Стокгольм.

В дверном проеме возникла могучая фигура Степана. Его лицо, обычно невозмутимое, сейчас выражало крайнюю озадаченность. Заметив взгляд своего телохранителя, командующий понял: произошло нечто, не терпящее отлагательств.

Саксонский резко перевел холодный взгляд на градоначальника.

— Господин бургомистр, благоволите выйти за дверь и хорошенько подумать над моим предложением. Ровно через две минуты я жду вас обратно с положительным ответом. И, умоляю, не забывайте: если вы заупрямитесь, я со спокойной совестью предам Стокгольм тотальному разорению. В этом случае я получу несравнимо больше, чем та жалкая, смехотворная сумма, которую я столь великодушно с вас затребовал.

Бургомистр, пребывая в полнейшей растерянности, все же не смог до конца скрыть мелькнувшую в глазах искру отчаянной радости — ему давали шанс сохранить город. Он поклонился так низко и подобострастно, что это выглядело даже избыточно, и, пятясь, поспешно скрылся в коридоре.

— Ну, что там у тебя стряслось? — хмуро спросил Саксонский, как только дверь за шведом закрылась.

— На острове Шеппсхольмен, в адмиралтейской гавани, не все гладко выходит, господин командующий, — мрачно доложил Степан. — Шведы впали в безумие. Сами уже подожгли два своих тяжелых линейных корабля и один фрегат. Горят, аж небо красное.

Борис Августович нахмурился. Он прекрасно понимал, что прямо сейчас должен впасть в ярость — ведь, по сути, эти полоумные шведы жгут не свой, а уже его, русский трофейный флот! Но, к собственному удивлению, поймал себя на мысли, что ему абсолютно нет дела до этих полыхающих посудин.

Вместо гнева пришло пьянящее, кристально ясное осознание: Стокгольм взят. Окончательно и бесповоротно. Если шведы прямо в своей главной военно-морской базе начинают жечь собственные линейные корабли, строительство каждого из которых обходится казне в астрономическую сумму, — значит, они сломлены. Значит, они обречены и сами это понимают.

— Забирай отсюда батальон стрелков. Портовая зона уже точно за нами, здесь резервы не нужны, — решительно скомандовал Борис Августович, набрасывая на плечи походный плащ. — Бегом на верфи! Иди и спасай все, что посчитаешь нужным. Назначаю тебя командиром батальона.

Степан от таких слов откровенно опешил. Он и ротой-то в жизни не командовал, а тут ему с ходу вручают целый батальон гвардии! Но, воспитанный по армейскому принципу «бьют — беги, дают — бери», отказываться не стал. Да и переубеждать командующего в том, что он, простой рубака, может не справиться с офицерской должностью, тоже не пожелал. В конце концов, стоило ему хоть однажды успешно вывести батальон в дело, и Борис Августович получит полное право представить его к серьезному чину. Хотя бы к секунд-майору.

Очаги сопротивления продолжали создавать гулкий шум на окраинах: в ночном воздухе то и дело хлопали мушкетные выстрелы, где-то вдалеке глухо ухали пушки. Все это мешало сосредоточиться русскому авантюристу, оказавшемуся сейчас на самом гребне воинской славы. И он не без оснований считал себя на данный момент самым знаменитым полководцем Европы. По крайней мере, станет им ровно в тот момент, когда новости о невероятном взятии Стокгольма по льду молниеносно облетят курьерскими почтами все европейские столицы.

В эту ночь Саксонский так и не сомкнул глаз. Он с головой утонул в тяжелых, вязких переговорах.

— Господа, вот я принял вас поодиночке: вас — от Риксдага, а вас — от имени короля, — Мориц обвел тяжелым взглядом шведских делегатов, сидевших по другую сторону стола. — Может, вам стоило сначала выработать единую позицию? Которую я бы, разумеется, тут же отверг, и на этом мы бы закончили все эти бессмысленные дипломатические расшаркивания? Поймите, господа, у меня нет на вас времени. Мне еще нужно подготовить Стокгольм к приему основных русских войск.

Он усмехнулся, но улыбка вышла крайне усталой, обнажая предельное напряжение последних суток.

Действительно, ситуация была комичной: шведский парламент Риксдаг пытался требовать, а шведский король Фредрик I через своего посланника — просил. И при этом ни требования, ни слезные просьбы Борис Августович исполнять не собирался ни при каких обстоятельствах. Однако из разговоров складывалось стойкое впечатление, что король, пусть и отстраненный парламентом от реального управления государством, понимает истинное, катастрофическое состояние шведской армии куда лучше, чем любой из сидящих в Риксдаге депутатов.

— Вы блефуете, генерал. Ну вы же прекрасно понимаете, что много войск вы не сможете провести по льду, — нервно поправляя кружевное жабо, пытался сохранить лицо представитель от парламента. — Мы уже отправили конных дозорных на побережье. Они доложили, что русских полков на льду больше нет. А весна берет свое. Лед с каждым часом будет становиться все тоньше и тоньше…

— И вы пришли сюда лишь для того, чтобы рассказать мне, как я потерплю поражение? — сардонически изогнув бровь, произнес генерал. — Вы всерьез грозите, что в город, который уже находится под моим жестким контролем, где на улицах растут завалы, а на перекрестках установлены батареи, победоносно войдет некая доблестная шведская армия? Причем армия, имеющая как минимум троекратный численный перевес над моими силами — ибо при ином раскладе наступать на наши позиции есть чистое самоубийство. И что же, эта призрачная армия выбьет нас отсюда? Или, может, вы возьмете Стокгольм в изнурительную осаду? Спешу огорчить: все доступные продовольственные запасы уже реквизированы нами. Нам с лихвой хватит ресурсов, чтобы безбедно продержаться в Стокгольме и два, и три года. К тому же весной на Балтике будет безраздельно господствовать русский флот, который, за счет захвата ваших же кораблей, увеличил число своих вымпелов вдвое. Или вы все еще по-детски наивно верите, что англичане пришлют вам на помощь эскадру?

В какой-то момент русский командующий осознал, что получает подлинное, почти физическое удовольствие от происходящего. Он откровенно упивался своей властью, той несокрушимой силой, что стояла за его спиной, и той жалкой, парализующей растерянностью, которую являли сейчас его шведские собеседники.

— Скажи-ка мне, Петр Иванович, на какую сумму добра мы уже переписали? — вальяжно махнув рукой в сторону угла комнаты, где за отдельным столиком сидел человек с кипой бумаг, спросил Борис Августович.

Человеком этим был Петр Иванович Скорняков. Государь император лично отправил его в этот поход, пожаловав полную фамилию «Скорняков», потомственное дворянство и высокий чин действительного статского советника. Этот неординарный чиновник, проявивший изрядную толковость с первой же встречи с императором, теперь являлся недреманными глазами царя, его цепкими финансовыми и хозяйственными «руками» при армии.

С появлением Скорнякова у Морица Саксонского словно гора с плеч свалилась — императорский посланник просто забрал на себя все экономические вопросы корпуса. Командующий в какой-то момент вообще перестал вникать в работу интендантства и устройство запутанной обозной службы. Со стороны казалось, что этот гигантский механизм работает сам по себе, что выстроилась некая идеальная логистическая система, в которую военным лучше не лезть со своими приказами, чтобы ничего не испортить.

На самом деле Петр Скорняков проходил здесь жесткую полевую стажировку. Император сознательно бросал его на задачи самого разного, порой не совсем профильного толка, максимально расширяя его компетенции. Можно сказать, что сейчас в русской армии обкатывался специалист совершенно нового формата — фигура на стыке всемогущего генерал-интенданта и государственного экономиста.

— Два миллиона сто семнадцать тысяч четыреста тридцать талеров, — сухо и по-деловому, сверившись с открытым гроссбухом, назвал сумму Скорняков. — Это опись того имущества, что уже взято под охрану в портовой зоне и на главных купеческих складах.

— Еще и суток не прошло с того момента, как ваши солдаты ворвались в город! А вы уже с точностью до монеты подсчитали все награбленное? — представитель Риксдага посмотрел на русского счетовода с откровенным скепсисом и плохо скрываемым ужасом.

— Мне становится с вами невыносимо скучно… — Саксонский тяжело вздохнул и брезгливо поморщился. — Господа, я ожидал, что вы предложите что-нибудь дельное. А вы пришли сюда тратить мое время, да еще и требовать. Заметьте: не просить милости, а именно требовать. Знаете ли, в хорошем расположении духа я мог бы рассмотреть просьбу. Возможно, даже снизошел бы до мольбы. Но ваши требования здесь не значат ровным счетом ничего. Вы арестованы, господа.

— Но позвольте! — побледнев, вскочил представитель Риксдага, судорожно хватаясь за спинку стула. — Это же вопиющее нарушение всех европейских правил ведения переговоров! Послы неприкосновенны!

— Да неужели? — глаза командующего недобро сверкнули. — А я вот абсолютно уверен в том, что в нынешнем Шведском королевстве подобные правила более не действуют. Так скажите на милость: зачем мне, победителю, чья артиллерия может к утру сжечь Стокгольм дотла, соблюдать перед вами какие-то политесы? Эй, караул! Взять их!

Намек прозвучал настолько прямолинейно, что не догадаться, к чему именно клонит русский командующий, было невозможно. Как невозможно было и оправдать то вопиющее дипломатическое преступление, которое совершили шведы.

Посланника русского государя в шведском королевстве, барона Шафирова, не просто арестовали вопреки всем международным законам — его бросили в казематы и подвергли жестоким пыткам.

— И это, господа, мне уже абсолютно достоверно известно. Как известно и то, что русский посланник прямо сейчас находится в пыточных подвалах самого королевского дворца! — голос Морица Саксонского хлестнул, как удар хлыста. — Так ответьте: почему я не должен поступить с вами точно таким же образом?

— Но… вы же просвещенный европейский человек, генерал! — заикаясь и дрожащими побелевшими губами ловя воздух, выдавил представитель короля. Он уже в полной мере осознал, какая жуткая перспектива разверзлась перед ними.

— С волками жить — по-волчьи выть, — мрачно перефразировал русскую поговорку Борис Августович, подаваясь вперед. — Вас вздернут на дыбе, господа. И, уверяю вас, пытать будут каленым железом, не скупясь на угли. А потом я пошлю к королю и в Риксдаг только одного из вашей делегации — того, кто останется в живых. Чтобы он в красках донес до них суть всего здесь происходящего.

Саксонский брезгливо махнул рукой. Гренадеры охраны тут же шагнули вперед, жестко скрутили переговорщиков и бросили их коленями на дощатый пол. Государь император перед началом похода особо оговаривал этот момент: если уж придется мстить за Шафирова, то делать это следует жестоко и показательно, без всякой оглядки на модные европейские идеи Просвещения.

Фельдмаршал Михаил Михайлович Голицын, старый и закаленный в боях вояка, никогда в жизни не думал, что ему доведется участвовать в такой военной кампании, где пехоте придется бежать вперед сломя голову. Тот невероятный темп, который набрала русская армия после прорыва хлипкого заслона шведской пограничной стражи, и с которым она углублялась в заснеженные финские земли, еще недавно казался просто невозможным.

Все решала логистика. Подготовка к этому северному броску велась в строжайшей секретности, но с привлечением поистине колоссальных ресурсов. В ход пошло даже то золото, что было взято в качестве трофеев в ходе недавней Крымской кампании. Только из Сибири армейские интенданты перебросили шесть тысяч отборных меховых полушубков для офицерского и старшего командного состава. На смену легким, совершенно не греющим суконным лосинам пришли теплые шерстяные штаны с плотным исподним. Войска массово переобули в унты и валенки, а кавалерия получила специальные сапоги, подбитые мехом изнутри.

Как оказалось на практике, именно такое беспрецедентное материально-техническое оснащение сыграло решающую роль в кампании, которую впору было называть уже не Северной войной, а Ледовитой.

Русская армия катилась на север непреодолимой лавиной, не останавливаясь ни на день. Редкие вражеские крепости, встречавшиеся на пути, моментально брались в глухую осаду и обходились с флангов. Благо сил и средств у Голицына было в избытке: здесь, на севере, сконцентрировалась как минимум половина всей военной машины России — грозный кулак численностью более ста пятидесяти тысяч штыков и сабель.

И вот сейчас, после изнурительной недельной гонки, за которую было пройдено такое расстояние, какое по летнему времени и за десять дней не всякий пройдет, фельдмаршал приказал авангарду остановиться.

Они вышли к побережью Ботнического залива. Здесь, со стороны финских земель, тянулась россыпь крупных рыбацких деревень и мелких городков. Всю стопятидесятитысячную армаду под теплые крыши, конечно, было не втиснуть, но для организации надежного тыла инфраструктура подходила идеально: дороги были наезженными, крепкими, а штабы и офицерский состав могли разместиться в добротных домах у очагов.

— Два дня на отдых, — отрезал Голицын, склонившись над картой в натопленной избе.

И как ни убеждал его присутствующий здесь же заместитель, горячий и рвущийся в бой генерал-лейтенант Михаил Матюшкин, доказывая, что нужно ковать железо пока горячо и двигаться дальше, старый фельдмаршал непреклонно настоял на своем. Людям и лошадям нужно было перевести дух перед решающим броском через льды.

День прошел спокойно. Действительно, отдохнули. Снабжение было хорошим, еще и местных фуражировали. Так что к вечеру лагерь собирался выдвинутся, как…

— Шведы! — закричали вокруг.

Фельдмаршал, только вышедший из своего походного шатра, не только услышал о приближении врага, но и увидел, как лагерь, да еще и без его приказа, превратился в растревоженный улей.

Фельдмаршал Голицын выцепил ближайшего офицера, оказавшегося адъютантом. Но не сразу и поймешь… Глаза шальные, весь возбужденный.

— Доложи! — потребовал фельдмаршал

— Кирасиры, ваше высокопревосходительство, — нервно, хотя и стараясь взять себя в руки, сказал адъютант. — Идут плотным строем. Три, может быть, три с половиной тысячи сабель. Элита.

Тут же на огороженную территорию штабной и командирской палатки въехал на коне генерал-лейтенант Матюшкин, чья лошадь нервно прядала ушами, хищно оскалился: — Решили смять нас на марше, Михаил Михайлович? Думают, пехота в чистом поле против тяжелой конницы — легкая добыча.

— Экий ты шустрый, — съязвил фельдмаршал.

Был у них с Матюшкиным если не конфликт, то соперничество. Михаил Михайлович Голицын, министр военных дел, видел и понимал, что государь привлекает новых людей. А Матюшкин еще и какой-то там родственник императора.

Так что немало усилий понадобилось Голицыну, чтобы начать отдавать дельные приказы, по существу.

— Михаил Афанасьевич, — обратился он, залезая с помощью спины солдата на коня. — Приказываю развернуть особые полки. Центр — в линию, фланги прикрыть каре из линейной пехоты. И ради бога, осадите их. Пусть подпустят ближе.

Матюшкин пришпорил коня, галопом срываясь к выстраивающимся порядкам. И без того войско готовилось к отражению конной атаки.

Русская пехота работала в тишине, нарушаемой лишь хрустом снега и лязгом оружейных замков. В центре позиции, растянувшись в три шеренги, встали особые егерские полки. Внешне они ничем не отличались от обычной пехоты, кроме одного: в их руках были не гладкоствольные фузеи, а тяжелые нарезные штуцера.

Но главным секретом была пуля. Не круглый свинцовый шар, который нужно было с силой вколачивать в ствол шомполом, а вытянутая, конусная «слива» с выемкой в донце. Она легко скользила в ствол, а при выстреле пороховые газы раздавали свинцовую юбку, намертво вгоняя ее в нарезы. Дальность и пробивная сила этого оружия в 1725 году казались чем-то из области черной магии.

Между прочим были и такие солдаты с офицерами, которые наделяли пули потусторонними силами.

И вот, на горизонте появилась стальная волна. Шведские кирасиры шли шагом, экономя силы лошадей. Черные вороненые кирасы сходились в монолитную стену. Вот они перешли на рысь. Земля загудела сильнее. Много… очень много. Три тысячи кирасир казались такой мощью, что было видно, как некоторые новобранцы терялись, чуть волокли трясущиеся ноги.

И только опытные военачальники знали, что вот эта атака шведов — это скорее крик бессилья. Не готова Швеция к войне, но кирасиры в армии есть. Они здесь, готовятся умирать с честью. А с таким врагом сложнее справится. Тут не только цифры имеют значения, но и дух… Коса устремилась к камню. Очень технологичному и кусачему камню.

Окрестности крепости Аббо.

3 марта 1726 год.

Шведская конная лавина шла прямиком на русский центр. Зрелище было завораживающим и первобытно-страшным. Три тысячи всадников, выстроившись в идеальный, геометрически выверенный квадрат, неумолимо сокращали дистанцию. Земля мелко дрожала, гул копыт сливался в единый низкочастотный рокот, отдающийся прямо в грудной клетке каждого русского пехотинца.

Можно было бы счесть шведов полнейшими идиотами, отчаянными безумцами, возжелавшими лишь красивой и славной смерти в чистом поле. Но это лишь в том случае, если бы они хоть отдаленно представляли, на что скачут. Если бы они знали о тех технологических новшествах и смертоносных премудростях, что таились за невысокими брустверами русских позиций. Не будь у Голицына шрапнели, не прячься в траншеях егеря с тяжелыми, дальнобойными штуцерами — эта стальная масса просто прошила бы русскую оборону насквозь. Шведская элита растоптала бы пехоту, прорвала линию и беспрепятственно вышла к Або. А уже там, опираясь на мощь крепости, они без труда уничтожили бы все русские заслоны, расставленные на ключевых дорогах срединной Финляндии.

Но история не знает сослагательного наклонения.

Фельдмаршал Михаил Михайлович Голицын стоял на холме, напряженно вглядываясь в надвигающийся стальной вал. Нервы командующего были натянуты как корабельные канаты.

— Артиллеристам… Пускай они бросают эти свои воздушные бомбы! — неожиданно манерно, срывающимся от напряжения голосом приказал Голицын.

Он выхватил из рукава белоснежный кружевной платок и резко взмахнул им. Жест был театральным, совершенно чуждым этому старому вояке, никогда не воспитывавшемуся в подобных дворцовых политесах. Но то ли столичная мода пустила корни, то ли колоссальное напряжение момента потребовало выхода в несуразности.

Однако пушки молчали.

Секунда. Вторая. Третья. Время растянулось в вязкую патоку. Шведская кавалерия уже переходила на галоп.

— Почему молчат⁈ — взревел Голицын, сминая платок в кулаке.

Но артиллеристы, стиснув зубы, хладнокровно выдерживали паузу. Специально ли они дожидались идеальной дистанции, или это была задержка при передаче приказа, но ударили батареи ровно в тот момент, когда шведский квадрат вошел в зону максимального поражения. Батареи рявкнули в один голос, выплевывая в небо десятки снарядов.

Русские солдаты в первых линиях траншей невольно вжимали головы в плечи, провожая взглядами свистящие черные точки, летящие по дуге. Некоторые из пехотинцев, косясь, не смотрит ли унтер или офицер, судорожно крестились. В армии уже поползли мрачные слухи о том, что за дьявольское оружие проносится сейчас над их головами. Это были разрывные шрапнельные снаряды — «воздушные бомбы», от которых невозможно было ни укрыться за щитом, ни закрыться кирасой. Свинец, извергаемый ими, прошивал плоть коня и всадника навылет.

И этот ад обрушился на врага.

Головные эскадроны шведов, набравшие бешеную скорость и уже предвкушавшие, как будут рубить русских стрелков, с ужасом услышали над собой треск рвущегося металла. Снаряды не падали в землю. Они взрывались прямо в воздухе, на высоте нескольких метров, накрывая плотный кавалерийский квадрат сверху.

Там, в самом сердце шведского строя, разверзлась преисподняя.

Когда шрапнель бьет в скопление многосотенного войска, несущегося галопом, стремя в стремя, — последствия чудовищны. Свинцовый ливень не просто выбивал людей. Всадников сносило с седел десятками. Даже если стальной шарик попадал в вороненую кирасу по касательной, кинетический удар был такой сокрушительной силы, что человека просто вышвыривало из седла. Падая на бешеной скорости, они ломали руки, шеи, разбивались о копыта собственных лошадей и закованных в броню побратимов.

Строй сломался мгновенно. Началась жуткая, кровавая свалка. Задние ряды, не успевая затормозить, на всем скаку влетали в образовавшуюся перед ними стену из бьющихся в агонии лошадей и изувеченных людей. Кони скользили копытами на стремительно растущих лужах крови, с хрустом ломали ноги о тела своих же павших всадников и переворачивались через голову, сминая тех, кто пытался подняться. Дикий конский визг смешался с человеческими криками.

Но первые линии шведов, вырвавшиеся из-под огненного зонтика, по инерции продолжали лететь на русские окопы. В их глазах читалось безумие.

— Да что же молчат штуцеры⁈ — в панике заорал Голицын, видя, как передние ряды кирасир стремительно приближаются к беззащитной пехоте. — Сметут же! Пусть стреляют!

Стоящий рядом с ним генерал-лейтенант Матюшкин медленно повернул голову и зло, с нескрываемым презрением зыкнул на паникующего главнокомандующего. В отличие от фельдмаршала, он чувствовал ритм этого боя. Он знал, что стрелкам нужна идеальная дистанция, чтобы не тратить пули впустую.

Однако приказ есть приказ. Матюшкин отвернулся от Голицына, выхватил палаш и рубящим движением опустил его вниз:

— Штуцерным! Целься! Залп!!

И тысяча граненых стволов одновременно изрыгнула огонь, вбивая последние гвозди в гроб некогда непобедимой шведской кавалерии.

Была у Михаила Михайловича Голицына одна скверная черта, не самая лучшая для главнокомандующего. Если в его седой, упрямой голове рождался какой-то тактический замысел, он искренне верил, что подчиненные должны мгновенно прочесть его мысли. Сам же фельдмаршал редко удостаивался тратить время на подробные разъяснения.

Впрочем, сейчас решение напрашивалось само собой, диктуемое самой логикой этой безжалостной бойни. Особые егерские полки, вооруженные новейшими штуцерами и смертоносными конусными пулями, наконец-то получили приказ действовать. Теперь все зависело лишь от того, насколько хладнокровно эти солдаты и офицеры способны держать строй, перезаряжать тугие стволы и вести беглый огонь.

— Пли!!

Небо раскололось. Массовый залп двух тысяч тяжелых штуцеров прозвучал не как треск обычной мушкетной пальбы, а как единый, раскатистый удар грома, от которого заложило уши. Густое облако пороховой гари мгновенно заволокло русские позиции.

Генерал-лейтенант Матюшкин, наблюдавший за линией стрелков, брезгливо поморщился. Сквозь дым он видел, как пехотинцы, стоя плечом к плечу в три плотные шеренги, судорожно вгоняют новые заряды.

Матюшкин, в отличие от старого фельдмаршала, прекрасно понимал: эти солдаты не должны стрелять линиями. Это варварство и растрата потенциала! Тот, кто владеет таким оружием, должен убивать врага на максимальной дистанции, выбивать офицеров, бить из укрытий, подлавливать вражеские колонны с флангов, растворяясь в лесу или складках местности. Штуцерники — это совершенно другой род войск, это не бездумные гренадеры для штыкового удара и не пушечное мясо линейной пехоты. Это хирургический инструмент.

Но сейчас этот инструмент использовали как тяжелую кувалду.

На самом деле, раздраженный Матюшкин уже начал видеть ошибки Голицына даже там, где их, по сути, не было. Да, солдаты палят архаичными линиями из новейшего оружия. Но почему? Да потому что этих вчерашних рекрутов просто не успели переучить на новый лад! Они умеют держать строй и стрелять залпом по команде. И в этом кровавом хаосе лучше безупречно делать то, что умеешь, пусть это и кажется тактически устаревшим, чем из рук вон плохо пытаться исполнять новаторские маневры.

Михаил Михайлович управлял войсками по железобетонному принципу: «От добра добра не ищут». То, что ломало шведов под Полтавой, должно сработать и здесь. Новшества, конечно, в армию внедрялись, но с таким зубовным скрежетом и саботажем, что если бы император узнал всю правду, полетели бы головы. Голицын игнорировал новые уставы, маршевые переходы организовывались по старинке, обозы плелись в хвосте. Именно из-за этой замшелой неповоротливости армия опоздала к месту развертывания на целых два дня!

А ведь операция рассчитывалась по часам, чтобы ударить одновременно всеми силами. Из-за упрямства командующего возник чудовищный риск: шведы могли успеть сконцентрировать достаточный контингент. Да, они вряд ли выиграли бы генеральное сражение, но пустили бы русской армии такую кровь, что поход захлебнулся бы в собственных лазаретах.

Между тем, передовая превратилась в конвейер смерти. Линии штуцерников методично, словно заводные механизмы, отрабатывали залп за залпом по ошметкам приближающейся кавалерии. Над полем продолжали рваться шрапнельные снаряды, осыпая обезумевших от ужаса шведов роем стальных шариков с высоты в пятьдесят-семьдесят метров.

Теперь это был лишь вопрос времени — когда окончательно перестанет существовать этот элитный, чудовищно опасный кавалерийский корпус. Если бы хотя бы треть этих кирасир вырвалась из капкана и ушла под защиту пушек крепости Або, они стали бы костью в горле русской армии. Из них сформировали бы летучие отряды, которые непрерывно резали бы коммуникации, жгли обозы и перехватывали фуражиров ушедшего вперед войска. Поэтому Голицын не имел права отпускать никого.

Только добить. Растоптать в кровавую грязь.

Еще немного времени. Еще несколько удачно легших снарядов. Еще шесть-семь безупречных штуцерных залпов — и шведская кавалерия станет лишь строчкой в списках безвозвратных потерь.

Матюшкин бросил взгляд на фланги, скрытые за лесопосадкой. Там, вцепившись в поводья рвущихся в бой коней, ждали своего часа легкие части. Как только шведы дрогнут и побегут, наступит время преследования. В дело пойдут уланы и дикая, необузданная конница башкир.

