стипендию? – Женщина была явно изумлена. – Мы не думали, что ты на самом деле сюда явишься.

Когда Ида ничего на это не ответила (она просто не знала, что сказать), женщина продолжала:

– Ты же сообщила, что передумала.

– Нет, – сказала Ида.

– Нет, ты не передумала, или ты не говорила, что передумала?

– Ни то ни другое, – сказала Ида. – И то и другое. – Она совсем запуталась. – Я задержалась. Но я звонила, чтобы предупредить.

– Ты говорила с кем-то?

– Да. – Тут Ида вспомнила, что не расслышала имя своей собеседницы. – У нее был ирландский выговор.

– О господи! Мы не разрешаем ей подходить к телефону, но она вечно кидается. Обычно удается ее перехватить, прежде чем она возьмет трубку.

Наступило молчание, и женщина в синем пиджаке осторожно сказала:

– Мне нужно посоветоваться. Проходи.

Она провела Иду в большой вестибюль – стены были обшиты деревянными панелями, пол, выложенный белой и черной плиткой, напоминал шахматную доску и местами пошел трещинами, как будто здесь недавно произошло землетрясение. В самом центре находилась массивная лестница темного дерева, которая в два витка вела на второй этаж.

– Садись, – сказала женщина в синем пиджаке и указала на пару продавленных зеленых кресел, притулившихся бок о бок у стены, словно два нарушителя, которых сослали сюда в наказание. Затем она исчезла за большой деревянной дверью.

Ида села и стала ждать. В вестибюле стояла тишина, каждый звук отдавался эхом. Поскольку дверь не была полностью закрыта, Ида слышала бо́льшую часть беседы, хотя разговор велся шепотом.

– По стипендии? Она приехала? – говорил другой женский голос, более низкий. Ида подумала, что это, наверное, мисс Кристи, хотя полной уверенности у нее не было.

– Да, – ответила женщина в синем пиджаке, – она здесь.

– Мне сказали, она звонила, предупредила, что передумала.

– Очевидно, она, наоборот, звонила и сказала, что не передумала.

– Зачем тогда было звонить?

– Понятия не имею.

– Нельзя, чтобы Мора Дойл отвечала на звонки!

– Я знаю, простите, мисс Кристи, я была в туалете.

– В уборной, мисс Мортон, в уборной, – поправил более глубокий голос, который, видимо, и в самом деле принадлежал мисс Кристи.

– Простите, но что мне делать? В комнате 1Б прорвало трубу, мы не можем ее туда поселить.

– Есть девица Адлер, – сказала мисс Кристи.

– Но мы не можем так поступить!

– Бывают чрезвычайные ситуации, мисс Мортон, которые требуют исключительных мер.

Как раз когда Иде казалось, что она вот-вот самовозгорится от смущения, женщина в синем пиджаке снова появилась в вестибюле, а за ней вышла дама в твидовом костюме – очевидно, мисс Кристи. Мисс Кристи была постарше, седовласая, держалась очень прямо.

– Кажется, произошло небольшое недоразумение, – сказала мисс Кристи вполне приветливо. – Сбой связи.

– Простите, что я так опоздала, – начала Ида. – Паромы не ходили…

– Все в порядке. Я мисс Кристи. Рада познакомиться с тобой лично.

Ее любезный тон и царственные манеры подействовали на Иду так, что она чуть не склонилась в реверансе. «Должно быть, сказывается трудный день», – подумалось ей.

Мисс Кристи повернулась к женщине в синем пиджаке:

– Мисс Мортон, пожалуйста, принесите ключи от флигеля. И возьмите с собой Софи Меррит, она ждет наказания возле моего кабинета. Запишите ей замечание в журнал, «дурно вела себя на занятии по домоводству». И приведите ее сюда.

Молодая женщина отправилась вверх по винтовой лестнице, оставив Иду наедине с мисс Кристи.

– Ну вот ты и здесь, – сказала мисс Кристи.

– Да, – согласилась Ида. И, снова желая оправдаться за опоздание, добавила: – Был ужасный шторм на прошлой неделе. Паромы всегда отменяют, когда море такое бурное. Я застряла.

– Оказалась отрезана от мира, – кивнула мисс Кристи.

– Вот именно.

– Я думаю, надо сообщить родителям, что ты благополучно добралась.

– А, – сказала Ида. – Да, наверное.

– Можешь воспользоваться телефоном на стойке.

Деваться было некуда. Ида пошла к стойке и, ежась под взглядом мисс Кристи, набрала домашний номер. Она нервно ждала, пока ей ответят. Телефон все звонил и звонил. Ида испытала огромное облегчение – кажется, никого нет дома. Но как раз когда она готова была прервать звонок, раздался щелчок и послышался голос матери: «Алло».

Ида испытала искушение просто положить трубку, но не решилась. Вместо этого она сказала:

– Привет, мам, это я.

– Ага, – отозвалась мать бесцветным голосом.

Ощущая спиной присутствие мисс Кристи, Ида сказала с наигранным воодушевлением:

– Просто хотела сказать, что благополучно добралась.

Повисло молчание. Потом мать сказала:

– Хорошо.

– Дома все в порядке? – спросила Ида после долгой паузы.

– Нет, ты же знаешь, как у нас здесь. Но ты все равно меня бросила.

Ида не знала, что на это ответить. Было очень неловко вести этот разговор под взглядом директрисы. Она спросила:

– А как Шарлотта?

– Шарлотта – это Шарлотта.

Снова воцарилось молчание. Ида сказала:

– Ну ладно, мне надо идти устраиваться и все такое.

– Ну иди, – сказала мать.

– Я скоро напишу, – пообещала Ида.

Потом, когда мать не ответила, она, постаравшись изобразить радость, произнесла:

– Да, я тоже тебя люблю, – и положила трубку.

– Ну что ж, дело сделано, – заметила мисс Кристи.

На лестнице показалась мисс Мортон. На этот раз ее сопровождала девочка возраста Иды с буйной копной каштановых кудрей. Девочка была одета в форму школы: серая юбка в складку, едва закрывавшая колени, белая рубашка и бордовый джемпер с треугольным вырезом. Ида внезапно осознала, что на ней джинсы и фуфайка, причем то и другое далеко не новое. И пожалела, что не оделась поприличнее для первого знакомства со школой.

– У вас есть ключ? – спросила мисс Кристи, когда мисс Мортон и ученица приблизились.

– Да, – сказала мисс Мортон. Она протянула Иде ключ с деревянным брелоком. – А это Софи Меррит, она покажет тебе, куда идти. Ты приехала как раз к ужину, – добавила она с легкой укоризной, словно подозревала, что Ида столь внезапно нагрянула сюда исключительно из желания подкрепиться.

– Это Ида, – сказала мисс Кристи ученице, – а это Софи. Немедленно собери волосы!

– Простите, мисс Кристи! – Девочка торопливо сняла с запястья резинку и собрала волосы в хвост. – Я уже убирала их, – добавила она, завершив процесс. – Но они просто очень тяжелые, и, кажется, на них особенно действует земное притяжение, поэтому они все время распускаются.

– Используй лак, – сказала мисс Кристи, – или постригись.

При этих словах Софи изменилась в лице.

– Не думаю, что мне пойдет стрижка, мисс Кристи. Может быть, мы найдем компромисс? Я буду надевать на занятия купальную шапочку. Можно?

– Нельзя.

Софи, на время усмирив резинкой непокорные волосы, улыбнулась Иде, обнажив большие неровные зубы, а потом схватила ее сумку и рюкзак с такой прытью, что Иде показалось, будто ее пытаются ограбить.

– Не надо, – сказала она. – Я могу сама донести вещи.

– О господи! – воскликнула Софи в изумлении, выронив сумку. – Ты шотландка?!

– Да, – сказала Ида.

– Я никогда в жизни не видела шотландку, – сказала Софи. – Или шотландца, или шотландского ребенка. Ида – это шотландское имя? Уменьшительное? А полностью как?

Ида подобрала сумку.

– Просто Ида.

– В жизни не встречала ни одной Иды, – сказала Софи. – Какой удивительный день.

– Идите уже, девочки, – велела мисс Кристи.

– Хорошо, побежали. – И Софи стремглав кинулась прочь, закинув на плечо Идин рюкзак, который так и не отдала. – Надо бегом, – объяснила она, оглянувшись на Иду, когда они вылетели через боковую дверь, – потому что у нас ужас как мало времени до ужина. По четвергам надо приходить пораньше, потому что по четвергам жареная картошка. А ее почему-то всегда вдвое меньше, чем нужно, так что конкуренция жестокая.

Похоже, она все делала очень быстро, в том числе и тараторила, – Иде казалось, будто она слушает кассету на ускоренной перемотке.

Они проскочили по узкому мощеному переходу в маленький дворик, а потом в другой переход.

– Будь осторожна, – продолжала Софи, – потому что единственное, чего у них всегда хватает на всех, это пирог с ревенем. И тут можно попасться в ловушку, потому что он крошится как цемент. У Барбары Бриджес из пятого класса есть такие специальные мешочки, их можно купить у нее за десять пенсов. Засовываешь их в карманы, а внутрь постепенно отправляешь пирог. И кстати, с курицей тоже поосторожнее. У нас было массовое отравление в прошлом триместре, и Эйприл Стивенс утверждала, что это происки советских шпионов. Но мы почти уверены, что это курица.

Они миновали второй переход, и перед ними открылся большой каменный двор.

– Двор! – объявила Софи, подпрыгивая. Рюкзак Иды у нее за плечом тоже подпрыгивал.

Ида огляделась. Над дальней стеной нависал уже отцветший бобовник, ветви дерева никли под тяжестью коричневых стручков. Она ощутила укол, словно перенеслась на мгновение в сад бабушки и дедушки. Ее охватила странная ностальгия по дому, который она не видела много лет и который едва помнила.

– Должна тебя предупредить, – тараторила Софи, когда они пересекали Двор, – здесь легко заблудиться. Большой дом выглядит симметричным снаружи, но у него куча пристроек, они тут везде понатыканы, настоящий лабиринт.

– Наверное, к этому привыкаешь, – сказала Ида, все еще думая о бабушке и дедушке.

– Вовсе нет! Мэри Хьюз, которая проучилась целых пять лет, потерялась по дороге на урок географии в прошлом триместре, и мы ее до сих пор не нашли. Говорят, это здание со всеми пристройками – грандиозный проект какого-то богатого аристократа, он все построил в XVIII веке, но угодил в сумасшедший дом раньше, чем успел завершить строительство. Оказалось, что он считал себя Юлием Цезарем. Тебе нравится история?

– Да, – сказала Ида. – Я ее выбрала одним из основных предметов.

– Отлично, у нас здесь сплошная история. А ты еще не знаешь, что здесь творили монахини!

– А что они творили? – спросила Ида.

– Нам не разрешают об этом рассказывать.

Они уже пересекли Двор и свернули в очередной переход, который вел в следующий внутренний дворик, поменьше. Ида надеялась узнать что-нибудь еще про монахинь, но Софи вместо этого стала перечислять названия корпусов.

– Вот это Бернем, одно из общежитий, а вон там в конце, с красной дверью, – Свифт. А раньше он назывался Уолси, и там проводили уроки домоводства, но теперь они проводятся в другом дворе. А вот там, в конце перехода, Колледж, но он только для стипендиатов и только для тех, кого приняли в младшие классы. Шестиклассников вроде тебя там нет, потому что у нас их вообще не бывает.

– Но мисс Кристи говорила мне, что стипендию для шестого класса предлагают каждый год, – сказала Ида.

– Да, это условие пожертвования, каждый год мы должны предлагать одну стипендию для обучения в шестом классе. Такая стипендия предназначается сироте или юной девушке на грани морального падения. Ты из какой категории?

Ида сказала:

– Ну, я не сирота, хотя отца у меня нет.

– Ой, правда? Вот не повезло! Тебе дали только половину стипендии?

– Да нет, вроде целиком, – ответила Ида.

– Ну хорошо, – сказала Софи.

Сейчас они проходили через еще одну боковую дверь здания, к которому Софи подвела Иду по длинному, выложенному линолеумом коридору. Там стоял затхлый сырой запах.

– Может быть, сироты и падшие женщины – это не обязательно. Просто рекомендация, – продолжала она. – Шестиклассники в результате никогда не приезжают, так что про них мы обычно ничего не знаем. Я здесь с первого класса, и до тебя никто еще не появлялся.

– А почему? – спросила Ида, которой становилось все больше и больше не по себе.

– Да не знаю. Наверное, иногда находят что-нибудь получше, а иногда узнают побольше про Святую Анну и решают, что их старая школа не так уж плоха.

– Но тебе-то здесь нравится? – спросила Ида, когда они вышли из коридора через другую боковую дверь и оказались снаружи.

Вопрос, казалось, поразил Софи.

– Нравится ли мне здесь? – повторила она.

– Да.

– Понятия не имею. Никогда об этом не думала. Я здесь, и все. А если не здесь, была бы где-то еще.

С этим было трудно поспорить.

Наконец они остановились у зеленой двери, которая вела в непритязательного вида здание из красного кирпича.

– Так, это Рен, – сказала Софи. – Я в Бернеме. Но Рен тоже неплохо.

За дверью оказался коридор с потертой ковровой дорожкой. Вдоль коридора тянулся ряд синих дверей.

– Какой у тебя номер комнаты? Посмотри на своем брелоке.

Ида достала ключ из кармана:

– Семь.

Софи покачала головой:

– Нет, ты, наверное, прочитала вверх ногами. Может, четыре?

– Не думаю, – сказала Ида. Она протянула Софи ключ, чтобы та убедилась сама.

– Да, действительно семь, – нахмурилась Софи. – Не может быть, чтоб они так с тобой поступили, особенно учитывая, что ты наполовину сирота.

Ида уставилась на нее.

– Давай, иди за мной, – сказала Софи.

Она подвела Иду к концу коридора, и они поднялись еще на несколько ступенек. Наверху была дверь, а за ней еще одна, и на ней красовалась цифра 7.

– Они ее сюда отселили подальше от всех, в пристройку, – прошептала Софи.

– Кого? – спросила Ида тоже шепотом.

– Луизу Адлер, – прошипела Софи, многозначительно подняв бровь, как будто само имя должно было все объяснить.

Она неуверенно подняла руку и тихонько постучала в дверь. Они подождали. Ида затаила дыхание. Когда никто не ответил, Софи сказала с явным облегчением:

– Наверное, ее нет. Попробуй свой ключ.

Ида вставила ключ в замочную скважину, открыла замок и толкнула дверь. Перед ней была маленькая комнатка с двумя узкими кроватями у противоположных стен, с комодом в ногах каждой кровати и маленькой раковиной в углу. Здесь явно кто-то жил. На одной из кроватей валялась скомканная одежда. На прикроватном столике – баночка крема, на подконнике громоздились стопки книг. На подушке лежала книга обложкой вверх, наполовину прикрытая одеждой. Иду поразила необычная картинка на обложке. Там была изображена человеческая голова. И то место, где должен быть рот, было заклеено странной, бледной, сморщенной кожей. А одно ухо деформировано так, что оно напоминало конический конец трубы. Крошечные ручки и ножки гротескно торчали из-под того места, где должно было быть тело. Ида прочитала заголовок: «У меня нет рта, но я должен кричать»[3].

– Просто оставь здесь вещи, – сказала Софи, – и пошли на ужин. А распакуешь все потом. Тебе нужен туалет? Он внизу. Можем остановиться по дороге.

Когда Ида заколебалась – она все еще рассматривала странную обложку книги, – Софи сказала:

– Если мы поспешим, то можем избежать встречи с Луизой Адлер. Так будет лучше.

– Но мне-то придется с ней встретиться рано или поздно, – сказала Ида, – раз уж мы живем в одной комнате.

– Тебе придется, – согласилась Софи. – А мне нет.

Наступила пауза, и Софи жизнерадостно добавила:

– Может быть, ты тоже сможешь найти какой-нибудь способ с ней не встречаться. Например, будешь притворяться спящей каждый раз, когда она приходит, а с утра вставать пораньше и уходить до того, как она проснется. Ты так неделями сможешь с ней не видеться!

– А что с ней не так? – спросила Ида, торопливо спускаясь по ступенькам вслед за Софи.

– Ну, это длинная история, – сказала Софи. – Но нам надо торопиться, а то останемся без жареной картошки.

Во время каникул школу посетила смерть.

– Естественная смерть, – сообщила на собрании мисс Кристи.

Элинор сочла это уточнение избыточно театральным.

Все, разумеется, уже знали, что бедная мисс Гамильтон, пожилая учительница истории и старейшая сотрудница школы, скончалась незадолго до начала триместра. Собственно, мисс Кристи и заметила, что мисс Гамильтон против обыкновения не пришла к вечерне, и распорядилась, чтобы кто-нибудь ее проведал. Мисс Гамильтон обнаружили в ее классной комнате – она неподвижно сидела в учительском кресле. Подготовка к занятиям подступающего триместра была в разгаре, и казалось, что она просто заснула.

– По крайней мере, она умерла за любимым делом, – заметила Маргарет Гоббс, другая учительница истории. – Планировала урок о Вормсском рейхстаге.

Милая мисс Гамильтон, подумала Элинор. Когда она сама пришла в школу, почти двадцать лет назад, только-только закончив образование и не горя особым желанием преподавать географию, мисс Гамильтон была к ней очень добра. В те времена Элинор с трудом справлялась даже с классом самых послушных девочек. По всей видимости, ее учениц не слишком увлекали эрозия почвы и дрейф материков.

– Помните, что вы все в одной команде, – сказала ей тогда мисс Гамильтон. – Даже если кажется, что это не так. Представьте, что так, и тогда поверите сами – а потом и девочки подтянутся.

Это был довольно современный и, между прочим, эффективный подход. Или, может быть, мисс Гамильтон просто была совершенно уверена, что Элинор всему научится, что ей не придется с позором увольняться, отработав свой первый в жизни триместр.

Смерть мисс Гамильтон ставит их в несколько затруднительное положение, сообщила мисс Кристи, но тут же оговорилась:

– Я не склонна считать, что это входило в намерения мисс Гамильтон.

Триместр начинался меньше чем через неделю, и теперь некоторые классы остались без преподавателя истории. Кому-то придется ее заменять, пока не найдут постоянного сотрудника. Мисс Кристи сказала, что уже занимается этим.

Все жалели мисс Гамильтон, но мысль о появлении нового коллеги взбудоражила их интерес. Элинор поделилась этим соображением с Верой Кларк, латинисткой, с которой они жили в одном блоке.

– Да глупости. Ничего интересного. Будет все то же самое, – сказала Вера, безрадостно помешивая ложкой в стакане овалтина. – Кристи шею сломает, пытаясь в это время года кого-то найти, и даже если ей чудом удастся отыскать кого-нибудь приличного, нормальных денег все равно нет, так что никто приличный сюда не приедет.

– Но наши девочки такие замечательные, – сказала Элинор, чувствуя, что разговор надо слегка насытить положительными эмоциями.

– Замечательные? – переспросила Вера. – Да в основном просто дурехи. Одна надежда: кто-нибудь из совсем молодых, с непросохшим дипломом, ничего еще не понимает. Пышет энтузиазмом и при этом готова работать за гроши. Продержится тут триместр или около того, поймет, что это страшная ошибка, и сбежит в нормальную гимназию, мы глазом моргнуть не успеем.

– Да ладно, – сказала Элинор. – Это слишком уж пессимистично.

– Достаточно взглянуть на корабль, чтобы понять, что он тонет, – сказала Вера.

– Может, ее взбодрит непростая задача, – предположила Элинор.

– Не сомневаюсь, что команду «Титаника» взбодрила непростая задача, стоило им увидеть айсберг, – сказала Вера с довольно обидным призвуком сарказма.

Элинор часто казалось, что Веру она раздражает. Они жили в одном блоке уже три года, с тех пор как Памела Гаррисон, прежняя Верина соседка, к изумлению всего коллектива, вышла замуж и покинула школу. До того Элинор жила во вполне удовлетворительной отдельной комнате – правда, санузел располагался в коридоре и его приходилось делить еще с несколькими преподавательницами, но зато в комнате ей была доступна такая роскошь, как собственный чайник и электрическая плитка. Двойные блоки были побольше – с общей гостиной, санузлом и двумя отдельными спальнями, – и о них обычно все мечтали, но таких было всего три, и шанс поселиться там выпадал нечасто, потому что в целом учителя, оказавшиеся в школе Св. Анны, не относились к людям, которые пытаются найти какую-нибудь возможность улучшить свое положение, да и возможность улучшить положение им обычно на пути не попадалась.

В один прекрасный день, за завтраком, вскоре после того, как о скором отбытии Памелы Гаррисон стало известно, Вера промаршировала к столу Элинор.

– Пэм уезжает, так что в моем блоке появляется место, – сказала она. – Его, естественно, надо будет занять. Кристи ни в жизнь не оставит мне обе комнаты.

– Да, вряд ли, – согласилась Элинор, не вполне еще придя в себя после такого вмешательства в мирный процесс поглощения овсянки.

– Я подумала, может, вы захотите, – сказала Вера.

Элинор изумилась. С Верой они были знакомы неплохо – что неизбежно для постоянных сотрудников небольшой школы-интерната, – но она никогда не считала ее подругой (впрочем, если решить, что слегка опасаться подруги – это нормально, тогда да), у них никогда, как мог бы выразиться кто-нибудь из девочек, не «щелкало». Вера была на пятнадцать лет старше Элинор и не слишком походила на учительницу латыни (Элинор представляла себе, что учительница латыни должна быть педантичная и тихая – собственно, вроде нее самой). У Веры же был облик человека, видавшего виды, и бесцеремонная манера, которая больше подошла бы учительнице физкультуры – вроде тех, что мучили Элинор, когда она сама училась в школе много лет назад. Однако Вера преподавала латынь скучающим школьницам вот уже почти три десятка лет, так что удивляться нехватке деликатности, пожалуй, не приходилось. Она обожала Тацита, всячески одобряла Цезаря, а Овидия находила легкомысленным. К Катуллу она относилась со слегка неожиданной нежностью – примерно как к любимому, но непутевому племяннику.

– Лучше уж вы, – продолжила Вера, – а то Кристи мне кого-нибудь еще подсунет. Бог знает, с кем тогда придется иметь дело. С кем-то из словесниц наверняка. У меня нервов не хватит после долгого дня слушать дома, как кто-то рыдает над Вордсвортом. А вы тихая и мне особо мешать не будете.

При этих словах она с таким подозрением посмотрела на Элинор, что та инстинктивно попыталась защититься:

– Нет, не буду.

– Отлично, – сказала Вера. – Так и решим.

И зашагала прочь, оставив Элинор в полном недоумении: как все это могло решиться так молниеносно и без всякого ее участия? На следующий день мисс Кристи сообщила, что она может переместить свои пожитки в блок, как только Памела уедет. Возражать на этом этапе было бы уже странно, так что соседство с Верой Кларк стало очередным событием в жизни Элинор, которое с ней просто произошло, а не было результатом сознательного выбора.

Теперь, пытаясь разрядить атмосферу шуткой, Элинор задумчиво сказала:

– Ну, если корабль действительно тонет, нам придется с этим смириться. – И игриво добавила: – Как музыкантам на палубе «Титаника».

Элинор рассчитывала, что Вера оценит ее внимание к изначальной метафоре, но Вера, пристально на нее посмотрев, сказала:

– Время от времени, Элинор, у вас возникают какие-то прискорбные фантазии.

Элинор пристыженно умолкла.

Тем не менее в конечном счете она оказалась права: когда почти через неделю после начала триместра вакансия наконец заполнилась, это и вправду оказалось интересно.

Это был мужчина.

Первое, что подумала Элинор, увидев его (мысль пришла сама, без всякого ее участия), – быть беде.

Он был не то чтобы хорош собой, но достаточно молод, чтобы девочки оживились, – на вид лет тридцать – тридцать пять. Элинор было бы трудно определить, что именно ее беспокоит – Мэтью Лэнгфилд казался совершенно нормальным молодым человеком, не представляющим решительно никакой угрозы. Разве что его преувеличенно учительский облик вызывал легкое раздражение, как будто он специально нарядился, пытаясь соответствовать платоновскому идеалу учителя-мужчины. Вельветовые брюки, рубашка (слегка помятая), твидовый пиджак (с заплатками на локтях). Русые волосы (взъерошенные). Чисто выбрит.

Элинор смогла все это заметить, потому что обстоятельства свели их за ужином сразу после его прибытия, через несколько дней после начала триместра. На вторую смену в столовой она пришла рано, последние девочки еще только уходили после первой. В этот день она заступала на дежурство в семь вечера, так что ей надо было побыстрее управиться с ужином. Почти никто из преподавательниц еще не пришел, и Элинор устроилась в одиночестве у края одного из длинных дубовых столов, где и приступила к не очень вдохновляющей порции рыбного пирога с овощным гарниром.

Она была погружена в свои мысли и не отрывала глаз от тарелки, поэтому, когда в поле ее зрения неожиданно опустился поднос, который держали две крупные руки, она вздрогнула. Руки (в манжетах) поставили поднос с другой стороны стола.

Элинор едва успела все это смутно осознать, и тут мужской голос с неожиданной церемонностью произнес:

– Добрый вечер.

Вот это он и был.

Элинор не то чтобы увидела его впервые. В середине дня она обнаружила, что главный внутренний двор в сопровождении мисс Кристи пересекает незнакомец с чемоданом в руке. Оценить его в тот момент было трудно, разве что отметить, что это человек высокий, светловолосый и, несомненно, мужского пола. Теперь Элинор подняла голову, встретилась взглядом с его голубыми глазами и, чувствуя, что некоторым образом попала в засаду, попыталась ему радушно улыбнуться, хотя ее рот был набит рыбным пирогом.

– Я Мэтью Лэнгфилд, – сказал он, садясь. – Учитель истории.

Элинор сглотнула, быстро протерла рот салфеткой и ответила:

– Элинор Олстон. Я преподаю географию.

– Географию! – воскликнул он с бо́льшим энтузиазмом, чем, по мнению Элинор, заслуживала эта информация. – То есть сможете мне помочь, если я потеряюсь. Планировка тут, кажется, довольно запутанная. – Он взглянул на нее с улыбкой.

Регионального выговора почти не было слышно. Элинор это показалось интересным. Некоторые его слова как будто слегка завихрялись, некоторые гласные звучали чуть площе или короче обычного. Уэст-Кантри? Восточная Англия? В любом случае малозаметно.

Он сидел напротив нее на скамье, с некоторым трудом пытаясь пристроить под столом длинные ноги. Внезапно ей показалось, что он слишком близко – стол был длинный, но узкий, их подносы почти соприкасались. Хорошо бы еще кто-нибудь к ним присоединился.

– Да, планировка и правда запутанная. Вы со временем разберетесь. – И, постаравшись придать голосу ободряющую интонацию: – Но ведь ваши уроки в Уэстоне – там преподаются все гуманитарные предметы. Так что если вы разберетесь, как соотносятся между собой Уэстон, Гэлбрайт и Школа, этого будет достаточно – по крайней мере, поначалу. Хуже бывает, если надо метаться между разными зданиями.

– «Школа»? – сказал он. – Это главное здание так называется?

Она кивнула:

– Не слишком конструктивно, я согласна.

– Наверное, тот, кто давал зданиям названия, к этому времени слегка устал.

– Ну, им не всем давали названия одновременно, – сказала Элинор и тут же спросила себя, с какой стати она это ему объясняет. Разумеется, он пошутил. Интересно, она что, утратила способность нормально общаться с мужчинами?

Он снова улыбнулся и взял вилку с ножом. Элинор почувствовала, что проникается к нему симпатией, и это ее удивило. Но его улыбка показалась ей какой-то пустой, отстраненной, почти как изображение улыбки, а не что-то настоящее. Мысль странная, но теперь она уже не могла от нее отделаться.

– Приятно, что здесь есть горячая еда, – сказал он. – И пирог. Здорово!

Элинор пожалела его: он в шаге от разочарования.

– Вы сюда долго добирались? – спросила она.

– Да нет, терпимо, – сказал он и сунул вилку в рот. Элинор увидела, как выражение лица у него на мгновение изменилось, но он решительно пожевал и проглотил. – Я выехал из Лондона на утреннем поезде.

– Из Лондона, – откликнулась она. – Вы там преподавали?

– Ага, – сказал он, подбирая с тарелки следующую порцию еды, на этот раз несколько осторожнее. – Вы знаете, из какой рыбы это сделано?

– Точно не знаю, – сказала Элинор. – Может быть, катран или сайда. Скумбрия и селедка тоже могут там присутствовать.

– Выраженный такой вкус, правда? – сказал он.

– Да, не понимаю, как у них так получается. Я обычно добавляю много соли и перца и представляю себе, что это копченая рыба.

Он задумчиво взялся за солонку.

– Должно быть, у вас тут часто бывает рыбный пирог, – сказал он, – на море-то.

– Не слишком часто, – сказала Элинор, чтобы его не расстраивать. – Вы до этого тоже преподавали в школе для девочек?

– Для мальчиков, – ответил он.

– Да? В какой?

Рот у него был набит, и он проглотил еду, прежде чем ответить.

– В Вестминстере.

– Ух ты, – сказала Элинор. – Наверное, там все совсем не так, как здесь.

– Пока не знаю, – сказал он и снова так же улыбнулся. – Сообщу через неделю-другую. Хотите воды? – Он взял два стакана, стоявших среди прочих на середине стола, и поставил ей и себе, налил в них воды из графина. – Вы давно здесь работаете?

– Около двадцати лет. – Сознаваться в этом незнакомцу ей не очень понравилось.

– Двадцать лет! – сказал он. – Наверняка знаете здесь все назубок. Сможете объяснить мне, что к чему.

Он почти очарователен, подумала Элинор, но очаровываться не спешила. Отчасти потому, что он явно пытался ей понравиться, и это ставило ее в тупик. И что-то странное было в его манере. Но неразумно же принимать его в штыки после столь короткого знакомства, особенно если учесть, что он, наверное, слегка растерян и думает о том, какое впечатление производит. Элинор и сама не может похвастать особой непринужденностью.

– Тут, конечно, многое изменилось с тех пор, как я пришла, – сказала она.

Впрочем, это была неправда. Подумав, Элинор решила, что школа почти нисколько не изменилась с момента ее появления в начале шестидесятых – да, может, и с момента прихода мисс Гамильтон в тридцатых. Мэтью Лэнгфилд, наверное, предполагал, что окажется в современном, бурлящем учебном заведении, которое воспитывает новых женщин и готовит их к будущей блестящей карьере. Ему еще предстоит узнать, что он попал в своего рода дыру во времени.

– Еще бы, – сказал он. – Хотя я надеюсь, что некоторые старые традиции сохранились. Преемственность – тоже дело хорошее. В Вестминстере, естественно, на традиции все молятся.

Элинор ответила не сразу. Она внезапно с беспокойством осознала, что и сама может считаться одной из старинных школьных традиций. Может быть, она, как и школа, не очень-то изменилась с течением лет. Ей иногда казалось, что она застряла. В следующем году ей исполнится сорок, она прожила больше чем полжизни и так мало сделала.

Она с облегчением увидела, что к ним с подносами приближаются Труди Пирсон и Линда Фокс, хотя вид этой парочки редко вызывал у нее облегчение. Обе преподавали литературу и любили декламировать стихи без предупреждения (особенно Теннисона, которого они боготворили). Труди было под тридцать, и наружностью она обладала неземной – бледная настолько, что кожа казалась почти прозрачной, а волосы, брови и ресницы почти белые. У нее было множество старомодных халатов, которые она живописно расшивала золотой и серебряной нитью и надевала к ужину, несмотря на очевидное неодобрение мисс Кристи (они с Труди по-разному смотрели на то, что можно отнести к вечернему туалету, а что к ночному белью). Линда была немного постарше, очень худая, с большими темными глазами слегка навыкате. Главное, что Элинор знала про Линду, – она родилась прямо в плодном пузыре, с волосами на голове и полным набором зубов. Элинор ее никогда не расспрашивала, но Линда часто рассказывала об этом, особенно за едой.

– Вы знакомы? – спросила Элинор у коллег. – Это Мэтью Лэнгфилд, новый сотрудник нашей кафедры истории. А это, – обратилась она к Мэтью, – Труди Пирсон и Линда Фокс, они преподают английскую словесность.

Линда и Труди явно подобрались, увидев нового коллегу (мужского пола!).

– Мы слышали, что вы доехали до нас, – сказала Труди.

Она выбрала место напротив него, рядом с Элинор, а Линда села рядом с ним, чуть ближе, чем можно было счесть приличным. Усевшись, они выжидающе на него уставились, как будто предполагали, что этот новый экземпляр должен теперь выкинуть что-то примечательное.

– Мэтью раньше преподавал в Вестминстере, – сказала Элинор; она считала, что пялиться недостаточно, надо поддерживать беседу.

– В Вестминстере? – удивилась Труди. – А здесь-то вы тогда как оказались?

– Удар судьбы, – добавила Линда. – Ужас какой.

– Нет-нет, – смущенно проговорил Мэтью Лэнгфилд, – никакой не ужас. Я просто захотел что-то изменить в жизни. В подобной школе может быть скучновато.

– Вам, должно быть, непривычно теперь оказаться среди такого количества женщин, – сказала Линда, придвигаясь к нему еще ближе и не сводя с него печального немигающего взгляда.

– Да еще на краю света, после лондонской бурной жизни! – бодро добавила Элинор в попытке сбить Линду с ее напористой вкрадчивости. – Надеюсь, вы тут не заскучаете. Мы ведь здесь тихо живем.

– Ну вот еще! – обиделась Труди. – Может, некоторые из учительниц постарше и живут тихо, – она пристально глянула на Элинор, – но уж мы-то с Линдой выходные проводим очень весело.

– Вы куда-то ездите на выходные? – спросил Мэтью.

– Да, – ответила Линда. – Если не дежурим. Через раз. Хотя многие, конечно, все равно остаются, читают или проверяют работы.

– А мы непременно куда-нибудь выезжаем, – сказала Труди. – Иначе скукота. В Брайтон или в Истборн, ходим в пабы. Мы стараемся так подстроить, чтобы наши свободные выходные совпадали. Можете присоединиться, мы вас покатаем по округе, покажем, где тут что. У меня есть машина, – добавила она застенчиво. – Машина есть не у всех.

– У Элинор была, – задумчиво сказала Линда. – Маленькая красная MG.

– Но двухместная, – перебила Труди, не желая, чтобы Элинор примазывалась к ее роскошной жизни. – Никого не подбросишь. Да и не ее это была машина, а жениха.

Элинор почувствовала, что краснеет.

– Труди! – прошипела Линда, от чего стало только хуже.

Труди выглядела смущенной.

– А, так вы замуж выходите? – Мэтью улыбнулся. – Поздравляю!

Элинор была так огорошена этим зигзагом в разговоре, что не могла подобрать хоть какой-то ответ, и в результате нарушить молчание пришлось Труди, которая с сокрушенным видом произнесла:

– К сожалению, больше нет.

Трудно сказать, кто больше смутился, Элинор или Мэтью Лэнгфилд.

– Господи, простите. – Он тоже покраснел. Поскольку он, разумеется, понятия не имел, о чем речь – о кончине? об измене? – он оказался в совсем уж неловком положении.

Загладить такую неловкость не представлялось возможным, и Элинор просто сказала:

– Спасибо. – И с некоторым отчаянием, чтобы хоть как-то сдвинуть разговор, добавила: – Теперь же в Вестминстере и девочек принимают в старшие классы, да?

– Да-да, – закивал он, слегка оправившись.

– Наверное, это многое меняет. Это произошло, когда вы уже работали там?

– Нет, – ответил он после, как почудилось Элинор, секундной заминки. – Прямо перед тем, как я там оказался.

– Тяжело им? – спросила Элинор.

– Справляются, – ответил он с улыбкой.

– Вы будете преподавать в классе мисс Гамильтон, – вмешалась Труди, видимо утомившись от вымученной светской беседы.

– Да, в Вестоне, классная комната В8, – сказала Линда. – Третий этаж.

– Понятно, – кивнул он. – Симпатичная комната?

– Да, очень милая, – подтвердила Труди.

– Где мисс Гамильтон и испустила дух, – добавила Линда.

– А! – Мэтью снова подобрался. – Я не знал.

– Да, прямо в своем учительском кресле, – сообщила Труди.

– В котором вы будете сидеть, – сказала Линда.

– Господи… – выдохнул Мэтью.

– Вообще-то хорошая смерть, по-моему, – сказала Труди. – Кресло очень удобное.

Мэтью кивнул, и Элинор с надеждой подумала, что тема исчерпана.

Но Линда добавила:

– Конечно, даже те, кто умер хорошей смертью, иногда возвращаются.

– И ходят, – пояснила Труди.

– Я уверена, что мисс Гамильтон благополучно упокоилась, – сказала Элинор.

Направление беседы ее тревожило, она по опыту знала, что сбить Труди и Линду с пути, стоит им начать, очень непросто.

– Ну, если она вернется, я думаю, вам она вредить не станет. – Труди явно хотелось успокоить Мэтью.

– Да уж надеюсь, – ответил он, пытаясь пошутить.

– Хотя, пожалуй, – задумчиво протянула Линда после секундной паузы, – она ведь может решить, что вы захватили ее место. Трудно ее в этом винить.

– Мэтью благородно и очень быстро откликнулся на призыв, чтобы наши девочки не остались без учителя, – сказала Элинор. – По-моему, это не называется «захватить место».

– Так я вовсе и не называю, разумеется, – сказала Линда. – Но ведь у мертвецов своя логика, правда?

– Мертвецы просто мертвы, – сказала Элинор и, помешкав, добавила: – Почиют.

– Элинор не верит в привидений, – объяснила Труди, через стол наклоняясь к Мэтью. – Но это не значит, будто их не существует. Я надеюсь, не получится так, что вы ведете урок и вдруг замечаете, что мисс Гамильтон – раз! – и вплывает в класс. Беззвучно.

Мэтью побледнел.

– И занимает свое привычное место в учительском кресле, – сказала Линда.

– Как тень Банко, – сказала Труди.

– Не можешь ты сказать, что я виновен! – провозгласила Линда. – Кровавыми кудрями не тряси![4]

Все-таки, подумала Элинор, Труди и Линда любят подурачиться не меньше, чем некоторые из девочек.

К счастью, в этот момент появилась Вера Кларк. Элинор удивилась – хотя и испытала большое облегчение, – когда Вера решила к ним присоединиться, обычно та не могла выносить учительниц литературы больше нескольких секунд. Но, наверное, Вере тоже было любопытно посмотреть на нового учителя, как и всем остальным.

– Добрались, значит? – без предисловий спросила она, ставя поднос на стол и тяжело оседая рядом с Элинор.

– Добрался, – подтвердил он и протянул ей руку: – Мэтью Лэнгфилд.

Вера взглянула на протянутую руку, но пожимать ее не стала.

– Они вас уже, наверное, предупредили про наших девочек?

– Н-нет, – улыбнулся он.

– Господи, Вера, – сказала Элинор.

– Мэтью преподавал в Вестминстере! – благоговейно выдохнула Труди. – Представляете?

– Вот как, в самом Вестминстере? – вопросила Вера. – В таком случае вы приняли довольно удивительное карьерное решение.

– Да что вы, – сказал Мэтью. – Мне просто хотелось чего-то другого. Например, морского воздуха. Мне города никогда особенно не нравились.

– Вы выросли где-то на побережье? – спросила Элинор.

– Да, – ответил он, – но не на этом. В Норфолке.

– Как мило, – сказала она. – А где?

– Недалеко от Нориджа. Между городом и побережьем.

– От Грейт-Ярмута далеко? – спросила Труди. – Я там однажды была в каникулы.

– И у Диккенса он есть, – добавила Линда. – В «Дэвиде Копперфилде».

– Очень близко, – кивнул он.

Элинор подумала, что он говорит о родных местах слишком уж сдержанно, но, с другой стороны, Норфолк они все знали плохо, так что подробности им бы ничего не сказали.

Проигнорировав норфолкскую тему, Вера заметила:

– У меня муж подруги преподает в Вестминстере. Математику. Зовут Родни Троубридж. Знали его, наверное?

– Конечно, – ответил Мэтью, улыбаясь ей. – Родни. Хороший мужик.

– Н-да? – хмыкнула Вера. – Мне он всегда казался смертельным занудой.

Мэтью засмеялся.

– Да, он может слегка занудствовать. – Он аккуратно сложил приборы на тарелке, поскольку доел рыбный пирог (что нельзя было не признать героизмом). – Жаль вас покидать, но, наверное, мне пора идти. Я должен встретиться с мисс Кристи после ужина, и опаздывать, тем более в первый же мой день, не стоит. Очень приятно с вами всеми познакомиться.

– Найдете ее кабинет? – спросила Элинор.

– Найду, спасибо.

– Удачи, – сказала Линда. – И не ходите напрямик через сад колледжа в сумерки. Вы же не хотите напороться на Грешэмскую леди.

– Боже. Нет, не хочу.

Он на секунду поймал взгляд Элинор, и ей показалось, что он был… позабавлен, что ли? Она удержала невозмутимое выражение лица, не чувствуя в себе готовности присоединяться к нему на этом раннем этапе знакомства.

– Она обычно крутится вокруг бобовника, – сказала Линда. – По слухам, ее отравили бобовниковым чаем.

– Но летом он очень красиво цветет, – сказала Труди. – Может, ей просто нравится бобовник.

– Еще Констанс Стокер имейте в виду, если окажетесь около клуатра, – сказала Линда. – Она тут тоже бродит по ночам.

– Еще один призрак? – спросил Мэтью.

– Нет, она на кухне работает, – сказала Труди. – Но она не любит, если ее тревожат во время вечерних прогулок. Неприятная женщина. Рыбный пирог, я думаю, такой противный, потому что приправлен злобой ее.

– Спасибо, что предупредили, – сказал он и, улыбнувшись и кивнув им напоследок, удалился.

– Ну, он кажется относительно нормальным, – сказала Вера, стоило Мэтью отойти на несколько шагов. – Наверное, на большее и рассчитывать не имело смысла.

– По-моему, у него интересный внутренний мир, – сказала Линда, не вызвав у Веры никакого энтузиазма.

Элинор молча проследила за тем, как Мэтью вышел из двери и исчез из поля зрения. По неясной причине она подумала: я ему не доверяю.

К девяти вечера – первого вечера Иды в новой школе – знаменитая Луиза Адлер так и не появилась.

Ида распаковала свои вещи и сложила их в ящики комода, надела пижаму, почистила зубы и умылась над крошечной раковиной. Потом она отыскала внизу старинную, чудовищно холодную ванную комнату с туалетом, где можно было пописать. По дороге ей никто не встретился, и она вздохнула с облегчением.

Теперь Ида сидела в кровати, пытаясь читать «Крэнфорд», прощальный подарок мисс Келли, но на самом деле не могла оторвать взгляд от двери и все готовилась к моменту, когда войдет Луиза и нужно будет произвести на нее правильное впечатление. Софи заверила ее за ужином, что первое впечатление решит все.

– Главное, не испортить первое впечатление, – сказала она, сидя напротив Иды в столовой, быстро и методично поглощая свою порцию жареной картошки. – Иначе тебе не поздоровится.

– И как мне не испортить первое впечатление? – спросила Ида.

Стены столовой были увешаны портретами в золоченых рамах, с которых взирали знаменитые женщины, но, кажется, это были крайне неудачные копии – прямо перед глазами Иды оказалось перекошенное лицо Мэри Уолстонкрафт, и от этого зрелища кусок не лез в горло.

Софи немного подумала.

– Ну, не надо на нее особо таращиться. Но и не избегай ее взгляда. И точно нельзя говорить ничего о пожаре.

– С какой стати я стану с ней говорить о пожаре? – спросила Ида. – Подожди. О каком пожаре?

– Ой, это длинная история.

Все длинные истории Софи имели одну особенность: она никогда их не рассказывала.

– Ты не должна выглядеть угрожающе, – продолжала Софи. – Постарайся казаться как можно меньше и безобидней.

– Понятно. – Ида подумала, что Софи, вероятно, насмотрелась за лето Дэвида Аттенборо.

– Но и не давай ей особо командовать, – добавила Софи.

Итак, напомнила себе Ида, напряженно сидя в кровати, нужно произвести правильное впечатление. Не выглядеть угрожающе, не казаться слабой. И легковоспламеняемой.

Время текло медленно. К десяти Ида стала успокаиваться, на нее навалилась усталость долгого дня, утомительной дороги. Она думала, что скоро появится кто-то из учителей, чтобы проверить, все ли на месте, и велеть им выключить свет, но никто не пришел. Ида задумалась, не надо ли кого-то оповестить об отсутствии Луизы Адлер, но даже если бы она знала, к кому обратиться, это явно был не лучший способ произвести благоприятное впечатление на Луизу.

Потом Ида сообразила, что уже довольно поздно и можно просто заснуть и не производить никакого впечатления на Луизу до завтра. Это показалось ей блестящей идеей, и она потушила свет.

Потом она проснулась. Она не знала, который час, но ей казалось, что глубокая ночь. Кто-то двигался по комнате. Ида лежала очень тихо. Она старалась дышать ровно, чтобы тот, кто ходит по комнате, не догадался, что она проснулась. Раздался звук расстегиваемой молнии, шелест одежды, пока кто-то – наверняка это Луиза – раздевался. Скрип кровати, шорох натягиваемого одеяла. Настала тишина, но Иде чудилось в ней напряженное ожидание. Она продолжала лежать неподвижно, но была уверена, что Луиза знает, что она не спит. Ни одна из девочек не нарушила молчания. Вскоре Ида услышала, как дыхание Луизы изменилось – она уснула. Сама Ида долго еще лежала без сна.

Когда она снова проснулась, вторая кровать была уже пуста. На секунду Идой овладела паника, она решила, что проспала в первое же свое утро, но на ее часах «Касио» было 06:32. Иде стало не по себе, когда она представила, как Луиза рассматривала ее в беспомощной бессознательности сна. Однако она испытала облегчение от того, что они снова разминулись. Возможно, Софи была права и они могут вообще не встречаться, если вставать и ложиться в разное время.

Она взяла свой мешок с туалетными принадлежностями и полотенце и отправилась в ванную, которая, к счастью, была свободна. Мытье оказалось непростым мероприятием. Вода шла ледяная, головка душа выплевывала ее прерывистыми порциями, а в промежутке трубы угрожающе бурлили и скрежетали. Ида была не уверена, освежилась она или получила контузию, но все-таки натянула пижаму и вернулась в комнату.

Луизы там по-прежнему не было. Ида торопливо оделась. После ужина ее нашла мисс Кристи и вручила пакет со школьной формой: две белые блузки, один бордовый джемпер, одна серая юбка, несколько пар серых носков и один зеленый галстук. Все более или менее подошло по размеру. В комнате не было большого зеркала, так что Ида не могла рассмотреть, как выглядит в этом наряде, но надеялась на лучшее.

Пока она чистила зубы над раковиной, раздался внезапный звук. Он, казалось, исходил откуда-то сверху. Ида замерла и прислушалась. После недолгой паузы звук раздался снова – протяжный скрип, как будто кто-то передвигался прямо у нее над головой.

Ида взглянула вверх. Только теперь она заметила, что в потолке есть люк, но дверца люка с маленькой изогнутой ручкой была покрашена белой краской, так что оставалась практически невидимой. Ида задалась вопросом, был ли здесь люк вчера вечером, и решила, что, вероятно, был.

Она ждала, сердце ее тревожно билось, но звуки не повторялись. Наверное, там ничего нет, сказала она себе. Наверное, этот скрип был просто звуком старого дома, так ведь бывает. Их коттедж на острове иногда, казалось, жил своей жизнью, окна его дребезжали, балки скрипели, даже в тихую погоду. Можно было подумать, что там водятся привидения – если, конечно, верить в такие вещи. Это размышление тут же привело Иду к ужасной мысли: а вдруг привидения водятся в этой школе? Все эти монахини… И тот мужчина, что ее подвозил, говорил о смерти, о пожаре…

Она попыталась взять себя в руки. Очень маловероятно, что привидение бродит по потолку над ее головой. В худшем случае там застряла кошка и ее надо выпустить. Впрочем, для кошки шаги слишком тяжелые. Чтобы убедить себя, что она не какая-нибудь дурочка, верящая в привидения, Ида отложила зубную щетку, вытерла рот, забралась на кровать и потянулась к дверце люка.

Она хотела осторожно приоткрыть ее на дюйм-другой, но в самый ответственный момент потеряла равновесие и упала вперед, все еще сжимая ручку, так что дверца полностью распахнулась.

Над ее головой раздался крик, мелькнуло что-то невнятное, и когда Ида упала на пол, сверху из потолка на нее вывалилось какое-то существо.

Было очень больно. Чье-то колено врезалось ей в голову, и на несколько мгновений у Иды потемнело в глазах. Потом она ощутила, как ее грубо оттолкнули, упавший на нее человек высвободился, встал на ноги, и голос, явно слишком сердитый для давно усопшей монахини, рявкнул:

– Какого хрена ты тут вытворяешь?

Она оказалась высокой. Это было первое, что заметила Ида, когда девочка встала на ноги и распрямилась. Кроме этого, у нее осталось смутное впечатление каштановых волос и очень светлых глаз – кажется, зеленых. Ида лишь ненадолго встретилась с ней взглядом и не могла быть уверена.

Она тоже быстро вскочила на ноги – было неловко лежать на полу, когда ее соседка стояла над ней и сверлила ее взглядом.

– Я думала, там грабитель, – сказала Ида.

– И какие действия ты собиралась предпринять, если бы там был грабитель? – спросила девочка. – Затеять рукопашный бой?

Ида объяснила, что так далеко она не загадывала.

– Ты могла меня убить, – сказала девочка.

– Вряд ли, – возразила Ида. На ее взгляд, это было неразумное преувеличение. – В худшем случае ты могла сломать ногу.

– Обалденно, – сказала девочка. – Ты меня успокоила. Всего лишь ногу. Я бы и не заметила.

– Ты, наверное, Луиза, – сказала Ида. – А я Ида Кэмпбелл.

– Я знаю, кто ты, – заявила девочка. Она принялась отряхивать одежду, которая пришла в некоторый беспорядок. – Не устраивайся особо, ты здесь не задержишься.

– Правда? – спросила Ида.

Интересно, подумала она, Луиза что-то знает или болтает просто так?

– Правда. Мне не нужна соседка по комнате. У меня уже была одна, и мне это не понравилось. И ее здесь больше нет.

Луиза подошла к зеркалу над раковиной, пристально посмотрела на свое отражение и поправила волосы.

– Они это знают, так что непонятно, зачем они тебя сюда подселили.

– Видимо, больше было некуда, – сказала Ида.

– Не моя печаль.

– Ты и не заметишь, что я здесь живу, – заверила Ида.

– Я бы сказала, что уже заметила.

– Прости, что дернула люк.

– Ну смотри, я тебя предупредила, – проговорила Луиза, поворачиваясь к ней спиной. – У меня не бывает соседей. Так что или ты свалишь добровольно и вернешься в ту жопу, из которой приехала, или я устрою тебе такую веселую жизнь, что тебе больше ничего не останется как свалить. Ясно?

Наступило короткое молчание.

– Ясно, – сказала Ида.

Наверное, это и есть то неправильное первое впечатление, о котором говорила Софи, подумала она.

Ида опоздала на завтрак – в основном потому, что не хотела идти по пятам Луизы. Она не боялась одна войти в столовую. Ее не пугало отсутствие друзей – тут хотя бы никто не писает в ее портфель (хотя встреча с Луизой заставила ее осознать, что бывают и более серьезные опасности).

Она украдкой оглядела очередь, а потом ряды девочек на скамьях в поисках Луизы, но нигде ее не увидела – должно быть, ей выпала небольшая передышка. Откуда-то слышалась программа «Сегодня», Джон Тимпсон интервьюировал какого-то политика, и Ида не сразу смогла установить источник звука – это оказался громкоговоритель на стене в дальнем конце комнаты.

Она стояла с подносом в очереди к раздаточному окну, когда кто-то несколько раз выкрикнул ее имя, перекрывая гул голосов, и, повернувшись, Ида увидела Софи. Та жестом подозвала ее к концу длинного стола, где сидела в компании нескольких девочек.

Ида взяла свои хлопья и чай и пошла к ним, думая, что Софи, по крайней мере, довольно милая, особенно в сравнении с Луизой.

– Это Ида, – сказала Софи своим подругам. – Ида, это Анжела, она у нас красавица. – Софи показала на девочку слева от себя, которая, надо признать, и впрямь была необычайно хороша. – Хотя считается, что она все-таки не так привлекательна, как Джейн Морхаус, – добавила Софи. – Ее ты увидишь позже, и тогда сама решишь. А это Виктория, у нее, к сожалению, косоглазие, но она печет отличные сконы. – Софи показала на девочку справа, в очках с толстыми линзами.

Ида поставила поднос и уселась на скамью.

– Спасибо, – сказала она. – Привет!

– Ты уже с ней встретилась? – спросила красивая Анжела.

– С кем?

– С Луизой Адлер.

– Ну, – ответила Ида, поежившись от напоминания, – вроде того.

– Что значит «вроде того»?

– Ну, это было в спешке. – Ида не чувствовала в себе сил входить в подробности.

Программа «Сегодня» теперь вещала об ирано-иракской войне, которая, кажется, шла не очень успешно для обеих сторон. Ида спросила:

– А во время завтрака всегда включено радио?

– Мисс Кристи заставляет нас слушать радио каждое утро, – сказала Софи. – Потому что это способствует воспитанию. И еще она считает, что мы должны знать о планах Советского Союза, вдруг они соберутся на нас напасть.

– А громкоговорители используются еще во время учебных тревог, – добавила Виктория, девочка с косоглазием и сконами.

– Во время чего? – переспросила Ида.

Тут комната пришла в движение. Темноволосая девочка вскочила на ноги с криками – через несколько мгновений Ида смогла разобрать слова «Проклятый аятолла! Проклятый аятолла!», – и подруги столпились вокруг нее, стараясь ее успокоить.

– Не волнуйся, – сказала Софи, перехватив изумленный взгляд Иды. – Она иранка, ее семья дружила с шахом, так что им пришлось сбежать после революции. Она обычно вполне ничего, но впадает в бешенство, когда кто-то упоминает аятоллу. И я ее понимаю, он действительно кажется противным типом.

Вошла учительница и заговорила с девочкой увещевательным тоном. Наконец ее усадили обратно на скамью.

– Они потеряли все деньги, когда сбежали, – объяснила Софи, – поэтому Фарах учится здесь, а не в каком-нибудь приличном месте вроде Роудина и не в своей престижной школе в Иране. И теперь она прозябает у нас, и ей приходится без конца печь сконы и слушать, как мисс Кроули рассказывает про свой ишиас. Сконы – это единственное, что мы делаем на домоводстве. Странно, что печь их научилась одна Виктория.

– В первый год у меня не очень получалось, – скромно сказала Виктория. – Только в прошлом году научилась.

– Мои больше похожи на твердое печенье, – сказала Анжела. – А у Софи они выходят плоские.

– Мисс Кроули каждую неделю обвиняет меня, что я забыла положить пекарский порошок, но на самом деле я редко забываю. Просто во мне есть что-то такое, что его деактивирует, – объяснила Софи. – Ида, какой у тебя первый урок?

– История, – ответила Ида. – В расписании учитель обозначен как М. Л.

Девочки восторженно ахнули.

– М. Л.! – выдохнула Софи. – Вот везет! Это вместо мисс Гамильтон.

– Ходят слухи, – сказала Анжела, – что М. Л. на самом деле – мужчина. Здесь вчера вечером видели мужчину, он шел по Двору с мисс Кристи. Возможно, конечно, что он приходил чинить протекающую крышу в Гранте.

– М. Л., Марк, Мэтью, Мартин, – мечтательно начала перечислять Софи.

– Майкл, Макс, – продолжила Виктория.

– Марвин, – сказала Анжела, и все захихикали.

– Ты нам расскажешь, красивый он или нет, – сказала Софи.

– У Луизы тоже история, – сказала Анжела. – Ты можешь снова ее увидеть.

Прекрасно, подумала Ида. А вслух спросила:

– Это аудитория В8. Как туда пройти?

Три девочки тут же принялись с энтузиазмом объяснять ей дорогу.

– Иди прямо через Двор, слева от тебя будет Свифт, потом через Коллежский проулок и сверни налево к Спенсеру, – сказала Анжела.

– Нет, лучше через Гиббоновскую арку, потом по диагонали через Лужайку, а потом вдоль западной галереи. Так гораздо быстрее, – возразила Софи.

– Этот корпус к востоку от Марлоу, он стоит перпендикулярно Лужайке, так проще всего запомнить, – добавила Виктория.

– Он вовсе не перпендикулярен лужайке! – возмутилась Анжела.

– Да не лужайке, а Лужайке с большой буквы, – сказала Виктория.

– А, понятно, – ответила Анжела. – Но проще все-таки будет идти через Коллежский проулок. Если ты проберешься в Коллежский сад и оттуда перелезешь через забор в Малый Двор, так получится быстрее. Там по дереву можно залезть. По дикой яблоне, не по бобовнику. По бобовнику не лезь, а то опять окажешься во Дворе. Ты умеешь различать деревья? Многие не умеют.

– Умею, – сказала Ида. – Но я так и не поняла, как мне попасть на урок истории.

– У меня французский в Пэлбруке, это возле Уэстона, – сжалилась Софи. – Я тебя отведу.

Через полчаса Ида была благополучно доставлена в класс и тихонько уселась за одну из задних парт. Комната заполнялась ученицами. Девочки откровенно разглядывали Иду, но никто не спешил с ней заговорить, и Иду это вполне устраивало.

