Она знала, что ему больно, и это злило, потому что между ними было столько всего хорошего, и любовь никуда не делась. Ей было ненавистно причинять ему боль. Но она была одна, а он - нет. Поэтому она знала и то, кто страдает сильнее всего. Это была она сама. Ей надоело засыпать каждую ночь в слезах, потому что его не было рядом, или просыпаться утром, когда он уходил. Это должно было прекратиться.

Он сам никогда бы этого не сделал. Все зависело от нее.

Большую часть жизни она была одна, но это всегда было, в общем-то, нормально. Ей нравилось быть наедине с собой. Она всегда была одиночкой.

Но никогда прежде она не чувствовала такой тоски.

Как там у Боба Дилана? Я устал от любви.

Она прекрасно знала, что он чувствовал, когда писал эти слова.

На хрен все, - подумала она, - за работу. Ты художник. Так твори.

Картина была частью серии, натюрморт: сердцевина яблока, окруженная цепями. Замок лежал открытым, блестя, обхватывая одно из звеньев цепи.

Она внимательно рассматривала натюрморт.

Она точно знала, что это значит. Большинство людей - нет. Это было нормально, главное, чтоб они это чувствовали.

И покупали картины время от времени.

Чего давно не случалось.

Сосредоточься, - подумала она. - Сконцентрируйся. Проработай черное. Проработай тени.

Но было и другое. Деньги. Наличные. В финансовом отношении ее жизнь тоже была в беспорядке. Она только начала снова рисовать - и Дэвид был главным, кто ее подбадривал, черт возьми! Она продала всего несколько картин за хорошие, но не потрясающие деньги, а нью-йоркский ресторанный бизнес, на который она всегда рассчитывала как на запасной вариант, сильно пострадал от экономики Буша еще до Всемирного торгового центра.

Туризм резко сократился, а местные жители боялись ходить ужинать. За последние три месяца ее уволили с должности бармена, наняли официанткой, снова уволили, наняли менеджером - должность, которую она всегда ненавидела - а затем уволили и с должности менеджера.

Ее всегда уверяли, что это было связано с сокращением штатов, а не с ее работой. Последней наняли, первой уволили. Вот и все.

Она ходила на собеседования. Никто ее не брал.

Так что в данный момент она была безработной, с деньгами на два месяца аренды и коммунальные платежи, и если она ничего не найдет в ближайшее время, ей придется съесть эту яблочную сердцевину прямо с холста.

Сегодня воскресенье, - подумала она. - С этим ты ничего не поделаешь.

Так что займись искусством. Позже позвонишь маме.

Приступай. Ко всему.

Она нарисовала линию, слегка размазав ее пальцем. Звено цепи вдруг обрело четкость на холсте. Нарисовала еще одну.

Какого черта ты тут делаешь? - подумал он.

Было два часа ночи. Он стоял на улице напротив ее квартиры. Видел свет, пробивающийся из окна гостиной на втором этаже. Либо она еще не спала, либо заснула и оставила свет включенным, но оставлять свет включенным было совсем не в ее стиле.

Она бодрствовала.

Он мог бы подняться по ступенькам и позвонить в дверь.

Нет, не мог.

У него не было на это права. Это было бы равносильно преследованию.

А стоять здесь было равносильно выслеживанию.

Так что, черт возьми, ты здесь делаешь, Дэвид?

Увидеть ее мельком, - подумал он. - Это все. Бросить мимолетный взгляд на ту, которую любишь, через окно из коричневого камня. Что, черт возьми, в этом плохого?

Все. Это безумие, отчаяние. Это жалость. Ты не Ромео, а она не Джульетта. Иди к черту домой.

Не хочу.

Твоя жена ждет.

Сейчас она уже крепко спит.

Ты опять слишком много выпил.

И что? Что в этом нового?

Иди домой.

Мимо него проехало такси, направлявшееся на запад. Его квартира находилась в северо-западном направлении. На такси горел зеленый огонек. Он мог бы его остановить. Достаточно было просто махнуть рукой. Но он этого не сделал.

Он хотел что-то почувствовать.

Что, черт возьми, это значит?

На 59-й было тихо. Ветра не было. На улице, кроме него, никого не было, основное движение шло на юг по 9-й улице в полуквартале отсюда, и даже там оно было слабым, он едва слышал его шум.

Итак, он здесь, один. Глядя на окно гостиной, и боясь отвести взгляд или даже моргнуть, боясь, что если он это сделает, то она появится именно в этот момент, а не в какой-то другой, боясь извращенности случая и судьбы, потому что именно случай и судьба привели его сюда в первую очередь. Она была новой барменшей, он - постоянным посетителем.

Они быстро подружились, гораздо больше прошло времени, пока они стали любовниками - только через два года после случайного свидания, когда они остались одни в переполненном шумном новом танцевальном клубе, который им совсем не понравился, и ждали, пока их друзья не вернутся из бара, чтобы они могли убраться оттуда. Одно небольшое пьяное объятие превратилось в удивительно прекрасный поцелуй, а потом в еще один и еще, и прежде, чем они это осознали, прошло еще два года, и любовь окончательно поймала их в свои сети, так же, как случайность и стечение обстоятельств могут поймать любого.

Окно затуманилось.

Он вытер глаза.

Услышал вой сирен где-то в районе Таймс-сквер.

Окно снова затуманилось.

Это из-за сирен? Какая-то гребаная скорая помощь заставляет его плакать? Чье-то чужое горе? Какого-то незнакомца? Это было возможно.

В эти дни возможно все.

Но это было слишком смешно даже для него, и нет, он понял, что это было, буквально увидел это так, как мозг навязывает изображение, которое он выбирает, а не то, что видят глаза, так что то, что глаза видят в реальном мире исчезает на мгновение, неспособное соперничать, совершенно бесплодное по сравнению с изображением, которое навязывает мозг. Он отчетливо увидел ее, один раз всхлипнул, потому что знал, что в реальном мире он, возможно, никогда больше ее не увидит, и уж точно не так, как сейчас, направленную полностью на него - ее открытую счастливую улыбку - и повернулся и пошел домой.

По ночному новостному каналу показали фоторобот.

Нос угадали, подбородок почти, но лоб получился слишком высоким, а глаза - совершенно не те. На фотороботе глаза были безжизненными, в них ничего не отражалось, тогда как его глаза были полны...

- чего?

Чего-то. Он даже не пытался в этом разобраться.

Ошиблись они и в цифрах. Насчитали ему пятнадцать-двадцать дел за год. Пришлось рассмеяться. На самом деле их было тридцать-тридцать пять. Примерно по одному каждые полторы недели.

Он подсчитал, что к концу его личного финансового года, который начинался и заканчивался в его день рождения как раз перед Рождеством, он заработает пятьдесят, может, шестьдесят тысяч. Не так много, как если бы он грабил банки, но ограбление баров было куда безопаснее. Бары были уязвимы.

Во-первых, не нужно было работать днем, кроме как в поисках подходящих заведений для ограбления. Не нужно было беспокоиться о камерах наблюдения. Не приходилось сталкиваться с бывшим копом - вооруженным охранником, достаточно глупым, чтобы начать палить в тебя.

Бармены, готовые умереть за выручку и чаевые, были большой редкостью.

Но тот парень на прошлой неделе. Этот мудак действительно преследовал его.

Он думал, что напугал его до смерти, сильно ударив по голове. Решил, что все когда-нибудь случается в первый раз.

Обычно скрыться было просто. Направляешься к ближайшей станции метро и едешь куда угодно. Если поблизости есть автобус, садишься в него. Выходишь, выпиваешь пару кружек пива в ближайшем баре, и отправляешься домой.

В новостях громко выражали обеспокоенность по поводу его пистолета. Об этом разглагольствовал какой-то лейтенант полиции. Говорил, что раз у него есть пистолет, то рано или поздно он им воспользуется. Это была чушь. Его оружием были неожиданность и страх. Пистолет был лишь прикрытием. Заряженным, но все равно прикрытием.

Потом попытались связать его с более широкой тенденцией. Все это было очень зловеще.

Похоже, что количество перестрелок в городе выросло на двадцать четыре процента по сравнению с тем же месяцем прошлого года - цифра выросла из-за сокращения рядов полиции Нью-Йорка, которая теперь занималась борьбой с сибирской язвой, обеспечением безопасности и дежурством в мемориале "Ground Zero"[34] после трагедии вместо борьбы с уличной преступностью.

Опять же, чушь собачья. Он не был частью какой-то чертовой тенденции. Он просто занимался тем, что и всегда.

Старомодными вооруженными ограблениями.

Он сел на диван и отхлебнул пива. Фоторобот его не беспокоил. За исключением глаз, он был наделен более или менее обычным лицом, без излишеств, которое ни у кого не вызывало никаких эмоций. Приемлемое - так он любил о нем думать. Достаточно приемлемое, чтобы парни не боялись его, не были им впечатлены или напуганы, и даже не запоминали его. Достаточно приемлемое для женщин, чтобы он мог время от времени затащить какую-нибудь девчонку в постель. Не суровое лицо и не мягкое. Без шрамов, без ямочек на щеках, без волчьей пасти, и без раздвоенного подбородка.

Фоторобот не сработал. Его лицо было слишком изменчивым.

Волосы можно подстричь или покрасить. Линию лба можно скрыть под шляпой или бейсболкой. Глаза можно изменить с помощью цветных контактных линз, очков без диоптрий или просто подстригая брови. Или затемняя их карандашом для бровей.