Их было немного, около тысячи сабель, но эти дети степей воевали страшно, сноровисто и безжалостно. Даже высокомерный Голицын, считавший себя просвещенным и цивилизованным европейским полководцем, не мог не признать: когда дело доходит до того, чтобы гнать и дорезать сломленного врага, лучше степняков с их кривыми саблями и арканами не найти никого. Они уже чуяли кровь.

— Командуйте срочную атаку кавалерии по флангам неприятеля! — выкрикнул Голицын, не в силах скрыть внезапно вспыхнувший, почти мальчишеский азарт. Глаза главнокомандующего лихорадочно блестели.

Он жаждал закончить это сражение красиво. На высокой, звенящей ноте, чтобы в петербургских домах, да и в любых европейских, никто и никогда не посмел упрекнуть его в том, что он выиграл баталию, прячась за спинами пушкарей. Фельдмаршал был человеком старой, рыцарской закалки. В его системе координат бой, в котором дело не дошло до яростной сшибки грудь в грудь, где металл не ударился о металл, а клинки не окрасились горячей кровью, считался «неправильным», почти бесчестным. И ради этой кровавой эстетики он прямо сейчас совершал роковую, чудовищную ошибку.

Матюшкин побледнел. Скулы генерал-лейтенанта нервно дернулись.

— Господин командующий! — он резко шагнул к Голицыну, игнорируя субординацию. — Выражаю категорическое негодование вашим приказом! Какая атака⁈ Дайте артиллерии и егерям еще пятнадцать-двадцать минут, и от шведского авангарда останется только кровавое месиво! А конницу отправьте в глубокий обход, чтобы отрезать им пути к отступлению к крепости. Это единственно верное решение, сберегающее жизни наших людей!

Генерал-лейтенант выпалил это на одном дыхании, злой скороговоркой. Он прекрасно знал, что Голицын на дух не переносит критики, особенно от него — Матюшкина, которого старый фельдмаршал втайне считал несправедливо возвысившимся «выскочкой» и фаворитом новой эпохи.

Лицо Голицына пошло красными пятнами гнева.

— Пока я здесь командующий, генерал, вы будете беспрекословно выполнять мои приказы! — его голос лязгнул металлом. — Сигнал кавалерии!

— Извольте. Но в своем докладе Государю я в точности отображу наше с вами жесточайшее противоречие, — ледяным тоном, глядя прямо в глаза командующему, отчеканил Матюшкин.

Запели горны.

Русская кавалерия сорвалась с места. Матюшкину было физически больно на это смотреть. Конные полки, наполовину укомплектованные молодыми, недостаточно обкатанными в конном строю солдатами, начали стремительно терять идеальную линию атаки. Несмотря на отчаянные крики офицеров, сыплющих проклятиями, лавина шла неровно, рвано.

И хуже всего было то, что уже через минуту по всей линии русских траншей понеслись истошные команды: — Отставить огонь! Пушки молчать! Штуцерным — стволы в землю!

Артиллеристы со злым бессилием отшатывались от заряженных орудий. Штуцерники опускали дымящиеся ружья. Еще мгновение — и русские стрелки начали бы косить своих же всадников, влетающих в зону поражения. На поле повисла жуткая, неестественная тишина, сквозь которую нарастал лишь глухой, утробный гул тысяч копыт.

Численное превосходство было на стороне русской кавалерии. Они с размаху, с диким хрустом и лязгом врубились в израненные, но не сломленные ряды шведов.

И тут выяснилось страшное. Шведы, потерявшие половину людей под огнем шрапнели, даже не помышляли о том, чтобы бежать. Загнанные в угол, оглушенные, они решили продать свои жизни по самой высокой цене. Это были последние по-настоящему страшные шведские рубаки, потомки тех самых «каролинцев» Карла XII, что целое столетие наводили леденящий ужас на всю Европу.

Матюшкин до хруста в пальцах сжал медный тубус зрительной трубы и прильнул к окуляру.

Там, в пороховом дыму, кипел настоящий ад. Смешались кони, люди, сабли, кирасы. Шведы действовали палашами с пугающей, механической точностью, вспарывая животы лошадям, стягивая русских всадников на землю и добивая их тяжелыми клинками. Да, русские воины бились героически. Они не уступали врагу ни в ярости, ни в силе духа, опьяненные гордостью Победителей — тех, кто двадцать лет назад уже сломал хребет этой северной империи. Но они гибли. Гибли десятками там, где могли бы спокойно наблюдать, как работу доделывает свинец.

— Какая бессмысленная бойня… — глухо пробурчал Матюшкин, не отрываясь от трубы. — Этих потерь можно было избежать. Ни одной капли нашей крови не должно было там пролиться.

Голицын молчал. Его тяжелый вороной жеребец, чувствуя нервозность хозяина и пьянящий запах близкой крови, непрерывно гарцевал, грыз удила и всхрапывал. Фельдмаршал с силой натягивал поводья, пытаясь успокоить животное, но на самом деле он пытался усмирить подступающее чувство вины.

До него начало доходить. Но, запертый в своей устаревшей системе координат, Голицын признавался себе лишь в том, что поспешил. «Надо было дать еще два-три залпа, — лихорадочно думал он. — Пусть бы воздушные бомбы выкосили еще сотню-другую, а уже потом пускать конницу…» Признать, что кавалерийская атака здесь была не нужна в принципе, его гордость не позволяла.

В окуляре Матюшкина шведы начали прорубать кровавую просеку в русском строю, пытаясь вырваться из клещей.

— Пустите в бой свежую кавалерию! Бросайте резерв! — сквозь сцепленные зубы процедил Матюшкин, поворачиваясь к фельдмаршалу. В его голосе уже не было злости, только сухой, профессиональный расчет. Нужно было затыкать брешь.

Голицын перестал дергать поводья. Он обмяк в седле, словно постарев за эту минуту на десять лет.

— У меня… нет больше кавалерии, — тихо, стараясь сохранить остатки достоинства, ответил главнокомандующий.

Тон, которым это было сказано, говорил красноречивее любых оправданий. Если бы Михаил Михайлович был уверен в своей правоте, он бы сорвался на крик, жестко поставил бы дерзкого зама на место, напомнил бы о субординации. Но сейчас его тихий голос был фактическим признанием собственного поражения на фоне общей, такой кровавой и тяжелой победы.

— Тогда мы рискуем проиграть. И вся политика государя пойдет прахом, — сказал Матюшкин.

— Это фортуна, — улыбнушись, разведя руками, сказал Голицын. — Она изменчива.

— Это предательство…

Окрестности крепости Або.

3 марта 1726 год.

— Вы меня предателем назвали? — взъярился Голицын.

— За это прошу простить. Если только вы поймете, как выровнять положение можно, — сказал Матюшкин.

— Весь во внимании!

— У вас в резерве башкиры и две сотни донских казаков, — жестко напомнил Матюшкин, не сводя потемневших глаз с кровавой мясорубки, в которую превратилось поле боя.

— Разве же это кавалерия? Дикари-с… — презрительно скривился Голицын, надменно поджав губы.

— Господин командующий! — Матюшкин повысил голос, балансируя на грани трибунала за нарушение субординации. — Введите эти свежие силы немедленно, чтобы они переломили ход сшибки! Прямо сейчас, под шведскими палашами, гибнет цвет нашей регулярной армии. Те офицеры и солдаты, которые до зарезу будут нужны Государю и Отечеству в грядущей войне с турками! Вы размениваете золото на медь!

— Извольте распоряжаться! — Голицын резко отвернулся, нехотя, словно отмахиваясь от назойливой мухи, бросил разрешение. — Если у вас такая вера в то, что степные дикари хоть на что-то способны.

Матюшкину не нужно было повторять дважды. Сигнал ушел мгновенно.

Уже очень скоро из-за спасительной линии леса, лавиной, с диким гортанным гиканьем, разбойничьим посвистом и пронзительными криками в свалку вылетела иррегулярная конница. Матюшкин, чей полководческий талант и чутье ритма боя в последнее время раскрывались все ярче, кожей чувствовал — момент для удара выбран безупречно.

Шведы в самом центре кровавого котла как раз начали верить в невозможное. Они почувствовали, что продавливают русскую регулярную конницу, что они способны ее здесь изничтожить. У шведских офицеров, уже распрощавшихся с мыслью прорваться в спасительную крепость, блеснула отчаянная надежда: нанести русским катастрофический урон и организованно отступить на запасные рубежи. Там закрепиться, дождаться идущих на помощь корпусов — и это был бы реальный шанс на сопротивление.

И именно в эту секунду хрупкой шведской надежды во фланг им ударил первобытный ураган.

Менее двух тысяч свежих иррегулярных кавалеристов, закаленных в степных стычках. Башкиры привели сюда самых лучших, самых свирепых своих багатуров. И шведы — элита европейской войны — дрогнули. Психологический слом произошел мгновенно: строй рассыпался, и они хаотично, в панике побежали прочь.

Относительно свежие, низкорослые, но невероятно выносливые кони казаков и башкир играючи настигали великолепных, но в смерть уставших кирасирских жеребцов. Догонять, выбивать из седла и уничтожать бегущего противника — в этом степной коннице не было равных во всем мире. Сейчас они рубили врага с упоением, ведомые не только воинским азартом, но и железным прагматизмом.

Они прекрасно знали закон: все, что они возьмут в бою прямо сейчас, никто у них отнять не посмеет. Государь Император мудро определил лишь налог на добычу — двадцать долей (пять процентов) от всего захваченного отходило казне. Остальное — твое.

И у донцов, и у степняков кузнечное дело развито было слабо из-за нехватки качественной руды, поэтому любой шведский клинок, выкованный из лучшей на тот момент эскольстунской стали, пистолет или прочная кираса были не просто трофеями. Это было целое состояние. Подарок судьбы, гарантия сытой жизни и высочайшего статуса по возвращении в родное кочевье или станицу. Шведская конница сейчас была для них ходячим золотом, и они собирали его, щедро расплачиваясь чужой кровью.

Когда шум резни сместился далеко за холмы, Голицын медленно повернул коня к своему заместителю.

— Генерал-лейтенант, готовьте войско к выступлению, — процедил фельдмаршал сухим, ледяным тоном, всем своим видом показывая, что ничего экстраординарного не произошло. — Сия баталия выиграна. Нынче же нужно наверстать время. Мы отстаем.

Но за этим фасадом скрывалась глубокая, почти детская обида. Матюшкин, единственный старший офицер, находившийся рядом, не снял треуголку, не склонил головы, не произнес льстивых речей и не поздравил главнокомандующего с «великой викторией». Эта холодная тишина подчиненного била по самолюбию Голицына больнее шведской пули, еще туже затягивая узел глухого конфликта между двумя военачальниками.

К вечеру тяжелая, неповоротливая машина русской армии пришла в движение.

На календаре значилось начало марта, но Финляндия не собиралась сдаваться весне. К закату ударил жестокий, пробирающий до костей мороз, намертво сковавший кровавую весеннюю распутицу поля боя. Снега за зиму навалило по колено, и теперь его наст зловеще искрился в багровых лучах уходящего солнца.

Армия выдвигалась тяжело. Потянулись бесконечные, темные на фоне снега колонны измотанной пехоты. Воздух наполнился скрипом сотен полозьев — тяжело груженные обозные сани и лафеты пушек с трудом пробивали себе колею в снежной целине. Лошади оступались, храпели, погонщики хрипло ругались, кутаясь в шубы.

Дыхание десятков тысяч людей и животных поднималось над походными колоннами сплошным сизым маревом, которое тут же таяло в ледяном сумеречном воздухе. Оставляя позади страшное поле, усеянное тысячами замерзающих трупов, войско упрямо вгрызалось в холодную, враждебную пустошь. Впереди, сквозь стылый финский лес, лежал путь север, чтобы обойти с боями с неподготовленной к войне шведской армией и выйти на Стокгольм, огибая Ботнический залив.

А в это время, за спинами военных, шли чиновники. В том числе и представители Тайной канцелярии. Финны читали, ну те из них, один на сотню, или даже меньше, кто умел читать по-шведски, читали вот такие листовки:

'Народ Суоми! Вы угнетались шведским сапогом многие десятилетия. Вас держали за людей второго сорта на вашей же родной земле. Мы пришли освободить вас. Под русским крылом, под покровительством Его Императорского Величества Петра Великого, мы обещаем вам незыблемые вольности, коих вы никогда не имели от Стокгольма!

Отныне ваша земля станет Великим Княжеством Финляндским. Мы обещаем, что шведский язык больше не будет выживать ваше родное слово. Вы получите право говорить, судить и писать в канцеляриях на вашем исконном языке Суоми! Никто не посягнет на вашу веру — святые лютеранские кирхи останутся неприкосновенны, а пасторы будут проповедовать без страха. Ваши сыновья больше не будут пушечным мясом для шведского короля, сгинувшим в польских болотах или немецких землях. Мы освобождаем вас от грабительских шведских военных податей — рекрутской и провиантской! Но вы сможете служить в русской армии, по желанию и за немалое жалование.

Ваши налоги пойдут только на обустройство ваших же городов и дорог. Шведские чиновники, дравшие с вас три шкуры, будут изгнаны, а править вами станут ваши же выборные люди в местных сеймах. Возьмите оружие! Ударьте в спину отступающим шведам, очистите свои леса от их гарнизонов, и вы обретете истинную Родину под надежным и щедрым щитом Российской Империи!'

— так начиналась листовка, одна из сотен тысяч, которые сейчас переводились в походных типографиях и тайно разбрасывались лазутчиками по всем приходам, хуторам и мызам финской земли.

Выборг.

7 марта 1725 года.

Я взял один из свежеотпечатанных листов, пахнущих свинцом и едкой типографской краской, пробежал глазами по рубленым финским словам и отложил в сторону.

Красиво. Убедительно. И главное — в это хотелось верить. Шведская администрация действительно относилась к финнам как к дикарям-провинциалам, выкачивая из них ресурсы для своих имперских амбиций. Дать им сейчас национальную гордость, свой язык в судах и школах, дать свободу вероисповедания — означало поджечь шведские тылы ярчайшим пламенем партизанской войны.

Но, раздавая эти щедрые посулы, я ни на секунду не забывал о том, чем обернулась подобная доброта в моей прошлой, «реальной» истории.

Александр I, присоединив Финляндию в 1809 году, дал им всё. Слишком много. Свою почту, свою полицию, свои внутренние таможенные кордоны, даже свою армию и валюту — финскую марку, которая была крепче рубля!

Романовы выпестовали государство в государстве. Итог? К началу двадцатого века Российская Империя получила под боком у столицы враждебную территорию. Финляндия стала инкубатором для русских революционеров, идеальным местом для контрабанды оружия и бомб. А потом — 1917 год, независимость, резня русских офицеров в Выборге, линия Маннергейма и тяжелейшая Зимняя война. И… сука… блокадный Ленинград.

Я встал со стула и нервно заходил в комнате. Присутствующий здесь, рядом, на обеде со мной, мой зять, Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский, провожал меня взглядом. Он явно не понимал, почему я вдруг сменил настроение.

— Все в порядке, мой друг, все в порядке, — сказал я, присаживаясь за стол и отрезая кусок мяса из стейка.

Но не так легко отказаться от мыслей, тем более, когда мы с Карлушей уже обсудили те обещания, что я даю народу суоми. И, нет. Второй раз на эти грабли Россия не наступит. Моя автономия для народа Суоми будет выглядеть как райские кущи, но состоять из стальных, невидимых капканов.

Я дам им культурную свободу. Пусть поют свои руны, пусть читают Библию на финском, пусть строят свои аккуратные кирхи и гордятся тем, что они не шведы. Я даже дам им местное самоуправление на уровне магистратов.

Но экономики своей у них не будет.

Чтобы не было сепаратизма, финский желудок и финский кошелек должны намертво срастись с Петербургом. Вся финская древесина, их корабельные сосны и деготь пойдут только на русские верфи, причем контракты будут составлены так, что главным покупателем станет казна. Я дам местным купцам и дворянчикам колоссальные льготы для торговли на внутреннем русском рынке. Пусть богатеют! Пусть строят особняки в Гельсингфорсе. Но пусть знают: если они захотят отколоться от Империи — они в ту же секунду станут нищими. Их товары в Европе никому не нужны, там своих шведов и норвежцев хватает.

Никакой отдельной армии. Только егерские батальоны территориальной обороны, вписанные в структуру русской армии, зависимые от наших пороховых заводов и нашей артиллерии. И… со службой вне финских земель. Офицерский корпус будет учиться в Петербурге, в одних кадетских корпусах с русскими дворянами. Я сделаю так, что для амбициозного финского юноши пределом мечтаний будет не местечковый сейм в Або, а эполеты гвардейского полковника или пост в Сенате Российской Империи.

Элиту нужно покупать. Сытая, интегрированная в общерусский рынок буржуазия сама перевешает любых националистов-сепаратистов, потому что революция мешает бизнесу.

А еще… есть у меня такое убеждение, что от слабого центра разбегутся даже такие окраины, что за пару дней обойти пешком можно, выйдя из столицы. А вот от сильного и такие окраины, до которых перекладными больше года добираться, не уйдут. Россия должна быть богатой и сильной. А еще и привлекательной, со своей идей, как «американская мечта».

И добиться такого можно.

Я не остался в Петербурге, предпочтя перенести ставку в Выборг. Этот суровый каменный город был идеальным ключом к Балтике — гораздо ближе к театру военных действий, хотя сама война уже давно откатилась далеко на север, в финские шхеры. Многие в свите шептались, что я поступаю неправильно: дескать, во время судьбоносных для Российской империи событий государь обязан находиться в столице, дабы лично вдохновлять гвардию и Сенат.

Но я считал эти дворцовые политесы абсолютной блажью. Выборг давал мне прямой контроль над логистикой галерного флота и курьерскими линиями. А в Стокгольм… В Стокгольм я съездить еще успею. Но только когда он станет русским протекторатом. Причем въехать в их столицу я планировал не как завоеватель, а как почетный гость — бок о бок с новым шведским королем.

Нет, глотать Швецию целиком я не собирался. На данный момент этот геополитический слон был нам не по зубам — подавимся, да еще и всю Европу против себя сплотим. Тем более что официально у нас полыхала война с Англией. И хотя вчера пришли надежные известия, что наша эскадра, идущая на Мадагаскар, благополучно покинула французский Брест и находится вне досягаемости британских крейсеров метрополии, расслабляться было нельзя. Меня ни на минуту не покидало чувство, что англичане попытаются нагнать конвой и устроить показательную акцию устрашения. Но если они рискнут — умоются кровью. Все корабли Мадагаскарской экспедиции были тайком обшиты дополнительными поясами прочности, а в крюйт-камерах лежали новые, чудовищные по разрушительной силе разрывные бомбы для тяжелых орудий. Британцев ждали очень неприятные сюрпризы.

Но мысли об океанских баталиях пришлось отложить. Только вчера по курьерской эстафете прибыли первые, еще весьма противоречивые реляции из-под Або, где Голицын перемалывал остатки шведской армии. Пора было разыгрывать политическую карту.

Я сидел в глубоком кресле перед жарко натопленным камином выборгской резиденции. Напротив меня, нервно теребя кружева камзола, сидел Карл Фридрих, герцог Гольштейн-Готторпский. Мой зять. «Карлуша».

— Что скажете, мой друг? — негромко спросил я, внимательно изучая его бледное лицо.

Да. Именно он. Единственный человек в Европе, имеющий безупречные, железобетонные притязания на шведскую корону. Карл был сыном Гедвиги Софии — старшей сестры покойного Карла XII. По всем законам престолонаследия именно он должен был сидеть в Стокгольме, а не эта гессенская выскочка Фредрик, муж младшей сестры, подмявший под себя Риксдаг. Или рикстаг все же больше подмял короля. Уже не так и важно. Теперь-то все будет по-другому.

На мой взгляд, посадить Карла на трон было решением изящным и абсолютно беспроигрышным. Он был полностью мой. С потрохами. Особенно после того, как мятеж гольштинской оппозиции был залит кровью и безжалостно задушен коваными сапогами русских драгун. Зависимость герцога от моей воли, моих штыков и моих денег стала абсолютной.

— Ваше Императорское Величество… — голос Карла дрогнул. — Но вы не считаете, что посылая меня сейчас в Стокгольм, вы обрекаете меня на верную гибель? Они растерзают меня! А заодно убьют и вашу дочь, Анну, и ребенка, которого она носит под сердцем!

В его глазах плескался неподдельный животный страх. Боялся ли я за дочь? Конечно. Я не был монстром. Но это не означало, что я позволю такому колоссальному династическому ресурсу пылиться в углу.

Я подался вперед, сцепив пальцы в замок: — Вы мыслите категориями рыцарских романов, Карл. Никто не пошлет вас одного на верную смерть. Вы придете туда не с пустыми руками. Вы придете за спинами тридцати тысяч моих штыков. Но для шведского Риксдага, измученного налогами, инфляцией и гессенским узурпатором, вы станете спасителем! Мы привезем им хлеб. Мы привезем им золото. Мы дадим им мир, о котором они воют уже десять лет. Вы даруете им прощение, а тех аристократов, кто попытается вякнуть…

Я не успел договорить. В тяжелую дубовую дверь кабинета трижды коротко ударили.

Я нахмурился. Шло время утренней корреспонденции. Но согласно жесткому, вбитому палками регламенту, который я лично утвердил для своей Ставки, дежурный адъютант имел право прервать мою аудиенцию лишь в одном случае: если депеша имела гриф наивысшей государственной важности. В противном случае бумаги ждали бы окончания завтрака.

Дверь приоткрылась. Вошедший офицер был бледен. Чеканя шаг, он подошел к столу и положил передо мной небольшой, ровно обрезанный лист плотной бумаги, пахнущий сургучом и дорожной гарью. Дешифровка.

Я взял лист. Глаза быстро пробежали по строчкам.

В кабинете повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. То, что было изложено на этом клочке бумаги, должно было в ту же секунду всколыхнуть всю Российскую Империю, от Петербурга до Урала. Сдвигались тектонические плиты мировой политики.

Я аккуратно положил лист на сукно стола. Лицо мое оставалось непроницаемым. Ни один мускул не дрогнул.

— На чем мы остановились, мой друг? — спокойным, будничным голосом, будто мне только что доложили о прибытии обоза с фуражом, спросил я у Карла.

Герцог вжался в кресло. Его трясло. Он кожей чувствовал витающее в воздухе напряжение.

— Ваше… Ваше Величество… Что-то случилось? Что-то важное? — сглотнув ком в горле, выдавил он.

Я чуть склонил голову набок, посмотрел на него ледяным, немигающим взглядом и позволил себе легкую, почти вежливую полуулыбку.

— Да сущие пустяки, Карл. Османская Империя начала выдвижение войск из-за Дуная. Султан только что официально объявил России джихад — священную войну всех мусульман. На нас идут двести тысяч янычар и крымчаков. Я же говорю, что сущие пустяки.

Я выдержал паузу, наслаждаясь тем, как краска окончательно покидает лицо моего гольштинского зятя, и добавил прежним ровным, ледяным тоном:

— Так вот, вернемся к делам шведской короны…

Стокгольм.

12 марта 1726 года.

Резиденция шведских королей, дворец Тре-Крунур, недавно по большей части сгорел, поэтому уже как полгода все необходимые мероприятия и балы проходили во дворце Врангеля.

Пока ещё король Швеции Фредерик I нервно теребил накрахмаленные белоснежные кружева своей рубахи, выступающей из-под щёгольского сюртука. Этот человек и раньше не отличался особым мужеством, решительностью, принципиальностью. А в ходе последних событий, когда немалое количество, в том числе и шведских офицеров, взирало на короля как на символ сопротивления, мужества, несгибаемости, монарх показывал в точности всё наоборот.

Так что те очаги сопротивления, действительно мужественные, которые смогли отстоять целые кварталы Стокгольма и принять круговую оборону, быстро затухали. Они ждали хоть какого-то воззвания от короля, не дождались.

Да и откровенно неожиданное мощнейшее оружие русских деморализовывало настолько сильно, что даже и тот шведский воинственный дух, у некоторых не уступающий смелости и решительности своих предков, и тот был сломлен.

Крайне трудно воевать, когда даже с расстояния в двести шагов от русских позиций ты уже можешь считаться потенциальным мертвецом. Эти русские штуцеры! Это что-то невообразимое. Это как стихия, с которой бороться невозможно.

Как можно бороться с наводнением? Или со штормом? Можно лишь только попробовать спастись от этих напастей, но никак их не предотвратить и не повернуть вспять. А как можно бороться с тем, что ты еще не помышляешь стрелять, а твоих товарищей уже убивают? И до врага, до русских, еще не менее двух минут шагать под бой барабанов. А бежать… так строй же развалится напрочь.

Так что через три дня все очаги сопротивления в Стокгольме и даже в пригородах столицы были ликвидированы. Началось всеобщее русское доминирование в столице шведского королевства.

Собравшиеся люди смотрели на Бориса Августовича Саксонского как на сущего дьявола, который словно бы неожиданно в самом центре Стокгольма вышел из своего адского подземелья, а силы небесного воинства, ведомые архангелами, просто не успели воспрепятствовать.

Вообще переговоры не состоялись раньше, пока у шведских элит, окруженных в правительственном квартале еще оставались надежды, что подойдут полки, дислоцированные неподалеку от столицы и вот они уже решат…

Не решили. Во-первых подходы этих сил не были согласованы и должным образом организованными. Бить разрозненные полки не составляло особого труда. Тем более, что кавалерия уже была отправлена на юг финских земель. А еще и пушки были захвачены десантом Саксонского, как и многие пороховые и вещевые склады.

Так что понадобилось время, как и череда поражений, чтобы все осознали… это конец истории шведского королевства, по крайней мере, в таком формате региональной сверхдержавы. Окончательный конец.