Она сидела, уставившись в крышку парты, когда вдруг прямо над ней встали две девочки. Ида взглянула на них с доброжелательно-вопросительным выражением.

У одной девочки была копна распушившихся волос и хмурое выражение лица. Вторая казалась гораздо симпатичнее – правильные черты, широко расставленные глаза. Но при всей своей миловидности она выглядела изможденной. Кожа очень бледная, под глазами темные круги.

– Ты, наверное, шотландская полусирота по стипендии, – сказала хмурая девочка. – Мы о тебе слышали. Это наши места, пересаживайся.

– Ничего страшного, – сказала вторая девочка заметно дружелюбнее. – Ты же не знала. Просто это самые лучшие места. Вне поля зрения учителя.

– А Диана – старший префект, она выбирает лучшее место, – добавила хмурая девочка.

Ида как раз стала собирать портфель и бормотать извинения, как вдруг откуда ни возьмись возникла Луиза. Она обошла девочек и скользнула на сиденье рядом с Идой.

– Привет, Эйприл, – сказала она хмурой девочке. И потом хорошенькой усталой девочке: – Здорово, Диана. – И добавила, улыбнувшись: – Мы ведь позволим Иде сегодня посидеть здесь, правда? Она новенькая. Мы все должны быть к ней очень добры.

Иду потрясло, что Луиза за нее заступилась.

– Ничего, – начала она, – все в порядке… – И чуть привстала.

– Сядь! – скомандовала Луиза железным тоном.

Ида села.

– Значит, вы уже спелись? – спросила девочка, которую звали Эйприл.

– А как же, водой не разольешь, – подтвердила Луиза.

– Просто прелесть. Несси и Вечный жид, – сказала Эйприл.

– А вы тогда кто? Гитлер и Гиммлер? – отозвалась Луиза. – Освальд и Диана?[5]

– Замолчите, – сказала Диана. И добавила, обращаясь к Эйприл: – Нельзя называть Луизу жидом.

– А кто она?

– Это можно сказать по-другому, вежливо. Нет ничего плохого в том, чтоб быть еврейкой.

– Спасибо, Диана, – сказала Луиза. – Я уж думала пойти повеситься, но теперь не стану.

В этот момент класс пришел в волнение – в дверях возник новый учитель. Очевидно, до некоторых учениц не донесся слух о том, что новый учитель – мужчина, и они оказались абсолютно не подготовлены к такому повороту. Несколько девочек взволнованно вскрикнули при его появлении. Бросив на Луизу последний негодующий взгляд, Эйприл и Диана заняли одну из двух свободных парт посреди класса.

– Спасибо, – сказала Ида.

– Я сделала это не ради тебя, а чтобы их позлить, – объяснила Луиза.

– Здравствуйте! – сказал учитель.

Восемнадцать пар глаз выжидательно уставились на него в ответ.

Он прочистил горло и продолжил:

– Меня зовут мистер Лэнгфилд.

Если не считать принадлежность к мужскому полу, в нем не было ничего особенно впечатляющего – блеклый и какой-то выцветший, будто его слишком часто стирали в стиральной машине и все краски вылиняли. Иде показалось, что он сильно нервничает.

Девочка на одной из задних парт выпалила, не в силах дольше сдерживаться:

– Мисс, но вы мужчина!

Класс грохнул.

Мистер Лэнгфилд, все больше краснея, постарался перекричать смех:

– Совершенно верно, вы можете называть меня сэр или мистер Лэнгфилд. Вы не могли бы успокоиться?

Нет, они не могли.

– В этом триместре мы будем проходить Реформацию, – сказал мистер Лэнгфилд, еще больше повышая голос. Он явно решил начать урок, несмотря на то что класс продолжал неудержимо хихикать. – Пройдем по основным вехам жизни Мартина Лютера. – Он снова прочистил горло. – Я жду, пока все успокоятся.

Он ждал. Но класс продолжал хихикать.

Наконец Диана вздохнула и скомандовала:

– Ну-ка, все замолчали!

И шум постепенно стих.

Мистер Лэнгфилд посмотрел на нее с благодарностью.

– Так, – сказал он. – Давайте начнем.

За этим последовала короткая лекция о Мартине Лютере, с заминками и паузами. Некоторые девочки вежливо слушали, хотя и без особого интереса, другие оглядывались по сторонам, рисовали в учебниках и строчили друг другу записки.

Ида внезапно поняла, что Луиза обращается к ней громким шепотом:

– Так что ты такого сделала, что оказалась здесь?

– В смысле? – прошептала Ида. – Ничего я не сделала.

– Твои родители тебя ненавидят?

– Не думаю, – ответила Ида, имея в виду мать.

– Тогда почему они сослали тебя сюда?

– Я сама себя сюда сослала, – сказала Ида.

Луиза посмотрела на нее с интересом:

– Зачем?

– Чтобы получить образование.

– Ну, это ты вряд ли здесь получишь.

– А вдруг.

– Исключено. К тому же ты здесь не задержишься.

– Ты не можешь заставить меня уехать, – сказала Ида, решив взглянуть опасности в лицо. Она старалась, чтобы голос ее звучал ровно, но не могла заставить себя посмотреть в глаза Луизе.

– Вообще-то могу. Но могу и передумать, если ты расскажешь, почему сюда приехала.

– Хотела сменить обстановку, – ответила Ида.

– Какую? – спросила Луиза.

– Никакую, – ответила Ида, теряя терпение от этого допроса. – А тебя сюда почему сослали?

– Потому же, что и всех остальных, – чтобы сбыть с рук самым дешевым образом.

– Сиротские приюты вообще бесплатные, – возразила Ида и с удовлетворением отметила, что губы Луизы скривились в подобии улыбки.

У доски мистер Лэнгфилд в очередной раз прочистил горло и произнес:

– Ну вот, мы завершили обзорную экскурсию по основным событиям жизни Лютера и дошли до Вормсского рейхстага. – Он сделал паузу. – Есть ли у кого-то вопросы?

Наступило короткое молчание, и тут же почти все руки одновременно взлетели в воздух.

– Мисс, ой, то есть сэр, а вы раньше работали в школе для девочек? – спросила одна из учениц.

Учитель часто заморгал.

– Это не имеет отношения к делу!

– А в какой-нибудь школе вы работали?

– Разумеется, – ответил он.

– А они были умнее или глупее нас?

Он беспомощно покачал головой.

Дальше посыпались вопросы того же рода, на которые следовали того же рода ответы.

– Сэр, у вас удобная комната?

– А вы выросли в городе или в деревне?

– А какие у вас планы на Рождество?

– Сэр, я пыталась бросить Марте пенал – она попросила линейку, – но он случайно улетел в окно. Можно я вылезу и достану его?

– Нет, конечно.

– Но крыша плоская, это наверняка безопасно.

– Я сказал – нет! Девочки, де-воч-ки! Никаких больше вопросов, если они не касаются истории.

Руки опустились. И тут же снова взлетели.

– А Мартин Лютер из дому принес молоток и гвозди, когда прибивал к двери церкви свое объявление? Или ему пришлось их специально покупать?

– А у нас Барбара Бриджес продавала всем браслеты из драже по пятнадцать пенсов, а если не купишь, то тебя не пускали за главный стол обедать, можно ли считать, что она продавала индульгенции?

– А у папы Льва была мама-львица?

– А папские буллы считаются буллингом?

– А почему Лютер хотел упразднить монашеский обед? Он был невкусный?

Мистер Лэнгфилд как мог справлялся с вопросами, но через несколько минут сдался:

– Все, хватит. Продолжаем урок. Все вопросы – в конце.

Оставшиеся руки неохотно опустились.

Он снова заговорил, и класс погрузился в дремоту.

Вдруг откуда-то из середины помещения раздался вопль. Это кричала Эйприл, сидевшая слева от Дианы.

– Что это? – выкрикнула она. – Что с ней такое?

Все повернулись к Диане. На глазах у всего класса ее правая рука яростно дернулась вперед – казалось, движение началось от самого плеча. Учебник и пенал слетели с парты. Диана попыталась зажать плечо, чтобы удержать его на месте, но рука снова дернулась. Кисть сжалась в кулак.

– Диана, перестань! – сказала девочка, сидевшая впереди.

– Я не нарочно! – проговорила Диана, запинаясь. Ее правая рука снова резко дернулась. Создавалось впечатление, что рука зажила своей жизнью и пытается отделиться от тела и улететь в другой конец комнаты.

– Она одержимая! – вскричала другая девочка – В нее вселился призрак мисс Гамильтон!

– Призрак сожженной монахини! – вскричала третья.

– Изыди! – выкрикнул кто-то сзади.

– Ну-ка, все успокоились! – громко сказал мистер Лэнгфилд. В его голосе прозвучала нотка паники, но он кинулся к парте Дианы и присел так, чтобы заглянуть ей в глаза. Ее рука снова дернулась и чуть его не задела. – Диана? Что с тобой? Все хорошо? – спросил он.

Она резко втянула в себя воздух и кивнула. Внезапно рывки прекратились, и она рухнула на парту, сжав плечо другой рукой, как будто пыталась удержать его на месте.

– Не знаю, что случилось, – сказала она чуть погодя. Она тяжело дышала и казалась еще бледней, чем раньше.

– Давай-ка отведем тебя в медпункт, – сказал мистер Лэнгфилд. – Ты можешь идти?

Диана неуверенно поднялась на ноги.

– Да, – сказала она.

– Вы лучше отнесите ее на руках, сэр, – сказала одна из девочек с непристойным воодушевлением.

– Я могу идти, – повторила Диана.

– Пойди с ней, – сказал мистер Лэнгфилд, обращаясь к Эйприл.

Они все смотрели, как Диана, пошатываясь, выходит из класса в сопровождении Эйприл, которая несла оба портфеля.

Ида украдкой бросила взгляд на Луизу – у той было задумчивое выражение лица.

– С ней такое бывало раньше? – спросила Ида.

– При мне нет. Очень странно.

– Она притворялась?

– С какой стати?

– Чтобы привлечь внимание?

Луиза пожала плечами:

– Может быть. Кто знает. Может, ее кто-то отравил.

Ида почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Это не смешно!

– Возможно, ты будешь следующей.

– Так, все сели на места, – сказал мистер Лэнгфилд. Он возвратился к доске, но вид у него был растерянный. – Я уверен, с Дианой все будет хорошо. Давайте вернемся к Мартину Лютеру.

– Сэр, – подняла руку одна из девочек, – как вы думаете, он сейчас с нами, в этой комнате?

– Нет, – ответил мистер Лэнгфилд.

– Значит, это был призрак мисс Гамильтон?

– Хватит глупостей! – сказал он с явным раздражением. – Я напишу на доске несколько тезисов. Перепишите их в свои тетради.

Так и прошел остаток урока. Когда через пятнадцать минут зазвонил звонок, все уже почти успокоились. Но как только девочки высыпали в коридор, они тут же снова стали обсуждать Диану и ее таинственно самостоятельную руку. К концу перемены история облетела всю школу. Мнения разделились: в нее вселился злой дух, она притворялась, ее отравили русские и/или работники кухни.

Софи, Анжела и Виктория были рады, что Ида оказалась свидетелем событий и теперь они могли получить информацию из первых рук. Ида старалась точно описать то, что видела, хотя быстро устала от бесконечного повторения истории. Она не стала упоминать замечание Луизы об отравлении. Почти наверняка Луиза просто пыталась ее испугать. Но несмотря на всеобщее возбуждение, этот эпизод оставил у нее тяжелый осадок. Она помнила выражение ужаса на лице Дианы, и ей казалось, что какой-то злой рок преследует ее – вот он перебрался сюда с острова и заразил это новое место, где она так надеялась найти убежище.

Диана Фулбрук провела утро в изоляторе. Элинор, как ее классная руководительница, зашла к ней на перемене и обнаружила, что девочка более-менее пришла в себя. Она была бледна и выглядела обессиленной, но внезапные конвульсии, случившиеся на уроке истории, больше не повторялись.

– Я не знаю, что это было, мисс, – сказала Диана. Она сидела на кровати и пила фруктовый напиток, который медсестра ей выдала, чтобы повысить уровень сахара в крови. – Как будто рука действовала сама по себе.

– С тобой такое раньше случалось? – спросила Элинор, присаживаясь на край кровати. На таком расстоянии она отчетливо видела, что у Дианы под глазами темные синеватые круги.

– Нет. – Диана задумалась. – Ну, бывало, что рука слегка дергалась, когда мышца сама сокращается. И иногда все тело вздрагивает, как когда засыпаешь, только я в это время не была в кровати и не засыпала. Но как сегодня – не было.

– Я уверена, что беспокоиться не о чем, – сказала Элинор, хотя, по правде говоря, ей было не по себе.

Диана в этом триместре вела себя странно. Элинор обратила внимание, что во время уроков она словно отсутствует, а на подруг несколько раз огрызалась, что на нее было совсем не похоже.

– Тебя что-то беспокоит, Диана?

Девочка помотала головой.

– Ты выглядишь усталой.

– Я в последнее время плохо сплю, – призналась Диана.

– А что тебе мешает заснуть, ты знаешь? – Диана пожала плечами, но Элинор, стараясь вести себя деликатно, не отступала: – Дома что-то не так?

– Нет. – Диана снова колебалась. – Ну, отец втемяшил себе в голову, что после школы мне нужно пойти на секретарские курсы. А я не хочу.

– А чем бы ты хотела заниматься?

– Служить в полиции, – ответила Диана, несколько удивив Элинор.

– А твой отец против?

– Он считает, это неподходящая работа.

– Ну, у этого есть свои резоны, – сказала Элинор. – Я не думаю, что это веселое дело. – Увидев выражение лица Дианы, она добавила: – У тебя еще почти два года до окончания школы, полно времени, чтобы решить. И, может быть, убедить отца.

Диана слабо улыбнулась. Покинув ее, Элинор отправилась в кабинет Кирсти, школьной медсестры.

– Температуры нет, – сказала Кирсти. – Ест и пьет нормально. Я ей дала парацетамол.

– А что с ее рукой-то случилось, как вы считаете?

– Понятия не имею, – беззаботно отозвалась медсестра, хотя Элинор казалось, что той стоило хотя бы изобразить работу мысли. – Что-то такое странное. Человеческое тело полно тайн.

В справедливости этого утверждения не было никакого сомнения, но, опять-таки, Элинор казалось, что уж кто-то, а медицинский работник должен стремиться разъяснить эти тайны.

– Нужно, чтобы врач ее осмотрел?

– Не думаю, – сказала Кирсти. – Если рецидива не будет. Пусть останется здесь до обеда, отдохнет, а потом идет на свои уроки. Скорее всего, она просто переутомилась.

Ушла Элинор с ощущением легкой неудовлетворенности.

День был суматошный. Уроки следовали один за другим, в обед она дежурила, а после последнего урока долго беседовала с одной из младших учениц, которая хотела поговорить о своих отношениях с одноклассницами. Судя по всему, призрак «остракизма» снова ожил: накануне одноклассницы подкараулили эту девочку и «подвергли ее остракизму». Такое поведение оставить без внимания было нельзя, и Элинор отправилась разбираться с тремя зачинщицами в общую комнату младшей школы. Две девочки заплакали и пообещали, что извинятся, но третья продолжала упорствовать.

– Не хочу я дружить с Хейзел! У нее голос противный.

Голос у Хейзел действительно не то чтобы приятный, подумала Элинор, прежде чем успела подавить эту мысль.

– Никто вас не заставляет дружить насильно, – сказала она. – Но не дружить с человеком не значит вести себя жестоко по отношению к нему. Понятна разница?

– Да, – мрачно ответила девочка.

Ответ ее Элинор сочла неубедительным.

– Если я еще хоть раз что-нибудь услышу про остракизм, – сказала она, – или до меня донесется хоть намек, что вы обижаете Хейзел, вам запретят ездить в Саутхейвен. Будете оставаться со мной после уроков каждый день до конца триместра. Это понятно?

Девочки ответили, что это понятно. Такое наказание, подумала Элинор, возвращаясь в свой класс, где она оставила Хейзел в слезах за книгой, для нее самой едва ли не суровее, чем для виновниц.

Она позволила Хейзел остаться в классе до ужина и отправила ее восвояси в слегка более радостном расположении духа, взяв с нее обещание, что она будет больше общаться с Карен Майклз, симпатичной, задумчивой девочкой с легким нарушением слуха. Элинор надеялась, что они смогут подружиться.

Только после ужина, вернувшись к себе, она наконец-то снова вспомнила про Диану. Поставила чайник и позволила себе посидеть в тишине, пока он закипит, чувствуя, как наваливается ужасная усталость. Она ненадолго закрыла глаза.

Чайник закипел, пришлось подниматься. Пока чай заваривался, она достала стопку тетрадей по географии шестого класса, перебрала, нашла тетрадку Дианы и уселась в кресло с чашкой чая.

Тетрадь ее не порадовала. Диана всегда отличалась аккуратностью; в прошлом году на экзамене по географии в конце года она получила B, что в школе Св. Анны считалось огромным достижением. Но последние записи были неаккуратными и даже странноватыми. Почерк стал крупнее и извилистее, чем ее обычное безупречное чистописание. Не хватало знаков препинания, в паре мест предложения обрывались. Все это создавало ощущение исключительной небрежности, но Диана-то никогда не была небрежной ученицей. Элинор встревожилась. Она взглянула на диаграмму ледниковой системы на последней заполненной странице, которая совершенно не походила на обычную работу Дианы. Контур расплывался, большая часть пометок отсутствовала, имеющиеся были распиханы вдоль диаграммы как попало – что-то вроде рисунка, сделанного маленьким ребенком, которого не очень интересуют ледниковые системы.

Элинор попыталась успокоить себя. С начала учебного года прошла всего неделя, многие девочки заново привыкают к школе после долгих летних каникул. Всем нужно еще немного времени. Кроме того, работа такого уровня – не редкость в школе Св. Анны. Многие выполняют задания кое-как. Но Диана-то, подумала Элинор, никогда ничего не делала кое-как. Надо предпринять еще что-то – хотя бы снова поговорить с Дианой завтра, попытаться понять, что ее тревожит.

Пока она размышляла, в гостиную вошла Вера и с шумным выдохом рухнула в кресло напротив.

– Только закончила с продленкой, – сказала она не поздоровавшись. – Линда снова, понимаешь, заболела. Вы замечаете, как ее недомогания всегда совпадают с ее дежурствами? Боюсь, завтра вам придется вместо нее дежурить по спальням. Чертовы словесницы.

– Ужас какой, – сказала Элинор. Она обдумала ситуацию и в конце концов решила все-таки поделиться своим беспокойством с Верой. – Знаете, меня беспокоит Диана Фулбрук.

Вера мрачно смотрела на электрический камин, но при этих словах подняла голову:

– Вот как? Я слышала, что утром был какой-то переполох.

– Да, что-то странное. Она плохо выглядит. И успеваемость страдает.

– Небось какая-нибудь любовная драма приключилась летом, – сказала Вера. – И теперь она сохнет и пишет письма возлюбленному, заливая их слезами.

– Диана – разумная девочка, – возразила Элинор. – Такое на нее не похоже.

– Не смешите меня, – сказала Вера. – Где вы вообще видели разумных девочек?

– И у нее разногласия с отцом по поводу выбора карьеры, – добавила Элинор. – Не знаю, имеет ли это отношение к происходящему.

– По-моему, пустая трата времени, – сказала Вера. – У наших девочек не бывает карьеры. В лучшем случае работа.

Элинор задумалась, карьера у нее или работа, и пришла к печальному выводу, что, скорее всего, работа.

– Да и в любом случае, – добавила Вера, – карьера или работа, это ненадолго. Они потом все равно находят себе унылого мужа и заводят унылых детей.

– Диана хочет служить в полиции, – сказала Элинор, – а отец это не одобряет.

– В полиции? Господи. Тяжело ей придется.

– Да, надо будет иметь дело с весьма неприятными типами.

– Ага, с сослуживцами, – сказала Вера. – С другой стороны, сердцу не прикажешь. И она еще не самая буйная из наших девочек. Представьте себе только, что будет, если Эйприл Стивенс дать в руки полицейскую дубинку.

– В общем, не знаю, в этом дело или нет, но что-то ее явно беспокоит, – сказала Элинор. – Наверное, надо позвонить ее родителям в выходные.

– Сомневаюсь, что они сильно помогут, – сказала Вера, – если судить по опыту. Я понимаю, почему папаша недоволен ее желанием пойти в полицию. Считает, что такая работа не для девочек. Я бы плюнула и звонить им не стала.

– Но если Диана несчастлива, мне кажется, они должны об этом знать, – возразила Элинор.

– Девочки в ее возрасте и должны быть несчастливы. Им это нравится. Я считаю, пройдет.

Элинор в этом нисколько не была уверена, но Вера ее явно не поддерживала, и обсуждать Диану дальше особого смысла не имело, так что она решила сменить тему.

– Мистер Лэнгфилд вроде бы нормально осваивается. Не повезло, конечно, что все это с Дианой случилось на его первом уроке. Он, должно быть, перепугался.

– Мистер Лэнгфилд? – сказала Вера. – Он тут долго не протянет. Жалко, конечно, он у меня вызывает все больше интереса. Но к нашей учительской рутине он не приспособлен.

– Он же преподавал в Вестминстере, – напомнила Элинор. – Наверняка он грамотный учитель.

– Не знаю, с чего вы взяли, что в Вестминстере учителя грамотные, – сказала Вера и добавила, как будто только что вспомнив об этом: – К тому же ни в каком Вестминстере он не преподавал.

– В каком смысле? – Элинор решила, что снова перепутала Вестминстер и Винчестер – все эти мужские заведения, которые в жизни Элинор и учениц Св. Анны играют не больше роли, чем если бы они располагались на Луне.

– Он сказал, что знает мужа моей подруги, Родни Троубриджа, который там преподает математику.

– Ну?

– Да нет никакого Родни Троубриджа, – раздраженно сказала Вера. – Мне казалось, это очевидно.

– Вера! – воскликнула Элинор в ужасе. – Зачем вы его пытались подловить?

– Подловить? – удивилась Вера. – Так себе улов. Его легенда изначально не выдерживала никакой критики. Учитель, который добровольно меняет Вестминстер на нас. Абсурд. Я решила, что объяснений может быть два: либо он не сам уволился из Вестминстера, а его выгнали, либо что ни в каком Вестминстере он и не был. И, как видите, вторая версия оказалась правильной. Остается вопрос: зачем врать? Кристи кого угодно приняла бы с распростертыми объятиями независимо от квалификации и опыта, потому преувеличивать свои достижения не было никакого смысла. Если, конечно, он не скрывает что-то и вправду ужасное, такое, чего даже школа вроде нашей не потерпела бы. Надо сказать, Элинор, я не ждала, что встреча с новым учителем может пробудить во мне интерес, но теперь мне прямо любопытно.

– Надо же, – сказала Элинор. – Ну, у всего может быть невинное объяснение.

– Да что ж вы такая доверчивая, Элинор. Уверяю вас, объяснение будет еще какое виновное.

Спать Элинор легла в беспокойных мыслях о Диане и о Верином открытии относительно Мэтью Лэнгфилда. Она всегда плохо спала, еще с детства, и ясно понимала, что наступающая ночь покоя не принесет. Навалилось бесконечное уныние. Такое с ней иногда случалось поздним вечером или ночью. После смерти матери стало хуже. Смерть матери беспокоила ее и снилась по ночам задолго до того, как мать почувствовала первое недомогание. Она понимала, что когда матери не станет, она останется совершенно одна, что о ней никто больше не позаботится. Дурацкое беспокойство для женщины ее лет – но что поделать.

Нет, у нее, конечно, были друзья. Была Марго, ближайшая из оставшихся школьных подруг, – возможно, потому, что, в отличие от остальных, она так и не вышла замуж, они с Элинор оказались, так сказать, в одной лодке. Иногда на каникулах они с Марго ходили в пешие походы. Как правило, они хорошо ладили, хотя время от времени Элинор казалось, что Марго на нее давит (иногда Элинор задумывалась, не сама ли она провоцирует в людях такое отношение).

Были и друзья из педагогического колледжа, с которыми она оставалась на связи, были ее здешние коллеги. В общем и целом она была менее одинока, чем множество людей, и на здоровье не жаловалась; она понимала, что этому сползанию в жалость к себе надо сопротивляться. Но тоска, которая охватывала ее по ночам, порой бывала невыносимой. Интересно, думала она, нападает ли такое уныние на кого-нибудь еще? Она представила, как спросит у Веры: «Вы когда-нибудь плачете при мысли о том, как мы все одиноки?» Это ее ненадолго отвлекло, ей стало полегче, но вскоре тоска вернулась. Наверняка Вера плачет. Жизнь ужасна.

В такие мгновения ей представлялось, что краем глаза она заглядывает туда, где очутился когда-то ее отец, – в темноте столь чудовищной, что он не смог ее выдержать. Может быть, это тоже отцовское наследство, наряду с несколькими сотнями фунтов в облигациях и старыми наручными часами, которые по-прежнему исправны, – она надевала их каждый день. Но она-то все-таки не в плену. Ее не пытали, не морили голодом. В ее жизни мало что происходило. Жизнь почти не происходила. Отчаяние в эти мгновения казалось абсолютно несоответствующим тому спокойствию, в котором она жила. Никаких драм, никаких трагедий. Просто незамужняя учительница географии в третьеразрядной девичьей школе на английском побережье.

Это она прибиралась в комнате мисс Гамильтон после ее смерти – вызвалась сразу же, потому что иначе за это с мрачным удовлетворением взялись бы Линда и Труди, никаких добрых чувств к мисс Гамильтон не питавшие. Печальное это было занятие – раскладывать старые кардиганы и твидовые юбки по мешкам, стараясь не замечать, до чего они истертые. Складывать книги и письма мисс Гамильтон. Семьи у нее не было, кроме племянницы в Канаде, так что все в результате отправилось в Армию спасения – кроме писем. Элинор колебалась, не зная, предпочла бы мисс Гамильтон их сохранить или уничтожить, и в конце концов аккуратно упаковала и послала бандеролью племяннице.

Элинор задумалась, кому поручат разобрать ее пожитки, когда до этого дойдет. Как знать, не исключено, что она так и будет работать в Св. Анне, как мисс Гамильтон, из боязни отказаться от привычной школы, а может, просто некуда будет больше податься. Это направление мыслей было особенно опасным. По ночам именно будущее ужасало ее больше всего. Со дня на день неустойчивое финансовое положение школы грозило перерасти в откровенное банкротство. Больше поднимать оплату они не могут – если пытаться брать с родителей нормальные деньги, те отправят девочек в какую-нибудь приличную школу. Уникальное положение Св. Анны на образовательном рынке складывалось главным образом из дешевизны, готовности принять кого угодно и нежелания тревожить родителей без крайней нужды. Их школа не пыталась соответствовать современному миру. Удивительно, что она вообще так долго просуществовала. А без этой работы, думала Элинор, что с ней самой-то станет? Никакого другого дома у нее нет.

Теперь, вспоминая свою помолвку с Энтони, она полагала, что чувствовала тогда не столько любовь, сколько облегчение. Вряд ли это хорошо ее характеризует. Так что, возможно, она отчасти заслужила то, что произошло впоследствии (Элинор не была готова признать, что заслужила это полностью).

Надо вот что сделать, думала Элинор, надо встать и зажечь свет. В темноте все страшнее. Она надела халат, пошла в прихожую, зажгла торшер, взяла с полки потрепанный экземпляр «Доводов рассудка» и уселась в свое кресло.

Час спустя, уже немного успокоившись, она все еще читала. В дверном проеме – видимо, по дороге в туалет – возникла Вера.

– Что, темная ночь души?[6]

Элинор хотелось ответить утвердительно, но она сомневалась, что Вера предложила бы ей занять соседнюю комнату, зная о ее склонности к темным ночам души. Так что она с наигранной легкостью сказала:

– Да просто что-то не спится.

Вера кивнула:

– Ужас. Рагу было очень жирное, правда? Мне тоже жирная еда перед сном потом не дает заснуть.

Элинор сделала вывод, что Вера вряд ли когда-нибудь не смыкает глаз в тисках экзистенциального ужаса.

К утру худшее миновало. Элинор не выспалась, была бледна и чувствовала себя измотанной, но при свете дня безумие отступило. Умываясь и одеваясь, она решила, что не должна позволять себе лениться. Не думать все время о своих невзгодах. Эти мучения – просто вид жалости к себе.

Была суббота; после завтрака Элинор обнаружила Диану в общей комнате шестого класса. Она с подругами играла в бабки. Девочки были увлечены игрой, и Элинор некоторое время стояла в дверях, наблюдая за ними. Был как раз ход Дианы; шарик она бросила аккуратно, а бабки собирала неуклюже – попыталась сгрести их, но не успела сделать это вовремя.

Ее ход завершился, и Элинор подозвала ее к себе.

– Как ты себя сегодня чувствуешь?

– Нормально, – сказала девочка.

– Лучше спала?

– Немного лучше.

Она и выглядит чуть получше, подумала Элинор, не такая измученная, как накануне, и немного порозовела.

– Есть планы на сегодня?

– Только домашка, – сказала Диана. – В эти выходные я в Саутхейвен не еду. Мы с Эйприл попозже займемся дневниками.

У всех девочек были дневники. В бесконечные выходные и заниматься-то было больше особенно нечем. Элинор иногда казалось, что девочкам надо бы предоставить больше возможностей для какой-то деятельности, но мисс Кристи не питала к этому склонности (все виды деятельности, как правило, требовали дополнительных расходов). Лучшее, на что девочки могли рассчитывать, – это поездка в Саутхейвен раз в три недели (отдельными группами, по очереди) под надзором тех учителей, которым досталось дежурство по городу в конкретный уик-энд. Саутхейвен был всего лишь непримечательным крошечным городком в десяти милях от побережья (и школы), но поездки туда всегда возбуждали нездоровый энтузиазм. Девочки неизменно бежали в «Вулвортс», где некоторые из них теряли человеческий облик возле прилавка с конфетами. (В частности, Вере как-то раз пришлось повалить на пол, а затем вытащить из магазина, всю в соплях, Глорию Маллеркинс из шестого класса после того, как она сцепилась, в буквальном смысле, с другой девочкой из-за порции банановых зефирок.)

– Зайди ко мне завтра, дай знать, как у тебя дела, – попросила Элинор. – Я буду в своем классе после обеда.

– Хорошо, мисс, спасибо, – кивнула Диана и вернулась к подругам.

Элинор провела остаток первой половины дня, проверяя работы и составляя планы уроков. По субботам после обеда школьный микроавтобус снова покидал парковочное место, доставляя учительниц, не занятых дежурством, в Саутхейвен, чтобы дать им шанс походить по магазинам и выпить чашку чая в кафе «У Бетти» без риска столкнуться с воспитанницами.

Элинор решила, что ей не помешает съездить в город, а то если остаться в одиночестве, ее снова охватят мрачные размышления.

В два часа, садясь в автобус вместе с Верой, она с ужасом увидела, что Мэтью Лэнгфилд решительно направляется в их сторону. В этот день ей совсем не хотелось болтать с малознакомым человеком (особенно с этим, который уже успел вызвать у нее определенные подозрения). Тем не менее Мэтью сел на ближайшее место через проход, и Элинор мысленно собралась с духом, готовясь к светской беседе.

Однако на этот раз за рулем была сама мисс Кристи, а когда она брала на себя эту обязанность, поездка превращалась в рейд бесстрашной бригады «скорой» во время лондонского «Блица». Ее водительская манера смогла отвлечь Мэтью в достаточной степени, чтобы он не пытался начать разговор. Он сидел, вцепившись в сиденье перед собой так, что у него побелели костяшки пальцев, пока машина неслась по узким проселочным дорогам, подпрыгивая на выбоинах, с визгом проходя повороты и задевая бортами колючие живые изгороди.

Через двадцать минут мисс Кристи высадила свою несколько пришибленную команду (всех слегка мутило) на муниципальной парковке на краю города. Зарядил дождь. Саутхейвен отличался собственным микроклиматом – там всегда моросило.

– Встречаемся здесь в пять часов, – сказала мисс Кристи, – чтобы вернуться к ужину заблаговременно.

– Если выживем на обратном пути. – Вера подняла капюшон своего макинтоша. – Вы что будете делать? Я в «Маркс и Спенсер».

– Да у меня нет никаких конкретных планов, – ответила Элинор. – Наверное, пойду в «Кинг» (это был букинистический магазин на главной улице), а потом к «Бетти» на чашку чая.

– Ну, может, потом там увидимся, – сказала Вера.

К ним приблизился Мэтью Лэнгфилд, который явно не отошел еще от дорожных впечатлений.

– Что порекомендуете здесь повидать новичку? – спросил он со своей всегдашней улыбкой, которая после Вериных разоблачений казалась Элинор еще более фальшивой.

– Понятия не имею, – тут же отозвалась Вера. – Я вот иду в «Маркс» за нижним бельем.

Он густо покраснел, и Элинор стало его жалко.

– Тут очень милый букинистический, – сказала она. – Я как раз туда собираюсь. Не хотите? – А она так надеялась, что окажется в «Кинге» одна.

Он согласился с какой-то трогательной готовностью. Вера откланялась и рванула вперед, хотя вообще-то всем им нужно было в одну сторону. Элинор и Мэтью тоже двинулись по направлению к центру, но не столь стремительно.

– Приятное местечко, да? – сказал Мэтью, когда они прошли башню с часами и здание старого рынка. – Старомодное такое.

– Да, наверное, после Лондона тут все кажется старомодным.

Элинор уже жалела, что предложила ему присоединиться, хотя отказать, не нагрубив, было бы затруднительно. Но, может, и следовало нагрубить? Она же ничем ему не обязана. И он что, их всех обманывает? Потешается над ними?

– Мне Лондон никогда не нравился, – неожиданно сказал он. – Мне казалось, что я к нему плохо приспособлен.

Она с удивлением посмотрела на него:

– Слишком энергичный и суетливый? Так многие считают, наверное.

– Не слишком энергичный. Слишком… не знаю. – Он улыбнулся ей почти извиняющейся улыбкой. – Трудно понять, куда тебе надо деться. Если ты не остаешься там, где родился, куда надо отправиться? Как принять решение?

Элинор молчала, сочтя вопрос риторическим. Но тут он добавил:

– Вот вы, вы где выросли? И что вас заставило переехать сюда?

– Недалеко от Чичестера, – сказала Элинор. – Так что я не слишком далеко уехала. Наверное, поэтому я здесь и очутилась. Близко от родителей.

– Они живы?

– Нет. – После паузы ей пришло в голову, что и его надо спросить. – А ваши?

– Нет. У меня только брат остался, там, в Норфолке.

Она кивнула. Они как раз подошли к «Кингу», и Элинор собиралась толкнуть дверь, но он быстро шагнул вперед, чтобы открыть и пропустить ее. Дверь открывалась внутрь, и композиция получалась неуклюжая; Элинор пришлось протиснуться мимо Мэтью, чтобы войти. Показная галантность ей не понравилась. Звякнул колокольчик, пожилой продавец за стойкой поднял голову и внимательно оглядел посетителей, не выказывая ни узнавания, ни доброжелательности, хотя Элинор бывала в магазине, наверное, не меньше сотни раз, после чего вернулся к своему чтению.

– Я пойду посмотрю художественную литературу, – сказала Элинор.

Она с потаенным вздохом была готова к тому, что он за ней последует, но он изобразил деликатность и отправился к полкам с книгами по истории.

Элинор неторопливо листала книги. Она обнаружила «В краю лесов», один из тех немногих романов Гарди, которые она не читала, старое издание хьюзовского «Ястреба под дождем» и «Сына президента» Фэй Уэлдон. Довольная своей добычей, она отнесла книги к стойке. Как обычно, владелец принял однофунтовую монету и с отвращением уставился на нее[7]. Потом сказал:

– Вообще-то банкноты пока что законное платежное средство.

– Конечно, – сказала Элинор.

– Вы не обязаны сразу сдаваться. Они этого ждут, но вы не должны сразу опускать руки.

Кто эти «они»? – подумала Элинор. В разговорах с букинистом это никогда и не прояснялось.

– Ну, я не против монет, – сказала она.

– Вы позволяете им что-то отнять без боя – и кто знает, чего они захотят в следующий раз, – сказал продавец. – Когда они пришли за шиллингами, я молчал…

Элинор пробормотала что-то в знак согласия, принимая сдачу.

– Потом придут за нашими марками, – сказал он ей вслед. – Оглянуться не успеете, придут и за самой королевой.

Мэтью поймал ее взгляд – он стоял у полки с биографиями недалеко от входа – и с улыбкой закатил глаза. Как будто они заговорщики, а то и друзья.

– Пойдемте теперь выпьем чаю? – предложил он.

Элинор безропотно согласилась. Она хотела выпить чаю, и, видимо, без него это теперь не удастся. Но Элинор снова обратила внимание на то, что рубеж между вежливостью и пассивностью почти незаметен. Наверное, неудивительно, что волевого человека вроде Веры она раздражает.

В городе было только две чайных, и поскольку никого, имеющего отношение к школе, в «Уютный чайник» не пускали с 1979 года (что было несправедливо, поскольку инцидент произошел со школьницами, а не с преподавательским составом), все неизменно оказывались в «Бетти». Элинор не возражала, «У Бетти» было милым местом. Чайная открылась во времена, когда Элинор еще не преподавала в Св. Анне, мисс Гамильтон уверяла, что чуть ли не до войны. Оставалось неясным, стирал ли кто-нибудь скатерти за истекшее время.

Оба заказали по чайничку чая. Элинор выбрала песочное печенье, Мэтью – фруктовый скон.

– Как прошли первые уроки? – спросила Элинор, когда они сделали заказ.

Он печально улыбнулся:

– Девочки оказались не совсем такими, как я ожидал.

– А чего вы ожидали?

– Я думал, они будут более… покладистыми. В смысле, по сравнению с мальчиками.

– А!

– Глупо было этого ожидать, – сказал он, – теперь-то я понимаю.

Им принесли чай и выпечку. Два отдельных чайника, Элинор это всегда ценила. Она понимала, что чай в чайнике должен настояться, чтобы достичь предпочтительной для нее крепости, но налила себе сразу же, чтобы сделать паузу в общении. Мэтью поступил так же. Некоторое время они были заняты ритуалом помешивания, передачи друг другу маленького кувшинчика с молоком и отхлебывания первого глотка недозаваренного чая.

– Ну и конечно, еще эта бедная девочка, которой стало плохо на первом же моем уроке, – сказал Мэтью.

– Диана, – кивнула Элинор, аккуратно разламывая песочное печенье надвое. – Да, неудачно получилось.

– Остальных было практически невозможно утихомирить после того, как ее увели. – Он откусил кусок от скона, к подбородку, прямо под нижней губой, прилипла большая крошка. Элинор изо всех сил постаралась не пялиться на нее. – Как она там?

– В порядке. Медсестра говорит, что все будет нормально.

– Странно это все. – Он снова укусил скон, и крошка, к облегчению Элинор, упала. – Какой-то припадок, как вам кажется?

– Это же только рука, – сказала Элинор, – и продолжалось совсем недолго. – Но она снова забеспокоилась, вспоминая бледное, изможденное лицо Дианы. Она добавила, стараясь успокоить скорее себя, чем Мэтью: – Иногда наши тела ведут себя странно. – От слова «тела» ей стало неловко. Глупость какая, укорила она себя.

Какое-то время они пили чай молча.

Мэтью наконец заговорил:

– Вам не бывает одиноко? Тут такая уединенная жизнь, в этой школе на краю утеса.

– Вдали от общества? – отозвалась она с улыбкой.

– Ну, не в том смысле, что вы от всего защищены. Просто очень далеко от всего, нет?

– Вряд ли любому подойдет, – согласилась Элинор. – Но я думаю, некоторым людям нужен покой.

– А он тут есть?

– Ну вы должны были заметить.

– Я не имею в виду пейзаж и прочий антураж, – сказал он. – Но… вы чувствуете покой? Мне иногда кажется, что если человеку трудно найти покой, ему будет трудно где угодно.

Элинор не вполне понимала, о себе он говорит или о ней. Она осторожно сказала:

– Мне не кажется, что человеку может быть всегда спокойно. А вы думаете, так бывает?

Он поставил чашку на стол.

– Я всегда поражался тому, как невозможно понять, что происходит в голове у другого человека. Ты понятия не имеешь, какой кажется жизнь кому-то другому, не тебе.

– Ну, можно постараться встать на место другого, – сказала Элинор, мысленно поморщившись от собственной чопорности.

– Да, но все равно мы лишь пытаемся встать на чье-то место. То есть если вы сочувствуете другим людям, вы просто представляете себе, что это вы, – и в результате сочувствуете себе, нет?

Он склонен, что ли, к таким вот разговорам, подумала Элинор. Она для этого недостаточно выспалась. Вера однажды сказала, что в ней есть что-то, вызывающее людей на откровенность. (В этом наблюдении слышалось явное порицание.)

Увидев ее выражение лица, Мэтью сказал:

– Простите. Не знаю, что на меня нашло. Налить вам еще чаю? – Он резко потянулся к чайнику и опрокинул кувшинчик с молоком. – Черт! Простите. – Торопливо хватая салфетки, он попытался вытереть лужицу на столе. – На вас попало?

Несколько капель на юбку попало, но Элинор сказала:

– Нет-нет. Не беспокойтесь.

Она помогла ему промокнуть молоко, и поскольку его действия были достаточно бурными, чтобы привлечь внимание, официантка принесла им новый кувшинчик.

Мэтью притих и словно пал духом. С преувеличенной осторожностью он налил Элинор чаю в ее пустую чашку, потом себе из второго чайника, так и не открыв рта. В Элинор снова проснулась жалость.

– Вы хотите когда-нибудь вернуться в Норфолк? – спросила она.

– Чтобы там поселиться? Нет. Местность, откуда я родом, всегда казалась мне слишком уж тесной. Все про всех вокруг всё знают.

– Ну, – сказала Элинор, – не сомневаюсь, что в Святой Анне вам понравится.

Он засмеялся.

– Тут, пожалуй, по-другому. Все-таки люди не знают каждую мелочь, которая с тобой произошла, все, что ты делал с рождения до нынешней минуты. В новой школе можно начать жизнь с чистого листа. Даже если все, что происходит дальше, уже всем известно.

Элинор на минуту представила, что устроилась в другую школу, начала с чистого листа. Тогда никто бы ничего не знал про Энтони. И, кто знает, вдруг она сумела бы произвести впечатление человека более интересного – если бы можно было все отмотать назад и начать сначала.

Мэтью будто прочитал ее мысли:

– А вы всегда хотели быть учителем географии?

Элинор печально улыбнулась:

– Да как вам сказать.

Стать учительницей ей посоветовал отец, ему хотелось, чтобы у дочери была надежная, стабильная работа. Он был спокойный человек, из него самого получился бы отличный учитель. Когда она была подростком, он учил ее древнегреческому, в дополнение к латыни, которой она занималась в своей гимназии, и с бесконечным терпением вел ее по следам Геродота, а потом Гомера, со старым томиком Уайлдинга, стоявшим на книжной подставке посередине стола. К тому времени он вернулся к юридической практике, но кошмары его так и не отпускали – она все слышала через стену, хотя это никогда не обсуждалось. В день его смерти именно она его и обнаружила. Ей понадобилось много лет, чтобы осознать, что это вряд ли входило в его планы.

– Возможно, я предпочла бы преподавать древние языки, – сказала она и сама себе удивилась. – Но вакансий не было, да и не то чтобы я так хорошо их знала.

Он посмотрел на нее с интересом:

– Не знал, что вы классик.

– Да нет. Не совсем. – Она с раздражением почувствовала, что краснеет. – Я училась в педагогическом колледже, а не в университете, так что сильно погрузиться в предмет не получилось, даже если брать географию.

Дверь открылась, в помещение ворвалась струя прохладного воздуха, и они почти виновато оглянулись на вошедшую в кафе Веру.

– Привет. Вижу, у вас тут прямо рандеву.

– Присоединяйтесь, – торопливо сказала Элинор, злясь на собственное смущение.

Вера села на свободный стул за их столиком и энергично помахала рукой официантке.

– Как успехи с покупками? – спросила Элинор.

– Да у них моего размера не было, – пожаловалась Вера. – Безобразие. Я от «Маркса» такого не ожидала.

Подошла официантка.

– Чайник чая, пожалуйста, – попросила Вера, – и кекс «Баттенберг».

Официантка моргнула.

– «Баттенберга», к сожалению, нет.

– «Баттенберг», – сурово сказала Вера, – мой любимый десерт.

– Извините, – сказала официантка.

– Ну и почему его у вас нет? – спросила Вера.

Официантке было чуть за двадцать, так что Вера обращалась к ней с таким же нетерпеливым видом, как к ученицам, не подготовившим домашнюю работу по латыни.

– «Баттенберг» подают в «Уютном чайнике», – сказала Элинор в попытке разрядить обстановку.

– Ну и что мне делать, раз туда я попасть не могу? – Вера снова посмотрела на официантку: – Вы должны обеспечить «Баттенберг». Это простой рецепт. Тут не нужно быть Эйнштейном.

– У нас сегодня есть хороший бисквит «Виктория», – робко сказала официантка.

– Ваш бисквит всегда суховат, – заметила Вера.

– У нас есть кофейно-ореховый торт, морковный пирог…

– Морковный пирог? Вы хотите сказать, что люди в своем уме заказывают морковный пирог?

– Я тут брала бисквит «Виктория», – вставила Элинор. – Он очень неплох.

– Ну ладно, – великодушно сказала Вера. – Несите мне ваш сухой бисквит «Виктория». – Когда официантка отошла – но все еще находилась в зоне слышимости, – она добавила: – Заведение катится к чертям.

– А что за «Уютный чайник»? – спросил Мэтью.

– Другое кафе, – ответила Вера. – Намного лучше. Но нам всем туда вход заказан. Несколько лет назад одна из младших девочек подожгла там одноклассницу.

– О боже, – сказал Мэтью.

– Да, подожгла ей юбку свечой. А дальше огонь перекинулся на скатерть, и можете себе представить, как на это отреагировали остальные девочки. Паника, вопли, перевернутые столы. Наша школьная форма, к счастью, в основном из синтетики, которая горит очень медленно. Так, скорее, тлеет. Кто-то выплеснул на загоревшуюся девочку графин воды, на этом все и кончилось. А вот из скатертей получился мощный костер. Обои тоже загорелись – короче, пока все не потушили, суматоха была знатная. Заведение не открывалось еще несколько недель, и нас туда с тех пор не пускают. Ужасно. «Баттенберг», – подвела итог Вера, – у них был отличный.

– Они, может, и простили бы нам пожар, – сказала Элинор, движимая чувством справедливости, – но было и другое. Девочки спортивного интереса ради воровали там пакетики сахара, чтобы добавлять его в школьную еду, и раз-другой сбежали оттуда, не заплатив. А, и еще, – с энтузиазмом добавила она, вспомнив про один случай, – одна девочка, она уже не учится у нас, изображала – надо сказать, весьма убедительно, – будто она из династии Габсбургов, и требовала имбирные коврижки и штрудель. Так что я думаю, пожар был просто последней каплей.

– А из девочек-то кто был поджигателем? – спросил Мэтью.

– Луиза Адлер, – ответила Элинор. – Она сейчас в шестом.

– В одном из моих классов! – На лице Мэтью отчетливо читался ужас.

– Ну, следите за внезапными возгораниями, – сказала Вера. – А, вот! – Ей принесли десерт. Она откусила кусок и мрачно покачала головой: – Сухой как Сахара.

– Опасная личность, судя по всему, – сказал Мэтью.

– Опасная, – кивнула Вера. – Но такое часто в этом возрасте. В прошлом году одну девочку ее так называемые подруги заперли в музыкальной комнате. Она провела там почти три дня, прежде чем ее нашли, что, кстати, говорит нам о том, как ответственно относятся наши девочки к музицированию. Ей повезло – в поддонах под горшками с цветами скопилось немного воды, и она ее пила. Положительный эффект в том, что к моменту освобождения гаммы она играла несопоставимо лучше.

Мэтью уже некоторое время смотрел на Веру расширенными глазами, и Элинор решила, что разговор надо бы направить в другое русло.

– Вы всегда хотели преподавать историю? – спросила она.

– Хм, – отозвался Мэтью. – Да, пожалуй. Прошлое меня всегда очень интересовало. Римляне и все такое.

– По-моему, римляне страшно переоценены, – заметила Вера. – Типичные мужланы, гонору много, а тонкости никакой. Ну, есть несколько исключений. Цезарь, Тацит. Вергилий, если сощуриться.

Мэтью улыбался.

– Сложно, наверное, все время учить людей литературе, созданной мужчинами, которых вы так не любите.

– Не люблю? Господь с вами. Они же не виноваты в том, что они такие, какие есть. Ну и потом, чему-то же учить надо.

– Элинор мне вот как раз говорила, что предпочла бы преподавать древние языки. – Мэтью глянул на Элинор.

– Да нет, – сказала она, смутившись от того, что этот полузабытый план снова всплыл при Вере. – Просто была у меня такая дурацкая идея.

– Да ладно, Элинор, – сказала Вера. – Я же вас видела посреди ночи с Демосфеном.

Звучит как что-то скабрезное, подумала Элинор.

– Интересно, многие ли в конечном счете занимаются тем, чем и хотели заниматься, – сказал Мэтью.

– Немногие, – тут же отозвалась Вера. – Что, на мой взгляд, только к лучшему.

– Лови в сачок! – завопила учительница физкультуры, перекрывая шум ветра. – Сачок!!!

Ида пока не поняла, где здесь этот таинственный сачок и что в него ловить. Но уроки физкультуры уже казались ей тяжким испытанием. Площадка для лакросса находилась за школой, открытая всем ветрам, что прорывались между скалами, обдавая всех солеными брызгами. Иногда ветер даже добрасывал ошметки водорослей из моря, и они оседали, как языческие приношения, у края площадки.

Девочки бегали по полю туда-сюда с сетками на клюшках и беспорядочно швыряли друг другу мячи.

– Лови! – Луиза бросила мяч Иде. Поймать та не сумела, но успела увернуться и не получить удар прямо в лицо.

– Слабовато, – прокомментировала Луиза, и Ида бросила на нее мрачный взгляд.

Она подозревала, что ее поставили в пару с Луизой, чтобы наказать – учительница физкультуры уже отчитала Иду за то, что она «не играет как следует» (но как могла она играть как следует, если не имела никакого представления о правилах этой игры?).

Ближе всего к ним стояла пара Диана – Эйприл. Дианина рука время от времени дергалась, заставляя мяч улетать в непредсказуемом направлении. При других обстоятельствах это могло бы показаться забавным, но даже Луиза не расположена была смеяться. Ида не понимала, зачем Диана вообще пришла на физкультуру. Наверное, сама так решила. Она производила впечатление человека, умеющего настоять на своем.

Когда учительница физкультуры поворачивалась спиной, Луиза переставала обращать внимание на Иду и вместо этого использовала всю мощь своей толчковой руки, бросая мяч в направлении Эйприл. После нескольких попыток ей удалось попасть той по голове.

Эйприл сердито вскрикнула и приложила руку к ушибленному месту. Должно быть, ей очень больно, подумала Ида. Эйприл посмотрела в ту сторону, откуда прилетел мяч, и широкими шагами устремилась к Иде и Луизе. Диана плелась следом.

– Это Ида, – невозмутимо сказала Луиза, когда Эйприл приблизилась. – К сожалению, с прицелом у нее так себе.

Ида была так потрясена, что даже не успела возразить. Но Эйприл прошипела:

– Это ты, Луиза. Сучка. – Она повернулась к учительнице физкультуры: – Мисс Уэбберли! Мисс Уэбберли!!!

– Ябеда, – сказала Луиза.

Диана устало произнесла:

– Луиза, прекрати уже, а?

– Увы, это невозможно, – ответила Луиза.

Подошла учительница.

– Луиза прямо в меня мяч кинула! – пожаловалась Эйприл.

– Луиза, это ты сделала? – спросила учительница.

– Конечно, нет, – ответила Луиза.

Учительница пристально посмотрела на обеих и, похоже, решила, что эта загадка ей не по плечу.

– Продолжайте упражнения! – рявкнула она и пошла прочь.

«И это все?» – подумала Ида.

Диана опустила клюшку вниз, держа ее за край сетки, но рука ее внезапно дернулась, и клюшка упала на землю.

Луиза наклонилась, чтобы ее поднять, но Ида так и не узнала, хотела она помочь или задумала еще какую-то каверзу, потому что Эйприл рванула вперед и успела поднять клюшку первой.

– Убирайся, Луиза. Оставь нас в покое.

Ида посмотрела на Диану. Та молча приняла свою клюшку из рук Эйприл.

– Ты знаешь, что Луиза настоящая психопатка? – спросила Эйприл у Иды. – Держись от нее подальше.

С удовольствием держалась бы, подумала Ида.

– Ее прежней соседке, – продолжала Эйприл, – пришлось уйти из школы, потому что Луиза ее довела. Родители забрали ее, боялись, что эта психопатка ее убьет.

Ида посмотрела на Луизу, но та только пожала плечами:

– Мне она не нравилась. Действовала на нервы.

– Она ни перед чем не остановится, – сказала Эйприл. – Например, может выбросить человека в окно и сломать ему руку.

На лице Иды, видимо, отразился ужас, потому что Эйприл с удовлетворением добавила:

– Это правда. Спроси ее сама.

Ида снова развернулась к Луизе.

– Правда, – подтвердила та.

– Луизу должны были за это исключить! – сказала Эйприл.

– И это правда, – согласилась Луиза.

– Но только мисс Кристи никогда не исключит Луизу, потому что ее дедушка оставил школе деньги.

– Да, не повезло, – кивнула Луиза, – я была бы счастлива, если бы меня исключили, но исключат ли меня? Не исключат. Как в пьесе Сартра: нет, блин, выхода.

– А что случилось с другой девочкой? – спросила Ида. – Которая выпала из окна?

– Я не выпала, меня вытолкнули! – выкрикнула Эйприл. – И рука не заживала целую вечность. И болела!

– Зато тебя на целый триместр освободили от лакросса, – заметила Луиза. – Могла бы и спасибо сказать.

Ида посмотрела на Диану, которая единственная в этой компании была, судя по всему, в своем уме. Но Диана их не слушала. Ее глаза были устремлены мимо них в морскую даль.

– А еще одну девочку она подожгла, – продолжала Эйприл.

– Справедливости ради, это вот действительно был несчастный случай, – уточнила Луиза.

– Девочки! – К ним снова приближалась учительница. – Упражнения! Немедленно!

После урока Ида поплелась вслед за Луизой в раздевалку.

– За что ты так ненавидишь Эйприл?

– Это она меня ненавидит, а не я ее, – ответила Луиза. – Всегда ненавидела.

– За то, что ты еврейка? – спросила Ида, надеясь, что ей представится возможность выказать сочувствие и хоть немного смягчить Луизу.

Она догнала ее, и теперь они шли рядом.

– Не думаю. Просто у нее проблемы – не умеет держать себя в руках.

– А ты умеешь?

Эта реплика, по всей видимости, позабавила Луизу, но она ничего не ответила.

– Это правда, что твой дедушка завещал деньги школе? – спросила Ида, пользуясь моментом.

– Да, – коротко ответила Луиза. – Для меня это натуральная катастрофа.

Она ускорила шаг, и на этот раз Ида не стала ее догонять.

Позже, размышляя об этом, Элинор решила, что будь Мэтью с самого начала покуртуазнее и пообаятельней, она проявила бы бо́льшую осторожность. А так получилось, что она привыкла к его странному как-бы-шарму; общее впечатление было такое, как будто он страшно старается понравиться, но не очень знает, как этого добиться. Что он врал про свою предыдущую работу, было вполне возможно, даже вероятно, но у Элинор не получалось вызвать в себе сильное беспокойство из-за такой ерунды – он казался явно безобидным человеком. В конце концов, это не ее дело, а мисс Кристи, судя по всему, его данные вполне удовлетворили.

После поездки в Саутхейвен Вера постоянно подкалывала Элинор тем, что Мэтью на нее «запал», и Элинор нехотя была вынуждена признать, что это, скорее всего, правда. Хотя почему – она понять не могла. Никто прежде не считал, что она способна разжечь интерес, даже ее краткосрочный жених.

– Наверное, вы ему маму напоминаете или что-нибудь такое, – заметила Вера.

– Да я же всего на несколько лет старше него! – возмутилась Элинор.

– Дело не в возрасте. Меня вот никто никогда не примет ни за какую маму, – с явным самодовольством сказала Вера.

Что это значит, думала Элинор, – быть бездетной женщиной и все равно олицетворять материнскую фигуру? Она хотела бы иметь собственных детей, но, разумеется, жизнь так не сложилась. Пока был Энтони, она на некоторое время позволила себе считать, что еще все-таки не поздно, и даже иногда представляла, каково это – держать на руках собственного младенца. Что было очень глупо с ее стороны.

Может, дело было не в какой-то там ее материнской натуре, а скорее в том, что сам Мэтью явно нуждался в матери – он чувствовал себя слегка потерянным, слегка сбитым с толку и без особого успеха пытался это скрыть. Может, он привязался к ней, потому что она к этому относилась спокойно и к тому же не пыталась с ним отчаянно флиртовать, как эти словесницы, Труди и Линда.