Он считал, что брови серьезно недооцениваются.

Нужно было избегать хорошего загара. Хороший загар запоминался ньюйоркцам, привыкшим к бледности. Если допустишь ошибку и загоришь, то пудри кожу. Телосложение может быть изменчивым, как чертова погода. Ты высокий? Пять футов, одиннадцать дюймов?

Значит, время от времени сутулишься. Сгибаешь колени. Внешний вид?

То в мешковатых свитерах или деловой одежде, то в джинсах и футболке.

На одно дело идешь с рюкзаком, на другое - с хозяйственной сумкой или портфелем.

Он допил пиво и нахмурился, смотря канал "Нью-Йорк один". "Нью-Йорк один" должен был рассказывать о Нью-Йорке, так ведь? Но на нем без конца говорили о долбаной сибирской язве. Если не о сибирской язве, то о блядской войне в Афганистане или же о чертовом Всемирном торговом центре. Кому было дело до того, что помощник сенатора или почтовый служащий заразился сибирской язвой - вдохнув заразу, через кожу или посредством укола в задницу?

Кому было дело до того, что арабы разрушили небоскребы?

Он работал исключительно на первом этаже.

Закончили хвалебным рассказом о парне, который, наверное, был самым политкорректным мудаком на Земле. Какой-то дантист из Вестчестера предлагал скупить все конфеты, собранные детьми на Хэллоуин, чтобы они не портили себе зубы.

К черту их зубы. Он выключил эту чертову штуку, встал и бросил банку из-под пива в раковину.

Пора уходить.

Во время бритья в ванной он взглянул на свои туалетные принадлежности и ему пришла в голову отличная идея.

- Вам повезло,- сказал бармен. - Мы закрываемся. Я как раз собирался сказать об этом своему другу. Что будете пить?

- "Миллер", спасибо.

- "Миллер" сейчас будет.

Друг, похоже, ни сном ни духом не знал бармена. Выглядел он так, словно всю ночь шлялся по барам и принадлежал к рабочему классу, хотя это был явно молодежный бар. Назывался "Барроу и Хадсон", с бильярдным столом и стенами, увешанными концертными афишами. Из музыкального автомата звучала песня "Sweet Home Alabama" группы Lynyrd Skynyrd, а бармен был почти мальчишкой. Очки в проволочной оправе, румяные щеки, взъерошенные волосы, крепкое телосложение под футболкой. Возможно, ирландец.

- На улице холодно?

Парень налил пиво в кружку и поставил перед ним.

- Да нет. Правда, ветерок хороший.

Бармен отнес его двадцатку в кассу. Работяга допил пиво, пробормотал слова благодарности, сполз с барного стула и постучал пальцем по полутора долларам. Давал бармену на чай доллар пятьдесят. Большой транжира. Он сунул руки в карманы и направился к двери. Это означало, что все идет очень хорошо.

- Спокойной ночи. Спасибо, сэр. Берегите себя.

Бармен положил перед ним сдачу. Собрал чаевые и бросил их в банку.

Он натянул хирургические перчатки.

- Береги себя, - сказал он.

- Простите?

Они часто так говорили. Берегите себя. Когда отвечаешь им тем же, это сбивает их с толку. Может, даже начинает их беспокоить прямо здесь и сейчас.

Но этот парень был просто озадачен.

Он вытащил пистолет 45-го калибра из-под спортивной куртки. Положил его плашмя на стойку и направил на плоский живот бармена.

- Я же сказал, береги себя. А теперь слушай меня очень внимательно, и сегодня вечером ты отправишься домой к своей девушке. Допустим, я твой старый приятель по колледжу, и мы вместе закрываем бар, так что ты делаешь то, что делаешь каждый вечер, только я здесь. Вот как я хочу, чтобы ты действовал. Я просто пришел выпить. Ты запрешь дверь, вырубишь наружное освещение и приглушишь свет здесь. Отличие только в том, что после этого ты идешь к кассе и вместо того, чтобы сосчитать выручку, высыплешь ее в этот пакет.

Он протянул через прилавок большой коричневый бумажный пакет из универмага "Bloomie's".

- Открой его и поставь на пол. Вот так. Очень хорошо. А теперь занимайся делом. И не вздумай открывать эту дверь. Я знаю, что ты очень хочешь это сделать, но понимаешь, это займет слишком много времени. Ты будешь мертв, пока добежишь до тротуара, поверь мне. Меня уже дважды осуждали за преднамеренное убийство, - это была ложь, но она всегда срабатывала, - так что для меня это не имеет никакого значения. Но я очень хорошо стреляю. Так что для тебя это будет иметь большое значение.

Для пущей убедительности он снял оружие с предохранителя.

И тут он почувствовал слабый запах аммиака или чего-то похожего на аммиак. Возможно, отбеливателя. Страх, выделяющийся из пота парня. Страх, очищающий парня, проникающий через жир и кожу вплоть до органов, которые не хотят прекращать свою работу, не хотят сдавать пульс.

Он положил пистолет между ног и повернулся на табурете, улыбаясь, когда парень на дрожащих ногах вышел из-за барной стойки, достал из кармана ключи, запер дверь, положил их обратно в карман, протянул руку за высокий коричневый грустный кактус и выключил наружный свет.

- Регулятор яркости там, не возражаете?

Парень указывал через всю комнату на другой полуживой папоротник или что-то в этом роде.

- А почему я должен возражать? Я тебе доверяю. Как тебя зовут?

Парень замялся. Как будто не хотел говорить. Как будто это касалось его личной жизни.

- Роберт... Боб.

- Боб или Роберт?

- Боб.

- Хорошо, Боб. Приглуши свет.

Он наблюдал, как тот пересекает комнату, даже не смея взглянуть в окно, боясь, что даже это может стоить ему жизни. Хорошо.

Ему это всегда казалось удивительным. За считанные минуты - секунды - можно было заставить парня выступать перед тобой, как дрессированный тюлень. В половине случаев, как сейчас, даже не нужно было просить.

- Тебе надо поливать свои гребаные растения, Боб. Ты это знаешь?

Тот кивнул, протянул руку и приглушил свет.

- Хорошо, Боб, давай перейдем к более приятному.

Он выпил немного пива. Бармен вернулся за стойку и открыл ключом кассу.

- Только купюры, без мелочи.

Он смотрел, как тот бросает купюры в пакет из "Bloomie's". У Боба сегодня был довольно удачный вечер. С того места, где он сидел, казалось, что сумма превышала тысячу. Сегодня он прочитал в газете, что с 11 сентября бизнес в городе упал примерно на 357 миллионов долларов. Особенно это коснулось баров и ресторанов. С того места, где он сидел, в это не верилось.

- Знаешь что, Боб. Давай сыграем в небольшую игру на банку с чаевыми. Уверен, у тебя там пара сотен. И я уверен, что ты хотел бы оставить их себе. Так что, если я проиграю, они твои. Если выиграю, они отправятся в пакет.

- Нет, все в порядке, вы можете просто...

Он начал тянуться к банке над кассой.

- Эй! Так не пойдет, Боб!

Он вскочил на ноги, наклонился и приставил дуло пистолета к высокому бледному лбу бармена. Он почувствовал, как парень дрожит, прямо через рукоятку пистолета. Увидел, как его очки сползли на полдюйма вниз по потному носу.

- Пойми меня правильно, Роберт. Раз я сказал, что мы сыграем в небольшую игру, значит, мы точно в нее сыграем. Позволь мне сказать тебе кое-что, чего ты не знаешь обо мне, Боб. Я не люблю людей. На самом деле, если честно, я их просто ненавижу. Не только тебя, Боб, малолетнего придурка со Среднего Запада с волосами-колючками - хотя я ненавижу тебя, конечно. Но, видишь ли, я ненавижу всех. Я ненавижу всех без разбора - евреев, арабов, азиатов, чернокожих, англосаксов, кого угодно. Некоторые считают это проблемой. Знаешь, сколько людей пытались мне помочь с этой маленькой проблемой, Боб? Пытались меня исправить? Десятки! Я не шучу. Но знаешь, это никогда не получалось. Никогда. Знаешь почему? Потому что мое единственное настоящее удовольствие в жизни, единственное, что меня по-настоящему заводит, - это исправлять всех тех, кто хочет исправить меня. И я искренне верю, что единственный способ исправить людей - это причинить им боль или убить их, или и то и другое.

Точка.

Он снова сел, положил пистолет на барную стойку и накрыл его рукой.

Боб теперь заметно дергался, глотая ртом воздух, как рыба.

- Господи, успокойся, Роберт, иначе ничего не получится. Дай мне пакет. И ключи. Хорошо. Большое спасибо. Теперь подай ту разделочную доску и маленький нож, которым ты режешь лимоны.

- О, Боже.

- Просто сделай это. И выбрось лимоны.

Парень взглянул на его руку, лежащую на пистолете, затем повернулся и сделал, как ему было велено, положив нож и доску перед собой.

- Хорошо, вот что мы сделаем. Ты ведь правша, верно? Так я и думал.

- Итак, опусти на доску правую руку ладонью вверх - это важно, ладонью вверх - и раздвинь пальцы. Затем я возьму вот этот нож, который, как я заметил, ты держишь в хорошем состоянии, он острый - очень хорошо Роберт - и буду тыкать им между твоими пальцами. Сначала медленно, потом, может быть, немного быстрее. Не слишком быстро, не волнуйся. Поверь мне, у меня это хорошо получается. Правда. Но если я промахнусь, даже если это будет малейший порез, малейшая царапина, ты оставишь банку себе. Если я не промахнусь - банка моя. Справедливо? Конечно. Сейчас тебе нужно не двигаться.