Саксонский сидел на стуле посреди относительно небольшого тронного зала дворца Врангеля. Это было принципиально, чтобы стул русского полководца был хотя бы на несколько дюймов, но выше, чем у шведского короля. Оскорбления были не только в этом.

Сам факт, что он сидел на стуле в присутствии говорил о многом. Ну и как он это делал… сложа ногу на ногу, с вызовом, надменно, взирая на Фредерика Первого.

Уже это отношение к переговорам показывало, что короля у Швеции либо не будет вовсе, либо он будет кем-то другим, а может быть, шведским королём станет русский царь.

Если вчера подобная мысль не просто пугала, а вызывала неконтролируемое негодование у большинства людей, то теперь подумали, что, может, не всё так плохо. Такова уж психология проигравших, которые строят ужасные картины своего будущего. Когда отступает на второй план держава, уже потому, что она кончилась. Но важнее становится личное. А что будет с поместьями? С заводами и мануфактурами?

Русский император, а теперь они старались думать о Петре Алексеевиче именно в таком формате, а не как о дикаре, оказался сильным, в конце концов, он победил сильнейшего короля Швеции Карла XII.

«Петр же великодушный?» — теплилась надежда у шведских элит. — «Он же всегда говорил о Швеции, как о примере, даже систему управления взял почти что полностью шведскую. Да, изменил ее в последний год. Но были же коллегии».

Ведь можно же и вполне себе жить неплохо, если русский, пусть одновременно ещё и шведский, монарх будет находиться где-то далеко от Швеции, пусть даже в Петербурге, от которого до шведской столицы несколько дней пути на корабле. А уже риксдаг сможет проводить ту политику, которая ему нужна.

Так что те, кто ещё вчера кричал, что необходима война с Россией, кто, по сути, эту войну и объявил, сейчас думали в абсолютно другом ключе, прикидывая, какие выгоды может получить Швеция от того, что она теперь станет нет, не вассалом России. На это как раз-таки пойти не хотели. А вот просто объединить две короны под единой головой Петра Алексеевича — это уже приемлемо. Бывало же такое в истории.

Вера… Перед самими переговорами, что показалось, как великая уступка, было объявлено, что вопросы веры рассматриваться не будут. Единственное, что если появятся православные общины будь где, то они гарантируются всеми вероятными соглашениями. Своего рода таким шагом Саксонский предотвращал возможную партизанскую войну. Она уже началась. Но вопрос же в масштабах. Если задеть веру, то в партизаны пойдут многие. А если дать возможность продолжать работать, то скоро бандитские группировки сойдут на нет.

Можно сказать, что в некотором роде царило уныние и отчаяние в тронном зале дворца Врангеля. Но это можно говорить только лишь с оговорками. Всё же определённо это царство уныния не было монолитным и унитарным. Явно же были территории с сепаратизмом, люди, которые пришли сюда с надеждой на общежитие с Россией.

— Я требую, чтобы русские войска покинули мою столицу! — после того как манжеты на рукавах были смяты, когда ноготь на одном из пальцев левой руки был сломан пальцами правой руки, выкрикнул шведский король.

Все смотрели на него, ждали хоть какой реакции. Дождались…

И насколько же это выглядело унизительно. Какая беспомощность, такая слабость, что его жена, Ульрика, которая отдала некогда шведскую корону своему мужу, поморщилась.

Женщина, в которой текла кровь сильнейших шведских королей. Сестра Карла XII, которому, как многие считали, лишь только немного не повезло. Да, ошибку совершил Карл, когда пошёл в Малороссию, рассчитывая, что от мала до велика малороссы будут поддерживать его, оказалось, что это не совсем так.

У этой женщины проступила слеза по щеке, которая поползла вниз, и она не успела среагировать, достать свой белоснежный, но не кружевной, а достаточно грубый мужской платок, лишь только пахнущий кёльнской водой. Слеза упала вниз.

Бессилие. Бессилие правящей династии что-либо изменить.

— Это всё, что может сказать бывший шведский король? — с явным издевательством, без каких-либо пиететов, спросил Саксонский.

Молодости, азарта в нём теперь было больше обычного. Он даже поймал себя на мысли, что обожаемая им, поистине любимая женщина Елизавета Петровна не приносила ему столько удовольствия, сколько победа над великой державой, чья армия еще недавно наводила ужас на Европу. Сейчас, когда он лично диктует условия шведскому королю. Когда он меняет этих королей. Мориц пребывал в эйфории.

В какой-то момент одна гамма эмоций, казалось бы, не связанная с мужским естеством, чуть ли не стала переходить в извращённую форму. Саксонский даже возбуждался на всё на это. Так что и нога положенная на другую ногу помогала скрыть начинавшийся конфуз.

Сейчас ему крайне сложно было взять себя в руки. Но благо, что была чёткая инструкция, которую он проговаривал Петру Ивановичу Скорнякову. И все вопросы, и даже сложные ситуации, которые могли бы возникнуть, они прорабатывали.

Но это не означало, что небольшую дерзость своей волей Борис Августович всё же не проявит.

Молчание повисло в тронном зале. Все смотрели на короля и понимали, насколько это унижение — иметь такого монарха. Нет, ему никто не запрещал и не видел в этом ничего плохого, когда Фредерик менял любовниц, пропадал постоянно в лесах в поисках белого оленя, или розового кабана, или зелёного зайца… а в России, в будущем, назвали бы такое «поймать белку». Пьянства было больше, чем охоты.

В конце концов, и Карл Двенадцатый, будущий ещё мальчишкой, только и занимался тем, что охотился да изучал оказавшуюся для него не особо интересной женскую анатомию. Этот малец, когда грозовые тучи сгустились над Швецией, взял себя в руки и показал такой гениальный полководческий талант… Так что нечто подобное, чудо, ждали и от нынешнего монарха. Ждали, хотя последняя надежда рухнула вот с этим вот выкриком обречённого, слабого и испуганного человека.

— Ну что, я понимаю, что диктовать волю мне. Если кто-то с этим не согласен, мы можем продолжить войну. Только не знаю, насколько вам приходят сведения, всё же вы в полной изоляции и не получали никаких сведений. Но русские войска уже спускаются с самой северной точки Ботнического залива и направляются к Стокгольму. И все те сражения, которые пытались дать ваши войска, все они были выиграны, — генерал-лейтенант русской армии театрально развёл руками и скорчил явно недипломатичную рожицу.

— Но позвольте, крепость Або вами не взята! — выкрикнул явно не по протоколу, хотя какие уж тут, нынешний маршал шведского парламента граф Юсиас Седельхельм.

Он, наверное, оставался единственной фигурой, которая хотя бы могла говорить и имела хоть какой-то политический вес в риксдаге после того, как был убит Горн.

На самом деле граф Седельхельм приложил огромное количество своего влияния, средств, даже собственного серебра, чтобы хоть как-то сплотить депутатов. А то и до гражданской войны недолго, точнее войны всех со всеми.

Борис Августович ещё удерживал достаточно долгую паузу, поедая глазами одного из трёх факторов, которые могли бы хоть какое-то участие и влияние на ситуацию иметь.

— А зачем нам крепость Або? Не вижу смысла никакого её разорять, учитывая то, что она и без того теперь станет одной из союзных России твердынь, — Саксонский сказал это таким тоном, как, наверное, ребёнку говорят разгадку самой простой загадки, когда тот всё не справляется со своей задачей.

В зале установилась тишина. Королева, как ещё один фактор возможного влияния на обстоятельства, молчала. Она использовала все свои внутренние резервы, старалась успокоиться. А что говорить? Выглядеть столь же жалко, как ее муж? Тот, кому она доверила королевство, хотя все равно приходилось немало решать вопросов, даже несмотря на то, что риксдаг забрал большинство рычагов власти.

— Все… будет вам. Итак… пока еще Ваше Величество, господа сенаторы. Мой тесть, Император Всероссийский Петр Алексеевич, пребывая в добром здравии и твердой памяти, поручил мне избавить шведский народ от тягот войны, которую вы, Ваше Величество, имели неосторожность спровоцировать. Лед Балтики покорился русскому штыку. Стокгольм — в наших руках. Кровопролитие бессмысленно. Остается покориться воле. Или война будет продолжена, города сожжены, третьим странам будет предоставлена возможность разбирать шведские земли, — жестко припечатал, как по читанному, на самом деле, заученному, Саксонский.

Граф Седерхильм понимал, что это конец, но не мог не попытаться сохранить лицо Риксдага:

— Светлейший князь, герцог, Риксдаг готов обсуждать контрибуции и новые границы. Мы можем созвать ассамблею…

— Нет! Здесь и сейчас! — Саксонский был категоричен. — Граф, вы путаете год. Это не 1721-й. Империя больше не торгуется за полоски земли в Карелии. Проблема не в территориях. Проблема в источнике постоянной агрессии. Император Петр считает, что правление Гессенского дома несет угрозу миру на Балтике.

Итак, первый фактор, кто мог бы противостоять воле Саксонского, король, растоптан. Второй — риксдаг, в растерянности, пытается что-либо изменить, вот только тщетно. Но был и третий фактор. В зале присутствовали послы в Швеции, правда только два. Французский и английский.

— Война ещё не закончена, пока английский флот не вошёл в Балтику, — всё же англичанин в очередной раз нарушил протокол, высказался.

Вообще, Стивен Поинтс был из тех людей, кто, казалось бы, никогда не поддаётся панике, всегда рассудителен и принимает ситуацию такой, какая она есть, стараясь выкрутиться как можно более выгодно для себя и для своей страны.

Человек с желтоватым лицом, с явным вторым подбородком, можно было бы сказать, что он страдает полнотой. Вот только никаких страданий по этому поводу не было у полномочного посла Великобритании в Швеции.

Всегда идеально напудренный парик. Недорогая неброская одежда, но идеально подходящая случаю, с определённым минимализмом, между тем из первоклассной шерсти.

Это был расчётливый человек. Но тот, который несколько растерялся. Ведь так вышло, что русский дикарь, варвар, этот несносный Шафиров, когда англичанин был под эмоциями, когда бурлил весь шведский парламент, вынудил-таки, поймал на элементарной логической ловушке английского посла, и тот признал, что Англия находится, дескать, в состоянии войны с Российской империей.

Теперь-то послу было всё ясно, зачем это было сделано. Россия готовила эту операцию за год, такие операции невозможно провернуть с бухты-барахты. А значит, весь тот спектакль, который разыграл Шафиров, также находящийся теперь в зале, сидящий на стуле, но скорее лишь только потому, что он не мог стоять, будучи если не покалеченным, то изрядно потрёпанным от шведских цивилизованных пыток.

— Скажите, господин Поинтс, а как должна реагировать Россия и мой император на хоть какие-то слова, сказанные человеком воюющей стороны? — спросил Саксонский, потом он перевел взгляд на русскую делегацию, в большей степени на Шафирова. — У меня есть свидетель, который слышал объявление войны со стороны английского посла России. И сейчас только личное обращение короля Великобритании может изменить отношения между нашими странами.

Шафиров усталым взглядом посмотрел на этого молодого выскочку, зятя русского императора. А ведь эти переговоры, упиваясь властью, должен был вести именно он. Заслужил своими пытками сперва в турецком плену, а теперь ещё и в шведском.

Однако у Шафирова в подобном состоянии ничего бы не получилось сносного. Не может человек вот так изящно макать мордой в грязь цивилизованных европейцев, когда у него у самого оба глаза заплывшие, рёбра поломаны, голова и в целом такая смертельная усталость, что даже сейчас он готов был уснуть на своём стуле, несмотря на боль и на то, что происходят вокруг судьбоносные для всей Европы события.

— Англия не воюет с Россией. Англия принуждает Россию к достойному миру, — спокойно и, казалось бы, рассудительно сказал англичанин.

Саксонского распирало сказать, что для того, чтобы английские корабли вошли в Балтийское море, им ещё нужно было пройти датские проливы. Ну а то, что Дания сейчас захочет хоть какой-то свой кусок земли оттяпать у Швеции, — это факт.

— Начнём с того, господин англичанин, что вы не совсем понимаете или просто пытаетесь сделать хорошую мину при плохой игре, чем же вам всё же грозит эта ситуация и война с Россией. Напомнить ли вам про то, что Англия зависит в какой-то степени, но уж явно не в малой, от поставок из Швеции, да и России тоже. Но если с русскими поставками вы уже смирились, что их нет или почти нет, хотя каким-то странным образом русская парусина и пенька всё же оказываются в вашей стране, то, когда прекратятся поставки из Швеции, что будет представлять из себя английский флот через, так скажем, шесть-семь лет?

Опять приходилось сдерживать и ещё объединение датского, шведского и русского флотов, которые уж точно могут показать такие зубы англичанам, что те кровью умоются.

А ведь ещё не стоит сбрасывать со счетов и Голландию, которая наверняка не так чтобы верная союзница Англии. Наверняка же она и захочет под шумок англичан, которым на пятки наступают голландским морским и колониальным делам.

— Своими словами, господин командующий русским корпусом, вы ставите под серьёзную угрозу отношения Англии и России. Не думаю, что головокружение от побед — это самое то, что вам сейчас придётся впору.

Пикировка с англичанином продолжалась. И уже Пётр Иванович Скорняков сверлил взглядом Саксонского, который явно переусердствовал. Плодить проблемы.

Однако некоторые оскорбления прозвучали со стороны английского посла. Можно было бы подобрать совершенно другие слова относительно того, кем именно является сейчас Борис Августович Саксонский.

— Считаю, что все прения должны закончиться. И нынче я зачитаю волю императора Российской империи. Сразу могу сказать, что Ништадтского мира больше не будет. И то, что Швеция объявила России войну, и только после этого начались боевые действия, не оставляет никаких шансов для европейской дипломатии обвинить Россию в вероломстве. Посему любые подобные изречения будут считаться недружественным актом по отношению к России, и Российская империя оставляет за собой право отвечать на подобные необоснованные лживые выпады как на дипломатическом поле, так и при помощи своего оружия. Поверьте, сил и средств для того, чтобы мы ответили на любую угрозу, у России сейчас предостаточно, — зачитал слова с бумажки на чистом, как родном, французском языке генерал-лейтенант Борис Августович Саксонский.

Он ещё не знал, что на самом деле он уже не генерал-лейтенант, а самый что ни на есть фельдмаршал Российской империи. Своего рода икона и человек, которого будут превозносить за его таланты и в России, и, исходя из того, что уже свершилось, в Европе никак не смогут проигнорировать таланты молодого, но подающего надежды полководца.

— Ну все… вот документ отречения. Моя канцелярия даже потрудилась и составила его, — сказал Борис Августович Саксонский.

Стокгольм.

12 марта 1726 года.

Тяжелые дубовые часы в углу тронного зала дворца Врангеля отбивали время с глухим, почти погребальным ритмом. Воздух в резиденции шведских королей промерз, пах сгоревшим воском, мокрой шерстью и ружейной смазкой. Вдоль стен, словно бронзовые изваяния, застыли гренадеры лейб-гвардии Преображенского полка. Свет пасмурного стокгольмского дня скользил по их высоким суконным митрам с медными бляхами, играл на полированных штыках, примкнутых к тяжелым фузеям, и тонул в густом зеленом сукне мундиров.

Граф Шарль Луи де Кастежа, французский посланник, стоял в глубокой тени гобелена, изображавшего давно забытую победу Густава Адольфа II, славного героя-короля, возвысившего Швецию до небывалых высок. До тех высот, с которых сейчас падать было слишком болезненно, чтобы иметь силы скрыть свои эмоции.

Французскому послу так же передалось это отчаяние, крик беспомощности. Он представлял, что такое может случиться с его благословенной Францией… нет, не может, но все же… и ужас застыл на лице посла. Он молчал, стиснув тонкие пальцы на набалдашнике трости.

В кармане его расшитого золотом камзола лежал зашифрованный пакет из Версаля — инструкции от кардинала Флери. Предписания были категоричны: «В отношении России надлежит выражаться сколь возможно умеренно».

Во Франции еще не осознали до конца масштабов катастрофы. Никто в просвещенной Европе не мог предвидеть того, что произошло между Россией и Швецией. Две недели. Ровно четырнадцать дней потребовалось русским железным каткам, чтобы раздавить шведскую армию, смять береговые батареи и войти в Стокгольм.

Но Версаль умел складывать два и два. Кастежа вспомнил срочную депешу от французского посла в Петербурге, де Кампредона, которого русские почему-то упорно называли Кардиманом. Тот предупреждал о чудовищной, небывалой мобилизации петровской военной машины. Видеть эти зеленые полки — дисциплинированные, сытые, не знающие преград — где-нибудь на берегах Рейна французам совершенно не улыбалось. еще европейская война обязательно состоится. И так получалось, что Россия теперь — та страна, та тяжелая гиря, которая если уж упадет на одну чашу весов, то с уверенности перевесит другую

Поэтому граф де Кастежа превратился в изящную статую, молча и отстраненно принимая происходящее. Он присутствовал при похоронах империи. Пусть Швеция и называлась королевством, но по факту же, почти что империя, ее эмбрион, нынче погибающий.

В центре зала, за инкрустированным ломберным столиком, служившим сейчас подставкой для роковой бумаги, сидел король Фредрик I. Уроженец Гессен-Касселя казался постаревшим на десять лет. Его пудреный аллонж растрепался, шейный платок из валансьенских кружев сбился набок.

Напротив него возвышался князь, хотя в здешних местах тутовалование было «герцог», Борис Августович Саксонский. На русском военачальнике был темно-вишневый бархатный кафтан, из-под которого тускло поблескивала кираса, а через плечо тянулась голубая лента ордена Святого Андрея Первозванного.

Зять русского императора положил на стол плотный лист пергамента с тяжелой сургучной печатью. Акт отречения.

Фредрик отшатнулся от документа, словно от ядовитой гадюки. Его пухлые щеки пошли красными пятнами. Он сжал кулаки, ударив по подлокотникам кресла.

— Вы… вы не смеете! — голос короля дал петуха, сорвавшись на фальцет. — Вы не смеете низлагать помазанников Божьих! Это попрание всех законов просвещенного мира!

Сидевшая по правую руку от него королева Ульрика Элеонора даже не вздрогнула. Сестра великого Карла XII, последняя из династии Пфальц-Цвейбрюккен на троне, сидела безупречно прямо в своем глухом черном платье. Ее лицо напоминало мраморную маску. Она медленно повернула голову к мужу. В ее глазах плескалось ледяное презрение женщины, отдавшей власть слабому мужчине и потерявшей из-за этого всё. Но еще одна слеза, вдогонку той, что уже скатилась по щеке, устремилась к шее женщины. Шее, которую, казалось, сдавливала удавка.

— Корону вам дал Риксдаг, Фредрик, — холодно, чеканя каждое слово, бросила Ульрика Элеонора. Звук ее голоса в звенящей тишине зала казался ударом хлыста. — И Риксдаг может ее забрать, если на площадях Стокгольма стоят русские пушки.

Чуть поодаль, нервно протирая стекла очков батистовым платком, стоял барон Юсиас Седерхильм. Один из умнейших людей королевства, опытный дипломат, он сейчас выглядел глубоким стариком. Барон наклонился над столом, вчитываясь во второй пункт документа, и лицо его стремительно теряло краски, становясь под цвет пергамента.

— Герцог… — голос Седерхильма дрогнул. — Вы требуете, чтобы до совершеннолетия законного наследника… или до новых выборов… вся полнота власти перешла к Временному Государственному Совету? Но состав Совета… — барон вскинул глаза на русского посланника. — Здесь указаны лица, известные своими глубокими, нескрываемыми симпатиями к Петербургу! Тут русские! Это же конец нашему суверенитету!

— Вы проницательны, граф. Но это лишь название оккупационной власти. Скоро к вам прибудет король, — губы князя Бориса тронула вежливая, но абсолютно лишенная тепла улыбка хищника. — Мы в Петербурге называем это гарантиями стабильности. Россия берет Шведское королевство под свой военный и политический протекторат. Да, именно так. Мы гарантируем неприкосновенность ваших законов, веры и частной собственности. Вы сохраните свои сословия и свои риксдалеры. Но внешняя политика Швеции, граф, отныне пишется в Петербурге.

— Кто же новый король? Не кукла же вашего императора этот… Карл Фридрих Гольштинский?

— Опасно так говорить о новом монархе, — зло прошипел Саксонский.

Потом он сделал шаг к столу, нависая над съежившимся Фредриком, и пододвинул к нему серебряную чернильницу.

— Подписывайте, Ваше Величество. У меня недвусмысленный приказ: стоять здесь до тех пор, пока чернила не высохнут на этой бумаге, или пока мои гренадеры не начнут замерзать. — Борис Августович скосил глаза на шеренгу двухметровых гигантов с примкнутыми штыками. — А они, поверьте мне на слово, предпочитают греться во дворцах. Не вынуждайте их разводить костры из этой прекрасной мебели.

Фредрик тяжело задышал. Его трясущаяся рука с перстнем потянулась к гусиному перу. Он взял его, обмакнул в чернила. Перо зависло над бумагой. Острие дрожало, с него вот-вот должна была сорваться черная капля.

И в этот момент тяжелые створки дубовых дверей с грохотом распахнулись. Двое русских гвардейцев, стоявших на часах, отлетели в стороны — не потому, что были слабы, а от неожиданности натиска. В зал, тяжело ступая ботфортами, оставляя на паркете грязные следы от талого снега и крови, ворвался фельдмаршал граф Карл Густав Дюкер.

Старый каролинец, герой сотен битв, раненый под Полтавой и Штральзундом, выглядел страшно. Его знаменитый синий мундир был разорван на плече, обнажая наскоро перевязанную, сочащуюся кровью рану. Лицо, исполосованное старыми шрамами, почернело от пороховой гари, седые волосы выбились из-под сбитой треуголки.

Дюкер с ходу оценил мизансцену: сгорбленного короля, перо, пергамент и спокойного русского князя. Из груди фельдмаршала вырвался хриплый звериный рык. Прежде чем охрана успела перехватить его, старик сделал три невероятно быстрых прыжка, преодолев расстояние до центра зала. Гренадеры лязгнули затворами фузей, но Дюкер не обращал внимания на оружие. Он с размаху ударил тяжелым сапогом с медной шпорой по изящной ножке ломберного столика.

Дерево жалобно хрустнуло. Столик подлетел вверх, переворачиваясь. Серебряная чернильница описала в воздухе дугу, щедро брызнув густыми черными каплями на лицо Фредрика, на платье королевы и на сапоги Бориса. Акт отречения заскользил по полу.

— Не сметь! — проревел Дюкер так, что задрожали хрустальные подвески на люстрах. Он навис над испуганным Фредриком, тяжело дыша, брызгая слюной. — Вы не отдадите им Швецию росчерком пера! Только через мою кровь! Карл Двенадцатый смотрит на вас, трус! Валгаллы на вас нет!

— Взять его, — тихо, даже не повысив голоса, скомандовал князь Саксонский.

Четверо преображенцев вмиг скрутили яростно отбивающегося фельдмаршала. Дюкер хрипел, сыпал проклятиями, пытаясь вырваться из стальных рук гвардейцев, но его прижали к стене, приставив к груди холодное лезвие штыка. Борис достал кружевной платок и брезгливо стер каплю чернил с обшлага своего кафтана.

— Какая экспрессия, — холодно процедил он. — Жаль, что ваша храбрость, господин фельдмаршал, проснулась только сейчас, а не две недели назад под Уппсалой. Там же перемололи ваши полки, который вы так бессмысленно посылали, словно бы подыгрывая нам, в порядке очереди на разгром. Поднимите стол. Имейте честь проигрывать.

Гвардейцы быстро поставили искалеченный столик на место, водрузив сверху пергамент. Бумага чудом осталась чистой. Другой гвардеец молча, с пугающей расторопностью, подал новую чернильницу из походного набора и свежее перо.

Драма была окончена. Высшая точка сопротивления разбилась о безжалостную дисциплину победителей. Дюкер, глядя на это из-под штыков, вдруг перестал вырываться. Он обмяк, и из его единственного зрячего глаза по пороховой копоти покатилась блестящая дорожка слезы.

Фредрик I был полностью сломлен. Истерика Дюкера высосала из него остатки воли. Король взял новое перо. Его плечи тряслись в беззвучных рыданиях. Крупные слезы капали из его глаз прямо на сукно стола, смешиваясь со свежими чернильными пятнами. Он прижал перо к бумаге и торопливо, коряво вывел: «Fredrik RS».

Раздался сухой, царапающий звук.

Ульрика Элеонора смотрела на подпись мужа. Ее спина оставалась такой же прямой, но нижняя губа предательски дрогнула. Она медленно закрыла глаза, и из-под ее густых ресниц выкатились две тяжелые, горькие капли. Она плакала не о муже, которого никогда по-настоящему не любила. Она оплакивала империю, великую Швецию, погибшую в этот промозглый зимний день под скрип гусиного пера.

Борис Саксонский подождал ровно минуту. Затем он аккуратно взял документ за края, подул на влажные чернила и свернул пергамент.

— Мудрое решение, Ваше Величество, — негромко произнес русский посланник, и в тишине зала его голос прозвучал как удар колокола. — История не забудет вашей жертвы во имя сохранения нации. А теперь… попрошу вас освободить дворец. К вечеру здесь будут расквартированы офицеры Ингерманландского полка.

Французский посол Кастежа в тени гобелена бесшумно перевел дыхание. Карты Европы только что перетасовали, и козыри оказались в руках Петербурга.

Копенгаген

17 марта 1725 года

Король Датского королевства Фредерик IV ходил из угла в угол просторного кабинета, где он обычно давал аудиенции наиболее важным сановникам Датского королевства и редко — иностранным послам.

Однако Алексей Петрович Бестужев, на днях прибывший в Копенгаген в качестве полномочного посла и представителя российского императора Петра Великого, был как раз тем редким гостем, полный официоз с которым был даже невыгоден датскому королю.