В последнее время она оказывалась в компании Мэтью чаще обычного, потому что он вызвался – или мисс Кристи заставила его вызваться – отвечать за ежегодное театральное представление, которое всегда проходило в день открытых дверей, в первую неделю после коротких каникул. Раньше всем занималась Линда, но в этом году она вышла из игры в самый разгар репетиций, заявив, что находится на грани нервного срыва. Мисс Кристи попросила Элинор помочь Мэтью всем, чем можно, а Элинор всегда было очень трудно сказать «нет» мисс Кристи.

Выбранная Линдой пьеса, на взгляд Элинор, была неоправданно усложненной. Начиналось все как обычная детективная история с убийством в деревенской гостинице 1930-х годов, но к концу первого действия в результате метатеатрального поворота выяснялось, что все персонажи – актеры, которые ставят детективную пьесу, и все, что зрители только что увидели, – репетиция этой пьесы. После чего «режиссера» внезапно убивали, и начиналась новая детективная история с прибытием еще одного полицейского инспектора.

Для девочек такая задача выглядела сложноватой, особенно с учетом того, что в момент сюжетного поворота, внезапно превратившись в персонажей-актеров, они должны были резко изменить выговор и манеру поведения. Репетиции протекали хаотично, как Элинор и предвидела, и что именно происходит на сцене, даже ей по большей части было совершенно непонятно (притом что она держала в руках листочки с текстом).

В этот вечер Элинор немного опоздала на репетицию, потому что после ужина отправилась искать Диану. На занятиях Диана почти не подавала признаков жизни и выглядела ужасно. В общей комнате шестого класса Элинор ее не обнаружила, но Эйприл, на которую она натолкнулась, сказала, что Диана ушла к себе раньше обычного. Элинор решила, что разберется завтра, и отправилась в актовый зал.

Девочки, занятые в спектакле, растерянно бродили по сцене. Нанда Капур спорила с Мартой Тейлор о том, чей, собственно, текст в руках у Нанды.

– Там все мои заметки! – говорила Марта.

– Но там на первой странице мое имя! – возражала Нанда.

– Так это потому что ты его написала на моем тексте! Ты можешь пойти и нацарапать свое имя вон на том стуле, он от этого твоим не станет.

Мэтью, стоявший у стены с затравленным выражением лица, оглянулся на вошедшую Элинор, просиял и направился к ней.

– Мисс Олстон! – воскликнул он и, подойдя, добавил потише: – Слава богу, что вы пришли. Я, кажется, начинаю подозревать, что не приспособлен к театральной жизни. – Он еще больше понизил голос: – И к девочкам-подросткам.

Элинор уже заметила, что в ее обществе он теперь ведет себя естественнее – видимо, перестал все время следить за собой. Что, интересно, вызвало такую перемену, подумала она.

Мэтью перевел взгляд на что-то за ее плечом.

В дверях стояла Диана.

– Простите, что опоздала, мисс, – сказала она. – Сэр.

– Куда опоздала, Диана? – спросила Элинор. Диана в постановке не участвовала.

Диана оглядела зал, потом посмотрела на Элинор. Вид у нее был потерянный.

– На собрание? – сказала она без уверенности.

По спине Элинор пробежал холодок. Она не могла сообразить, как на это реагировать, Мэтью сориентировался быстрее.

– Здесь пьесу репетируют, Диана, – мягко сказал он.

Диана сморгнула.

– Пьесу?

Кто-то из девочек на заднем плане хихикнул.

– Тихо! – рявкнул Мэтью, и смех прекратился.

Но Элинор слышала, как девочки продолжают перешептываться.

– Ничего страшного, – сказал Мэтью. – Просто недоразумение. Наверное, это я виноват. Пойдемте разберемся в коридоре?

Он пытался сгладить ошибку Дианы, поняла Элинор, но скрыть от остальных странность ее поведения не представлялось возможным.

Диана снова осмотрела зал и взглянула на учителей. Элинор увидела, как лицо ее заливает краска.

– Простите, – сказала Диана и скованно повернулась к дверям.

– Я с ней выйду, – сказала Элинор в ответ на отчаянный взгляд Мэтью.

В коридоре, когда дверь в зал полностью закрылась, она крикнула:

– Диана! Диана, подожди секунду.

Диана развернулась и подошла. Лицо у нее горело, теперь она еще и плакала.

– Я что-то перепутала, видимо, – сказала Диана. – Простите.

– Ничего страшного, – сказала Элинор. – Чувствуешь-то ты себя как?

– Нормально. Я заснула после ужина, а потом проснулась. Наверное, это меня сбило с толку. Я решила, что уже утро.

С ее речью что-то не так, внезапно подумала Элинор. Заметить это было трудно – даже, наверное, невозможно для человека, не знавшего Диану несколько лет. Но Элинор чудилось, что между словами слишком длинные паузы – будто какое-то сомнение, будто человек говорит на иностранном языке, правильно, но не вполне бегло.

– Как ты спишь? – спросила Элинор.

– Плохо. Я очень устала, вот и все. Очень устала.

– Ничего страшного, – сказала Элинор, хотя и сомневалась в этом. – Давай ты пойдешь в свою комнату и отдохнешь.

Она протянула руку к Диане, но та вдруг отшатнулась и прошипела с внезапной яростью:

– Отстаньте!

Элинор была ошеломлена этой резкой переменой. На лбу Дианы выступила испарина.

Инстинктивно пытаясь успокоить девочку, Элинор развела руки, отступая на шаг назад.

– Все в порядке, – сказала она. – Все в порядке. Давай я тебя отведу к медсестре?

Диана помотала головой, по-прежнему глядя на Элинор недоверчиво.

– Я ненавижу медсестру. А она меня.

Элинор в замешательстве сказала:

– Диана, ты что. Ну давай, может, пойдем к тебе в комнату? Может быть, я попрошу Эйприл за тобой присмотреть?

– Эйприл меня раздражает, – сказала Диана. – Лучше бы она от меня отвязалась.

Она расплакалась и на этот раз, когда Элинор мягко дотронулась до нее, сопротивляться не стала.

Потребовалось некоторое время, чтобы благополучно устроить Диану в ее комнате, и когда Элинор решила, что девочка наконец успокоилась, она прямиком направилась в кабинет мисс Кристи.

Мисс Кристи с суровым видом выслушала отчет Элинор о случившемся и, нахмурившись, откинулась на спинку кресла.

– Видимо, переутомилась и перенервничала, – сказала она.

– Думаю, дело не только в этом, – сказала Элинор.

– Сейчас она где?

– У себя в комнате. Надеюсь, что сможет поспать.

– Пусть завтра не ходит на уроки и отдохнет как следует, – сказала мисс Кристи. – Врач ничего не нашел. Может быть, ей просто надо отдохнуть хорошенько. Сложный возраст.

– Мне кажется, надо с ее родителями еще раз поговорить, – сказала Элинор.

– Как хотите, – сказала мисс Кристи. – Если они попросят ее снова показать терапевту, мы покажем. Звоните отсюда.

Элинор надеялась поговорить с миссис Фулбрук, но, видимо, в этот день недели та играла в бридж, и Элинор с содроганием поняла, что ей придется сообщить о своей тревоге отцу Дианы.

Мистер Фулбрук не слишком обеспокоился состоянием дочери – скорее, был раздосадован, что звонок Элинор нарушает его вечерний отдых.

– Что, рука опять дергалась? – спросил он, как только Элинор в очередной раз представилась.

– Нет, с прошлой недели нет, насколько я знаю, – сказала Элинор.

– И вы говорили с моей женой. Мышечный спазм. Болезни роста.

– Да, я говорила с миссис Фулбрук.

Он спросил с интонацией принужденного терпения, которая, подумала Элинор, наверняка так же бесит его жену:

– Так что, есть что-то новое, что вы хотите обсудить?

– Меня беспокоит, – сказала Элинор, – что в последние дни Диана сама не своя.

– Сама не своя? А чья же?

Элинор на секунду закрыла глаза. Она давно уже поняла, что отец Дианы ее раздражает; это осложняло ситуацию и, кроме того, выпадало из спектра ее реакций на родителей, которых она, как правило, разделяла просто на «доброжелательных» и «недоброжелательных».

– Она плохо спит, – сказала Элинор, – и кажется очень несчастной.

– С чего это ей быть несчастной? Живет себе не тужит. Поссорилась с кем-нибудь, что ли?

– Нет, – сказала Элинор.

– Тогда ей надо поменьше о себе думать. Жизнь не состоит из сплошных удовольствий. Чем раньше Диана это поймет, тем лучше.

Элинор описала, как столкнулась с Дианой на репетиции.

– Так она расписание, что ли, перепутала? – спросил мистер Фулбрук.

– Диана редко что-то путает. – Элинор понимала, как неубедительно это звучит. – А потом она как будто… сильно разозлилась на меня.

– Ну простите, мисс Олстон. Простите, если она вам нагрубила. Это никуда не годится.

– Нет-нет, дело не в этом, – сказала Элинор и повторила то, в чем, как кажется, уже не было никакого смысла: – Она просто сама не своя.

– Ну, у девочек же бывают всякие взбрыки, – сказал мистер Фулбрук. – Подростковые гормоны и все такое.

На этой неудовлетворительной ноте разговор завершился.

Элинор пошла проведать Диану на следующее утро и с облегчением обнаружила, что та спокойна и сознание у нее незамутненное, хотя она по-прежнему выглядит очень усталой. Рядом сидела Эйприл, которая всем видом давала понять, что будет защищать Диану и никому ее не отдаст.

– Простите за вчерашнее, мисс, – сказала Диана. – Я была как лунатик.

– Ничего страшного, – сказала Элинор.

Лунатиков она видала, и у нее не было ни малейшего сомнения, что Диана бодрствовала. Если на следующей неделе девочке не станет лучше, решила она, надо будет отвести ее к врачу, она сама это сделает. И неважно, что говорит мистер Фулбрук.

– Мы все о тебе немного беспокоимся, Диана. Не ходи сегодня на занятия, отдохни как следует.

– Ой, – сказала Диана, – не надо. Я в порядке. – Она вздохнула и повторила потише: – По-моему, я в порядке.

Накануне Иде исполнилось семнадцать лет. Она решила оставить эту информацию при себе, представляя, какую суету могут устроить Софи и компания. Но теперь, лежа перед завтраком в кровати и читая «Джен Эйр», она размышляла о том, как странно, что знаменательный день не был ничем отмечен. Сама не зная зачем, она прокричала в сторону потолочного люка:

– А у меня вчера был день рождения!

Раздался шорох, потом дверца отворилась и в проеме возникло лицо Луизы.

– Правда? – спросила она. Голос ее звучал более заинтересованно, чем ожидала Ида, и она почувствовала мимолетную благодарность, но тут Луиза добавила: – Тебе никакие письма не приходили.

Ида не знала, что Луиза следит за ее почтой.

– Не приходили, – согласилась она.

Луиза рассматривала ее еще несколько мгновений.

– Интересно.

Ее голова исчезла.

Ида решила, что разговор закончен, и вернулась к книге, но тут голос Луизы над ее головой произнес:

– Мой день рождения был в четверг. Мы почти в точности одного возраста.

Ида обдумала сказанное.

– Тебе тоже никакие письма не приходили, – сказала она наугад.

– Не приходили, – ответила Луиза.

– Интересно, – сказала Ида.

Перед тем как идти на завтрак, Ида снова зашла проверить почту, но, как и всегда, ее ячейка пустовала. Может быть, подумала она с надеждой, Луиза крадет и уничтожает ее корреспонденцию. Эта мысль ненадолго ее утешила, но пришлось признать, что, скорее всего, мать просто наказывает ее молчанием.

В целом второй день ее семнадцатилетия складывался не очень удачно. Встав в очередь в столовой, она умудрилась осложнить себе жизнь, налетев на несущую поднос Эйприл.

– Черт! Прости! – сказала Ида.

– Смотри, что ты наделала! – вскричала Эйприл сердито.

Чай расплескался по всему подносу, намочив тост. Диана стояла рядом, но не стала вмешиваться и защищать Иду. Она смотрела в пространство невидящим взглядом.

– Давай поменяемся, – предложила Ида. – Я взяла то же, что и ты.

Эйприл с грохотом поставила свой поднос на стол, до смерти напугав какую-то второклашку, взяла поднос Иды и удалилась, не сказав больше ни слова. Диана последовала за ней.

Дни мои сочтены, подумала Ида, беря поднос Эйприл, залитый чаем, и направляясь к столу, где устроились Софи, Анжела и Виктория.

– Что случилось? – спросила Анжела.

– Налетела на Эйприл, – сказала Ида.

– Не повезло. Пойди и возьми себе еще тост. Этот весь промок.

– Да ну, неохота опять стоять в очереди.

– Возьми у меня, – сказала Софи, отламывая половинку своего тоста.

Иду это тронуло.

– Ты не волнуйся из-за Эйприл, – сказала Анжела. – Она не такая страшная, как Луиза. В первый год ее все боялись, но это до того, как она подружилась с Дианой. Она, наверное, сейчас опять слетела с катушек из-за того, что Диана стала такая странная. Обычно Диана ее держит в узде.

– Но Диана и правда стала странная, – сказала Софи. – Вчера она забыла, что дежурит по столовой. Такой начался кавардак – первоклашки бегали между столами, галдели, хватали лепешки, прямо последний день Помпеи. Я бы не голосовала за нее на выборах старшего префекта, если б знала, что она так сдуется.

– Ида, мы тут говорили о мистере Лэнгфилде до того, как ты пришла, – сказала Виктория с видом человека, который намеренно меняет тему. – Как ты считаешь, он симпатичный?

– Да вроде ничего, – сказала Ида.

– А я считаю, что он очень сексапильный, – сказала Виктория, и Анжела простонала:

– Только не говори «сексапильный», Виктория!

Как всегда, из громкоговорителей, развешанных по углам столовой, доносилась программа «Сегодня». В данный момент обсуждались забастовки шахтеров.

– Не хотела бы я быть шахтером, – сказала Софи. Она доела хлопья и теперь очень медленно, ложечка за ложечкой, цедила оставшееся молоко, поскольку Анжела запретила ей допивать его прямо из миски. – Ходить вечно чумазым от угля. Им бы радоваться, что это кончится.

– Но им ведь надо где-то работать, Соф, – сказала Виктория. – А то как они будут зарабатывать на жизнь. – Она подумала немного и добавила: – Наверняка мистер Лэнгфилд выглядит сексуально, даже когда он немного чумазый.

– Хватит уже! – рявкнула Анжела.

Внезапно программу «Сегодня» прервал школьный звонок. Он разразился тремя визгливыми трелями, потом наступила тишина, а потом снова три трели.

По комнате пронесся общий стон. Девочки срывались с места, бросив свои подносы.

Ида тоже подпрыгнула на скамье:

– Что случилось?

Софи, Анжела и Виктория уже вскочили на ноги, и Ида последовала их примеру. Все вокруг торопливо покидали столовую.

– Ох, как не вовремя! – сказала Анжела. – У меня сейчас окно. Почему это никогда не происходит во время лакросса?

– Анжела, быстрее! – поторопила Софи, когда Анжела задержалась, чтобы допить чай. – Мне уже записали замечание за тяжелые ожоги, а в следующий раз запретят покидать территорию школы. – Видя, что Ида совершенно сбита с толку, она добавила: – Нам надо спуститься в бункер. Тебе надо в подвал в Рене, а нам придется отправляться в Бернем.

– Без паники, – подбодрила Виктория. – Это просто учебная тревога.

– А что, такое бывает во всех пансионах? – спросила Ида, когда они выходили из столовой.

– Наверное, – сказала Софи.

– У меня брат в Брайтонском колледже, – сказала Анжела, – и у них нет никаких учебных тревог.

– Хорошенький будет вид у Брайтонского колледжа, когда упадет бомба, – заметила Софи.

– А почему твоего брата послали в нормальную школу, а тебя сюда? – спросила Виктория.

– Не знаю, – ответила Анжела. – Но он же мальчик.

– Когда у нас начинались эти учения, – сказала Виктория Иде по пути во Двор, – мисс Кристи хотела использовать настоящие сирены, предупреждение за четыре минуты, как перед настоящей атакой. Она где-то достала запись и запустила ее через громкоговорители. Но оказалось, что все слишком паникуют, так что она пошла на компромисс и использует школьный звонок.

Во Дворе Ида попрощалась с остальными, поскольку они направлялись в Бернем, а сама присоединилась к девочкам, спешащим в Рен. Там они вереницей спустились в подвал. Громкоговоритель на стене то и дело издавал визгливые тройные трели.

Подвал был уже полон, девочки жались друг к другу небольшими группками в центре, кое-кто сидел, прислонившись к стене. У двери стояли доски и лежали мешки с песком. Комнату освещала одна тусклая лампочка.

Ида на мгновение застыла у входа, пытаясь собраться с мыслями. Внезапно громкоговоритель замолчал. Неожиданная тишина оглушала. Через секунду все заговорили, но уже значительно тише.

Следом за Идой вошли Диана и Эйприл.

– Шестиклассники занимают места у стен, – сказала Эйприл, остановившись рядом с Идой. – Так что можешь устроиться у стены. Только смотри не разлей еще чей-нибудь чай.

– Спасибо, – сказала Ида.

– Хорошо, когда есть к чему прислониться, – добавила Диана. – А то здесь можно застрять надолго.

Сама она выглядела так, словно ей необходимо было как можно скорее обо что-то опереться. Иду поразило, как болезненно она выглядит в этом тусклом свете: лицо землистое, окруженные темными тенями глаза ввалились, как у черепа.

– Мы здесь надолго? – спросила Ида.

– Пока не дадут отбой.

– И как скоро будет отбой?

– По-разному бывает, – ответила вместо Дианы Эйприл. – Хватит задавать вопросы. Диана плохо себя чувствует, а ты отнимаешь у нее последние силы.

Они с Дианой сели в углу, привалились к стене, Диана двигалась очень скованно, как будто каждое движение давалось ей с трудом. Ида поняла, что идти за ними не стоит, и устроилась у дальней стены, лицом к двери.

Ученицы все еще прибывали, а вскоре в подвал спустилась учительница, которую Ида не знала. На вид за пятьдесят, в длинной шерстяной юбке в складку и толстом кардигане цвета овсянки. За ней шла Луиза, явно чем-то недовольная.

– Устраивайтесь поудобнее, девочки, – сказала учительница. – Через две минуты двери закроют. Луиза, сядь. Вон там есть место, возле новой девочки.

Луиза неохотно уселась у стены рядом с Идой.

– Меня поймали, не успела убежать.

– Она что, тебя насильно сюда притащила? – спросила Ида.

– Да нет. Мисс Фэйркросс ничего, она мне нравится. – Этот ответ изумил Иду, которая была уверена, что Луизе не нравится никто. – Она была добра ко мне в младших классах. Я не хотела ее расстраивать и убегать от нее.

Учительница посмотрела на часы и захлопнула дверь.

– Ну все, – сказала она. – Время вышло.

Внезапно с другой стороны раздался яростный стук и донесся голос:

– Пожалуйста, мисс Фэйркросс! Я опоздала всего на две секунды!

– Ты знаешь правила, Марта, – ответила мисс Фэйркросс.

– Я знаю, но я была в туалете!

Девочки захихикали.

– В Святой Анне принято говорить уборная, Марта.

– В уборной. Я бежала со всех ног, – умолял голос. – Пожалуйста, мисс Фэйркросс! Я не хочу получить новые радиационные ожоги! У меня уже есть замечание!

Девочка чуть не плакала.

– Ну ладно, – сжалилась мисс Фэйркросс и открыла дверь.

Девочка заскочила внутрь. У нее была нездоровая кожа, а высоко забранный хвост как будто вырастал из макушки.

– Спасибо, мисс Фэйркросс!

– Ты сейчас подвергла риску окружающих. – Мисс Фэйркросс снова закрыла дверь, а затем вынула из кармана большой железный ключ и с торжественным видом заперла замок. – Пожалуйста, в следующий раз постарайся быть пунктуальней.

– Да, мисс Фэйркросс, спасибо!

– Вот окажешься в уборной, когда шарахнет настоящая бомба, – будешь знать! – сказала Эйприл. – Достойный финал, ничего не скажешь.

– Достаточно, Эйприл, помолчи – сказала мисс Фэйркросс. – Марта, помоги с баррикадой. Старосты, быстро сюда.

Девочки, сбившиеся в кучку в центре подвала, встали и вместе с Мартой принялись громоздить баррикаду перед дверью. Сначала они вертикально составили у двери доски, а затем прижали их мешками с песком.

– Давайте я вам поставлю стул, мисс Фэйркросс, – сказала Марта, когда задание было выполнено, она принесла откуда-то из угла складной стул и разложила его.

– Спасибо, Марта, – сказала мисс Фэйркросс, опускаясь на стул. – Луиза, теперь, когда дверь забаррикадирована, ты можешь раздать фляги с водой. Новая девочка тебе поможет.

Ида проследовала за Луизой к большой плетеной корзине. Луиза открыла крышку – внутри стояли рядами полевые фляги. Ида подумала: интересно, как часто в них меняют воду? Луиза начала раздавать фляги девочкам.

– Ну же, шевелись, – сказала она Иде.

Ида тоже стала разносить фляги.

– Ну, девочки, какой гимн мы будем петь, когда падает бомба? – спросила мисс Фэйркросс.

И хор голосов отозвался:

– «Пришел последний день, Господь!»

– «Явился Он, чтобы судить народы!»

– «Моим глазам открылся вечный свет!»

Корзина опустела. Луиза и Ида вернулись на свое место у стены. Ида открутила крышку фляги и сделала осторожный глоток. У воды был неприятный металлический привкус.

Лампочка мигнула в последний раз и погасла. В темноте поднялась суматоха, потом зажегся фонарик и осветил пространство вокруг мисс Фэйркросс.

– Марта, принеси еще фонарики из коробки с припасами. А пока она будет их раздавать, мы споем «Пребудь со мной».

Почти в полной темноте, зажатая среди других девочек, Ида вдруг ощутила, как холод от бетонного пола и стены заползает сквозь одежду. Вокруг нее голоса траурно выводили «Пребудь со мной». Марта раздавала фонарики. «Пребудь со мной» – «Ой, прости, это твоя нога?» – «Вечерний мрак густеет» – «Ох, черт, опять на тебя наступила, да?» – «Тьма сгущается» – «Понимаешь, я думала, это не ты, а свернутое одеяло!» – «Господи, пребудь!» – «На, держи! Только не свети мне в лицо, Фарах!»

Когда они допели куплет, воцарилось недолгое молчание, а потом кто-то крикнул:

– Бабах!

Другие голоса немедленно присоединились:

– Лондон стерт с лица земли!

– Бах – и нет Ливерпуля!

– Прощай, Саутгемптон!

– Девочки, успокойтесь! (мисс Фэйркросс)

– Ядерное заражение распространяется!

– Посевы не взошли!

– Распад социальных связей!

– Началась ядерная зима!

После того как прозвучали эти новостные сводки, послышались всхлипывания.

– Всегда кто-нибудь устроит драму! – прошептала Луиза, обращаясь к Иде.

Мисс Фэйркросс подошла к одной из плачущих девочек, которая сидела недалеко от Иды, и сказала ласково:

– Ну-ну, Сьюзен, не плачь. Вряд ли все это случится на самом деле. А если и случится, мы хорошо подготовились.

– Но как же мои родители? – рыдала девочка. – Они же в Лондоне!

– Лондон лучше всех городов подготовлен к атаке, – сказала мисс Фэйркросс. – Не волнуйся, Сьюзен. Твои родители в безопасности.

Сьюзен притихла.

– Долго еще? – спросила Ида у Луизы.

– Понятия не имею. Я обычно сбегаю с учений. Предпочитаю умереть сразу, при взрыве, а не погибать мучительно от последствий радиации.

Сьюзен явно услышала ее слова и снова начала всхлипывать.

– Это единственный разумный выход, – продолжала Луиза. – Ты читала «Куда дует ветер»?[8]

– Нет, – созналась Ида.

Луиза закатила глаза.

– Так прочитай! Там очень ярко изображены последствия лучевой болезни. Рвота, волосы выпадают, десны кровоточат, кожа слезает клочьями.

Сьюзен громко заскулила.

– Ты что, участвуешь в движении за ядерное разоружение? – спросила Ида.

– Нет, конечно! Ты думаешь, кому-то есть дело до ребятишек с плакатами? Бомбу или сбросят, или нет. Мы не можем никак на это повлиять.

– А тебе не попадает за то, что ты сбегаешь с учений? – Иду и восхищала, и раздражала небрежная манера, с которой Луиза рассуждала о таких серьезных вещах.

– Нет. Мой отец все равно не обращает внимания на звонки мисс Кристи. И они не могут меня выпереть, что бы я ни делала.

Уж слишком ты в этом уверена, подумала Ида.

– Ты сейчас подумала что-то зловещее? – спросила Луиза.

– Нет.

– У тебя глаза сузились.

– Да нет же.

– Слушай, у тебя явно есть какие-то безумные причины, чтобы здесь оставаться, – сказала Луиза. И сделала паузу.

Ида ничего не ответила.

– Я не прошу тебя со мной откровенничать, – сказала Луиза.

– Вот и хорошо.

– Просто если ты беспокоишься, что я тебя отсюда выживу, то не надо.

– Правда? – переспросила Ида. Эта реплика застала ее врасплох. – Ты меня больше не ненавидишь?

– Да нет, – ответила Луиза. – Я и не думала тебя ненавидеть. – И, прежде чем Ида успела растрогаться, добавила: – Мне на тебя совершенно наплевать. Ты для меня как обои на стене.

– Спасибо, – сказала Ида.

– В общем, давай так: ты меня не трогаешь, я тебя не трогаю.

Ответить Ида не успела, раздался звонок, на этот раз одна длинная трель.

– Ну все, девочки, молодцы! – Мисс Фэйркросс повысила голос, чтобы ее расслышали. – Это сигнал отбоя, можете идти на свои утренние занятия.

Старосты уже поднялись. Три из них принялись оттаскивать от двери мешки с песком и доски, а четвертая светила им фонариком.

– Побыстрее! – выкрикнул кто-то. – Мне надо успеть на домоводство, пока Нанда не сперла мой изюм.

– Девочки, это были образцовые учения, – сказала мисс Фэйркросс, когда дверь освободили и звонок замолчал. – Поздравляю вас! О боже. Я, кажется, потеряла ключ.

Она судорожно хлопала себя по карманам.

В подвале раздался общий стон.

– Не волнуйтесь, он точно где-то здесь, – сказала мисс Фэйркросс.

– Вы, наверное, положили его в карман кардигана? – предположила Марта. – В прошлый раз он нашелся там.

– Увы, нет, Марта, – ответила мисс Фэйркросс. – На этот раз ключ не там. Мне казалось, я положила его во внешний карман, но, к сожалению, моль нанесла моему кардигану довольно существенный ущерб.

Девочки, стоявшие возле Иды, опустились на четвереньки и стали ползать по полу, светя себе фонариками.

– Ну, он, по крайней мере, не мог закатиться куда-то далеко, – сказала мисс Фэйркросс.

Марта подошла к Иде и Луизе, которые осматривали свой угол подвала.

– Не бойся, – добродушно сказала Марта Иде, – рано или поздно заметят, что нас нет, и мисс Кристи пришлет кого-нибудь с запасным ключом.

– Так уже бывало? – спросила Ида.

– О да. Если мы проголодаемся, то есть припасы – банки с тушенкой. Они старые, но вроде бы не портятся.

Это соображение не очень успокоило Иду.

– Мисс Фэйркросс, – сказала одна из девочек, – а зачем нам сдавать экзамены, если мы все равно погибнем в ядерном взрыве?

– Знаешь, Глория, – ответила мисс Фэйрфакс, напрягая голос, чтобы ее услышали поверх хныканья Сьюзен, – не думаю, что ядерный взрыв – такое уж неизбежное будущее. Было бы глупо выйти из школы без аттестата, а тут никакого ядерного взрыва и нет. Правда же?

– Да, пожалуй, мисс Фэйркросс.

– Ну, большинству из нас аттестат все равно не понадобится, – заметила Марта.

– Это уже другой вопрос, – сказала мисс Фэйркросс.

Внезапно раздался странный звук, что-то среднее между хрипом и стоном. Они все повернулись в направлении этого звука, и сразу несколько фонариков осветили Диану, упавшую на пол. Эйприл присела возле нее на корточки. Тело Дианы было напряжено, руки и ноги быстро и ритмично подергивались, сгибаясь и разгибаясь. Кровавая слюна пузырилась у нее на губах, взгляд был застывший, невидящий.

Воцарилось жуткое, испуганное молчание, нарушаемое лишь шорохом – это туфли Дианы скребли об пол.

– Что с ней? – спросила Эйприл. – Диана?

Она попыталась взять Диану за плечи, но тело Дианы яростно дернулось, как будто вырываясь, руки и ноги продолжали ожесточенно дергаться.

Мисс Фэйркросс поспешила на помощь Эйприл и тоже села на пол возле Дианы. Положив фонарик на пол, она сняла кардиган и подсунула его Диане под голову, чтобы она не билась об бетон.

– Диана, ты меня слышишь?

В тусклом свете Ида видела пену в углах губ Дианы, зловещее подергивание ее конечностей.

– Нам нужна медсестра, – сказала мисс Фэйркросс, и голос ее прозвучал выше, чем обычно, с ноткой паники, которая испугала Иду. – Девочки, немедленно найдите ключ.

– Он у меня! – сказала Луиза, выуживая ключ из кармана. – Я собиралась скоро его отдать.

– Господи! – Эйприл вскочила на ноги и резко повернулась к Луизе: – Это ты! Ты это сделала! Из-за тебя мы все здесь застряли. Это ты сделала что-то с Дианой.

– Конечно же, нет, – возразила Луиза. – Я взяла ключ в шутку. Это было глупо.

Она прошла к двери и стала возиться с замком.

Диана перестала дергаться и застыла. Наконец ее тело обмякло. Мисс Фэйркросс положила руку ей на плечо и спросила:

– Диана, ты меня слышишь?

Диана не ответила. Если до того ее остекленевшие глаза оставались открытыми, теперь они закрылись. Было слышно, как она дышит – медленно, глубоко, хрипло, как будто у нее простуда. На юбке расплывалось большое мокрое пятно.

Эйприл снова повернулась к Луизе:

– Это же ты раздавала фляжки с водой. Диана взяла ее у тебя из рук, ты запросто могла что-то туда подсыпать.

Она открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но вдруг схватилась за живот и застонала. В следующую секунду ее стошнило прямо на пол. Стоявшие рядом девочки отскочили, чтобы их не забрызгало.

Эйприл снова застонала и согнулась пополам.

– Голова… – сказала она. – Ужасно болит голова.

Мисс Фэйркросс обняла Диану за плечи и осторожно переместила ее в сидячее положение. Она протянула руку к Эйприл, но не могла помочь им обеим. Голова Дианы опустилась на плечо учительницы.

Луиза наконец справилась с дверью. В подвал хлынул дневной свет, и все заморгали от этой внезапной вспышки.

Веки Дианы задрожали, она несколько раз моргнула, как будто все еще в полусне. Изо рта показалась струйка крови, медленно поползла по подбородку. Эйприл тихонько стонала, обхватив руками голову. Несмотря на открытую дверь, запах рвоты был невыносимым, и нескольких девочек тоже чуть не стошнило от вони.

– Марта, беги за медсестрой, – скомандовала мисс Фэйркросс. – Одна нога здесь, другая там!

Марта выскочила за дверь.

– Диана, ты меня слышишь? – снова спросила мисс Фэйркросс. На этот раз Диана слабо кивнула. – Ты знаешь, где мы?

Диана не ответила. Она опять закрыла глаза.

– Это Луиза нас отравила! – простонала Эйприл и расплакалась. Платье ее было перепачкано рвотой.

– Никого я не травила! – огрызнулась Луиза, но без обычной своей воинственности.

– Ты подсыпала что-то во фляги!

Несколько секунд Ида боролась с собой, но наконец произнесла:

– Я была с Луизой все время. Я бы увидела, если б она что-то добавила во фляги.

Луиза посмотрела на нее с удивлением – она явно не ожидала такой поддержки. Ида и сама себе удивлялась.

– Да ты наверняка с ней заодно! – выкрикнула Эйприл. – Такая же малахольная.

Лицо Иды залилось краской.

– Все хорошо, Диана, – говорила тем временем мисс Фэйркросс. – Главное, не засыпай. И Эйприл тоже надо отдохнуть. Тебя уже не тошнит?

Эйприл покачала головой, не отводя пристального взгляда от Луизы и Иды.

Кто-то снял с себя джемпер и прикрыл мокрую юбку Дианы.

– Эйприл, – вдруг сказала одна из девочек, – что это у тебя с рукой?

Эйприл непонимающе уставилась на нее, а потом перевела взгляд на свое левое плечо, которое подергивалось само по себе.

– О боже, это заразно! – воскликнул кто-то.

И тут же в другом конце подвала раздался крик.

– Что со мной?! – Рука Сьюзен взметнулась вверх и задергалась вверх-вниз. – Я не могу прекратить!

– Что ты наделала? – спросила Эйприл у Луизы, всхлипывая.

– Ничего, – ответила Луиза озадаченно.

У Эйприл задергалась левая рука – вверх-вниз, вверх-вниз.

Ида ощутила странное покалывание в руке, но сумела сдержать подергивание.

– Что ты с нами сделала? – запричитала Эйприл.

Несколько девочек разрыдались.

– Ну-ка, – скомандовала мисс Фэйркросс, – сбегайте кто-нибудь за мисс Кристи. Быстро.

Кошмар какой, сказала Вера. Хорошо, что у нашей школы и так уже репутация психушки, так что мало что изменится.

Все учителя теперь внимательно присматривались к любому неожиданному движению своих учениц. Элинор впадала в панику каждый раз, когда на уроке у нее кто-нибудь поднимал руку, не понимая, осознанное это движение или непроизвольное, даже если только что сама же задала классу какой-нибудь вопрос.

– У нее что, нога дергается? – спросила она у Веры во дворе во время перемены, кивнув в сторону Барбары Бриджес.

– Да нет, у нее всегда такая походочка, – ответила Вера. – А вот Дженнифер Миллбанк на моем первом сегодняшнем уроке меня обеспокоила. У нее веко дергалось, пока она читала свой перевод. Но в конце урока, когда я с ней побеседовала, выяснилось, что она делала домашнюю работу до глубокой ночи и за завтраком в качестве компенсации выпила четыре чашки кофе. Как вообще эти девочки будут функционировать, когда мы их выпихнем в большой мир? Про Диану что-нибудь еще известно?

– Завотделения ставит ей эпилепсию, – сказала Элинор. – Родители, конечно, в отчаянии. (В отчаянии была мать, отец, скорее, воспринял это как серьезное неудобство.) Они подержат ее в больнице, чтобы проконтролировать судороги, но надеюсь, после каникул она сможет вернуться в школу.

– Эпилепсия? – с напором переспросила Вера. – И у Эйприл и Сьюзен, надо полагать, тоже? Что-то не очень верится.

– Ну, это все из вторых рук, – сказала Элинор. – Никто толком не понимает, в чем дело.

– Если это эпилепсия, почему она заразна? – сказала Вера. – Нам что, просто ждать, пока еще какие-нибудь девочки задергаются? Что это вообще за врачи такие?

И Эйприл, и Сьюзен подверглись осмотру в больнице, но поскольку было сочтено, что они в добром здравии – если не считать беспорядочно дергающихся рук, что Элинор вообще-то казалось серьезным отклонением от нормы, – там решили их пока не госпитализировать, а наблюдать амбулаторно. Хотя головная боль и рвота, настигшие Эйприл во время учебной тревоги, больше не повторялись, рука у нее по-прежнему дергалась, так что родители решили забрать ее домой. А вот родители Сьюзен оставили ее в школе. Элинор казалось, что было бы лучше, если бы и Сьюзен отправилась домой, хотя бы потому, что остальные девочки нервно реагировали на ее недомогание. О причине подергивания ходили разные слухи. Одна теория заключалась в том, что девочки просто хотят привлечь к себе внимание, другая – что их намеренно отравили (Луиза Адлер; русские; работники кухни), третья – что это некая загадочная болезнь, четвертая – что это одержимость демонами. Элинор считала, что мисс Кристи следует выкорчевать эти пересуды, пока они не наделали большого вреда, но мисс Кристи почему-то не была готова идти напролом.

– Мне кажется, лучше все это не драматизировать, – объяснила она Элинор. – Диану лечат, Эйприл благополучно отправилась домой, со Сьюзен ничего страшного не происходит. Это же видно. Ну, рука иногда подергивается. Это не назовешь тяжелым состоянием.

Состояние можно назвать тяжеловатым, подумала Элинор. В то утро за завтраком Сьюзен пила чай и внезапно выплеснула все содержимое через плечо, окатив Глорию Маллеркинс кипятком. Повезло, что удар приняла на себя школьная форма, а то пришлось бы везти в больницу еще одну пациентку, на этот раз с ожогами. От Элинор не ускользнул выбор момента – рука у Сьюзен дернулась ровно в ту секунду, когда Глория проходила у нее за спиной. С другой стороны, накануне Сьюзен резко ударилась рукой о раковину, заработав огромный синяк, – вряд ли это произошло намеренно.

Накануне Элинор навестила в больнице Диану, и этот визит ее не порадовал. Диана лежала в палате одна – на огромной койке она казалась совсем ребенком, большие глаза выделялись на бледном лице. Она слабо улыбнулась, когда Элинор присела на стул рядом с койкой.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Элинор.

– Нормально, – сказала Диана. – Чуть лучше. – Тут она посмотрела на Элинор, слегка нахмурившись: – Мне пора лекарства принимать?

– Не знаю, – удивленно ответила Элинор. Ее ужаснуло, что Диана, возможно, не понимает, кто она такая. Она постаралась сказать максимально ровным голосом: – Диана, я мисс Олстон. Из школы.

– Я очень устала, – сказала Диана, уставившись на нее. – Они не дают мне спать.

Она словно бы продиралась сквозь густой туман.

– Доктора за тобой присмотрят, – сказала Элинор. – Тебе скоро станет лучше, и ты вернешься в школу.

Диана закрыла глаза.

– Это хорошо, – пробормотала она и повторила: – Они не дают мне спать.

Элинор осторожно погладила Диану по руке.

– Постарайся просто расслабиться, если спать не получается. Твоя мама скоро снова зайдет.

– Мама?

– Да. Она тебе еще вещей принесет.

– Надо, чтобы она мне новую расческу принесла, – сказала Диана. – Старая сломалась. Кто-то ее сломал.

– Наверняка принесет, – сказала Элинор.

Она вышла из палаты в полном смятении.

В коридоре ее чуть не сбил с ног молодой брюнет. Из-под белого халата выглядывали мятая рубашка и черные брюки.

– Простите! Извините. Вечно ношусь. Вы к Диане приходили?

Элинор сказала, что да, она ее классная руководительница.

– А вы ее врач?

– Один из, – ответил он, как показалось Элинор, несколько уклончиво. И протянул руку: – Джеймс Холливелл. Старший невролог.

Для старшего он слишком молод, подумала Элинор. Следом в голову ей пришел вопрос: а может, она просто уже в том возрасте, когда ей все кажутся слишком молодыми? Мрачноватый вывод.

Доктор Холливелл выглядел устало, как часто бывает с врачами. Он явно не брился несколько дней, но улыбка у него была обаятельная.

– Хорошо, что вы пришли. Как она вам?

– Сама не своя, – ответила Элинор. – Мне кажется… – Она замялась, потом продолжила: – Я не уверена, что она вполне поняла, кто я такая. Это из-за эпилепсии?

Д-р Холливелл нахмурился. Казалось, что нос у него сломан и сросся неправильно.

– М-даа… – сказал он после небольшой паузы. – Могут быть психиатрические осложнения. Обычно сразу до или после судорог. Когда судороги под контролем, такое бывает редко. Можно спросить вас, миссис…

– Олстон. Мисс.

– Мисс Олстон. Вы не знаете, Диана в последнее время ничем не болела? Или даже не просто в последнее время, а в течение нескольких лет? Ничего заметного не было?

Элинор задумалась, стараясь вспомнить.

– Я ничего такого не припоминаю, – ответила она наконец. – Ну, простужалась иногда, это понятно. Мы все в школе простужаемся, особенно зимой. Ее родители могут вам сказать, если было что-то серьезное.

– Конечно, – кивнул он. – Просто пытаюсь собрать все возможные сведения. Насколько заметно ухудшилось ее состояние в последние недели?

– Очень заметно, – удрученно сказала Элинор. – Но мы думали, может, она чем-то расстроена или не высыпается…

Он снова кивнул.

– А вот те две девочки, у которых руки дергаются. Это подруги Дианы? Они вместе проводят время и все такое?

– Одна из них ее ближайшая подруга, а другая совсем нет. Хотя они все в одном общежитии, так что с точки зрения физического расстояния они довольно близки, да.

– Я так понимаю, они были вместе, когда появились симптомы?

– Все девочки из этого общежития были вместе, – сказала Элинор. – В подвале. У нас была учебная… – она внезапно обнаружила, что сказать «ядерная тревога» этому незнакомому человеку ей трудно, и в последний момент откорректировала ответ, – пожарная тревога.

Он нахмурился:

– В подвале? Как-то это не очень с точки зрения пожарной безопасности.

– Пожалуй, – согласилась Элинор.

– Какая там вентиляция, в этом подвале?

– Ну, там душновато.

– И как, девочки были чем-то обеспокоены, может, им стало нехорошо до появления симптомов?

– Я, к сожалению, не знаю, – сказала Элинор, – меня там не было. Но, по-моему, нет. Кроме Дианы, конечно.

Д-р Холливелл задумался.

– А они что-нибудь ели или пили непосредственно перед этим?

– Они только что позавтракали, – сказала Элинор. – И, наверное, пили воду из фляг, хранящихся в подвале.

– Понятно. – Он явно хотел спросить о чем-то еще, но тут его взгляд упал на что-то за плечом Элинор. Потом он снова посмотрел на нее и торопливо сказал: – Ну, спасибо большое. Мне пора. – И помахал кому-то за ее спиной: – А, Леман, вот вы где. Потрясающий галстук, ничего не скажешь.

Элинор обернулась. К ним с раздраженным видом быстро приближался другой мужчина. Он выглядел тяжелее Холливелла и, пожалуй, на несколько лет постарше. Одет он был в костюм, без белого халата. Элинор не могла не отметить исключительную уродливость широкого галстука в оранжево-золотистую полоску.

– Это классная руководительница Дианы, мисс Олстон, – сказал д-р Холливелл, когда тот поравнялся с ними. – Мисс Олстон, это доктор Леман, еще один старший невролог. Засим должен попрощаться, меня уже в поликлинике заждались. – Он еще раз улыбнулся Элинор, развернулся и ушел.

Д-р Леман проводил его злобным взглядом, после чего сухо кивнул Элинор.

– Навещали пациентку?

– Да.

– Будет в полном порядке теперь, на антиконвульсантах, – сказал он. – Вопрос только в том, чтобы отрегулировать дозировку. – Он опять нахмурился. – А этот что у вас спрашивал?

Надеюсь, подумала Элинор, что с пациентами он общается чуть поласковее.

– Просто спрашивал про Диану. Чем болела и все такое.

– Хмм, – произнес доктор Леман, причем и это прозвучало недовольно. – Ну, теперь, когда мы подобрали правильные препараты, мы ее вам очень скоро доставим обратно.

Элинор поблагодарила его, надеясь, что он прав. Стоя на остановке в ожидании автобуса, который шел в Саутхейвен (там ее должна была подобрать мисс Кристи), она подняла воротник пальто (моросил мелкий дождь), пытаясь подавить внезапный иррациональный страх: что, если Диана к ним никогда уже не вернется?

Вечером она пришла на репетицию пьесы в актовый зал и обнаружила, что Мэтью занят распаковкой последнего из трех ящиков с бутафорией, которые он спустил с чердака над сценой. Бутафорские реквизиты и костюмы, утверждал он, для этой постановки невероятно важны, потому что они помогут отличить персонажей от «актеров», которые их, как выясняется, играют. Скудость реквизита его, судя по всему, сильно беспокоила. Первый ящик оказался самым многообещающим, в нем хранился старинный, изъеденный молью меховой палантин, фальшивое жемчужное ожерелье, наряд горничной и твидовый жилет – все это, по словам Мэтью, можно было использовать. Во втором ящике обнаружился набор головных уборов: ковбойская шляпа, сомбреро и, видимо, шлем фашистского штурмовика с имперским орлом и свастикой на боку; у Элинор возникло нехорошее чувство, что шлем не бутафорский. Как их использовать, было пока непонятно.

Рассматривая содержимое третьего ящика, Мэтью произнес:

– Боюсь, это не очень пригодится. Тут в основном старая школьная форма. Ой, а это что такое?

Он протянул Элинор маленькую коробочку. Она взяла ее и с опаской осмотрела.

– Крысиный яд. Кажется, очень старый. – Она потрясла коробку, по звуку казалось, что по крайней мере половина изначального содержимого там еще есть. – Я не думаю, что это реквизит. Скорее всего, раньше на чердаке водились крысы, поэтому… Лучше, наверное, выбросить.

Через десять минут на репетицию должны были собраться девочки, так что Элинор и Мэтью занялись разбором реквизита и расстановкой стульев на сцене. Не лучшее место для представления, подумала Элинор, – маленькое, потолок низкий, хотя на гостиную, где происходит основная часть действия, вполне похоже, но как только на сцене три человека или больше, становится очень тесно. Наверняка в Роудине зал попросторнее.

– Есть у вас какие-нибудь увлекательные планы на каникулы? – спросила она, когда они перетаскивали стулья.

– У меня? М-м. Да нет.

– В Норфолк не поедете повидаться с семьей?

– Нет, – сказал он. – У меня там никого не осталось.

Элинор была почти уверена, что он упоминал о брате. Но, может, она и ошибается. Она ему не доверяла, но при этом он выглядел таким простодушным, что она за него даже беспокоилась.

– Так что же вы будете делать? – спросила она, надеясь, что он не останется в школе на всю неделю. С ней такое случалось, и это оказалось еще тоскливее, чем она представляла.

– Съезжу в Лондон повидаться с друзьями.

Элинор удержалась от того, чтобы спросить, не коллеги ли это из Вестминстера.

– Хорошее дело, – сказала она. Ей пришло в голову, что у него там, может, девушка, и эта мысль ее почему-то смутила.

– А вы?

– Поеду на несколько дней в Сноудонию со старинной школьной подругой. Хотим влезть на Сноудон.

Они с Марго собирались остановиться в пансионе в Лланберисе и в самый ясный день залезть на Сноудон. Им уже приходилось забираться на Скофелл-Пайк, и на Бен-Невис, и на Хелвеллин. Обе легко преодолевали пешком большие расстояния, обе умели одеться по погоде. Да и сами они неплохо подходили друг другу в качестве спутниц, так что Элинор надеялась провести несколько вполне приятных дней.

– Звучит потрясающе, – сказал Мэтью с таким энтузиазмом, что на безумное мгновение Элинор подумала, что его, наверное, надо позвать с ними. Представив, как отреагирует на подобную новость Марго, она с трудом подавила приступ смеха.

– Я вот тоже надеюсь, что будет неплохо, – сказала она. – Я очень в этом нуждаюсь. Интересно, я почти всю жизнь живу у моря, а любила всегда горы. Горы, холмы.

– А море не любите?

– Не очень. Не знаю почему. Я понимаю, что многие любят.

– Норфолк вам не понравится, предупреждаю. С горами там напряженка.

Она улыбнулась ему в ответ:

– Пожалуй.

– Вы никогда не думали о том, чтобы уехать отсюда? – спросил он. – Поселиться где-нибудь в Кернгормсе, или в Озерном крае, или где-нибудь в этом роде?

– Да нет. – Она покачала головой, по-прежнему улыбаясь. Но он смотрел на нее с таким серьезным и внимательным видом, что она почему-то добавила: – Ну, думала как-то раз.

– Ага!

Элинор сказала, не глядя на него:

– Мы с женихом собирались переехать в Швейцарию. Я понимаю, как это сейчас смешно звучит.

– Что ж тут смешного, – сказал он, посерьезнев. – Жаль, что не вышло. – Он замялся, потом осторожно продолжил: – А он…

– Умер? – сказала Элинор, чтобы ему помочь. Она приложила все усилия к тому, чтобы голос звучал беззаботно. – Нет-нет, ничего такого. Он меня бросил. – Всю эту унизительную историю, конечно, рассказать было невозможно. Благодаря Энтони она умела отличать хорошего лжеца от плохого и к тому же считала, что к этому различию следует относиться серьезно.

Мэтью молчал, и Элинор ощутила невероятную неловкость. Она не могла поднять на него взгляд. С какой стати вообще понадобилось это все рассказывать? Ей точно не нужна его жалость. Дело в том, внезапно подумала она, что он новый, незнакомый человек, и в последние несколько недель она впервые за долгое время чувствует себя особенно неловко, оттого что смотрит на себя глазами незнакомца. Она просто хочет, чтобы он понял: в других обстоятельствах ее жизнь не скукожилась бы до нынешних размеров. Когда-то ей многого хотелось.

– Ну, сам дурак, – сказал Мэтью.

Его любезность тронула Элинор, хотя в другом настроении – или из других уст – это ее скорее бы разозлило. Может быть, дело в том, что Мэтью сказал это вполне искренне.

– Ну, – сказала она, – такое случается. К лучшему, я думаю.

– Наверняка он теперь кусает локти?

– Не знаю, – сказала Элинор. Этого нельзя было исключать, но она не сомневалась, что сама обо всем этом жалела существенно сильнее.

– Вы с самого начала были очень добры ко мне, – сказал Мэтью. – И с девочками ведете себя очень по-доброму, я заметил. По-моему, доброту часто недооценивают.

Господи, подумала Элинор и почувствовала, как заливается краской. Как бы вернуть разговор обратно, на менее интимную территорию?

Тут она с облегчением увидела Нанду Капур, которая ворвалась в зал, – хотя при первых же словах Нанды облегчение сменилось тревогой.

– Мисс, сэр, теперь у Сьюзен нога! С той же стороны, что и рука. Слева – и рука, и нога. Или справа. Короче, одна сторона в порядке, так что не все потеряно. Правда, может, она теперь будет ходить по кругу все время? Сейчас-то она вообще не ходит.

Элинор и Мэтью быстро отодвинулись друг от друга, будто их застали за чем-то запретным.

– Где она, Нанда? – спросила Элинор.

– Плачет в туалете.

Мэтью остался, чтобы начать репетицию – девочки уже по одной заходили в зал, – а Элинор отправилась на поиски Сьюзен.

Кабинки в туалетной комнате стояли пустые, кроме самой дальней, которая была заперта. Оттуда неслись всхлипы.

– Сьюзен? – спросила Элинор. – Ты там? Ты в порядке?

Еще несколько всхлипов, и дверь открылась. Сьюзен сидела на закрытой крышке унитаза, вытянув левую ногу. Нога резко дернулась.

– Ой, Сьюзен, – тихо сказала Элинор.

– Я не понимаю, что со мной, – простонала Сьюзен. – Почему оно не прекращается? – Она сдавила ногу обеими руками, пытаясь ее удержать, но нога снова дернулась. – Клянусь, это не я!

– Я понимаю, – сказала Элинор.

– Некоторые девочки говорят, что я делаю это нарочно.

– Не обращай внимания.

– Мисс, – жалобно сказала Сьюзен, – как вы думаете, меня отравили?

– Нет, – твердо сказала Элинор. – И врачам так тоже не кажется.

Мисс Кристи следует как-то уже пресечь эти слухи, подумала она.

Сьюзен снова захныкала. Элинор присела перед ней на корточки, положила ладонь ей на плечо.

– А нога болит?

– Нет, – сказала Сьюзен. – Просто дергается все время. Я не могу ничего сделать.

– А в остальном как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Только вот нога. Мне страшно.

– Я понимаю. – Элинор думала, как лучше поступить. Надо немедленно позвонить родителям Сьюзен, а ее незамедлительно отвезти в больницу. Наверняка врачи смогут что-то сделать. – Пойдем-ка к медсестре, – сказала она.

Сьюзен все это время не отводила взгляд от ноги, но тут посмотрела на Элинор, и та увидела кровь.

– Сьюзен, – сказала она, – у тебя нос…

– Что? – спросила Сьюзен.

Большая капля крови упала на пол.

– У тебя кровь из носа, – сказала Элинор, видя, что Сьюзен начинает паниковать. – Возьми бумагу. – Она оторвала кусок туалетной бумаги.

– Голова болит, – вдруг сказала Сьюзен. – Там, за глазами. Мне кажется…

И она повалилась на Элинор, которая едва успела ее подхватить.

Ночью накануне того дня, когда должны были начаться каникулы, Ирландская Республиканская Армия совершила покушение на Маргарет Тэтчер – бомба была заложена в Гранд-отеле Брайтона. Маргарет Тэтчер уцелела чудом: только она успела выйти из ванной, как произошел взрыв. Ванная комната была полностью разрушена. Тэтчер со своей знаменитой бессонницей во время взрыва, произошедшего в 02:45, спать еще не ложилась – она работала над речью, которую собиралась произнести утром на партийной конференции. ИРА надеялась уничтожить не только Тэтчер, но и весь ее кабинет – они все остановились в одном отеле. Во время взрыва погибли пять человек, но ни один из них не был членом кабинета министров.

Школа Св. Анны узнала новость в воскресенье утром, в основном из программы Радио 4, которая, как всегда, транслировалась из громкоговорителей за завтраком.

– Ничего себе, это так близко к нам! – сказала Виктория подругам, когда они ели хлопья. – Вы только представьте! Они могли взорвать нашу школу вместо отеля.

– До Брайтона почти двадцать миль, – возразила Анжела. – И я сомневаюсь, что ИРА кидали монетку, кого им взорвать, кабинет министров или школьниц Святой Анны.

– Но пабы же они взрывают? – не унималась Виктория. – И магазины, и заправки, и рестораны. Они убивают не только политиков и солдат, они убивают всех.

– Они не стали бы взрывать школу, – сказала Анжела.

Виктория, казалось, ждала этого аргумента, чтобы вытащить свой главный козырь:

– Они пытались взорвать Харроу! Так что они взрывают школы. На самом деле.

– В Харроу никто не погиб, – сказала Анжела. – И они не пытались никого убить.

– Да, конечно, добренькая ИРА, как любезно с их стороны, – огрызнулась Виктория. – Почему бы тебе не выйти за них замуж!

У нее, кажется, начиналась истерика, и Анжела предпочла промолчать.

– Виктория, Харроу это Харроу, – сказала Софи. – Это часть системы. Но нас никто точно взрывать не будет. Мы никому не нужны.

– Как я устала, – сказала Виктория. – То русских надо бояться, то ирландцев. Вечно все норовят нас прикончить.

Два дня назад была очередь группы Виктории смотреть «Нити», устрашающий фильм о ядерном взрыве, который мисс Кристи записала, когда он шел по телевизору, и теперь показывала каждой группе по очереди. Виктория с тех пор пребывала в постоянной панике.

– И это если мы еще раньше не погибнем от загадочной болезни, – сказала она. И добавила, обращаясь к Иде: – Наверняка ты жалеешь, что не осталась в Шотландии. Там тебя никто не отравит и не взорвет. Хотя Аргентина может попробовать снова к вам вторгнуться.

Наступило короткое молчание.

– Виктория, – осторожно произнесла Анжела, – ты ведь знаешь, что Фолклендские острова не в Шотландии?

– Конечно, знаю! – раздраженно отозвалась Виктория. – Но они на некотором расстоянии от шотландских берегов.

Ида встретилась взглядом с Анжелой, потом с Софи. Они молчаливо решили не продолжать этот разговор.

– Тебе грустно, что ты не едешь домой, Ида? – спросила Софи, меняя тему.

После завтрака все должны были разойтись по комнатам, чтобы собрать вещи. После этого большинство девочек выйдут к подъездной дорожке, чтобы их забрали родители. Но был еще школьный автобус, который подвозил к станции тех, кто собирался ехать на поезде. Только Ида оставалась в школе, под не слишком утомительной опекой немногочисленного персонала, который не разъезжался на каникулы, так что фактически она оказывалась предоставлена сама себе.

– Ничего не поделаешь, – сказала она, не желая показывать, сколь мало сожалеет об этом. – Со мной все будет нормально, буду гулять, читать. Мисс Кристи обещала отвезти меня как-нибудь в Саутхейвен, чтобы я прошлась по магазинам.

– Ты собираешься ехать в машине вдвоем с мисс Кристи? – спросила Анжела. – Это так странно! Я бы умерла. О чем вы будете говорить?

– С ней придется вести взрослый разговор, – сказала Виктория. – Спроси ее, за кого она голосует.

– Я вернусь на день раньше, как и все, кто участвует в пьесе, – сказала Анжела, и все застонали в ответ.

– Мы знаем, знаем, что ты играешь в пьесе! – сказала Софи. – Мы знаем, что ты вернешься раньше, чтобы репетировать!

– Загвоздка в том, что Сьюзен уехала домой пораньше и неизвестно, вернется ли. Может быть, нам придется подыскать кого-то другого на роль викария.

– Надеюсь, она вернется после каникул, – сказала Софи.

– Я тоже, – согласилась Анжела. – Поздновато уже кому-то другому учить ее слова. У нее, конечно, не так много реплик, как у меня, у нее роль поменьше, но все равно.

– Напомни, какую роль ты играешь? – спросила Ида, хотя обычно она не присоединялась к девочкам, когда они дразнили Анжелу.