- О, Боже.

- Кончай с этим "о, Боже", Роберт. Попробуй быть мужчиной, черт возьми. Или просто помни, что у меня пистолет, как тебе удобнее. Хорошо. Раздвинь пальцы.

Парень поднял очки на нос. Они снова сползли вниз. Затем он глубоко вздохнул, задержал дыхание и положил ладонь на доску.

Он взял нож большим пальцем с одной стороны и указательным и средним пальцами с другой и, как и обещал, начал медленно.

Стук! Стук! Стук!

Затем ускорил темп, и удары стали громче, потому что сила удара увеличилась, и он действительно был хорош в этом, черт, он был очень хорош.

Стук-стук-стук-стук! - а парнишка продолжал говорить: "О Боже, о Боже". Боб был теперь христианином до мозга костей и знал, что для бедного Боба это будет продолжаться вечно, целую вечность, и когда он, наконец, устал пугать парня, прижал кожу между большим и указательным пальцами к разделочной доске так, что парень ахнул, а он сказал:

- Не кричи, Боб, что бы ни случилось, не смей, блядь, кричать.

И Боб не закричал. Боб терпел, как и ожидалось.

Он просто стоял, тяжело дыша, опираясь левым локтем о барную стойку, борясь с болью и, вероятно, на дрожащих ногах, и смотрел на растущее пятно крови между пальцами. Он сунул руку в карман, достал конверт и вскрыл его. Разорвал его с одной стороны и высыпал столовую ложку талька прямо Бобу в лицо.

Боб выглядел удивленным. Он моргал, сбитый с толку.

- Сибирская язва, Боб, - сказал он. - Настоящая, обещаю.

Он взял пакет с деньгами. Вынул из карманов куртки четыре пары свернутых носков, развернул их и разложил поверх денег.

Как будто он только что постирал белье.

- Постарайся какое-то время не дышать, Боб, иди умойся. Эта дрянь проникнет прямо в твои легкие. И ты знаешь, что будет потом. Банка твоя. Ты выиграл ее честно и справедливо. Береги себя. И если ты думаешь, что я плохо с тобой обошелся, а я очень надеюсь, что это не так, то ты бы видел, что я делаю с дамами, черт возьми.

Неважно, поверил ли парнишка ему насчет сибирской язвы, но он был уверен, что у того будет как минимум неприятный момент, учитывая, каким стал город в наши дни.

Он открыл замок, посмотрел направо и налево, бросил ключи в водосточную канаву и, сняв перчатки, вышел за дверь.

Клэр потребовалось некоторое время, чтобы, наконец, набраться решимости и мужества, и Барбара чувствовала то же самое. Поэтому они решили сделать это вместе, и это помогло.

Они стояли перед выходом из метро на Чемберс-стрит в необычно теплый солнечный день вместе с тридцатью другими людьми, рассредоточенными по кварталу, и смотрели из-за полицейских заграждений на далекий участок неба, где всего полтора месяца назад стояли Башни-близнецы.

Запах был резким, сырым, принесенным северным ветром. Он давил на горло. Перегретый металл, плавящийся пластик и что-то еще.

Что-то, о чем она не хотела думать.

Она никогда особо не любила Торговый центр. Он всегда казался ей высокомерным, бездушным, огромным самодовольным храмом денег и власти.

А теперь и она, и Барбара тихо плакали.

Обо всех погибших

В последнее время она много плакала.

Она не знала никого из тех, кто погиб здесь.

Но почему-то ей казалось, что она знала их всех.

Она посмотрела в ярко-голубое небо, омраченное шлейфами бледно-желтого дыма, и повернулась к людям.

Она никогда не видела столько опечаленных лиц.

Пожилые, молодые и даже дети - настолько маленькие, что, по ее мнению, они не должны были даже знать об этом, не говоря уже о том, чтобы стоять здесь, они не должны были расти в условиях, вызванных этим событием. Это было неправильно. Женщина в джинсах и футболке с надписью "Я ЛЮБЛЮ НЬЮ-ЙОРК - ЕЩЕ БОЛЬШЕ" вытирала непрерывный поток слез. Мужчина с портфелем не обращал на это внимания.

Она не увидела ни одной улыбки.

- Пойдем, - сказала она.

На самом деле она это прошептала. Как будто они находились в церкви. И была еще одна странная вещь - тишина. Нью-Йорк был тяжелым и густым от тишины, нарушаемой лишь редкими проезжающими мимо грузовиками, заполненными обломками, и однажды - воем пожарной машины, мчащейся по улицам к месту трагедии. У нее было только одно воспоминание о городе, с которым она могла сравнить это - полуночная прогулка несколько лет назад после рекордного снегопада, настолько сильного, что закрыли все аэропорты, мосты и туннели. Снегопад парализовал город. Она помнила, как стояла одна посреди северной полосы Бродвея и 68-й улицы на нетронутом снегу больше двадцати минут, пока, наконец, вдали не появились фары автомобиля. Она могла бы быть в Вермонте или Нью-Гэмпшире. Вместо этого она стояла на одной из самых оживленных улиц в самом оживленном городе мира. Она помнила, как была восхищена этой новизной, всем этим покоем и тишиной.

Но сейчас все было не так.

Они шли на юг по Бродвею мимо магазинов, в которых продавали плакаты и фотографии башен в рамках, и их взгляды неизбежно притягивались к ним. И они не казались ей вульгарными или даже коммерческими, хотя, конечно, таковыми и были - Нью-Йорк всегда восстанавливался в первую очередь за счет коммерции - они казались ей важными напоминаниями о том, что было. И в этом не было ничего плохого.

Они остановились перед забитым досками и покрытым грязной пылью Чейз-банком, вся широкая поверхность витрины которого была покрыта фотографиями погибших полицейских и пожарных, все эти молодые лица смотрели на них, застыв в вечности. Густая коричнево-белая пыль лежала повсюду. На тротуарах, улицах, поверхностях магазинов и высотных зданий - навесы и даже целые небоскребы поливали из шлангов, пытаясь избавиться от нее.

Это была безнадежная борьба. Место происшествия все еще горело.

Она смотрела на лица людей, проходящих мимо нее. По ее оценке, улыбался лишь один из тридцати.

Они миновали полицейские заграждения, усыпанные цветами.

Витрины были заполнены объявлениями с просьбой о помощи в поиске пропавших без вести. Погибших.

Их фотографиями.

Они прошли мимо ярких детских карандашных рисунков - сердец, пожарных, полицейских, цветов, слов скорби и благодарности.

Они уже долгое время не разговаривали. Она всегда чувствовала себя с Барбарой совершенно комфортно с тех самых пор, как они вместе работали барменшами в деревенском кафе, но сейчас все было иначе. Каждая из них, как ей казалось, была действительно здесь одинока. Все здесь были одиноки.

Ветер поменялся. Зловоние утихло. Но во рту у нее все еще был привкус стали, пыли и пластика. Она была голодна. Она ничего не ела. Но здесь невозможно было думать о еде. Она удивлялась, что здесь работали магазины сэндвичей и уличные лотки. Даже "Kока-Kола" или бутылка воды здесь имели бы... неправильный вкус.

Они останавливались на каждом углу и смотрели в пустое небо.

Ближе к Либерти-стрит тротуары становились все более переполненными, а затем и вовсе забитыми и вскоре они оказались посреди медленно движущейся массы людей, которая была почти пугающей, казалось, что там были сотни людей, туристов и жителей Нью-Йорка, все толпились у баррикад и напрягались, чтобы лучше увидеть то, чего уже не было. И здесь были улыбки и смех, слишком много смеха, по ее мнению. Почти карнавальная атмосфера, подпитываемая болезненным любопытством. И слишком тесно, слишком плотно, семь или восемь рядов - а что, если что-то случится? Что, если кто-то запаникует? Тебя могут растоптать, задавить. И когда отец сфотографировал свою улыбающуюся дочь на фоне горизонта, а затем подросток сделал со своей подружкой то же самое, она сказала:

- Давай убираться отсюда.

- Мы не сможем выбраться, - сказала Барбара.

- Мне это не нравится.

- Мне тоже.

Она дрожала от смеси страха и ярости.

- Сюда.

Это оказалось проще, чем она думала. Когда они медленно пробирались от центра к задней части толпы, люди с радостью занимали их место, чтобы подойти поближе к месту происшествия. Наконец, они оказались на краю этого медленно ползущего людского потока, их спины буквально терлись о грязные витрины, они взбирались по ступенькам, ведущим к другим витринам, и вскоре попали на Парк-Роу, идущую на восток, где, наконец, снова воцарилась тишина, и они начали смеяться и качать головами, почти кружившимися от облегчения, и именно тогда они услышали его - тихое мяуканье.

- Это...?

- Ш-ш-ш,- сказала она. - Да.

Она прислушалась. Через мгновение она услышала его снова. На другой стороне улицы, слева от нее, стоял длинный зеленый мусорный контейнер, набитый обломками, в основном кусками цемента. Звук доносился оттуда. Они подошли и заглянули под контейнер: Клэр с одной стороны, Барбара с другой.

- Ничего, - сказала она.

- Здесь тоже ничего.