— Господин посланник, Биезстужьев! Это триумф! Передайте моему брату, императору Петру, мои самые горячие поздравления! Мориц Саксонский совершил чудо! И не скажешь, что он сын Августа Польского Как верный союзник, Дания не может остаться в стороне. Я уже отдал приказ. Шесть полков датской инфантерии и кавалерия готовы пересечь Эресунн и высадиться в Сконе. Мы поможем вам добить шведскую гадину и обеспечим порядок на юге их страны! — распылялся шведский король.

Алексей Петрович — прирожденный дипломат. Хитрец, каких еще поискать, под стать своему начальнику, Андрею Ивановичу Остерману. И король этого не понял, так что сильно расслабился.

Фредерик IV, по его мнению, не беспочвенно рассчитывал на то, что Сконе, как он считал, исконная территория Дании, теперь-то уж точно войдёт в состав Датского королевства.

— Я рад приветствовать полномочного посла моего брата, верного союзника Датского королевства, русского императора, — сказал датский король, в какой-то момент остановившись и впялив взгляд в стоящего безмятежного Алексея Петровича Бестужева.

— Мой император ценит дружбу с Данией и будет весьма удовлетворён тем, что наши недоразумения, связанные с Гольштейном, Датское королевство посчитало несущественными, — сказал Бестужев.

Датский король проглотил ком в горле. Действительно, то, что сейчас русские драгунские полки, по сути, и удерживают власть в Гольштинии, — это та оскомина, которая не давала спокойно спать всей датской элите.

В конце концов, с этим герцогством есть очень серьёзный спор, решить который было весьма просто, когда маленькое Гольштинское герцогство было практически один на один с Данией, но теперь есть немало вопросов, когда оно стало, по сути, вассалом Российской империи.

Что на её южных рубежах русские войска триколором. И уже были подписаны тайные соглашения между Данией и Англией, что датчане беспрепятственно пропустят английские корабли в Балтийское море.

— Господин посол, вы же прекрасно понимаете, что мы можем подписать все объявленные вещи, союзный договор с Россией, но, конечно же, Шлезвиг остаётся у Дании. С другой стороны, вы не можете не понимать, что они имеют свои счёты со Швецией и незамедлительно готовят полки для того, чтобы занять Сконе.

Король подошёл к большой карте, разложенной на изящном, во французской манере, столе. Он мысленно облизнулся на те южные шведские территории, которые так давно хотели взять под контроль датчане. И участие Дании в Северной войне, позорное краткосрочное участие, было призвано лишь только содействовать подобному.

Теперь же датский король вспомнил, что он вроде бы как и подписывал союзное соглашение, хотя скорее это был не договор на бумаге, а устные договорённости.

— Я думаю, господин посол, что нам пора бы очертить линии, на которых остановится русская армия, а где будут датские войска, — скороговоркой, словно бы вопрос уже обсуждался не один час, сказал датский король.

Он улыбнулся Бестужеву. Показал на бокал вина, стоящий на небольшом изящном круглом столике на тонких гнутых ножках.

— Ваше Величество. Мой Император безмерно ценит вашу союзническую готовность, — голос Бестужева елейный, но глаза ледяные.

Король остановился, сморщился. Еще бы руками замахал, умоляя не говорить неприятные вещи.

— Однако вынужден вас расстроить. Приказы вашим полкам придется отменить, — словно между делом сказал Бестужев.

Фредерик IV остановился. Он недоуменно посмотрел на своего собеседника:

— Что вы сказали? Мне не послышалось, что вы мне посмели указывать?

— Нисколько, ваше величество. Но в рамках союзнических отношений, вы же не можете начать войну с Россией. А все шведские земли нынче — русские, пока не будет приняты иные решения. И мы справимся с контролем этих территорий.

— Нагло… — сказал опешивший Фредерик.

— Государь Император Петр Алексеевич повелел передать следующее. Швеция более не является врагом Российской империи. Согласно подписанному акту…

— Вы успели уже что-то подписать? — недоуменно спросил король.

— Разве же есть у Швеции варианты не сделать этого? Акт подобный — это же подарок от России побежденному. Но позвольте зачитаю далее…

Фредерик манерно махнул рукой. Он решил словно бы начать сначала разговор.

— А чего же вы не угощаетесь? Поверьте, вино вполне сносное. Не думаю, что в России вы сможете насладиться вкусом настоящего вина, — сказал король.

— Не знал, что в Дании растут замечательные виноградники, которые могут давать великолепное вино, — щёлкнул по носу короля Бестужев.

Фредерику Четвёртому, конечно же, это не понравилось. Он вовсе считал, что, если принимает в этом своём кабинете, доступ к которому имеет крайне ограниченный круг лиц, русского посла, то уже Бестужев должен быть неимоверно счастлив. Но видел, что это не совсем так.

Фредерик Четвёртый напрягся. Не то чтобы он был изощрённым дипломатом, для этих нужд тут не хватало людей, которых и нужно было скорее привлекать к разговору с Бестужевым, но Фредерик IV хотел сам оказаться тем человеком, который получит свою порцию героизма от общественности, когда решит территориальные вопросы Дании. Но, по всей видимости, не так всё просто.

— Итак, господин, мы собираемся с вами чертить линии? — уже несколько теряя терпение, сказал датский король.

— Нет, Ваше Величество, линии чертить мы не будем. Его Императорское Величество Пётр Великий передаёт вам своё послание, которое, если вы позволите, прямо сейчас зачитаю.

Напряжение в кабинете стало практически осязаемым. Догадки датского короля, его страхи, по всей видимости, оправдывались.

— Шведское государство находится под личным протекторатом Российской Империи. Любое иностранное вторжение на территорию Швеции, — Бестужев замолчал, глядя прямо в глаза датскому королю, выдержал паузу и, когда датский король уже набирал воздух, чтобы выдать тираду, продолжил: — Будет расцениваться Петербургом как объявление войны России'.

У короля Дании, казалось, что отвалиться челюсть, так он разинул рот в безмолвном возмущении. Немая сцена.

После того как Бестужев прочитал послание русского императора, настроение Фредерика IV резко изменилось. Его только что ещё бывшее добродушным, даже заискивающим лицо исходило гримасой злости.

— Россия по отношению к Дании ведёт себя не как союзница. Боюсь, как бы мой венценосный брат, русский император, не совершил очень большую ошибку, — решительно, смотря на Бестужева уже чуть ли не как на врага, сказал датский король.

— Ваше Величество, но мы же не хотим конфронтации. И Дания уже сделала недружественный шаг по отношению к Российской империи, — чётко, не показывая того, что на самом деле он действительно переживает, сказал Бестужев.

Да, политика, которую проводит русский император сейчас, по сути, политика несоглашательства, чуть ли не конфронтации с северными странами, претила вице-канцлеру.

Он спал и видел Россию как союзницу Англии, да и явно не находящуюся в конфликте со Швецией. Южные дела Алексея Петровича волновали в меньшей степени, чем север Европы.

Однако он ничего не мог с этим поделать и понимал, что не попал под колесо репрессий, которые развернулись год назад, лишь только по одной причине: смог вовремя уловить текущий момент и изменения в характере и политике Петра Алексеевича.

Пауза затягивалась. Датский король думал о том, что может быть известно русским. И приходил к выводу, даже не используя знания своих советников, что русские знают о тайных договорённостях Дании и Англии, которые случились буквально этой зимой.

Датский король поморщился. Конечно, ему не нравилось находиться между двух огней, а порой даже и посередине бушующего пламени вокруг. Порой он даже проклинал то географическое положение Дании, которое сложилось.

Датские проливы — это ведь ничто иное, как ворота, или даже точнее сказать, калитка в Балтийское море. И выходило таким образом, что Дания словно бы швейцар, лакей, который должен либо открывать эту калитку кому-то, либо её закрывать.

И если уж идёт такая европейская конфронтация, причиной которой является активность России, то кому эту калитку ни открой или же кому её ни закрой, всё равно Дания в проигрыше.

— Датское королевство — суверенное государство, и мы придерживаемся тех принципов, что вход в Балтийское море не должен быть закрыт ни для кого, — после долгой паузы сказал датский король.

— Мой император услышал вас. И я уверен, что он посчитает это недружественным шагом по отношению к России. С другой же стороны, русский флот может подойти к датским проливам и совместно с датским флотом не пустить в Балтийское море английский.

— Это слишком опасное решение, чтобы его принимать здесь и сейчас, — начал открещиваться Фредерик.

Он уже решил, что переадресует русского посла своим сановникам, чтобы те, как они это умеют делать, кружили русского дипломата так можно дольше.

— Но… Сконе! Это наши исконные земли! Петр обещал… — словно бы голосом обиженного ребенка сказал король.

— Государь-император Петр Алексеевич обещал, что Дания не будет атакована шведами. Мы это обещание сдержали. Балтийское море, Ваше Величество, отныне — внутреннее озеро Российской Империи. Но мы и морем делиться можем. Мы, Россия, уже поймала этого волка. Не нужно пытаться отрезать от него куски, пока наш сапог стоит на его горле. Охота окончена, — сказал русский посол.

— Это давление на меня. Напомнить, что Дания может сделать с русским флотом? Запереть его?

— И Россия уже учитывает это, начиная разрабатывать альтернативу. Мы станем проводить свои корабли по Гольштинии. И реки там есть и ресурсы для каналов найдутся. Дорого, непрактично. Но Дания никогда больше не станет угрожать России. Ну а когда еще и вопрос Шлезвига…

— Молчать! — закричал король.

Да так, что в дверь вломились два дюжих гренадера. Фредрик Четвертый махнул им рукой, повелевая скрыться.

— Ваше Величество, мой император просит скорого ответа. До того, как начнётся полноценная навигация в Балтийском море. Если ответа не последует от вас, мы будем вынуждены искать его в других местах. Но не сочтите за дерзость, ибо я лишь только озвучиваю очевидное, но вопрос со Шлезвигом пока ещё открытый.

— Вы угрожаете мне войной?

— Она возможна. Но Россия предпочитает мирное соглашение. И даже союз. Вам останется Шлезвиг, но вы не влезаете в дела Швеции и пропускаете русские торговые и военные корабли без каких-либо препятствий, досмотров. Балтийское море объявляется внутренним морем Дании, России и Пруссии.

Король впился вновь, но уже не таким злобным взглядом в Бестужева.

— Мне нужно подумать, — сказал он.

Бестужев ушел, а датский король так и остался стоять над картой, осознавая, что эпоха европейского баланса сил только что рухнула, и над севером Европы… а вот тут было и не понять. То ли взошло солнце русское; то ли, напротив, наступает кромешная тьма… тоже русская.

Петербург

26 марта 1726 года

Аляска.

1–13 апреля 1726 года.

— Если хоть одна собака со страху спустит курок, клянусь Андреевским флагом, я сам пристрелю мерзавца из этого самого пистолета! — прошипел сквозь зубы адмирал Витус Беринг, поигрывая тяжелым, богато инкрустированным кавалерийским «лепажем».

Государь лично такой подарил. Так что и по делу и без оного, но Беринг демонстрировал подарок Петра. Тем более, на корабле с одноименным названием.

К фрегату «Пётр Великий» — гордости новоиспеченной тихоокеанской эскадры, первому двадцатичетырехпушечному кораблю такого класса, срубленному из сырой, но крепкой охотской лиственницы, — стремительно приближалась флотилия. Следом за флагманом на океанской зыби мерно покачивались два юрких пакетбота, «Юнона» и «Аврора», чьи снасти натужно скрипели под порывами холодного норд-веста. В воздухе густо пахло дегтем, пенькой, немытыми матросскими телами и совершенно новым, пьянящим запахом близкой земли — ароматом хвои.

Но это могло только казаться. До берега, сплошь каменистого, было может только чуть меньше полверсты. И ветер был с моря, запахи высоченных хвойных деревьев, которые плотно поросли чуть вдали от берега, не могли доносится до русских кораблей.

Да и не было времени, как и интереса нюхать, все взгляды сейчас были прикованы к воде. К русским кораблям устремились люди настолько диковинного, пугающего вида, что у измотанных долгим переходом матросов, сжимавших в руках тяжелые кремневые фузеи, то и дело дрожали пальцы.

Медные полки мушкетов были откинуты, затравки насыпаны — люди балансировали на грани паники, готовые в любой миг открыть беглый огонь по этим то ли людям, то ли выползшим из пучины морской диким полузверям. Крашенным… Да люди ли это?

Пришельцы сидели в узких, обтянутых полупрозрачной моржовой кожей байдарках и долбленых каноэ. На Руси и нынче похожие можно было встретить, а греки подобные долбленки-однодеревки называли некогда моноксилы. И такие лодки были единственным, что хоть как-то было понятно для исследователей.

Люди… ну или нелюди, не все определились в том, что видели, были облачены в странные рубахи, сшитые, казалось, из рыбьей чешуи или кишок морских животных — камлейки, блестевшие от брызг зеленоватым болотным цветом. Головы иных венчали деревянные шлемы-забрала, украшенные сивучьими усами, а лица скрывались под устрашающей боевой раскраской. Некоторых защищали нелепые на первый взгляд, но массивные куяки из сплетенных деревянных дощечек, делавшие их похожими на неповоротливых крабов.

Страх и ужас… дрожащие пальцы на спусковом крючке новейших, насколько это было только возможно за тысячи верст от Петербурга, ружьях. Озадаченные лица русских, ну или служащих России, людей. Что делать? Вот-вот эти существа приблизятся к кораблям. Но до сих пор не прозвучала даже команда готовить корабельную бомбардию к бою.

И ведь со всеми членами команды — от последнего юнги до старших офицеров — еще в Охотске проводилась долгая разъяснительная, просветительская работа. Каждому втолковывали, кто такие алеуты, а кто такие тлинкиты (которых в инструкциях предписывалось для простоты именовать «колошами»).

Сам Витус Беринг, старый морской волк, до конца не понимал, откуда у государя императора в далеком Петербурге могли взяться настолько дьявольски точные, вплоть до узоров на веслах, сведения об этих дикарях. Но раз уж самодержец, снабдивший экспедицию картами невиданной точности, предоставил такие подробные этнографические описания, то не верить им теперь не было никакого смысла.

И вот прямо сейчас изумленные русские мореплаватели — пусть даже добрая четверть из них носила немецкие, голландские и шведские фамилии, с трудом изъясняясь по-русски, — имели возможность воочию убедиться, что император не лгал ни в едином слове.

— Ваше высокопревосходительство! — голос Василия Прончищева, капитана «Петра Великого», сорвался на восторженный хрип. Он опустил тяжелую медную подзорную трубу, и в его впалых от недосыпа глазах вспыхнул фанатичный огонь. — Но ведь это берег Америки! Адмирал, мы сделали это! Мы, черт возьми, достигли Америки! Она тут!

Прончищев, в своем поношенном, покрытом пятнами соли зеленом мундире с потускневшим офицерским знаком на груди, дрожал. Еще день назад казавшийся исключительно сосредоточенным, сухим и порою хмурым службистом, до мелочей понимающим всю великую ответственность за передовой фрегат, вверенный ему в столь молодом возрасте, сегодня капитан радовался, словно ребенок, получивший заветную игрушку.

И не он один поддался этому опьяняющему чувству триумфа. Капитан пакетбота «Юнона», Семен Челюскин, стоя на шканцах своего судна, и вовсе вел себя как капризное, раздосадованное дитя.

Когда с флагмана просигналили флажками категорический приказ «на берег не сходить, держать крюйт-камеры наготове», Челюскин от злости едва не сломал о колено подзорную трубу. Он до побеления костяшек вцепился в деревянный поручень фальшборта, вглядываясь в кромку леса. Ему, измученному качкой и цингой, так дьявольски сильно хотелось стать первым офицером русского флота, чей сапог попирал бы твердую американскую землю!

Между тем разукрашенные в какой-то болотный цвет, облаченные словно бы в рыбью чешую люди на долбленых лодках и легких кожаных байдарках все ближе подходили к русским кораблям, тяжело покачивающимся на якорных канатах у самого американского континента.

С борта «Петра Великого» сквозь клубящийся утренний туман открывался вид, от которого захватывало дух. Суровая, дикая мощь неведомой земли давила на психику: исполинские вековые ели и кедры подступали к самой воде, черные скалы щетинились над прибоем, а воздух был густым, влажным, пахнущим хвоей, прелой древесиной и сырыми водорослями.

«Тут можно было бы времянки-пакетботы строить,» — думал Беринг, уже приняв решение… никакого решения не принимать.

Не спугнуть бы местных аборигенов.

— Первый контакт, свидание с алеутами ли, али с колошами, нужно, чтобы было мирным. Они — люди, земля их. Они как… чухонцы. Все — Россия, но внутри ее народы разные живут. Медленно всех русскими делать нужно, не насильем, — говорил государь-император, отправляя Беринга в экспедицию. — Ну а случится насилье, так отвечать жестко, дабы более не повадно было.

Дикари приближались. Теперь, когда они подошли на расстояние пистолетного выстрела, матросы, перевесившись через деревянные планшири, могли разглядеть их во всех деталях. Их лодки, обтянутые полупрозрачной кожей морских животных сквозь тонкий килевой каркас, скользили по серой волне почти бесшумно.

Сами туземцы оказались одеты в камлейки — непромокаемые длинные рубахи с капюшонами, искусно сшитые из моржовых кишок и сивучьих горлей. Намокшие от морских брызг, эти одежды действительно блестели на тусклом солнце, делая людей похожими на гигантских двуногих рыб.

Лица сидевших на веслах мужчин были густо измазаны охрой и сажей. У некоторых из нижних губ торчали жутковатые костяные втулки — лабреты, отчего казалось, что у них по два рта. Головы иных украшали искусно вырезанные из цельного куска дерева конические шляпы с изображениями оскаленных морд неведомых зверей.

— Оружие на дно лодок кладут! — зорко выкрикнул с бака боцман. — Никак, с миром идут, ваше высокопревосходительство!

— Да какое то оружие? Палка с камнем? — сказал Прончишев.

— Не скажите, господин капитан. Стрелы из камня опасны. И режут они крепко одежу, — сказал Милетий Жабинский.

Это был исследователь. Закончил Киевскую братскую школу, Милетий было дело поучился в Виленском университете, потом был выгнан за то, что кого-то там побил… В итоге он здесь, как штатный исследователь на борту флагмана Тихоокеанской эскадры. Государевы люди смотрели Жабинского, признали его годным к науке.

Тем временем, старший в передней байдарке — видимо, их тоен — поднял над головой руки, демонстрируя пустые ладони, а затем бросил в воду горсть белого птичьего пуха. Это был универсальный знак мира.

На корабле все уставились на Жабинского.

— С пухом не знаю, что это. А вот пустые ладони — это символ мира, — сказал он.

— Спустить штормтрапы, приготовить меновые товары! — скомандовал Беринг, не убирая, однако, руку с эфеса шпаги. — И смотреть в оба! За спину не пускать!

Матросы тут же засуетились. Из трюмов еще в Охотске были подняты сундучки с тем, что, по мнению государя, должно было иметь наивысшую ценность для местных племен. К борту подтащили связки железных гвоздей, топоры, медные котлы и, конечно же, корольки — крупный стеклянный бисер красного и синего цветов. Были «элитные» бусы из стекла. Немного… нет, на самом деле, много, но приказано использовать лишь небольшую часть такого «сокровища».

Когда первая байдарка подошла вплотную к борту фрегата, пахнуло тяжелым духом ворвани, копченой рыбы и немытого тела. Тоен, ловко балансируя, встал в полный рост. В руках он держал связку шкур.

Один из матросов по знаку Беринга спустил на веревке парусиновое ведро, в котором лежал обычный железный нож с деревянной ручкой и нитка яркого красного бисера. Туземец, увидев железо, издал гортанный крик, полный неподдельного восторга. Его глаза расширились.

— Они знают о железе! — тут же выдал догадку Милетий.

— Но его у них нет, — высказался и капитан фрегата, Прончишев.

— Может байки про отряд Хабарова, коий пропал в Америке — и не байки вовсе? — боцман, используя момент, тоже сказал, озвучивая то, что в походе часто обсуждалось у катла с кашей.

В этот раз никто из офицеров на него не пшикнул и не сказал, что ему бы меньше пить и отбирать у матросов их пайку ежедневной водки. Мало ли… может и так.

Тем временем туземец схватил нож, попробовал лезвие на язык, после чего бережно, словно святыню, прижал к груди. Взамен он сунул в ведро три шкуры и сделал нетерпеливый жест рукой — мол, давай еще.

— Не спеши! — приказал Беринг. — Что сие за торг такой? Пусчай еще положит.

— Побойтесь Бога, господин адмирал, — сказал капитан Прончишев. — Это же ценнейший мех, за одну такую шкурку…

— Вы что-то слишком позволяете себе, — резко отреагировал Беринг.

Василий Прончишев замолчал.

— Передайте на другие корабли. Один нож — пять шкур! — сказал Витус Беринг.

Когда в ведро были положены еще две шкуры, его все же подняли на палубу, Беринг лично подошел к нему. Откинув край брезента, он вытащил шкуру. Матросы ахнули. Это был калан — морская выдра.

Мех густой, невероятно плотный, отливающий на свету глубоким серебристо-черным бархатом. В Кантоне или на пушных аукционах Петербурга за одну такую шкуру давали столько золота, что простому матросу хватило бы на безбедную старость. А дикарь отдал пять таких за один грошовый нож! Это было поистине «мягкое золото».

Меновая торговля закипела. С бортов «Юноны» и «Авроры» тоже полетели веревки. Дикари, потеряв остатки страха, возбужденно кричали, выменивая бесценные меха на старые гвозди, осколки зеркал и латунные пуговицы. Они предлагали и рыбу, какое-то мясо. Брали и его на пробу. Мало ли, и запасы истощатся. Да и жить здесь придется. Пусть сразу будет налажен обмен на еду.

Беринг, наблюдая за этим, мысленно вернулся к приказам императора.

Да, в соответствии с теми секретными картами, которые были тайно вручены ему лично государем, это уже не были разрозненные острова. Это Американское побережье. И даже не конец маршрута, только его начало. Вот теперь нужно спускаться вниз, на юг, оставляя несколько форпостов. На пакетботах, да и на фрегате, в целом было сто солдат-отставников, которым нужно было основать три острога, закрепиться в них, наладить отношения с местными, ну и ждать, когда русские корабли станут возвращаться, чтобы окончательно принять решение: оставлять ли зародыш колонии, или подходить к делу более основательно в виду разных обстоятельств, прежде всего отношения с местными туземцами.

Так что спешили, чтобы успеть все запланированное на год, до начала осени, вернуться в Охотск. Потому и Большую гряду Алеутских островов русские корабли благополучно миновали, хотя и там, мехов было в избытке. Людей только не встречали, а «гуляющих» на камнях морских бобров в избытке.

Попутно, следовая точным координатам самодержца, Беринг уже приметил на одном из островов весьма удачную глубоководную бухту, закрытую от штормов высокими сопками — идеальное место для постройки первого островного острога, будущего перевалочного форпоста Российской империи. И…

— Вот как такое может быть? — возмущался тогда адмирал.

Место это было выделено императором. И название будущей колонии он же написал «Ново-Архангельск».

Но главная цель лежала здесь, на твердой земле континента. Адмирал Тихоокеанского флота и одновременно генерал-губернатор еще не освоенных Дальневосточных территорий Витус Беринг жаждал как можно быстрее отправить победное донесение в Петербург. Поэтому было принято стратегическое решение: дойти сразу до материковой Америки.

Торги закончились, странные люди, весело переговариваясь на своем языке, который казался сплошным восклицанием гласных букв, отправились к берегу. Там они еще что-то покричали, чуть было между собой не подрались, и веселой гурьбой ушли в лес.

— Точно тут ставить первый острог? — спросил Прончишев Беринга.

— Да, тут. Уже начали же общение с людьми здешними. И поторговали и никого не убили, — сказал Беринг. — Вот, пусть твой друг, Челюскин и основывает тут острог. Фрегат уже завтра, только найти бы где воду заменить, отправится на юг.

Семен Иванович Челюскин стоял на холме, на вышке и всматривался в море. Там, на якоре, стоял его пакетбот, но без капитана, который руководил строительством острога. Но море манило больше. Столько открытий, столько земель к югу отсюда. Тепло, наконец. А не такая, вроде бы и апрель, а словно бы сам февраль пожаловал.

Но жаловаться не приходилось. Такой карьерный рост! Из мичмана, да еще и опального, он уже капитан 3-го ранга. Так что можно, кутаясь в подбитый мехом плащ, постоять на высоком пригорке, пожить год-другой даже в этом остроге, чтобы потом вернутся в Петербург. Контракт именно такое развитие событий и предполагал.

Так что обветренное, задубленное штормами лицо Челюскина выражало крайнюю степень упрямства. Позади него плескался на рейде «Юнона», а впереди… впереди рождалась Русская Америка.

— Быстрее, черти косолапые! Неча прохлаждаться, работаем! Сегодня сто шагов плетня стеной стать должны! — разносился над девственной аляскинской тайгой истошный вопль боцмана Фомича.

Десятка три мужиков, по колено в раскисшей глине, багровея от натуги и хрипя, тянули толстенные пеньковые канаты. Они пытались установить центральный столб первого русского острога — здоровенный, в три обхвата, ствол вековой ели. Лесина упиралась, скользила в грязи и категорически не желала становиться вертикально. Топоры стучали так, что казалось, будто здесь поселилась стая гигантских сумасшедших дятлов.

Метрах в пятидесяти от этого действа, в густых зарослях ольшаника, сидели зрители.

Местные алеуты в непромокаемых камлейках из моржовых кишок наблюдали за пришельцами с искренним, почти детским недоумением. Вождь Токмак, прищурив узкие глаза, шепотом комментировал происходящее соплеменникам:

— Смотрите. Бледные бородатые нерпы опять рубят хорошие деревья, чтобы зачем-то поставить их обратно, но уже без веток. В чем смысл?

— Может, они строят большую деревянную лодку, которая не плавает? — предположил молодой охотник.