– Я играю леди Уэндлесли, – ответила Анжела серьезно. – Меня убивают в одной из первых сцен, но потом оказывается, что это была пьеса в пьесе, поэтому потом я снова живая, но уже играю другую роль, понимаешь? И у меня еще более важная роль потом, когда все выясняется, но я не буду рассказывать, чтобы не испортить вам концовку.

– Все это звучит как-то сумбурно, – сказала Софи.

– Да нет же, – возразила Анжела, – Что ж тут непонятного? Нанда, старший инспектор полиции, внезапно оказывается режиссером из Техаса, а совсем не полицейским. Нанда останавливает пьесу посреди первого акта, и выяснятся, что это все была просто репетиция, и она говорит, что все это никуда не годится, и тогда я встаю и оживаю. Я снимаю свою меховую накидку, чтобы показать, что я больше не леди Уэндлесли, а Нанда снимает свой полицейский шлем, чтобы показать, что он теперь режиссер, а не полицейский. Но вскоре его убивают, по-настоящему убивают, а не как меня. Ну, то есть, конечно, не совсем по-настоящему, потому что это все-таки пьеса. На самом деле никто не умирает, – добавила она ободряюще.

– Кроме публики, – уточнила Виктория. – У них точно зайдет ум за разум.

– Никакой ум за разум у них не зайдет! – возразила Анжела. – А Генриетта, которая в начале играет горничную в отеле, а потом оказывается французской хористкой, говорит: «О-ля-ля! Кто нам поможет узнать этот секр-р-рет тер-р-рибль?» – и тут уже появляется настоящий полицейский инспектор, ну, то есть, не настоящий-настоящий, а тот, которого играет Мэри Максвелл, и тут уже начинается детективная часть.

Ида почувствовала изнеможение от одного только пересказа.

– Беда в том, – продолжала Анжела, – что эта реплика Генриетты очень важная – это знак Мэри, что пора выходить на сцену второму полицейскому инспектору. Но Генриетта все время забывает произнести эту фразу, она просто… ну, вроде как замирает. Мисс Олстон ужасно на нее злилась на последних репетициях.

– Может, кто-то другой может подать эту реплику, если Генриетта забудет? – предложила Ида.

– С какой стати кто-то другой будет говорить с французским акцентом? – спросила Анжела.

– Ну, кто-то другой может сказать эту фразу нормально.

Анжела закатила глаза.

– Мы все ждем с нетерпением ваш спектакль, – добродушно сказала Софи.

Попрощавшись с остальными, Ида вернулась к себе в комнату, где обнаружила Луизу – та валялась в кровати и слушала карманное радио, которое прижимала к уху, словно телефонную трубку. Когда Ида вошла, Луиза выключила радио.

– Слышала новости?

– О взрыве? Да. – Ида села на свою кровать.

Луиза потрясла радиоприемником:

– Слежу за развитием событий. Все очень плохо. – Она произнесла это тоном солидного государственного деятеля.

– Плохо, что Тэтчер осталась жива? – спросила Ида, стараясь предвосхитить Луизин обычный цинизм.

Луиза бросила на нее возмущенный взгляд. Казалось, она оскорблена в лучших чувствах.

– Нет. Знаешь, Ида, давай внесем ясность – я не поклонница ИРА.

– Но ты не любишь Тэтчер.

– Я предпочитаю, чтобы она провалилась на выборах, а не была убита.

Ида была очень довольна тем, что вынудила Луизу занять позицию умеренности и здравого смысла. Она легла на кровать, закинула руки за голову и после недолгого молчания задумчиво произнесла:

– Чисто гипотетически: если бы убийство Тэтчер спасло много жизней в долгосрочной перспективе или хотя бы сделало многих людей счастливее? И если бы ИРА могли взорвать только ее, а больше никто бы не пострадал? Ты бы на это согласилась?

– Не знаю, – сказала Луиза, – это слишком гипотетически. Но я думаю, лучше не убивать людей, если этого можно избежать.

– Хорошо. А как насчет Гитлера? – торжествующе спросила Ида. – Ты бы подложила бомбу, чтобы убить Гитлера?

Луиза посмотрела на нее с интересом.

– Мужайся, Ида, приготовься к страшному потрясению. Гитлер уже умер. Некоторое время назад.

– Я имею в виду, если б ты могла оказаться в прошлом и убить Гитлера до того, как он начал на всех нападать.

– Это другое, – сказала Луиза.

– Почему? Это все та же дилемма: можно ли убить одного, чтобы спасти многих.

Луиза нахмурилась:

– Допустим. В этом гипотетическом сценарии мы знаем о планах Гитлера?

– Да.

– В этом случае я подложу бомбу.

– Даже если с ним погибнут другие? Скажем, десять человек? Сто?

– Да.

– А в чем разница с убийством Тэтчер?

– Тэтчер избрали демократическим путем.

– Так и Гитлера тоже.

– Ну хорошо. Все-таки Тэтчер, что бы о ней ни говорили, не собирается отправить уйму людей в газовые камеры. Насколько нам известно. Это большая разница. Покажи мне планы задуманных ею концлагерей. Покажи планы транспортировки людей. Печи. Тогда я соглашусь ее убить.

У Иды мороз пошел по коже. Теперь она жалела, что приплела к спору Гитлера. Внезапно весь этот мрак оказался с ними, в этой комнате, он больше не казался гипотетическим. Лагеря, печи.

– А ты что думаешь? – спросила Луиза, когда Ида больше ничего не сказала. – Ты не очень-то делишься своими мыслями.

– Мило, что ты интересуешься.

– Ну вот опять. Ты уходишь от ответа.

Обвинение заставило Иду задуматься. Ее уклончивость была не намеренной, но такое поведение стало для нее естественным.

– Хорошо, я согласна, что ИРА – это зло, – сказала она. – Я не думаю, что Тэтчер надо убить. А Гитлера – надо было. Ты что-то еще хочешь узнать?

– Да! – тотчас вскинулась Луиза. – Я хочу узнать, почему ты никогда не рассказываешь о своей семье.

Ида замерла. Потом произнесла:

– Да особенно нечего рассказывать. Ты тоже о своей не говоришь.

– Ты не спрашиваешь. И я думаю, это потому, что ты не хочешь отвечать на мои вопросы.

– А что случилось с идеей, что ты не трогаешь меня, а я тебя? – спросила Ида. – Я думала, я для тебя просто обои в человеческом обличье.

– Ты первая начала. Стала расспрашивать меня, не террористка ли я случайно.

Ида некоторое время лежала молча, размышляла. Потом наконец сказала:

– Что ты хочешь знать?

– С твоей семьей что-то не так?

– Нет.

– Была крупная ссора?

– Нет.

Луиза нахмурилась.

– Может, я ничего не рассказываю, потому что в моей семье нет ничего интересного. – Ида изучающе посмотрела на Луизу. И вдруг, отметив характерный беспорядок на Луизиной стороне комнаты, спросила: – А ты почему не упаковала вещи?

Луиза села на кровати, спустила ноги на пол.

– Не упаковала? А, ты имеешь в виду, чтоб уехать на каникулы. Я не еду.

– Не едешь? – глупо переспросила Ида. – В каком смысле?

– Я не еду домой на каникулы. Кажется, мы обе остаемся здесь.

Ида несколько минут переваривала эту информацию.

– Почему? И почему ты ничего раньше не сказала? И ты еще говоришь, что я уклончивая?!

– Я узнала только вчера вечером, – объяснила Луиза. – Мой отец позвонил мисс Кристи. Спросил, могу ли я остаться в школе – по крайней мере, до среды или четверга. А потом, может, я и поеду домой на пару дней. У моих братьев каникулы начинаются на неделю позже, и отец в отъезде по работе. Он хочет, чтобы мама тоже поехала с ним на несколько дней. Он будет в Цюрихе, они хотели потом отправиться на озера.

– Какая интересная поездка, – осторожно сказала Ида.

– Да.

Наступило молчание. Ида старалась сформулировать нейтральный вопрос о том, как Луиза относится ко всему этому, но, прежде чем она что-то придумала, Луиза сказала:

– В общем, я решила, мы можем завтра пойти на прогулку вдоль моря, если хочешь. Я уже спросила мисс Кристи, и она не возражает, если только мы вернемся до темноты. У меня есть чипсы и печенье, чтоб мы могли подкрепить свои силы. А если пройти по тропе и отойти на милю вглубь, то там есть паб, так что мы сможем выпить шенди[9].

У Иды голова шла кругом от перепадов Луизиного настроения.

На следующее утро они отправились на скалы. День выдался чудесный – ясный, прозрачный, море сверкало в лучах осеннего солнца. Тропинка вдоль скал была узкой, так что им пришлось идти друг за дружкой. Далеко внизу, справа от них, под зеленым склоном плескалось море, а слева простирались поля, отделенные от тропы низкой каменной изгородью и кустами можжевельника.

Луиза была необычайно весела.

– Какое счастье быть не в школе, да? – спросила она, обернувшись через плечо.

Ида согласилась. Вокруг красота, они свободны, причем на весь день.

– Как мило со стороны мисс Кристи, что она разрешила нам прогуляться.

– Мисс Кристи? Она… э… – Луиза сказала это не поворачиваясь, слова заглушал ветер.

– Что? – переспросила Ида.

– Ну, строго говоря, она не давала разрешения.

– Что?

– Строго говоря…

– Я слышу! – закричала Ида.

– Тогда зачем ты все время переспрашиваешь?

– Ты специально нарываешься на неприятности?

– Выпей валерьянки, – сказала Луиза, к возмущению Иды. – Никто не будет нас проверять. Они и не заметят, что нас нет.

Это испугало Иду по-настоящему. Она внезапно осознала, что они с Луизой тут одни, высоко на скале, и никто не знает, где они. Если Луиза выбросила Эйприл в окно и сказала, что это несчастный случай, то кто помешает ей столкнуть Иду в море и сказать, что та поскользнулась? У Иды бешено заколотилось сердце.

– Разве тебе самой не хотелось погулять? – говорила тем временем Луиза. – Это же вредно для здоровья, все время сидеть в этих руинах.

– Нам разрешают гулять по школьной территории, – сказала Ида, пытаясь успокоиться.

– Да, я знаю, – сказала Луиза. – Ты иногда понимаешь все слишком буквально.

Они остановились на развилке, где тропинка резко уходила со скалы вниз, в песчаную бухту, которая простиралась прямо под ними.

– Направо или налево? – спросила Луиза. – Они в конце концов сойдутся.

– Налево, – сказала Ида, поскольку эта дорожка отходила от края скалы и выглядела безопаснее.

Они пошли по левой дорожке, опять гуськом.

– Разве ты не задыхаешься в этой чертовой школе? – спросила Луиза.

– Нет, – ответила Ида. – В этих зданиях слишком много сквозняков, чтобы в них можно было задохнуться. А ты всегда ненавидела школу?

Она обнаружила, что ей удобнее разговаривать со спиной Луизы.

– Да, – ответила та.

– Даже когда ты только сюда приехала?

– Ну, может, в первый год было получше. Но потом наступило разочарование.

Тропинка снова расширилась, Луиза замедлила шаг, и Ида пошла рядом с ней.

– Может, если б ты была подобрее к людям, – начала Ида, но Луиза бросила на нее гневный взгляд, и Ида снова вспомнила, что ее могут столкнуть со скалы.

– Я намного лучше большинства людей, – сказала Луиза. – Я, по крайней мере, не лицемерю. Мне бабушка как-то сказала: «Никогда не говори о других то, что не сможешь повторить им в лицо». Я так и делаю.

– Я думаю, она советовала тебе не говорить о людях плохо за их спиной, – заметила Ида, – а не говорить гадости им в лицо.

Луиза неожиданно рассмеялась.

– Ну хорошо. С тобой же я нормально обращаюсь, правда?

– Как когда.

– Правда? – Луиза, казалось, была искренне изумлена.

– Сейчас лучше, чем когда я только приехала.

– Ну вот видишь.

Они подошли к пабу как раз в обеденное время, обе раскраснелись и несколько запыхались. Ида заняла маленький столик в углу, а Луиза, которая выглядела старше, пошла за напитками. Паб был почти пуст, если не считать двух немолодых мужчин, выпивавших у стойки, и пару за столом в середине зала – они говорили о чем-то, склонив друг к другу головы.

Луиза вернулась с двумя стаканами шенди.

– Вкусно и дешево, – сказала она, ставя их на столик.

Ида не привыкла к алкоголю. В Обане соученики никогда не звали ее с собой в паб – из-за матери она стала настоящим изгоем.

Луиза пила шенди большими глотками. Иду тоже мучила жажда после прогулки, но она старалась пить медленно.

Обе молчали. Сейчас, когда они сидели напротив друг друга за столом, говорить было гораздо труднее. Луиза, по всей видимости, не тяготилась молчанием, но Ида ощущала неловкость. Наконец она спросила:

– Кто твой любимый учитель?

Луиза фыркнула:

– Что за дурацкий вопрос?

– Просто поддерживаю беседу.

– У меня нет любимого учителя. Словесницы безумны, все как одна, математички не умеют считать, мистер Лэнгфилд тряпка в человеческом обличье. Латинистка мисс Кларк ничего, кажется. Она хотя бы не притворяется миленькой.

– Как раз в твоем духе.

– Ты хочешь, чтобы я тоже спросила тебя, кто твой любимый учитель?

– Да нет, не надо.

Снова воцарилось молчание.

Луиза сделала большой глоток шенди. Потом спросила небрежно:

– Почему ты так цепляешься за эту паршивую школу?

– Почему ты так хочешь из нее уехать?

– Потому что это смерть при жизни. – Когда Ида ничего не ответила, Луиза добавила: – Тебе приходило в голову, что кто-то со стороны, глядя на нашу жизнь, не смог бы понять, какое сейчас десятилетие? Даже какой век. Все важное происходит где-то в другом месте. Никто из нас не получает нормального образования, потому что ожидается, что мы окончим школу и выйдем замуж, как при королеве Виктории. Но есть ведь другие школы, нормальные, где люди действительно чему-то учатся. Почему мы не там?

Шенди развязало Луизе язык, подумала Ида. Она и сама чувствовала легкое головокружение.

– А твои родители знают, как ты мечтаешь отсюда уехать? – Она чуть было не сказала: они знают, как ты тут несчастлива? Но даже выпитое пиво не могло заставить ее сказать такое Луизе.

– Конечно, – ответила Луиза. – Я еще в младших классах умоляла их забрать меня отсюда. Умоляла. Но у отца свои взгляды на женское образование. Он считает, что оно не имеет никакого значения.

– А мама?

Луиза отвела взгляд.

– Мама… Маме бывает трудно. Она многое пережила.

Ида ждала, но Луиза явно не собиралась развивать тему.

– А почему тебя не отдали в обычную школу? – спросила Ида. – Это было бы бесплатно.

– Они хотели сбыть меня с рук, вот и отправили в пансион. Они много путешествуют, а маме нужно… У нее бывают трудные периоды. Я предлагала им отправить меня в школу получше, но отец даже слушать не стал. Так что моя единственная надежда – это что меня выгонят. Беда в том, что мой дедушка оставил школе эти чертовы деньги, и хотя они давно потрачены, они все равно не могут меня исключить. Мисс Кристи считает, что держать меня в школе – долг чести. – Луиза мрачно цедила свой напиток. – Если б я могла, взорвала бы эту богадельню к чертовой матери.

– Да ладно, – сказала Ида. – Вчера ты отказывалась взорвать даже Тэтчер.

– Это фигура речи, – объяснила Луиза. – Ты опять все понимаешь буквально.

Ида собиралась возразить, но тут до нее донеслись слова, сказанные мужчиной за столиком в центре: «…школа Святой Анны». Он говорил негромко, но теперь, прислушавшись, Ида смогла кое-что разобрать.

– Как… – начала было Луиза, увидев, что Ида отвлеклась, но Ида помотала головой и показала глазами на парочку за столом, и Луиза тут же замолчала.

Ида услышала слова «дергаются», «девочки» и поняла, о чем говорит мужчина. Она украдкой взглянула на него, но не узнала – кажется, он не имел никакого отношения к их школе. Ему было лет сорок, несколько потрепанный, с неопрятной щетиной. Будь он помоложе, наверняка понравился бы Луизе, подумала Ида. Женщина выглядела заметно моложе. Ида еще внимательней прислушалась.

Мужчина вроде бы давал распоряжения женщине, которой следовало куда-то позвонить.

Луиза тоже прислушивалась. Их взгляды встретились, и Луиза слегка подняла бровь, как будто говоря: интересно.

Родители? – беззвучно спросила Ида, когда мужчина и женщина замолчали, чтобы отхлебнуть из стаканов.

Луиза так же беззвучно ответила: Ты что, дура? Журналист!

Тут она развернулась к паре и громко спросила:

– Вы говорите о школе Святой Анны?

– Луиза! – прошипела Ида.

Но Луиза уже привлекла внимание мужчины.

– О, а вы оттуда? Из школы неподалеку, которая на скалах?

– Именно.

Он улыбнулся:

– Девочки, я могу предложить вам что-нибудь выпить?

– Кампари с апельсиновым соком, – быстро ответила Луиза. Покосилась на Иду и добавила: – Два.

Пока мужчина ходил за коктейлями, Ида набросилась на Луизу:

– Что ты вытворяешь?!

– Добываю бесплатные коктейли, – ответила Луиза.

Вернувшись с напитками, мужчина придвинул к их столику два стула и поманил женщину.

– Это Дженни, – сказал он, – а я – Энтони. Очень рады с вами познакомиться.

Вблизи он выглядел еще потрепаннее, хотя его можно было назвать по-своему интересным. Нос и щеки в ниточках лопнувших капилляров, но пронзительно-синие глаза ясные и цепкие.

– Нам тоже приятно. – Луиза отхлебнула кампари с апельсиновым соком и адресовала Иде ангельскую улыбку, которая немедленно возбудила в той самые мрачные подозрения.

– И что же вы, юные леди, делаете здесь в этот солнечный день?

– Нам просто захотелось прогуляться, – сказала Луиза.

– Вы шли от своей школы? Это довольно далеко.

– Мы молодые и сильные, – сказала Луиза.

– И здоровые, как я вижу. Я слышал, такое не обо всех ученицах Святой Анны можно сказать.

Луиза кивнула.

– Ужасная история, – сказал он. – Сколько девочек заболели?

– Около двадцати, – ответила Луиза.

– Двадцати? – изумился он. – Так много?

Ида сверлила Луизу взглядом, но Луиза словно не замечала.

– Падаем как мухи, одна за другой.

– А когда начались первые симптомы?

– Во вторую неделю триместра. Первая девочка, с которой все началось, сейчас в больнице.

– Я слышал. Как она?

– Это надо спросить у ее врачей.

– Конечно. А какие были первые симптомы?

– Сначала, – сказала Луиза, – она стала лаять по-собачьи.

Его глаза расширились.

– Я понимаю, звучит и правда поразительно, – кивнула Луиза. – Особенно когда все больше и больше девочек стали так делать.

– Лаять?

– Ага.

– А я слышал, что сначала у девочек стали дергаться руки. Вы можете это подтвердить?

– Нет, ничего у них не дергалось, – возразила Луиза. – Они лаяли.

– Что, все?

– Да. Мы теперь живем как будто в огромной псарне. И мы думали, что самое худшее уже случилось, но тут у них пошла кровь из глаз. Представьте: лающие девочки, у которых идет кровь из глаз!

– Она же морочит тебе голову, Энтони, – сказала женщина, закатывая глаза.

Лицо у мужчины скривилось:

– Твою мать! Вот дурехи.

Луиза широко улыбнулась:

– Зато какая отличная история! Во Франции был какой-то монастырь, где монахини вдруг стали мяукать, как кошки. Я подумала, что можно сочинить что-то в этом роде.

– У вас есть какая-то полезная информация? – с раздражением спросил он.

– Да нет, – ответила Луиза с видимым сожалением.

– И что, никто не дергается?

– Пара девочек дергаются. Но не думаю, что вам тут есть чем поживиться, хотя кто знает? – Луиза на мгновенье задумалась. – У нас в следующее воскресенье день открытых дверей, можете прийти и посмотреть сами.

Мужчина коротко кивнул и взял со стула плащ.

– Хорошо, спасибо. Пошли, Дженни. Поедим где-нибудь в другом месте.

Потом подозвал бармена:

– Эти школьницы несовершеннолетние. Вы нарушаете закон, позволяя им здесь находиться.

«Не простил нам лающих девочек», – подумала Ида.

Луиза быстро допила кампари.

– Пошли отсюда, – сказала она, когда за Энтони и Дженни закрылась дверь. – Не думаю, что нам здесь еще что-то нальют. Допивай!

Бармен смотрел на них тяжелым взглядом.

Ида выпила сколько смогла – напиток был для нее слишком кислым, – встала и последовала за Луизой.

– Не надо было говорить про день открытых дверей, – сказала Ида, когда они двинулись по тропе обратно к школе. – Вдруг он правда заявится?

– Ну и хорошо. Может, напишет леденящую душу статью о дергающихся девочках и школу закроют. Хотя, конечно, надежды мало. Надо придумать что-то другое.

– Что-то другое? – с тревогой переспросила Ида, но Луиза не ответила.

Игривое настроение покинуло ее, и остаток пути девочки прошли в угрюмом молчании.

В тот вечер Ида позвонила домой. Она не любила эти воскресные звонки, у матери неприкрытая враждебность чередовалась с жалостью к себе, и Ида после разговора с ней неизменно чувствовала себя ужасно. Сегодня будет еще хуже, думала она, мать станет причитать, что она не приехала домой на каникулы (как будто это было возможно, даже если бы Ида хотела). Однако долг велел позвонить, и Ида позвонила.

Неожиданно на звонок ответила Шарлотта. Разговор сразу же не задался.

– Я не думала, что ты дома, – удивилась Ида. – Разве у тебя каникулы не на следующей неделе?

– Иди в жопу, – сказала Шарлотта. – Я взяла несколько дней отдыха. Что ты мне за это сделаешь, настучишь?

– Да нет же, – сказала Ида. Наступило молчание, Ида пыталась сообразить, как загладить неловкость. В конце концов она задала самый нейтральный вопрос: – Как ты?

Но Шарлотта не понимала нейтральности.

– Тебе какое дело? – огрызнулась она.

– Конечно, мне есть дело… – начала Ида.

– Ты сбежала в Англию, тебе наплевать.

– Прости, – сказала Ида.

– Ну? – спросила Шарлотта после небольшой паузы. – Как там? Они уже поняли, что ты чокнутая?

– Нормально, – ответила Ида. Она думала, что бы такое сказать Шарлотте, и обрадовалась, когда вспомнила слова Эйприл там, в подвале. – Одна девочка и правда назвала меня малахольной.

– Да? За что?

– Недоразумение.

– Как ее зовут?

– Эйприл Стивенс. Она просто меня невзлюбила. Я ей ничего плохого не сделала.

– Возможно, ты не понравилась ей как человек. – Настроение у Шарлотты явно пошло вверх. – И внешне.

– Она сама не очень-то приятная, – сказала Ида. И чуть не добавила: «Вроде тебя». Но потом устыдилась, ведь Эйприл заболела, а Шарлотта там совсем одна.

– Ну ладно, – сказала Шарлотта. – Может, и к лучшему, что тебя здесь нет.

– Почему? С мамой все в порядке?

– О да. У нее все неплохо. Она сказала всем, что это была твоя идея. Якобы она узнала, что ты всем говоришь, и решила, что должна тебе подыграть, чтобы защитить тебя. Ну, чтобы люди не думали, что ты ненормальная.

Иду сковал ужас.

– Врешь.

– Нет. А если подумать, может, это и правда так. Я уже и не помню, как это началось. Это ты затеяла?

– Ты прекрасно знаешь, что нет.

– Ты всегда была вруньей.

– Дай мне маму, – сказала Ида.

– Не могу. Она уехала на большую землю. С ночевкой.

– Зачем?

– Питер, – коротко ответила Шарлотта.

– Питер?!

– Видимо, все прощено.

– Как он ее нашел?

– Думаю, это она его нашла.

– Ох, Шарлотта. Мне так жаль.

– Тебе не жаль. Ты рада, что смылась.

Это была правда.

– Но когда-нибудь тебе придется вернуться, – добавила Шарлотта. – Или ты и рождественские каникулы надеешься провести со своими новыми богатенькими подружками?

– Они не богатенькие, – машинально поправила Ида.

Но про себя тут же прикинула, нельзя ли и в самом деле это устроить. Может, напроситься на каникулы к Луизе, к ее несговорчивому отцу и много пережившей матери? Нет, лучше к Софи.

– Я приеду на Рождество, – сказала она.

А может, к Анжеле или к Виктории?

– Жду с нетерпением, – сказала Шарлотта глумливо.

Когда Ида вернулась в комнату, Луиза подняла взгляд от книги:

– Все нормально?

Она читала роман Дж. Г. Балларда «Автокатастрофа», и картинка на обложке приковывала взгляд: искореженный остов автомобиля, на переднем плане женщина лежит на земле, широко расставив ноги, – видимо, без сознания.

– Да, – ответила Ида.

С самого возвращения с прогулки она не могла выбросить из головы то, что сказала Луиза.

– Ты же шутила, когда сказала, что хочешь закрыть школу?

– А что?

– Просто спрашиваю.

Луиза вернулась к своей книге.

– Нет, я не шутила.

– Но ты же не сделаешь ничего на дне открытых дверей? – спросила Ида с беспокойством.

Луиза снова подняла глаза от страницы:

– Осторожно, Ида. Ты подаешь мне интересные идеи.

– Если день открытых дверей пройдет плохо, на следующий год может не набраться достаточно платных учениц, – сказала Ида.

Это позабавило Луизу.

– Тебя назначили новым казначеем? Самое время.

– Я просто говорю, что некоторые из нас хотят здесь учиться.

Она снова почувствовала на себе взгляд Луизы.

– Но почему? – сказала Луиза. – Это ужасная школа. Ты это знаешь. Почему ты так хочешь, чтобы она не закрылась?

– Я очень люблю морской воздух.

– Но ты жила на Гебридах!

– Он там другого качества.

– О господи, – сказала Луиза, обращаясь скорее к себе самой, чем к Иде, – почему ты всегда такая странная?

– Представляете, – сказала Виктория, – Сьюзен должна была вернуться вчера, но рухнула, и у нее пена изо рта начала извергаться.

– Ее кто-нибудь видел? – спросила Ида. – Тебе кто рассказал?

– Глория Малкерринс.

– Не слишком-то надежный источник, – заметила Софи. – В прошлом году ей являлась Богородица.

– Ну это уж точно была не Сьюзен, – ухмыльнулась Анжела.

Девочки завтракали. Это был первый день после каникул. Погода изменилась – внезапно похолодало, и в школьных зданиях, где всегда гуляли сквозняки, стало зябко. Виктория, которая мерзла сильнее прочих, надела на себя сразу три школьных джемпера и уже успела получить замечание от мисс Кристи за то, что не сняла за завтраком шарф и шапку.

– А что будет с ролью Сьюзен в пьесе? – спросила Софи.

– Ее Марта Тейлор заменит, – ответила Анжела, – только она не успевает выучить всю роль, и мистер Лэнгфилд придумал отличный выход – она с собой будет все время носить Библию, она же викарий, и туда будет вложен ее текст. Здорово же, правда? И мисс Олстон будет сидеть у сцены как суфлер. Так что, даст бог, все получится.

– Но Эйприл же вернулась, – сказала Виктория. – Так что если вы хотите, чтобы викария играл кто-нибудь с дергающейся рукой, можно ее попросить.

– Мы не то чтобы настаиваем на дергающейся руке, – сказала Анжела.

– Ну, рука у нее точно все еще дергается, если передумаете, – сказала Виктория. – Нам говорили, ей дома стало легче, но я ее вчера видела на ужине, и рука у нее дергалась как заведенная.

– А еще Луиза Адлер отвечает за звуковые эффекты, – сказала Анжела. – Мы и из-за этого все беспокоимся, потому что она их запускает не вовремя, и все сбиваются. Нам кажется, она это нарочно.

– Луиза отвечает за звуковые эффекты? – удивилась Ида. Луиза ничего об этом не говорила.

– О да, – подтвердила Анжела. – Она настаивала, так что мистеру Лэнгфилду пришлось согласиться. Но всем остальным кажется, что это очень опасная идея.

– А вы без нее что, не справитесь? – сказала Софи. – Сколько там нужно-то звуковых эффектов? Все действие происходит в гостинице.

– Ну нет, звуковые эффекты очень важны для атмосферы, – сказала Анжела. – Мистер Лэнгфилд сделал для Луизы шумовую коробку. Это театральный термин. Это такая большая деревянная коробка с кусками разбитой посуды, которую нужно трясти, когда Генриетта видит мой труп и роняет поднос с чаем. И у нее еще есть коробка с чечевицей, для звука дождя в начале первого действия, – из-за этого никто и не может высунуться из гостиницы. И две деревянные палки, которыми надо стучать, чтобы изобразить выстрел. Это когда Нанда умирает, не я. Меня закалывают, так что там нет звуковых эффектов, кроме моего крика. Луиза будет в чердачном помещении наверху, над сценой, и нам всем кажется, что она найдет способ все испортить.

– Может, выльет на вас всех свиную кровь из люка, как в «Кэрри», – с восторгом сказала Виктория.

Анжела побледнела.

– Ты правда думаешь…

– Господи, Энжи, конечно, нет, – сказала Софи. – Ничего такого она не сделает.

– Да даже если она вас всех окатит водой, – сказала Виктория, – этого хватит, чтобы сорвать пьесу. Если только вы не притворитесь, что в гостинице протекает крыша.

– Господи, – сказала Анжела. – Зачем мистер Лэнгфилд ее вообще взял?

Ида слушала обсуждение с чувством нарастающей тревоги. Хотя вариант со свиной кровью ей тоже казался маловероятным, она понимала, что пьеса предоставляет Луизе идеальную возможность что-нибудь выкинуть на день открытых дверей. Что Луиза склонна к насилию и импульсивным действиям – в этом вроде бы особых сомнений не было.

– Много чего жуткого можно сделать, если ты на чердаке, – сказала Виктория. – Помните, мисс Фокс возила нас на постановку «Макбета» в Истборне? Когда тело Банко на веревке вывалилось из дыры в потолке и так там и висело до конца пьесы? Ужас.

– Да, мы очень переживали за актера, – кивнула Софи.

– Но потом поняли, что это манекен, а не актер. Потому что актер появился в виде призрака в сцене пира, – успокоила Иду Виктория.

– И мисс Фокс очень злилась, что мы так разволновались из-за бедняги, пока не поняли, что это манекен, – сказала Софи. – Она сказала, мы мешаем зрителям.

– Но она и так уже была в дурном настроении, – сказала Виктория. – Потому что мы до этого не могли понять, почему Макбет все время говорит, что видит какой-то кинжал, а мы его не видели. Мы, естественно, спрашивали, где он.

– Она заявила, что больше никогда не поведет нас в театр, – сказала Софи.

– И больше не водила, – подтвердила Виктория. – Господи, я надеюсь, Луиза не свесит с потолка какой-нибудь манекен.

– Да где она его возьмет? – сказала Анжела, хотя мысль эта ее явно обеспокоила.

– Ты права, – сказала Виктория. – Свиную кровь ей достать будет проще.

Анжела побледнела еще сильнее.

Да, подумала Ида, если Луиза действительно хочет разозлить мисс Кристи настолько, чтобы та ее выгнала, устроить бедлам в день открытых дверей – неплохой вариант. Или добиться того, чтобы день прошел так отвратительно, что на следующий год учениц будет недостаточно и школу придется закрывать. Одноклассницам она ничего не сказала, но решила, что постарается все выяснить.

На следующее утро, когда Луиза отправилась в душ, Ида торопливо обыскала ее вещи.

В тумбочке не нашлось ничего примечательного, только одежда, туалетные принадлежности и коллекция зловещих романов. Под Луизиной кроватью обнаружилось еще несколько книг и швабра.

Тогда она решила обыскать чердачное пространство. Встав на цыпочки на кровати, она сумела дотянуться до веревки, как в свой первый вечер, и полезла по хлипкой лестнице, которая высунулась из люка.

На тесном чердаке ей стало куда очевиднее, что она нарушает личное пространство Луизы, чем когда она рылась в тумбочке. Впрочем, она мало что обнаружила: небольшое одеяло и подушку (видимо, Луиза предпочитала избегать Иду со всем возможным комфортом), фонарь и еще две книги («Сияние» Стивена Кинга и более неожиданная «Анна Каренина»).

Перед тем как снова осторожно протиснуться сквозь люк, Ида включила фонарик и посмотрела вокруг. В одном из темных углов что-то привлекло ее внимание. Большой пакет с ручками. Ида подползла к нему. Внутри она нашла еще одну книгу, небольшую упаковку кулинарной соды, бутылку уксуса и пакетик эпсомской соли.

На черной мягкой обложке книги красовалось загадочное название: «Поваренная книга анархиста». Ида открыла ее. Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что она держит в руках. Потом она ахнула.

Перед ней, по всей видимости, находился учебник по созданию бомб. На странице оглавления она первым делом увидела слова «Коктейль Молотова» – под названием четвертой главы, «Взрывчатые вещества и мины-ловушки». В этом же разделе перечислялись также «Устройства замедленного действия», «Самодельная ручная граната» и «Как изготовить нитроглицерин».

Ида листала книгу со смесью ужаса и любопытства. Инструкции были подробными и понятными, часто сопровождались несложными чертежами. Эпсомская соль, сода и уксус ее обеспокоили, потому что многие взрывчатые вещества из книги, судя по всему, приготовлялись при помощи обычных домашних средств.

Тут она вспомнила, что Луиза может вернуться в любой момент и вряд ли обрадуется, обнаружив, что Ида изучает ее тайное руководство по бомбопроизводству. В панике Ида закрыла книгу, сунула ее обратно в пакет и положила его на прежнее место. Она еще раз обвела чердак лучом фонаря, проверяя, не пропустила ли чего-нибудь, потом выключила его, положила обратно на пол и осторожно спустилась через люк.

Когда Луиза вернулась в комнату – в халате, с мокрыми волосами, – Ида невинно сидела на своей кровати и листала учебник истории. Она сумела закрыть люк (при помощи швабры под Луизиной кроватью, которая, видимо, для этого и предназначалась) и была уверена, что ее розыскные мероприятия не оставили никаких следов. И все-таки ей казалось, что Луиза смотрит на нее слишком пристально.

– Что? – сказала Ида.

– Ничего, – ответила, нахмурившись, Луиза и принялась яростно вытирать волосы полотенцем. – Все любуешься на портреты своего ненаглядного Мартина Лютера? Ты в курсе, что он был псих и антисемит?

– Просто читаю материалы к экзамену.

– Какие?

– Страницы семьдесят два – семьдесят девять, Тридентский собор.

– Скука какая.

Луиза начала одеваться, и Ида сделала вид, что погрузилась в чтение. Мысли в ее голове мелькали быстро, но беспорядочно. Она понимала, что нужно придумать какой-то план, но не могла представить какой. Как люди вообще изобретают планы? Планы что, должны объявиться уже в полной готовности?

Ей следует поставить в известность компетентные органы, подумала она. Но какие компетентные органы? Полицию? Мисс Кристи? А потом что? Ида подозревала, что обладания сомнительной книжкой и солью для ванн недостаточно, чтобы Луизу исключили, если уж ее не исключили, когда она вытолкнула человека из окна. Так что в результате она обозлит Луизу, и все, а они вроде бы только-только достигли какого-то взаимопонимания. С другой стороны, если Ида позволит Луизе провернуть то, что она замыслила, Луизу, вероятно, и правда исключат. Тогда, по крайней мере, Ида окажется в безопасности – если, конечно, Луиза все еще представляет для нее опасность. Но в то же время, если действия Луизы окажутся достаточно радикальными, чтобы ее исключили, они могут оказаться и достаточно радикальными для закрытия школы. Ужасная неразбериха! Ида не могла справиться со всеми возможными вариантами развития событий. Конечно, лучший совет ей могла бы дать Луиза, умная и сообразительная, но, к сожалению, спрашивать мнение Луизы в данном случае казалось нецелесообразным.

В общем, решила в конечном итоге Ида, надо бдительно следить за Луизой. Она не знала, это план или просто способ отложить формирование плана.

– Думаю, я сегодня на завтрак не пойду, – сказала она Луизе, которая и сама часто пропускала завтрак. – Останусь здесь.

– Почему? – спросила Луиза.

– Неважно себя чувствую, – уклончиво сказала Ида.

Луиза пристально посмотрела на нее:

– Ты не собираешься же дергаться, а?

– Вряд ли.

– То-то же, – сказала Луиза. – А то я думаю, в тесном пространстве это будет сильно раздражать.

До дня открытых дверей оставалось всего ничего, и Элинор наблюдала за приготовлениями с еще большей тревогой, чем обычно.

Мисс Кристи настояла, чтобы в каждом классе обновили наглядные пособия – в идеале, расположив их таким образом, чтобы закрыть на стенах проплешины с облупившейся краской, – так что Элинор использовала свой урок для того, чтобы девочки вручную нарисовали карты Европы. Результаты пока что не радовали – карты выглядели плодом буйной фантазии, а не изображением реальных территорий (особенно у Мэри Хьюз, на карте которой Германия граничила с Россией и Уэльсом).

По всей школе учеников заставляли производить подобные шедевры, классные комнаты драили и украшали. Специально нанятый садовник стриг газоны и пытался подставить подпорки подо все, что могло отвалиться. В Гэлбрейте обнаружилась дырка в стене, которая никого до этого особенно не беспокоила, но теперь мисс Кристи велела замаскировать ее обоями. В Гранте ведра, обычно стоявшие вдоль стен из-за протекающей крыши, сгрузили в кладовку (оставалось надеяться, что на день открытых дверей не будет дождя). Разбитое окно на фасаде Школы забили досками, а потом раскрасили и расписали так, чтобы выглядело творческим проектом младших классов.

В этом году напряжение перед днем открытых дверей ощущалось сильнее обычного. Диана все еще была в больнице, без всяких признаков улучшения. Сьюзен оставалась дома, носовые кровотечения у нее прекратились, но рука и нога все еще дергались. Эйприл вернулась в школу после каникул, рука у нее иногда подергивалась, но уже меньше. Беспокойство внушало, что еще у одной девочки из младших классов начала дергаться рука. Итого недуг затронул четырех школьниц – одна в больнице, одна дома и две в школе. Что же это такое, черт побери, думала Элинор.

Она полагала, что в этих обстоятельствах разумнее было бы отложить или даже отменить день открытых дверей. Но мисс Кристи это предложение решительно не понравилось.

– Отложить? С какой стати? Несколько учениц приболели, все лечатся. Мы не можем отложить день открытых дверей, когда он уже так близко, – у всех сложится впечатление, что у нас тут полный хаос. Нет, шоу должно продолжаться.

Элинор ушла неуспокоенная.

В среду вечером состоялась триместровая встреча попечителей школы. Она всегда завершалась фуршетом в директорском салоне – так высокопарно называлась довольно обшарпанная гостиная, примыкавшая к кабинету мисс Кристи, – и учителей тоже приглашали на эту неформальную часть вечера. В большинстве своем они старались уклониться: перспектива бесплатной выпивки омрачалась тем, что из года в год мисс Кристи подавала гостям кулинарный херес, не слишком приятный на вкус. Кроме того, существовала опасность вступить в беседу с председателем попечительского совета, мистером Найджелом Лэндом, который когда-то был капитаном торгового флота. Он много знал о кораблях и считал своим долгом делиться этими знаниями.

Попечители школы Св. Анны представляли собой разношерстное общество. Претендентов на эту роль находилось немного. Отошедший от дел викарий, который проводил в школе воскресные службы; местный бизнесмен, владелец сети прачечных, который чрезвычайно высоко ценил собственную деловую хватку (кроме того, он называл премьер-министра не иначе как «миссис Тэ», как будто был с ней на дружеской ноге); учительница за тридцать, которая преподавала в общеобразовательной школе Истборна, – по мнению Элинор, самая компетентная из всей компании – и, наконец, представительница родителей, мать Джейн Морхаус из шестого класса, которая была так же хороша собой, как и ее дочь, и явно не слишком интересовалась управлением школой, зато постоянно отвлекала от дел председателя – не нарочно, просто самим фактом своего присутствия, так что помех от нее было больше, чем пользы.

Элинор рассчитывала сбежать с вечернего фуршета – из-за постоянных репетиций она не успевала проверять тетради, – но, к несчастью, направляясь на ужин, столкнулась с мисс Кристи и та напомнила ей о мероприятии.

– Надеюсь увидеть вас там, Элинор, – сказала она с нажимом.

Элинор вскользь подумала, что будь она Верой, сказала бы: «Надеяться никто не запрещает, мисс Кристи, но вас может постигнуть разочарование». Но, конечно, будучи не Верой, а собой, ответила она совершенно иначе:

– Конечно, непременно.

В столовой она обнаружила Мэтью, который сидел с Труди и Линдой в конце стола.

– Сегодня фуршет с попечителями, – сказала она, скользнув на сиденье рядом с ним. – Мэтью, вы же пойдете со мной?

– Простите, – сказал он с улыбкой, – я сегодня дежурю.

– Ничего подобного, – возразила Труди. – Мы с Линдой поменялись на прошлой неделе, чтобы не идти на фуршет. Одна следит за младшими, другая – за старшими.

– Жуткая тоска, – сказала Линда. – Председатель попечительского совета вечно затевает разговоры о судоходстве. Невыносимо.

– Однажды он сорок пять минут объяснял мне разницу между судном и кораблем, – сказала Труди. – Я думала, что умру.

– В прошлом году зазывал меня на выставку «Морское парусное судно» в Лондоне, – продолжала Линда.

– Но у него ведь есть жена!

– Он сказал, что она тоже пойдет. Уж не знаю, какие извращения у него на уме. – И Линда бросила сочувственный взгляд на Элинор, которая сделала вид, что не заметила.

– Он вечно откапывает какие-то жуткие факты, – сказала Труди, повернувшись к Мэтью. – Например, что во время войны девяносто один процент британского масла импортировался торговым флотом. И я теперь не могу забыть про этот масляный девяносто один процент! Я не хочу держать такое в голове, но каждый день вспоминаю про девяносто один процент масла. Это застряло во мне навсегда.

– Ну, во время войны с маслом было так себе, – заметила Линда. – Так что они явно не справлялись.

– Ему только этого не говори.

– Что ж, Мэтью, раз вы не дежурите, значит, вам придется пойти со мной, – снова предложила Элинор. Она чувствовала, что ей нужен союзник в этом испытании.

– Но я все равно не могу. Я просто перепутал – я должен следить не за выполнением домашних заданий, а за ученицами, которых оставили позаниматься после уроков. Несколько отстающих учениц младшей школы.

Элинор снова поразилась его манере поведения. Зачем врать, если у тебя это так плохо получается? И потом, если б они оставляли после уроков тех, кто отстает, у школы Св. Анны были бы совсем другие результаты выпускных экзаменов.

– Ну что ж, – сказала она. – Ничего не поделаешь.

Сколько раз за прошедшие недели она старалась думать о нем лучше, чем он того заслуживает? Она злилась не столько на него, сколько на себя.

Когда после ужина Элинор вошла в директорский салон, комната была уже полна людей. Она отыскала взглядом попечителей, которые разбрелись по гостиной, увидела мисс Кристи, занятую беседой с председателем, мистером Найджелом Лэндом, и несколько преподавателей, которые, как и она, не сумели увильнуть от этой повинности. Ближе всего к ней стоял попечитель Майкл Паркер, владелец прачечных. Он поймал в свои сети кроткую математичку и самодовольно расписывал ей, какого существенного вложения капитала ему удалось добиться от одного инвестора.

– Как говорит миссис Тэ, упорный труд всегда вознаграждается, – втолковывал он математичке, которая, казалось, вот-вот потеряет сознание. – Надеюсь, вы внушаете это своим ученицам.

Вот уж нет, подумала Элинор. Она прокладывала путь между беседующими группами и испытала облегчение, увидав Кэрол Уолтерс, преподавательницу из Истборна, младшую из попечителей. Кэрол в одиночестве стояла у камина, вертя в руках стакан, и на лице ее читалась вселенская усталость, что было, вероятно, прямым результатом собрания, которое она только что посетила.

– Я думала, собрание никогда не кончится, – сказала Кэрол, после того как они поздоровались. – Майкл пустился разглагольствовать о язвах социализма, и никто не мог его остановить. – Она пригубила свой напиток и поморщилась. – Кто-то должен сказать мисс Кристи, что хересу годы не идут на пользу.

Элинор улыбнулась:

– Ну, по крайней мере, следующий совет еще не скоро.

Она понимала, что такому здравомыслящему человеку, как Кэрол, должна быть невыносима роль попечителя школы Св. Анны. Однажды Элинор спросила ее, зачем она согласилась, и Кэрол ответила, пожав плечами: «Из любопытства. Много слышала о странной школе на скалах, хотела посмотреть своими глазами». Элинор не решилась спросить, к каким выводам она пришла.

– Да, хвала небесам, – говорила тем временем Кэрол. – Хотя еще придется пережить день открытых дверей. Видит бог, школе необходима свежая кровь. Наверное, у вас выдалась тяжелая неделя.

– Да, – согласилась Элинор. – Это ежегодный кошмар. Но я надеюсь, в конце концов все обойдется благополучно. Как всегда.

На лице Кэрол оптимизма не отразилось.

– Будем надеяться. – После секундного колебания она добавила: – Но между нами, Элинор, я бы на вашем месте подыскивала другую работу.

Элинор постаралась не выказать паники.

– Но ведь, наверное, до этого не дойдет?

– Ну, может, и не дойдет. Может, вы еще поскрипите пару лет. Посмотрим, сколько учениц удастся набрать к сентябрю. Но, честно говоря, цифры выглядят удручающе. Я пыталась объяснить это остальным попечителям, но они, конечно, не стали меня слушать. Если бы я изъяснялась судоходными метафорами, Найджел обратил бы на меня внимание. Что-нибудь насчет тонущего корабля прозвучало бы уместно.

Элинор разволновалась еще сильнее.

– Но ведь с цифрами всегда была беда, правда? Но мы всегда как-то справлялись, несмотря ни на что.

– Элинор, вы должны понимать, что такая школа не может долго просуществовать в нынешних условиях. Это просто невозможно. Да и зачем? Это анахронизм. Простите мою прямоту, но вы тут не даете никакого особого образования, правда?

Элинор сказала пристыженно:

– Мы делаем что можем.

– Вы – безусловно, – сказала Кэрол мягко. – Но вы не думали о том, что могли бы сделать гораздо больше в школе другого типа? Общеобразовательные школы всегда ищут хороших, добросовестных учителей. И у вас будут ученики, жаждущие знаний.

– В наших девочках тоже есть жажда знаний, – сказала Элинор, чувствуя, как неубедительно эти слова звучат даже для нее самой. Но ведь если в них не хватает этой жажды, это вина школы, а не девочек. И, кроме того, ей незачем защищаться, Кэрол ведь права. И она добавила: – Спасибо за предупреждение.

– Мне всегда казалось, что вы только зря растрачиваете здесь силы, – сказала Кэрол.

– Ох, нет, – ответила Элинор. – Не думаю, что я могла бы преподавать в какой-то другой школе.

Кэрол пристально посмотрела на нее.

– Не попробуешь – не узнаешь. – И добавила после паузы: – Ну, расскажите же мне о таинственной болезни, которая у вас распространяется.

– А что вы уже слышали?

– Подергивания рук. И бедная Диана Фулбрук в больнице. Нам рассказала Фиона Морхаус. Ей дочь все докладывает, естественно. На собрании об этом не сказали ни слова. Хотя, может быть, они просто не смогли вклиниться между Майклом и Найджелом, которые обсуждали двойную угрозу социализма и бурных морей.

Элинор тоже удивилась.

– Наверное, они не хотели вас пугать, пока толком ничего не известно.

– Если ты попечитель такой школы, как эта, то пугаться – твоя работа. Тут еще какой-то журналист разнюхивает эту историю. Звонил Фионе домой – бог знает, где он добыл номер. Их, вероятно, всех осмотрел врач?

– Да. Терапевт и потом еще врач в больнице. Но врачи сами не знают, что с ними.

После упоминания журналиста Элинор встревожилась еще сильнее.

– Им становится хуже?

– Я не знаю. – Она подумала о Сьюзен с ее носовым кровотечением. – Кажется, болезнь не очень распространяется. Во всяком случае, не быстро.

– Может ли это быть что-то вроде истерии? – спросила Кэрол.

– Я сама об этом думала, – сказала Элинор. – Но, кажется, нет. Кажется, это по-настоящему. – Когда Кэрол на это ничего не ответила, она добавила: – Мы должны что-то с этим сделать. Но беда в том, что никто не знает, что именно, даже врачи.

– Так что пока пусть все просто идет своим чередом, – произнесла Кэрол.

– По-моему, именно так на это смотрит мисс Кристи.

– И что потом? Ну, скоро увидим. Пожалуй, мисс Кристи можно понять. Ей и так несладко приходится. И не думаю, что журналисту здесь есть чем поживиться. Не то чтобы это была сенсационная история. Пока, во всяком случае. О боже, он идет к нам.

Элинор проследила за ее взглядом и увидела, что к ним приближается председатель.

– Мисс Элстон, верно? – сказал он. – Еще раз приветствую, Кэрол.

– Привет, Найджел, – отозвалась Кэрол без энтузиазма.

– Собрание прошло результативно? – спросила Элинор, поскольку кто-то же должен был поддержать беседу.

– Очень результативно! – горячо подтвердил он. – Правда же, Кэрол?

– Не хуже, чем обычно, – сказала та.

– Конечно, дисциплина у моих офицеров была получше, – хохотнул председатель, многозначительно глядя на Элинор. – Когда я служил во флоте.

– А, так вы служили во флоте? – переспросила Кэрол.

– В торговом флоте, конечно, мисс Элстон, – уточнил Найджел с притворной скромностью, снова поворачиваясь к Элинор. – Из пушек мы не стреляли. – Он снова хохотнул и продолжил: – Мы всего-навсего защищали коммерческие интересы Ее Величества в международных водах. Хотя, конечно, – добавил он серьезно, – морские просторы для торговых судов опасны не меньше, чем для военного флота.

– Конечно, – согласилась Элинор.

Кэрол сделала большой глоток хереса и постаралась подавить содрогание.

– Вы готовы ко дню открытых дверей? – спросил Найджел у Элинор. – Трудное время года для всех нас, да?

– Да, у нас аврал, – ответила Элинор, вовсе не намереваясь каламбурить.

Кэрол издала невнятное фырканье, и Элинор постаралась не смотреть на нее.

– Отлично, – сказал Найджел. – Всем найдется дело.

– Свистать всех наверх, – пробормотала Кэрол. Херес явно ударил ей в голову.

– Именно, – одобрительно кивнул Найджел. – Надо к следующему году улучшить показатели. Полагаю, Кэрол делилась с вами мрачными пророчествами, мисс Элстон?

– Реалистичными прогнозами, – поправила Кэрол.

– Все это очень тревожно, – сказала Элинор, чувствуя, как настроение снова портится.

– Все обойдется. – Он небрежно взмахнул рукой. – Не слушайте Кэрол. Мы во флоте учимся стойкости, и на суше стойкость тоже не помешает.

– Боюсь, мы того гляди сядем на мель, – сказала Кэрол. Она залпом осушила стакан и добавила: – Пойду налью себе еще. Кому-то что-то принести?

Прежде чем они успели ответить, она растворилась в толпе.

Элинор осталась один на один с Найджелом и уставилась на него в состоянии легкой паники.

– Я слышал, вы ставите пьесу для дня открытых дверей, – сказал он ободряюще таким тоном, словно разговаривает с ребенком.

– Да, – ответила Элинор и, не желая приписывать все заслуги себе, добавила: – Вообще-то Мэтью Лэнгфилд ставит, он у нас режиссер.

– Новый учитель? Попечительский совет не принимал участия ни в найме, ни в интервью, и это не совсем по правилам. Но мисс Кристи молодчина, что нашла кого-то так быстро. Как он справляется?

– Прекрасно, – ответила Элинор.

– Но здесь его нет, верно? – Найджел покрутил головой, еще раз осматривая комнату. – Я бы хотел с ним познакомиться.

– Он сегодня дежурит, – сказала Элинор.

– Жаль. Нам всем было бы любопытно на него взглянуть. О нем говорили на собрании. Довольно необычный выбор для такой школы – мужчина, да еще молодой. В какой школе он раньше работал? Кажется, мисс Кристи упоминала Норфолк?

– Не помню, – осторожно ответила Элинор, гадая, что Мэтью сказал мисс Кристи и удалось ли ему не запутаться в собственном вранье. Кажется, для афериста он не слишком внимателен. – Может, в Лондоне?

– Нет, Лондон я бы запомнил. Не так часто к нам приезжают учителя из Лондона. А это правда, что некоторые ваши девочки дергаются?

К себе в комнату Элинор вернулась совершенно обессиленной, у нее даже разыгралась мигрень. Вечер был поистине ужасным, и она не могла понять, что больше ее расстроило – перспектива закрытия школы или все эти разговоры о больных девочках.

Может, поэтому она рассердилась, встретив Мэтью на лестнице по дороге к себе.

– Я как раз шел к вам, – сказал он. – Думал, что фуршет уже закончился и мы могли бы вместе выпить какао. У меня появились еще идеи насчет постановки.

– Может быть, завтра, – сказала Элинор.

– Да? Вера еще сидит в библиотеке, так что мы бы ей не помешали.

Внезапно, глядя на его оживленное лицо, она страшно захотела от него избавиться, закрыться в своей комнате, лежать в тишине на кровати и думать о том, что ей делать, если школа закроется. Элинор боялась таких моментов – когда она выбивалась из привычной колеи, когда будущее внушало ужас. В такие минуты в памяти неизменно всплывало воспоминание о смерти отца, как она нашла его, и ее затягивало в темноту, что преследовала ее с того дня. Она на секунду закрыла глаза и постаралась перевести дыхание.

– Что с вами? – спросил он. – Вам нехорошо? Принести вам что-нибудь? Воды?

– Все в порядке. Просто устала.

– Это фуршет с попечителями вас так измотал?

– Да. – Она попыталась улыбнуться. – Вы правильно сделали, что не пошли.

– Ну, дежурство, – сказал он неуверенно, хотя теперь, когда они были одни, не было никакого смысла цепляться за эту ложь.

– Вероятно, фуршеты с попечителями в Вестминстере были куда роскошнее, – сказала она, подчиняясь внезапному недоброму импульсу.

– Да, наверное, – сказал он. – Я не очень часто их посещал.

Голова болела все сильнее, и Элинор произнесла:

– Да, вероятно, вы нечасто их посещали. Тем более что вы никогда не работали в Вестминстере.

По тому, как изменилось его лицо, она поняла, что попала в цель. А она ведь все еще почти верила, что это недоразумение, или, по крайней мере, полагала, что он станет все отрицать. Но его плечи поникли, в глазах появился испуг.

– Как вы узнали?

– Вы, наверное, в курсе, что плохо умеете врать? – Теперь ее голос звучал мягче.

Они стояли молча, разглядывая друг друга.

Он сказал:

– Я не собирался врать. Оно само вырвалось. Все это просто глупая ошибка.

– Ошибка? – Она была разочарована и удивлялась собственному разочарованию. Возможно, в глубине души она надеялась, что у него есть какое-то объяснение, что она сможет его не презирать.

– Может, все-таки выпьем какао? – снова предложил он, пытаясь улыбнуться. – И я вам все объясню.

– Я устала, – повторила Элинор. На нее навалилась тяжесть, тоска. Она хотела пройти мимо него к своей двери, но он тронул ее за рукав:

– Пожалуйста, Элинор, позвольте мне объяснить.

Она помедлила, вздохнула:

– Ладно. Давайте.

Элинор прислонилась к закрытой двери и посмотрела на него выжидающе.

И тут оказалось, что он не знает, что говорить, особенно так – неловко переминаясь с ноги на ногу на лестничной площадке.

– Ну, – начал он наконец, – у меня не очень много преподавательского опыта. В общем, почти нет. То есть совсем нет. И мне нужна была работа, а мисс Кристи написала моему другу о том, что им нужен учитель, она работала с ним когда-то, но его предложение не заинтересовало. И я подумал, может, я смогу, я изучал историю в университете, так что какая-то квалификация у меня есть. Поэтому я ей написал и притворился более опытным сотрудником, чем на самом деле. Я не думал, что она меня возьмет. И вдруг я очутился тут, и все это перестало быть фантазией, и я думал, все сразу поймут, что я ни на что не гожусь, и поэтому я сказал, что раньше работал в хорошей школе.

– Но если вы раньше не работали учителем, чем вы занимались?

– Да разным, – сказал он, и его уклончивость, как всегда, была шита белыми нитками. Помолчав, он добавил: – В Норфолке я работал в компании, которая торговала канцелярскими товарами. А потом в местной администрации. Но у меня все всегда шло не так. Мне тридцать четыре, а я ничего не сделал в жизни. Ничего хорошего, по крайней мере. Важного. И я подумал: может быть, здесь я смогу начать сначала.

Элинор рассмеялась, и этот звук заставил обоих вздрогнуть.

– Это не то место, где можно начать сначала, – сказала она. – И, кроме того, школа, скорей всего, вот-вот закроется.

К своему ужасу, она обнаружила, что на глаза навернулись слезы. В течение нескольких ужасных, мучительных секунд она старалась взять себя в руки, но не смогла и все-таки расплакалась. Она не плакала ни при ком много лет. Она умирала от стыда, но не могла остановиться. Мэтью нависал над ней, по-видимому, в таком же смятении, как она сама. Потом его руки обхватили ее, что было еще более неловко, и они стояли в этом неподвижном объятии, пока Элинор не овладела собой. Она шмыгнула носом, высвобождаясь, и сказала:

– Простите, простите, я сама не ожидала… – Она еще отодвинулась. – Мне надо лечь. Голова болит.