Она посмотрела за контейнером. Только грязный пустой тротуар и стена здания.

- Мы это не вообразили, - сказала Барбара. - Это был котенок.

- Я знаю. Подожди минутку.

Она поставила ногу на один из блоков, подтянулась до края мусорного контейнера и осмотрела обломки.

И вот он, далеко справа от нее, крошечный полосатый котенок, неуверенно шагающий по узкому зазубренному бетонному канату взад и вперед, пристально глядя на что-то за пределами ее поля зрения на другой стороне контейнера. Они снова услышали его мяуканье. Она спрыгнула вниз.

- Сюда, - сказала она.

Они подошли к тому месту, где, по ее мнению, находился котенок, но там не было никаких блоков, ничего, на что она могла бы встать. Она огляделась в поисках ящика из-под молока, ведра или мусорного бака. Чего-нибудь.

- Сомкни пальцы.

- Поняла.

Барбара так и сделала, но первая попытка закончилась полным провалом, и Клэр снова упала на улицу, практически на нее, и они обe начали смеяться, а потом она попробовала еще раз.

- Хорошо. Я поняла. Держись.

Она сняла большую часть своего веса с рук Барбары, когда ее живот уперся в край мусорного контейнера, и она согнулась в талии. Она заметила котенка, потянулась к нему, и тот повернулся, широко раскрыв глаза от неожиданного шума. Она подумала, что, котенок, скорее всего, убежал бы, если бы не сидел там так неустойчиво но, поскольку он остался на месте, она поставила правую руку на край контейнера и подтолкнула его, чтобы легче было достать до котенка, после чего взяла его левой рукой и подняла.

Котенок длинно, искренне мяукнул и тревожно оглянулся через плечо. Она проследила за его взглядом и увидела гораздо большее тело с отметинами, очень похожими на его собственные. Голова находилась под каменным блоком. Она заметила засохшую кровь на груди и плече.

- Ах ты, бедняжка, - сказала она.

Котенок просто смотрел на нее, дрожа.

- Я ее поймала, - сказала она. - Спускаюсь.

- Откуда ты это узнала? - спросила Барбара.

- Что именно?

- Что это девочка?

- Она рассмеялась. - Узнала, не узнала. Даже не знаю.

Они направлялись в центр города, к метро, а затем домой. Барбара несла ее сумку. Она держала котенка, прижав его к груди и плечу. Шерсть котенка была спутана, покрыта пылью и Бог знает, чем еще, и воняла, как мусорное ведро, а котенок крепко прижимался к плечу Клэр. Клэр это ничуть не беспокоило.

- Как ты думаешь, сколько ей? Пять-шесть недель?

- Боже, я сомневаюсь, что она открыла глаза даже неделю назад. Она совсем недавно родилась. Я сегодня же отвезу ее к ветеринару. Пусть осмотрит ее и скажет, все ли с ней в порядке. Ветеринар наверняка знает ее возраст.

Они возвращались примерно тем же путем, которым пришли. Мимо пыльных магазинов, в запах гари и странную грустную нью-йоркскую тишину.

- Ты собираешься ее оставить?

Она сняла с себя кошку и подняла над головой обеими руками, кошка посмотрела вниз, а она улыбнулась кошке и улыбнулась тихой улице.

- Навсегда.

10 ноября 2001 года

Когда Дэвид закончил сегодняшнюю работу - акриловая обложка для книги в жанре Young Adult наконец-то начала получаться, - он сделал то, что делал всегда: почистил кисти, накрыл холст, пошел в спальню и нажал кнопку "Сообщения" на автоответчике, выключил кнопку отключения звука и стал слушать.

Между записанным обращением Майка Блумберга с просьбой поддержать его на предстоящих выборах, и звонком от помощника его агента с просьбой позвонить, когда будет возможность, она оставила для него хорошую новость:

- Это я, просто хотела узнать, как у тебя дела, - сказала она и внезапно оборвала связь.

Уже случались дни, когда он даже не думал о ней, хотя все еще и редкие, но этот день был одним из них, он был настолько поглощен работой, что ее голос, или призрак ее голоса - автоответчик был старым аналоговым кассетным магнитофоном и имел досадную привычку вставлять фрагменты старых закрытых сообщений между новыми, как иссохшие пальцы из могилы - обрушился на него со всей силой и снова прорвал плотину внутри него.

Как у меня дела?

В некоторые дни хорошо, Клэр. В большинстве дней - совсем плохо.

Он набрал ее номер. Он не делал этого уже несколько недель по ее просьбе.

Попал на автоответчик.

- Это я, - сказал он. - Ты звонила сегодня? Или мой автоответчик снова играет со мной в игры? Я решил, что лучше проверить. В любом случае, я дома, и надеюсь, что у тебя все в порядке. Пока.

Он дал ей достаточно времени на ответ. Она не ответила, так что либо ее действительно не было дома, и звонок поступил раньше, либо ее голос был механической ошибкой, и она все еще не разговаривала с ним.

Готова поговорить с ним - так она это сформулировала.

Он задавался вопросом, будет ли она когда-нибудь по-настоящему готова.

Номер его агента был на быстром наборе. Ее - нет. Он удалил ее номер почти месяц назад. Слишком много соблазна, слишком легко. Агент сказал, что для него есть потрясающее предложение: сделать обложки для следующих шести переизданий книг Энн Райс. Агент был очень воодушевлен и продолжил описывать детали сделки. Сделка была хорошей, и деньги ему, черт возьми, были очень нужны, но он уже работал с Райс несколько лет назад и знал, что она может быть занозой в заднице. Одна из тех писательниц, которые мнят себя еще и художниками, и дают это понять на каждом шагу, заваливая деталями до смерти, а твое искусство гоняют туда-сюда на утверждение, как мячик для настольного тенниса.

- Скажи, что я согласен, - сказал он.

Он повесил трубку, подошел к компьютеру и закурил двадцать первую сигарету за день. Он думал, что подсчет сигарет поможет ему сократить их количество, но пока это только нервировало его, потому что он понимал, как много курит. Открыл электронную почту. Через полчаса он не ответил ни на одно письмо. Слова на ум не шли.

Мысль была навязчивой, все, о чем он мог думать - это ее сообщение на автоответчике. Просто хотела узнать, как у тебя дела. Может, она действительно этого хотела.

Может, она просто вышла на время и позвонит позже.

Он в этом сомневался.

Он очень сильно скучал по ней, и всякий раз, когда позволял себе осознать это, когда действительно пропускал это через себя, то цеплялся даже за самую тонкую ниточку надежды. Она передумала, неважно, что он не мог заставить себя уйти, она слишком сильно скучала по нему, все прощено, давай попробуем снова.

Он знал ее слишком хорошо, чтобы понимать, что это просто его фантазия, но он цеплялся за надежду, как будто сама надежда могла стать реальностью. Дело было не только в сексе, хотя, Бог свидетель, между ними никогда не было ничего, кроме хорошего, но его сердце хранило целый каталог всего, по чему он скучал в ней, и его разум перелистывал страницы. Иногда почти наугад, что-то сильно поражало его без всякой причины. Щель между ее передними зубами, ее хрипловатый голос, разговоры об общих друзьях, чьи имена он не слышал неделями, и давно минувшие события, и люди, давно ушедшие из их жизней, и искусство, и книги, и чувства, ее величественная, гордая походка, или ощущение ее талии под рукой, или ее щеки под его ладонью, или они вдвоем смотрят на темнеющее нью-йоркское небо - это продолжалось и продолжалось.

Бесчисленные образы, моменты, увиденные и пережитые вместе за пьянящие два долгих года. И дружба, которая всегда лежала в основе их отношений.

Он отодвинулся от компьютера и выключил его, наблюдая, как экран постепенно становится нейтрально-серым. Почта подождет. Он не был в настроении отвечать тем веселым тоном, который, казалось, всегда требовался от него.

Выпить, - подумал он, - вот что тебе нужно. Ты сегодня много работал. Ты это заслужил. Выпей виски и включи на время новости. Это не повредит.

Разве может повредить?

В последнее время он довольно много пил.

Было ли это для удовольствия, как раньше? Или просто для того, чтобы укрыть боль уютным пледом?

Он знал, что Сару это беспокоит. Иногда и его тоже.

В последнее время ему приходилось заставлять себя засыпать.

Он встал и все равно налил себе выпить. Две его полосатые кошки зевнули, проснувшись на столешнице, когда он выбивал лед из пластикового лотка. Он почесал их обеих за ушами. Они снова заснули. Сара вернется с работы только через два часа, и кошек покормят только после этого. Они знали это так же хорошо, как знали каждую ровную поверхность в квартире и то, насколько она подходит для сна. До сих пор сон был подходящей реакцией на жизнь. Он хотел бы быть таким же разумным, и налил себе виски. Он ждал телефонного звонка.

Возможно, ночь будет длинной.

Так и было.

Спустя семь часов, пять стаканов и недоеденной курицы она так и не позвонила. Значит, это была неполадка, как он и предполагал. Завтра он купит новый аппарат, черт возьми. Ему не нужны эти мучения.

Это была настоящая пытка. Он не преувеличивал. Он чувствовал себя как зверь в клетке в собственной квартире. Сара смотрела в спальне телевизор и занималась бумажной работой, каким-то домашним заданием из банка, но он не мог присоединиться к ней, как обычно, не сегодня. Он не мог отключить это, как будто находиться сейчас в одной комнате с ней означало бы предательство - Сары, Клэр, всех троих.