— Глупцы, — авторитетно заявил другой. — Они вызывают духов. Смотрите, как они мучаются. Сейчас главный шаман с красным носом, этот, что кричит будет читать заклинание.

Шаманом с красным носом был боцман Фомич. Лесина в этот момент предательски скрипнула и поползла вбок, грозя отдавить ноги пятерым плотникам.

Фомич понял, что наступил критический момент. Он набрал в широкую грудь побольше студеного аляскинского воздуха, сорвал с головы шапку, шарахнул ею оземь и выдал многоэтажную, архитектурно безупречную лингвистическую конструкцию. В ней причудливо сплелись морские термины, портовые девки Кронштадта, родственники плотников до седьмого колена, якоря, компасы и какая-то «едрёная макака с переподвывертом».

— А ну, взяли, едрёна макака, мать вашу за ногу, р-р-раз!!! — рявкнул в финале Фомич так, что с соседних деревьев посыпалась хвоя.

Магия слов сработала безотказно. Служивые, ставшие на время колонистами, подпитанные энергией родного слова, крякнули, рванули канаты, и гигантский столб с влажным чавканьем рухнул точно в приготовленную яму. Встал как влитой.

— Закрепляй! — выдохнул Челюскин, утирая пот со лба.

И тут кусты раздвинулись.

Алеуты, впечатленные мощью «заклинания», заставившего подчиниться огромное дерево, решили, что пора устанавливать дипломатический контакт. Вождь Токмак, широко и дружелюбно улыбаясь, вышел на поляну. Был же торг, без драки и смертей, а это уже означает многое. Когда это племя алеутов торгует с племенем тлинкитов, как правила, без драки и смертей редко обходится. А тут… союзники. Токмак уже думал, что можно начинать новую войну, если эти шаманы, словом ставящие дерево, окажутся на его стороне.

Токмак развел руки в стороны, показывая, что у него нет оружия, и направился прямиком к опешившему Челюскину.

В лагере повисла звенящая тишина. Топоры замерли в воздухе. Боцман потянулся к пистолету за кушаком.

Токмак подошел к плетню, Семен Иванович, усмехнувшись, повторил действия своего визави и так же, с распростертыми объятьями, словно бы родственника увидел, направился к алеуту, остановившись от него на расстояние трех шагов.

Токмак торжественно приложил руку к сердцу, затем воздел её к небесам, и, желая выказать максимальное уважение на языке пришельцев, до того постоянно повторяя в уме, чтобы только не забыть, громко, по слогам и с глубоким чувством произнес:

— Е-длё-на ма-ка-ка! Мат-ва-шу-за-но-гу!

Среди строителей повисла мертвая тишина. Слышно было лишь, как где-то вдалеке кричит чайка.

Глаза боцмана Фомича стали размером с медные пятаки. Челюскин, человек строгих правил, поперхнулся воздухом. Его лицо начало медленно наливаться краской. Он посмотрел на сияющего алеута, потом на столб, потом на перепуганного боцмана.

Тишину разорвал один из молодых плотников, который не выдержал и прыснул. Через секунду хохот накрыл всю стройку. Русские мужики ржали, сгибаясь пополам, роняя топоры в грязь. Боцман хохотал так, что ему пришлось сесть на свежий пень.

Челюскин, пытаясь сохранить лицо государственного мужа, лишь крякнул в усы, но его плечи предательски тряслись. Он шагнул вперед, протянул алеуту мозолистую руку и с улыбкой ответил:

— И тебе здравствуй, брат. Добро пожаловать в Российскую Империю… едрёна макака.

Токмак с облегчением выдохнул. Дипломатический контакт был установлен блестяще. А первый русский острог на Аляске получил мощное словесное основание, которое, как известно, держит крепче любых гвоздей.

— Епа мать хрена! — алеут закреплял результат очередными магическими заклинаниями.

Петербург

18 апреля 1726 года

Петербург

18 апреля 1726 года

Бахчисарай

18 апреля 1726 года

Петербург.

22 апреля 1726 года.

Я принимал у себя фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына в тяжелой, гнетущей тишине кабинета. Мне совершенно не хотелось афишировать этот разговор и предавать огласке то ледяное недовольство, что кипело внутри. Я не желал прилюдно марать его светлое, заслуженное имя теми грязными пятнами, которые легли на репутацию князя после роковых ошибок последней военной кампании со шведами.

И дело было вовсе не в том, что мне стало жалко этого седого вояку. Жалость — это не то чувство, которым, к сожалению, может оперировать император. Только расчет… и жалость, если она на пользу дела, может быть сыграна. Но только так, не иначе.

И я искренне признавал колоссальный вклад в развитие армейской мысли, который имел место быть со стороны князя, министра военных дел. В конце концов, Голицын долгие годы служил верой и правдой, добыл для России немало славных побед и никогда, ни при каких обстоятельствах не слыл трусом.

Хотя, признаться, в моей обычной манере было бы устроить публичное, безжалостное судилище. Разнести по бревнышку все те вопиющие промахи, которые он допустил на севере. И было бы не плохо немного спустить с небес тех товарищей, которые упиваются неожиданно легкой и между тем великой победой над Швецией.

И есть что предъявлять «превозмогаторам». Во-первых, победа стала возможной лишь только благодаря планированию и специальной подготовке войск. К примеру, лыжи и шипы, создание целой службе по мониторингу толщины льда… Это же огромная организационная работа. Во-вторых, сколько бегал целый корпус Саксонского между Москвой и Питером, в сторону Калерии и обратно — усыплял бдительность шведов, вырабатывая у них привычку на такие телодвижения уже и не реагировать.

Так что нет случайности в победе, но имеют место быть и наши промахи, явные недоработки.

Взять хотя бы тот непростительный факт: как только весной подтаял лед и открылась вода, половина громадного шведского галерного флота, запертого нашей эскадрой у крепости Або, преспокойно вырвалась из ловушки и ушла к родным берегам! А оставшуюся часть кораблей неприятель просто сжег, не оставив победителям ни щепки. Одно только это упущенное преимущество стоило того, чтобы наказать фельдмаршала по всей строгости воинского устава, вплоть до лишения чинов.

Да, ушедшие было шведские галеры и несколько парусников в итоге были перехвачены нашим флотом и отконвоированы прямиком в Кронштадт — для вдумчивой разборки, тщательного переоснащения и укомплектования новыми экипажами.

Но без большой крови не обошлось. Пришлось крепко пострелять. И пускай то морское сражение вышло скоротечным, оно дорого нам стоило. Больше двух сотен русских морских пехотинцев — тот самый, совершенно новый для России род войск, который я создавал с таким неимоверным тщанием, по крупицам отбирая лучших из лучших, — сложили головы в жестоких абордажных схватках. И это когда уже решался вопрос о самом существовании Швеции! Когда война по факту закончилась!

Однако я вовсе не желал прослыть монархом окончательно неблагодарным. Если в империи укоренится мысль, что любой уходящий на заслуженный покой русский сановник или полководец неминуемо подвергнется жесткому судебному преследованию за былые просчеты, то смогу ли я впредь требовать от своих управленцев искренней отдачи и той смелой, качественной службы, которая сейчас отчаянно нужна государству?

— Михаил Михайлович, ты должен, наконец, увидеть и понять: время тех старых, славных баталий навсегда ушло в прошлое. Война пошла по-другому, и прежние, дедовские уставы больше не работают, — глухо говорил я, сидя во главе тяжелого дубового стола и медленно прихлебывая терпкий клюквенный морс. — Кто раньше приспособится к новой войне, тот в ближайшие десять лет, может и больше, будет почти что и непобедимым. Я стремлюсь к тому, чтобы это была моя держава.

Старый фельдмаршал Голицын сидел напротив. Он жадно, большими глотками пил густое красное вино, уже не скрывая обреченности во взгляде и, видимо, с горечью понимая, что его строевая песенка окончательно спета. Словно бы хотел напиться и забыться. Вот только сухим красным вином, единственным напитком из алкогольных, который я себе иногда стал позволять, сложно напиться до беспамятства.

— Кого же вместо меня поставишь, государь? — спросил он замогильным, надтреснутым голосом, словно собирался прямо сейчас, не вставая из-за стола, ложиться в сосновый гроб.

— А вот ты мне и посоветуй! — живо отрезал я, чуть подавшись вперед. — И не нужно столько рыданий и стенаний, князь… Я ведь оставляю тебя при себе, своим главным советником. Слышишь? Я учреждаю совершенно новый орган — Совет Безопасности Российской империи. И именно ты будешь в нем председательствовать. Там буду присутствовать я сам — по мере государственной надобности. Там будут заседать министр военных дел, вице-канцлер, генерал-адмирал флота или министр дел морских… Так что ни в какую отставку я тебя не отправляю, князь. Мне до зарезу нужен твой колоссальный опыт. Но! — я жестко посмотрел ему в глаза. — Только при одном условии. Если ты здесь и сейчас скажешь мне, что поверил в новую тактику войны. Что не станешь замшело цепляться за старое и не будешь сдерживать неминуемое развитие военного дела в угоду привычке.

Я отчаянно старался, чтобы моя кадровая политика, как и всё государственное строительство, обходилась без губительных перекосов. Увы, получалось это далеко не всегда. И лучшим свидетельством тому служил тот факт, что мне приходилось лично вникать в каждую мелочь, разрываясь между управлением армией и тощей экономикой. Но чаще всё же побеждали именно военные нужды, задвигая стратегическое гражданское развитие на второй план.

Я массово привлекал к управлению молодых, голодных до свершений людей, пусть даже и не обладавших серьезным аппаратным опытом. Тот же Петр Скорняков, который в самое ближайшее время, к счастью или к сожалению, встанет у руля всей нашей натужной экономики — просто потому, что старик Посошков уже слишком слаб. Или Матюшкин, Василий Суворов, Борис Саксонский…

— Так что мне до смерти нужны такие ветераны, как вы, Михаил Михайлович, — продолжил я уже мягче. — Хотя бы для того, чтобы в армии был зримый символ и видимость преемственности. Вот вы эту преемственность и создадите — где видимость, а где и сугубо практическую выучку. Думаю, в сложнейших вопросах снабжения огромной армии и устройства профильного министерства вам сейчас во всей России равных нет.

На язык так и просилось добавить горькое «к сожалению». Но против фактов не попрешь. Пока что, кроме пронырливого Бестужева, моей личной канцелярии, да, может быть, половины губернаторов, хоть какое-то сносное понятие о государственном делопроизводстве в стране отсутствовало. И этой грамотности катастрофически не хватало для нормальной работы всего механизма. Так что министерства-то мы учредим, да только толковых работников в них пока — с гулькин нос.

— Я понял вас, ваше императорское величество. Службу знаю, — фельдмаршал заметно выпрямился, и в его голосе прорезались прежние уверенные нотки. — Лишь только проясните, пожалуйста, не сочтите за невежество… А кто такой этот ваш «аксакал»? Словом таким меня давеча мудреным нарекли…

— На Кавказе мудрец так называется, — усмехнулся я. — Старец, к чьему голосу завсегда должны прислушиваться молодые. Вот и будете этим самым старцем. Но влезайте в дела министерства и помогайте новому министру только тогда, когда увидите, что там всё из рук вон валится. Подсказывайте, направляйте, но препятствий никаких чтобы не чинили. Я вас более не задерживаю, князь.

То, с какой почти юношеской легкостью и задором покидал мой кабинет уже бывший министр военных дел, заставило меня на миг задуматься: а не рано ли я списываю его со счетов?

Откуда только взялась эта молодецкая прыть? Вскочил, начал так резво кланяться, что у меня самого бы закружилась голова от подобных резких движений. Может, стоит этот психологический прием применять и по отношению ко всем остальным сановникам? Сперва сделать всё, чтобы человек искренне поверил, что из моего кабинета он выйдет прямиком в кандалах на плаху, а потом внезапно облагодетельствовать его милостью и высокой должностью.

Исключительно пользы ради и для спокойствия в моей державе.

На сегодня у меня было запланировано еще крайне много встреч. Иностранцы так и норовили попасть ко мне на прием. Дания уже прислала нового посла — и не простого, а полномочного, с правом принятия стратегических решений от имени самого короля. А Священная Римская империя отрядила в помощь полководцу Евгению Савойскому целую делегацию, состоящую, как мне уже доложили, из весьма опытных, прожженных дипломатов.

Но я — а значит, и вся Россия — пока хранил молчание. Да и говорить было особо не о чем. Все нужные союзы уже заключены. И мы подписали такой объемный и прописанный в мелочах Союз с Австрией, что иносказаний не предполагается.

От австрийцев мне хотелось узнать лишь одно: точные сроки, когда именно их силы начнут выдвижение в районе Белграда. Согласно договора, у них есть не более месяца для того, чтобы начать активные боевые действия против Османской империи, как и нам надлежало бы за такое короткое время прийти на Рейн.

Нам, между прочим, сложнее. Одна дорога займет дней двадцать. И степень организации для такого экспедиционного корпуса должна быть не по нынешнему времени, идеальной. А вот австрийцам только границу перейти южнее Белграда, который пока что у них в руках.

Узнать же точное время мне нужно исключительно для того, чтобы тут же организовать аккуратную утечку информации. Чтобы эти самые сроки обязательно стали известны туркам

Подленько? А что такого? Только просвещенным европейцам дозволяется вести подобные грязные дипломатические игры? И тут во всей красе встает русская поговорка про то, что если уж живешь с волками, то умей по-ихнему выть. Я бы добавил, что и кусать по-волчьи.

Раз уж мой предшественник, Пётр Великий, прорубил окно в Европу, а я прямо сейчас с ноги вышиб туда дверь. В благородной европейской семье принято с улыбкой обманывать друг дружку. Вот и я отставать не намерен. И пусть знают, что Россия — это, с позволения, не фраер какой, что можно и нужно облапошить, а игрок.

Но всё это — дела государственные. А сейчас меня ждал последний перед долгим расставанием семейный обед. Пусть мое семейство собралось здесь и не в полном составе — зятьев не было, они несли военную службу вдали от столицы. Или не совсем военную…

Карл Фридрих уже король! Но это не изменяет ровным счетом ничего. Надо, так и не станет короля в Швеции. А появится, например, наместник. И эту мысль я требовал с особым тщанием донести до шведов, чтобы у них не было соблазна сделать мою старшую дочурку вдовой.

Ну и пусть зятья служат на благо Российской империи. А я пока хоть немного пообщаюсь со своими самыми близкими и родными. Или не слишком близкими, но тоже как бы и родными.

Все уже ждали меня в просторной столовой. Когда я вошел, то первым делом ласково взъерошил волосы, а затем поцеловал в макушку своего главного наследника. Это уже стало, как ритуал.

Петруша тут же вскочил из-за стола и обнял меня. И сделал это не так скованно и испуганно, как в первые месяцы нашего общения после его возвращения ко двору, а горячо и совершенно искренне.

Я, признаться, приложил все свои немалые умения и душевные силы, чтобы ребенок чувствовал теплоту наших отношений. Чтобы я не казался ему жестоким тираном, хладнокровно погубившим собственного сына — его отца.

Хотя, наверное, без настоящей любви ничего бы не вышло. Как бы искусно я ни играл роль доброго деда, отца, мужа, если бы я искренне не ощущал подлинную, глубокую привязанность к Петру и другим членам моей семьи, вряд ли бы у нас получилась такая светлая семейная идиллия.

Ну или почти. Все же за столом были и те дамочки, к которым я не испытывал откровенно душевные чувства. Мои племянницы.

Я занял свое привычное место во главе широкого обеденного стола. По правую руку от меня сидел юный наследник, Петруша. По левую, чуть сбоку, расположилась Маша. Каждое место было символом. И я даже понимал, что моя жена, пусть и не императрица, не коронованная, должна быть рядом и справа. Но… нет, раз уж я взял такое правило, нечего отступать.

Марии Дмитриевне Романовой, в девичестве Кантимир, пока с большим трудом давалась роль матери для моих детей, а уж тем более — любящей бабушки для внуков. Но открытая враждебность и агрессия в ее сторону со стороны домочадцев уже не проявлялись, хотя поначалу опасные зачатки этого были налицо.

Маша нашла общий язык, скорее как подруги, с Анной. С Елизаветой вооруженный нейтралитет. И скорее это не заслуга моей жены, а то, что Лизкин поглощена своим ребенком и мужем. Случится, что она охладеет к Бориске, так может быть внутриродовая война. Постараюсь это предупредить.

Когда все расселись, один малыш, мой внук, вдруг заливисто и громко закричал. Я широко улыбнулся:

— Ишь, какой богатырь у тебя Лизкин! — искренне восхитился я. — Того гляди, скоро деда во время государственного совета перекрикивать начнет!

— Ну что вы такое говорите, батюшка, — лукаво усмехнулась младшенькая дочурка, Наташа. — Громче вас, наверное, звучали только трубы иерихонские, сокрушившие божьей милостью неприступный Иерихон!

— Шибко ты умная стала. Трубы Иерихонские… — усмехнулся я.

За столом прокатился веселый, искренний смех. Лишь внучка, Наталья Алексеевна, улыбнулась робко и сдержанно. Она еще не до конца чувствовала себя по-настоящему любимой и, как говорится, своей в этой стае.

Подбором достойного жениха для нее мы уже вплотную занимались. Да, она была еще, считай, совсем девочкой, и ни о каком реальном замужестве в ближайшие несколько лет не могло быть и речи.

Вот только время нынче стояло такое, что просчитывать ходы приходилось на годы вперед. Даже из Москвы, если не гнать лошадей до пены, добираться сюда добрую неделю, и это еще по хорошим, накатанным дорогам.

Так что пока сыщем жениха, пока пройдут долгие династические переговоры, пока он соизволит приехать в Россию на «смотрины». И никак иначе, ибо САМ русский император возжелал посмотреть на потенциального зятя… Ему ведь еще нужно дать время проникнуться подлинным русским духом, а не насаждать здесь свои западноевропейские порядки. Пусть местные ценности сейчас и далеки от той откровенной гнили, что я оставил в своем далеком будущем, но бдительности терять не стоило.

Да и вообще, не хотелось мне отправлять родную кровь куда-нибудь на чужбину. Вон, как я круто и расчетливо обошелся со своим зятем Карлом Фридрихом — не отпустил просто так, а уже целым шведским королем его поставил! Думаю, что этот факт в Европе будет оценен по достоинству.

Европа? А может и не она? Чего это только европейскими принцами нам обрастать? Подумаю над этой мыслью чуть позже более расчетливо.

— Аннушка, писал ли тебе что-нибудь супруг твой? — тепло спросил я у старшей дочери.

Анна Петровна, тяжелая, с большим животом, сидела напротив. Она жадно, не отрывая взгляда, смотрела то на сладкое густое варенье, то на соленые бочковые огурцы.

Вот же напасть! Лопает варенье вприкуску с огурцами за обе щеки, а лицо всё равно тощее, словно бы болезненное. Но кто их поймет, этих беременных женщин? Хочется — пусть ест. Потому для нее всегда на столе стояли и вазочки с вареньем, и хрустящие огурцы, и тонко нарезанный лимон прямо поверх сыра.

— Батюшка, отписался давеча, что благополучно прибыл в Стокгольм, — кротко ответила она, отправляя в рот очередную диковинную вкусовую комбинацию.

— Ну, значит, всё у него будет в полном порядке! Там же наш Борька! — звонко и безапелляционно вставила Елизавета.

Ох, как же неистово она гордилась своим мужем! Покорителем Швеции, человеком, который железной рукой диктовал волю не только самому шведскому королю, но еще и спесивым полномочным послам великих европейских держав. Лизка ходила таким гоголем, будто это она лично громила шведов, словно это она по ночам нашептывала своему благоверному, как правильно поступать на переговорах и что именно говорить.

Ну а я благоразумно не разочаровывал Елизавету. Не стал при всех указывать на то, что Борис Саксонский действовал исключительно в жестких рамках тех строжайших инструкций, которые я лично для него составил. И что рядом с ним неотступно находился Петр Иванович Скорняков — набирался дипломатического опыта и заодно зорко присматривал, что еще можно выгодно утянуть в русскую экономику. Да и хитрый лис Шафиров был там же, натаскивая молодого Саксонского перед каждым сложным раундом переговоров, словно бойцового пса.

Все за столом заулыбались. Это постоянное возвеличивание Бориса Августовича Саксонского из уст Елизаветы Петровны стало уже нашей доброй семейной шуткой, отличным поводом для того, чтобы ласково уколоть ее и подначить.

Но сегодня был необычный обед. Семья-то у меня куда больше, чем только прямые потомки. Сегодня во дворец были приглашены и по-царски встречены дочери моего покойного брата-соправителя, Ивана Алексеевича.

Во время трапезы я нет-нет да и посматривал на Анну Иоанновну. Пышная, грузная дамочка с густыми черными бровями — какие в своей прошлой жизни я видел разве что в кинохрониках про Брежнева — да еще и с пушком усиков, достойных юного кавалергарда. С руками, которые не у каждого кузнеца увидишь, большими и сильными. Взгляд у нее был тяжелый, исподлобья. Но сейчас она натянуто улыбалась, всеми силами стараясь мне понравиться.

Деньги. Ей отчаянно нужны были деньги. А мне нужна была Курляндия, где она прозябала в статусе вдовствующей герцогини. В ее жизни уже маячил, как регулярно докладывала мне тайная разведка, некий Эрнст Иоганн Бирон. Хотя пока он служил при ее скромном дворе всего лишь конюхом. И он мне, как это ни странно, тоже нужно.

Как же она недавно причитала и жаловалась на то, что одного несчастного гуся ей приходится растягивать чуть ли не на целую неделю! Мол, на второго гуся уже катастрофически не хватает жалкого бюджета в ее герцогстве.

— Анна Иоанновна, так что ты, герцогиня, на мое предложение скажешь? — спокойно спросил я, небрежно разламывая вилкой рассыпчатую картофелину.

Так себе вопрос… Куда же она денется!

— Как же я могу не согласиться, дядюшка? — елейно ответила Анна и попыталась невинно похлопать глазами.

Вот если бы она была писаной красавицей, то вышло бы, наверное, очень даже кокетливо. Но в ее тяжеловесном исполнении это больше походило на нервный тик. Я даже чуть было не выкрикнул лейбмедика Блюментроста.

— Вот и славно. Пошлю тогда к тебе Мамонова. Пускай организует всё по совести и с государственным размахом, — припечатал я.

И ни для кого из взрослых, сидящих за этим столом, не прошло незамеченным, как в ту же секунду громко поперхнулась клюквенным морсом еще одна моя племянница.

Это была Прасковья Ивановна.

Так уж вышло, что мой покойный брат, хворый не только телом, но и умом, единственное, что относительно качественно сделал за свою не такую уж и продолжительную жизнь — так это настругал дочек. Правда, первые две умерли во младенчестве, но вот эти, слава богу, пока что были живы-здоровы.

И Прасковья была, пожалуй, из всех моих племянниц самой большой оторвой, вечно мечтающей о страстной любви. Характер у нее был чем-то похож на то, как вела себя Елизавета. Правда, еще не понять, что в будущем выкинет моя златоглавая дочурка, но пока она, по всей видимости, искренне счастлива в браке. И без борьбы отдала первенство оторвы Прасковье.

Она тоже была красавицей, хотя и не такой пленительной, как Лиза. Она тайно вышла замуж за Ивана Ильича Дмитриева-Мамонова. Брак этот я в свое время не разрешал — вернее, не я, а мой царственный реципиент Пётр, — но и не сделал ничего существенного для того, чтобы его жестко запретить.

И теперь я хладнокровно отправлял любимого мужа Прасковьи в Курляндию, чтобы он попытался навести там русский порядок.

Да, Курляндия — это де-юре польская территория. Но такая, что она лишь номинально может считаться землей моего венценосного «брата», короля Августа Второго. На самом деле там уже царит нечто вроде широчайшей автономии, а точнее — откровенного хаоса, где каждый захудалый дворянчик мнит себя полновластным правителем, пускай даже на двадцати десятин своего болотистого поместья. С другой же стороны, Россия уже сейчас в куда большей степени контролирует Курляндию, чем это делает сам польский король.

Мой план был прагматичен: я хотел восстановить в Курляндии школу мореплавания. Дело в том, что пусть и прошло немало времени с тех пор, когда курляндский флот был реальной силой и даже играл заметную политическую роль в Балтике, но в этом герцогстве по-прежнему обитало великое множество откровенно бедных, но при этом гордых и зачастую весьма неглупых дворянчиков. Именно они, при должном подходе, могли бы составить львиную долю качественного офицерского состава русского флота.

Сейчас, когда в Кронштадт стараниями Бориса прибыло немало трофейных шведских галерных судов, а также вполне боеспособная эскадра парусных кораблей, мы начали ощущать острейший кадровый голод. Не хватало всех: опытных флотоводцев, офицеров среднего звена и даже простых, обстрелянных моряков.

Даже… палачей не хватало. Да! Удивительно, но и такая должность была на корабле. Нужно будет принять деятельное участие в реформировании флота. Даже штатное расписание на корабле, на мой взгляд, не правильное. А ведь ненужным профессиям нужно платить.

Когда еще в полную силу заработает наш собственный Морской шляхетный корпус? Он ведь пока существует лишь в виде амбициозного проекта на моих бумагах. А учитывая то, что жалование на флот сейчас стало поступать регулярно и без задержек, русская служба может стать для немалого числа нищих курляндских дворян не просто карьерой, а единственным способом выживания.

Да и в целом там хватало толковых ремесленников. Нужно было срочно ставить на серьезный поток рыболовецкий промысел, глубокую засолку рыбы — словом, этот край мог и должен был приносить ощутимую экономическую пользу России. Ну а малый процент от всей этой прибыли будет идти в том числе и на безбедное содержание двора Анны Иоанновны, чтобы не плакалась о нехватке гусей.

Отдельно, тихо, словно серая мышь, сидела за столом Екатерина Иоанновна — еще одна дочка моего брата. А рядом с ней восседал ее законный супруг, герцог Мекленбург-Шверинский Карл Леопольд.