– Давайте я принесу вам воды, парацетамола…

– Нет, спасибо.

Она поднялась на последние две ступеньки, подошла к двери, вытерла лицо рукавом, вставила ключ в замок. И хотя он ни о чем не попросил ее, а может, именно потому, что не попросил, она пообещала:

– Я никому не скажу про Вестминстер.

И, прежде чем он успел ответить, вошла внутрь и закрыла за собой дверь.

Только утром в день открытых дверей, проходя через вестибюль по дороге на завтрак, Ида наконец придумала подходящий план. Она подошла к стойке, за которой мисс Мортон рассеянно листала журнал.

– Можно мне ключ от музыкальной комнаты? – спросила Ида.

– Зачем? – с подозрением спросила мисс Мортон.

– Хочу попрактиковаться за фортепьяно.

– День открытых дверей начинается через полчаса, ты разве не на дежурстве?

– Я с одиннадцати, – сказала Ида, – участвую в демонстрации навыков домоводства, пеку сконы. Я думала, что успею поупражняться до этого.

– Не знала, что ты играешь на пианино.

– Да, играю! – с чувством сказала Ида. – Еще как играю!

Мисс Мортон пожала плечами и полезла в ящик за ключом.

– Мне самой пианино никогда не нравилось, – сказала она. – Пианисты все такие самодовольные.

С ключом в кармане Ида вернулась в комнату, где Луиза валялась на кровати с книжкой.

– Хороший был завтрак? – спросила она.

– Отличный. Слушай, я сейчас видела мистера Лэнгфилда, он сказал, что отнес реквизит в музыкальную комнату. Нам с тобой надо пойти туда и кое-что забрать. Он сказал, чтоб я тебе помогла дотащить.

Несколько секунд она с тревогой ждала, что Луиза отнесется к ее словам с подозрением, но та захлопнула книгу и сказала «ладно».

Музыкальная комната находилась в обшарпанной пристройке, примыкающей к основному школьному зданию. Чтобы попасть туда, надо было сначала подняться на два лестничных пролета, а потом пройти по длинному, обычно пустынному коридору вдоль библиотеки. Поскольку часть библиотечной крыши представляла собой впопыхах натянутый брезент, а дверь выглядела так, будто ее рубили топором, как в фильме «Сияние», пристройку в день открытых дверей посетителям во время осмотра не показывали. Девочкам были даны строгие инструкции не пускать родителей дальше актового зала и вестибюля.

У двери в музыкальную комнату Ида достала из кармана ключ. Маленькое окошко слева от них выходило на подъездную дорожку. Там из первых машин уже выбирались гости – мужчины в костюмах, женщины в нарядных платьях, некоторые даже в шляпах, которые, безусловно, заставили бы их дочерей сгореть от стыда.

– Мисс Элстон сказала, что реквизит в пакетах под пианино, – объясняла она Луизе, отпирая дверь. – Посмотри, пожалуйста, они там? У меня ключ застрял.

Луиза шагнула в комнату и заглянула под пианино.

– Здесь ничего нет, – сказала она и оглянулась на Иду, но Ида уже закрывала дверь. И повернула ключ.

– Эй, Ида! – раздался голос Луизы из-за двери. – Ты, кажется, меня здесь заперла.

– Да, – ответила Ида.

– Ну вообще-то, прежде чем запирать дверь снаружи, надо убедиться, что все вышли из комнаты.

– Знаю, – сказала Ида. – Слушай, прости, но тебе придется здесь остаться на некоторое время.

Наступило короткое молчание. Потом Луиза произнесла ледяным, спокойным голосом:

– Будь добра, объясни.

– Это ради школы, – сказала Ида. – Я не могу тебе позволить сорвать день открытых дверей.

– Что? Я и не собиралась ничего делать в этот твой великий и священный день открытых дверей.

– Может, и нет, но я не могу рисковать.

– Ты спятила нахрен? – спросила Луиза.

– Нет, – ответила Ида. – Не думаю.

– Тебя мисс Кристи на это подговорила?

– Нет, – сказала Ида и рассудительно добавила: – Слушай, ты хочешь, чтобы школа закрылась, я хочу, чтобы не закрылась, мы не можем обе получить желаемое.

– Твою мать, Ида, что, по-твоему, я могу такого сделать?

– Понятия не имею. Но лучше перестраховаться. Так что тебе придется здесь остаться, пока все не разъедутся. Это всего несколько часов. Прости, мне правда очень жаль.

– Я убью тебя.

Ида уже успела подумать об этом и немного нервничала.

– Прости, – снова сказала она.

– Я не принимаю твоих сраных извинений.

Луиза принялась колотить в дверь и орать: «На помощь!»

– Здесь тебя никто услышит, – сказала Ида. – Слишком далеко от всего. Я поэтому и выбрала музыкальную комнату.

– Звучит очень зловеще, Ида.

– Прости, пожалуйста, – снова сказала Ида.

Наступило долгое молчание.

– Ида? – позвала Луиза.

– Что?

– Я хочу пить.

– Я там тебе оставила флягу с водой.

– Как любезно с твоей стороны.

Снова молчание.

– Ида?

– Да?

– Мне надо пописать.

– Я там оставила тебе ведро на всякий случай.

– Твою мать, Ида!

– Прости. – Ида помолчала и добавила: – Я видела у тебя книгу о том, как делать бомбы.

С другой стороны двери Луиза молчала. Ида ждала. Наконец Луиза холодно произнесла:

– Когда ты успела порыться в моих вещах?

– Вчера, когда ты была в душе.

– Зачем?

– Хотела понять, что ты планируешь.

– И что же я запланировала?

– Не знаю. Но я нашла у тебя еще соду и уксус. Откуда мне знать, что ты сегодня не изготовишь бомбу?

– Бомбу? – переспросила Луиза. – Я не знаю, сколько времени ты рассматривала эту книгу, но из уксуса и соды нельзя сделать бомбу.

– А эпсомская соль?

– Я ее использую, когда принимаю ванну по субботам.

– Ну хорошо, может, не бомба, – сказала Ида. – Но все равно ты могла со всем этим устроить какую-то пакость. Например, швырнуть что-нибудь на сцену во время представления.

– Я не собиралась ничего швырять на сцену.

– А я думаю, собиралась.

– Да нет же!

– Собиралась!

– О господи. Ладно, мы все равно теперь не узнаем наверняка. – Луиза немного помолчала и добавила: – Мой брат подарил мне эту книгу. В шутку. Ее написал какой-то придурок. Я не думаю, что там есть настоящие рецепты бомбы, и ты не должна была рыться в моих вещах и уж тем более запирать в комнате, как какую-то долбаную Анну Франк.

– Нельзя так шутить, – сказала Ида, поскольку на все остальное у нее не было ответа. – Про Анну Франк.

– Мне можно! – заявила Луиза. – Я это заслужила.

Снова настала тишина. Иде стало не по себе от горечи, которая прозвучала в словах Луизы. Она нерешительно спросила:

– Тебе туго пришлось в школе… из-за того, что ты еврейка?

– Да нет, – сказала Луиза. – Если не считать, что тебе говорят, что ты еврейка, каждые пять секунд. Правда, на самом деле это в основном говорила Эйприл.

– Почему ее на этом заклинило? – спросила Ида.

– Не знаю. Но если у тебя есть еще вопросы, она тебе с удовольствием одолжит «Протоколы сионских мудрецов».

После еще одной паузы Луиза сказала:

– Эйприл меня не волнует. Но мы как-то беседовали о Гитлере, помнишь?

Она снова замолчала, а когда заговорила снова, ее голос изменился.

– Я не рассказывала тебе, что моя мать родилась в Праге. Ее привезли в Англию ребенком. Сначала поезд, потом корабль, полный еврейских детей.

Ида молчала, не совсем понимая, к чему клонит Луиза. Та снова заговорила, подбирая слова:

– А все остальные там остались – бабушка с дедушкой, тетя, другие родственники. Сама можешь сообразить, что с ними стало.

– Да, – сказала Ида после паузы. У нее появилось странное чувство, будто под ногами разверзается бездна. Она и сама не понимала, как их беседа свернула на эту ужасную тему. – А другие об этом знают?

– Про Холокост? Да, наверное. Это довольно известный факт.

– Я имела в виду, про твою семью.

– Я поняла. Да, я сказала Диане в первый год. Мы тогда дружили, но это продолжалось недолго. Может, она мне не поверила. А может, решила, что это было так давно, что уже не имеет значения – просто скаталось в один комок со всей остальной историей.

– Но это не то же, что остальная история, – сказала Ида, сама понимая, как беспомощно это звучит.

– Конечно, то же, – сказала Луиза. – И столько времени уже прошло. Моя мать выжила случайно, оказалась здесь, выросла, родила детей. И только из-за этой случайности я знаю, кем были мои бабушка, и дедушка, и тетя. Я знаю, что бабушка с дедушкой погибли в Терезинском гетто, а тетя в Освенциме. Я знаю их имена. Но есть другие семьи, о которых никто не знает, потому что их всех убили. Они как будто никогда не существовали. Надо отдать должное нацистам, они отлично поработали. Нам и правда очень повезло, что остался хоть кто-то, кто помнит мамину семью.

Ида закрыла глаза.

– Когда я об этом думаю, – продолжала Луиза, – я чувствую себя призраком в окружении всех этих призраков.

– Почему ты мне об этом рассказываешь? – спросила Ида.

– Чтобы ты меня выпустила, – ответила Луиза.

Ида нахмурилась:

– Нет, этого я сделать не могу.

– Ну елки-палки, Ида!

Вместо этого Ида решила предложить единственное, что у нее было. Она сказала:

– Я приехала сюда, чтобы сбежать от матери. И по этой же причине мне нужно, чтобы школа не закрылась.

– Вот как?

– Моя мать, – начала Ида, – сделала нечто ужасное. Я никому здесь этого не рассказывала. Ни Софи, никому.

– Ну, вряд ли ты меня шокируешь, если только твоя мама не нацистка.

– Это длинная история, – сказала Ида.

– Кажется, у меня как раз сейчас появилось время.

– Ну что ж, хорошо. Это началось, когда мы переехали жить на остров…

Она оперлась на дверцу чулана и начала рассказывать.

Когда Ида наконец закончила свою историю, Луиза ничего не сказала. Сначала Ида подумала, что она настолько потрясена, что лишилась дара речи, хотя это было совсем не похоже на Луизу.

– Луиза? – позвала она из-за двери. И громче: – Луиза? Как ты там?

Она постучала несколько раз, но ответа не было. Ида практически не сомневалась, что это ловушка.

Когда прошло минут пять, а Луиза так и не ответила, Ида сдалась и, отперев дверь, осторожно приоткрыла ее на несколько дюймов, готовясь отразить нападение. Но комната была пуста.

Несколько минут ушло у Иды на то, чтобы переварить этот невероятный факт. В комнате негде было спрятаться. Ида внимательно оглядела каждый угол – Луизы нигде не было.

Наконец она подняла глаза к потолку. Одна из потолочных плит была вынута. Ида встала прямо под ней и посмотрела наверх. Луиза, которая вечно куда-то залезала, улизнула по воздуховоду.

День открытых дверей был в самом разгаре. Элинор встречала гостей в вестибюле вместе с мисс Кристи и предлагала им угощение. У задней стены разместили стол с чаем, кофе и печеньем. Поблизости маячило несколько попечителей. Кэрол поймала взгляд Элинор и улыбнулась, а потом состроила легкую гримасу. Найджел Лэнд, председатель, воцарился у входа и там беседовал с прибывающими родителями.

И вдруг Элинор, в очередной раз оглядывая помещение, увидела его. Несколько мгновений мозг ее просто отказывался воспринимать информацию. Он появился у главного входа, одетый, как всегда, в голубой твидовый пиджак, руки в карманах, волосы взъерошены – все в нем было до боли знакомым. Прежде чем она успела прийти в себя, он тоже ее увидел, и вот он уже шел к ней с этой своей обезоруживающей улыбкой.

– Привет, Элинор!

– Привет, Энтони.

Но ведь его дочери явно еще слишком малы, чтобы присматривать школу. Она не могла понять, что он тут делает. Неужели пришел ради нее? Сердце билось слишком часто, она прикидывала, узнает ли его кто-нибудь из учителей. Слава богу, Линда и Труди сидят в кабинете английской словесности, готовые обрушить звонкие строки Теннисона на ничего не подозревающих родителей.

– Рад тебя видеть, – сказал он.

– Я тоже, – ответила Элинор машинально, хотя он должен бы знать, что это совсем не так.

– Я понимаю, это непрошеное вторжение, – сказал он. – Но я подумал, может, мы могли бы пойти чего-нибудь выпить?

– Вон там есть кофе, – ответила Элинор.

– Я о чем-то покрепче.

– Боюсь, я сейчас занята.

– Я имею в виду попозже, когда все закончится.

– У меня дежурство, – сказала она, копируя Мэтью. А потом подумала: да соберись же, Элинор, ради всего святого. И, в упор взглянув на него, добавила: – И вообще это не очень хорошая идея. – И еще тверже: – Я не хочу.

Его лицо омрачилось.

– Я понимаю, конечно. – Она думала, что он повернется и уйдет, но он добавил: – У тебя тяжелое время, забот невпроворот.

Она ответила непонимающим взглядом.

– Девочки, болезнь.

И тут до нее наконец дошло.

– Ты пишешь статью!

– Нет, – сказал он. – Нет, я хотел тебя увидеть.

– Не говори ерунды.

– И, возможно, я отправлю сюда своих дочерей.

– Сколько им?

– Шесть и три.

– Немного рановато подыскивать среднюю школу, не находишь?

– Мэйв любит планировать все заранее.

Как странно, что он говорит с ней о своей жене. Он тоже, казалось, осознал это, потому что вдруг покраснел и сделал такое движение, будто намеревался взять ее за руку, но одумался и отступил на шаг.

– Я знаю, что поступил как свинья, – сказал он. – Я знаю, что ты не можешь меня простить. Но ты ведь знаешь, что я любил тебя.

Как может он говорить ей такое здесь, сейчас, вот так просто? Но это было вполне в его духе.

– Мне пора заняться делом, – сказала Элинор, сознавая, как чопорно звучат ее слова, и отчетливо понимая, что ему не нужна была такая женщина, как она.

– Пожалуйста, – сказал он, – поговори со мной. Расскажи, как ты. Я скучал.

Она чувствовала, что теперь уже ее лицо заливается краской. Как ей выпутаться из этого хоть с каким-то достоинством на глазах у всех этих людей, не устраивая сцену?

И вдруг – о, удача – к ним направился Найджел Лэнд, и Элинор подняла руку и помахала ему, словно подавая сигнал бедствия проходящему мимо кораблю.

Она торопливо проговорила:

– Найджел, позвольте представить вам Энтони Маршалла. Энтони, это Найджел Лэнд, председатель попечительского совета. Найджел, Энтони увлекается историей торгового флота, и ему наверняка захочется вас о многом расспросить. А мне надо подойти к мисс Кристи, посоветоваться насчет закусок.

И, подбодренная выражением крайнего изумления на лице Энтони, она на всех парусах отплыла прочь.

Новообретенной храбрости хватило на то, чтобы тихонько сообщить мисс Кристи о присутствии местного журналиста.

К ее облегчению, мисс Кристи ничуть не обеспокоилась.

– Ну, мы явно не можем его отсюда выгнать, – рассудительно сказала она. – Но здесь и нет ничего для него интересного.

Она с сомнением поглядела туда, где стояла Сьюзен Хеллер со своими родителями. Мисс Кристи сама предложила ей прийти на день открытых дверей вместе с родителями, учитывая, что на следующей неделе она уже собиралась вернуться в школу; но теперь ее одолевали сомнения. Элинор надеялась, что Сьюзен сможет сегодня справиться со своими подергиваниями.

– Я все-таки скажу Вере Кларк, чтобы она за ним присматривала. Она справится.

Потом Элинор пора было идти в актовый зал, чтобы позвать Мэтью и начать готовиться к представлению. Так она гарантированно избежит новой встречи с Энтони, хотя в компании Мэтью она чувствовала себя сейчас не многим лучше. После их разговора в день попечительского собрания он все время пытался застать Элинор одну – возможно, в надежде еще что-то объяснить, а она старательно его избегала. Ей даже неважно было, почему он соврал, ей казалось, она просто умрет от неловкости, если он снова начнет извиняться или что-то объяснять. В результате любые их беседы получались натянутыми, полными ложной многозначительности или каких-то намеков – он все пытался свернуть в сторону личных тем, а она всячески от них уклонялась. Она чувствовала, что их отношения внезапно и слишком быстро стали чересчур личными, ей нужно было время, чтобы отступить и вернуться к тому дружескому, но отстраненному тону, в каком она общалась с большинством коллег. К счастью, в последние дни они оба были страшно заняты финальными репетициями и приготовлениями, и Элинор почти всегда удавалось не оставаться с ним наедине. Однако она то и дело чувствовала на себе его многозначительный печальный взгляд. И ее это ужасно раздражало.

Сейчас, за двадцать минут до поднятия занавеса, у них была масса мелких забот. Да еще Луиза Адлер, черт бы ее подрал, куда-то запропастилась, так что Фарах Разави пришлось в последний момент занять ее место на звуковых эффектах. Это беспокоило Элинор – Фарах была еще ненадежней Луизы. Элинор вручила ей сценарий, размеченный в тех местах, где нужны были звуковые эффекты, и велела сесть слева от сцены, там же, где сидели Элинор с Мэтью, – таким образом они могли ее подстраховать.

Фарах была в восторге, что ей доверили коробку со звуком падения, и коробку со звуком дождя, и деревяшки, которые должны были производить звук выстрела, и принялась с энтузиазмом практиковаться, пока Элинор ее не утихомирила.

Без четверти одиннадцать родители и попечители стали стекаться в актовый зал и занимать стулья, заранее выставленные рядами. Спектакль должен был вот-вот начаться. Мэтью, кажется, волновался еще сильнее, чем девочки, так что Элинор решила, что ему лучше оставаться на своем месте, и сама пошла за сцену проверить, все ли в порядке у актеров.

В маленькой комнатке за сценой она давала им последние наставления. «Помни, что надо поворачиваться лицом к залу», – сказала она Нанде, а Генриетте: «Не забудь вовремя подать реплику: „О-ля-ля! Кто нам поможет узнать этот секр-р-рет тер-р-рибль?“ – иначе Мэри не сможет войти как детектив и пьеса не продолжится».

– Мисс, – сказала Анжела, – можно мне…

– В последний раз повторяю, – сказала Элинор, повернувшись к ней: – Нет, нельзя закурить сигарету на сцене.

– Просто я думаю, что леди Уэндлесли курила.

– Анжела, я сказала – нет.

– Ну хотя бы незажженную?

– Анжела, если я увижу тебя с сигаретой, я ее конфискую, даже если мне придется выйти на сцену посреди пьесы.

Анжела явно была готова взбунтоваться, но больше ничего не сказала.

– Вы будете великолепны, – сказала Элинор ободряюще, хотя вовсе не была в этом уверена. – Занимайте места на сцене, сейчас погаснет свет, и после этого поднимут занавес.

Она вернулась к Мэтью и Фарах, которые уселись перед самой сценой.

– Все на месте? – спросил Мэтью. – Можем начинать?

На верхней губе у него выступили капельки пота.

– Кажется, да.

Элинор посмотрела на мисс Кристи, и та кивнула. Элинор прошла к стене и выключила основной свет в зале, так что осталась освещена только сцена, а зрители погрузились в полумрак. Раздался шепот предвкушения, шорох, все поудобнее устраивались на своих местах.

Наконец Элинор потянула за трос, поднимая занавес, и взглядам открылась гостиная отеля (об этом свидетельствовал потертый диван, коврик и журнальный столик). Джин Томас, в твидовом пиджаке сквайра, облокотилась на этот столик, неубедительно изображая непринужденность, Анжела сидела на диване, покуривая незажженный карандаш (такой импровизации Элинор от нее не ожидала), а Марта Тейлор шагала туда-сюда с открытой Библией в руках и выражением ужаса на лице.

– Боже, – произнесла Анжела через несколько мгновений. – Этот дождь невыносим.

Элинор, которая уже вернулась на свое место, слегка подтолкнула Фарах, которая в панике схватила коробку и затрясла ее. Увы, она перепутала коробки, и вместо шума дождя раздались звуки разбиваемой посуды, так что и зрители, и актеры подпрыгнули. Фарах и сама испугалась, быстро схватила другую коробку и стала ее трясти – чечевица перекатывалась, имитируя шум дождя.

– Не говорите, – сказала Джин. – Ужасно, правда? Как человеку охотиться в такой потоп?

При слове «охотиться» Фарах в панике бросила коробку с дождем и, схватив деревяшки, издала звук выстрела, от которого все снова подпрыгнули.

– Хватит, – зашипела Элинор, отбирая у нее деревяшки. – Я скажу, когда надо будет создать звуковой эффект.

– Боюсь, нам придется сегодня сидеть взаперти, – сказала Анжела. – Такая скука. Здесь в отеле остановился один человек, встречи с которым я предпочла бы избежать.

– О, в самом деле? – сказала Джин. – Кто же это? Расскажите нам!

– Ну… – начала Анжела доверительно.

В этот момент Генриетта, переодетая горничной, должна была войти и прервать Анжелу, чтобы публика и персонажи пьесы так и остались в неведении, с кем ей не хотелось бы встречаться.

К несчастью, Генриетта не вошла.

Все ждали.

Анжела, явно в панике, снова сказала «ну», потом прокашлялась, подняла голос и практически закричала:

– Ну!

Генриетта не появилась.

Элинор встала, быстро прошла к краю сцены и вошла в маленькую комнатку, где актеры должны были ждать своего выхода. Тут были все, кроме Генриетты.

– Она выскочила в туалет, мисс, – сказала Нанда. – Она всегда хочет в туалет, когда нервничает.

Было слышно, как на сцене Анжела героически импровизирует.

– Мы знакомы очень давно, – говорила она. – О-очень давно.

Она помолчала и, когда Генриетта так и не появилась, продолжала:

– Но сейчас я не хотела бы его видеть.

После еще одной паузы, понимая, что говорит лишнее и выдает дальнейшее развитие сюжета:

– Или ее. Я видела его – или ее – на лестнице, и мне пришлось спрятаться в чулан.

О господи, подумала Элинор.

И тут наконец Генриетта вошла в комнатку за сценой через вторую дверь, торопливо повязывая фартук.

– Ты должна быть сейчас на сцене! – сердито сказала Элинор.

– О, простите, – сказала Генриетта и, повернувшись, устремилась по ступенькам на сцену с криком:

– Могу я вам что-нибудь предложить?

Короткая пауза – актеры на сцене оправлялись от шока, потом Джин подала реплику:

– Чаю, пожалуйста. Леди Уэндлесли, вы будете? А вы, викарий?

– Не возражаю, – сказала Марта.

Элинор медленно выдохнула и вернулась на свое место возле Мэтью, который выглядел больным от этих треволнений.

Следующие десять минут прошли относительно благополучно, если не считать того, что девочки перебивали друг друга и то и дело поворачивались спиной к зрителям. Однако когда дело дошло до убийства леди Уэндлесли, ситуация снова осложнилась.

После реплики Джин «Не хочет ли кто-нибудь сыграть в карты» Элинор, как условлено, отправилась к выключателю, чтобы погрузить сцену в темноту.

– О боже! – сказала Марта. – Кажется, отключили электричество. Спокойно, оставайтесь на местах, я схожу за свечами.

В темноте прозвучал долгий душераздирающий вопль. Анжела тренировала его не одну неделю, пока Элинор не ввела мораторий.

После вопля раздался глухой звук, кто-то сказал «Ой!», кто-то еще сказал «Пошли!», после чего послышалась какая-то возня.

План состоял в том, что Элинор должна была медленно сосчитать до пяти, прежде чем снова включить свет, чтобы дать Анжеле время растянуться на сцене и притвориться мертвой. Одновременно Джин, стоявшая ближе всего к буфету, должна была вынуть из ящика приготовленный заранее бутафорский нож и положить его возле тела Анжелы. После того как включится свет, Марта должна была произнести: «О боже! Кто-то убил леди Уэндлесли!»

На всякий случай Элинор сосчитала до десяти в надежде, что девочки успеют уладить неразбериху, которая там у них возникла. К этому моменту возня затихла, и Элинор с трепетом включила свет.

Картина оказалась неутешительной. Анжела все еще вполне жива, стоит у дивана с выражением ужаса на лице и пытается высвободить платье, ленты которого зацепились за пуговицу твидового пиджака Джин. Марта явно удивлена видом живой Анжелы. Джин в одной руке держит нож, а другой дергает за пуговицы своего жилета. Почувствовав на себе взгляды зрителей, она на мгновение замерла, а потом уставилась на нож в своей руке с таким виноватым видом, будто и вправду кого-то зарезала.

Анжела снова безрезультатно потянула за свою ленту.

– О боже! – громко сказала Марта. – Кто-то убил леди Уэндлесли!

Анжела прекратила тянуть ленту и уставилась на нее в крайнем изумлении.

Джин уронила нож и стала распутывать ленту обеими руками.

– Я этот нож только что нашла, – сообщила она зрителям. – Это не мой нож, вы не должны меня подозревать.

Поскольку делать ничего не оставалось, Элинор снова выключила свет. Она подождала еще десять секунд, глубоко дыша и надеясь, что этот кошмар как-то разрешится к тому моменту, когда она снова повернет выключатель.

К счастью, на этот раз, когда свет снова включился, Анжела и Джин смогли распутаться. Элинор увидела, что Джин уже без пиджака, а Анжела легла на пол возле дивана, подмяв под себя все еще неотделимый от платья пиджак. Одна рука была грациозно вытянута вперед, нож валялся рядом на полу.

– О боже! – сказала Марта, демонстрируя впечатляющий уровень изумления, учитывая все обстоятельства. – Кто-то убил леди Уэндлесли!

Генриетта для разнообразия вошла вовремя, неся чайный поднос. Фарах, которая давно пребывала в боевой готовности, затрясла коробкой с битой посудой, и внезапный шум заставил Генриетту уронить поднос – грохот прозвучал раньше, чем она сделала это, словно скорость звука и скорость света поменялись местами.

– Господи помоги! – вскричала Генриетта. – Ужасное убийство!

– Кто-нибудь, вызовите полицию! Мы должны найти убийцу, – сказала Джин и запальчиво добавила: – Это не я.

Этой строчки в пьесе не было, но Элинор догадалась, что она все еще переживает момент, когда ее увидели с ножом.

Наступила пауза: герои на сцене обсуждали убийство, пока не вошла Нанда, одетая как полицейский, и не провозгласила:

– Я слышал, здесь произошло ужасное убийство!

После этого полицейский сообщил, что никто не имеет права покидать помещение. Теперь настал момент, когда Марта должна была подойти к краю сцены и произнести речь о том, что среди них находится убийца. К несчастью, дойдя до строчки «Опасность поджидает нас за каждым углом», Марта проиллюстрировала этот тезис тем, что споткнулась о простертое у дивана тело Анжелы. Она попыталась выпрямиться, снова споткнулась и упала с края сцены.

В зале раздались вскрики.

Элинор и Мэтью одновременно вскочили на ноги и кинулись к Марте.

– Все в порядке, – сказала та, осторожно садясь, пока Элинор ощупывала ее на предмет возможных повреждений. – Ничего не сломала.

Она действительно казалось целой и невредимой, хоть и несколько запыхалась.

Анжела села и заглянула за край сцены:

– Все в порядке, Марта? То есть викарий?

– В порядке, – ответила Марта хрипло.

– Леди Уэндлесли! – возмущенно воскликнула Джин. – Вы мертвы!

Анжела легла на место.

– Можешь продолжать? – спросил Мэтью у Марты.

– Да.

Она взобралась обратно на сцену и заняла свое место у дивана. Воцарилась тишина. Актеры переглядывались, готовые продолжать представление. Но никто не заговорил.

– Чья сейчас реплика? – шепотом спросил Мэтью у Элинор.

– Кажется, Джин, – сказала Элинор. Они все сбились после драматического низвержения Марты со сцены. Элинор знала, что Джин должна ответить на речь викария словами ободрения, но не помнила конкретную реплику. Она уронила тетрадь суфлера, когда бросилась к Марте, и теперь поспешила, чтобы ее поднять.

Пауза на сцене затягивалась, становясь все невыносимей с каждой секундой, и Генриетта вконец потеряла голову. Возможно, решив, что она снова забыла свою самую главную реплику, она выпалила:

– О-ля-ля! Кто нам поможет узнать этот секр-р-рет тер-р-рибль?

– Только не это, – прошептал Мэтью на ухо Элинор, которая все еще лихорадочно рылась в суфлерской тетради, пытаясь найти нужное место. – Слишком рано!

Эта реплика была сигналом к выходу Мэри Максвелл, которая выскочила на сцену из-за кулис, одетая как второй полицейский, и закричала:

– Я здесь, чтобы расследовать это ужасное преступление!

Преступление, которое она должна была расследовать, – второе убийство, совершенное после того, как выяснялось, что это пьеса в пьесе, – еще не было совершено, и все актеры были еще в костюмах персонажей первой пьесы. Трудно сказать, кто сильнее запутался – труппа или зрители. Теперь на сцене находились целых два полицейских, а горничная внезапно заговорила с сильным французским акцентом.

На несколько мгновений девочки на сцене застыли, с ужасом осознав, что перескочили несколько страниц сценария. Элинор и саму словно парализовало, она повернулась к Мэтью, но он, кажется, был потрясен не меньше. «Может, надо вмешаться?» – прошептала она. Он беспомощно пожал плечами, приподнялся на стуле и снова сел.

Но, прежде чем они успели что-то сделать, актеры явно приняли коллективное решение играть дальше, несмотря на внезапное ускорение пьесы. Нанда грохнулась на сцену замертво, Анжела стремительно воскресла, встала на ноги и отбросила меховую накидку, Джин сняла твидовую кепку, Марта сняла воротничок викария, а Генриетта избавилась от фартука. Их произношение и манеры изменились, и они стали играть с того места, где наступил поворот сюжета и случилось второе убийство.

Марта отхлебнула из фляги и произнесла:

– Ого, прям как в книжках! Я не видал такой драмы с тех пор, как покинул Голливуд.

Генриетта сказала:

– О-ля-ля! Я ни за что не покинула бы Франс, если бы знала, что Англетер такая опасная.

Джин заявила:

– Этот парень сам напросился, ей-богу, вот ведь идиот.

Фарах, явно в расстроенных чувствах, оттого что ей не пришлось изобразить звук выстрела, когда убивали Нанду, принялась яростно молотить своими деревяшками, так что звук напоминал скорее автоматную очередь, чем выстрел из пистолета, и несколько реплик потонули в шуме.

Зрители пребывали в понятной растерянности, но девочки на сцене продержались еще несколько минут, несмотря на очевидную нарастающую панику.

Элинор могла пропустить первый тревожный признак, если бы не смотрела прямо на Мэри, когда это началось. На середине фразы рука Мэри внезапно и яростно дернулась. Элинор бросила взгляд на Мэтью. По его нахмуренным бровям она поняла, что он тоже это заметил. Но Мэри продолжала говорить, и подергивание больше не повторялось. Осталось всего несколько минут до антракта, и они смогут перегруппироваться.

И тут… Впоследствии она будет вспоминать этот момент в сюрреалистическом ключе, ей будет представляться, что все произошло как в замедленном кино, с балетным изяществом, чего явно не могло быть на самом деле. Марта, стоя на авансцене и произнося язвительную речь в образе неудавшегося актера-алкоголика, внезапно замолчала и упала на пол, осторожно, элегантно – так показалось Элинор, – как будто скорее сложилась, чем рухнула. Анжела, стоявшая за Мартой, застыла на мгновение, а потом последовала ее примеру. Сначала Элинор подумала, что девочки исполняют какую-то сложную импровизацию, совсем запутавшись в том, что происходит в пьесе. Потом она увидела, как тело Марты напряглось и стало уродливо, беспорядочно дергаться. Зрители безмолвствовали. Раздавался только звук – вжик-вжик, – с которым руки и ноги Марты задевали деревянные половицы, а потом более громкие хлопки, когда она стала биться головой об пол. Лицо ее было повернуто к зрителям, глаза крепко зажмурены. И тут Анжела тоже забилась в конвульсиях.

Элинор вскочила на ноги и взлетела по ступенькам на сцену. «Дай мне вон те подушки», – скомандовала она Мэри, указывая на диван. Мэри, с заострившимся бледным лицом, потянулась за подушкой, но рука ее непроизвольно дернулась, она захныкала и в следующую секунду тоже повалилась на пол. Элинор подумала было, что она в обмороке, но тут с ужасной неизбежностью Мэри задергалась тоже.

Теперь, когда на сцене бились в конвульсиях уже три девочки, зрители внезапно осознали, что это не очередной кульбит авангардного театра. Мисс Кристи торопливо шагала к ним по проходу в середине зала, и кто-то сказал: «Ради бога, вызовите „скорую“».

Элинор, подложив подушки под головы всем трем девочкам, оглянулась в поисках Мэтью, который как сквозь землю провалился. Нанда присела на корточки рядом с ней и спросила: «Сбегать за медсестрой?» – и Элинор сказала «Да», не потому что медсестра могла что-то сделать, но потому что ее присутствие могло успокоить девочек.

Мисс Кристи взобралась на сцену.

– Я послала Труди вызвать «скорую» по телефону из вестибюля, – сказала она.

– У меня рука не слушается, – сказала Джин Томас, не обращаясь ни к кому конкретно, и Элинор увидела, что она тоже дергается.

Из зрительного зала доносились всхлипывания – это плакала Сьюзен Хеллер, сидевшая между родителями в среднем ряду. Ее рука тоже теперь непроизвольно дергалась.

Один из отцов забрался на сцену и сказал: «Я медицинский работник». Слава богу, подумала Элинор, но тут услышала, как жена говорит ему негромко: «Дорогой, ты дантист», отчего надежда несколько увяла.

Еще один родитель, пришедший на день открытых дверей, поднялся на сцену со словами «Я врач», но первый родитель, который явно был с ним знаком, напомнил ему:

– Ты дерматолог, Клайв.

– Но я все-таки получил медицинское образование, в отличие от тебя, – огрызнулся тот.

Он опустился на колени возле Марты, повернул ее на бок, наклонил лицом вниз. Элинор сделала то же самое с двумя другими девочками, лежащими на полу.

– Не старайся удерживать их, – сказал дерматолог дантисту, который упрямо пытался участвовать в процессе.

– Я не держу! – возразил дантист. – А ты их просто кладешь на бок, любой дурак мог этому научиться на курсах первой помощи.

Теперь уже большинство родителей были на ногах. В зале стоял тревожный гул, но все старались говорить вполголоса из уважения к усилиям, которые предпринимались на сцене.

Теперь все три девочки, бившиеся в припадке, лежали на боку, и Элинор переключила внимание на Джин, рука которой прыгала вверх-вниз.

– Тебе больно? – спросила она, и Джин помотала головой, но по ее лицу текли слезы.

Элинор видела, что мать Сьюзен пытается ее обнять, но дергающаяся рука дочери попала ей по лицу.

Нанда вернулась с медсестрой, которая спросила:

– Здесь есть врачи?

Дерматолог сказал: «Есть», дантист сказал: «Да ладно. Он целыми днями рассматривает сыпь».

Но где же «скорая»? Элинор не могла бы сказать, сколько прошло времени, – может быть, всего пара минут, может, больше десяти.

В зрительном зале поднялся переполох: еще одна девочка повалилась на пол. Элинор видела только, как дергаются ее ноги, другие девочки столпились вокруг и всё загораживали. Когда одна из них отошла, Элинор увидела, что это Эйприл Стивенс. Пока она смотрела, к Эйприл подскочила учительница физкультуры, села возле нее на корточки.

Элинор слышала, как мисс Кристи говорит кому-то:

– Позвоните еще раз, скажите, нам понадобится несколько «скорых».

Нанда, все еще в костюме полицейского, спросила:

– Мисс, они умрут?

– Конечно, нет! – ответила Элинор.

Где же Мэтью? – снова подумала она. Ее тошнило от страха. Три девочки в конвульсиях на сцене, по крайней мере одна в зале. Тут за ее спиной появился Мэтью, белый как полотно.

– Я искал медсестру, – сказал он.

– Она уже здесь.

Нанда сказала:

– Мисс, мне как-то не по себе.

– Нужно всех вывести из зала, – сказала Элинор Мэтью, протягивая руку, чтобы поддержать Нанду, если та начнет падать. – Мисс Кристи, можем мы всех отсюда эвакуировать?

Кэрол и еще кто-то из попечителей уже начали подталкивать зрителей к дверям, хотя многие не хотели уходить, как будто загипнотизированные развернувшейся перед ними картиной.

Мисс Кристи, повысив голос, обратилась к залу:

– Пожалуйста, спокойно и организованно пройдите в вестибюль.

Но никто не обратил на нее внимания.

В следующую секунду Фарах выскочила на сцену, встала рядом с мисс Кристи, размахивая своими деревяшками, и произвела громкий хлопок. Это подействовало – все повернулись к сцене, и мисс Кристи наконец была услышана.

– Пожалуйста, пройдите все в вестибюль, – повторила она. – Дадим возможность девочкам прийти в себя.

И тут раздался скрип, что-то громко щелкнуло у них над головой, потолочный люк над сценой распахнулся настежь, и из дыры в потолке выпали Луиза Адлер и Ида Кэмпбелл.

Как будто и так неприятностей мало. Так сказала Идина мать, когда заболела. Сначала ощущение усталости, потом одышка, боль в конечностях. За ужином мать, равнодушно поковырявшись в тарелке, отодвигала ее. Должно быть, вирус где-то подхватила. Той зимой все грипповали. Казалось, что на острове холодные месяцы не кончаются никогда. В марте мать пошла к врачу – не к привычному местному терапевту, который осенью уволился и переехал в Стерлинг, поближе к дочери, а к одному из временных, которые приезжали принимать пациентов, пока не найдется постоянный врач, готовый жить на острове. Врач прописал отдых. Но прошло еще несколько недель, и даже подниматься по лестнице ей стало тяжело. У меня температура, говорила она. Ночная сорочка промокала к утру насквозь, хотя в их домике стоял жуткий холод. Она снова пошла к врачу, и тот направил ее в Обан сдать кое-какие анализы.

Разумеется, оказалось, что все серьезно.

– Неудачно получилось, да? – говорила она соседям. – Стоило мне переселиться сюда, подальше от больниц.

Она говорила храбрым голосом, как это про себя называла Ида, звучал он спокойно, почти позабавленно.

Теперь матери приходилось каждую неделю ловить переправу на большую землю ради химиотерапии – а для человека, измученного болезнью, как она, это было нелегкое дело. Ее тошнило – от морской болезни, от рака, от химии, и все это складывалось в совокупную картину большой тошноты.

Но в некотором смысле болезнь матери оказалась благословением. На острове они были чужие и находились в незавидном положении «пришлых» (ну они хотя бы не были англичанами, это была бы уже непростительная наглость). Но когда слухи об онкологическом заболевании распространились, местные приняли их семью с распростертыми объятиями. Доброта соседей поражала Иду. У дверей оставляли кастрюли с едой, мать отвозили к парому каждую неделю и даже установили дежурство, чтобы помогать им по дому. Ида не могла себе представить, чтобы соседи в Престоне или Глазго так заботились бы о них.

Мать чувствовала себя отвратительно, но Иде иногда казалось, что, заболев раком, она стала счастливее. Раньше она жаловалась, как они одиноки, как недружелюбно к ним относятся на острове. Теперь, несмотря на бледность и слабость, она была полна энергии и с царственным видом приветствовала соседей, лежа на тахте: «Рут, ты нас балуешь» или «Еще рагу для моих девочек? Как я вам благодарна».

«Не беспокойтесь, нам не трудно», – отвечали люди, даже суровая миссис Андерсон с почты, приносившая сначала домашний куриный супчик, а потом, когда Идина мать сказала, что из-за тошноты ей трудно есть жирную пищу, – домашний куриный бульон. Ида видела, что все высоко ценят мужество матери, тронуты ее благодарностью, уважают за то, что она почти не жалуется. Собственно, жаловаться не имело особого смысла, и так было видно, как ей плохо – бледность, темные круги под глазами. Когда волосы начали выпадать, она побрилась наголо и даже дома не снимала шерстяную шапку. Ей повезло, по крайней мере, с тем, что брови остались на месте. Бывало, что кто-нибудь из соседей заходил с гостинцами или чтобы прибрать в кухне, а Идиной матери приходилось бежать в туалет, и они все слышали, как ее там рвет.

– Бедная твоя мама, – сказала добрая женщина Флора Маррей из дома на их улице, отдраивая конфорки, и, увидев выражение Идиного лица, добавила: – Не волнуйся, детка. Врачи знают что делают. Оглянуться не успеешь, будет здоровее прежнего.

Ида ни с кем не обсуждала свои опасения. Ей было уже пятнадцать, и она прекрасно знала, что от рака многие умирают. Она пыталась представить мать мертвой и не могла этого вынести. Ей было физически больно – как будто грудную клетку сжимают клешнями и она не может дышать. Практические соображения тоже были существенны. Что станет с ней и Шарлоттой, если мать умрет? Об этом никто никогда не говорил, а спросить у матери Ида не могла – вдруг она об этом не задумывается, а тут задумается и поймет, что может умереть? И что тогда? Шарлотту отдадут Питеру, раз он ее отец? Сначала, конечно, надо будет его найти, и Шарлотта вряд ли будет в восторге, да и Питер тоже. А сама Ида? Она сомневалась, что Питер возьмет и ее. Придется, видимо, отправляться в приют. Она представляла себе это как школьное общежитие в Обане, только с детьми еще более безжалостными.

Довольно скоро ей предстояло сдавать школьные выпускные экзамены – может, мама проживет достаточно, чтобы она успела окончить школу и найти работу. Тогда они с Шарлоттой могут поселиться вместе в Обане, пока Шарлотта не окончит школу. Ида не знала точно, разрешено ли это, но думала, что, скорее всего, да – ей ведь уже будет шестнадцать или больше. Спросить, впрочем, было некого, и по ночам она часто лежала в тревоге, не смыкая глаз. Думать о себе, когда мать так больна, – что может быть чудовищнее?

Все лопнуло по чистой случайности. Дурацкие обстоятельства, которых могло вовсе не быть – или которые могли наступить гораздо раньше.

Иде пришлось выслушать все это от Шарлотты, которая передавала то, что говорили дети в школе, потому что мать им ничего так и не сказала. В результате информация, полученная девочками, была несколько обрывочна.

А дело обстояло так. Кэти Кэмпбелл, как обычно, отправилась на сеанс химиотерапии в больницу. С ней на этот раз поехала Вари Гибсон. Вари собиралась заехать в Балиндор к своей взрослой дочери и захватить Кэти на обратном пути. Но, высадив Кэти у больницы, Вари почувствовала, что ей и самой не очень-то хорошо. У нее случались мигрени, и она подумала, что вот-вот начнется приступ. Она решила пересидеть несколько минут в машине и никуда пока не ехать, посмотреть, разболится голова или нет. Приняла болеутоляющее, закрыла глаза и задремала в водительском кресле.

Когда спустя полчаса Кэти вышла из больницы, Вари по-прежнему находилась на больничной парковке. Она как раз только открыла глаза и удивилась, что Кэти уже вышла, – она считала, что должно пройти несколько часов. Вари вылезла из машины и помахала Кэти; Кэти очень удивилась, что Вари тут; Вари объяснила ей про мигрень. Процедуру отменили, сказала Кэти. Что-то перепутали, перенесли на завтра, но никто не потрудился ей позвонить, представляешь? Вари отвезла Кэти домой, но вот что странно: когда она вскользь упомянула об этом соседу, Грэму, и пожаловалась на бардак в больнице, могли бы подумать, что бедняжка слаба и ей все трудно, Грэм отреагировал неожиданно – сказал, что видел Кэти в гавани Обана на прошлой неделе, она там ужинала, а должна была быть в больнице.

– Может, тогда тоже отменили, – сказала Вари.

Но стоило карточному домику пошатнуться, как он развалился окончательно. Хотя доктор Торн уехал, а замещающие его врачи не были вовлечены в жизнь острова, секретарем врачебного кабинета была Эйлин Уорнер – а уж она-то прожила на острове всю жизнь. Она прекрасно знала все про бедную Кэти Кэмпбелл и ее рак крови и давно удивлялась, что та редко приходит к ним на прием. Сомнения сгущались, и Эйлин произвела очевидное действие – поискала в шкафу приемной медицинскую карту Кэти.

– Частично это правда, – докладывала она Флоре Маррей и Вари Гибсон в тот же день. – К врачу она ходила, и врач отправил ее на анализы. Но анализы были нормальные. Лечения не требовалось. Рака не было.

– Может, в больнице есть другие данные, – сказала Вари.

– Это не так устроено, Вари. И где тогда бумаги из больницы? Их обязательно посылают участковым терапевтам.

– Они не могли потеряться?

– Вари, не говори глупости.

– Ну просто трудно поверить, – сказала Вари. – Странный поступок.

– Гнусный поступок, – отозвалась Эйлин.

Вари и Флора все-таки не чувствовали себя вполне удовлетворенными. И составили дерзкий план. На следующей неделе отвозить Кэти на прием должна была Флора. Через двадцать минут после того, как Кэти вошла в больничные двери, Флора позвонила в онкологическое отделение из телефона-автомата на парковке.

– Добрый день, – сказала она, сама удивляясь, как фальшиво звучит ее голос. – Моя сестра у вас сейчас на химии. Я ее должна забрать в четыре часа, но опаздываю. Вы не могли бы ей передать? Ее зовут Кэти Кэмпбелл.

И когда после шуршания бумаг и отдаленных переговоров ей сообщили, что такой пациентки у них нет, она расстроилась, но не удивилась.

Флора проехалась по округе и вернулась на больничную парковку на час раньше договоренного. Она пила чай из термоса, пыталась читать прихваченную с собой книгу, но постоянно озиралась. В половине четвертого она увидела, как Кэти заходит на парковку со стороны дороги. На глазах у Флоры она деловито пересекла парковку и исчезла в дверях больницы.

Флора ждала.

В четверть пятого Кэти снова вышла. Теперь она брела медленно, сутулилась. Она с явным трудом преодолела расстояние до Флориной машины и слабо улыбнулась, когда Флора вылезла, чтобы открыть ей дверцу.

– Спасибо, – сказала Кэти, устраиваясь на пассажирском сиденье.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Флора.

– Хреново, – пробормотала Кэти. – Ужасное чувство, когда прикован к капельнице и оттуда в тебя вливается яд. Я провела в туалете последние сорок минут, меня рвало, они оставили меня еще ненадолго, чтобы понаблюдать. Прости, что я задержалась.

На этом терпение у Флоры и Вари кончилось. Они все рассказали Эйлин, а потом Грэму, и после этого о случившемся знал весь остров.

Позор. Жульничество Кэти неизбежно будет темой для разговоров островитян – и не только – на протяжении долгих лет. Все постоянно возвращались к вопросу – зачем? Потому что она дурной человек, говорили одни. Потому что она сумасшедшая, говорили другие. Она все это время над ними смеялась.

Ида тоже не могла понять, что думала мать, пока притворялась больной. В какой-то момент ей пришло в голову объяснение, что мать это делала ради них – чтобы дочерей на острове считали своими. Эта мысль Иду слегка согрела, но вскоре выяснилось, что ей не удается по-настоящему в такое поверить. Позже она стала думать – может, мать считала, что и правда в каком-то смысле больна и поэтому заслуживает внимания и заботы. Может быть, ей даже иногда казалось, что она отправляется на большую землю на химию, а не затем, чтобы сидеть в прибрежном рыбном ресторане в Обане. Ида уже начала понимать, что порой мысли людей выбирают извилистые и причудливые маршруты. И что во всем есть потаенные отсеки – ты можешь знать о чем-то, но при этом убирать это с глаз долой, в том числе от себя самой.

Ида, конечно, не могла выяснить, что на самом деле думала мать все это время, потому что они ничего не обсуждали. В этом состояла еще одна странность, с которой Ида до взрослого возраста не могла примириться, – когда их накрыло чудовищными последствиями, мать так и не призналась в содеянном, даже дочерям. Просто однажды пришла заплаканная и закрылась в своей комнате. Когда Ида постучалась и спросила, не хочет ли она поужинать, та сказала, что не голодна, что ей нужно отдохнуть. Мать наконец-то осознала, что скоро умрет, решила Ида, и ей стало безумно жалко и ее, и себя. Но дни шли, а соседи приходить перестали. Никто больше не приносил еду, никуда не подвозил, не вставал в очередь на готовку или уборку. Если Ида с кем-нибудь встречалась на улице, с ней не здоровались и старались даже не смотреть на нее. В ту неделю мать не пустила их в школу, сказав, что не хочет быть одна, хотя если девочки оставались дома, она не то чтобы с ними общалась. А когда на следующей неделе Ида и Шарлотта вернулись в школу, деяния их матери стали им известны почти сразу же. Мать наверняка понимала, что стоит им войти в класс, как они все узнают, но все равно ничего им не сказала, никак не подготовила. После ужасного разоблачения Ида с Шарлоттой об этом между собой тоже почти не говорили. Пожалуй, бывают вещи такие ужасные, что о них толком не поговоришь.

Не только мать оказалась заклеймлена позором. Конечно, все считали, что девочки были в курсе – уж если не Шарлотта, то Ида-то точно, она почти взрослая и дурой не кажется. Можно ли жить бок о бок с матерью в крохотном доме и не знать, есть у нее рак или нет? Это же не мелочь. К тому же Кэти пользовалась помощью Иды в своей игре: той нужно было извещать соседей о материнском самочувствии (слабая, тошнит, ночь прошла тяжело), изображать любящую, озабоченную дочь, приносить бесконечные гостинцы от многочисленных островитян. Пользоваться их помощью, эксплуатировать их добросердечие и втайне посмеиваться над их легковерностью.

Ида долго была обижена именно на то, что мать позволила дочерям попасть под каток этих подозрений. Ей казалось чудовищным, что она, сама того не сознавая, стала участницей обмана, но как убедить людей в своей невиновности – даже если бы она решилась поступить так по отношению к матери, – Ида не представляла. Она не скоро осознала, что главное предательство матери заключалось не в том, что она вовлекла Иду и Шарлотту в свой обман, а в том, что она этого не сделала. Вместо этого она позволила дочерям считать, что умирает.

Шли недели и месяцы, а мать Иды практически не покидала дом. Она могла выйти прогуляться, но только в сумерки или совсем уж в полной темноте, да и то очень редко. Она говорила, что ненавидит остров, не выносит, что люди, эти сплетники, эти злобные, мелочные островитяне вообще на нее не смотрят, так что выносить их взгляды приходилось Иде – когда она шла в магазин или в школу. Возможно, даже вероятно, матери вообще не приходило в голову, что к Иде и Шарлотте теперь тоже относятся с неприязнью. Как и многие, она предпочитала верить во что-то удобное для себя. Но никаких попыток уехать она не предпринимала. Иде казалось, что мать полностью утратила волю. Когда Ида, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно, спросила, вернутся ли они в Глазго, мать ответила:

– Ты же учишься в Обане. Не буду я больше нарушать твой образовательный процесс.

– Ну можно переехать в Обан, – предложила Ида. Ей казалось, что даже это будет лучше, чем ничего. – Там проще жить. Без парома и прочего, – торопливо добавила она, испугавшись, что подошла слишком близко к запретной теме. – А так мы с Шарлоттой уезжаем на всю неделю. Тебе же одиноко.

– Я всю жизнь одинока, – сказала мать и заплакала. – Теперь-то уж что?

На том она ушла в свою спальню и закрыла за собой дверь. Когда Ида попозже зашла ее проведать, она лежала на кровати, с головой накрывшись одеялом, и в ответ на Идины слова ничего не сказала.

Ида поняла, что сбежать с острова она сможет только ценой собственных усилий.

– Надо признать, – сказала Луиза, – что при тебе школа заметно оживилась.

– Я в этом не виновата! – ответила Ида сердито.

Они с Луизой отбывали повинность в часовне – это было наказание, назначенное им за выходку на дне открытых дверей. В течение двух недель они должны были заниматься здесь мелким ремонтом между выполнением домашних заданий и ужином. Был только понедельник, так что впереди маячил почти полный срок.

Ида пыталась объяснить мисс Кристи, что падение из люка на сцену – несчастный случай, но та в ответ рявкнула: «А как вы вообще там оказались?!» – и Ида вынуждена была признать ее правоту: их там не должно было быть. Но ведь она полезла в воздуховод только для того, чтобы остановить Луизу, не дать ей совершить нечто ужасное, поэтому она-то здесь не злоумышленник, а герой. К несчастью, она не могла сказать всего этого мисс Кристи.

– Вам повезло, что не покалечились, – сказала мисс Кристи.

Им и правда повезло, благодарить за это следовало низкий потолок и то, что они рухнули прямо на диван.

– Я набила себе пару синяков, – заметила Луиза, но, увидев выражение лица мисс Кристи, торопливо добавила: – По собственной вине, разумеется, и все пройдет, если несколько дней не падать с потолка.

Некоторое время Ида и Луиза работали молча, подклеивая корешки рассыпающихся молитвенников. В часовне стоял лютый холод, и замерзшие пальцы плохо слушались.

Возможно ощущая враждебность в Идином молчании, Луиза сказала:

– Вообще-то ты не должна была за мной лезть. Никто тебя не заставлял.

– Кто-то же должен был тебя остановить, – сказала Ида.

– Чтобы что? Чтоб я не застрелила попечителей из снайперской винтовки? Не начала блицкриг против младшеклассников? Не устроила ядерный взрыв? Не объявила войну России?

С самого падения Луиза продолжала настаивать, что не замышляла ничего, кроме побега из своей импровизированной тюрьмы. Этот спор они вели постоянно уже несколько дней.

– Я рассказывала тебе о своей матери! – в очередной раз повторила Ида, заново переживая предательство.

– Да я почти все успела услышать, пока отковыривала потолочную плитку, – ответила Луиза. – Она притворялась, что у нее рак, а ты не знала, что она притворяется. А в конце все, видимо, узнали правду?

– Ты даже не осталась, чтобы дослушать до конца! – упрекнула Ида. Открываешь человеку душу, думала она, и вот благодарность.

– Я уловила суть, – заверила ее Луиза.

Несмотря на холод, их наказание оказалось не особо суровым – мисс Кристи была слишком занята, чтобы как следует его продумать. Шесть девочек были госпитализированы с конвульсиями, включая Анжелу, Марту Тейлор и Мэри Максвелл. В больнице находились также Эйприл и Сьюзен, которую родители привезли на день открытых дверей, и еще одна девочка из младших классов, что сидела в зрительном зале. У всех случился припадок во время или сразу после катастрофического финала пьесы.

Кроме того, в школе еще несколько девочек тоже стали дергаться. Особенно тревожные симптомы проявились у Деборы Уиллис: ноги ее зажили своей жизнью, и казалось, будто она все время норовит сплясать джигу. Родители только что забрали ее из школы, ко всеобщему облегчению.

Но болезнь продолжала распространяться. Совет попечителей чуть было не закрыл школу, но в результате лишь порекомендовал карантин для всех оставшихся девочек – это означало, что они не смогут ездить в Саутхейвен. Сотрудники Агентства по гигиене окружающей среды – группа неприметных мужчин в костюмах – находились в школе почти постоянно начиная с субботнего вечера. («Разве они не должны быть в защитных комбинезонах?» – спросила Софи. «Может, мы должны быть в защитных комбинезонах?» – сказала Виктория.) Полиция тоже постоянно наведывалась в школу, и это чрезвычайно будоражило девочек, а за одним особенно симпатичным сержантом, как за Гамельнским крысоловом, повсюду следовала по пятам вереница хихикающих младшеклассниц. Мисс Кристи каждый раз отчитывала девочек, но это только означало, что одну пристыженно удалившуюся группу сменит другая. Сержант решил, что лучшая тактика – не обращать на них внимания, и перемещался по школе, вперившись взглядом в пространство, а девочки клубились за ним, как столп облачный.

Всем велели не разговаривать с журналистами, но, поскольку у главного входа поставили дежурить мисс Кларк, которая охраняла его, как Кербер вход в Аид, журналистам ловить было нечего.

Ида не могла насладиться удивительным развитием событий. Прежде всего, она беспокоилась об Анжеле и других одноклассницах. Виктория была убеждена, что они все умрут, и хотя Ида и Софи старались ее разубедить, постоянные мрачные пророчества действовали на всех удручающе. Кроме того, Ида очень боялась, что школу закроют – это казалось все более вероятным, – и тогда ее сразу же погрузят в поезд и отправят в Шотландию.

– Ида? Луиза? – Софи заглянула в часовню. – Люди из гигиены окружающей среды берут на анализ фляги из подвала Рена.

Девочки уставились на нее.

– Зачем? – спросила Луиза.

Cофи явно смутилась.

– Ну… Э-э… Кто-то из девочек сказал, что ты туда подсыпала яд.

– Ну елки-палки! – сказала Луиза.

– И тебе велено срочно прийти в кабинет мисс Кристи, – добавила Софи, еще больше смешавшись. – Они меня за этим послали. С тобой хочет поговорить полиция.

– Полиция? – сказала Луиза. – Ты серьезно?