Он попытался читать, но и это не помогло. Он никогда не рисовал и даже не делал наброски, когда выпивал, и не собирался начинать сейчас. Оставался только компьютер. Он, как мог, ответил на электронные письма, а затем начал искать в интернете изображения, не зная точно, что именно ищет, но что-то, что могло бы удивить его или утешить.

Что-то. Он почувствовал, как его бросило в жар от воспоминания ее голоса по телефону. Наконец он щелкнул левой кнопкой мыши по значку "Написать письмо" и начал писать ей длинное, лихорадочное, идиотское письмо. Умоляя об общении, любом, но больше всего он хотел увидеть ее, и, вероятно, по той же самой причине, по которой она видеть его не хотела. Это может возобновить отношения, а он был достаточно эгоистичен, чтобы хотеть этого, даже зная, что это не может быть хорошо для нее, и достаточно честен, чтобы заставить чувствовать себя совершающим грех.

Он не знал, помогает ли ему алкоголь или мешает в плане осмысления, но письмо лилось из него, и когда оно было закончено, он хотел отправить его, но затем остановился, чтобы прочитать его еще раз. Он не знал, отражало ли оно его чувства или нет. Была ли это жалостливая чепуха или нет. К черту, - подумал он. - К черту, к черту, к черту! Он сохранил его в папке "Ожидающие отправки". Может, он отправит его завтра, когда будет более трезвым, а может, и нет.

А пока он не собирался сидеть здесь всю ночь, уставившись в экран компьютера.

Он знал, где она может быть.

У них еще оставалось несколько общих друзей, которые не бросили его окончательно, и он уговорил Барбару дать ему адрес. Черт, она жила прямо здесь, по соседству. Всего в десяти кварталах от него.

Он выключил компьютер, встал и направился в спальню. Сара посмотрела на него с кровати. Перед ней аккуратно разложенным веером лежали кипы бумаг. Она что-то отмечала в них красным фломастером.

- Я ухожу, - сказал он. - Чувствую себя не в своей тарелке.

- Хорошо. А куда?

- Прогуляюсь, выпью. Посмотрим.

- Ты идешь к Клэр?

- Не знаю. Возможно. Думаю, я решу это, когда выйду на улицу. Она все еще не хочет меня видеть.

- Она отложила фломастер.

- Дэвид, у нас проблемы? Нам нужно поговорить?

- Нет, у нас нет проблем. По крайней мере, сейчас. Не знаю, как будет в долгосрочной перспективе. Не знаю, куда мы движемся. Но нам не нужно сейчас разговаривать.

- Я волнуюсь.

- Не надо. Все в порядке. Возможно, мне просто нужно ее увидеть. Я не знаю.

Она посмотрела на него и кивнула.

- Хорошо. Будь осторожен, - сказала она.

Она была искренна. Во всем.

- Буду. Я люблю тебя.

Она вернулась к своим бумагам. Он подумал, как странно это выглядело бы для постороннего человека. Как будто ей действительно все равно. Но он знал, что ей не все равно и как это для нее мучительно. Они прожили вместе тридцать лет, и их узы были крепкими, хотя иногда и незаметными большинству людей, но в последнее время они ослабли, потому что он влюбился, и она, конечно же, знала об этом, как знала обо всем важном в его жизни - и, возможно, именно это знание, как и кошки, которых они вместе держали, и квартира, которую они делили, и тот факт, что она была его первым критиком, и даже сами годы упорядоченной и легкой дружбы, были причиной, по которой он остался и, похоже, не мог уйти.

Сара была его семьей. У него не было никого другого.

Он надел куртку, вышел в прихожую и запер за собой дверь.

Было полпервого ночи, и Клэр собиралась поужинать - салатом "Цезарь" с жареной курицей, которую она попросила повара оставить в микроволновке. Весь вечер, что было необычно, в баре было полно народу, но теперь там сидел только старый Вилли в своем обычном углу, скрестив руки на груди, и дремал над пивом. Когда она закончит, то разбудит его. Вилли весил добрых двести фунтов, и уже один раз упал со стула, с тех пор как она начала работать здесь всего несколько недель назад. Однажды он может раскроить себе череп. Она не хотела, чтобы это произошло на ее смене.

Сэнди вытряхнула последнюю свечу из подсвечника в черный пластиковый мешок для мусора в конце бара, вздохнула, улыбнулась, развязала фартук официантки и сняла его через голову.

- Я пошла, ладно?

Они уже разделили чаевые и сверили кассу. Расхождений с распечатанной суммы к оплате не было, иначе им пришлось бы проверять чеки по одному, чтобы найти ошибку. А Сэнди выглядела совершенно измотанной.

- Конечно. Иди. Хорошего вечера.

- То, что от него осталось.

- Обними за меня того парня.

- Да, слушай, я правда хочу поблагодарить тебя за это. Я очень ценю, что ты со мной поговорила. Это помогло.

- Кенни хороший парень. Все иногда ошибаются. Просто не дай этому войти в привычку, вот и все.

Сэнди снова улыбнулась, надела куртку и закинула сумку на плечо.

- Не дам. До завтра?

- Я буду здесь.

Она доела салат. Черт, она его просто проглотила.

Когда много работы, нет времени поесть. А потом забываешь. И очень скоро начинаешь голодать. Самое время выпить и закурить. Она налила двойную порцию текилы "Jose Cuervo", закурила и глубоко затянулась.

- Эй, Вилли. Делай последний заказ.

- Хм-м-м?

Она смотрела, как тяжелые веки поднимаются, а затем снова опускаются - ее отец называл это "долгим миганием".

- Вилли. Эй!

- Хм-м-м?

- Пора уходить.

- О да, конечно. Я только допью, - oн улыбнулся.

- Конечно.

Она смотрела, как его пальцы играют с горлышком бутылки "Хайнекена", буквально нащупывая ее, а затем сжимают ее и наливают пиво в бокал. В бутылке оставалось около трети бокала. Она сделала глоток текилы, еще раз затянулась сигаретой, обошла вокруг станции официанта[35], прошла мимо Вилли по бару, чтобы выключить центральный кондиционер у зеркального окна, и тут услышала, как в комнату врываются звуки города, когда мужчина открыл дверь и вошел. Мужчина кивнул, улыбнулся и снял тонкие кожаные перчатки, а она подумала: Черт, почему это всегда происходит со мной? Бар должен оставаться открытым, пока есть хотя бы один клиент, таково было здесь правило, на часах уже двенадцать сорок пять, ей просто не повезло, она была новенькой, и хозяин мог прийти проверить ее, а она бы сказала этому парню, что бар уже закрыт.

Мужчина был высокий, в хорошем коричневом костюме-тройке, он поставил свой коричневый кожаный портфель на барную стойку, как раз напротив кассы, снова улыбнулся и сказал:

- Добрый вечер.

- Добрый вечер, - ответил Вилли.

Мужчина просто посмотрел на него.

Ей пришлось рассмеяться.

- Я как раз собираюсь закрываться, - сказала она. - Так что это будет последний заказ. Но что я могу вам предложить?

О чем, о чем, но уж о барах и барных завсегдатаях он знал все, и то по тому, как толстяк сидел на табурете, он понял, что тот вот-вот упадет, и что она точно не станет его больше обслуживать, поэтому он и решил действовать. Он перешел улицу от цветочного магазина, где делал вид, что любуется витриной, и вошел в дверь. Оттуда, где он стоял, ему был хорошо виден угол Коламбус-авеню и 70-й улицы.

Было очень удобно вести наблюдение.

- А какое пиво у вас есть? - спросил он, и она ответила.

Он сказал, что возьмет "Амстел".

"Амстел" подали в матовом бокале. Ему это понравилось. Он сделал глоток и посмотрел, как она ополоснула несколько бокалов, вытерла руки и подошла к толстяку в углу. Ему понравилась ее походка.

Она шла уверенно, очень по нью-йоркски.

- Эй, Вилли, просыпайся.

- А?

- Допивай пиво.

- Ладно. Хорошо

Он наклонил бокал, выпил и поставил его на стол.

- Завтра будет еще один вечер, Вилли. Пора закругляться.

- Ладно. Сколько я тебе должен?

- Ты уже заплатил.

- Неужели?

- Угу.

- А чаевые?

- Ты оставил хорошие чаевые, Вилли. Спасибо.

- Не за что, - сказал он, улыбнулся и махнул ей рукой, словно сам чертов Папа Римский, дарующий пьяное благословение, и соскользнул с барного стула.

Он один раз одернул воротник своего выцветшего серого плаща, выпрямился и не пошатнулся, выходя за дверь.

Боже, как он ненавидел барных пьяниц! Омерзительные типы.

Она снова принялась за посуду.

- Он очень хороший парень, - сказала она. - Но с таким весом... Я за него волнуюсь. Боюсь, у него случится сердечный приступ или что-то в этом роде прямо посреди моей смены. И что мне тогда делать?

- Я вас не осуждаю. Но предположим, это случилось, что бы вы сделали?

Она пожала плечами.

- Позвонила бы в 911, наверное. Я видела, как делают массаж сердца и искусственное дыхание, но никогда, знаете ли, сама этого не делала.

- Вы видели, как делают искусственное дыхание?

- В кино, по телевидению. Не в реальной жизни.

- Да, кстати, меня зовут Ларри.

Он протянул руку. Она улыбнулась, вытерла руки полотенцем и пожала ему руку.