Он был весь из себя такой напыщенный, угрюмый, и то и дело бросал на меня тяжелые взгляды исподлобья. Обиделся, скотина.

Дело в том, что Екатерина уже долгое время жила в России, в Измайлово — считай, под Москвой. Она откровенно сбежала от своего мужа-самодура, который ее не просто бил, а изощренно унижал. Когда я узнал об этих художествах, то поставил жесткую задачу генералу-полицмейстеру Антону Девиеру: если Карл Леопольд не соизволит добровольно приехать в Россию, оставив в Европе своих потешных любовниц, то этого извращенца надлежит выкрасть и привезти сюда силком.

Между прочим, чтобы этой дерзкой операции не чинилось никаких дипломатических препятствий, выдача герцога стала одним из негласных условий при заключении нашего всеобъемлющего союза со Священной Римской империей. Так что теперь этот зять, ни дать ни взять, покорно сидел за моим столом и лишь бессильно хмурился.

Окончательно терять Мекленбург — а он был уже считай что потерян для влияния России — я не собирался. Вот герцог и приехал. И одним только своим присутствием здесь он обозначал и династическое родство, и тот прозрачный намек, что в самое ближайшее время — особенно если император Священной Римской империи вдруг вздумает юлить и не выполнит своих обязательств по войне с османами — в Мекленбурге, так же как и в Гольштейне, могут совершенно внезапно обнаружиться русские драгуны.

А начнут ерепениться, так и башкиры с калмыками. И степняки устроят там, на чужбине, резню. Пусть даже между собой, но европейцам явно неуютно станет. А мне ну никак окончательно примирить эти два народа не удается. В моем присутствии лобызаются. Без меня дерутся.

Ну а рядом с папой и мамой тихо сидела крошечная Анна Леопольдовна. Да-да, та самая девочка, которая в иной, не случившейся реальности стала бы несчастной жертвой дворцового переворота, жестоко учиненного моей дочкой Елизаветой.

И это показательно теплое общение с племянницами было, признаться, скорее политическим расчетом, нежели проявлением каких-то моих глубоких чувств. Если уж быть честным с самим собой, то настоящую любовь, искреннюю отцовскую и дедовскую привязанность я испытывал лишь по отношению к своим самым близким потомкам. Но я всеми силами, пока жив, собирался раз и навсегда упорядочить запутанные отношения в императорской семье. Чтобы в будущем не было почвы для кровавых заговоров, сумасбродных императриц, жадных Биронов и всех прочих временщиков, терзающих тело России.

Это тоже работа, которую, по моему недоумению, русские императоры не проводили, ну или почти постоянно спотыкались на ровном месте. Взять Екатерину Великую и ее приход к власти… Ладно Петр III, но куда Елизавета смотрела. А потом убийство Павла…

Нет, я костьми лягу, но после меня не будет потопа, как мой венценосный брат Людовик отмахивался от своих обязанностей упорядочить престолонаследие. Я не враг своей стране. Вот и буду работать «дядей», «отцом», «дедом».

Петербург.

22 апреля 1726 года.

Семейный обед продолжался. Нет, скорее все же это Совет Клана, с попыткой обсудить серьезные вопросы в непринужденной обстановке. Вот только эта обстановка была в большей степени принуждением. Я же не спрашивал мнения, к примеру, Анны Иоанновны, стоит ли мне давать назначение Бирону. Нет… Зачем? Кто она такая? Эта вдовая нищенствующая герцогиня.

Не бывать ей императрицей. Уже и потому, что наследник, Петр Алексеевич, вакцинировался и, как в иной реальности, не должен заболеть оспой и умереть.

Между прочим, мир еще до конца и не осознал, что ему дала Россия. Вакцина, в нынешнем виде, дает эффект, который сопоставим с вакцинами будущего. Мы уже не берем оспины от зараженных молодых бычков, мы заражаем яйца куриные, гусиные. Это такая инновация, что… Вот только разве ж дождешься от Европы благодарности? Нет.

А вот от индейцев, русской Америки, которую — я в этом более чем уверен — уже открыли, благодарность быть может. Не сразу, и после того, как будет проведено сравнение числа выжившего автохтонного населения Восточного и Западного побережья. Нужно отправить в Америку пару хороших, а у нас такие уже имеются, докторов, специализирующихся на вакцинации.

Нужно много кого отправить в Америку. И уже готовится большой, императорский поезд и с колонистами, и со специалистами разных мастей, военными, отставниками.

Да, у нас произошла первая отставка старослужащих в рамках нового закона о военной службе. Мало отпустили, скорее только для информационного повода, чтобы газеты взорвались статьями, но все же.

Пусть теперь солдаты и унтеры знают, за что они воюют. Да, за Родину, за Сталина, в смысле, за Петра — это все хорошо и имеет место быть. Но нужен и другой пласт мотивации — семья, дом, личная перспектива получить жизнь, о которой мечтал. Никто же не может отрицать того, что часто своя рубаха ближе к телу.

Я окинул всех собравшихся родственников за большим прямоугольным столом. Почти что весь стол занят. А ведь тут мы помещаемся Государственным Советом. Когда уже у меня будет в достаточной мере жилых и служебных площадей, чтобы не использовать одно и тоже помещения для разных целях.

Родственнички ели, ну или делали вид, что едят. А на самом деле, племянницы, Леоподик, ждали продолжения разговора. А вот внуки мои, ну за исключением Анны Леопольдовны, дети мои, чувствовали себя вполне нормально, даже развязно.

— Анна Иоанновна, после обеда представишь мне того курляндского дворянчика… Иоганна, или как там его бишь зовут. Сама ты вскоре отправишься обратно в Курляндию, ну а его я оставлю здесь и приставлю к своей личной службе, — буднично сказал я и принялся внимательно изучать реакцию племянницы.

Нет, она даже не вздрогнула. Ни единым мускулом на своем одутловатом лице не показала, что я хочу разлучить ее с тайной зазнобой. Впрочем, оно и понятно: в данный момент ее настоящим фаворитом и любовником полноправно считался наш дипломат Алексей Бестужев, а Бирон пока был лишь полезным приживалом.

— Хочу поставить его во главе всего государственного коннозаводства, — добавил я, неторопливо дожевав кусочек нежнейшего, просто тающего во рту антрекота.

— Как будет угодно вашему императорскому величеству, — покорно, но с легким недоумением отреагировала Анна Иоанновна. — Да чем же он такую великую милость заслужил?

Я не стал отвечать. Да и что я мог ей сказать? Что руководствуюсь своим послезнанием из другого века?

Да, Эрнст Иоганн Бирон в той, неслучившейся ныне истории был фигурой крайне противоречивой. Одни современники писали, что он был вполне приличным человеком, чуждым мстительности, и даже многим тайно, и открыто, помогал. Другие, напротив, считали его кровавым сумасбродом, а в целом мрачную эпоху правления Анны Иоанновны с содроганием называли «бироновщиной».

Понятно, что когда власть в империи позже захватила Елизавета, она всеми силами государственной пропаганды старалась очернить своих предшественников. Так логично бывает всегда, и не только в России. Но неизменно все современники, а потом и серьезные историки признавали один неоспоримый факт: не было в России долгое время, вплоть до появления графа Алексея Орлова, лучшего знатока лошадей и организатора конных заводов, чем этот курляндец.

Лошади для нынешнего времени — это соль всего: и экономики, и войны, и транспортной системы, сельского хозяйство. Всего. И то, как будет работать конепроизводство зависит будущее России.

Да, после недавних баталий Россия взяла себе немало трофейных коней. Даже после той лихой атаки шведов у крепости Аббо у нас появилось около шести сотен добрых кирасирских жеребцов. Но в масштабах огромной империи этого было ничтожно мало!

Я-то рассчитывал, что шведская кавалерия будет сплошь и рядом сидеть на отборных, породистых конях, а на поверку вышло, что это далеко не так. Зачастую шведы шли в бой на откровенных крестьянских клячах. Ну или почти что таких животных.

От крымских татар мы также взяли немало лошадей. Но всё это было не то. Степной аргамак хорош для легкой конницы, для набегов и разведки, но тяжелого кирасира в полном доспехе он не вытянет. Да и тяжелую телегу он не потащит. А нам, если уж говорить об армии системно, нужны тяжелые фургоны, крепкие, с железной обивкой колес, чтобы через день не останавливаться из-за того, что десятая часть телег вышла из строя.

Если в стране не будет своего массового конного производства, своих тяжеловозов и верховых пород, стабильного оснащения армии первоклассными лошадьми — ни о какой мобильности, маневренности и мощи современной кавалерии не может идти и речи.

Вот я и подумывал в самое ближайшее время начать внедрять методы искусственного оплодотворения породистых кобыл — вещь для этого времени немыслимая. И пускай этим делом займется именно Бирон. Раз уж в иной реальности он так страстно любил лошадей и содержал немалое число сверхприбыльных конных заводов, то пусть займется своим истинным призванием и в нынешнее время. Намного раньше, в государственных масштабах, да еще и с применением прорывных технологий, которые я ему аккуратно подкину.

Из-за всех этих мыслей и разговоров обед не прошел в той теплой, по-настоящему домашней обстановке, к которой мы уже привыкли. Как бы ласково я ни общался с племянницами, всё равно ощущалось, словно я нахожусь на рабочем месте и сухо решаю важные для государства кадровые вопросы.

— Леопольд… — обратился я к своему зятю. — От тебя тоже Россия ждет… скажем, коров. Пару тысяч, не нужно больше. Людишек в полк Макленбургский жду, да чтобы твое герцогство не задерживало жалование для этого полка в составе воинства русского.

Я замолчал. Ждал реакции. Она была, но сдержанная. Не о том я пока просил, чтобы вызывать серьезные волнения у зятя.

— А узнаю, что ты хоть дурным словом обозвал мою племянницу, уж не говоря, что руку на ее поднял… В Курляндии вдовствует моя кровинка, в Мекленбурге тоже вдова может быть, — сказал я, а герцог было дело попытался возразить. — Ты понял?

Повисла тяжелая пауза. Я впялил взгляд в Леопольда. Сучий потрох! Племянницу мою унижал, избивал. Да так, что воспитанная в духе подчинения мужу, по принципу: «бьет, значит любит», она все равно сбежала. И такие унизительные эпизоды удалось раздобыть Тайной канцелярии, что…

— Останешься в России. Не сложится у вас с Катькой, отправлю тебя в Сибирь. Изменишь ей с кем — Сибирь…

— Вы не посмеете! Мой сюзерен — император Священной Римской империи! — выкрикнул он.

— Я? — усмехнулся и только глазами показал своему нынешнему главе службы телохранителей на Леопольда.

Тут же под ручки белые его увели прочь.

— Пусть ума-разума наберется, немчура поганая. Будет мне тут, да еще и в моем же доме… — говорил я.

Так что традиционного для наших семейных посиделок веселого поедания десертов — когда обычно и звучали главные шутки, смех и дружеские родственные издёвки друг над другом — сегодня не случилось. Напряжение висело в воздухе.

Тишину разорвало лишь одно типично елизаветинское, пущенное меткой стрелой замечание. Лизавета, невинно хлопая пушистыми ресницами, посмотрела на грузную племянницу и звонко, на весь зал, протянула:

— Сестрица Анна, а вот вы давеча всё жаловались батюшке, что гуся не можете употребить одного в день, что средств в Курляндии ни на что не хватает… А может, вы просто тайком кого-то подкармливаете?..

Этот дерзкий намек Лизы на то, что в Курляндии Анна Иоанновна не брезгует привечать в своей постели конюхов, окончательно похоронил и без того натянутую атмосферу за столом. Анна так тяжело и злобно зыркнула на Елизавету, что мне захотелось прожить еще как минимум лет десять, лишь бы полностью искоренить саму возможность того, что какой-нибудь амбициозный дурак когда-либо поставит эту мою племянницу во главе России.

— Что ж, Пётр Алексеевич, — прервав повисшую тишину, обратился я к внуку. — Вам, мой наследник, оставаться здесь за главного. Прислушивайтесь к своему разуму, не натворите чего лихого и дурного. Завтра выйдет мой указ о том, что в мое отсутствие в Петербурге ваши решения будут приниматься как мои собственные. Но условие одно: во всем согласовывать их со своим учителем Антиохом Кантемиром и с канцлером Андреем Ивановичем Остерманом. Вот и посмотрим, чему вас научили, к чему вы хотели бы вести Россию.

Внук порывисто вскочил из-за стола. Глаза его вспыхнули восторженным огнем. Серебряная вилка со звоном упала на пол, но лакей, прислуживающий нам, с удивительным для его седин проворством успел ее подхватить. Он же, нагибаясь, ловко и незаметно отодвинул тяжелый стул, чтобы разволновавшийся Петруша ненароком его не опрокинул.

— Ваше императорское величество… дедушка! Исполню всё в лучшем виде. Премного благодарен за доверие! — парнишку буквально переполняли эмоции.

Да такие бурные, что я на миг засомневался: а стоит ли давать ему в руки хоть какую-то реальную власть в мое отсутствие?

Впрочем, никто не вечен под луной. Чуда не произошло: я не помолодел, и мой изношенный организм волшебным образом не перестроился — это непреложный факт. Я всё ещё старик, хотя порой во время наших ночных баталий с Марией этого и не скажешь. Правда, когда в последний раз были те баталии… Недавно случился такой момент, когда сердце вдруг так бешено застучало и в груди запекло столь сильно, что я уж грешным делом подумал: вот и всё, помираю.

Вот и пришел к мысли, что нужно постепенно наделять своего наследника хотя бы некоторой самостоятельностью. Во-первых, чтобы высшее общество уже сейчас привыкало к той роли, которую он по праву обязан будет играть после моей смерти. Во-вторых, чтобы и сам он свыкался с тяжестью власти.

Но, наверное, самое главное — это чтобы когда я вернусь (даст Бог, живым и относительно здоровым), у нас с ним еще было время тщательно разобрать все те неизбежные ошибки, которые он совершит, оставшись без моего прямого присмотра. Это будет своего рода масштабная курсовая работа для главного ученика всей Российской империи.

Керчь.

5 мая 1725 года.

Корней Чеботарь сильно нервничал. Скулы сводило от напряжения, но никогда, ни за что на свете — даже если бы его сейчас бросили в застенок и пытали каленым железом — он бы не признался, насколько сильно переживал перед началом этой масштабной операции.

Нет, в этом глухом, пульсирующем волнении не было ни единой капли опасения за собственную шкуру. Ни грамма животного страха перед врагом. В вопросах жизни и смерти Корней давно достиг той крайней степени холодной рассудительности и даже профессионального цинизма, когда собственная гибель воспринимается лишь как издержка ремесла. Он переживал только из-за одного: панически боялся не оправдать высочайшее доверие государя.

Больше года русский император Петр Алексеевич лично, не жалея ни себя, ни их, своими собственными руками — а порой и ногами — буквально вбивал диверсионную науку им в головы и в мышечную память. Корней и другие бойцы, отобранные для выполнения особо важных личных поручений государя, готовились к операциям, которые без преувеличения можно было назвать судьбоносными. От них зависела оборона Крыма и грядущий переход в глобальное контрнаступление в тяжелой войне с Османской империей.

Сколько пота и крови пролилось на этих тренировках… Лишь теперь Корней в полной мере осознавал, что все те дедовские и отцовские казачьи ухватки, которые передавались ему с детства как великая и сокровенная семейная тайна, были ничтожны по сравнению с той безжалостной, математически выверенной наукой убивать и выживать, которую преподал им сам Император.

Чеботарь искренне, до фанатизма боготворил Петра Алексеевича. При всем том рационализме и критическом мышлении, которое государь с такой настойчивостью прививал своим ближникам и охранникам, Корней в глубине души свято верил в божественную сущность императора. Верил в то, что сама Пресвятая Богородица уберегла Петра, простерла над ним свой покров и буквально воскресила его для спасения государства.

Но сейчас все эти возвышенные мысли нужно было отбросить в сторону. К чему теперь вспоминать те изнуряющие дни, с двумя жестокими тренировками каждые сутки, с бесконечным чтением тактики и стратегии великих полководцев, с детальным изучением военного опыта древних римлян? Всё это осталось позади. Теперь наступило время экзамена на прочность. Экзамена, который принимала сама смерть.

Осознание колоссальной ответственности настолько давило на психику, что не только Корнею, но и всей его боевой группе то и дело приходилось приводить дыхание в порядок — тяжело, размеренно дышать, успокаивая бешено бьющиеся сердца и монотонно отсчитывая набегающие на борт волны.

Шлюп, на котором находился Корней со своими людьми, мирно и уверенно резал темную воду. Поймав хороший попутный ветер, судно быстро шло в сторону Керчи. Неподалеку от них, тяжело вспаривая волны, шли еще две большие шестидесятивесельные галеры.

Весь этот флот, захваченный у врага еще в первую крымскую кампанию, сейчас был заполнен людьми, облаченными в пестрые турецкие одежды. Практически все на борту выглядели как настоящие османы: смуглокожие, черноволосые. И пусть у некоторых эта «смуглость» была лишь результатом старательно нанесенного темного грима, специально изготовленного для таких случаев химиками в Петербурге, — издали подвоха было не разглядеть.

Даже приказы на этих трех кораблях теперь отдавались исключительно на турецком языке. Правда, иногда в гомоне матросов проскакивали резкие греческие слова, но для пестрого турецкого флота это было вполне обыденным и оправданным явлением.

Сам Чеботарь не мог похвастаться тем, что в совершенстве владел языком османов. Но отдельные, самые нужные фразы и слова он уже понимал вполне сносно. Его словарного запаса скорее хватало на то, чтобы доходчиво объясниться с захваченным вражеским офицером и популярно указать ему, как именно должен вести себя пленник, когда Корней возьмет его за горло.

Но чего-чего, а природной склонности к иностранным языкам у Чеботаря не было. В отличие от двух других членов его боевой группы, которые умудрились настолько хорошо перенять турецкую речь, что, как говорили сами носители наречия, у них почти не слышался акцент. В полумраке их легко можно было принять за настоящих турок — например, за янычар, которые родились славянами, но еще в раннем детстве были забраны у родителей по налогу крови для сурового обучения.

Корней, кутаясь в полы чужого халата, неподвижно стоял на носу корабля. Еще минут двадцать назад на горизонте сквозь морскую дымку проступили очертания Керчи. Императорская разведка работала просто поразительно слаженно — по крайней мере, так казалось им всем, ведь сравнивать было не с чем, хотя царь Петр наверняка нашел бы повод упрекнуть шпионов в недоработках.

Тем не менее, именно агентура смогла раздобыть ключевые, бесценные сведения: сейчас именно Керчь становится главным логистическим и военным центром врага. И именно туда они сейчас и направлялись, прямо в пасть к дьяволу.

Именно из Керчи — из этого стратегического горла — было удобнее всего контролировать как Черное, так и Азовское моря. Например, если туркам вдруг придут сведения о том, что русские прорываются своим флотом по Дону в сторону Азова (который русские так и не смогли взять, хотя он сейчас и представлял собой куда менее грозную крепость, чем когда-либо), именно из Керчи туда немедленно направятся вражеские корабли.

И именно отсюда перебросят десант. Так что взять Азов, пусть и ослабленный, пусть и частично разрушенный из-за того, что турки так и не удосужились его хотя бы сносно отремонтировать, будет дьявольски сложно. В таких условиях высаживать русский десант под шквальным огнем подошедших османских судов — чистое самоубийство.

С другой стороны, именно из Керчи планировалась масштабная атака вглубь Крымского полуострова. Русского полуострова! Разведка доносила, что сюда постепенно, но непрерывно, в течение как минимум следующих трех недель, будут стекаться транспортные суда и боевые корабли. Они везли всё необходимое для ведения большой войны: порох, провиант, орудия и, прежде всего, свежий личный состав для армии вторжения.

— Етить твою в Бога душу мать! — вдруг сквозь зубы грязно выругался стоящий рядом с Корнеем унтер-лейтенант Дмитрий Лаптев. В голосе парня скользнуло нескрываемое напряжение.

Корней резко повернул голову и тяжело посмотрел на молодого человека. Да, случайных людей на их шлюпе — как, впрочем, и на галерах — не было и быть не могло. Исполнители для этого дерзкого рейда подбирались с маниакальной тщательностью. Даже самим государем, который принимал активное участие в планировании этой авантюры.

Сама операция готовилась так скрупулезно, что в лесах под Петербургом был выстроен полномасштабный деревянный макет Керчи. Там были возведены временные сараи и постройки, которые с точностью до шага символизировали каждое известное Особому штабу планирования при Генеральном штабе Российской империи здание в настоящем городе.

Они отрабатывали штурм сутками напролет. Каждый боец точно знал, сколько именно шагов нужно пробежать от причала до нужной стены. Что конкретно нужно сделать, выбив дверь. Как располагаются причалы, где стоят склады, и главное — где можно быстро обустроить первую линию обороны в случае, если их обнаружат и поднимут тревогу. Такая фантастическая степень планирования была пока недосягаема ни для одной армии в этом мире.

И вот этот нервный возглас молодого гардемарина — который, к слову, сразу по успешном окончании этой операции должен был получить звание мичмана лично от императора и Адмиралтейства, — совершенно не прибавлял уверенности Корнею Чеботарю. Ему, ответственному офицеру, лично назначенному государем командиром всей этой сложнейшей, самоубийственной миссии.

Шлюп резво вырвался далеко вперед галер. Так и было задумано первоначально. Если бы не было этого удобного попутного ветра, то вперед пришлось бы выходить тяжелой, массивной галере, пробивая путь. Но сейчас их легкое судно шло в авангарде — им нужно было первыми подойти к берегу и кое-что рассмотреть в ночной тьме.

Чеботарь отвел взгляд от гардемарина и посмотрел на огромные часы, стоящие рядом с ним на палубе. Этот массивный, ценнейший механизм всю дорогу таскал за ним его личный помощник и ученик.

В тусклом свете луны стрелки показывали ровно два часа ночи. Время пришло.

— Господь благоволит нам, други, — тихо, но твердо произнес Чеботарь, решив немного подбодрить своих напряженных до предела товарищей.

Вымазанные темным гримом бойцы, услышав командира, молча и истово перекрестились. Были среди них и те, кому не требовался никакой грим: люди со смуглой от природы кожей и строгими, хищными чертами лица.

В этом лихом, отчаянном русском десанте — которого турки никак не могли ожидать просто потому, что подобная наглость казалась немыслимой не то что в этом времени, но и в будущем, — были не только славяне. Бок о бок с ними стояли греки и армяне, горящие ненавистью к османам.

Именно из этих людей — хотя их и старались разбавлять и цементировать русскими морскими офицерами — и состоял тот самый боевой зародыш, та горячая кровь, из которой в будущем предстояло родиться могучему русскому Черноморскому флоту.

Все они во время подготовки к этой дерзкой операции находились в строжайшей тайне на особом полигоне, затерянном в глухой деревушке. Последние три месяца весь личный состав жил там на осадном положении, без малейшего права сделать хотя бы шаг за пределы оцепленного военного городка. Именно там эти разношерстные добровольцы упорно изучали русский язык, одновременно овладевая сложнейшими воинскими науками, которые должны были спасти им жизнь в предстоящем рейде. Так что теперь никаких проблем с пониманием приказов на кораблях не возникало — экипажи работали как единый, хорошо отлаженный механизм.

Сердце Корнея колотилось так тяжело и гулко, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра и вырвется из груди. Он до боли всматривался в тяжелую медную зрительную трубу, прижимая окуляр к глазу с такой неистовой силой, что на скуле наверняка должен был остаться багровый синяк. Но Чеботарь совершенно не чувствовал физической боли. Единственное, что его сейчас терзало, — это липкий, леденящий страх того, что операция может сорваться.

— Есть! Командир, есть знак! — хриплым, сдавленным шепотом доложил десантник Ерофей Кошка, первым разглядевший условный сигнал, поданный с берега керченского порта.

Корней даже скрипнул зубами и слегка подосадовал на себя за то, что не он первым заметил эту крошечную вспышку во тьме.

Но уже в следующую секунду все лишние эмоции мигом спали, уступив место ледяному, сухом боевому расчету. Именно за это редчайшее качество — умение в критический момент брать под тотальный контроль свои нервы, страхи и переживания — император и приблизил этого человека к себе. Редко в каком войске можно встретить командира, способного так быстро брать себя в руки, когда от напряжения звенит воздух.

Редко когда можно встретить людей, отважившихся на такую дерзость!

Керчь.

5 мая 1726 года.

Керчь.

5 мая 1726 года.

Отряд продвигался с пугающей скоростью, прижимаясь к глинобитным, реже к каменным, стенам. Если где-то впереди заливалась хриплым лаем бродячая собака, в темноту неслышно скользил один из передовых дозорных. Раздавался короткий влажный хруст, слабое скуление, и тишина возвращалась.

Такое же было и с людьми, становящимися случайными свидетелями русского триумфа, или позорного поражения, трагедии, или же проявления недосягаемого профессионализма солдат Петра. Пока что еще и не понять что это именно такое. Хотя начало положено, как и уложены, частью скинуты в море, те, кто был призван не спать в порту и бдить.

Оставались еще такие же, «бдящие турки», на стенах города, у ворот Керчи, если которые не открыть, то операция, блестяще начатая, трагически закончится.

Город спал. Перегруженный, по всей видимости и не только войсками, но и немалым числом крымских татар, приспособившихся жить в кибитках на и без того узких дорогах Керчи, удивительно, как тут еще не начались массовые эпидемии, как минимум двух зараз, нередко бытующих в таких условиях: черной оспы и чумы. Но если уж что…

Это не гуманно, не человечно, но есть и такое решение, что если вот так не удастся взять город, то последуют и другие действия. Но Керчь должна пасть, иначе эту войну не выиграть. Вот такие расклады ставились перед героями России, идущими через многие завалы, застройки и нагромождения на дорогах Керчи к воротам.