– Боюсь, что да. Но это только из-за слухов. Я думаю, они обязаны поговорить с тобой, просто на всякий случай. Не думаю, что они тебя арестуют или что-то в этом роде.

– Ты меня успокоила, – ответила Луиза.

– Хотя, возможно, они захотят обыскать твою комнату, – сказала Софи. – Я слышала, как они об этом говорили.

Луиза закатила глаза, но Иде показалось, что она слегка побледнела. Они не полезут на чердак, хотела она сказать ей в утешение. Они не догадаются там посмотреть. Но откуда ей знать? Вдруг догадаются.

– Мисс Кристи велела подойти к ней прямо сейчас, – сказала Софи. – Они все тебя ждут. Но если хочешь, я им скажу, что не нашла тебя, это даст тебе немного времени.

– Да нет, не надо, – ответила Луиза. – Я сейчас пойду. – Она глянула на Иду и добавила: – Пока!

И вышла из часовни. Ида и Софи остались одни.

– Думаешь, она правда пойдет к мисс Кристи? – спросила Софи. – Или сбежит?

– Думаю, она пойдет к мисс Кристи, – сказала Ида. – Надо же с этим разобраться. Она никого не травила.

– Ты уверена? – спросила Софи.

– Конечно, я уверена.

– Ну хорошо! – просияла Софи. – Может, ее будет допрашивать этот хорошенький сержант! Представляешь, все умрут от зависти. Ты идешь на ужин?

– Да. Мне только надо занести вещи в комнату. Увидимся в столовой.

Она бегом кинулась в Рен, а в комнате немедленно забралась на чердак. Достала «Поваренную книгу анархиста», секунду поколебалась, а потом схватила соду и уксус. Скользнула вниз по веревочной лестнице, бережно прижимая все это к груди, и закрыла люк.

Потом, стоя посреди комнаты с изобличающими уликами в руках, она задалась вопросом: что, черт побери, с ними делать? Ида успела подумать только о том, чтобы убрать книгу из комнаты на время обыска. Она завернула книгу, соду и уксус в свитер и выбежала прочь, стараясь придумать какой-то тайник.

Закрыв за собой дверь, она спустилась на один этаж. Там никого не было, все ушли на ужин. Ида надеялась, что ее осенит. Спрятать сверток было совершенно негде – разве что в подвале, но он заперт. Бачок унитаза? Но нет, там его быстро найдут, и Луиза разозлится, что она испортила книгу. Впрочем, злиться у нее особого права нет.

Тут Ида услышала голоса на лестнице – некоторые девочки уже возвращались из столовой. Она стояла у двери в комнату, где жили Диана и Эйприл, комната пустовала, поскольку они обе находились в больнице. Ида толкнула дверь – не заперто – и заскочила внутрь, прежде чем кто-то мог ее увидеть.

Было странно оказаться в комнате Эйприл и Дианы. Она была такая же, как у нее и Луизы, если не считать картинок на стенах: вырезанное из журнала фото группы «Дюран Дюран», плакат фильма «Изгои». Над каждым изголовьем был прикреплен лист плотной бумаги. На одном было выведено прекрасным каллиграфическим почерком: «Апрель – беспощадный месяц»[10], и под этой строкой красовалось акварельное изображение сирени, на другом – «Восхвалим сказочный и непорочный свет Дианы»[11], эта цитата сопровождалась изображением солнца. Такие у них шутки, подумала Ида.

Собравшись с мыслями, она вытащила вещи Луизы из свитера и спрятала их под одной из кроватей. Потом постояла у двери, прислушалась и, поскольку все было тихо, выскользнула из комнаты.

Она только успела вернуться к себе, как снаружи раздались голоса и дверь без стука распахнулась. Ида вздрогнула, увидев мисс Кристи и двух полицейских – неправдоподобно красивого сержанта и второго, гораздо менее красивого, казавшегося особенно анемичным и приземистым на фоне смуглого высокого коллеги. За ними мрачно плелась Луиза.

– Ида, – сказала мисс Кристи, – эти полицейские обыщут вашу комнату. Это не займет много времени.

– Разве для этого не нужен ордер? – спросила Луиза из-за их спин.

– Нет, – ответил красавец-сержант.

– Если бы я кого-то отравила, вы думаете, я бы спрятала улики в своей собственной комнате? Вам бы следовало обыскивать мусорки. Больше смысла.

– Хватит, Коломбо, – оборвал ее некрасивый полицейский. – Успокойся.

Они стали рыться в ящиках.

– Да это мое нижнее белье, – сказала Луиза. – Вам правда надо обследовать мои трусы?

Мисс Кристи отозвалась:

– Спасибо, Луиза, довольно.

Полицейские пошарили под обеими кроватями и в обоих шкафах. Из одного шкафа некрасивый полицейский извлек жестянку из-под печенья.

– Сержант, – сказал он, протягивая жестянку напарнику.

Ида нахмурилась. Спеша избавиться от изобличающих предметов с чердака, она совсем забыла о шкафах.

– Это что? – спросил красавец-сержант, уже открывая крышку. Он достал два пластиковых пакетика, в одном были длинные зеленые стручки, в другом – полупрозрачные, плоские, серебристые как шелк кружочки. Господи, подумала Ида, это же лунник. Он тоже рос в саду у ее бабушки и дедушки.

– Кажется, это какие-то семена, – сказала Луиза.

– Это моя жестянка, – сказала Ида.

– Ну конечно, – сказал полицейский неприятным тоном. – А как же.

Он положил пакетики обратно в жестянку и многозначительно произнес:

– Мы отправим это на анализ.

– И что же вы будете анализировать? – осведомилась Луиза. – Совместимость с глиняными почвами? Применимость для цветочных бордюров?

Он снова бросил на нее подозрительный взгляд.

Тем временем приземистый полицейский отвернул покрывало на кровати Луизы и приподнял подушку. Потом двумя пальцами взял найденную там книгу – так, словно боялся запачкаться.

– Что это? – спросил он.

– Я полагаю, это напоминает книгу.

– Довольно, Луиза! – снова сказала мисс Кристи.

Полицейский продолжал настороженно рассматривать обложку. На ней была изображена девочка в белой ночной рубашке, парящая над кроватью.

– Это роман, он называется «Легион», – терпеливо пояснила Луиза. – Того же автора, что и «Экзорцист».

– Ты смотрела «Экзорциста»? – спросил полицейский.

– Нет, к сожалению. Это непросто.

– Ты интересуешься сатанизмом?

– Не особенно, – нахмурилась Луиза.

– Твое чтение предполагает интерес к демонической одержимости.

– Я много чего читаю, – сказала Луиза.

– Что именно? – спросил он. – Книги, где много насилия?

– Да не читает она книг, где много насилия, – сказала Ида, прежде чем Луиза успела ответить, поскольку было ясно, что та не слишком помогает делу своими ответами. – Ее любимая книга – «Энн из Зеленых мезонинов»[12].

Все были явно поражены этим заявлением, особенно Луиза. Она бросила на Иду красноречивый взгляд, как бы говоря: «Мы обсудим это позже».

Полицейский швырнул книгу обратно на кровать.

– Мы еще поговорим с тобой в ходе следствия, – сказал он Луизе.

Красивый сержант, все еще держа коробку от печенья, добавил:

– А это мы возьмем с собой.

– Да, вы уже сказали.

Когда они направлялись к двери, мисс Кристи повернулась к обеим:

– Ида, Луиза, вы пропустили ужин. Мисс Стокер наверняка еще на кухне, скажите ей, что я велела дать вам бутерброды.

– Спасибо, – сказала Ида, а Луиза только кивнула.

Мисс Кристи с полицейскими были уже у самой двери, и констебль открыл ее, но тут красавец-сержант случайно взглянул на потолок.

– А это что? – спросил он, указывая на люк.

Ида посмотрела на Луизу и прочла на ее лице испуг.

– Это чердак, – сказала мисс Кристи. – Девочки там не бывают, это запрещено.

Но сержант уже открывал люк. Из люка выпала веревочная лестница.

– Так, – сказал сержант, не обращая никакого внимания на мисс Кристи. – Вперед, Армстронг.

Констебль собрался было возразить, но потом вздохнул и стал неловко взбираться по веревочной лестнице. Ида подумала, что даже если бы он старался выглядеть особенно неуклюже, у него не получилось бы лучше. Когда голова и туловище скрылись из виду, послышался щелчок фонарика.

– Парочка книг, больше ничего, – доложил он. – Хотя нет, погодите, что-то в углу.

Теперь в голосе звучало возбуждение, его ноги подрыгались и исчезли из виду, послышался скрип, когда он полз по чердаку.

Ида снова взглянула на Луизу. Ее лицо было непроницаемо.

– Что-то нашел! – крикнул констебль. – Ой, это просто эпсомская соль.

Красавец-сержант явно старался придумать преступление, которое можно было бы совершить при помощи эпсомской соли. Он крикнул:

– Бери! Отправим на анализ. – Он посмотрел на Луизу: – Выясним, действительно ли это эпсомская соль.

Луиза закатила глаза.

Полицейский неловко спустился по веревочной лестнице, прижимая к груди коробку эпсомской соли. Оказавшись на твердой земле, он вручил коробку сержанту, который открыл ее и подозрительно принюхался.

– На сегодня все, – сказал сержант, и они снова направились к двери в сопровождении мисс Кристи, которая напомнила:

– Девочки, сходите за бутербродами.

Когда они ушли, Луиза медленно выдохнула и села на кровать.

– Это же действительно эпсомская соль? – спросила Ида.

– Да. – После долгого молчания Луиза спросила с обманчивой небрежностью: – А что стало со всем остальным?

– Я переместила твои вещи, – сказала Ида.

Луиза уставилась на нее так, словно видела впервые в жизни. Потом сказала:

– Никто тебя не просил. – И неохотно добавила: – Спасибо.

– Пожалуйста, – отозвалась Ида.

Луиза все еще на нее таращилась. Она открыла рот, как будто хотела что-то сказать, и снова закрыла. Еще через некоторое время она спросила:

– Просто для интереса: куда ты все это переложила?

– В комнату Эйприл и Дианы, – сказала Ида.

– В комнату Эйприл и Дианы?

– Да. Под кровать Эйприл.

– Ты… подставила Эйприл?

– Никого я не подставляла! – раздраженно ответила Ида. – Я спешила. И проходила мимо их комнаты.

Луиза широко улыбнулась.

– Не думала, что ты на такое способна. Хитро придумано – подложить все это Эйприл, ведь она в больнице и не может ничего сказать в свое оправдание.

– Прекрати! – сказала Ида. – Зачем вообще ты привезла сюда эту книгу? Надо от нее избавиться как следует. Сжечь, что ли?

– Сжечь? В этом уютном очаге? – Она махнула рукой в сторону воображаемого камина.

– Ну не знаю, закопать где-нибудь на школьном дворе.

Луиза все еще ухмылялась, но ответила примирительно:

– Ладно, я от нее избавлюсь, это все равно полная чепуха.

– И не говори мне где и как. Я не хочу еще глубже в это влезать.

– Хорошо.

После паузы Ида спросила:

– Что они у тебя спрашивали?

– Ничего особенного, – ответила Луиза. – Ты отравила этих девочек? Нет. Ты уверена, что не травила этих девочек? Да. Чем именно ты их отравила? Ничем, потому что я, блин, никого не травила. Поскольку у них не было никаких доказательств, одни дурацкие сплетни, разговор быстро сошел на нет.

– А зачем они взяли фляги? – спросила Ида.

– Предположительно, именно в них я подсыпала яд, – сказала Луиза. – Идиоты чертовы.

– В жестянке были семена бобовника, – сказала Ида. – Эти, зеленые.

Луиза нахмурилась, не понимая, при чем тут это.

– В самом деле?

Повисло долгое молчание.

Луиза спросила наконец:

– Почему у тебя такой странный вид?

– Нипочему, – ответила Ида. – Просто бобовник… он ядовитый.

– Ида, ну елки, ты же понимаешь, что я никого не травила, ни бобовником, ничем другим.

– Я знаю, – сказала Ида. – Но полиция сможет определить, что это за стручки. Что, если они начнут проверять больных девочек на отравление бобовником?

– Ну, они ничего не обнаружат, естественно.

– Могут и обнаружить, – сказала Ида.

Луиза покачала головой:

– Вот дурында! Я не притрагивалась к твоей драгоценной жестянке! Я понятия не имела, что она у тебя есть. Сколько можно повторять: я никого не травила.

– Знаю, – сказала Ида. – А я травила.

Они решили отложить дальнейшее обсуждение и сходить на кухню за бутербродами, поскольку Луиза заявила, что такие разговоры не ведутся на пустой желудок. Миссис Стокер не сразу поверила, что их прислала мисс Кристи, но в конце концов снизошла до того, чтобы выдать каждой бутерброд с сыром, яблоко и шоколадку.

– Кажется, это лучший ужин за все время пребывания здесь, – заметила Луиза, когда они вернулись в свою комнату и принялись за бутерброды. – На всякий случай: ты в них ничего не подсыпала?

– Не смешно, – сказала Ида.

– Согласна. Но ты сама заварила эту кашу.

Ида с тревогой отметила, что ей, кажется, удалось произвести впечатление на Луизу.

– Все это устроила ты!

– Да нет же, – ответила Ида. – Я ж говорю тебе: совсем не все. Я ничего не делала Диане и всем остальным. Только Эйприл.

– То есть у нас всего одна жертва отравления. Сущий пустяк.

– Я просто хотела, чтоб ей стало нехорошо. Ну, может, чтоб стошнило. Я растерла и кинула туда всего пару семян, они вообще могли не подействовать.

– Но подействовали.

– Я знаю. Но остальное я не планировала. Что она начнет дергаться.

– И биться в падучей, – уточнила Луиза.

– Ну да, да, я знаю.

Луиза некоторое время молчала, задумчиво жуя бутерброд.

– Ну ладно, – сказала она наконец. – Теперь скажи: зачем ты это сделала? Я-то терпеть не могу Эйприл, но тебе она что сделала? Неразумно же травить людей просто за то, что они тебя раздражают.

– Ну, это было… – Ида смущенно запнулась. – Помнишь, ты сказала, что заставишь меня уехать отсюда? А я не могу уехать. Я должна здесь остаться. Поэтому я решила, что должна этого не допустить любой ценой.

Она наконец заставила себя взглянуть на Луизу.

Луиза перестала жевать.

– То есть яд предназначался мне? – спросила она возмущенно. – Ты хотела отравить меня?

– Нет, – быстро сказала Ида. – Не тебя, Эйприл. Все было немного сложнее.

– Я пытаюсь следовать за твоей мыслью, – сухо отозвалась Луиза. – Хотя это прямо-таки лабиринт.

Ида неохотно призналась:

– Понимаешь, я бы всем сказала, что это ты. – Теперь этот план показался бы ей смехотворным, если бы не чудовищные последствия. – Я подумала, что Эйприл станет нехорошо, а я скажу мисс Кристи, будто ты ее отравила, сама похвасталась, или даже что я видела, как ты подсыпаешь ей семена. Я надеялась, что после этого мисс Кристи тебя исключит, а мне не придется больше волноваться, что ты меня отсюда выживешь.

Луиза молчала, и Ида торопливо продолжила:

– Я думала, ты даже будешь рада, потому что ты ведь так хочешь уехать из школы.

– Уехать – да, – сказала Луиза. – Но не сесть в тюрьму.

– Я не все до конца продумала, – призналась Ида.

– То есть одна фляга была отравлена? – спросила Луиза.

– Нет, – сказала Ида. – Я ничего не добавляла в воду. Я подсыпала ей семена в чай за завтраком. Вернее, я подсыпала их в свой чай, а потом столкнулась с ней и поменялась чашками. В воде бы чувствовался привкус.

Луиза вздернула бровь:

– А сразу после этого объявили тревогу?

– Да.

– И почему же ты передумала и не стала обвинять меня?

– Ну, все как-то пошло не так, как я думала. – Ида серьезно взглянула на Луизу и решилась сделать самое рискованное признание из всех: – Я уже больше не хотела, чтоб тебя исключили. Честно говоря, я бы предпочла, чтобы ты осталась.

– Как трогательно, – сказала Луиза.

– Ты должна понять, – ответила Ида, – я ведь знала, на что ты способна. Ты вытолкнула Эйприл из окна! Ты сломала ей руку!

– А, это, – небрежно отозвалась Луиза. – Окно было на первом этаже.

– Что?

– Окно было на первом этаже, – терпеливо повторила Луиза. – Она просто неловко упала и сломала запястье, дура набитая. Но ты же знаешь, как в школах распускают сплетни. Я вдруг оказалась чуть ли не убийцей.

– Почему ты не сказала мне про первый этаж? – спросила Ида. – Я тебя боялась до смерти!

Луиза посмотрела на нее как на идиотку:

– Понятное дело. Я этого и добивалась.

– Луиза, – чопорно произнесла Ида, – это было не очень красиво с твоей стороны.

Луиза холодно смотрела ей в глаза, пока Ида не вспомнила весь предыдущий разговор.

– Ладно, ладно, – сказала она наконец.

– Но я так и не поняла, как ты остальных-то заставила биться в конвульсиях? – спросила Луиза после паузы.

– Не думаю, что это я. Не представляю, как бы это могло произойти. – И, видя выражение лица Луизы: – Клянусь, я ничего не делала остальным!

– Врачи ведь должны были всех проверить на отравление, да? – сказала Луиза, откусывая кусок бутерброда. Ида удивлялась, что у нее еще есть аппетит, учитывая тему разговора, сама она свой бутерброд отложила. – Они же должны были об этом подумать? Скорей всего, нет никаких доказательств, что кого-то отравили.

– Говорю же, я растерла всего пару зерен, – сказала Ида.

– Почему же тогда Эйприл не выздоровела? Она должна была уже давно их переварить.

– Да. Кажется, она даже не выпила толком этот чай. И она выздоровела. Только потом опять заболела.

– Ты могла ее убить, – сказала Луиза. (Пауза.) – Я думаю, ты психопатка, Ида.

Ида задумалась.

– Это возможно. Но мне очень плохо от того, что я сделала, это, наверное, значит, что я не окончательная психопатка. – «Наполовину сирота, – подумала она. – Наполовину психопатка». – Я собираюсь все рассказать мисс Кристи. А она пусть расскажет врачам. И полиции. Я бы раньше рассказала, но я была уверена, что бобовник ни при чем. Но теперь они все равно всё узнают.

Она встала и направилась к двери, но Луиза остановила ее:

– Подожди!

Ида застыла на месте.

Луиза сказала:

– Они ничего не докажут.

– Я все равно собираюсь им рассказать. Я сойду с ума, если буду и дальше держать это в секрете.

– Думаю, надо подождать, – сказала Луиза. – Твоя жизнь будет кончена. И из-за чего? Из-за того, что ты подсыпала пару семян в чай Эйприл Стивенс?

– Ну ты же сказала, что я могла ее убить.

– Но не убила же? И ты сама говоришь, что остальным ничего не делала. Так какой смысл сейчас признаваться?

– Может, мне станет легче, – сказала Ида. Теперь, когда она наконец во всем созналась, паника, которую она держала в узде последние месяцы, охватила ее целиком. Она едва могла дышать от ужаса.

– Не станет, – сказала Луиза. – Тебя исключат, возможно, арестуют, и ты окажешься или в каталажке, или дома с матерью, а все останутся такими же больными, как сейчас.

– Я думала, ты хочешь, чтоб меня здесь не было, – сказала Ида.

– Это было сто лет назад, – ответила Луиза. – До того, как я обнаружила, какая ты прикольная. Не порть впечатление.

Она прикончила бутерброд и развернула шоколадку. Потом мотнула головой в сторону незаконченного ужина Иды:

– Ты это будешь? Если нет, давай сюда. Такое непривычное ощущение – еда, которая не воняет гнилой рыбой.

Ида почти не слушала. В ее теле рождалось какое-то странное возбуждение, не дававшее ей оставаться в покое. Как будто тысяча крошечных тварей ползали у нее под кожей.

И тут случилось нечто странное: правое плечо дрогнуло, рука дернулась вперед, сама по себе.

Она встретилась глазами с Луизой. Та замерла и смотрела на нее не отрываясь.

– Ты нарочно? – спросила она.

Ида покачала головой. Рука снова дернулась.

– Только не это, – прошептала Ида.

Через некоторое время Ида и сама узнала, каково это – когда тело перестает тебя слушаться. Судорога обычно сводила правую руку, но иногда присоединялась левая, и пару раз одна нога тоже начинала дергаться. Ощущение было крайне неприятное. Иногда конечность начинала дергаться без всякого предупреждения, как будто она одержима духами, но бывало и так, что она чувствовала нарастающее напряжение, тревогу, которая бурлит прямо под кожей, и это ощущение усиливалось, пока не становилось невыносимым и наконец не разрешалось внезапным дерганьем. Постоянно сдерживать руки и ноги было трудно, и чем упорнее она старалась подавить судороги, тем более бурными и частыми они становились. Холод тоже не помогал – от него руки и ноги коченели. Теперь, когда стало еще холоднее, все они подражали Виктории, и большинство девочек носили по два свитера сразу.

– Что со мной? – в отчаянье спросила Ида Луизу, уронив стопку книг посреди внутреннего двора, когда рука снова задергалась.

– Не знаю, – сказала Луиза, подбирая рассыпавшиеся книги. – Что-то весьма занятное.

– Я даже писать нормально иногда не могу. Не могу толком следить за тем, что происходит на занятиях.

– Ну, тут ты немного теряешь, – сказала Луиза.

– Вдруг мисс Кристи решит отослать меня домой?

Мисс Кристи уже звонила накануне ее матери, но, к счастью, той не оказалось дома. Ида понятия не имела, как отреагирует мать, она вроде бы полностью умыла руки, так что, возможно, странное заболевание дочери не вызовет у нее никакого интереса. В лучшем случае она решит, что Ида притворяется.

– Ну, она же остальных не отослала, – сказала Луиза. – Положительный результат в том, – она быстро оглянулась, проверяя, не услышит ли ее кто-нибудь еще, – что тебя в этом теперь обвинять не станут. Ты же вряд ли отравила сама себя, правда?

– Наверное, – сказала Ида.

– Хотя это было бы отличное прикрытие, – задумчиво сказала Луиза, – угрохать Эйприл, а потом притвориться, что и сама пала жертвой.

– Я не пыталась ее «угрохать»! – сказала Ида и обиженно добавила: – И я не притворяюсь.

– Ну прости, что переоцениваю твои криминальные наклонности, – сказала Луиза. – Ты же пыталась навесить на меня убийство.

– Не убийство!

– Короче, – сказала Луиза, – если ты действительно не притворяешься, сюжет закручивается еще сильнее.

Она протянула Иде стопку ее книг, но, увидев, что рука у той снова дергается, передумала и сунула себе под мышку. С видом Пуаро, размышляющего над особо любопытным делом, она сказала:

– Если ты не притворяешься и если ты никак не воздействовала ни на кого, кроме Эйприл, остается вопрос…

Повисла долгая драматическая пауза. Ида терпеливо ждала.

– Кто тогда? – сказала Луиза.

На следующий день мисс Кристи отвезла Иду в больницу вместе с тремя девочками из младшей школы, у которых тоже появились симптомы: у одной – стойкий тремор в правой руке, у двух других – периодическое подергивание конечностей, как у Иды. Мисс Кристи посадила девочку с тремором на переднее сиденье, вероятно решив, что она будет меньше всего отвлекать внимание. Ида с двумя другими втиснулись на заднее сиденье. Извилистые, в рытвинах дороги делу не помогали, и чем больше кто-нибудь один из них дергался, тем сильнее конечности остальных дергались в ответ, так что мисс Кристи, наблюдавшей за ними в зеркало заднего вида, должно быть, казалось, что они на заднем сиденье изображают «Триллер» Майкла Джексона.

– У тебя внезапно началось? – спросила одна из девочек у Иды, когда они подъезжали к окраине Истборна.

– Ага.

– У меня тоже. На математике. Я сначала думала, это потому что меня вымотали квадратные уравнения, но потом оно начиналось и прекращалось весь день. Как ты думаешь, нас отравили?

– Нет, – сказала Ида, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно. Младшие девочки явно обращались к ней с почтением, и ее это нервировало.

Девочка с другой стороны от Иды посмотрела на нее тревожным взглядом.

– Представляешь, некоторые говорят, что мы притворяемся, – сказала она. – Но я же правда не могу это прекратить. – На этих словах рука у нее опять задергалась, и она чуть не расплакалась.

– Я понимаю, – сказала Ида. – Никто не думает, что вы притворяетесь.

– Еще как думают. Барбара Бриджес рассказала всем…

– Барбара Бриджес пусть идет в задницу, – тихо, чтобы не услышала мисс Кристи, ответила Ида.

Девочки нервно захихикали. Девочка с тремором на переднем сиденье вывернула шею, пытаясь услышать, что они говорят.

– Все будет хорошо, – сказала им всем Ида, хотя, если подумать, опыт говорил об обратном.

В больнице их направили в неврологическое отделение на третий этаж, а там посадили ждать в коридоре. Девочки сели рядком на стулья, периодически подергиваясь, с одной стороны от них сидела мисс Кристи. По крайней мере, в неврологическом отделении они не смотрятся так дико, подумала Ида, здесь у всех так или иначе тело отказывается нормально функционировать. Но больницы она ненавидела – они напоминали ей о долгих месяцах, когда она думала, что мать умирает.

Пришла медсестра и стала по очереди отводить девочек в бокс для забора крови. По ходу дела выяснилось, что в одиночку не справиться, так что одна сестра удерживала руку пациентки, пока другая управлялась с иглой.

Потом они снова ждали.

Ида понимала, что Анжела и другие госпитализированные девочки где-то близко, и думала, можно ли сходить их проведать. Софи выцыганила у нее обещание попытаться у них что-нибудь узнать, раз уж она окажется в больнице.

– Мисс Кристи, – сказала наконец Ида, – можно я схожу навещу Анжелу, пока мы здесь?

– Боюсь, что нет, – ответила мисс Кристи. – Мы не можем вас отпустить слоняться по больнице, и потом, девочкам в отделении нельзя возбуждаться, а то у них рецидив случится.

Иде до сих пор не приходило в голову, что ее присутствие может кого-нибудь возбудить с риском для здоровья, но с мисс Кристи спорить она не решилась.

Наконец появился молодой врач. Иде показалось, что он выглядит усталым. Интересно, подумала она, это наши девочки и их странная хворь его так умотали? Она обратила внимание, что нос у него слегка асимметричен, как будто когда-то давно он был сломан. Для мужчины это несущественно, подумала она, так он только интереснее выглядит. А для девочки было бы существенно.

– Я доктор Холливелл, – сказал он. – Кто первый?

После короткого замешательства, поскольку никто не рвался, Ида сказала:

– Я.

– Отлично. – Врач устало улыбнулся ей.

Он повел ее по коридору, завернул за угол и впустил в комнату, которая казалась чем-то вроде зала заседаний. Когда он придержал дверь, пропуская ее вперед, Ида заметила, что он внимательно следит за ее походкой. Ей тут же стало неловко. Она была почти уверена, что шагает нормально, – по крайней мере, нога никаких фокусов не выделывает.

В углу комнаты на стуле сидел еще один доктор – с кислым выражением лица, немного постарше доктора Холливелла, румяный блондин.

– Это мой коллега, доктор Леман, – сказал доктор Холливелл. – Он тоже будет присутствовать при осмотре.

Доктор Леман издал неопределенный звук; если бы Иде надо было этот звук описать, она сказала бы, что он фыркнул.

– Прости, что мы в зале заседаний, – сказал доктор Холливелл. – В смотровой непредсказуемая труба. По ней идет горячая вода, и мы опасаемся, что если ее прорвет, мы окажемся слегка проваренными. Так. Ида, можешь пройти с-пятки-на-носок? – Он показал, что имеет в виду, пройдя по невидимой прямой линии.

Чувствуя себя еще более неловко, Ида повторила его движения.

– Ага, – сказал он. – Садись, пожалуйста. – Он прислонился к столу, стоя лицом к ней. – Можешь описать то подергивание, которое у тебя происходит?

– В основном в правой руке, – сказала Ида. – Иногда в левой тоже. А бывает, что одна нога еще дергается.

– Ты когда-нибудь из-за этого падала?

– Нет.

Он повернулся к коллеге:

– Интересно, правда, Леман? Телесный компенсаторный механизм. – Иде он сказал: – Есть ли у этих судорог какой-нибудь распорядок? Когда они случаются – когда ты спокойно сидишь, или когда лежишь в кровати, или когда двигаешься или что-то делаешь?

– Мне не кажется, что распорядок есть, – сказала Ида. – Они происходят когда угодно, иногда – когда я двигаюсь, иногда – когда сижу. Я вообще не могу их предвидеть.

Доктор Холливелл снова взглянул на коллегу:

– Мультифокальные, вариабельные и непоследовательные. Вам не кажется маловероятным, что очаги одновременно в стволе, спинном мозге и коре?

– Ничего не доказывает, – сказал второй врач.

Доктор Холливелл достал из кармана диагностический фонарик. Он посветил Иде в глаза, попросил ее проследить взглядом за движением его пальца и быстро посмотреть между двумя поднятыми пальцами. Потом он попросил ее протянуть руку и дотронуться до его пальца, затем прикоснуться пальцем к носу. Этот маневр по его просьбе она совершила несколько раз. Иде все это удалось без труда, и она была довольна собой, когда он сказал «хорошо».

– Можешь вытянуть вперед правую руку? – попросил доктор Холливелл.

Ида вытянула. Доктор Холливелл осторожно дотронулся до кончиков ее пальцев. Рука Иды тут же резко дернулась.

Доктор кивнул.

Идина рука продолжала дергаться, и она попыталась схватить ее другой рукой. Но доктор Холливелл сказал:

– Не пытайся ее удержать. Но я хочу, чтобы мы кое-что попробовали. На той руке, которая дергается, можешь соединить в колечко большой и указательный пальцы? Ага, хорошо. Да, вот так. Можешь это сделать пять раз подряд? Сосредоточься, чтобы все получилось правильно. Ага, а теперь повторяй эти движения за мной.

Ида старалась следовать его указаниям как можно точнее. Примерно спустя минуту, словно по волшебству, ее рука перестала дергаться, как будто кто-то отключил неисправную деталь механизма.

Она уставилась на доктора Холливелла:

– Как вы это сделали?

Он не дал прямого ответа. Вместо этого он с задумчивым видом сказал:

– А вообще ты себя нормально чувствуешь, если не считать этих приступов?

Ида сказала, что да.

– Хорошо. – Он кивнул и замолчал.

– Надо ей тоже сделать ЭЭГ, – сказал второй врач.

– Нет никакой необходимости, – ответил доктор Холливелл.

Ида не знала точно, что такое ЭЭГ, но сомневалась, что оно ей понравится.

– Рис меня поддержит, – сказал второй врач.

– Да ладно, – сказал доктор Холливелл. – Он не хочет одобрить КТ, которое нам действительно нужно, но, по-вашему, готов одобрить сколько угодно бессмысленных ЭЭГ?

– Может, он ценит мои соображения, – сказал второй врач.

– Это вряд ли, – ответил доктор Холливелл.

Они, казалось, забыли, что Ида все еще тут.

– А что со мной такое? – сказала она, опасаясь, что прием вот-вот окончится и она не получит вообще никакой ценной информации.

Доктор Холливелл оглянулся на нее и, видимо, сосредоточился.

– Мы пока не знаем, – сказал он более доверительным тоном и, увидев ужас в ее глазах, добавил: – Но я думаю, что все будет нормально.

«Думаете?» – ужаснулась про себя Ида.

Доктор Леман, судя по всему, тоже был не в восторге от изысканий доктора Холливелла, потому что снова фыркнул.

– Вы в порядке, доктор Леман? – спросил доктор Холливелл. – Вам, может, одноразовый платочек дать?

– А нас отравили? – выпалила Ида.

Доктор Холливелл нахмурился:

– Мне кажется, что это крайне маловероятно.

– Например, чем-нибудь вроде бобовника? – сказала Ида, потому что снявши голову…

Доктор нахмурился еще сильнее:

– Бобовник? Откуда такая идея?

– Ходили такие слухи, – сказала Ида.

– Ну, по крайней мере тут я могу тебя успокоить, – сказал доктор Холливелл. – Это не отравление бобовником.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Ида помялась.

– Но теоретически, – сказала она, – можно ли навредить человеку при помощи семян бобовника?

– О каком количестве семян теоретически идет речь?

Доктор Леман прокашлялся, но доктор Холливелл его проигнорировал.

– О четырех, – бодро ответила Ида и тут же уточнила: – Примерно. Трех-четырех. Просто если теоретически взять абстрактное число.

– Нет, – сказал доктор Холливелл. – Четыре семечка бобовника ни на кого особо не подействуют.

– Даже на человека уже не очень здорового? – почти прошептала Ида.

Доктор Холливелл по-прежнему хмурился.

– Бобовник содержит цитизин. Это алкалоид, который может нанести человеку некоторый вред. Но количество цитизина в четырех семенах очень невелико и в худшем случае приведет разве что к легкому поносу. – Он внимательно посмотрел на Иду: – Для теоретического сценария данные довольно конкретные.

– Ну вы же понимаете, слухи есть слухи, – сказала Ида. – Они обрастают подробностями, начинают жить собственной жизнью и все такое.

Доктор покачал головой:

– Я думаю, чтобы причинить вред, надо взять не меньше двадцати семян бобовника.

– Двадцати! – сказала Ида, испытывая невероятное облегчение. – Ну, понятно, что никто не будет подсовывать никому двадцать семян бобовника! В этом случае все уже на вкус будет заметно!

– М-да, – сказал доктор Холливелл с видом по-прежнему несколько недоуменным. – Ну, если у вас больше нет ботанических вопросов, мне, пожалуй, пора осматривать следующую пациентку.

Он проводил Иду туда, где ждали остальные, и пригласил на осмотр следующую девочку с дергающимися конечностями.

Как только она остановилась, тело ее окаменело, и она начала опрокидываться вперед. У доктора Холливелла, видимо, была отличная реакция – он успел рвануться к ней, подхватить и бережно опустить на пол. Ида, охваченная ужасом и любопытством, наблюдала, как девочка бешено дергается и бьется у его ног.

Доктор Холливелл держал ладонь под ее головой, чтобы она не стукнулась затылком о пол.

– Позвать медсестру на помощь? – спросила мисс Кристи. Голос ее звучал ровно, но Ида видела, что она сильно побледнела.

– Нет, справимся, – сказал доктор Холливелл. – Ее как зовут?

– Кайли.

– Кайли, – повторил доктор Холливелл погромче, обращаясь к девочке на полу. – У тебя судорога, но все будет нормально, ничего страшного.

Он взглянул на Иду и дернул подбородком в сторону ее запястья:

– Это «Касио»? С секундомером?

– Да.

– Можешь запустить?

Ида в недоумении выполнила просьбу. Потом все трое в молчании напряженно ждали, пока Кайли дергалась на полу, доктор Холливелл сидел рядом с ней на корточках и поддерживал ее голову в ладони, а Ида отсчитывала время.

Прошло три минуты, и судороги Кайли ослабли, а потом тело постепенно перестало биться. Глаза оставались плотно закрытыми, она часто дышала.

– Кайли, ты меня слышишь? – сказал доктор Холливелл.

Он осторожно убрал руку из-под ее головы и взял ее за запястье, чтобы посчитать пульс.

– Сколько времени прошло? – спросил он у Иды.

– Три минуты восемь секунд, – ответила Ида, взглянув на часы.

Он кивнул.

– Можешь перезапустить секундомер?

Ида перезапустила.

– Почему она не просыпается? – спросила одна из девочек дрожащим голосом.

– Проснется, – ответил врач. – Вы можете ей что-нибудь сказать, если хотите.

От этой мысли они застыли в испуге, но почти сразу девочка с тремором в руке выпалила:

– Кайли! Кого поцеловать, за кого выйти замуж, кого убить: Принс, Марк Тэтчер… и мистер Лэнгфилд из школы.

Врач слегка изогнул бровь. Мисс Кристи, к Идиному изумлению, ничего не сказала, по-прежнему не отводя глаз от Кайли.

Доктор Холливелл вытащил карманный фонарик и осторожно приподнял верхнее веко на одном глазу Кайли. Посветив ей в глаз, он выключил фонарик, и веки Кайли снова плотно закрылись, как только он их отпустил. Тогда доктор Холливелл взял ее руку и поднял над лицом. Рука казалась обмякшей. Он отпустил ее запястье, и рука упала, кисть легла возле головы.

– Это вы что делаете? – завороженно спросила Ида.

– Проверяю охранительную реакцию, – ответил он. – Видишь – ее рука упала, не задев лица. Это полезная информация. Говорит о том, что судороги вряд ли эпилептические. Сколько времени прошло, что там секундомер говорит?

– Две минуты, – сказала Ида. Ей нравилось выполнять эту важную функцию; она подумала – может, ей стать врачом? Ведь не поздно еще выбрать основными точные науки, школе-то, скорее всего, будет все равно. У доктора Холливелла она спросила: – Как она?

– Будет в порядке.

Теперь уже Иде не казалось, что следующий вопрос прозвучит слишком неуместно.

– Чтобы быть врачом, надо быть очень умным?

Доктор Холливелл быстро улыбнулся и подмигнул ей.

– Да боже упаси. – Встретившись взглядом с мисс Кристи, он тут же посерьезнел. – Она сейчас очнется.

И оказался прав – почти сразу же веки Кайли задергались. Она выглядела пришибленной и дезориентированной. Мисс Кристи осторожно помогла ей сесть.

– Все хорошо, Кайли, – сказала она. – Мы в больнице. Ты тут выкинула номер, но сейчас все в полном порядке.

Доктор Холливелл присел перед ней на корточки:

– Ты что-нибудь помнишь про свой припадок, Кайли?

Кайли нервно облизала губы и сглотнула.

– Я помню, как начала вставать, и тут все как будто опрокинулось.

– А когда лежала на полу – что-нибудь помнишь?

Вид у нее был неуверенный.

– Мне кажется, я слышала ваши голоса. И, по-моему, Сара говорила, что надо поцеловать Марка Тэтчера.

Доктор Холливелл кивнул. Вид у него снова был задумчивый. Повернувшись к Иде, он сказал:

– Если тебе интересно, это свидетельствует о вовлеченности обоих полушарий мозга без потери сознания. Кайли, ты как себя сейчас чувствуешь?

– Нормально, – сказала Кайли.

– Голова не болит?

– Да нет.

– Если тебе учительница поможет, сумеешь встать?

Кайли кивнула, и мисс Кристи помогла ей подняться. Встав, она пошатнулась, но мисс Кристи ее достаточно крепко обхватила, чтобы это не привело ни к каким последствиям.

– Я думаю, теперь можно пойти в зал и тебя осмотреть, если не возражаешь, – сказал доктор Холливелл и обратился к мисс Кристи: – Мисс, можете поприсутствовать при осмотре? Кайли, я попрошу сестру, чтобы она тебе где-нибудь раздобыла пакет сока. Надо сахар в крови поднять.

Все трое медленно удалились, причем Кайли все еще цеплялась за мисс Кристи. Ида и две девочки остались в пустом коридоре.

Некоторое время они сидели молча.

– С нами тоже так будет? – спросила девочка с тремором.

– Нет, – сказала Ида, неохотно принимая на себя роль мудрой старой совы. – И смотрите, она же в порядке. Мы видели, что все нормально.

– У моего дедушки рука так же тряслась, как у меня, – сказала девочка. – Все сильнее и сильнее, а потом он стал падать, все забывать, а потом умер. Это тянулось целую вечность и было ужасно.

– Да не умрешь ты, – сказала Ида.

Все снова замолчали. Ида заставила себя покровительственно похлопать девочку по коленке. После этого, решив, что выполнила свой долг, она позволила себе отвлечься.

– Давайте поиграем в «Я вижу что-то», пока ждем? – сказала вторая младшеклассница.

Ида оглядела аскетичный, практически пустой коридор без особого энтузиазма.

– Мне кажется, здесь особо не на что смотреть.

– Давайте, может, почитаем друг другу наизусть любимые стихи? – сказала вторая девочка с горящими глазами.

– Ну давайте, – ответила Ида, внутренне содрогаясь. Тут ей пришла в голову гениальная идея. – Только мне нужно в туалет. Можете сказать мисс Кристи, если она раньше меня вернется, что я пошла искать туалет?

– Уборную, – машинально уточнила девочка.

Но Ида уже отошла и почти их не слышала, она быстро двинулась вдоль коридора, завернула за угол, и теперь они не могли ее видеть. На самом деле ей не нужно было в туалет, и она подумала, что раз мисс Кристи над ней не нависает, а у нее самой есть благовидный предлог для изучения местности, можно все-таки поискать палату, где лежит Анжела и остальные девочки. Помахать им рукой и постараться вернуться раньше мисс Кристи.

Она прошла мимо поста медсестры, мимо палат, где было много пожилых мужчин, и увидела, что остается еще только одна палата. Ида осторожно просунула голову в дверь.

Только одна койка была занята, и на ней с закрытыми глазами лежала девочка. Бросив на нее взгляд, Ида увидела, что она худая, бледная, с кислородной маской на лице, из пакета с прозрачной жидкостью тянулась пластиковая трубка, исчезающая под повязкой на руке. Из воротника ее больничной пижамы высовывались разноцветные проводки, которые тянулись к монитору на тележке, стоявшей у койки.

В кресле рядом полулежала женщина – видимо, мама этой девочки. При появлении Иды она взглянула на нее, осмотрела школьную форму и сказала:

– Здравствуй. Ты подруга Дианы?

Только теперь Ида поняла, чья это палата.

– Да, – сказала она, а что еще можно было сказать. – Мы одноклассницы.

Девочка, не похожая на Диану, издала слабый горловой звук, не открывая глаз. Кисть руки разжалась, сжалась снова и застыла в полуоткрытом состоянии, слабо шевелясь на простыне. Мать нежно взяла ее руку в свою, поцеловала и отпустила. Пальцы Дианы остались полусжатыми, как клешня, в том же положении.

– Как она? – спросила Ида, хотя особого смысла спрашивать не было.

Мать Дианы посмотрела на нее с таким бездонным отчаянием, что Ида поняла – этого она никогда не забудет.

– Как видишь, – сказала она.

Ида не знала, что на это можно еще сказать, но в конечном счете отвечать ей и не пришлось, потому что Диана издала жуткий звук, как будто ее выворачивало, ее тело скрутило. Глаза открылись, дикие, безумные; Ида неосознанно представила себе понесшую лошадь. Потом Диану вырвало в маску, раздалось бульканье и хрип.

Мать Дианы уже вскочила, сдирая кислородную маску и поворачивая девочку на бок.

– Позови медсестру! – крикнула она.

Ида бросилась из палаты. Сестры услышали крик матери раньше, чем Ида добежала до поста, и одна из них уже направлялась ей навстречу.

– Диана, – сказала Ида, запыхавшись. – По-моему, она задыхается.

Сестра бросилась к палате Дианы, Ида двинулась за ней вслед и снова остановилась в дверном проеме. Сестра просунула в рот Дианы длинную пластиковую трубку. Губы у Дианы были синеватыми. Раздавались всасывающие и чавкающие звуки. Мама Дианы стояла в стороне, стиснув ладони так, что они побелели.

Сестра повернула рукоятку на бачке, который висел на стене, и звуки прекратились. Она осторожно вытащила трубку отсоса изо рта Дианы.

– Опять задыхалась. Теперь все в порядке, – сказала она Дианиной маме. – Принесу чистую кислородную маску и попрошу доктора, чтобы взглянул.

Мама Дианы напряженно кивнула. Она убрала волосы дочери с ее бледного лба, склонилась и поцеловала ее. Губы Дианы постепенно приобретали нормальный цвет, глаза снова были закрыты.

– Все в порядке, солнышко, – сказала ее мама почти неслышно. – Все хорошо. Мама тут.

Она подняла голову и увидела Иду, которая по-прежнему неподвижно стояла в дверях.

– Спасибо за помощь, – сказала она.

Ида только кивнула. Она понимала, что надо уходить, но пошевелиться ей почему-то было тяжело. На мгновение она обеспокоилась, что сейчас упадет и забьется, как остальные девочки, но тут ей на плечо легла авторитетная ладонь.

– Давай оставим Диану с мамой в покое, – сказала у нее за спиной мисс Кристи. – А с вами, Джоанна, я увижусь завтра.

Миссис Фулбрук кивнула, не отводя глаз от дочери.

Мисс Кристи с Идой вернулись к девочкам в молчании. Ида предполагала, что мисс Кристи собирается с силами, чтобы расчихвостить ее как следует, но когда они подходили к последнему повороту коридора, та сказала:

– Будет хорошо, если ты никому в школе про это рассказывать не станешь.

– Хорошо, – кивнула Ида. Держать тайны при себе – это она умела. – Она поправится?

Ида рассчитывала, что мисс Кристи ее как-то ободрит, пусть и не очень убедительно. Но мисс Кристи без всякой обычной своей уверенности только и сказала:

– Не знаю.

– Работаем как всегда, – напоминала мисс Кристи учителям во время утренних собраний.

Теперь каждое утро начиналось с собрания в актовом зале, на котором мисс Кристи и классные руководители докладывали о здоровье заболевших девочек, обсуждали бюллетени от врачей и Агентства по гигиене окружающей среды. Мисс Кристи начинала и заканчивала каждое такое сборище напоминанием, что уроки должны проходить как обычно и надо по возможности обеспечить нормальную обстановку и привычный режим для оставшихся учениц.

– Мы можем и должны продолжать. Закрываться не будем, – сказала она в ответ на вопрос Труди, как можно делать вид, что ничего не происходит.

Некоторые родители уже забрали своих дочерей, и в школе оставалась только треть учениц. Восемь девочек все еще были в больнице, пятнадцать школьниц из всех классов, от младших до выпускного, страдали от непроизвольных движений и подергиваний.

Можно было только дивиться отваге мисс Кристи. Элинор думала: наверное, она, как и я, боится, что если школа закроется сейчас, то больше уже не откроется.

За оградой всю неделю толпились журналисты. История уже попала в национальную прессу.

– Напоминает осаду Митилен, – сказала Вера таким тоном, будто присутствовала там лично.

– Светоний, – кивнула Элинор, чтобы сделать ей приятное.

– Старый пустозвон, – отозвалась Вера. – Как ни относись к Ливию, он хотя бы лишних слов не тратит.

Полицейские по большей части сдерживали напор журналистов, но время от времени какой-нибудь предприимчивый репортер умудрялся пролезть на территорию школы. Редакторы газет быстро сообразили, что надо посылать женщин – журналистки меньше выделялись среди учительниц. Мисс Кристи напоминала всем ученицам, что не следует разговаривать с прессой и нужно немедленно сообщать, если заметишь в школе кого-то незнакомого, но девочки и в лучшие времена не умели и не хотели следовать инструкциям. Кроме того, общая суматоха совершенно выбила их из колеи.

– Кто-то из них наверняка поговорит с журналистами, – сказала Элинор. – Слишком большое искушение.

– Меня больше волнуют наши словесницы, – ответила Вера. – Труди и Линда наверняка мечтают увидеть свои имена в печати. И этот ваш ухажер. Он ведь репортер?

– Он не мой ухажер, – сказала Элинор.

– Уже нет, – согласилась Вера, – но он наверняка здесь рыскает, верно? Надеется взять комментарий?

– Да, наверняка, – сказала Элинор.

На этой неделе она уже получила от Энтони три сообщения, в которых он просил перезвонить ему или написать. Последнее послание, полученное с утренней почтой, особенно встревожило и рассердило ее.

Дорогая Элинор, – писал он. – Пожалуйста, позволь мне сказать тебе еще раз, лично, как я раскаиваюсь. Я был слаб и глуп. Ты не заслужила такого отношения. Дай мне возможность искупить свою вину. Э.

Сейчас ей казалось невозможным и унизительным, что она могла верить хоть одному его слову. Должно быть, тогда ей очень хотелось ему верить, вот в чем дело. Она скомкала записку и швырнула ее в мусорную корзину возле стойки. Потом вынула ее оттуда и положила в карман, испугавшись, что кто-то сможет это прочитать.

И стоило ей вспомнить о лживых мужчинах, как тут же появился Мэтью – пришел за своей почтой. Увидев ее, он покраснел. Элинор в основном удавалось не оставаться с ним наедине после дня открытых дверей, она старалась не замечать отчаянных взглядов, которыми он пытался привлечь ее внимание.

– Элинор, – сказал он.

– Привет, – ответила она, комкая в кармане записку от Энтони.

– Я хотел извиниться, – произнес он после небольшого колебания.

И этот туда же, подумала она.

– Я хотел сказать, что подаю заявление об уходе. Вот. – Он сунул руку в карман и протянул ей лист бумаги. – Иду отдать заявление мисс Кристи.

Ох уж эти мужчины с их письмами, подумала Элинор и сказала, не взяв листок:

– Не думаю, что в этом есть необходимость.

– Конечно, есть. Я не могу требовать, чтобы вы меня покрывали. Очень любезно с вашей стороны, что вы ничего не сказали мисс Кристи. Так хотя бы я уйду, а не буду уволен. Спасибо вам за это.

– И чем вы займетесь? – спросила Элинор. – Попробуете провернуть тот же фокус в другой школе?

– Нет, – ответил он, пытаясь держаться непринужденного тона. – Не думаю, что мне во второй раз это удастся.

– Так вам и в первый не удалось, – напомнила она.

Он скорбно улыбнулся.

– Я хотел бы рассказать вам свою историю целиком. Если вы согласитесь меня выслушать. Когда я уволюсь, может быть? Я бы лучше рассказал все, когда уволюсь, и тогда вам не придется больше никогда со мной встречаться. Я останусь здесь до конца триместра, чтобы не ставить мисс Кристи в затруднительное положение. Ведь так будет лучше, правда?

– Думаю, да, – сказала она и добавила вопреки собственным намерениям: – Эта история покажет вас в лучшем свете, чем то, что я уже знаю?

Он сник.

– Да нет, честно говоря. Все еще хуже. – Он пристально смотрел на нее. – Но я все равно хочу рассказать вам. Если вы позволите.

– Можете с тем же успехом рассказать сейчас.

– Не думаю. Дело в том, Элинор… – Он остановился. – Дело в том, что как-то раз, не так уж давно, я совершил нечто ужасное. Именно это я и должен рассказать. Я сделал то, что нельзя исправить. Как бы сильно я этого ни желал. Потому что если бы не это, я бы попросил вас…

Он снова замолчал.

Элинор, нахмурившись, ждала продолжения.

Но когда он снова заговорил, то сказал только:

– В конце триместра я уеду отсюда. И после этого мы сможем… Возможно, я сумею рассказать вам все.

Хлопнула дверь, появилась Линда. Элинор и Мэтью оба вздрогнули. Элинор с раздражением почувствовала, что краснеет.

– Надеюсь, я не помешала! – сказала Линда весело.

Черт бы ее побрал.

– Разве только вы считаете получение почты подозрительным занятием, – сказала Элинор с необычной для нее резкостью.

Она почувствовала на себе взгляд Мэтью. Он произнес:

– Мне пора. У меня еще до урока встреча с мисс Кристи.

Когда за ним закрылась дверь, Линда спросила:

– Что это он так заторопился? Как вы считаете, Элинор, он интересный мужчина? Сначала мне так не показалось, но теперь я вижу, что он по-своему ничего, болезненная красота умирающего поэта, вроде Китса. Мне кажется, что я в него влюбилась, и Труди, кажется, тоже. Так что у нас получается любовный многоугольник, особенно если вы тоже по нему страдаете.

Она вызывающе посмотрела на Элинор.

– Я – нет, – сказала Элинор. – Он весь ваш. А мне пора идти готовиться к уроку, у меня сегодня класс делает доклады по разведению овец в Новой Зеландии.

– Какая интересная жизнь, – сказала Линда без особого сарказма.

После урока по разведению овец у Элинор было окно, и очень кстати – требовалось время, чтобы прийти в себя после этих докладов. Она шла по непривычно пустому Двору, когда кто-то вдруг отделился от стены и вышел из тени ей навстречу.

– Элинор!

К ее ужасу, это оказался Энтони. Почему-то в костюме и с папкой под мышкой.

– Я притворился, что я из Агентства по гигиене окружающей среды, – сказал он, подойдя и беря ее под локоть. – С папкой в руках можно пройти куда угодно!

Казалось, что он чрезвычайно доволен собой и ожидает от Элинор поздравлений.

– Ты не должен здесь находиться.

– Тем не менее я здесь.

Он потянул ее к стене, так они были меньше на виду.

Она сказала:

– Энтони, ты должен уйти. Это незаконное проникновение на территорию школы.

– А как еще я мог с тобой поговорить? Ты не отвечала на мои письма.

«Письма?» – удивилась про себя Элинор. Записки, в лучшем случае. Вслух она произнесла:

– Ты же знаешь, что я тебе ничего не расскажу.

– Я скучаю по тебе, – решительно заявил он.

– Энтони, не валяй дурака. Вовсе ты не скучаешь.

– Расскажи мне, что здесь происходит. Кто-то намеренно пытался причинить вред этим девочкам? Элинор, – продолжал он возбужденно, – ты же знаешь, что здесь что-то не так. Ты знаешь. А публика не имела бы об этом ни малейшего представления, если бы я не напечатал первую статью. А теперь все пытаются что-то выведать.

Она молча смотрела на него. Ее пробрал холод, она была без пальто, хоть и надела самый теплый кардиган. Элинор начинала стучать зубами, но он этого не замечал.

– Я просто стараюсь докопаться до правды. Это то, что мы делаем. Освещаем самые темные закоулки.

– Как у тебя это благородно звучит.

– Так это на самом деле благородно. Слушай, я знаю, что у тебя не осталось ко мне уважения, но уважай хотя бы мою работу. Я не многим в жизни дорожу, но это мне дорого. Я стараюсь делать свое дело, и делать хорошо. Люди имеют право знать, что здесь происходит. А полицейские и врачи ничего им не говорят. Помоги мне, Элинор! Когда-то тебе была важна правда.

Какая низость говорить ей такое. Хотя да, когда-то ей важна была правда. Возможно, именно он избавил ее от этой иллюзии. Она подумала про Мэтью.

Энтони все еще смотрел на нее. Вероятно, он рассчитывал растрогать ее своей речью, но никакой растроганности она не чувствовала – только усталость и раздражение.

– Уйди, пожалуйста, – сказала она, – а то все подумают, что это я тебя сюда впустила. И что разговаривала с тобой.

– Ты разговариваешь со мной.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Источник останется анонимным, конечно же. Никто не узнает, что это ты.

Она увидела, как он весь подобрался перед последней атакой.

– Мы с тобой хотим одного и того же, Элинор. Помочь этим девочкам.

– У нас разные представления на этот счет, – сказала она. – Уходи, а то я сообщу полицейским и мисс Кристи, что ты здесь.

Она повернулась и пошла прочь, но он поймал ее за руку:

– Подожди, пожалуйста.

Она стряхнула его руку.

– Уходи, Энтони.

– Тут все в порядке? – К ним направлялся Мэтью.

Господи, только этого не хватало, подумала Элинор. Она была не в настроении для рыцарской галантности.

– Все хорошо, – ответила она. – Это журналист, пробрался на территорию школы. Но он обещал, что сейчас уйдет.

– Энтони Маршалл, – представился Энтони. И протянул руку.

Мэтью руку не принял.

– Вы найдете выход? Давайте я вас провожу.

Элинор наблюдала, как мужчины меряют друг друга взглядами.

Энтони сообщил светским тоном:

– Мы с Элинор были помолвлены.

Сволочь.

Глаза Мэтью расширились.

– Это было давно, – сказала Элинор.

– Не очень давно, – возразил Энтони.

– Достаточно давно.

– Тем более вы должны уйти, если она вас об этом попросила, – заключил Мэтью.

– Или что? – спросил Энтони.

Она вмешалась:

– Мэтью, пожалуйста, позовите полицейского, который дежурит в вестибюле.

– Не стоит, я уже ухожу, – сказал Энтони. – Но подумай о том, что я тебе сказал, Элинор. У тебя есть мой телефон.

Он повернулся и пошел прочь по Двору, к главному зданию, все еще сжимая в руках свою нелепую папку.

– Надо немедленно сообщить мисс Кристи, – сказала Элинор, когда он исчез.

– Элинор, он действительно был вашим женихом? – спросил Мэтью.

Она вздохнула:

– Да, был.

– Но он не кажется… – начал Мэтью. – Совершенно очевидно, что он вас не стоил.

Элинор невольно рассмеялась.

– Да, это правда. – Поколебавшись, она добавила: – Кажется, я говорила вам, что он меня бросил. Это не совсем так. На самом деле это я его бросила, но только когда узнала, что он женат и совершенно не собирается уходить от жены. Не то чтобы я этого требовала. Я вообще не понимаю, чего он от меня хотел. Ясно же было, что рано или поздно я все узнаю.

Унижение не выветрилось с годами. Наконец она решилась встретиться взглядом с Мэтью. Он смотрел на нее с пониманием.

– Я думаю, он любил вас. Даже если и был придурком.

– О, в этом я очень сомневаюсь, – сказала Элинор, все еще смущенная воспоминанием.

– Я не нахожу это неправдоподобным, – сказал он мягко. – Что кто-то мог полюбить вас.

Она снова отвела взгляд.

После паузы он сообщил:

– Я подал заявление.

Она испытала облегчение от того, что он сменил тему.

– И что сказала мисс Кристи?

– Она была не очень довольна, ей ведь снова придется еще кого-то нанимать. Но теперь у нее больше времени, чем в прошлый раз, чтобы подыскать учителя.