- Клэр. Приятно познакомиться.

- Приятно познакомиться, Клэр.

Он огляделся, пока она вернулась к бокалам в раковине и подумал: Черт, сейчас самый подходящий момент, - надел хирургические перчатки, под барной стойкой, чтобы она не видела, открыл портфель и отложил его в сторону, чтобы он закрывал вид с улицы, и осторожно положил пистолет на барную стойку.

- Клэр?

Она сначала посмотрела на него, а потом на его руку, лежащую на пистолете, и он увидел, как изменилось ее лицо. Ему всегда нравился этот момент.

Момент откровения

- Вот что мы сделаем, Клэр. Будем притворяться старыми друзьями, может, мы даже когда-то встречались, кто знает? И я помогаю тебе закрыть бар, так что ты делаешь то, что делаешь каждый вечер, только я здесь. Ты закроешь дверь, выключишь свет снаружи и приглушишь внутри. Единственное отличие в том, что когда ты все это сделаешь, ты опустошишь кассу в этот портфель. А я просто выпью. Понятно?

Она кивнула.

- Хорошо, теперь занимайся своими делами. И Клэр? Даже не думай пытаться выбежать через эту дверь. Я знаю, что ты сейчас очень этого хочешь, но дело в том, что требуется слишком много времени, чтобы открыть дверь, откинуть ее и выйти. Поверь мне, я знаю. Ты умрешь, не добежав до тротуара. Меня уже обвиняют в предумышленном убийстве в Нью-Йорке, Нью-Джерси и Коннектикуте, так что для меня это не будет иметь никакого значения.

Он снял пистолет с предохранителя.

- Мы пришли к соглашению, Клэр?

- Да.

- Вот и хорошо. Ты знаешь, что должна делать?

- Да.

- Тогда действуй.

- Ключи у меня в сумке. Ключи от двери.

- Ну, так достань их.

Он наблюдал за ней, пытаясь оценить ее реакцию, когда она наклонилась к своей сумке, поставила ее перед стеллажом, открыла и выудила связку ключей. Ее руки дрожали, когда она нащупывала нужный ключ, и это было хорошо. Она побледнела, и это тоже было хорошо.

Но она все время поглядывала на него - перед тем, как наклониться к своей сумке, потом, когда ставила ее на стеллаж, еще раз, когда сворачивала за угол у станции официанта, и в четвертый раз, когда проходила мимо него, направляясь к двери. Он подумал: Ишь, какая умница, пытается запомнить, как я выгляжу. Но есть способы свести эту вероятность к минимуму и почти полностью ее исключить.

Это называлось шоковой терапией.

Ночь была холодной, а Дэвид не был к этому готов, одетый только в легкую бежевую куртку, и даже с застегнутой до подбородка молнией, ветер с реки вдоль Вэст-Энд-авеню был достаточно сильным, чтобы заставить его немедленно направиться на восток через Центральный парк, где плотно прижатые друг к другу ряды элитных жилых домов не пропускали ветер. Он шел от 63-й до 78-й улицы, гадая, что он делает, держась западной стороны, укрываясь за зданиями от ветра и потому, что никогда не знаешь, что может случиться в Центральном парке и кого можно встретить в это время ночи. Это был уединенный участок, хотя и довольно хорошо освещенный - несколько человек выгуливали собак или возвращающились откуда-то домой, и было легкое двустороннее движение.

Он подумал, что улица соответствует его настроению. Одинокая и наполовину освещенная.

На 78-й улице он пересек три квартала до Бродвея, хотя ее бар находился на Коламбус-авеню. Он, по-видимому, хотел обойти вокруг по широкому кругу и только потом, если к тому времени не избавится от этого чувства, приблизиться. Он надеялся, что это чувство просто пройдет.

То, что он делал, было глупо. Даже просто стоять через дорогу от бара и смотреть на нее через окно было глупо, потому что если он мог видеть ее, то была вероятность, что и она увидит его. Не говоря уже о том, что это было так же унизительно, как стоять под окном ее квартиры. Зайти внутрь и попытаться поговорить с ней, что он действительно хотел сделать, что ему так хотелось сделать, обязательно причинило бы еще большую боль им обоим.

Это не могло хорошо кончиться. Но он все равно это делал.

Он направился по Бродвею, засунув руки в карманы джинсов от холода. Некоторые бары все еще были заполнены, в основном двадцатилетними ребятами, и он слышал музыку и громкий смех, а в других барах было тихо и темно, они уже закрылись или вот-вот закроются, и ему вдруг пришло в голову, что он понятия не имеет, как идут дела в ее заведении. Она могла уже закрыться и уйти домой. Это было вполне возможно.

Эта мысль наполнила его страхом, и он ускорил шаг, так что к тому времени, когда он пересек квартал красных фонарей и миновал ресторан "Grey’s Papaya" на 72-й улице, его сердце колотилось так сильно, что он снова замедлил шаг. Будет нехорошо, если она увидит его в таком состоянии, если он вообще покажется ей на глаза. Он все еще не был в этом уверен. Не был уверен, что, черт возьми, собирается делать.

Но это чувство не ослабевало, даже когда он вышел на улицу. Ночной воздух не прояснил его мысли и не излечил. Ничего подобного. Он был так близок. Близок к тому, чтобы, наконец, увидеть ее. Близок к чему-то.

На 70-й улице он повернул на восток и медленно пошел в сторону Коламбус-авеню.

Она собиралась держать все под контролем.

Он не станет стрелять.

Ему нужны только деньги, вот и все.

Отлично.

- Я уже сделала выемку, - сказала она. - Деньги в подсобке.

- А сколько в кассе?

- Двести долларов на размен для завтрашнего дня.

- Положи их в портфель. Деньги в ящике или в сейфе?

- В денежном ящике, он заперт в столе. Сейф мне не доверяют. Я здесь новенькая.

- О? Тебе нельзя доверять?

- Я здесь новенькая.

Она сложила деньги в портфель. Смотрела, как он отхлебнул пива.

- Ты это уже говорила. Но я спросил, можно ли тебе доверять?

- Д-да.

Прекрати, - подумала она. - Черт! Нельзя показывать ему свой страх. Ни малейшего страха.

- Мне можно доверить тебе сходить в подсобку и принести ящик?

- Решать вам.

Он улыбнулся и оглядел ее с головы до ног, и она пожалела, что надела такую облегающую блузку с глубоким вырезом.

- Пожалуй, нет, - сказал он. - Ты женщина. А я бы не доверял женщине, даже если бы она была на коротком поводке и с отрубленными ногами. Ничего личного. Проводи меня. И держи руки по швам. Шевелись.

Она прошла мимо составленных на ночь столов и стульев к кабинету, открыла дверь и подумала о том, не захлопнуть ли ее перед его носом, но это была лишь мимолетная мысль, которую она и не думала всерьез рассматривать, ведь все, что ему нужно, - это деньги.

Она нашла нужный ключ от ящика стола, открыла его, достала денежный ящик и поставила его на стол рядом с принтером и компьютером.

Она повернулась.

А он был так близко. Пистолет был всего в нескольких дюймах от ее груди. Она отшатнулась и больно ударилась бедром о стол. Во рту внезапно пересохло.

- Вы хотите, чтобы я... то есть мне его открыть? Или вы хотите просто его взять?

- Открой. Я хочу посмотреть, что там есть.

Он снова улыбался, и карие глаза, казалось, бегали туда-сюда, и ей странно вспомнились муравьи или пчелы, насекомые.

И в его глазах совсем не было улыбки.

Было облегчением повернуться к столу. Не нужно было смотреть ему в глаза. Она прижала три пальца к коробке, чтобы удержать большой и указательный, и, наконец, нашла замочную скважину, повернула ключ, повернулась и отступила на шаг влево. Он поднял крышку.

- У тебя был хороший вечер, Клэр.

Он закрыл крышку и сделал шаг к ней, его лицо было всего в нескольких дюймах от ее лица, прямо перед ней.

- Ты действительно не знаешь, как делать искусственное дыхание?

- Что?

- Ты действительно не знаешь, как делать искусственное дыхание? Только видела по телевизору?

- Я никогда...

- А что будет, если какой-нибудь клиент закатит истерику или что-то в этом роде? Мне просто любопытно. Разве ты не должна быть главной в этом баре, Клэр? Разве это не ты? Не официант здесь главный, и не гребаный уборщик. Ты что, только пиво наливать умеешь? А как насчет ответственности? Предположим, я бы закатил истерику или что-то подобное! Что бы ты для меня сделала? Звонила бы в 911, пока я тут умираю? Господи!

Он сумасшедший, - подумала она. - Он долбаный безумец, черт побери, и одному Богу известно, что он может сотворить. Может, дело не только в деньгах.

И вот теперь он впервые по-настоящему испугал ее.

Теперь она была у него в руках, он видел это по выражению ее лица. Пришло время вселить в эту сучку настоящий страх Божий и посмотреть, запомнит ли она что-нибудь, кроме страха, после этого. Он приставил пистолет к ее виску и снова прижал ее к стойке.

- Открой рот.

- Что?

- Я сказал, открой рот. Сделай это, Клэр.

Она открыла рот.

- Ладно, теперь держи его открытым, понятно? Сейчас я тебе кое-что покажу. Я покажу тебе, как делать искусственное дыхание.

Он протянул руку и зажал ей ноздри. Ее глаза забегали.