Корней Чеботарь остановился у единственного здания Керчи, готового поспорить в вопросе высоты зданий с минаретами. Тут будет выстроена, на случай, если не удастся открыть ворота крепости и удержать их какое-то время, оборона.

Как раз дом градоначальника, как и другие богатые дома рядом с ним, строились, словно бы крепости, почти что усадьбами. И этот район, если его плотно взять, не даст никому пройти в порт. И вот тогда и получится, что останется шанс, чтобы помогли отряду, прислали подкрепление. Город брать вот так было бы долго и натужно, но и врагу сладости ситуация не прибавит.

Разбившись на шесть небольших отрядов, сотня Чеботаря, его лучшие, проверенные, ну и земляки, не без этого, зачищали дома рядом, при входе со стороны города в порт. Это было жестоко, но война, особенно тайная, не подразумевает жалости и сомнений. Правило бесчеловечное — но оно на всех — никого за своей спиной не оставлять в живых.

Так что кровь пролилась, порой и та, за которую всю оставшуюся жизнь русским бойцам Богу молится, с совестью своей вести диалоги. Но прямо сейчас — никаких сомнений.

В авангарде двух сотен, направленных к крепостным воротам шел Ерофей Кошка. Сам командующий операцией Корней Чеботарь ловил себя на мысли, что если бы государь прежде его, Корнея, познакомился с Ерофеем, то еще не понять было кто кем командовал бы. Уж больно у Ерофея все справно получалось: и языки учить, и подлому тайному бою обучаться, командовать и принимать решения…

Этот невысокий, жилистый человек, способный передвигаться с грацией дикой рыси, не раз спасал отряд во время тренировок, мелких операциях, на которых отряд натаскивали, делая из него силу, которой, казалось, все можно поручить. Это именно отряд Ерофея смог не только передать оружие сербам, четырем отрядам народных сербских мстителей и одному отряду — скорее все же бандитскому — из греков.

А такая операция была очень сложной в исполнении. Ведь даже русские бойцы оставались в таких отрядах в качестве инструкторов. И скоро, да уже как сербские земли, а вместе с ними и другие, должны заполыхать огнем.

А сейчас Кошка первым оказался у внутреннего периметра стен, окружавших надвратную башню. Ерофей достал из-за пазухи моток тонкого, просмоленного линя с обмотанным тряпицами стальным крюком-кошкой. Короткий взмах, тихий шелест — и крюк намертво впился в деревянный парапет стены.

Ерофей подтянулся, перебирая руками так быстро, словно гравитации для него не существовало. За ним, как муравьи по невидимой тропе, устремились еще пятеро бойцов.

Наверху, кутаясь в теплый, с подкладкой из шерстяной ткани, плащ дремал караульный.

«Правильно! На кой ляд службу правую нести, коли уж ворота закрыты!» — мысленно отчитал Кошка вражеского солдата.

Вот впилось в него, как пиявка, понятие порядка и дисциплины, правильности несения службы, не вырвать без мяса такое странное, для казака, стремление. Даже когда у врага видит разгильдяйство и непорядок, нервничать начинает. И как только могут совместно существовать и дух авантюризма «особых», не всегда просчитанных до мелочей, операций, и вот такое — стремление к полному, уставному, порядку. По истине, пути Господни неисповедимы.

Ерофей, тренируясь особо подтягивать и лазать по канату, да хоть бы и по стене, лихо забрался. И, когда он уже вынырнул из-за зубца стены, движение начали и другие бойцы его отряда.

Кошка вынырнул прямо перед нерадивым турком. И не одним… их тут, оказывается двое. Второй и вовсе в наглую спал, скрутившись в комок, у края стены. Турок, стоящий и подремывавший, но все же ставший, как его товарищ, инстинктивно дернулся, открывая рот для крика, но длинный узкий стилет Кошки уже вошел ему точно под челюсть, пробив нёбо и достав до мозга. Тело обмякло.

— Хр-р! — храпом «ответил» спящий.

Спокойно, хладнокровно, Кошка приноровился, приставил нож к груди все еще спящего турка и резко, но почти бесшумно, ударил ладонью по рукояти. Лезвие, встретив сперва сильно сопротивление, скоро, словно бы «провалилось», разрезая сердце врага.

Пока всё шло неплохо. Можно было бы сказать, что и по нотам, расписанным императором, другими людьми, кто принимал участие в разработке операции. Но на войне любая, даже самая гениальная партитура имеет свойство рваться. А порой, если один скрипеть, в огромном оркестре, но начнет фальшивить, то вся музыка станет фальшью.

Второй дозор-караул, который должен был находиться на другом конце стены, оказался не там, где ему предписывал устав. Очевидно, мучимый жаждой или естественной нуждой, он спускался по каменной лестнице и нос к носу столкнулся со Степаном по прозвищу «Гвоздь» — бывшим уральским казаком, а ныне одним из лучших диверсантов Чеботаря.

Степан был мастером ножевого боя, но турок, здоровенный, обветренный янычар, среагировал звериным чутьем. Он не стал выхватывать саблю, а просто с размаху ударил Степана кованым сапогом в грудь, отбрасывая его вниз по ступеням, и во всю мощь своих легких закричал.

Этот крик разорвал ночную тишину Керчи, словно пушечный выстрел. И хотя Степан, кувыркнувшись через спину, мгновенно метнул нож, точно поразив турка в горло, дело было сделано. Тревога взметнулась над крепостью. Где-то в глубине казарм истошно запел боевой рожок, ему тут же ответил другой.

— Пошли, пошли, пошли! — рявкнул Кошка, отбрасывая в сторону всякую скрытность. Теперь всё решали только грубая сила, скорость и свинец.

И это еще огромный успех и явно же проявление профессионализма, что до сих пор, отряды тихо работали, решая свои задачи. И почти все уже решены и зачищен элитный квартал у порта, вырезаны те рабовладельцы, что, как оказалось, имели загоны, а там… Люди, православные, по большей части.

Русский передовой отряд Кошки не знал об успехах командира, Чеботаря, у него время рванула в такой скач, что крайне трудно угнаться. Но нужно… хоть на минуту, на полминуты, однако, опережать врага. В это теперь только залог успеха операции, сохранения жизней боевых братьев.

Лавиной выплеснулся из узких улочек на широкую площадь перед воротами люд. Не всегда военный. И зеваки откровенные, любопытствующие, кто не спал, решили узнать, что происходит. Здесь не было места хитроумным маневрам. Задачей было захватить надвратные механизмы и поднять тяжелую дубовую решетку, а затем открыть створки.

И насколько помогали, или вредили планам многие люди, вышедшие посмотреть что за крики такие… Тут, у ворот скопилось немало, даже излишне много, телег, людей, товаров и пожитков. Опять же сработала безалаберность, ну и в какой-то степени, алчность и жадность, турок.

Стража не пропускала в город за просто так. Требовала мзду за проходы. И те, кто прибывал в крепость под вечер, часто тут, рядом с воротами и оставались спать. Пока не придет начальник стражи, пока он сам лично, ибо нет доверия, не возьмет со всех мзду, никого не пропустят. Ну кроме как важных людей, связываться с которыми не в интересах страже.

— Гранаты, — приказал Кошка.

Отряд занял надвратную часть стены. В низ пока не спускался. Да и есть ли смысл, когда там становится все больше людей.

В дверях караульного помещения, у самих ворот, показались первые полуодетые османы с факелами и мушкетами.

— Поджигай! — скомандовал Ерофей.

Скоро раздались взрывы гранат, окончательно похоронивших не только тех людей, которые создавали толпу внизу ворот, но и городскую предрассветную тишину.

— Сигнал! — скомандовал Кошка, когда, сразу же после гранат, его бойцы стали добивать из пистолетов и штуцеров оставшихся в живых врагов, да и обывателей, которые тут по злому року оказались, но оставлять в живых которых опасно.

Вверх одна за одной устремились зажженные стрелы. Там, укрытые холмами, кустами и редкими деревьями, уже на изготовке были русские драгуны и не только они.

Слитный залп штуцеров, наконец-то пущенных в ход, снес остававшихся внизу людей, как ураган сухие листья. Кровь брызнула на беленые стены.

— К механизму! — орал Кошка, лично разрубая лицо какому-то янычару тяжелым палашом. — Игнат, крути вал!

По стене с двух сторон уже бежали сюда, к воротам, защитники. Русские бойцы стали в две линии на узкой стене, изготовились к стрельбе.

— Ба-бах! — первый залп снес бегущих янычар. Вторые повременили с героической смертью, остановились, стали прятаться за пушки, за…

Одну из пушек враги стали разворачивать.

— Бах! Бах! — отработали меткие стрелки, следящие за наиболее резвыми и бойкими врагами.

Между тем, главное — это открыть ворота. Уже сейчас должны набирать скорость русские драгуны, спешат сюда. И если не будет прохода, если надвратные пушки не ударят, а ворота останутся открытыми, то считай, что город взят. Ну а не получится… ставки еще выросли и теперь может случится вовсе катастрофа. И насколько она вероятна зависело от одного человека.

Игнат — человек-гора, бывший кузнец из-под Тулы, чьи руки напоминали узловатые стволы вековых дубов, — бросился к огромному деревянному колесу подъемного механизма. Рядом с ним встали еще трое. Они навалились на рукояти, мышцы вздулись под суконными рубахами. Заскрежетали несмазанные шестерни, толстые цепи натянулись, как струны, и тяжелая кованая решетка, отделяющая город от внешнего мира, медленно, с неохотным стоном поползла вверх.

Но гарнизон уже проснулся окончательно. Со всех сторон на площадь перед воротами выбегали десятки, сотни турецких солдат. Завязалась страшная, беспощадная рукопашная мясорубка. Двести русских бойцов выстроили полукруг перед воротами, ощетинившись сталью и огнем, защищая тех, кто крутил ворот. Частью успели забаррикадироваться, что помогало концентрировать малые силы, не критично уступая врагу.

С надвратной части стены то и дело раздавались выстрелы. Штуцерники, русские меткие стрелки, делали свое дело. Они истребляли офицеров, тех, кто мог организовать толпу турок и татар, бывшую внизу.

Степан «Гвоздь», тяжело припадая на ушибленную грудь, орудовал двумя короткими тесаками. Он танцевал в этой толпе, подрезая сухожилия, вспарывая животы, уворачиваясь от неуклюжих ударов тяжелых сабель. Но врагов было слишком много.

Длинная алебарда ударила его в бок, пробив легкое. Степан захрипел, выплевывая розовую пену, но не упал. Схватившись окровавленными руками за древко алебарды, он притянул к себе опешившего турка и вгрызся зубами ему в лицо, одновременно всаживая тесак ему под ребра. Так они и осели на брусчатку, сплетясь в смертельном объятии.

Огонь со стен усилился. Это, пусть издали, но понимая, что происходит, били янычары и другие пешцы врага. В ответ их истребляли русские надстенные заслоны из людей. Но турки не считались с потерями, они понимали, что теряют город. Жесткая воля русского воина Степана, уже раненного, но исполняющего свой долг, ломала хребет турецкой крепости, делая из нее русскую.

Пули щелкали по камням, высекая искры. Двое бойцов, помогавших Игнату крутить колесо, упали замертво один за другим — одному снесло полчерепа, второму пуля пробила шею.

Решетка поднялась лишь наполовину. Если бросить колесо сейчас — стопор не выдержит, и многотонная конструкция рухнет вниз, похоронив под собой все надежды на успех.

— Держи, Игнат! Ради Христа, держи! — крикнул Кошка, стреляя с двух рук из пистолетов в напирающую толпу.

Игнат зарычал — страшно, низко, по-звериному. Он в одиночку удерживал гигантское колесо, навалившись на него всем своим колоссальным весом. Жилы на его шее вздулись толщиной с палец, лицо стало багровым.

К механизму прорвался высокий турецкий офицер в кольчуге. Он занес саблю для удара. Игнат не мог отпустить колесо, не мог защититься. Удар пришелся ему прямо в плечо, разрубив ключицу. Кузнец даже не вскрикнул, лишь утробно хрюкнул, но рук не разжал. В ту же секунду подоспевший Ерофей Кошка всадил турку стилет в глазницу, но было поздно — следом прорвались еще двое османов.

Они кололи гиганта копьями, словно заправленные пикадоры на корриде. Одно копье вошло Игнату в бедро, другое пробило бок. Кровь хлестала из него ручьями, заливая деревянный вал. Но этот русский исполин, казалось, был выкован из того же чугуна, что и цепи подъемника. Он не падал. Когда его ноги окончательно подогнулись, Игнат просто всунул свое широкое тело, свои кости и плоть, между толстыми спицами колеса и каменной станиной. Раздался тошнотворный хруст ломающихся ребер.

Механизм, готовый сорваться и опустить решетку, намертво заклинило телом мертвого героя. Решетка осталась висеть. Путь был открыт.

Но защитников ворот оставалось всё меньше. Триста спартанцев Петра Великого таяли в этом котле. Кошка тяжело дышал, его лицо было залито чужой кровью. Он понимал, что они продержатся еще от силы пять минут. Силы были на исходе, руки отваливались от усталости.

Там, на стене, уже началась кровавая баня. Защитники завалили своими телами русские заслоны, но смогли войти в ближний бой. И это была схватка двух сил, лучших, может и в мире, воинов. Янычары — точно не подарок для русского воина. Но и православные бойцы нынче стали зубодробительным противником для янычар, даже в ближнем бою.

Османы, почувствовав скорую победу, взвыли и удвоили натиск, готовясь смять жалкую горстку неверных.

И вдруг сквозь лязг стали, пороховой грохот и крики умирающих пробился новый звук. Сначала это была лишь едва уловимая дрожь брусчатки. Затем она переросла в низкий, нарастающий гул, от которого мелкие камушки начали подпрыгивать на земле.

Из степи, из кромешной ночной тьмы, в распахнутые настежь и заблокированные телом Игната ворота ударил сплошной, ревущий поток.

— Ура-а-а-а! — этот многоголосый, яростный русский рев, казалось, разорвал сами небеса.

Первыми на площадь ворвались тяжелые драгуны. Огромные, вспененные кони с налитыми кровью глазами сминали турецкие ряды грудью, топтали пехоту коваными копытами. Всадники в зеленых кафтанах, не тратя времени на перезарядку карабинов, рубили направо и налево тяжелыми палашами, рассекая врагов от ключицы до пояса. Их удар был страшен своей неотвратимостью — кинетическая энергия сотен скачущих лошадей, втиснутая в узкое горлышко ворот, просто расплескала передовые ряды янычар по стенам площади.

А следом за драгунами, с пронзительным гортанным визгом, от которого у турок стыла кровь в жилах, в город ворвалась калмыцкая легкая конница. Степняки, союзники русского царя, стреляли из луков на полном скаку, не целясь, но ни одна стрела не летела мимо. В ближнем бою они пустили в ход кривые сабли и арканы, безжалостно добивая тех, кто пытался спастись бегством или укрыться в переулках.

Кавалерия хлынула на улицы Керчи, растекаясь смертоносными потоками, отрезая гарнизону пути к отступлению. То, что еще минуту назад было организованной обороной турок, мгновенно превратилось в паническое бегство и бойню.

Ерофей Кошка опустил окровавленный клинок. Его руки дрожали — не от страха, а от чудовищного перенапряжения. Он тяжело оперся о каменную стену надвратной башни, глядя на то, как мимо него с грохотом и свистом проносится русская кавалерия, несущая смерть врагам империи.

Вокруг него лежали тела его товарищей. Из двух сотен бойцов особого отряда на ногах осталась едва ли половина. Чуть лучше дела с потерями были у Чеботаря, хотя и он потерял более трех десятков из той сотни, что взял с собой на зачистку порта и прилегающего к нему района города.

Кошка подошел к механизму ворот, где в луже собственной крови, намертво заклинив колесо своим телом, застыл Игнат. Лицо гиганта было спокойным, почти умиротворенным. Чуть поодаль, вцепившись зубами в мертвого врага, лежал Степан «Гвоздь». Они выполнили приказ. Они не отступили ни на шаг.

Керчь пала. Ключ к Черному и Азовскому морям теперь находился в мозолистых, израненных руках русских солдат. Но глядя на убитых друзей, Корней Чеботарь не чувствовал радости победы. Он чувствовал лишь тяжесть того долга, который им еще предстояло оплатить до конца в этой долгой, беспощадной войне. Оплатить кровью, потому что другой цены за империю не существовало.

Империя не замечает слез. Империя знает только величие!

Нижний Дон.

16 мая 1726 года.

Афанасий Матюшкин, уже целый, хотя скорее и с некоторым авансом, фельдмаршал, никогда прежде не изрыгал столько дурных площадных слов, не изливал столько ярости и негодования, как сейчас, меряя тяжелыми шагами тесное пространство штабного шатра на этом военном совете.

Лицо командующего налилось такой дурной багровой кровью, что любой лекарь безошибочно предрек бы ему скорый апоплексический удар. Хотя все же с сердцем все было в порядке. Матюшкин, как и все остальные высшие офицеры, проходили медицинскую комиссию перед отправкой на фронт. Показатели глава Комиссии, Блюментрост, лично сообщал государю. Так что при малейшем намеке, что со здоровьем плохо, не случилось бы назначение.

Донская армия, которую Матюшкин вел за собой, казалось, проиграла эту кампанию, еще толком в нее не вступив. Провальная диверсионная вылазка, задуманная как блестящий пролог, обернулась кровавой баней и стала, по сути, первым и пока единственным сражением его войск.

Азов взять хитростью не удалось. Там, словно бы сам божок войны был против стольких русских лихих побед. Сразу все незаладилось…

— Почему вовремя не пришли на помощь⁈ Почему оставили там, в Азове, умирать этих героев⁈ — хрипло кричал Матюшкин, срывая голос.

Его тяжелый кулак с треском опустился на дубовый походный стол, заставив подпрыгнуть чернильницу. Эти выкрики не адресовались кому-то персонально из стоявших, потупив взор, офицеров. Это был обезличенный крик души полководца, теряющего инициативу.

С Азовом хотели провернуть ту же дерзкую тактику, что так удачно сработала в Керчи. Хотя до самого Матюшкина подробные донесения о той успешной керченской виктории еще не дошли, план, на фоне блестящих побед над шведами, казался верным.

Однако, в отличие от крымского берега, операция по внезапному взятию Азова дала сбой в самом начале. Небольшие, юркие казацкие чайки, скользящие во мраке по течению, были обнаружены турками еще до того, как успели просочиться между двух каменных каланчей — сторожевых башен, стерегущих оба берега Дона.

Османам оказалось достаточно сделать несколько слаженных залпов из своих немногочисленных, но удачно поставленных пушек, чтобы речная гладь покрылась рябью от картечи. А спустя полтора часа, когда над степью занялся блеклый рассвет, оттенок донской воды стал отчетливо багровым. Утренняя заря лишь осветила страшный разгром флотилии, пытавшейся ударить по крепости со стороны реки.

Не выгорело дело и внутри самого Азова. Диверсия с подрывом пороховых погребов провалилась. Как оказалось, русская разведка внедрила в город слишком много лазутчиков, а в тайных делах количество никогда не переходит в качество. Непреложный закон войны: чем больше людей посвящено в детали операции, тем вернее и быстрее произойдет провал, за который заплатят все.

Турки быстро и жестоко вырезали всё русское подполье в Азове. Сделали это на удивление грамотно, словно бы им помогали специалисты с опытом контрразведки. Уже когда операция по взятию Азова была неотвратима, и было уничтожено подполье.

И это при том, что нынешняя крепость представляла собой лишь бледную тень той мощной твердыни, какой город был до рокового возвращения османам. Сперва русские взяли ее, потом пришлось отдать туркам, но в неприглядном виде. А сами подданные султана не так, чтобы озаботились восстановлением былой мощи твердыни.

Две русских галеры, которые все же сумели прорваться сквозь огонь каланчей и приблизиться к порту, успели высадить десант. И эти люди действительно дрались с отчаянным героизмом обреченных. Они рубились на причалах, кроша опешивших поначалу турок, щедро продавая одну русскую жизнь за три, а то и четыре османские. Но исход был предрешен. Те триста смельчаков, триста отважных солдат, что сошли на берег, и те агенты, что скрывались в городе — все они либо сложили головы на узких улочках, либо были взяты в плен.

И плен в руках разъяренных янычар был страшнее смерти.

— Как предлагаете воевать дальше? — Матюшкин остановился, тяжело опираясь обеими руками на карту, расстеленную на столе. Он начал выдыхаться, гнев постепенно уступал место холодному расчету. По натуре он не мог долго оставаться во власти слепых эмоций. — Флотилия зайти в устье Дона теперь не сможет, там всё пристреляно. С суши брать крепость нахрапом тоже будет тяжело. Что нам остается? Осадить и ждать? Ждать нам нельзя! В скорости наших военных компаний наша сила.

Он лихорадочно искал выход из патовой ситуации, водил пальцем по линиям укреплений на бумаге, но не находил решения.

— Господин командующий, — раздался из полумрака шатра спокойный, надтреснутый голос.

К столу шагнул старый, рубленый в десятках сеч, но все еще крепкий генерал-майор Алексей Иванович Тараканов. Возраст не помешал ему отправиться в этот тяжелый поход. Или скорее даже не возраст, а неустанная работа, унесшая немало жизненных сил у служаки.

Это был человек, один из тех, кто смог своим трудом, не протекцией, не уж тем более знатным положением, или волею удачливого случая, дослужиться до чина генерал-майора. Такие вот служаки как правило стоят за спинами блистательных генералов, выполняют нужную, неотъемлемую рутинную работу.

— Вы уж простите старика за прямоту, — Тараканов твердо посмотрел в глаза главнокомандующему, — но не всё коту Масленица. Чересчур много легких побед — это для войска тоже дурно. Когда солдат страх теряет и врага ни во что не ставит, жди беды. Зато нынче на злой крови у нас виктория выйдет не хуже той, что мы под Полтавой со шведами сладили.

Матюшкин сузил глаза, вглядываясь в изрезанное глубокими морщинами лицо старого вояки.

— И что же ты предлагаешь, Тараканов? — глухо спросил командующий, тяжело опираясь кулаками о походный стол.

— От добра добра не ищут, ваше высокопревосходительство, — степенно ответил генерал-майор, разглаживая седые усы. — Негоже думать, что все кампании можно выигрывать одним лишь лихим набегом. Коли не вышло взять нахрапом, значит, надобно вести осаду основательную, по всем правилам воинской науки. «Единороги» у нас есть, пушки добрые. А у турок в Азове артиллерии нынче кот наплакал. Подтянем мортиры да бомбарды на прямую наводку, да и разнесем их стены в труху. Пороха и каленых ядер у нас в обозе в достатке. Опять же, эти новые бомбы, что прямо в полете над головами разрываются — сущая погибель для супостата. А нынче погоды стоят такие сухие, что и камень гореть будет, не то что дерево.

Матюшкин тяжело вздохнул. Он так рассчитывал на красивый, стремительный захват Азова! Взять крепость малой кровью, чтобы, не теряя драгоценного времени, форсированным маршем идти дальше, на соединение с основными силами фельдмаршала Ласси. Им позарез нужно было запереть турок на Перекопе, не дав им оперативного простора. А потом Донская армия ударила бы турку во фланг.

Командующий прикрыл покрасневшие от бессонницы глаза и мысленно сосчитал до десяти. Он прислушивался к себе, как когда-то учил делать государь император, проверяя: нет ли на сердце тяжелого душевного беспокойства от того решения, которое он для себя уже почти принял.

Спокойствие медленно возвращалось.

— Высаживаемся. Берем Азов в правильную осаду, — наконец изрек он, открыв глаза. — И будем молить Бога, чтобы Керчь уже была нашей. А коли так, то всё у нас сладится. Отрежем их от снабжения, сами с голодухи на стенах перемрут.

Командующий произнес это твердо, но в глубине души скорее убеждал самого себя, нежели присутствующих офицеров. Те и без лишних слов понимали: лихого наскока не вышло, а значит, впереди долгая, изматывающая траншейная работа.

Однако кипучая натура Матюшкина не позволяла ему покорно сидеть на одном месте. Рутинная организация осады была совершенно не тем делом, которому он желал бы посвятить свое время.

— Командование осадным корпусом оставляю на вас, генерал Тараканов. Уж если нужна такая работа, то она по вам. А я направляюсь на другой берег, в сторону от Керчи. Там нам тоже нужно взять еще одну крепость, и промедление смерти подобно.

Старый генерал-майор лишь в усы усмехнулся, принимая приказ. Он хорошо знал эту нетерпеливую породу командиров. Молодо-зелено. Но с другой стороны, молодые умеют рисковать. И порой, как оказывается уже потом, после случившегося, приходит понимание, что риск оправдан. Старики же руководствуются принципу, где лучшее враг хорошего.

Корпус высадился. Или даже не так… корпус продолжал высаживаться. Подходили все новые и новые полки. Немало инородцев прибывало. Тут и калмыки, и башкиры. Даже монолитные отряды, каждый численностью в целую дивизию, прислали джусы. Тридцать тысяч воинов должно было прийти со Средней Азии.

Всего выходило, что на войну, за Россию, прибывали воевать более шестидесяти тысяч разных инородцев, принявшие подданство Российской империи. Еще и казачество подтягивалось, до пятнадцати тысяч донцов уже в армии Ласси. Но тут и яицкие сподобились, сибирские прислали отряд. Хотя лучше бы они обратили внимание на расширение русского присутствия в Сибири.

Ох, как же трудился князь Чернышов и его интендантская служба. Тут вопрос уже даже не в деньгах, которых хватало. Проблема снабжения была в другом. Купить есть за что, а вот кто продаст? И кто довезет купленное до армии? Но как никогда ранее служба работала и по Дону судоходство стало таковым, как и не предполагали, что подобное возможно.

И вскоре вокруг Азова закипела та самая нудная, грязная окопная рутина, которой так стремился избежать Матюшкин. Войска долго и напряженно высаживались на топкий берег. Солдаты и офицеры вязли в грязи, разгружая тяжелую поклажу. Не обошлось без конфуза: нерасторопные артиллеристы умудрились уронить в воду две тяжелые пушки, и потом с неимоверным матерным напряжением, по пояс в стылой воде, вытягивали их канатами на берег.