– А какую причину вы назвали?

– По личным причинам.

Элинор слегка улыбнулась.

– Это, конечно, ее убедило.

– Нет. – Мэтью тоже слегка улыбнулся. – Но я все равно уеду в конце триместра. Куда-нибудь в Брайтон. Недалеко отсюда. И, может быть, мы могли бы продолжать общаться. Если вы не против.

– Хорошо, – сказала она. Возможно, она и правда не против.

Она хотела сказать еще что-то, но тут двери главного здания распахнулись и к ним направились полицейские – сержант и констебль. Элинор показалось, что они двигаются необычайно целеустремленно. Сначала она решила, что они хотят расспросить их об Энтони. Она до такой степени была в этом уверена, что не сразу поняла, что на самом деле говорит сержант. А говорил он следующее:

– Мэтью Лэнгфилд, вы находитесь под арестом по подозрению в том, что подсыпали яд или вредные вещества, подвергая опасности жизнь или нанося тяжкий вред здоровью, в нарушение параграфа 23 Акта о преступлениях против личности 1861 года.

Сержант схватил Мэтью за руку и развернул его спиной, чтобы надеть наручники.

– Что? – сказал Мэтью. – Я ничего не сделал. О чем вы говорите?

Сержант защелкнул наручники.

– Вы не обязаны говорить ничего, что не хотите сказать, но все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.

– Здесь какая-то ошибка, – сказала Элинор.

– Послушайте, – произнес Мэтью, – послушайте. Я ничего не сделал.

– У всех больных девочек положительный тест на таллий, – пояснил констебль. – Это очень ядовитое вещество.

– Яд? – переспросила Элинор. – Но это невозможно.

– Увы, – ответил сержант, хотя он вовсе не казался огорченным. – А у мистера Лэнгфилда в комнате мы нашли крысиный яд. Старого образца, в нем есть таллий.

Элинор смотрела на Мэтью с ужасом. Мэтью сказал:

– Это не мое. Правда.

Сержант фыркнул:

– Наверняка Мэри Энн Коттон[13] так же говорила про чайник с мышьяком.

– Но это правда! – воскликнул Мэтью. – Мы нашли жестянку над сценой, когда мы…

И тут Элинор вспомнила.

– Да, – сказала она взволнованно, – мы отложили ее, чтобы выбросить, но потом мне пришлось бежать к девочке, у которой случился припадок.

До нынешнего момента она не вспоминала об этом эпизоде.

– И как же яд оказался в вашей комнате? – спросил констебль.

– Я не знал, как от него избавиться, – сказал Мэтью. – Не хотел просто выбрасывать в мусорку, где его могли найти девочки. Я думал, надо как-то так его выкинуть, чтобы было безопасно. И поэтому я забрал жестянку к себе и совершенно о ней забыл.

– Очень удобно! – сказал констебль.

– Но это правда! – взмолился Мэтью.

– Это просто глупо, – рассудительно сказала Элинор. – Вы не можете серьезно подозревать мистера Лэнгфилда. Мы нашли этот яд, когда девочки уже были больны. И потом, зачем ему причинять вред девочкам?

– Я думаю, вы многого не знаете о мистере Лэнгфилде, – сказал сержант. – А то бы вы не торопились его покрывать.

– Я не покрываю его, – раздраженно отозвалась Элинор. – Я просто указываю вам, насколько маловероятно, что он кого-то отравил. У вас нет достаточных оснований для ареста.

– Любопытно, что отравления начались сразу после его прибытия, – сказал сержант. – Вы думаете, это совпадение?

– Да, я так думаю, – сказала Элинор.

– Мы тоже могли бы так подумать, – согласился сержант. – Но потом стали проверять здешних учителей. Просто мера предосторожности, сами понимаете. И тут наткнулись на кое-что интересное. – Он сделал паузу. – Вероятно, вам неизвестно, где был мистер Лэнгфилд до того, как явился сюда.

Элинор посмотрела на Мэтью, но он отвел взгляд. Его плечи поникли.

– В Лондоне? – попробовала угадать она.

– Нет, – ответил сержант. – Попробуйте еще раз.

– Пожалуйста, не надо, – тихо сказал Мэтью.

– Он был в тюрьме! – радостно объявил сержант.

Элинор похолодела.

– Не может быть, – сказала она. – Это ошибка.

Она снова посмотрела на Мэтью, и наконец он встретился с ней взглядом.

– Элинор, это не так ужасно, как кажется.

– Ах, простите, – ухмыльнулся сержант, – может, вы были на каникулах в тюрьме Ее Величества в Норидже? Три года? Вероятно, приобрели приятный загар?

Какой мерзкий тип, подумала Элинор.

Лицо Мэтью посерело. Он все еще смотрел на нее.

– Я хотел вам все рассказать, – сказал он.

– Да, – ответила она. – Где-то я уже это слышала.

– Так что видите, – продолжал сержант, – у нас имеется серия отравлений, которая началась после того, как в школе появился вышедший из тюрьмы преступник, выдающий себя за учителя. Лабораторные тесты показывают, что жертвы были отравлены таллием. Далее мы находим запас этого самого яда, запрещенного вещества, спрятанного в комнате этого человека. Можно понять наши подозрения.

– Я не причинял никакого вреда этим девочкам, – сказал Мэтью, но голос его звучал механически.

– Пошли, – сказал сержант, подхватывая его под локоть.

Мэтью бросил на Элинор последний отчаянный взгляд, и его увели.

После ареста Мэтью интерес к делам школы вознесся до небес. Толпа журналистов у ворот увеличилась вдвое, а об аресте в субботу утром сообщали все газеты. Элинор надеялась, что Мэтью не дают прессу. Заголовки были убийственные. Она подумала: как он там справляется?

Поздним утром она не выдержала и пошла к мисс Кристи спросить, нет ли новостей.

– Полиция отпустила его, – сказала мисс Кристи. – По крайней мере, пока. Он сейчас в пансионе в Саутхейвене, залег на дно. Я послала к нему мисс Мортон, чтобы отдать его вещи. Конечно, он не может вернуться в школу, независимо от того, снимут ли обвинение. – Она посмотрела в глаза Элинор. – Простите, я знаю, что он ваш друг.

– Я не очень-то хорошо его знала, как выяснилось, – сказала Элинор. Тут ей пришла в голову новая мысль: – А вы знали, что он сидел в тюрьме?

– Разумеется, нет, – сказала мисс Кристи. – Мы, конечно, были в отчаянном положении, но не настолько же. Я обычно предполагаю, что кандидаты на вакансию не являются преступниками, если они не убедили меня в обратном. Например, не совершили убийство прямо на моих глазах.

– О господи! – Элинор побледнела. – Это же не убийство? Он сидел не за убийство?

– Что за глупости, – сказала мисс Кристи. – Если хотите знать, он подделал завещание. И получил за это одиннадцать месяцев в тюрьме Ее Величества в Норидже. Это все, что мне сказали полицейские, но думаю, от прессы это долго скрывать не удастся.

Тут она заметила выражение лица Элинор.

– Да, довольно дерзкая авантюра. Никогда не подумаешь, что он на такое способен.

Прессе понадобился целый день, чтобы разнюхать все в подробностях, но в воскресенье утром большинство газет повествовали о тюремном заключении Мэтью. Мэтью Лэнгфилд, в то время тридцати трех лет от роду, проживавший на Парк-роуд в Норидже, был приговорен местным Королевским судом в феврале 1982 года к одиннадцати месяцам тюремного заключения за подделку завещания собственной матери. Согласно подделке, ее имущество совокупной стоимостью всего 7000 фунтов было поделено пополам между Мэтью и его братом.

Элинор читала газеты во время завтрака с Верой.

– О чем он думал? – сказала она.

– Вероятно, не думал вообще, – отозвалась Вера. – Проблема, как правило, именно в этом.

На взгляд Элинор, это было довольно жалкое преступление, если учесть все обстоятельства. Но если бы не эта история, полиция вряд ли бы решила, что он отравитель. Дурдом какой-то, подумала она.

Девочки, конечно, были в экстазе. Элинор слышала, как одна ученица говорила другой по пути из столовой:

– Только представь, все это время среди нас был отравитель!

– Я знала, что он очень сложная натура! – ответила другая. – Я же говорила! Теперь я в него ужасно влюблена.

Она не думала, что Мэтью свяжется с ней после ареста, но во вторник она нашла у себя в ящике для писем конверт и сразу поняла от кого. Она поднялась к себе, чтобы прочитать письмо в уединении.

Закончив читать, Элинор долго сидела с письмом в руке. Насколько оно правдиво? Разумеется, это нельзя узнать. Мэтью едва ли может претендовать на репутацию честного человека, он и сам говорит, что приучился врать с юных лет. Голова шла кругом. Очень хотелось поговорить с кем-то обо всем этом, но она не представляла, как завести такой разговор с Верой. Нет, в конце концов она поняла, что есть только один человек, с которым ей хочется поговорить, но это совершенно исключено. Она с изумлением обнаружила, что скучает по нему. А она-то думала, что абсурдней уже некуда.

В пятницу – хотя Элинор становилось все труднее отслеживать, какой сегодня день, – от нормального расписания не осталось уже даже видимости.

В актовом зале, по которому гулял сквозняк, тесно расставили ряды стульев. Уместить всех оказалось непросто, потому что, кроме оставшихся в школе учениц и сотрудников, пришли еще некоторые родители и толпа журналистов (которых по возможности постарались упихать в задние ряды; Элинор успела увидеть в их числе Энтони – он пытался поймать ее взгляд). Попечители устроились в первом ряду.

Элинор села с остальными преподавательницами (места для них были отведены с обеих сторон зала). Рядом сидела Вера, всем своим видом выказывая, как нелегко ей сдерживаться. Пока собрание не началось, Элинор оглядела присутствующих девочек. Многие из них подергивались и дрыгались – как и остальные преподавательницы, она уже наловчилась это отслеживать. Элинор надеялась, что родителям и журналистам будет непросто отличить эти спазмы от обычного беспокойного бурления в толпе школьниц. Но если уж научился видеть симптомы, то становилось не по себе. Пока Элинор оглядывала учениц, Рози Бакли (первый год, 12 лет) резко дернула плечом вперед – один раз, другой, третий. Где-то в глубине зала вверх взлетела рука, хотя кому из девочек она принадлежала, было не видно. Рука опустилась, снова поднялась, снова опустилась. Вот это не заметить будет трудно, подумала Элинор.

На сцене находилось четверо мужчин, трое – в костюмах, один – судя по всему, в униформе старшего офицера полиции. Они сидели в ряд, и выглядело это так, подумала Элинор, как будто они сейчас все заиграют на блокфлейтах. Она узнала одного из них – доктора Холливелла, молодого врача, которого она видела в больнице, когда навещала Диану. Ему явно было неловко в пиджаке, неловко на сцене и в целом неловко. Рядом с ним сидел мужчина постарше, темноволосый и бородатый, который, как ей показалось, напоминал Йоркширского потрошителя – не слишком удачное сходство, учитывая обстоятельства. Потом мертвенно-бледный тип с унылым лицом и редкими седыми волосами. Замыкал ряд полицейский, который казался особенно мощным и массивным на фоне субтильного унылого соседа.

Когда мисс Кристи появилась на сцене, шум в зале снизился до легкого гудения, а когда она заговорила – прекратился полностью.

– Спасибо всем, что пришли на наше собрание, хотя нам пришлось созвать его так внезапно, – начала она.

Слева от Элинор вдруг произошло какое-то движение. В боковую дверь ворвалась Луиза Адлер, как обычно, в сопровождении Иды Кэмпбелл. Головы повернулись в их сторону. Мисс Кристи тоже взглянула на девочек, слегка подняв брови. Элинор решила, что ей следует сделать замечание.

– Луиза, Ида, опаздываете, – сказала она тихо.

– Простите, мисс, – прошептала Луиза тоном не слишком покаянным.

Мисс Кристи снова заговорила, объясняя, что органы здравоохранения попросили ее собрать всех в этом зале, чтобы сообщить важные новости.

– Мы пропустили завтрак и объявления не слышали, – извиняющимся тоном прошептала Ида, подходя к Элинор.

– Зато Spandau Ballet[15] не пропустили, – сказала Луиза, кивнув в сторону четырех мужчин на сцене.

Вера хрюкнула, но Элинор постаралась выдержать суровость и сказала:

– Вам придется сесть здесь, рядом с нами. Мест больше не осталось.

Луиза и Ида послушно уселись на два свободных стула рядом с Элинор. Когда Ида села, у нее задергалась рука; Элинор увидела, что Луиза прижалась к ней, блокируя руку.

Мисс Кристи к этому моменту покинула сцену, и на ее место вышел бледный печальный седовласый мужчина. Довольно писклявым голосом он объявил, что его зовут доктор Кристофер Стивенсон и он региональный медицинский управляющий и одновременно медицинский управляющий Агентства по гигиене окружающей среды. Прозвучало это так, будто он сгибается от непосильной ноши. Он представил остальных мужчин с таким видом, словно собирался прочесть над ними надгробную речь.

– С нами два врача из числа тех, что наблюдают девочек в больнице, – старший невролог доктор Джеймс Холливелл и старший психиатр доктор Джон Тиллард.

Доктор Тиллард был мужчина с черной бородой. При упоминании психиатра в зале возникло замешательство; некоторые стали перешептываться.

– И Доминик Хорнер, начальник полиции графства. Я надеюсь, сегодня у них будет возможность внести ясность и ободрить вас, – сказал доктор Стивенсон, однако его тон не внушал особых надежд.

– Я уже ободрилась, – пробормотала Луиза.

– Луиза, хватит! – сказала Элинор.

– Вы все знаете, что мы прошли через тяжелые испытания, – продолжал доктор Стивенсон. – На протяжении последних недель у многих девочек развились разнообразные моторные симптомы, включая тики и подергивания в конечностях. У некоторых из них процесс дошел до судорог, и они были госпитализированы. Мы понимаем, что все причастные волнуются, и причина заболевания стала предметом обсуждения и беспокойства. Мы наконец можем поделиться с вами некоторыми соображениями относительно их состояния. Но сначала я хотел бы дать слово начальнику полиции.

Доктор Стивенсон вернулся и сел, а его место занял полицейский. Глубоким и сильным голосом он произнес:

– Я могу заверить вас, что в настоящее время мы не располагаем никакими данными о наличии преступного умысла в происходящем. (Кажется, он этим не очень доволен, подумала Элинор.) Разумеется, наше расследование продолжается.

В зале немедленно поднялась рука журналиста.

– Если можно, не задавайте вопросов сейчас, – сказал доктор Стивенсон. – Для этого отведено достаточно времени в конце заседания.

Элинор показалось, что замечание полицейского не слишком понравилось доктору Холливеллу. Он наклонился к Стивенсону и стал ему что-то шептать на ухо, а тот только мотал головой в ответ.

Полицейский сел, на его место снова вышел доктор Стивенсон.

– С точки зрения экологической безопасности мы изучили площадку тщательно – весьма тщательно – и не нашли никаких токсинов или загрязняющих веществ, которые могли бы вызвать у девочек такие симптомы. Мы убеждены, что территория школы опасности не представляет.

Элинор услышала недовольный шепот в зале. У нее складывалось впечатление, что хотя аудиторию нельзя было назвать враждебно настроенной, отношение к мужчинам на сцене оставалось весьма настороженным.

– Теперь я передам слово врачам для обсуждения диагноза, – сказал доктор Стивенсон в прежней недовольной манере. – Доктор Холливелл?

Доктор Холливелл встал, сунул руки в карманы, снова вытащил. Потом заговорил, это явно была подготовленная речь.

– Случай оказался непростым, и в ходе диагностических и лечебных процедур мы изучили все возможности. Мы исключили соматические и инфекционные заболевания в качестве источника симптомов и пришли к выводу, что пациентки страдают от заболевания, известного как конверсионное расстройство. Иными словами, их симптомы имеют психологическую подоплеку.

По залу прошла рябь, но доктор Холливелл либо не заметил ее, либо решил проигнорировать.

– Из этого диагноза есть одно исключение – это первая девочка, у которой развились симптомы. Мы считаем, что у нее вирусное заболевание. Вероятно, дебют ее симптомов оказался катализатором вспышки конверсионного расстройства у остальных. Она остается под нашим наблюдением в отделении неврологии. Остальными девочками будут в основном заниматься сотрудники психиатрического отделения. Теперь я передам слово доктору Тилларду, который более подробно объяснит, в чем суть конверсионного расстройства.

Доктор Холливелл вернулся на место с видом, как показалось Элинор, некоторого облегчения.

Встал бородатый мужчина. Он разгладил пиджак, прежде чем начать, и после этого явно задумался, что делать с руками. Поколебавшись, он неловко сцепил их перед собой и начал говорить довольно педантичным тоном:

– Конверсионное расстройство – сложное заболевание, которое напрямую затрагивает взаимоотношения сознания и тела, то есть одну из главных проблем психиатрии. Понять природу соматоформных расстройств непросто. Собственно, чтобы разобраться в корнях того, что мы сегодня называем конверсионным расстройством, следует обратиться к деятельности Поля Брике в Париже девятнадцатого века…

Доктор Холливелл резко прокашлялся, явно не считая, что обращение к деятельности Поля Брике в Париже девятнадцатого века принесет хоть какую-нибудь пользу.

Доктор Тиллард, казалось, внезапно опомнился. Переступив с ноги на ногу, он сказал:

– Когда мы имеем дело с конверсионным расстройством, физические симптомы возникают без какой-либо первичной органической причины. Мы пока что не полностью понимаем, с чем это связано; согласно одной из теорий, подсознательный или подавленный психологический стресс как бы преобразуется, конвертируется в физические симптомы, что, собственно, и дало название расстройству. Когда мы имеем дело с несколькими связанными между собой случаями конверсионного расстройства, мы обычно говорим о «массовой истерии», или, выражаясь более современным языком, о «массовом социогенном заболевании». В этих случаях речь идет о существенной степени психологического заражения. Вспышка с большей вероятностью происходит в закрытых сообществах вроде школы-интерната, и девочки-подростки – одна из самых предрасположенных социальных групп. Но процесс этот бессознательный. Мы должны подчеркнуть, что девочки не воспроизводят свои симптомы намеренно. Мы планируем начать психологическое обследование, лечение и физиотерапию, которые помогут им вернуться в привычное состояние.

Он сел, что должно было означать, что он закончил.

Поскольку вся ключевая информация была обнародована, доктор Стивенсон – который в качестве председателя отвечал за ведение заседания – сказал:

– Ну вот, теперь, я думаю, можно перейти к вопросам.

Элинор казалось, что пока что настроение зала было почти под контролем; определенное напряжение чувствовалось, и все же, пока врачи выступали, его удавалось сдержать. Но стоило перейти к вопросам, как атмосфера заметно накалилась.

Первым встал мужчина из первых рядов – видимо, кто-то из родителей.

– Как сознание может повалить человека и заставить его дергаться, когда при этом ничего по-настоящему серьезного у него нет? Мне это кажется притянутым за уши.

Часть зала одобрительно загудела.

Никто из специалистов на сцене не успел еще ничего сказать, как встал еще один мужчина:

– Моя дочь ходить больше не может, так у нее дергаются ноги. Вы серьезно хотите сказать, что это все у нее фантазии?

Этого человека Элинор опознала как отца Мэри Максвелл. Голос у него слегка дрожал – трудно было сказать, от гнева или от волнения.

Ему ответил доктор Тиллард:

– Я понимаю, что такой диагноз трудно принять. Взаимосвязь сознания и тела еще плохо изучена…

Элинор сразу поняла, что этого говорить не следовало. Доктор Тиллард, видимо, тоже это осознал. Он на мгновение умолк, что позволило отцу Мэри его перебить:

– Если это плохо изучено, почему вы с такой уверенностью диагностируете истерию?

Первый мужчина, который так и не сел, добавил:

– Двух недель не прошло, как девочек госпитализировали, а вы уже решили, что это все психология. По-моему, вы поторопились. Вы серьезно считаете, что исключили все остальное? Вот прямо все?

Доктор Холливелл ответил, явно стараясь пройти между подводными камнями:

– Как я уже упомянул, мы провели ряд анализов и можем уверенно говорить, что симптомы девочек не вызваны никакой подспудной органической причиной. Мы также изучили характеристики их судорог. У них нет никакого сходства с типичными эпилептическими судорогами, и ЭЭГ не показывает никакой аномальной электрической активности мозга, которую можно было бы ожидать. Нет такой зоны мозга, которая при воздействии на нее или при патологии вызывала бы тот букет симптомов, с которым мы имеем дело. Мы абсолютно уверены, что они вызваны психологическими процессами. Природу и разброс этих симптомов ничто иное объяснить не может.

Часть аудитории этим, видимо, удовлетворилась, но мужчина, задавший вопрос первым, сказал:

– По крайней мере, вы ничего больше не готовы рассматривать.

– Есть ли еще у кого-нибудь вопросы? – со значением сказал доктор Стивенсон.

Немедленно подняли руки все журналисты на задних рядах, и доктор Стивенсон, поколебавшись, видимо, решил, что с ними будет легче иметь дело, чем с подозрительными родителями.

– Да, прошу вас, дама в заднем ряду.

Журналистка встала.

– У меня вопрос к представителю полиции. Человек, которого вы арестовали, учитель, – его по-прежнему подозревают в каком-то преступлении?

– Обвинений предъявлено не было, – ответил полицейский.

– Но он в чем-то подозревается? У него ведь криминальное прошлое? Вы сказали, что расследование продолжается.

Полицейский вздохнул и с некоторым сожалением сказал:

– Его больше не подозревают в том, что он хоть как-то замешан в этом деле.

Элинор выдохнула.

– Ну вот, – прошептала Вера, – значит, оправдали. Не то чтобы на нынешнем этапе это имело большое значение.

– Тогда почему вы его задержали? – спросила журналистка.

– Я не могу давать дополнительных разъяснений.

– Следующий вопрос, – сказал доктор Стивенсон. – Да, пожалуйста, мужчина в голубом пиджаке.

Энтони. Элинор бросила на него быстрый взгляд и тут же отвела глаза.

– Это вопрос к представителю экологической службы, – сказал Энтони. – Вы вполне уверены, что токсины окружающей среды можно исключить из рассмотрения? Рядом со школой расположены поля, которые обрабатывают органофосфатами, и сильный ветер, типичный для этих мест, легко мог задуть какое-то количество химикатов на территорию школы. Девочки могли целыми днями дышать опасными пестицидами.

В аудитории раздались беспокойные возгласы.

Доктор Стивенсон сказал:

– Мы тщательно изучили территорию на предмет загрязнений и ничего не обнаружили. Анализы крови девочек это подтверждают.

Большинство присутствующих это явно успокоило, но Энтони не отставал:

– Ну а что вы еще можете сказать. Правительству вряд ли хочется дать людям знать, что девочек травят пестицидами, которые используют по всей стране. Вы только представьте, какой поднимется скандал, о каких суммах компенсации пойдет речь.

– Не были они отравлены, – встрял в разговор доктор Холливелл. – Нет никаких признаков отравления.

– А ваша версия все лучше объясняет, да? – сказал Энтони. – Конверсионное расстройство? Истерия? Чушь какая. Мы вроде уже не в викторианские времена живем. А может быть, вы используете этот диагноз, чтобы скрыть что-то другое?

Доктор Холливелл смотрел на него нахмурившись. Вопрос явно вывел его из себя, но Элинор видела, что он в сложном положении – чем больше ты пытаешься отрицать заметание следов, тем больше всем кажется, что тут есть что заметать. После паузы доктор Холливелл сказал:

– Клиническая картина говорит сама за себя. И нет никаких симптомов отравления пестицидами.

– Мне кажется, вы просто схватились за самый удобный диагноз, – сказал Энтони.

– В конверсионном расстройстве нет ничего удобного, – обиженно сказал доктор Тиллард.

– А девочка, которая действительно больна, – сказал другой журналист, – с ней что?

Доктор Холливелл поколебался, прежде чем сказать:

– Мы пока точно не знаем.

– Вы не можете диагностировать ее заболевание? А в остальных случаях вы диагностировали очень уверенно. Как вы можете быть так уверены в одном и не уверены в другом?

– У нее непростое заболевание, – сказал доктор Холливелл. – К тому же тут следует соблюсти врачебную тайну.

– Врачебные тайны остальных девочек вас не обеспокоили, – сказал журналист.

– Избежать этого было невозможно, – сказал доктор Стивенсон, принимая удар на себя. – Мы сочли, что ситуация достаточно серьезная, чтобы некоторую информацию об их состоянии донести до всеобщего сведения. Это отвечает интересам всех вовлеченных лиц, включая самих девочек.

– Раз вы выяснили, что с ними ничего особенного не происходит, – сказал еще один журналист, – не может ли быть, что они все просто притворяются?

Некоторых родителей этот вопрос разозлил.

– Как они могут так притворяться? – громко сказал кто-то из отцов. – И, главное, зачем?

– Нет никаких оснований считать, что девочки хоть в чем-то притворяются, – ответил доктор Тиллард. – Важно понять, что их симптомы абсолютно реальны и не находятся в сфере сознательного контроля девочек.

– Цирк какой-то, – пробормотал кто-то за спиной Элинор.

Действительно, звучало все это крайне несерьезно. В этом и была проблема.

Следующий вопрос задала одна из матерей. Она встала и дрожащим голосом сказала:

– Я все-таки не понимаю. У девочек припадки. Они падают. Руки-ноги дергаются. А вы говорите, это все в голове. То есть раз они не притворяются, они сошли с ума?

– Нет, – сказал доктор Тиллард, – они не сошли с ума.

– Вы сказали, что эти симптомы могут быть вызваны каким-то психологическим стрессом. Что вы имеете в виду?

– Я уже говорил – мы точно не знаем, что именно вызывает конверсионное расстройство, – сказал доктор Тиллард. – Но согласно одной из теорий, оно связано с тем, что какая-то эмоция или какое-то впечатление оказывается для пациента слишком проблематичным, чтобы с этим разбираться, и вместо этого преобразуется – «конвертируется» – в физические симптомы.

– Проблематичный опыт? – Отец Мэри Максвелл снова вскочил на ноги. – Проблематичные эмоции? Да моя дочь в жизни не была несчастной или задерганной. От нее ничего не требуют, ничего не ждут. Она довольна и нормальна. Почему она, а не кто-нибудь еще? Почему только девочки, а не кто-нибудь из учителей?

– Вы хотите сказать, эти девочки испытали что-то, чего не могут переварить? – выкрикнул сзади журналист.

Роль доктора Стивенсона как председателя явно потеряла всякий смысл, собрание пошло вразнос.

– C нашими детьми что-то сделали? – громко сказал кто-то из родителей.

– А тот учитель, которого арестовали? – выкрикнул еще кто-то. – Он к этому имеет какое-то отношение?

Боже праведный, подумала Элинор. Еще секунда – и откроются врата ада.

– Как я уже говорил, – громко произнес, почти прокричал офицер полиции, стараясь перекрыть бурные возгласы в аудитории, – мы убеждены, что ни о каком преступлении речь не идет.

– А тогда что же такое ужасное случилось с девочками, что они бьются в припадках?! – выкрикнул один из журналистов.

– Я не имел в виду, что к симптомам привело какое-то конкретное событие, – умоляюще сказал доктор Тиллард, хотя его, кажется, никто уже не слушал. – На практике складывается совсем по-другому…

– Скорее всего, к вспышке привело сочетание нескольких факторов, – громко сказал доктор Холливелл, стараясь, чтобы его услышали. – И нам вряд ли удастся установить их все.

– Как-то вы не очень справляетесь! – выкрикнули из зала.

– Что вы от нас скрываете? – протрубил Энтони.

Вопросы из аудитории сыпались все громче и все лихорадочней. Доктор Стивенсон предпринял попытку подвести собрание к концу.

– У нас закончилось время, – сказал он. – Оставшиеся вопросы можно будет направить в соответствующие органы. Как и я, вы наверняка хотите поблагодарить участников сегодняшнего совещания…

Но большинство присутствующих ничего такого не хотело.

Собрание завершилось, когда на сцену снова вышла мисс Кристи. Аура ее авторитета, подумала Элинор, была мощнее, чем у всех четверых мужчин вместе взятых.

– Вы не должны сомневаться, – сказала она, – что наша главная задача – обеспечить безопасность для наших девочек. Мы считаем, что ситуация сейчас под контролем. Если это изменится, вам, разумеется, сообщат незамедлительно. Пока давайте будем доверять докторам, которые знают о происходящем больше нашего.

Несколько зловещая концовка, подумала Элинор, – половина аудитории убеждена, что существует заговор по сокрытию истины, а другая половина считает, что врачи не понимают решительно ничего, как и все остальные. И все же под тяжелым взглядом мисс Кристи собравшиеся стали нехотя расходиться.

Элинор с Верой вышли из зала.

– Грандиозное фиаско, – сказала Вера.

– Да уж, – кивнула Элинор. Ей было не по себе, особенно после вопросов про Мэтью.

– Конверсионное расстройство, – раздумчиво продолжала Вера. – Звучит как-то по-викториански.

– Может быть, надо девочек побольше занять, – сказала Элинор. – Чтобы не сидели без дела.

– Мне не кажется, что они хотели сказать, будто эта их болезнь вызвана скукой, – возразила Вера. – Видит бог, у меня у самой от этого места бывает чесотка.

– Как вы думаете, врачи не ошибаются?

– Да нет, вряд ли. Для девочек это довольно унизительный результат. Неудивительно, что родители не в восторге.

– Но все-таки некоторое облегчение, – сказала Элинор. – Разве нет? Они поправятся.

– Все будут это обсуждать месяцы, если не годы. Что бы ни говорили врачи, найдется куча людей, которые скажут, что они лунатички, невротички или что притворялись всю дорогу. Может, лучше бы было, если бы они таки отравились пестицидами. Вы от Мэтью получали какие-нибудь известия?

– Что вдруг? – сказала Элинор, внутренне ощетинившись от внезапной смены темы.

Вера взглянула на нее:

– Мне казалось, вы были прямо-таки неразлучны.

– Ну, он мне написал, – призналась Элинор.

– Ага.

– Хотел извиниться.

– Вот как?

– И… наверное, объясниться как-то, что ли.

– Понятно, – сказала Вера. – Странная идея, конечно, – подделать материнское завещание. Хотя, разумеется, все мы время от времени делаем что-нибудь странное.

– Это преступление, – решительно сказала Элинор. – Он совершил преступление.

– Я разве это отрицаю?

Они подошли к столовой. Остановившись, Вера подвела итог разговору:

– Ну, по крайней мере, сегодня вечером мы можем насладиться рыбным пирогом, не опасаясь, что работники кухни нас травят.

– Боюсь, «насладиться» – это гипербола, – сказала Элинор, поднимаясь вместе с ней по ступеням, и Вера рассмеялась.

Если органы здравоохранения рассчитывали, что встреча собьет накал в прессе, заголовков следующего дня оказалось более чем достаточно, чтобы развеять эту иллюзию.

– Боже праведный, – сказала Вера, глядя на кофейный столик в учительской, на котором лежало несколько свежих газет. – Разошлись не на шутку, ничего не скажешь.

Элинор изучала вторую – к счастью, вторую – страницу «Гардиан»: «Врачи утверждают, что причиной массовой вспышки судорог и припадков в школе-интернате был „стресс“».

– Вряд ли можно было ожидать чего-то иного, – сказала она.

Пока что из просмотренных газет получалось, что журналисты в основном приняли предложенное объяснение – конверсионное расстройство, – но при этом сообщали о нем в самых кричащих выражениях, попутно рассуждая о причинах заболевания – стресс? подавленность? какие-то неясные злоупотребления? Но были и те, кто отнесся к утверждениям медиков скептически, одни обвиняли их в том, что они сеют панику и строят необоснованные догадки, другие доходили до обвинений в заговоре. Элинор отметила, что местная газета, где работал Энтони, выбрала агрессивную линию – имя Энтони стояло под заголовком статьи «Массовое заболевание девочек: кто заметает следы?». В самой статье высказывалось предположение об отравлении пестицидами, а также о намеренном отравлении. «Симптомы девочек остаются загадкой для врачей», – писал Энтони. Элинор считала, что это, мягко говоря, преувеличение – врачи, как ей казалось, не теряются в догадках. В большинстве статей снова упоминался арест Мэтью, так что надежда на то, что об этом быстро забудут, оказалась несостоятельной.

– Вы сегодняшнюю «Мэйл» видели? – спросила Труди с горящими глазами, стоило ей – в сопровождении Линды – войти в комнату. – Они подозревают заговор.

– Видели, – сказала Вера.

– Как вы думаете, правду они вчера говорили? – спросила Линда, усаживаясь на диван рядом с Труди. – На собрании? Нам кажется, они что-то скрывают.

– С девочками только о таком не делитесь, – сказала Вера. – Если они будут считать, что их отравили, дергающихся станет еще больше.

– Как человек может просто считать, что он болен? – сказала Труди.

– Опыт показывает, что может.

– А что девочки говорят, кто-нибудь знает? – спросила Элинор.

– Я вчера дежурила, – сказала Линда. – Мнения разные. Некоторые считают, что заболевшие девочки просто ищут внимания. Некоторые верят врачам. Некоторые считают, что всей правды нам не рассказывают.

«И ты наверняка их в этом поддержала», – подумала Элинор. Вера была права: вот уж в чем они точно не нуждались.

– Не знаю, почему всем нужно все усложнять, – сказала Вера. – Нам предложили совершенно разумное объяснение. В чем смысл таких недюжинных усилий по конструированию менее разумного?

– Пестициды опасны для людей, – сказала Линда. – Мы все это знаем, даже если правительство и не готово признаваться. Что неудивительно. Представьте, как им будет непросто с этим разбираться.

– И у нас тут рядом поля, чуть выше по холмам, – добавила Труди. – Так что даже если не считать, что пестициды могли прилететь по воздуху, они могли добраться с грунтовыми водами. Попасть в нашу систему водоснабжения.

– Водоохранные органы проверили воду, – заметила Элинор, – и сказали, что она безопасна.

– Ну и почему их вчера не было на собрании?

Элинор пожала плечами:

– Видимо, это входит в компетенцию Агентства по гигиене окружающей среды.

– А еще, – сказала Линда, подаваясь вперед и понизив голос, – полиция, по слухам, нашла семена бобовника в комнате Луизы Адлер.

Вера нахмурилась:

– Прости, но смысл этого наблюдения от меня ускользает.

– Бобовник ядовит, – сказала Труди. – Если проглотить семена, начнешь дергаться, а потом впадешь в кому и умрешь.

– Ерунда какая, – сказала Вера. – Луиза Адлер никого не травила. Врачи вполне ясно сказали, что отравлений не было.

– Плюс еще, конечно, загадка Мэтью… – начала Линда.

– Мэтью к этому никакого отношения не имел, – сказала Элинор так резко, что Линда и Труди вздрогнули.

К ее ужасу, они тут же обменялись многозначительным взглядом.

– Не вини себя, Элинор, – сказала Линда. – Он всех нас обвел вокруг пальца, не только тебя.

– Удивительно – преступник среди нас, – сказала Труди. – Вот если бы мы знали об этом раньше. От этого он только интереснее.

Вера закатила глаза.

– Все говорят, что нас закроют, – сказала Линда. – Как думаете, правда?

Элинор помрачнела еще сильнее. Она надеялась, что Вера ее подбодрит, обычно она быстро расправлялась с трагическими предсказаниями кафедры английской словесности.

Но Вера сказала:

– Скорее всего. Все признаки налицо – да и были уже многие годы. Я думаю, этот бардак окажется последней каплей.

– Мисс Кристи сделает все, чтобы мы остались на плаву, – сказала Элинор, стараясь не терять надежды.

– Ей надо научиться признавать поражение. Кто-то должен сказать ей, что игра окончена, – сказала Вера, делая последний глоток кофе. – И выдать ей стакан виски и револьвер.

Значит, после всего этого ужаса оказалось, что все у них в головах?

После встречи прошло несколько дней, но ропот не стихал. Пострадавшие девочки были не только сбиты с толку диагнозом – они чувствовали себя оскорбленными.

Ида услышала, как младшеклассница Кайли говорит кому-то по дороге на завтрак:

– Как мы можем это делать сами с собой? Я упала, у меня был припадок! Доктор сам это видел.

– Они не думают, что ты нарочно это делаешь, – утешала ее подруга. – Они просто думают, что ты спятила.

Кайли расплакалась.

– Дело не в этом, – говорила она. – Я уверена, дело не в этом. Нас чем-то заразили! Или отравили – мистер Лэнгфилд или еще кто-то.

У Иды самопроизвольно дернулась рука, когда она проходила мимо них, – видимо, из солидарности. Она нашла в очереди Софи и Викторию и понадеялась, что сможет отвлечься, но и они говорили исключительно о диагнозе, который чрезвычайно их занимал.

– Доктор сказал, причиной мог быть стресс или огорчение, – сказала Софи, когда они уселись со своими подносами. – Поэтому, возможно, у всех заболевших девочек есть какое-то тайное несчастье.

– У тебя есть тайное несчастье, Ида? – спросила Виктория.

– Нет, – ответила Ида, и снова ее рука конвульсивно дернулась, когда она потянулась за ложкой, и молоко разлилось на стол.

– Мне кажется, у Анжелы тоже нет, – произнесла Софи, вытирая стол салфеткой. – Во всяком случае, я ничего такого не знаю. А стресс у нее точно был, из-за пьесы.

– А у Джин Томас родители разводятся! – возбужденно воскликнула Виктория. – Так что у нее из-за этого припадки, наверное. А Дебора Уиллис влюбилась в своего кузена, неудивительно, что у нее ноги стали дергаться, это же инцест, если только ты не в романе Джейн Остен.

– А Эйприл переживает из-за болезни Дианы, – сказала Софи.

– И еще из-за того, что у нее такие ужасные волосы, – добавила Виктория и пояснила, повернувшись к Иде: – В прошлом году она пыталась их выпрямлять утюгом на домоводстве и частично спалила. Стало намного хуже, чем раньше.

– Пока все сходится, – заключила Софи. – Кроме тебя, Ида. Если у тебя действительно нет тайного несчастья.

– Я думала сначала, что некоторые притворяются, – сказала Виктория. – Не Диана, конечно, но Джин, например, и, может быть, Мэри Максвелл. Но я перестала так думать, когда это началось у тебя, Ида. Я знаю, ты не стала бы притворяться, хотя это и выглядит очень странно.

Ида слишком хорошо знала, как убедительно можно изобразить болезнь. Особенно злой иронией казался ей тот факт, что ее мать симулировала, но болезнь казалась правдоподобной, а сама Ида страдает от настоящего недуга, который выглядит симуляцией.

Ничто в этой странной эпидемии не имело смысла.

– Как так может быть, что со мной на самом деле все в порядке? – спросила она позже Луизу, когда они уже готовились ко сну.

Луиза проложила картонками все щели в оконных рамах, но в комнате все равно было очень холодно, и они надевали в постель свитера и халаты. У обеих руки покрылись цыпками.

– Я бы не сказала, что с тобой все в порядке, – заметила Луиза, наблюдая, как Ида с трудом чистит зубы в промежутках между подергиваниями руки.

– Неужели такое может быть вызвано стрессом? – продолжала Ида. Рот ее был полон зубной пасты. – У меня ведь не было никакого стресса. Во всяком случае, не больше обычного. Бывали времена и похуже, вот тогда был стресс.

Луиза несколько минут предавалась размышлениям, а потом сказала:

– Нет, я тоже этого не понимаю. Но мы все здесь застряли, так или иначе. Может, это само место так действует, или дело в том, что мы девочки, или в том, что у нас нет интересных идей, или в том, что у нас нет выбора. Его-то у нас точно нет. Вот у нас и едет крыша.

– Но у тебя-то не едет, – заметила Ида. – А ты ненавидишь это место больше всех. Так почему у меня есть эта гадость, а у тебя нет?

– Понятия не имею, – беспечно отозвалась Луиза. – Может, ты больше подвержена чужому влиянию.

– А что тогда с Дианой? – спросила Ида. – Нам сказали, что у нее вирус. Но какой вирус? Почему нам ничего не объясняют?

Она снова подумала о Диане, как она лежит на больничной койке, и кисти рук у нее напряжены и напоминают клешни, и этот ужасный горловой звук.

Луиза сказала:

– Думаю, они сами не знают.

– Ты слышала? – спросила Луиза, скользнув на сиденье рядом с Идой.

Шел второй урок – история, но Ида не видела Луизу с самого утра. С тех пор по школе разлетелась ужасная весть о Диане. Учителя еще ничего им не говорили, но слухи по школе всегда распространялись быстрее, чем официальные объявления.

– Слышала, – сказала Ида.

Ее подташнивало от ужаса, было трудно сохранять ясную голову во всеобщем лихорадочном возбуждении. Многие девочки, особенно те, у кого проявлялись симптомы, находились в состоянии нарастающей паники, уверенные, что за смертью Дианы последуют и другие смерти. Одну из младших девочек с подергиванием рук вырвало прямо во время завтрака, а потом она то ли упала в обморок, то ли забилась в припадке, так что дежурным учителям пришлось быстро вынести ее из столовой. С тех пор никто ее не видел.

– Не могу поверить, – тихо сказала Луиза.

– Я тоже, – сказала Ида, хотя на самом деле могла. Она была одной из немногих, кто видел Диану в больнице и понимал, как тяжело она больна.

– Но у тебя что-то другое, – сказала Луиза, пытаясь убедить то ли Иду, то ли себя.

– Да это мне все говорят, – сказала Ида.

Она не чувствовала себя умирающей, но связь с собственным телом была такой хрупкой, что у нее больше не было доверия к такой ненадежной субстанции, как чувства.

– С тобой все будет нормально, – сказала Луиза.

– Надеюсь, – ответила Ида. Рука дернулась, будто подчеркивая ее неуверенность. Она добавила: – Но в противном случае ты можешь взять мой плеер. Не дай моей сестре его заграбастать.

– Не смешно, – отрезала Луиза.

Ида была тронута. На краткий миг ей даже подумалось, что Луиза прониклась к ней теплыми чувствами, но потом она отбросила эту безумную идею. А все-таки Луиза назвала ее интересной после того, как Ида раскрыла ей свой замысел отравления. По-видимому, чтобы завоевать симпатии Луизы, всего-то и нужно было, что навесить на себя какое-нибудь преступление.

Мисс Фокс с кафедры английской словесности – Малахольная Линда, как называли ее между собой ученицы, – заменяла сегодня мистера Лэнгфилда. Она сидела за учительским столом с открытым томиком Теннисона, и слезы медленно текли по ее щекам. Она не подняла голову, даже когда в класс вошла Луиза, хотя та сильно опоздала.

Обычно, когда случалось что-то из ряда вон выходящее, в школе воцарялась карнавальная атмосфера: девочки испытывали головокружение от новых необычайных возможностей, нарушавших обычную рутину. Но не сегодня. Большинство учениц были подавлены, тихонько переговаривались или передавали друг другу записки. Некоторые плакали. Никто даже не притворялся, что занят учебой.

Мисс Фокс только усугубляла эту тягостную атмосферу, время от времени зачитывая им особенно выразительные отрывки из поэмы In Memoriam.

– Послушайте вот это, девочки, – сказала она дрожащим голосом.

И снова начала рыдать.

– Ужасное свинство, что так случилось с Дианой, – сказала Луиза. Выражение ее лица было суровым, но за этой суровостью, думала Ида, скрыватся страдание.

«Ужасное свинство» казалось слишком мягким описанием произошедшего. Ида задалась вопросом, знает ли уже Эйприл о смерти подруги, знают ли девочки, которые лежат в больнице, или от них скрывают правду, чтобы их не пугать.

Прежде чем она успела что-нибудь сказать Луизе, раздался резкий звук школьного звонка. Мисс Фокс закрыла томик Теннисона.

– Так, девочки. Это был сигнал. Оставьте свои вещи здесь. Мисс Кристи ждет вас всех на внеочередное собрание. Она все объяснит. Идите все организованно в актовый зал, занимайте свои обычные места.

Потом Ида думала, что больше всего на нервы действовала тишина. В школе обычно было шумно. Девочки, казалось, не способны были молчать, как бы строго их ни приструнивали. На самых торжественных и официальных мероприятиях все равно стоял гул – перешептыванье, хихиканье, шарканье ног, иногда полузадушенный вскрик, когда кто-то толкал кого-то или пихал под ребра.

Но сегодня ни одна из девочек не издавала ни звука. Мисс Кристи уже стояла на сцене у своей кафедры. После известия о смерти Дианы подергивания и подрагивания конечностей у учениц казались еще более зловещими, чем раньше.

– Спасибо, что вы все пришли, девочки, – сказала мисс Кристи. – Боюсь, у меня для вас трагическая новость.

Она же должна понимать, думала Ида, что мы уже знаем. В любом случае времени она не теряла – мисс Кристи была не из тех, кому лишь бы поболтать. Она сказала без дальнейших предисловий:

– Вы знаете, что Диана Фулбрук, наш префект, серьезно болела в последнее время и находилась в клинике. С глубоким прискорбием сообщаю вам, что вчера ночью она умерла. С ней была ее мать.

На последних словах голос мисс Кристи слегка дрогнул. Она помолчала, а потом продолжила:

– Это, конечно, глубокое горе для семьи Дианы, для ее друзей, для всей нашей школы. Как сообщили нам ее врачи, Диану поразила иная болезнь, нежели остальных. Остальным ничего не угрожает. Мы все находимся в глубокой печали, но для опасений никаких оснований нет. В надлежащее время мы проведем поминальную службу, чтобы вместе почтить память Дианы.

Некоторые из девочек плакали, подруги пытались их утешить.

Мисс Кристи сказала:

– Сейчас вместо третьего урока вы разойдетесь по своим классным комнатам, и с вами поговорят учителя. Разумеется, вы не должны обсуждать эту ужасную трагедию с кем бы то ни было вне школы и школьного сообщества. Мы должны обеспечить семье Дианы личное пространство, насколько это возможно. Это самое меньшее, что мы можем для них сделать.

Она опустила взгляд на кафедру, вдохнула, как бы стараясь взять себя в руки, и снова посмотрела на учениц.

– Сейчас мы немного почитаем из Книги Премудрости. Потом я вас отпущу.

И ясным, спокойным голосом она начала читать:

– «А души праведных в руке Божией, и мучение не коснется их. В глазах неразумных они казались умершими, и исход их считался погибелью, и отшествие от нас – уничтожением; но они пребывают в мире. Ибо, хотя они в глазах людей и наказываются, но надежда их полна бессмертия»[16].

Ида попыталась найти утешение в библейских словах, хотя она уже много лет не верила в Бога. Подняв глаза, она увидела, что у нескольких учительниц по щекам текут слезы.

Но чтение очень скоро завершилось, и они снова построились, чтобы выйти из зала. Иду внезапно охватило чувство безысходности. Умом она понимала, что смерть Дианы не имеет к ней никакого отношения, но почему-то ей казалось, что она виновата. На самом деле она все время чувствовала себя виноватой, а осознала это только сейчас. Может быть, она заглушала в себе это чувство. Но дело было не в том, что она провинилась перед Эйприл, это началось еще до того, как она приехала в школу. Кажется, уже было неважно, в чем именно она виновата.

В классе почти все были охвачены ужасом.

– Откуда они знают, что остальные вне опасности? – спросила Нанда Капур. – Они не могут этого знать. Сами врачи признались, что не знают, чем больна Диана.

– И врачи не знают, что с нами, – сказала девочка по имени Клер Уитли. У нее был тик, заставлявший ее яростно дергать головой. – Мы же не притворяемся! И вот пожалуйста – Диана умерла.

– Никто и не говорит, что вы притворяетесь, – сказала их классная руководительница мисс Винсент. Ей следовало их успокаивать, но, как показалось Иде, она сама была напугана.

– Диана стала дергаться, потом у нее начались припадки, и потом она умерла, – сказала Клер Уитли, дергая головой. – Многие из нас дергаются, у некоторых припадки. Откуда нам знать, что мы не умрем?

Мисс Винсент попыталась их утихомирить:

– Как сказала мисс Кристи, известно, что у Дианы была другая болезнь. Какой-то вирус.

– Но они не знают какой! – возразила Нанда. – А вирусы ведь заразные, разве нет?

Это утверждение поставило мисс Винсент в тупик. Она преподавала рукоделие, а не естественные науки и на подобные вопросы ответить не могла.

Их опять отправили на уроки – до конца учебного дня, но атмосфера была странной и беспокойной, так что учились они еще меньше обычного. Ко времени ланча мисс Кристи успела оповестить почти всех родителей о смерти Дианы, а некоторые девочки пробрались к телефону-автомату, чтобы позвонить родителям. На закате к школе подъехало несколько автомобилей – девочек стали забирать домой. Родители больше не в силах были сохранять спокойствие – ведь болезнь могла оказаться смертельной. К вечеру еще тридцать девочек разъехались по домам.

– А остальным, видимо, придется положиться на судьбу, – сказала Софи, когда они с Идой шли на ужин.

Луиза сказала, что не хочет опять слушать рыдания и скрежет зубовный за ужином, и умудрилась выцыганить еще один бутерброд с сыром у миссис Стокер под каким-то выдуманным предлогом. Она предложила Иде выпросить еще один для нее, но Ида отказалась. Хотя у нее явно развивалось какое-то умственное расстройство, заставлявшее ее скучать по Луизе, когда они были врозь, она была не против пойти на ужин одна. Ей хотелось расспросить Софи и Викторию, не знают ли они чего-то еще о девочках, лежащих в больнице, а те обычно слишком нервничали в присутствии Луизы, чтобы нормально разговаривать. Луизе это нравилось, и она не пыталась их успокоить.

В тот вечер на ужин было жаркое (мясо не поддавалось идентификации). Ида и Софи обнаружили Викторию в конце одного из длинных столов. Та сразу же объявила:

– А у меня новости от Анжелы! Она прислала мне открытку, пишет, что не умерла. Ну, по крайней мере, была жива в субботу утром. Правда, это было до того, как умерла Диана. Но открытка пришла только сегодня.

– А что еще она пишет? – спросила Софи.

Виктория протянула открытку.

– Видишь? – сказала Софи, закончив чтение. – Она совсем не изменилась. Слава богу.

– За это время ей могло стать хуже, – заметила Виктория.

– Вряд ли.

– Очень даже могло. И вообще, это все очень странно. Что болезнь Диану убила, а у остальных это просто воображение. И все ведь заболели одновременно. Это должна быть одна и та же болезнь.

– Ну, если и та же, то в гораздо более легкой форме, – сказала Софи.

– Им еще просто не стало хуже.

Ида старалась говорить спокойно и рассудительно:

– Врачи же ясно сказали: остальным ничего не грозит.

– Врачи? – переспросила Виктория. – Да что они знают?

После известия о смерти Дианы Элинор обнаружила, что начинает рыдать в самое неподходящее время, даже когда ей казалось, что она не думает о Диане. Она вела урок, проверяла тетради, готовила себе горячее питье на ночь, и вдруг по лицу начинали катиться слезы, капали на одежду.

После ужасной новости она видела родителей Дианы один раз. Они приехали в школу и час просидели с мисс Кристи и Элинор – Элинор позвали как классного руководителя. Тогда она не рыдала, и мать Дианы тоже не плакала – вероятно, была вконец измотана. Больше всех Элинор беспокоил отец Дианы. Его лицо было совершенно серым. Он до самого конца не верил, что дочь может умереть. Он избегал больничной палаты, пропадал на работе. Когда она умерла, он находился в Лондоне.

– Мне так жаль, – говорила она им беспомощно. – Так жаль.

Похороны назначили на следующую неделю, скромные, только семья. Через несколько дней будет поминальная служба в школе. Газеты, конечно же, писали об этой смерти. Элинор видела заголовок «Девочка в эпицентре школьной эпидемии». Разумеется, эти заголовки только распаляли всеобщую истерику.

– Врачи не могут понять, почему она умерла, – сказал отец Дианы, внезапно вставая, как будто произошла какая-то ошибка, как будто может еще оказаться, что Диана жива. – Вскрытие… – Он махнул рукой и замолчал.

– Насколько я понимаю, они скоро должны узнать больше, – мягко сказала мисс Кристи.

– Как девочки? – спросила мать Дианы. – Ее подруги?

– Очень подавлены, – ответила мисс Кристи. – Диану все любили.

Это не очень точно описывает ситуацию, подумала Элинор. И еще появилась глупая мысль: теперь Диане уже никогда не пойти работать в полицию.

Во второй половине дня в пятницу у Элинор не было уроков, так что она на автобусе отправилась в Саутхейвен. Она никому не сказала об этом, кроме мисс Кристи. Та отнюдь не обрадовалась.

– Школа и так в трудной ситуации, не следовало бы с ним якшаться, – сказала она.

– Якшаться? – переспросила Элинор. Выбор слова ее невольно позабавил.

– Мы не можем поддерживать с ним отношений, это плохо выглядит, – сказала мисс Кристи. – Он преступник, отсидевший в тюрьме.

«Которого ты наняла», – подумала Элинор. Но вслух сказала:

– Да. Но он отсидел свой срок за совершенное преступление. И он не виновен ни в каких других.

– Он нечестен, – сказала мисс Кристи.

Элинор подумала, что, видимо, ее тянет к лжецам. Все на это указывало. И ответила:

– Да, он лгал нам всем. Тут мне нечего возразить.

– Ну так по крайней мере позаботьтесь о том, чтобы никто не знал, куда вы ездили.

«Интересно, должна ли я переодеться, чтоб меня никто не узнал», – подумала Элинор. Невозможно было покинуть школу так, чтобы этого не заметили. Автобусная остановка находилась в сотне ярдов от ворот, и, чтобы дойти до нее, Элинор предстояло пробиться сквозь толпу репортеров. Они начали выкрикивать вопросы, как только увидели ее у главного входа, и стали еще активнее, когда она двинулась по подъездной дорожке. Элинор старалась не реагировать. Полицейский констебль стоял на своем обычном месте, не давая журналистам зайти на территорию школы, но как только Элинор выйдет за ограду, она останется совершенно беззащитной. Возможно, ее решение и впрямь было опрометчивым.

Она смотрела прямо перед собой, но сердце бешено колотилось, когда она выходила из ворот. Там ее окружили, защелкали вспышки, и Элинор закрыла глаза, чувствуя, как толпа смыкается вокруг нее.

– Джентльмены, держите себя в руках, черт вас побери! – орал констебль.

Элинор надеялась, что он выскочит к ней на помощь, но это казалось маловероятным. Стало ясно, что ей придется справляться в одиночку, и ее охватила паника. Такой страшный шум, так много людей, напирающих на нее со всех строн. Она чувствовала, что вот-вот сядет прямо на землю посреди толпы и разрыдается, а эта журналистская масса сомкнется над ее головой, как волны потопа.

И вдруг рядом с ней оказался Энтони, обнял ее за плечи, загораживая от других, стал расталкивать толпу, увлекая ее за собой.

– Оставьте ее в покое! Это моя знакомая, – говорил он. – Я же сказал тебе, Дерек, иди нахер.

Когда они немного оторвались от репортеров и фотографов, он спросил:

– Ты куда собралась?

– В Саутхейвен, – проговорила она слабым голосом. – Сейчас сяду на автобус.

– Может, тебя кто-нибудь сможет подвезти? Автобус не лучший вариант. Ты видела эту свору?

Элинор не ответила.

– Моя машина вон там, недалеко, – он указал на парковку у школьной ограды, – я тебя отвезу.

– Спасибо, не надо.

Они как раз дошли до автобусной остановки. Элинор принялась изучать расписание. Автобус должен был прийти через десять минут. Ее план казался сейчас просто смехотворным. С чего она решила, что сегодня подходящий день для такой экскурсии? Но ей надо вырваться. Надо увидеть Мэтью. Она даже не позвонила, чтобы предупредить его. Она может его не застать.

Энтони сказал:

– Элинор, позволь мне тебя отвезти. Это самое малое, что я могу для тебя сделать.

– Очень мило с твоей стороны, – отозвалась она рассеянно, она уже не думала о нем. – Но я лучше на автобусе.

– Тогда я тебя дождусь, – сказал он. – Не дам этой шайке снова на тебя напасть.

– Ладно.

Наверное, его жена не стала бы возражать, чтобы он защитил ее от остальных журналистов.

– Как ты? – спросил Энтони после паузы.

Элинор, к собственному удивлению, рассмеялась. Несколько ужасных секунд она боялась, что сейчас снова хлынут слезы, но, к счастью, обошлось.

– Прости, – сказал Энтони. – Дурацкий вопрос.

Она пожала плечами.

– Наверное, в школе сейчас тяжело.

– Энтони, – сказала Элинор, – я не скажу ничего, что можно вставить в статью.

Он улыбнулся:

– Не волнуйся, мы говорим не под запись.

– Как твои дочки?

Этот вопрос, казалось, привел его в замешательство.

– Хорошо. Растут. Ну, сама знаешь.

Она не знала. Откуда ей знать?

– Младшая была, видимо, совсем крошкой, когда мы…

– Да, – сказал он.

– О чем ты думал? – Ей и правда было искренне любопытно.

Он с несчастным видом почесал подбородок. Она по-прежнему хорошо помнила все его привычные жесты. Он сказал:

– Не знаю. Ты мне нравилась. Я не думал, что все так далеко зайдет.

– Но ты же сам форсировал события. Вряд ли для тебя стало полной неожиданностью, что все так далеко зашло. – И через мгновение добавила, заново поражаясь: – Ты сделал мне предложение!

– Дома было неблагополучно, – ответил он. – Наверное, меня занесло.