Он глубоко вдохнул, прижался ртом к ее рту и резко выдохнул. Услышал, как она ахнула, пытаясь отдышаться, когда он отстранился, но он сделал это снова, опустошив свои легкие в нее. На этот раз, когда он дал ей возможность дышать, она закашлялась, в глазах блестели слезы.

Она пахла дымом и текилой.

Кашель прекратился. Она прислонилась спиной к столу, ее грудь тяжело вздымалась.

- Вот так. Конечно, обычно ты лежишь на спине. Но ты поняла идею. Возьми денежный ящик. Пойдем.

Он повел ее обратно тем же путем, которым они пришли, увидел, как она вытерла рукой щеку, и подумал: Хорошее начало.

Дэвид сидел на ступеньках особняка из коричневого камня напротив богато украшенного сине-золотого здания Пифийского храма с зажженной сигаретой в руке, пытаясь заставить сердце не колотиться. Он прошел уже полквартала, когда ему показалось, как будто кто-то положил руку ему на грудь и сказал: Придурок, больше ни шагу. Даже не думай об этом.

Ему нечего было здесь делать.

Не на ступеньках, это никого не волнует, но здесь.

Так близко. Думая о том, о чем он думал.

Она сказала, что не хочет его видеть, и точка, без всяких оговорок. Она не могла его видеть, потому что встреча с ним стала бы для нее своего рода нескончаемой болью, и им нужно было просто прекратить это, разойтись и зализывать раны, пока, возможно, со временем они смогут стать друзьями или кем-то вроде друзей, но сейчас это было невозможно.

Подойти так близко к ней было поступком упрямого, эгоистичного ребенка.

Ему нужно вернуться домой. Вести себя как взрослому.

Он сделал свой выбор. Ему следует с ним жить.

Он задохнулся от внезапно нахлынувших слез. Из-за того, что ему вообще пришлось выбирать. Это несправедливо.

Он вытер слезы, затянулся сигаретой и сидел, постепенно успокаиваясь.

- Налей мне еще "Амстела", Клэр. А то в этом уже вся пена осела. Возьми матовый бокал.

Она сделала, как он велел, налила пиво и поставила перед ним, стараясь унять дрожь в руках, стараясь не пролить его, не показать своих эмоций, а он переложил содержимое денежного ящика в свой портфель. Его вкус все еще ощущался у нее во рту. Он протянул ей пустой ящик.

- Поставь его на пол или еще куда-нибудь, ладно?

Она сделала и это, наклонилась и поставила ящик рядом с мусорным баком, а когда выпрямилась, что-то ударило ее в грудь, и она ахнула, почувствовав, как что-то ледяное скользит по ее груди и животу.

Он смеялся. Бокал был пуст.

- Ой, немного пролил, извини.

- Ты...!

Он наклонился над барной стойкой.

- Что, Клэр? Что? Как ты хочешь меня назвать? Хочешь меня обозвать? Налей мне еще пива, тупая маленькая дрянь, и закрой свой гребаный рот. И я хочу новый бокал.

Она посмотрела на себя, раскинув руки в стороны. Она не знала, что делать. Сквозь тонкую ткань было видно почти все, и бюстгальтер тоже был тонким, так что можно было даже разглядеть ее сморщенные от холода соски. Он мог их видеть, черт возьми. Если она стряхнет пиво, то это только ухудшит ситуацию, ткань прилипнет к телу. Ей хотелось плакать, но она не заплакала. Она повернулась к холодильнику, чтобы взять пиво, и тут же отряхнулась, потому что он этого не видел.

Налила пиво и поставила перед ним бокал на стойку. И почти не удивилась, когда он поднял бокал и снова вылил пиво на нее.

Но когда он засмеялся во второй раз, она заплакала. Ничего не могла с собой поделать. Это просто случилось. То ли от унижения, то ли от разочарования, то ли от страха, то ли от всего этого вместе, она просто стояла, закрыв глаза и тихо рыдая.

- Посмотри на меня, - сказал он.

Но она не стала. Если она не видит его, то может почти притвориться, что и он ее не видит.

- Я сказал, посмотри на меня, черт возьми!

Она открыла глаза. Перед ней был мужчина, который явно получал огромное удовольствие. Она ничего не могла понять. Почему он подвергает ее этому? Разве он не должен был бы сейчас убежать? Разве он не боится полиции?

Как кто-то может быть таким?

- От тебя несет пивом, Клэр. Вытрись. Ты воняешь, как шлюха. Возьми вон то полотенце. Намочи его. Вот так. У тебя красивые соски, Клэр. Скажи "спасибо, сэр". Я - клиент. А клиент всегда прав.

- Спасибо.

Она оттянула перед собой ткань и вытерла ее мокрой тряпкой. Блузка растянется и испортится.

- "Спасибо, сэр", Клэр.

- Спасибо, сэр.

- Так лучше. А теперь подай мне штырь.

- Что, что?

- Господи, Клэр, сколько лет ты работаешь в барах? Штырь. Чертов штырь. Стержень, на который ты накалываешь чеки, черт возьми!

- Я...

Она не хотела этого делать. Ее сердце вдруг забилось.

Она ненавидела эти штуки. Всегда. Ненавидела даже просто смотреть на них. Штырь был длиной примерно восемь дюймов и торчал прямо из толстой спиральной проволоки у его основания. Он стоял на станции официанта под одним из винных стеллажей, и всякий раз, когда ей приходилось забираться на стойку, чтобы достать более дорогое вино, стоящее наверху, она представляла, как теряет равновесие и падает прямо на него, как будто пронзает себя. Она могла это представить. Нелепый, ужасный способ умереть.

Штырь был острый и толстый, как ледоруб.

- Пожалуйста... я не хочу...

- А, ты меня умоляешь. Мне это нравится.

- Эта штука меня пугает, ясно?

- Почему? Ты же используешь ее каждый день.

- Просто пугает.

- Может, я хочу тоже тебя напугать.

- Что? Пожалуйста...

- Может, я хочу тебя напугать. Может, ты мне совсем не нравишься, Клэр, и, может, я хочу напугать тебя так сильно, что почти кончаю в штаны, только подумав об этом? А что, если деньги - это всего лишь бонус? Может, в этом и есть весь смысл. Ты когда-нибудь задумывалась об этом, тупая шлюха?

- Но почему...?

- Почему? Потому что я так хочу. Потому что этот пистолет говорит нам обоим, что я могу. Ты слышишь меня, уродливая шлюха? Ты становишься уродливой, когда плачешь, Клэр, ты это знаешь? Хочешь знать, почему? Потому что после меня ты никогда больше не будешь чувствовать себя в безопасности, Клэр. Никогда, ни на работе, ни дома. Нигде. Потому что я так хочу для всего гребаного мира и для тебя, Клэр, в частности. А теперь подай мне этот чертов штырь!

Она едва могла видеть его сквозь слезы, но чувствовала, как жар его гнева достигает ее через барную стойку. На долю секунды ей показалось, что он вспыхнул пламенем. Откуда все это взялось?

Почему? Что она такого сделала?

Дэвид подумал: "Если она меня за это ненавидит, так тому и быть. Я должен ее увидеть".

Он затушил сигарету и спустился с крыльца.

- Я хочу показать тебе, как мы будем это делать, Клэр. Перестань рыдать, черт возьми! Возьми салфетку и вытри свой чертов нос. Сначала ты сделаешь это один раз, чтобы понять, насколько это сложно, а потом будет моя очередь. Смотри, я кладу руку на барную стойку, ладонью вниз, вот так. Ты берешь в руки штырь, поднимаешь его над моей ладонью ровно до уровня пивного бокала, не ниже и не выше. Ниже - это обман. Выше - и ничего не получится. Потом пытаешься пронзить мою ладонь.

- Я не смогу...

- Конечно, сможешь. Я дам тебе стимул. Если ты пронзишь мою ладонь, игра заканчивается, и ты забираешь все, что есть в банке для чаевых. Хотя я не думаю, что ты это сделаешь. Как я уже сказал, это сложно. Если ты этого не сделаешь, то у меня будут три попытки. Если я три раза промахнусь, ты забираешь чаевые. Если не промахнусь... ну, тогда тебе не повезло, Клэр. А теперь возьми штырь. И помни, что пистолет у меня в другой руке, так что не думай ни о чем другом, кроме как о нашей маленькой игре.

Он наблюдал за ее глазами. Глаза всегда моргают, когда делаешь движение. Глаза выдавали ее с головой. Но на этот раз ему даже не понадобились ее глаза. Вместо того, чтобы опустить штырь прямо вниз, она сначала приподняла его на полдюйма, чтобы он мог легко отдернуть руку. Однако она приложила для этого много усилий. Она была готова играть, это он признавал. Он освободил штырь от подставки.

- Хорошо. Теперь моя очередь.

- Нет. Пожалуйста. Просто возьми деньги. Просто оставь меня в покое, пожалуйста. Хватит, ладно?

Хриплый голос превратился в скулеж. Глаза ее были красными от слез.

Он улыбнулся.

- Не хватит, Клэр. Не ладно. Но о чем ты беспокоишься? Ты же видела, как это сложно. Я все равно проиграю, верно? Хотя, конечно, может, и нет.

- Я не могу, пожалуйста...