Элинор снова рассмеялась. И, начав, никак не могла остановиться. Из глаз потекли слезы, словно все внутри нее обратилось в воду, но теперь, по крайней мере, можно было сделать вид, что она плачет от смеха. Он все равно смотрел на нее как на сумасшедшую. Да и какая разница?

– Никогда не пойму мужчин, – сказала она, вытирая глаза. Тут из-за угла появился автобус, немного раньше времени, словно небеса решили проявить к ней благосклонность.

Энтони ответил:

– Не все мужчины такие, как я.

Через двадцать минут автобус высадил ее в центре Саутхейвена, откуда до пансиона Мэтью было десять минут пешком.

Она позвонила и ждала на пороге. Дверь открыла женщина примерно ее возраста. Элинор представилась и спросила, дома ли Мэтью. В этот момент она была благодарна за свою непритязательную, удручающе респектабельную наружность. Ни одна хозяйка пансиона не поднимет бровь, увидав ее на пороге.

– Наверх по лестнице, первая дверь налево, – сказала женщина, не проявив никакого любопытства.

Элинор стала подниматься. Возле двери Мэтью ей захотелось помедлить и собраться с духом, но хозяйка еще смотрела ей вслед, так что она подняла руку и постучала.

Он был изумлен, когда увидел ее. Сначала изумлен, а потом, к ее удовольствию, явно обрадован.

– Элинор! Проходите, проходите.

Она вошла и снова пожалела о своем решении приехать сюда. Не надо поддаваться внезапным импульсам. Она неуверенно сказала:

– Хотела посмотреть, как вы здесь.

Комната была скупо обставлена: узкая кровать, комод, письменный стол со стулом у окна, небольшой шкаф. Бурое ковровое покрытие местами выцвело, постель аккуратно застелена, нигде не видно никаких вещей Мэтью, кроме выглядывающего из-под кровати чемодана.

– Пожалуйста, садитесь, – сказал он.

Единственный стул стоял у письменного стола, и она села на него, а Мэтью пристроился на краешке кровати.

– У вас тут очень опрятно, – сказала она.

– Да, этому я научился.

Где, подумала Элинор, в тюрьме? Наступило молчание.

Потом он сказал:

– Спасибо, что приехали.

– Да не за что.

Он снова замолчал, и она тоже. В конце концов он нарушил молчание:

– Ужасная новость о Диане. Мне так жаль.

– Да, – согласилась она. – Ужасно.

Она не могла придумать, что еще добавить.

– Конечно, все очень расстроены. – Ее голос дрогнул, она сглотнула, взяла себя в руки и рискнула взглянуть на него. Мэтью смотрел на нее с пониманием.

– Очень тяжело все это для вас. Вы хорошо ее знали.

– Я должна была сделать больше, – сказала Элинор, только теперь осознав, как мучит ее чувство вины.

– Что вы могли сделать?

– Мы все заметили, что она нездорова, еще в начале триместра. Надо было сразу бить тревогу, обратить больше внимания.

Почему же она этого не сделала? Она задавалась вопросом, как давно потеряла веру в себя, в свою способность влиять на развитие событий в своей собственной жизни и жизни других. Как долго сама себя приучала к пассивности и не поздно ли теперь переучиваться? Мэтью она сказала без всякой жалости к себе:

– Мне всегда хотелось быть совсем другим человеком. С силой воли.

Он не ответил сначала, и она решила, что ему неловко. Потом он сказал, подбирая слова:

– Я хорошо знаю, что такое слабость. Мне она свойственна. Вам – нет.

Она посмотрела на свои руки, сложенные на коленях. Потом снова заговорила:

– Мы до сих пор не знаем, чем была больна Диана. Скоро будет вскрытие, тогда, наверное, выяснится.

– Элинор, вы прочитали мое письмо?

Она заставила себя посмотреть ему прямо в глаза:

– Да.

– Спасибо, – сказал он. И добавил: – Я хочу перед вами извиниться.

– Не стоит…

– Стоит. Простите, что я вам врал.

– Ну… – произнесла Элинор и поняла, что не знает, как продолжить, что еще сказать. После всего случившегося у нее не осталось сил на возмущение его ложью.

– Я много о чем жалею из того, что произошло за последние годы. Да и за всю мою жизнь. Но я рад, что встретил вас.

Когда Элинор ничего не ответила, он продолжил:

– Мне нравится быть с вами. Очень нравится.

Она медленно выдохнула. Да, ей тоже нравилось его общество. Несмотря на то что его поймали на вранье, в Мэтью была странная искренность, которая ее трогала. Он всегда казался ей невиновным, и сейчас тоже, несмотря на тюремный срок.

– Может быть, вы поедете со мной? – спросил он. – В Лондон, в Брайтон, куда хотите. Мы могли бы пожениться. Конечно, если вы согласитесь. – И торопливо добавил: – Я знаю, что я не красавец, не слишком умен, отсидел. Не то чтобы мне есть что предложить. Все, что я могу обещать: я буду счастлив беседовать с вами каждый божий день, даже если мы будем всегда говорить одно и то же, снова и снова. И даже если не будем говорить ничего.

– Мэтью, вы же знаете, что у меня совсем нет денег, – сказала она мягко.

– И у меня. Но я найду работу – в пабе, в магазине, садовником. А может, даже агентом по недвижимости. – Он посмотрел ей в глаза. – Я никогда не хотел быть богатым, Элинор. Правда. Мне была невыносима несправедливость, и я повел себя как глупый ребенок. Я не повторю свою ошибку.

Она смотрела на него настороженно. Он сказал:

– Вы нравитесь мне больше всех людей, которых я встречал. Вот и все. Вы добрая, но в то же время насмешливая.

Насмешливая? Интересно, подумала Элинор, хоть одной женщине в истории человечества делали предложение за то, что она насмешливая?

– И даже если вы не захотите выходить за меня замуж, – добавил Мэтью, – я всегда буду вашим другом. Мы сможем друг другу писать. Если вы захотите.

– Захочу, – сказала Элинор. – Что до всего остального, я не знаю.

Школа может устоять, а может закрыться. Когда она пыталась представить будущее, то видела пустоту. Она сказала:

– Я подумаю.

По-видимому, он был благодарен и за это.

Ей казалось невозможным покинуть школу Св. Анны. Может быть, какой-нибудь будущий владелец здания, много лет спустя, обнаружит ее там, сидящую в трансе. А может быть, она обратится в дерево в Коллежском саду, прорастет корнями в землю. Пожалуй, понадобится кто-то покрепче Мэтью, чтобы выкорчевать это дерево.

Собрания и заседания. Они теперь как будто вообще никогда не заканчиваются, думала Элинор, и на них постоянно обсуждают очередные дурные вести.

В среду отдел здравоохранения провел в актовом зале очередной брифинг. Аудитория состояла из учителей, девочек, управляющих и тех родителей, которые захотели прийти. И конечно, журналистов, как же без них.

– Очередной ад, – прошептала Вера, когда они с Элинор уселись в зале.

Вместе с мисс Кристи, которая встала, чтобы их всех поприветствовать, на сцене находились три врача: худой, печального образа человек из отдела здравоохранения, рядом с ним – молодой доктор Холливелл и темнобородый психиатр.

– Ему бы подстричься, – сказала Вера. – Или по крайней мере бороду сбрить. А то вылитый Йоркширский потрошитель.

Элинор начинала беспокоиться, что Вера будет так комментировать все собрание – греческий хор в одном лице. Шепот ее звучал вполне сценически, и Элинор чувствовала на своей спине взгляды из аудитории каждый раз, когда Вера открывала рот. Она попыталась предотвратить дальнейшие разговоры, кивнув, вместо того чтобы отвечать, но на это Вера отреагировала театральным шепотом:

– Это вы осмысленно киваете, Элинор, или у вас тоже начался тик?

Мисс Кристи ушла со сцены, поднялся мужчина из отдела здравоохранения. Он снова представился – доктор Стивенсон – и сказал:

– Мы наконец-то можем прояснить диагноз Дианы Фулбрук, трагически скончавшейся десять дней назад. Мы выражаем глубочайшие соболезнования ее семье.

Правильный человек для выражения соболезнований, подумала Элинор. Как из романа Томаса Харди: явно глубоко чувствует тщетность человеческого бытия, весь этот театр непрекращающейся боли.

– Теперь я передам слово доктору Холливеллу, чтобы зачитать обращение врачебного коллектива, занимавшегося лечением Дианы.

Он снова сел.

Встал доктор Холливелл. Он держал в руках лист бумаги – явно нервничает, подумала Элинор.

– С разрешения родителей Дианы, я хотел бы сказать несколько слов о ее заболевании. – Он остановился, оглядел аудиторию, вздохнул, как будто готовясь к тому, что последует. – После ее смерти было проведено вскрытие, в том числе биопсия мозговой ткани. Биопсия показала, что у Дианы развивалось неврологическое заболевание, которое называется подострый склерозирующий панэнцефалит, или ПСПЭ.

Элинор пыталась понять, о чем речь, но слова эти ей были незнакомы, и о такой болезни она никогда раньше не слышала.

Доктор Холливелл продолжил:

– Прежде всего необходимо сказать, что это заболевание не заразно. Оно не передается от человека к человеку. Нет никакого риска, что кто-то еще из девочек мог заразиться от Дианы. Это редкое и отложенное осложнение кори.

Кори? В конечном счете получается, что Диана умерла от кори? Это казалось невозможным, хотя Элинор знала, как опасна может быть корь. В детстве она сама переболела и поправилась, но, как и все в ее поколении, без труда могла вспомнить среди ровесников многих жертв – брат ее подруги из начальной школы ослеп; у матери была кузина, чей младенец от кори умер. Поколение Дианы было практически первым, кому в детском возрасте уже была доступна прививка, хотя прививались не все.

– Диана переболела корью в младенчестве, – сказал доктор Холливелл, – и, как нам сообщили ее родственники, симптомы у нее были обычные и она благополучно поправилась. К сожалению, при ПСПЭ инфекция как бы находится в спячке на протяжении многих лет, а потом активизируется и поражает центральную нервную систему. Смертность от этой болезни стопроцентная. Лечения от нее нет – можно только предотвратить ее путем вакцинации от кори. После того как ПСПЭ начался, сделать нельзя ничего, разве что облегчить симптомы по мере их развития. Случай, с которым нам пришлось иметь дело, – особенно трагичный. Диане не повезло дважды: она заболела корью в младенчестве, раньше, чем достигла возраста, в котором можно прививаться, и ее инфекция дала толчок ПСПЭ. Я хотел бы еще раз подчеркнуть, что это ужасное заболевание не заразно. Это редкая реакция на инфекцию многолетней давности.

Доктор Холливелл помолчал, чтобы аудитория осознала сказанное. Голос его больше не дрожал.

– Когда мы столкнулись с симптомами остальных девочек, мы сразу же увидели, что их болезнь не имеет ничего общего с состоянием Дианы. Симптомы были похожи только на самом поверхностном уровне, и в то время как анализы Дианы сразу же подтверждали органическую инфекцию, у других девочек ничего подобного мы найти не могли. Именно это подтолкнуло нас к мысли о конверсионном расстройстве, впоследствии подтвержденном рядом исследований. Например, отсутствием аномальной электроактивности на ЭЭГ во время судорог.

Он внимательно вгляделся в аудиторию.

– Болезнь Дианы проливает некоторый свет на источник вспышки конверсионного расстройства у остальных девочек. Ее болезнь, очевидную и пугающую, остальные девочки наблюдали с близкого расстояния, после чего некоторые стали подсознательно воспроизводить симптомы Дианы – так, как они их понимали. В этом нет ничего необычного, при вспышках конверсионного расстройства катализатором нередко выступает какое-то органическое заболевание. Но конверсионное расстройство – интересный феномен, проявляющиеся симптомы основаны не на реальных биологических данных, а на том, как мозг понимает биологию, а у многих людей это понимание неверное или неполное. Например, при судорогах, вызванных конверсионным расстройством, глаза у пациента обычно плотно закрыты – его мозг считает, что именно так происходят судороги. На самом же деле при эпилептических судорогах глаза остаются открытыми. Это относится и ко многим другим симптомам, связанным с конверсионным расстройством, – большая продолжительность судорог, распределение подергиваний и спастических сокращений по телу; если бы речь шла об органическом заболевании, в нем было бы задействовано слишком большое количество участков мозга, чего обычно не бывает. – Он сделал паузу и очень твердо добавил: – Я бы хотел подчеркнуть, что никто из врачей, обследовавших и лечивших девочек, в их диагнозе не сомневается. Безумные теории про экологическое заражение и токсины лишь усугубили серьезность симптомов. Теперь я передам слово коллеге Тилларду, который расскажет, как будут лечить девочек.

Доктор Холливелл сел, а психиатр встал и рассказал о планируемых мерах: курс физиотерапии и еженедельные встречи с психиатром.

– Я не сомневаюсь, – сказал он в заключение, – что со временем девочки полностью выздоровеют. В случае массового социогенного заболевания прогноз на самом деле лучше, чем для изолированного случая конверсионного расстройства. Это может показаться контринтуитивным, но исцеление нескольких девочек – более простое дело, чем если бы речь шла об одном человеке. Возможно, это связано с тем, что при массовой вспышке факторы среды играют большую роль – я имею в виду в первую очередь влияние других людей, представления пациента о себе и об окружающем мире. Это излечимое состояние, и в некоторых случаях симптомы вообще проходят сами по себе.

Некоторые из присутствующих стали задавать вопросы, и Элинор обратила внимание, что слушатели были настроены значительно менее враждебно, чем на прошлой встрече. Они вообще выглядели чуть растерянными. Теперь, когда болезнь Дианы была установлена, одна из составляющих тайны исчезла, и люди спокойнее воспринимали возможность психологической причины, вызвавшей симптомы у остальных. Большинству такое совпадение показалось бы невероятным: единичный случай редкой, доказуемой, незаразной неврологической болезни – и тут же, наряду с этим, массовое отравление по неизвестной причине или другой таинственный вирус, который мимикрировал под симптомы исходной неврологической проблемы. Все делали то, что обычно и делают, – искали самое беспроблемное объяснение. Конверсионное расстройство было для них слишком запутанным вариантом, слишком трудным для понимания. Но теперь, после того как Диане поставили диагноз, почти все кусочки мозаики встали на место.

– И что, на этом все? – спросила Элинор у Веры, пока они толкались на выходе из зала.

– Как знать? – сказала Вера. – Возможно. У большинства событий нет никакого элегантного финала. Они просто догорают, и все.

Это как-то депрессивно, подумала Элинор.

Вместе с остальными учительницами и девочками они вышли во двор, щурясь от дневного света. В этом слегка пришибленном состоянии их и настиг Найджел Лэнд, председатель совета попечителей. Они заметили его, только когда бежать было уже поздно.

– Как дела, дамы? – спросил Найджел. – Ужасно, ужасно. Но надо думать, теперь все под контролем, особенно если газетчики оставят нас в покое. Будем надеяться, они снова устремят внимание на этих чертовых шахтеров.

– Чудовищно. Бедная, бедная Диана, – сказала Элинор и сама удивилась, что голос ее не дрожит, – возможно, она уже все свои слезы выплакала.

– Очень неприятно это все для школы, – сказал Лэнд. – И все потому, что некоторые глупые девочки стали сходить с ума.

Элинор это разозлило. На ее взгляд, сходили с ума в первую очередь вовсе не девочки.

– Ну, – сказала она, – если бы не было столько разговоров об отравлении, если бы полиция не арестовывала человека без всякой надобности, если бы пресса так всех не взбудоражила, все бы прошло гораздо спокойнее. Мне не кажется, что взрослые вели себя хоть капельку разумнее, чем девочки.

Лэнд снисходительно улыбнулся.

– Верность ученикам. Это очень трогательно.

– Это верность фактам, а не ученикам, – сказала Элинор.

– Трудно представить себе такое безобразие в группе мужчин! – сказал он.

– Очень легко, – отрезала Элинор и добавила под влиянием неожиданного импульса, который в последнее время испытывала все чаще: – Если вы посмотрите на любую проблему в истории, вы увидите, что в подавляющем большинстве случаев речь идет о мужчинах, которые вели себя как идиоты.

Вера хрюкнула. После этого разговор слегка расклеился. Лэнд несколько раз прокашлялся и сказал, что ему нужно поймать мисс Кристи, прежде чем он вернется в Саутхейвен.

– Миленько, – сказала Вера, когда он отчалил. – Вы вели себя почти грубо.

– Не знаю, что на меня нашло, – ответила Элинор. – Это были очень странные месяцы.

– Многообещающее начало, – сказала Вера. – Чуть-чуть попрактикуетесь – и, глядишь, кого-нибудь прямо сможете обидеть!

Когда машина мисс Кристи подъехала к воротам, Ида увидела, что толпа репортеров поредела.

– Кажется, наша минута славы подошла к концу, – сказала она Анжеле, которая устроилась рядом с ней на заднем сиденье, вместе еще с одной девочкой из младших классов, страдавшей тремором. А рядом с мисс Кристи сидела Дебора Уиллис, и ноги у нее отплясывали сами по себе.

Анжелу отпустили из больницы накануне, и теперь мисс Кристи возила первую группу девочек на амбулаторный прием к доктору Холливеллу. Скоро их всех передадут под наблюдение доктора Тилларда и его команды. Бросят на съеденье волкам, как драматически выразилась Анжела.

– Подумайте только, – сказала она за завтраком Иде и остальным, – все это время мы были не больными, а просто сумасшедшими.

Ида нахмурилась:

– Они не говорили, что мы сумасшедшие.

– Тогда зачем нам наблюдаться у психиатра? – спросила Анжела.

Возразить на это было нечего.

– Ну, по крайней мере, ты полюбуешься на красавчика-невролога, – ободряюще заметила Софи.

– Разве он красавчик? У него нос кривоватый. Ему бы надо его поправить, – возразила Анжела и добавила после недолгого раздумья: – Но глаза у него ничего. И ресницы такие длинные. Буду смотреть ему в глаза, чтоб не отвлекаться на нос.

– Даже если ты сумасшедшая, так хотя бы не мертвая, как бедная Диана, – сказала Виктория, и все сразу погрустнели.

– А Эйприл кто-нибудь видел? – спросила Ида.

Остальные покачали головой. Большинство девочек уже выписались из больницы, но Эйприл так и не вернулась в школу.

– Может быть, она слишком расстроена, – сказала Анжела.

– Мисс Кристи сказала, что мы можем посадить в саду дерево в честь Дианы, – сказала Виктория.

– Зачем? Ты думаешь, ей бы это понравилось? – спросила Виктория.

– Не знаю. Ну хоть что-то сделать.

– Вот что она любила, так это лакрицу, – сказала Анжела. – И свои «ливайсы», и «Дюран Дюран». Но это все в саду не посадишь.

Ида увидела, что глаза Анжелы наполнились слезами.

– Наверное, она единственный человек за всю историю школы, – продолжала та, – которому действительно нравился лакросс. А теперь она уже никогда не сможет делать то, что ей нравилось.

Сейчас, на заднем сиденье машины, Анжела, кажется, вернулась к привычному веселому расположению духа. У нее уже несколько дней не было судорог, и подергивания постепенно тоже затихали. Ей не хотелось думать о болезни, и она обсуждала щипцы-гофре, которые ей пообещали на Рождество, и – как Ида думает? – может, попросить еще и берет в духе возвращения к нормальности?

– Мы можем воспользоваться случаем и попрактиковаться в искусстве светской беседы на мисс Кристи, – прошептала она Иде на ухо, когда они достигли окраин Истборна. – Я начну! – И Анжела смело обратилась к мисс Кристи, слегка повысив голос: – Мисс Кристи! Вы не будете против, если я спрошу, за кого вы голосовали?

– Буду, – сухо ответила мисс Кристи.

Младшеклассница, которая сидела с ними, пребывала в куда менее радужном настроении. Ее рука дрожала почти непрерывно, и девочка сказала с тоской:

– Неужели это навсегда? Неужели никогда не пройдет?

– Пройдет, – сказала Ида.

– Ты не знаешь наверняка! А на мне никто не женится, если я останусь такой.

Ида вспомнила одну штуку, которую показал ей доктор Холливелл. Очень уверенно она сказала:

– Меня доктор научил специальному приему, чтобы на время остановить подергивания. Нужно постучать большим пальцем по указательному. Да, вот так. Попробуй сделать это десять раз подряд. Повторяй за мной.

Девочка смотрела на нее с изумлением.

– Оно и правда остановилось.

– Это, конечно, тебя не вылечит, – сказала Ида, – но немного поможет.

– Так что ты можешь проделывать это всякий раз, как тебе попадется мужчина, за которого ты хочешь выйти замуж, – сказала Анжела. – А если снова начнется, то извинись и скажи, что тебе надо в туалет.

– В уборную, Анжела, – поправила ее мисс Кристи с водительского сиденья.

В больнице Ида первой прошла в смотровую доктора Холливелла, который встретил ее и ее часы «Касио» как старых друзей.

Он быстро осмотрел Иду и сказал:

– Хорошо. А теперь мы попробуем с тобой новые упражнения. Если ты не возражаешь.

Он спросил, как именно она чувствует, что сейчас начнет дергаться, и Ида рассказала ему про чувство нарастающего возбуждения, которое она иногда испытывала. Тогда он стал учить ее отвлекающим маневрам, которые помогают снять напряжение, – например, проговаривать алфавит задом наперед. А если подергивание все же начнется или уже началось, то можно повторять это движение сознательно, даже преувеличивая его, если получится.

Некоторое время они практиковались вместе. У них была для этого масса возможностей, поскольку рука Иды стала дергаться сразу, стоило ей войти в смотровую. Ида не добилась особых успехов, но вторая порция упражнений оказалась удачней: каждый раз, как рука ее непроизвольно дергалась, Ида направляла все внимание на то, чтобы сделать движение еще более резким, вверх-вниз, как будто старалась одной рукой создать «волну» на стадионе. Через некоторое время она обнаруживала, что может закончить движение по своей воле, к ней возвращался контроль над конечностью – по крайней мере, до следующего раза. Это было более эффективно, чем постукивание пальцем о палец, хотя они делали и это.

– А с психиатром мы тоже будем делать упражнения? – спросила Ида.

– Не знаю, – ответил доктор Холливелл. – Я уверен, у него есть свои интересные идеи. Но будет неплохо, если ты продолжишь делать наши упражнения, я все их для тебя записал. Всегда полезно при возможности превратить непроизвольное движение в произвольное. Позже тебе понадобится для этого меньше усилий.

– Как это работает? – спросила Ида.

– Не уверен, что могу ответить на этот вопрос, – признался он. – Меня научил этому один коллега, а он где-то вычитал. Довольно новая идея вообще-то. Одна теория состоит в том, что произвольное движение как бы переписывает подсознательный сигнал мозга. А может, просто отвлекает твой мозг достаточно долго, чтобы ты снова начала контролировать свое тело. – Он улыбнулся ей, хотя выглядел очень усталым. – Иногда мы не знаем, почему что-то срабатывает. На самом деле почти вся медицина такая – ляпаешь краску на стену и смотришь, что прилипнет.

Иду заинтриговало это объяснение.

– Но впечатление такое, будто вы знаете, что делаете.

– Поверь мне, зачастую понятия не имеем.

Но в таком случае, подумала Ида, кто угодно может стать врачом. Может, даже она. Она посмотрела на его красивые глаза и сломанный нос.

– А как вы думаете, мы все сумасшедшие?

Он на мгновение задумался.

– Доктор Тиллард, психиатр, сказал мне на днях кое-что интересное. Мы думаем о массовой истерии как о чем-то, что идет изнутри, как следствие особой чувствительности пациентов. Но истерию легче понять, если относиться к ней как к социальному недугу, вызванному определенным стечением обстоятельств, когда люди, запертые в замкнутом пространстве, из которого не могут вырваться, разделяют одни и те же волнения и тревоги.

Когда Ида ничего не сказала, он добавил:

– Так что нет. Я не считаю вас сумасшедшими. Я думаю, у тебя мозг устроен своеобразно, но так с любым мозгом.

– Ясно, – сказала Ида, пытаясь решить, насколько ее подбодрило такое объяснение.

– Хорошо бы ты воспринимала эти подергивания с раздражением, а не со страхом, – сказал доктор Холливелл. – Я понимаю, говорить легко. Но вполне вероятно, что твои симптомы со временем полностью исчезнут, особенно когда закончится весь этот ажиотаж. Обычно так бывает.

– Но даже если они исчезнут, они же могут появиться снова? – спросила Ида. – Может все начаться заново?

Теперь, когда она знала, что тело может выйти из-под контроля, она боялась, что эта опасность будет преследовать ее всегда.

Доктор Холливелл задумчиво оглядел ее.

– Честный ответ: я не знаю. Скорее всего, нет, но с уверенностью сказать нельзя. Наши тела ненадежны. Как и наш мозг. Большинство людей не сталкиваются с этим так наглядно, как ты. Но многие сталкиваются. Есть множество разных способов, которыми тело и мозг могут нас подвести.

– Это не очень-то утешает, – заметила Ида.

Доктор Холливелл пожал плечами и печально ей улыбнулся:

– А чего еще ждать от врачей?

Наступила предпоследняя неделя триместра. Ида приходила в ужас от мысли о поездке домой, но утешалась тем, что это продлится только четыре недели, после которых она вернется в безопасное лоно школы. Периодические подергивания рук, а иногда и ног, пока что не сильно уменьшились, несмотря на упражнения доктора Холливелла, и мысль о том, что с острова она уезжала в статусе прокаженной, а вернется прокаженной со странно подергивающимися конечностями, не доставляла ей особой радости.

Она уже предвкушала возвращение в январе, взбудораженные рассказы Софи, Анжелы и Виктории о рождественских каникулах, мрачные книжки, которые привезет с собой Луиза. Несмотря ни на что, ей здесь было хорошо – осознание этого далось ей нелегко.

Большинство дергающихся девочек вернулись к занятиям, и все старались вести себя как обычно. Мисс Кристи на собрании очень сурово сказала им, что на симптомы следует обращать как можно меньше внимания, и хотя раньше это привело бы только к более бурным восклицаниям при любом подергивании, даже девочкам из Святой Анны это в конце концов надоело. Им всем внушили, что тех, с кем это случается, надо тихо поддерживать, а в случае судороги как можно меньше вмешиваться, – правда, судорог теперь уже почти не случалось.

Кроме того, кто-то пустил слух, что Синди Райли подрочила садовнику в хозблоке, и все были заняты этой новостью.

У Анжелы не было новых судорог после возвращения в школу, и у Джин Томас тоже. У Марты Тейлор только плечо иногда подергивалось. Мэри Максвелл пока что приходила в себя дома, и несколько младших девочек тоже, но Сьюзен накануне вернулась.

Эйприл вернулась тоже, и ей явно стало лучше. По крайней мере, припадков больше не было, хотя она иногда подергивалась и в целом, как показалось Иде, выглядела не лучшим образом. Передвигалась по школе она, как правило, в одиночестве. Ида ее жалела, и это, как она с удивлением поняла, было непривычное для нее чувство. Наверное, с ней что-то не так.

Она спросила, что думает Луиза, и та вытаращилась на нее, прежде чем сказать:

– Ну да, Ида. Ты подсыпала человеку отраву. Конечно, с тобой что-то не так.

Не поспоришь, согласилась Ида. Они ждали ужина, сидя на своих кроватях и перекидываясь теннисным мячиком, как узники Кольдица[17].

– Ты вот мне говорила, – сказала Ида, – что дружила с Дианой в первый год.

– Ну? – сказала Луиза.

Ида бросила ей мячик.

– Грустно, наверное, было, когда эта дружба закончилась.

– Судя по всему, я это пережила, – сказала Луиза, поймав мяч одной рукой.

– Ты… раньше была не такая? – с некоторым напряжением спросила Ида.

– Как и все, – ответила Луиза. Ида решила, что на этом разговор окончен, но Луиза добавила: – Я, наверное, была застенчивее. Или, может, больше обо всем беспокоилась.

– А какая была Диана?

Луиза посмотрела на нее:

– Ты почему спрашиваешь?

– Просто интересно.

– Ну, она была похожа на меня. Неуклюжая немного. Может, мы поэтому так сошлись. Но потом у нее появился шанс быть кем-то другим, и она им воспользовалась. Трудно ее за это осудить.

– Жалко, – после небольшой паузы сказала Ида.

– Вот давай без этого, – сказала Луиза.

Прозвенел звонок, призывающий на ужин.

Пересекая Двор, Ида старалась не отставать от Луизы. Она пыталась вообразить, какой Луиза была в младшей школе – тихой, внимательной. Высокой для своего возраста. Неуклюжей. Что бы случилось, встреться они в одиннадцатилетнем возрасте? Подружились бы они или нет?

Они встали в очередь. Была среда, их ждала отвратительная тушенка. Ида видела, что Эйприл стоит впереди них, одна, смотрит вперед в одну точку.

– Как ты думаешь, – сказала она, – мы можем как-нибудь помочь Эйприл?

– Я думаю, ты можешь постараться не травить ее пару недель, – ответила Луиза.

Ида в ужасе оглянулась по сторонам, но очередь была занята своими разговорами, и за этим шумом и звоном посуды никто явно ничего не услышал.

– Она выглядит очень несчастной, – сказала Ида.

– Ну, ее лучшая подруга умерла, – сказала Луиза. – С этим мы вряд ли что можем сделать.

– Я с ней поговорю, – сказала Ида.

– Вот не надо, – сказала Луиза. – Лучше не будет. Будет хуже.

– Но кто-то же должен с ней поговорить, – сказала Ида. Она открывала новую страницу в своей жизни, становилась более дружелюбным человеком. – С ней же никто не разговаривает.

– Потому что никто не знает, что сказать, да и в любом случае она, скорее всего, откусит голову тому, кто попытается. Ты ей не подруга. Ты просто винишь себя. Не без оснований, что уж тут. Но все равно. Не делай глупостей, Ида.

Ида не слушала. Она протиснулась через группу учениц, отделявших ее от Эйприл («Эй!» – сказала одна из них, но довольно вяло), и дотронулась до руки Эйприл.

Та обернулась:

– Чего тебе?

– Я просто хотела сказать – прости. (Эйприл, конечно, никогда не узнает, за что она извиняется.) Как ужасно то, что произошло с Дианой. Если я могу что-нибудь сделать…

Эйприл нахмурилась и как будто сфокусировала взгляд на Иде. Ида машинально сделала шаг назад, злоба во взгляде Эйприл ее испугала.

– Иди нахрен, – сказала Эйприл, и в этом звучала тихо кипящая ярость. – Нахрен. Все было нормально, пока ты не появилась.

– Эй. Не ерепеньтесь, – мягко сказала Луиза, втискиваясь рядом.

Эйприл перевела на нее взгляд:

– Тебе небось вообще все равно? Собственно, ты, наверное, довольна? Ты ж терпеть не могла Диану.

Луиза нахмурилась:

– Мне не все равно. Это неправда, что я ее терпеть не могла.

Эйприл смерила взглядом их обеих и, повернувшись в сторону Иды, сказала:

– Ты думаешь, я не знаю, что ты сделала. А я знаю.

Ида вздрогнула и машинально ответила:

– Я ничего не делала.

В выражении лица Эйприл появилась тень странной, зверской радости.

– Ты думала, тебе все сойдет с рук.

Ида шагнула назад и налетела на идущую вдоль очереди девочку с подносом. Поднос с грохотом упал и треснул, куски тушенки и горошек полетели во все стороны. Как всегда после катастроф с тарелками, в зале на мгновение воцарилась тишина.

В этой полной тишине Эйприл подала голос, и он разнесся по всему залу.

– Народ, вот кое-что занятное про Иду Кэмпбелл. Дома, в Шотландии, она помогала матери притворяться, что у той рак. Они обманули всех, кто их знал. Все думали, она умирает, а с ней все было в порядке. Я знаю все подробности, если интересно – обращайтесь. Может, напишу заметку для школьного журнала. Это было отвратительно. Ида – больная. Она врет. Она опасна.

Ида чувствовала, что все до единой девочки в столовой уставились на нее.

– Это неправда, – сказала она, уже понимая, что толку нет. Лицо ее все равно выдавало. Рука начала дергаться все сильнее. По телу прошла волна жара. Она могла бы это выдержать, если бы была подготовлена, если бы знала чуть-чуть заранее. А так – ее предавало собственное тело. И лицо. Она увидела, что с противоположного конца столовой на нее смотрит Софи – смотрит в ужасе, с разинутым ртом.

– Ида, – сказала Луиза, но Ида уже шла прочь.

Луиза догнала ее у лестницы:

– Ида, подожди.

– Отстань, – сказала Ида, стряхивая руку Луизы.

– Я ей не говорила, клянусь, – сказала Луиза. – Это не я.

– Неважно, – сказала Ида. – Я это заслужила.

– Я не говорила. Я бы ни за что не сказала.

Ида помотала головой и пошла дальше.

Пересекая Двор после побега с ужина, Ида внезапно вспомнила о своей воображаемой страсти к игре на пианино. Она пошла к стойке, чтобы взять у мисс Мортон ключи от музыкального класса.

– Ты опять собираешься практиковаться? – спросила мисс Мортон, поднимая глаза от глянцевого журнала. – Ты уже практиковалась на день открытых дверей.

Какая память у женщины, подумала Ида.

– Практикуются обычно не один раз, – вежливо ответила она. – В этом весь смысл.

– А ты сможешь играть с этой твоей рукой? – Она кивнула на Идину руку, которая как назло только что дернулась.

– Как-нибудь справлюсь, – сказала Ида.

Мисс Мортон нахмурилась, но потом, кажется, утратила интерес к Иде и мотнула головой в сторону шкафчика с ключами.

– Открыто, – сказала она. – Возьми.

И вернулась к своему журналу.

В музыкальной комнате Ида пробыла долго. Она даже открыла крышку инструмента и сыграла несколько нот, просто для порядка. Здорово было бы уметь играть по-настоящему, подумала она, так, чтоб затеряться в потоке музыки. Но затеряться не получится. Она приехала в такую даль, на юг, чтобы стряхнуть с себя старую личину, но личина никуда не делась, и теперь все знают.

Она все еще мерила шагами музыкальную комнату после отбоя, намереваясь вернуться к себе, когда Луиза уснет. Вряд ли мисс Мортон придет в поисках ключа, учитывая ее легкомысленное отношение к безопасности. Ида почти ждала, что Луиза сама явится сюда, – она легко догадается, где надо искать. Но проходило время, Луиза не появлялась, и Ида чувствовала одновременно облегчение и разочарование.

Когда она наконец проскользнула к себе в комнату после полуночи, то старалась вести себя как можно тише. Она слышала по ровному дыханию, что Луиза спит. Ида легла прямо в одежде и долго еще лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту.

На следующее утро она встала затемно и тихонько вышла, умудрившись не разбудить Луизу. Она вспомнила, как Софи говорила ей, когда она только прибыла в школу, – сейчас ей казалось, что с тех пор прошли годы, – что можно вечно избегать Луизу, если просто приходить, когда она уже спит, а уходить, когда еще спит. Это воспоминание и рассмешило ее, и опечалило.

В школе в этот ранний час было темно и тихо. Шесть утра. Ида не встретила никого на своем пути. Она не ела со вчерашнего обеда и сейчас просто умирала от голода. Может, получится стащить какой-нибудь еды на кухне, подумала она, направляясь к главному зданию, если только миссис Стокер не начала уже готовить завтрак. Можно поесть в музыкальной комнате и подумать, как жить дальше.

Только никакого «дальше» не было. На самом деле можно уезжать прямо сегодня. Какой смысл теперь оставаться, если здесь все говорят о ней то же самое, что дома. Оставаться больше нет смысла. Новая жизнь не удалась.

Пошли они в жопу, подумала Ида. Парами.

В результате она пропустила сцену, которая разыгралась в столовой, и услышала о ней позже.

Как всегда, по радио шла программа «Сегодня», и вдруг она прервалась, наступила тишина, раздалось шипение. Девочки подняли головы от своих тарелок с хлопьями. Технический сбой? Динамики в столовой наконец-то отдали богу душу? Или мисс Кристи собирается сделать объявление по древнему громкоговорителю?

Но тут раздался отрывистый мужской голос диктора: «Мы прерываем программу для срочного сообщения от имени правительства Ее Величества».

Девочки за столами стали переглядываться – тревожно, озадаченно. Некоторые повернулись туда, где сидели учителя, но учителя, казалось, сами были сбиты с толку.

Следующие слова диктора были настолько ужасны, что, как Софи позже рассказала Иде, их просто невозможно было осмыслить с первого раза. Как будто диктор говорил по-русски.

Мужской голос произнес: «Мы получили предупреждение о ядерной атаке на нашу страну. Уровень угрозы критический, это означает, что удар произойдет в ближайшее время».

Все в помещении словно бы разом резко втянули в себя воздух, когда до них дошел смысл сообщения. Несколько девочек разрыдались. «Бюллетень ученых-атомщиков» в этом году установил стрелки Часов Судного дня на без трех минут полночь, самый близкий срок гарантированного взаимного уничтожения с 1953 года. Они все это знали – мисс Кристи специально собирала их, чтобы объявить об этом. И конечно, все они видели фильм «Нити»[18]. Но все равно не верили, что такое может случиться на самом деле.

«Мы просим всех сохранять спокойствие, – продолжал голос, – и оставаться в помещениях. Если вы подготовили убежище, немедленно укройтесь в нем. Когда опасность минует, об этом оповестит ровный сигнал сирены. Также сигнал отбоя прозвучит на этих радиочастотах. Мы будем держать вас в курсе событий. Оставайтесь на этой частоте. Другие средства связи могут быть серьезно скомпрометированы. Повторяем: идите в укрытие. Атака неизбежна».

После конца сообщения наступило короткое молчание, затем из всех громкоговорителей разнесся вой сирены, взмывавший вверх и падающий вниз, ее визг заполнил помещение.

За учительским столом вскочила на ноги мисс Олстон. Перекрывая вой сирены, она произнесла удивительно твердым голосом:

– Девочки, пока мы разбираемся, что происходит, быстро пройдите в бункеры своих зданий. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Я думаю, это учебная тревога.

Никто не сохранял спокойствие. Вот и пришел конец света. Сейчас будет яркая слепящая вспышка, чудовищная волна жара, в эпицентре ничего не останется, кроме теней на земле. Потом начнет бушевать огненная буря, мир будут сотрясать яростные взрывные волны, которые раскатятся из центра и сровняют с землей все, что еще на ней оставалось. А те, кто выживет, будут все равно медленно умирать, потому что сам воздух обратится в яд. Им рассказывали кое-что о Хиросиме и Нагасаки. Но недостаточно. Их всему учили недостаточно. Многие ужасы их собственного века обошли их стороной. Но суть все равно понятна.

В столовой началась неразбериха. Крики, скрежет отодвигаемых скамеек, топот толпы, устремившейся к дверям. У подножия лестницы толпа распалась, девочки побежали в разных направлениях, каждая группа – к своему зданию, своему убежищу. За ними следовали учителя, многие из которых с минуты на минуту ожидали, что мир погибнет в белой вспышке.

Сирена продолжала выть в пустой столовой.

Ида собиралась было присоединиться к своим в бункере, но передумала. Вместо этого она направилась в комнату. Она решила, что пока можно упаковать вещи.

Но, войдя в комнату, она обнаружила, что у нее не осталось сил. Она легла на кровать и стала думать обо всем, что случилось в этом триместре. Обрадуется ли мать, когда она вернется домой? А Шарлотта?

В дверном проеме стояла Луиза.

– Ты должна быть в бункере, – сказала Ида. – Если тебя не убьет взрывом, то накроет после радиоактивными осадками.

– Я рискну, – ответила Луиза.

Она села на свою кровать. Ида чувствовала, что Луиза за ней наблюдает, но упорно не смотрела на нее.

– Как ты это сделала? – спросила Луиза.

Ида на мгновенье прикрыла глаза.

– Сделала что?

Луиза произнесла задумчиво:

– Мисс Кристи сегодня утром снова ездила в больницу, встречалась с врачами. Это написано на доске объявлений. Значит, ее кабинет пустовал. Не знаю, заперла она его или нет. Если это сделала ты, то легко могла взять ключ со стойки, если на минутку отвлекла мисс Мортон.

Ида ответила:

– Мне не пришлось ее отвлекать. Она сама сказала, чтоб я взяла ключи из шкафчика.

– А управиться с громкоговорителем раз плюнуть. Но сирены? И объявление?

– Записала на магнитофон сто лет назад. Еще до того, как приехала в школу. Это было в радиопрограмме про ядерную войну, которую мне велела прослушать мисс Кристи. Я просто включила громкоговоритель и проиграла запись.

Наступило молчание, и тут Луиза неожиданно расхохоталась – короткий судорожный звук. Она быстро пришла в себя.

– Значит, все очень просто.

– Очень просто.

Луиза сказала:

– Они догадаются. И тебя исключат.

– Знаю. Теперь это неважно.

– Знаешь, ты зря думаешь, что всем так уж важно, что там сделала твоя мать, – сказала Луиза. – У нас тут было столько скандалов. Сенсации приходят и уходят. Ты бы это пережила.

– Я не хочу это переживать, – сказала Ида. – Мне надоело преодолевать трудности. Я хочу, чтоб меня оставили в покое.

– Я никому не говорила, – сказала Луиза.

Ида вздохнула. Снова-заново.

– Я никому, кроме тебя, не рассказывала.

– Знаю. Но я тоже никому не говорила!

– Это уже не имеет значения.

– Престань это говорить! Перестань быть такой… как Макбет в конце пьесы. Бесчисленные «завтра», «завтра», «завтра». Есть вещи, которые все еще имеют значение.

– Раньше ты так не думала.

– Ну так не слушай меня. Я пробыла здесь слишком долго.

Ида не ответила. Луиза помедлила и легла.

– Как думаешь, через сколько времени они сообразят, что тревога ненастоящая? – спросила она.

– Довольно скоро. Через час? Или меньше, если мисс Кристи вернется пораньше.

Луиза закинула руки за голову.

– Тогда мы можем насладиться покоем, пока можно.

Только все немного улеглось, думала Элинор, так теперь этот кошмар с ложным ядерным предупреждением. А ведь уж так близок был конец триместра, они были почти что в домике.

Конечно же, посыпались жалобы родителей. Хуже того, школа снова попала в местные газеты. «Ядерный розыгрыш: новый скандал в одиозной школе», – сообщал газетный заголовок. Удачная находка Энтони, подумала Элинор.

Через два дня после инцидента попечительский совет вызвал мисс Кристи на внеочередную встречу. Если верить Кэрол, не осталось никакой надежды набрать учениц на следующий год. Попечители считали, что точка невозврата пройдена.

– Все кончено, – сказала Кэрол во время чаепития в комнате Элинор. – А у нас было уже почти достаточно учениц, чтоб открыться в сентябре. Потом эта странная эпидемия, газетная шумиха, арест Мэтью Лэнгфилда, смерть несчастной Дианы. Оставалась призрачная возможность, что мисс Кристи соберет школу по кусочкам, и тут этот скандал с ядерной тревогой. И это последняя капля. Боюсь, вам не выжить.

– Но до конца года-то мы доживем? – спросила Элинор.

– Возможно, – ответила Кэрол. – Мы пока обсуждаем варианты. Между нами, Элинор, школа просто утопает в неоплаченных счетах. Кажется, до сих пор никто из нас не понимал, как плохи дела. О чем говорить, если у школы даже не было настоящего казначея с 1976 года. Может быть, с более активным председателем совета мы могли бы раньше взять ситуацию в свои руки. Хотя, честно говоря, не представляю как. Эта школа и так не могла бы устоять в современном мире. Почти все родители сейчас хотят для своих дочерей гораздо большего. И правильно делают. И они могут получить образование лучше этого совершенно бесплатно прямо рядом с домом.

Вот и настал конец школе Св. Анны, подумала Элинор. Сейчас, когда это случилось, она не испытывала ничего, кроме холодного ощущения нереальности происходящего.

– Скажите, как вы относитесь к переезду в Брайтон? – спросила Кэрол. – Я могу поспрашивать о вакансиях. Вы еще молоды, – добавила она ободряюще. – Самое время начать все сначала.

– Спасибо, – сказала Элинор, стараясь, чтобы голос ее прозвучал бодро.

В какой-то мере это было облегчением – наконец-то свершилось то, чего она боялась столько лет. Аристотель говорил, что страх – это неприятное ощущение, возникающее из представления о предстоящем зле[19]. Если страх – всего лишь ожидание, то само событие, возможно, будет не таким страшным. Ведь она и так надолго здесь застряла. Если честно, она вообще как-то застряла с тех пор, как умер отец. Как там в первом законе Ньютона? Тело сохраняет состояние покоя или равномерного прямолинейного движения до тех пор, пока внешние силы не изменят это состояние. Жаль, что она так и не научилась применять внутреннюю силу. Она несколько раз говорила с Мэтью по телефону после своего визита в Саутхейвен. Ничто между ними не определилось, но думала она о нем все больше и больше. Собирается ли она за него замуж? А бог его знает. Возможно. Она подозревала, что каким-то непонятным образом это будет своего рода капитуляция, но не могла сформулировать точнее. Тем не менее это была не худшая капитуляция, какую она могла представить. В конце концов, чего мы все ищем, если не прибежища, которое позволило бы нам защититься от темноты?

Итак: новая работа на новом месте. Начать заново почти в сорок лет. Все это вдруг показалось возможным, хотя и удивительным. Она пыталась представить себе, как шагает в этот дивный новый мир, побитая жизнью, но не потерявшая надежды, а на руке все те же старые часы отца отсчитывают время.

Луиза вернулась в их комнату.

– Я наконец добилась своего, – объявила она.

– Отлично! И чего ж именно? – спросила Ида.

– Меня исключили.

Был вечер понедельника. В последние пару дней они достигли некоторой разрядки напряженности, но Луиза сказала Иде, что собирается пойти в библиотеку, а не вылетать из школы к чертовой матери.

Ида лежала на кровати, но тут стремительно села:

– Что? Почему?

Луиза плюхнулась на свою кровать. Она была раздражающе невозмутима. Поизучав немного собственные ногти, она ответила наконец:

– Я пошла к мисс Кристи. Созналась во всем – в смысле, что устроила ядерную атаку. Даже смогла рассказать, как именно. – Она улыбнулась. – Я думала, меня никогда не исключат, но даже у терпения мисс Кристи есть предел. Похоже, у нее выдался нелегкий триместр. И выдержка несколько истощилась.

– Луиза, нет!

Ида не могла представить, зачем Луиза сделала это. Впрочем, та всегда отличалась непредсказуемостью.

Луиза махнула рукой и проговорила легким тоном:

– Я ведь сама этого хотела. Родители приедут за мной завтра. Они не очень-то довольны, судя по всему. Да еще так близко к концу триместра – могли бы и оставить меня еще на пару дней. Но мисс Кристи заявила, что глубоко шокирована моим поступком. Она много что думала про меня, но не представляла, что я могу быть такой жестокой. – Она взглянула на Иду. – Видимо, не так хорошо она меня знает.

Ида вскочила:

– Пойду и скажу ей, что это сделала я!

Луиза тоже вскочила и преградила Иде путь к двери.

– Ты делаешь это из чувства вины, – сказала Ида. – Но не надо.

Луиза издевательски рассмеялась, словно не могла поверить своим ушам.

– Из чувства вины? В смысле, меня замучила совесть, потому что я всем растрепала твой секрет? Я же говорила тебе: это не я. Кому бы я могла сказать? Я ни с кем, кроме тебя, не разговариваю.

– Так я и не виню тебя, – сказала Ида. – Просто сознайся, и все. Нет никакого другого объяснения…

И тут она осеклась. Твою мать, подумала она. Шарлотта.

Она нашла Эйприл в общей гостиной и взяла ее за плечо.

– Отвяжись от меня! – крикнула та, яростно пытаясь стряхнуть ее руку.

Но Ида не ослабила хватку.

– Моя сестра написала тебе письмо? – спросила она.

– Не знаю, – ответила Эйприл. Она перестала сопротивляться, и теперь ее лицо выражало удовлетворение. – Кто-то написал. Откуда я знаю кто. Оно было не подписано, а людей, которые тебя ненавидят, наверняка полным-полно.

– Это была моя сестра, – сказала Ида. – Никто другой не знал твоего имени.

Проклятая Шарлотта, подумала она снова. Но с другой стороны, разве она ее не бросила? Конечно, Шарлотта никогда ее особенно не любила, но, кроме Иды, у нее никого нет. А Ида все равно уехала. Неудивительно, что Шарлотта взбесилась.

Она подумывала сказать Эйприл, что Шарлотта сумасшедшая и находится в заведении для умалишенных, что она подвержена опасным маниям и Эйприл теперь следует быть начеку – Шарлотта ведь знает ее имя и адрес. Но потом решила – нет, она не будет запугивать Эйприл. Кажется, они теперь квиты.

Вместо этого она сказала:

– Я все еще очень сочувствую тебе из-за Дианы.

Ида увидела, как Эйприл изменилась в лице, но ушла, прежде чем та могла ответить.

Вернувшись в комнату, она сказала Луизе:

– Прости.

Луиза пожала плечами:

– Неважно.

– Я пойду к мисс Кристи и скажу ей правду.

– Нет, – ответила Луиза. Ее голос теперь звучал мягче. – Тебе нужна эта школа, а мне нет. Это твой шанс на свободу.

– А в чем твой шанс?

– Я всегда планировала найти другой способ.

– Но ты не можешь уехать.

– Могу. И уеду. – Она улыбнулась, иронически и почти тепло. – Я, по сути, у тебя в долгу, без тебя бы я не выбралась. Ты за один триместр добилась того, чего я не смогла добиться за пять лет.

Она помолчала, потом заговорила снова:

– Забавно, на самом деле. Ты когда приехала была такая тихая. Не ожидала от тебя такого разрушительного влияния.

– Видимо, во мне таятся бездны, – печально сказала Ида.

Когда до конца триместра оставалось всего несколько дней, Элинор начала паковать вещи. Она собиралась провести первую неделю каникул в Швейцарии со своей подругой Марго, которая организовала поездку буквально в последнюю минуту, воспользовавшись помощью сослуживца. Элинор мечтала, как увидит заснеженные горы.

Уроки сходили на нет, школу охватило чувство облегчения. Все они вернутся после Рождества, можно надеяться, что триместр окажется поспокойней предыдущего. А школа будет на месте, готовая их принять.

Удивительным образом школа Св. Анны все-таки устояла. Приговор был отсрочен дважды – они не только дотянут до конца учебного года, но еще будут работать год после этого. Родители Дианы сделали пожертвование в память о дочери, условием которого было дать доучиться всем ее одноклассницам.

Этот жест глубоко тронул Элинор своим простым великодушием.

Она сама не останется здесь до конца. Только до конца года. А потом переедет в Брайтон. Можно надеяться, что к тому времени она получит работу в местной школе. Кэрол обещала ей что-нибудь подыскать.

– Но почему сейчас? – спросила Вера. – Могли бы остаться еще на год, до закрытия школы.

– Не могу, – ответила Элинор.

Как это объяснить? Ей было очень страшно уходить, а значит, уходить надо как можно быстрее, иначе она не справится. Если остаться до того момента, когда уйти придется, то она, кажется, просто распадется на части. Она и так оставалась здесь слишком долго.

– Мне будет жаль с вами расстаться, – сказала Вера неожиданно. – Мне нравилось делить с вами жилье.

Элинор была удивлена, Вера никогда не подавала виду.

Но потом Вера все испортила, добавив:

– Вы такая ненавязчивая. Боюсь, теперь мне придется иметь дело с кем-то гораздо более заметным. – Она помолчала несколько мгновений, размышляя о чем-то, и проговорила: – Знаете, для разумной женщины брак – всегда ошибка.

– Не знаю пока, собираюсь ли замуж, – сказала Элинор. Она умолчала о том, что не находит себя особенно разумной.

– Поначалу разумные девушки считают, что главная битва, которую им надо выиграть, – это битва за образование, – сказала Вера. – Но это не так. Главный фронт – домашний труд.

– Скажете тоже.

– Можно быть какой угодно высокообразованной дамой, но стоит выйти замуж, и ты будешь непрерывно стирать его трусы, вместо того чтобы читать Демосфена. А ему в голову не придет стирать твое белье.

С какой стати Демосфену стирать ее белье, смутно удивилась Элинор. Вслух же она сказала:

– Думаю, современные мужчины уже так не рассуждают.

– Может, они и считают, что это осталось в прошлом. Во всяком случае, некоторые. Но даже самый современный мужчина не выдержит проверку бытом. Простите, что я так непразднично вас поздравляю, – заключила Вера. – Но я не верю, что у женщин бывает «долго и счастливо».

Элинор почувствовала, что погружается в безысходность.

– А вы что собираетесь делать?

– Я? Останусь до конца, разумеется. А потом либо уйду на пенсию, либо найду другую работу. Девочки везде одинаковые. Скорей всего, я не замечу разницы.

На другое утро Элинор постучалась в кабинет мисс Кристи.

– Я пришла сказать, что увольняюсь в конце года. Я, конечно, подам заявление в письменной форме.

Мисс Кристи, казалось, не сразу осознала сказанное, так что Элинор пришлось повторить все еще раз. Чувствовала она себя при этом очень глупо. Наконец мисс Кристи кивнула.

– Даже вы покидаете меня, Элинор.

Это было так на нее не похоже – жалеть себя.

– Простите, – сказала Элинор. – Мне казалось важным сказать вам как можно раньше.

– Но почему не подождать еще год? – спросила мисс Кристи, эхом повторяя вопрос Веры, как и ожидала Элинор. – Могли бы уже остаться до конца.

– Мне пора, – сказала Элинор.

– Но куда вы пойдете?

– Я собираюсь найти работу в Брайтоне. Несколько общеобразовательных школ набирают преподавателей.

– Общеобразовательных? После нашего пансиона? Вы там не выживете. – И она добавила обвиняющим тоном: – У вас слишком мягкий характер, Элинор.

– Я знаю, – смиренно согласилась Элинор. – Но я все-таки попробую.

– Кажется, Мэтью в Брайтоне.

Это не был вопрос, но Элинор ответила:

– Да.

– Последовать за мужчиной, подумать только. Не ожидала этого от вас.

– Кажется, это он следует за мной.

Воцарилось молчание. Мисс Кристи провела рукой по лицу. Когда она снова заговорила, голос ее звучал устало:

– Я сделала что смогла. Я долго держала эту школу на плаву. Никто не смог бы удержать ее столько времени.

– Вы совершили невероятное, – мягко сказала Элинор. – Вы вложили в нее столько сил.

И чуть неловко обняла директрису за плечи, когда та разрыдалась.

Ида и Луиза в последний раз сидели вдвоем в своей комнате. Луиза уже давно закончила паковаться. Теперь, когда ее отъезд был так близко, девочки не знали, что сказать друг другу.

– Странно здесь будет без тебя, – сказала Ида наконец.

– Не так уж и странно. У тебя останутся Софи и остальные дурынды. – Ида нахмурилась, и Луиза добавила: – Милые дурынды, конечно, но все равно.

– Я теперь опозорена. Они, может, и не захотят со мной водиться.

– Ничего, переживешь, если захочешь, – ответила Луиза. – Триместр-другой, и все забудется. И потом, это же выпускной класс, а не первый. Не пропадешь.

Она выглянула в окно, на подъездную дорожку, и сказала:

– Отец приехал.

Ида встала рядом с ней у окна. В ворота школы въехала темно-зеленая машина. Она остановилась прямо посредине дорожки, вместо того чтобы припарковаться у входа, как будто не хотела вступать ни с кем в общение.

– Кстати, – сказала Луиза, – я оставила тебе свои книги. Я уже их все перечитала по сто раз. А тебе будет полезно – ты же хотела образования. Они вон там. – И она указала на люк в потолке.

Отлично, подумала Ида. Полный чердак страшных книжек.

– Спасибо.

– Мой адрес на титульном листе одной из них. Можешь писать мне, если захочешь. Но не звони, ты только нарвешься на родителей или на кого-нибудь из моих ужасных братцев.

Ида кивнула:

– Я напишу.

Луиза молча смотрела на нее некоторое время. Потом наконец произнесла:

– Не думала я, что встречу кого-то вроде тебя. Особенно здесь.

– Я тоже, – сказала Ида.

Она подумала, что никого вроде Луизы просто не существует в природе. Но, кажется, она и сама с собой не была знакома до того, как приехала сюда, – видимо, присутствие Луизы вызвало к жизни новую Иду, в ответ на какой-то загадочный стимул, который только Луиза и могла произвести.

Луиза закинула сумку на плечо и подняла чемодан.

– Увидимся, Ида, – сказала она со своей кривой усмешкой. А потом двинулась к двери и вышла из комнаты.

Ида подошла к окну и стала смотреть на подъездную дорожку. Через несколько минут внизу появилась маленькая фигурка Луизы, она спустилась по ступенькам – сумка на плече, чемодан в руке. Зашагала по дорожке к машине. Отец не вылез из автомобиля, чтобы ее встретить. Ида прижала ладонь к стеклу, наблюдая, как Луиза запихивает в багажник свои вещи, хотя Луиза и не смотрела на нее. А даже если бы смотрела, то ничего бы не увидела при таком ярком солнце в темной комнате за стеклом.

Вот она открывает пассажирскую дверцу. В последний момент Луиза помедлила и повернулась, глядя прямо на их окно. Вскинула руку в прощальном жесте. Ида по-прежнему прижимала ладонь к стеклу. Она видела, как Луиза села в машину.

А потом машина тронулась, выехала за ворота школы, становясь все меньше, и исчезла из виду.