- Ты можешь, Клэр. Ты должна. Видишь пистолет? Видишь эту трубку на конце? Это глушитель. Я сам его сделал. Это значит, что я могу выстрелить в тебя три или четыре раза, если захочу, даже не убивая тебя, тупой ты кусок дерьма, и никто этого не услышит, соседи сверху ничего не узнают. И это, Клэр, будет адская боль, я тебе обещаю. Хочешь, чтобы все так и произошло? Мне без разницы. Просто другая игра. Более мерзкая.

- О, Боже! Ну почему...?

- Слышала этот тихий звук паф, который издают пистолеты с глушителем в фильмах? Такого не бывает. Скорее похоже на закрывающуюся дверь машины. Так что ты выбираешь?

Она подумала о своей овдовевшей матери в Квинсе и о том, что через месяц будет Рождество, о сестре, которая почти три месяца назад вышла замуж в Орегоне и теперь беременна, и которую она никогда не навещала, о законченных и незаконченных картинах, о Дэвиде, который все еще не освободился от нее, а она от него, о кошечке, которая каждую ночь сворачивалась калачиком у нее в ногах и которую некому будет кормить и заботиться о ней, и поняла, каким будет мир без нее, что еще час назад казалось почти невозможным, но теперь мелькнуло в ее голове, и она подумала: Я так боюсь, что не увижу всего этого, - и положила руку на стойку бара.

...и теперь контроль над ней полный. Он видит это в ее глазах. Видит, что она знает правду, которую он знал все это время, что в этом мире нет помощи, что то, что должно случиться, произойдет и никакие мольбы к Богу или Иисусу, или к человеческой доброте не помогут, что перед лицом такой глубокой и сильной ненависти, как его, она всего лишь один муравей в муравейнике, который он может разрушить в мгновение ока, раздавить в любой момент, когда захочет,- ее рука на стойке говорит ему об этом, и у него появляется соблазн сделать это с ней при первом же ударе штырем, чтобы мгновенно показать ей еще более суровую перспективу, перспективу плоти, пролитой крови, боли.

Но он сопротивляется соблазну. Он позволяет ей убрать руку, слушает ее хрип и глухой стук штыря о стойку, поднимает его снова, наблюдает, как ее рука скользит по стойке, чтобы подчиниться во второй раз, и задается вопросом, есть ли у нее надежда? Видит ли она конец всему этому? Потому что он, кажется, промахнулся?

То, что это может быть правдой, тоже радует его, потому что он может быстро все свести на нет, он снова солгал и он очень хорош в этом, у него есть практика, и если надежды еще нет, он может поместить ее в ее сердце со второй попытки, положить приманку в свою ловушку для голодного животного, которым она, в конце концов, и является - голодной по той правде, которую он знает.

И на этот раз он практически слышит, как бьется ее сердце, как оно учащается, когда она успевает убрать руку, потому что да! Он чувствует надежду, свернувшуюся в ней как змея - ей кажется, что он промахнулся на целую милю, и он чувствует запах надежды, ее внезапный сладкий запах, когда он в третий и последний раз подносит штырь к ее руке, а затем, дальновидный и хитрый, доверяя своим чувствам, он смотрит в окно...

- Кто это, черт возьми? - спрашивает он.

И сначала она думает, что это часть игры, в которую он играет, этой безумной, злой, извращенной игры, и она не поднимает глаз, а смотрит только на свою руку на стойке, ожидая мужества, чтобы отдернуть ее, если сможет в третий раз, но затем слова и тон, кажется, проникают в ее сознание, и то, что она слышит, неожиданно, неверно в этих обстоятельствах, ровный тон, как будто он сказал: Интересно, а на улице дождь, и она сначала смотрит на него, потом туда, куда смотрит он и видит Дэвида на углу у закрытого темного цветочного магазина через дорогу. Их взгляды встречаются, и он хмурится, озадаченный, и она думает: О нет! O, Боже! Hет! Я была так близка, я могла бы закончить это здесь и сейчас. Она вспоминает, как видела его на улице напротив своего дома много ночей назад и отстранилась от занавески, прежде чем он заметил ее в окне и вспоминает, что думала, как это ужасно печально для них обоих и как жаль, что она никогда, никогда не сможет выйти к нему, и думает: Дэвид, какого черта ты снова здесь? Что же ты наделал на этот раз?

Она удерживает его взгляд и медленно качает головой. Даже не думай об этом. Хмурый взгляд исчезает. Вместо этого глаза умоляют ее, сбитые с толку и неуверенные. Глаза, которые она так хорошо знает и любит. Ей нужно отвергнуть эти глаза. Ради них обоих.

- Кто он, Клэр?

- Мой... парень. Бывший парень.

- Бывший?

- Мы расстались.

- Тогда что он здесь делает?

- Не знаю.

Мужчина, кажется, на мгновение задумался.

Она наблюдает, как Дэвид делает шаг ближе к краю тротуара. Она снова качает головой. Нет, черт возьми! Не делай этого!

Пожалуйста, ты, чертов милый идиот, держись отсюда подальше!

- Думаю, тебе стоит пригласить его войти, Клэр.

- Нет.

- О, да. Ты должна.

- Не буду.

- Нет, пригласишь. Или сначала ты, а потом он. Мне нужно всего двадцать секунд. Он даже не поймет, что случилось.

Он закрывает стоящий рядом портфель, щелкает защелкой и сдвигает штырь по стойке подальше от нее.

Теперь он готов уйти. Игра окончена. Все закончилось, если только она не втянет в это дело Дэвида, а если втянет, то все начнется сначала.

К чему это приведет? Зачем ему это нужно?

На что он может надеяться? Он волен уйти хоть сию минуту.

Никому ничего не должен. Просто развернуться и уйти.

Она снова переводит взгляд на Дэвида. Чтобы удержать его там. Не двигайся.

- Сделай это.

- Я не могу.

- Ты это сделаешь.

Она думает - быстро и напряженно, как только может. Она не станет с Дэвидом так поступать. И, кажется, есть только один способ это сделать. Убедить его, что она злится на него за то, что он здесь. Он должен в это поверить. Он должен был предвидеть такую реакцию с ее стороны. Она имеет полное право злиться, хотя это и не так. Увидев его снова, даже при таких ужасных обстоятельствах, она чувствует такую нежность, что ей хочется обнять его, прижать к себе, рыдать у него на плече не только из-за того, что этот человек заставил ее пережить сегодня, но и из-за всего, что они потеряли и всего, что у них было. Сделать это еще раз. То, что она поклялась никогда больше не делать.

Она проходит мимо станции официанта, поворачивается и направляется мимо мужчины к двери.

Снаружи, на углу, Дэвид видит ее длинные, целеустремленные, знакомые шаги, но выражение ее лица ему незнакомо. Этот выражение он не может понять. А ведь он думал, что знает их все. Он только что пришел сюда, но уже чувствует, что с ней что-то не так, и думает: Кто этот парень там? Новый бойфренд? Босс? Но с этим парнем что-то не так. Конечно, вполне возможно, что он просто не хочет признавать, что у нее уже может кто-то быть. Что она, возможно, уже заменила его.

Но он не ее парень и не босс. Об этом говорит ее лицо, выражение глаз.

Мимо проезжает машина, потом еще одна. Клэр уже у замка.

Она выходит на улицу.

Клэр поднимает глаза от замка и видит, как он переходит улицу, идя к ней, и она чувствует, как кровь приливает к ее лицу, пульс учащается, и она распахивает дверь, потому что она не подвергнет его этому, черт возьми, она не позволит этого, и, собрав в себе всю свою презрительную злость, кричит в тишину ночного воздуха.

- ДЭВИД! УХОДИ! УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! - кричит она...

...но внезапный громкий звук ее голоса пугает мужчину внутри, ему слышится: ПОМОГИТЕ! ПОЛИЦИЯ!

Она зовет на помощь, тупая сука, поэтому он поворачивается и стреляет, и цветок распускается мокрым пятном на ее спине, и он слышит звук глушителя, как звук закрывающейся двери, точно так, как он ей и говорил, и она падает на бок, заклинивая бедрами стеклянную дверь, а он снимает портфель со стойки, думая, что блядский коп был прав, что ему, наконец, пришлось кого-то застрелить, а ее парень уже почти пересек улицу, сокращая расстояние между ними, и, перешагивая через ее тело, он видит, как ее глаза мерцают, ошеломленные и широко раскрытые, а мужчина кричит:

- Клэр! Клэр! - достаточно громко, чтобы разбудить мертвых.

Mужчина еще не совсем понимает, но он думает, что нет никакой возможности узнать, что он сделает, когда поймет, поэтому резко поворачивая направо в сторону метро на 72-й улице, он снова стреляет и наблюдает, как второй цветок распускается у мужчины на груди, как он падает и тянется к ней, как рука мужчины ложится на ее развевающиеся на тротуаре волосы, как его рука зарывается в пряди волос, не в силах дотянуться дальше.

Он не знает, чувствует ли страх. Возможно. Может, и должен бы.

Но знает, что чувствует себя хорошо.

Дэвид лежит, распластавшись на тротуаре. Тротуар кажется ему странно теплым, хотя в это время года должен быть холодным. Он пытается пошевелиться, но не может. Пытается дышать - и едва получается. Это шок? Смерть? Что это? Он видит ее, лежащую рядом в дверном проеме. Если он сосредоточится на ней, на Клэр, может, он выживет, может, кто-нибудь появится.

Сама мысль о том, что он может хотеть жить, вызывает у него отвращение.

Она смотрит вверх, моргая в пустое небо.

Снова слезы.

Так много слез в этом городе. Так много разбитых сердец.

Затем ничто.