Турки, почуяв неладное, попытались сделать ночную вылазку, чтобы сбросить десант в реку. Вывели немалый отряд, вышли далеко, к переправе.

Но русские полки были начеку. Сторожевые заставы и караулы выставили грамотно, по всем уставам. Да еще и тайные секреты в камышах загодя предупредили передовые цепи об авантюрной попытке османов переломить ситуацию. Турок встретили плотным ружейным огнем и загнали обратно за стены. Долго они бежали. Была бы более расторопной степная конница, так и вовсе никто не добежал к Азову.

Лишь спустя долгих десять дней методичной работы сухопутный периметр вокруг Азова был наглухо закрыт.

Когда утренний туман рассеялся в один из дней, обороняющиеся османы с немалым удивлением увидели перед своими стенами знакомую картину.

— Не будь турки такими безалаберными лентяями, какими они от века являются, трудно бы нам пришлось их бить, — посмеивался старик Тараканов, объезжая позиции вверенной ему осады.

Сколько лет минуло с того славного момента, как Россия в первый раз взяла Азов, а потом вынуждена была его оставить! И вот чудо: пусть не все, но значительная часть тех многочисленных, глубоких траншей и апрошей, которые нарыл здесь еще молодой царь Петр — неутомимый бомбардир Михайлов — уцелели.

Они сохранили не просто смутные контуры былого величия. Это были вполне сносные, готовые земляные укрепления. Их нужно было лишь немного подновить, очистить от осыпавшейся земли да по-новому осмыслить для грядущего штурма. Если конечно он понадобится. Солдатской работы тут было в разы больше, чем если бы османы в свое время удосужились срыть все петровские осадные линии до основания. Лень турецкая сыграла русским на руку.

А спустя еще несколько дней, когда земляное кольцо петровских траншей вокруг Азова было окончательно замкнуто, заговорила русская артиллерия. Густой, едкий пороховой дым заволок позиции. Пожалуй, это был первый раз на памяти ветеранов, когда канониры совершенно не жалели ни пороха, ни чугунных ядер, ни хитроумных разрывных зарядов. Снарядов к стенам фортеции подвезли с колоссальным, пугающим избытком.

Главный интендант армии, граф Григорий Петрович Чернышев, внимательно наблюдая за тем, как безжалостно происходит ротация командного состава в обновленных русских войсках, твердо решил: он не позволит, чтобы его списали со счетов.

Несмотря на ноющие к непогоде старые раны, одышку и уже явно не молодецкий возраст, старый граф вцепился в интендантство мертвой хваткой. С юношеским, почти лихорадочным азартом он принялся налаживать снабжение. Чернышев выстроил почти бесперебойную логистику, отправляя тяжело груженные обозы по большей части для нужд Донской армии, но при этом умудряясь щедрым вторым потоком питать еще и Южную армию.

Менялись воинские уставы, в корне менялись перечни того довольствия, что отныне было положено иметь в каждой роте, не говоря уже о полках и целом корпусе. И, пожалуй, именно граф Чернышев оставался тем единственным столпом из старой гвардии, к которому в полной мере относилась поговорка про старого коня, не портящего борозды.

Благодаря его въедливости тяжелые осадные бомбарды прибыли на позиции с задержкой всего в двое суток — сущая нелепица по меркам прежних кампаний! С ними же подтянули и грозные «единороги» крупного калибра. Они щедро осыпали картечью всех турок, имевших неосторожность высунуться на городские стены или занять позиции на передовых брустверах и земляных шанцах, наспех вырытых перед самым рвом. В небо взмывали и новые разрывные бомбы, с воем лопавшиеся прямо над головами обороняющихся, сея панику и смерть.

Азов.

21 мая 1726 года.

Азов

25 мая 1726 года

Казак стоял неподвижно. Француз манерно, заведя руки за спину, ходил вокруг его, наворачивая круг за кругом, рассматривая, как вещь, ну или диковинную зверюшку. Бог его знает, сколько бы это продолжалось, если бы Монфор не спотыкнулся о табурет и, раскинув в стороны руки, на силу удержался, чтобы не упасть.

— Говои же! — потребовал француз.

Казак улыбнулся. Весьма забавно Монфор картавил. Но «предатель» быстро взял себя в руки.

— Московитские пушки бьют на треть дальше, чем любые другие, — мрачно пояснил казак, глядя на суетящихся у орудий французов.

— Что он говорит⁈ За счет чего они стреляют дальше⁈ — резко оживился де Монфор, когда драгоман торопливо перевел ему слова перебежчика. — Моего знания русского не хватает для понимания.

Французский капитан в два шага оказался рядом с казаком, впившись в него взглядом.

— А там порох нынче варят какой-то иной, злой… И главное — нарезы в стволах имеются. Спиральные, — не стушевался «предатель», продолжил.

— Нарезы⁈ В тяжелых пушках⁈ — де Монфор побледнел. — Ну это ты, казак, сильно загнул… Не может такого быть! Не может артиллерия варварского русского царя быть лучше, чем пушки Его Величества короля Людовика!

Де Монфор выкрикнул эти слова с деланным возмущением, но в глубине души он уже не пребывал в прежней самоуверенности. Холодный пот потек по его спине под мундиром.

Прошло ровно три минуты с того момента, как ухнуло предыдущее ядро, унесшее жизни — как выяснится позже — полутора десятков солдат гарнизона и покалечившее втрое больше. Из-за реки донесся новый глухой раскат. Очередной выход ядра.

К этому времени сразу четыре французские батарейные пушки уже были заряжены двойными порциями пороха. Но де Монфор медлил. Он стоял с поднятой рукой, не спеша опускать ее и отдавать приказ стрелять. Риск был чудовищным. Этим бронзовым стволам было не сказать, чтобы мало лет — они находились в жесткой эксплуатации как минимум седьмой или восьмой год. Двойной заряд мог легко разорвать казенник в клочья, убив весь расчет.

Сам до конца того не осознавая, де Монфор оттягивал самоубийственный момент. Чтобы хоть как-то занять тягучие секунды, он вновь обернулся к перебежчику.

— Ты вот скажи мне, казак… — задумчиво протянул француз, пока переводчик лихорадочно ловил его слова. — Отчего так случилось, что нынче из армии русского царя вдруг побежало столько предателей? Словно бы мы вернулись во времена перед Полтавской баталией. Но ведь обстановка совершенно иная! Тогда Россия стояла у самого обрыва, она могла проиграть всего одну битву и лишиться государства. Шведский король держал вас за горло. Донские казаки бунтовали и могли прийти к Карлу, как и Мазепа… казна пуста была. А сейчас? Сейчас Россия сильна. Даже если вы потеряете Крым, ничего существенного для империи не изменится. Просто всё вернется на круги своя, границы отодвинутся, и через годы начнется новый виток войны. Так ради чего вы предаете своего государя именно сейчас?

— Я бы попросил вас, господин француз, не причислять меня к московитам, — гордо вскинув подбородок, процедил перебежчик. — Для того чтобы понимать, в чем тут причина… И это не предательство, а верный выбор союзника! Так вот, чтобы это понять, нужно родиться в наших краях, жить там и пропитаться тем духом воли и свободы, который еще остался на украинских землях.

Всё это говорил Федор Игнатов — на самом деле городовой нижегородский казак, не имеющий к вольному Запорожью ровным счетом никакого отношения, но великолепно подготовленный и назубок выучивший свою легенду — искусно лил в уши доверчивому французу елей.

Да, в последнее время немалое число подобных «предателей» вдруг объявилось и в Азовском гарнизоне, и в других турецких крепостях. После того как османская контрразведка напрочь разгромила предыдущую подпольную ячейку в Азове, комиссар Донского войска решил пойти другим, более тонким путем. Наводнить ряды противника хорошо обученными агентами-одиночками.

Главное в этом деле было — безупречно сыграть свою роль оскорбленного властью бунтаря. И ведь таких хватало. Многим, очень многим казакам не нравилось то, что их неминуемо ждут перемены. Ну зачем же казачество во внутренних регионах страны? Казачество — явление окраиное.

Француз не особо был доверчивым. Оттого и рассматривал казака, силясь увидеть в нем нечто такое, что сказало бы Монфору о лжи. Не нашел… А чтобы окончательно купить доверие врага, требовалось выдать ему какую-нибудь военную тайну. Такую, которая мигом развеет любые сомнения в искренности перебежчика. Разумеется, настоящими секретами империи разбрасываться было строжайше запрещено, поэтому выдавать приходилось то, что противник и так вот-вот поймет сам.

— Хорошо, потом расскажешь мне свои политические обиды и то, как у них устроены пушки, — отмахнулся де Монфор, не сводя лихорадочного взгляда с противоположного берега. — А сейчас мне кровь из носу нужно разбить вот эту передовую батарею мортир. Если ее не заткнуть, за пару дней она своими воздушными разрывами наколотит до тысячи турецких солдат… — Французский капитан с прищуром посмотрел на казака. — А ты, часом, не знаешь, как именно устроена эта дьявольская бомба?

— Знаю. Ну, или догадываюсь, — усмехнулся Игнатов. — Этот секрет московиты от всех таят, пушкарей к присяге приводят. Но я эти снаряды в обозе вблизи видел.

Предательство состоялось? Секрет, великая тайна сейчас будет раскрыта? Впрочем, стоило ли называть это предательством? Уже после того как эти воздушные бомбы — которые спустя столетие могли бы назвать шрапнелью — стали массированно применяться под Азовом, русскому командованию стало очевидно: наличие в крепости профессиональных французских артиллеристов не оставляет шансов сохранить технологию в тайне. Французы неизбежно разгадают секрет.

Если бы внутри ядра скрывался какой-то замудренный часовой механизм, требующий прецизионных станков и высочайшего мастерства часовщиков, тогда да, секрет можно было бы удержать. Но здесь всё было куда прозаичнее. Разве опытный капитан де Монфор сам не видит, что за летящим снарядом тянется характерный шлейф белесого дыма?

Значит, в чугунной сфере есть отверстие, куда вставлена деревянная или медная дистанционная трубка с медленно горящим пороховым составом. Огонь прогорает ровно за то время, пока ядро летит к цели, а затем воспламеняет заряд внутри полой сферы, где в нетерпении вырваться наружу томятся сотни свинцовых и стальных шариков картечи.

— Бух!

В небе над крепостью разорвалась очередная воздушная бомба. Но в этот раз, к ужасу французского офицера, вниз хлынула не только металлическая смерть. С неба обрушился огненный дождь — во все стороны брызнула густая, пылающая жидкость, моментально поджигая всё, на что попадала.

— Mon Dieu… Это еще что такое⁈ Земляное масло⁈ — ошарашенно выдохнул француз, оборачиваясь к казаку. Спросить ему было больше не у кого, ну если только не у «царского предателя».

Игнатов важно кивнул, подтверждая догадку и тем самым еще больше увеличивая свою значимость в глазах иностранного военспеца. Да, русские инженеры додумались начинять полые бомбы не только свинцом, но и сырой нефтью вперемешку с селитрой.

Это зрелище окончательно вывело де Монфора из оцепенения.

— Чего стоим, черт вас дери⁈ — разъярился капитан, срывая злость на своих канонирах. — Пали!!

Услышав этот приказ, Игнатов, не говоря ни слова, быстро зашел за угол мощной каменной кладки и откровенно спрятался за штабелем мешков с песком. Он слишком хорошо знал, что такое двойной заряд пороха в старых, изношенных стволах. А еще и стволов, которые загодя, этой ночью немного подпортили. Есть там, с низу стволов борозды.

Первая французская пушка, содрогнувшись всем тяжелым бронзовым телом, выплюнула из жерла сноп ревущего пламени, отправляя тяжелую бомбу в направлении русской мортирной батареи.

Русские артиллеристы на том берегу, пребывая в абсолютной уверенности, что ни устаревшие турецкие, ни немногочисленные французские пушки на такой дистанции их точно не достанут, откровенно потеряли бдительность. Французский расчет оказался точен: одно из выпущенных ядер с воем ударило в земляной бруствер прямо рядом с русской мортирой, взрывом разметав орудийную прислугу и унеся жизни нескольких опытных пушкарей.

Но на крепостной стене Азова секундой раньше произошло нечто совсем иное…

Из четырех подготовленных к залпу французских орудий три благополучно отправили свои снаряды за реку. Но вот четвертая пушка…

Ствол четвертой пушки не выдержал. Двойной заряд пороха — а на поверку оказавшийся едва ли не тройным, поскольку трясущиеся руки канониров в спешке явно переборщили с меркой — сработал как мощный фугас.

Оглушительный, рвущий барабанные перепонки грохот разорвал старую бронзу. Многопудовый казенник разлетелся на куски, а взрывная волна и осколки металла скосили стоящую рядом орудийную прислугу, повалив людей на окровавленные камни, словно сломанных оловянных солдатиков.

Федор действовал молниеносно. Пользуясь густым пороховым дымом, панической неразберихой и тем, что на этом проклятом участке стены не осталось ни одного артиллериста, который не был бы убит или хотя бы тяжело контужен, шпион вынырнул из-за спасительных мешков с песком. Де Монфор лежал навзничь, оглушенный и дезориентированный. Казак подхватил обмякшее тело французского капитана, закинул себе на плечо и стремительно поволок прочь со стены, вглубь крепостных лабиринтов.

— Дорогу! Господин офицер ранен! — хрипло кричал Игнатов по-турецки, расталкивая мечущихся аскеров.

Француз, находясь в полубреду, тихо стонал и что-то бессвязно бормотал, тем самым невольно подтверждая слова своего спасителя и отводя любые подозрения.

Казак тащил свою ценную добычу в глубокий каменный подвал одного наполовину разрушенного дома. Это неприметное место Игнатов знал из шифровок комиссара Донской армии. Подробная карта городских коммуникаций и тайные схроны, оставшиеся от полностью уничтоженной турками прежней подпольной ячейки, теперь верой и правдой служили новым диверсантам. Убитые герои прошлого оставили своим преемникам надежное наследие.

Пару раз приходилось бить Монфора, который приходил в себя и начинал догадываться, что происходит нечто неправильное. Но скоро, пройдя многих турок, казак был на месте. Опустив бесчувственного капитана на сырой земляной пол, шпион сноровисто связал ему руки и ноги сыромятным ремнем, попутно затолкав в рот кляп.

— Вот тут и посидишь, ваше благородие, на привязи. А там поглядим, — вполголоса приговаривал Игнатов, проверяя узлы. — Ишь, французская немчура… Ничего, мы быстро объясним, что супротив государя нашего воевать — себе дороже выйдет. Вот пред ним и ответишь. А мне за тебя на всю жизнь и слава и серебро. Это же дело иноземного министерства…

Дело оставалось за малым: тихо просидеть в этом подполе до глубокой ночи. А вернее, до того самого глухого предрассветного часа, когда сон морит даже самых стойких караульных. Тогда связанного «языка» можно будет аккуратно спустить на веревках с крепостной стены прямо в ров. Там, в условленном месте, его уже будет ждать передовая группа диверсантов, готовая принять этот бесценный живой груз из осажденного Азова.

Комиссар будет доволен донельзя. Да и сам командующий осадным корпусом, Тараканов. А уж тем более фельдмаршал Матюшкин, за такой подвиг щедро отблагодарят, может и сверх той цены, что была объявлена ранее.

Ведь добыть живьем штатного французского офицера, который откровенно руководил обороной в рядах турок, — это не просто поймать залетного наемника. Это козырь высочайшей политики. Если разыграть эту карту с должным дипломатическим упорством и в нужное время, она способна до основания перетряхнуть все политические расклады просвещенной Европы, документально доказав участие Парижа в войне против России.

А тем временем за стенами подвала продолжал бушевать рукотворный ад. Русские осадные батареи методично, с леденящим хладнокровием всаживали в Азов ядро за ядром, бомбу за бомбой. Подвезли еще орудия и, согласно графику, били по городу каждую минуту, заставляя защитников сутками не спать, создавая антисанитарию в Азове.

Любые попытки османов организовать отчаянную вылазку пресекались на корню — плотный кинжальный огонь русских картечниц буквально сметал атакующих обратно за ворота.

Помимо тяжелых пушек, работали и стрелки. Егеря, вооруженные новейшими нарезными штуцерами с особыми дальнобойными пулями, с пугающей точностью выбивали на стенах турецких солдат и немногих уцелевших офицеров. Гарнизон некогда неприступного Азова таял на глазах, истекая кровью в пороховом дыму.

Те каменные фортеции и бастионы, которые еще возвышались над городом, лишь по какому-то нелепому недоразумению пока сохраняли свои архитектурные формы. Но пройдет день, два, самое большее — неделя, и эти четкие линии окончательно превратятся в бесформенные груды битого щебня. В руины, которые навсегда похоронят под собой турецкую историю этой твердыни, чтобы из пепла и крови дать начало ее новой — русской эре.

Смоленск

27 мая 1726 года

Майская жара 1726 года душила. И пыль дорог… она стала настоящим испытанием. Даже у меня, ехавшего почти что всегда в удобной, уютной и даже с шумоизоляцией, на новых рессорах, карете, и то дорожная пыль скрипела на зубах, забивалась в шитый золотом камзол и саднила в легких.

Я откинулся на кожаную спинку кареты, растирая пульсирующие виски. Тело Петра Великого, которое по всем законам истории должно было гнить в Петропавловском соборе уже второй год, изнывало от тряски, но жило. Я выжил той зимой. Вытащил себя с того света, чтобы сделать многое, а прямо сейчас гнать лошадей на юг.

Впереди был Киев. Мать городов русских. Странно… Киев вроде как мужского пола, но все равно — мать.

Идея трех столиц империи не уходила у меня из головы. Нет, не будет разных центров силы. Скорее даже не так — столица одна — а вот городов имперского значения может быть и три, а в будущем еще и на Востоке нужен город с таким статусом.

Что это даст? Ну как минимум я рассчитывал на лучшую управляемость регионами. Тут будут находиться не просто генерал-губернаторы, а Наместники. И только очень доверенные люди. Например, не за горами «курсовая практика» Наследника Российского престола. И я думал дать ему Киев для этого. Сложное место. Такое, что справиться может только дельный правитель, умный, хитрый и с характером.

Регион, если взять присоединенное к России Дикое Поле — просто фантастически перспективный, богатый недрами, незаселенный, но с возможностью устройства всяко разных программ по заселению и освоению пространства. Так что пусть бы через годик Петр Алексеевич и дерзал.

Конечно, под присмотром. Безусловно, если начнет больше охотиться, да по девкам шляться вместо дел государственных, то и незачет по практике получит. А там и смотри, но изменю мнение о том, кому достаться после меня Россия должна.

Да, есть закон. Но тут уж лучше и против своего первоначального мнения пойти, но не допустить дурака на троне, чем оставаться упертым и смотреть, что страна после моей смерти в безумие удариться.

А пока Киев — моя новая временная ставка. Война уже началась. Не было еще великих баталий, но Керчь наша, Азов… тут сложнее, но берем эту твердыню «по-богатому». Так засыпаем его всеми средствами, отстреливаем из винтовок защитников, что вот-вот и я жду реляций по взятию города.

Но пока что я был… в Смоленске. Дорогу-то выбрал несколько иную, как должен был. Ибо пусть и другие познают, как это принимать нежданно-негаданно у себя императора.

Аудиторская проверка не заканчивалась ни на минуту, перерастая в особый стиль управления государством.

Смоленск.

27 мая 1726 года

Тот, кто никогда не мерил расстояния конными переходами начала восемнадцатого века, не знает, как звучит истинное отчаяние. Это звук скрипящей оси и хруст собственных позвонков на разбитой колее. В прошлой жизни, где скорость была нормой, я мог прыгнуть в машину или самолет и махнуть из Петербурга в Ростов за один короткий день.

Здесь же само понятие времени превращалось в вязкую, изматывающую пытку. Бесценные дни моей жизни, дни, за которые можно было перевернуть мир, сгорали в дорожной пыли. Обида от этого бессмысленно потраченного времени разъедала изнутри, как кислота.

Я пытался выжимать пользу даже из этой тряски. Изучал тракты, вглядывался в устройство городов, деревень, через которые мы шли. Но маршрут на юг — это проклятая, заезженная петля, которую я знал наизусть: Москва, Кашира, Тула, пропахший навозом Воронеж, пыльный Харьков… и, наконец, Киев.

Здравый смысл буквально кричал: спустись на воду! Сплав по рекам сэкономил бы мне недели. Но Днепр — это граница. Появление царских барок с охраной неминуемо вызвало бы панику на том берегу и до смерти перепугало бы моего «венценосного брата», польского короля Августа. Растревожило бы и казачество.

Рано. Пока рано. Хотя, глядя на карты, я тяжело сжимал кулаки. Весь бассейн Днепра — это исконно русская земля. Каждая пядь. И как бы ни легла карта в грядущей войне с турками, я знал одно: мне придется забрать эти земли обратно. Это даже не амбиции, это историческая неизбежность.

Да и сперва бы сделать Днепр судоходным, полноценно, а не так, чтобы таскать корабли по земле у порогов. Что там Потемкин сделал с порогами? Взорвал их? Нужно проработать этот вариант. Нам нужен судоходным Днепр. Это один из элементов выживания и развития всего русского юго-запада.

Выехав из Москвы, я сделал ход конем. Я запретил слать гонцов вперед. Никаких хлебосольных встреч, никаких выкрашенных к приезду царя заборов. Мы шли стремительно, жестко, в сопровождении небольшого, но ощетинившегося сталью конного отряда. И в какой-то момент я резко свернул на Смоленск. Хотел увидеть неприкрытую правду.

И я ее увидел.

Город не просто не впечатлил — он вызвал глухое раздражение. Экономика региона лежала в коме. Здесь, на стыке с западными рубежами Псковщины и Брянщины, всё еще смердело Речью Посполитой. Это была вотчина так называемого шляхетства — местного поместного дворянства.

Я прагматик. У меня не было к ним предвзятой ненависти, более того, в условиях надвигающейся войны мне отчаянно нужен был кадровый офицерский резерв, я нуждался в их саблях. Как бы то ни было, но эти шляктюки хотя бы не зациклены на сельском хозяйстве, частью могут быть и грамотными. Ну и в целом Смоленская военная община всегда стояла несколько обособлено, была сильной, но на империю, как я думаю, в недостаточной степени работала.

Аудиторские проверки вскрыли гнойник, от которого перехватило дыхание, еще ранее. Местная власть не просто не довела до ума рекрутчину и дворянскую службу. Мне откровенно, в глаза подсунули липу! В ревизских сказках число смоленских дворян было занижено в разы. Они прятались. Укрывались от государевой службы, прикрываясь местечковой круговой порукой.

Культурный код здесь был сломан. Смоленщина, побывав под пятой Польши, пропиталась ядом шляхетского гонора, и это разительно отличало ее от работящей Ярославской земли или купеческого Нижнего Новгорода.

Польская шляхта — это вообще феномен, достойный изучения в сумасшедшем доме. Во всей Европе, от Британии до России, дворянство, элита — это тонкая прослойка, от силы два процента населения. Хребет государства. В Польше же эта цифра раздулась до двенадцати, а то и пятнадцати процентов!

Плюс огромная масса мещан. Я смотрел на этих людей и не мог понять: а кто вас, дармоедов, кормит? Где те крестьяне, что должны нести на своем горбу эту армию «привилегированных»? Доходило до абсурда: местный шляхтич мог ходить в драных сапогах и сам пахать землю, но при этом кичился своим гербом и наотрез отказывался служить империи.

Полная, тотальная бесхозяйственность. Анархия, прикрытая спесью. И знатные хитрованы отсюда родом. Взять того же Меншикова, который был из смоленских дворян. Вот так и остальные. Не гнушаются ничего: обмана, прислуживать, хитрить и воровать.

Мои люди доложили: после предыдущих накачек и так называемой «учебы губернатора», в Смоленской губернии не изменилось ровным счетом ничего. Тишина и саботаж. Пытался губернатор только утвержденной Смоленской губернии, изменить и по уму сделать. Но не все вышло. Или пока столь мало получилось, что за ворохом бесхозяйственности и не видно изменений.

Глядя в окно кареты на покосившиеся крыши смоленского посада, я почувствовал, как внутри сжимается холодная, расчетливая пружина. Я вдруг отчетливо, до кристальной ясности понял, кого именно мне нужно распять на воротах. Мне нужна была показательная порка. Такая, чтобы звон оборванных жизней эхом докатился до Урала, чтобы остальные губернаторы, просыпаясь в холодном поту, понимали, какая именно ответственность на них возложена.

Время уговоров кончилось.

Но то, что я увидел, въезжая в Смоленск — «ключ-город», щит империи, — заставило мою кровь вскипеть так, что перед глазами поплыли красные круги.

Мы стояли на Днепровском мосту. Я тяжело спустился на землю, опираясь на знаменитую дубинку. Рядом, звеня шпорами, спешился генерал-майор Гавриил Кропотов — старый драгунский командир, которого я прихватил с собой из столицы. Его изрубленное шведами лицо оставалось бесстрастным, но желваки ходили ходуном.

Он был из тех, кто раскрыл чудовищное воровство князя Гагарина, сибирского губернатора, казненного Петром. Честный, как мне докладывали, принципиальный. Не имел протекций, не рос в чинах. И даже был ненавистным многим за то, что так рьяно боролся против казнокрадства.

Смоленская крепость, гордость Борьки Годунова, осыпалась. Прямо над нами зияла проплешина обвалившихся зубцов. У крепостных ворот, вросшая лафетом в весеннюю грязь, валялась пушка. А рядом… Боже, лучше бы я этого не видел. На паперти сидел солдат гарнизонного полка. В рваном зеленом мундире, превратившемся в лохмотья, он тянул грязную руку к проезжающим купцам.

Солдаты, кроме тех, что были отправлены из города на войну, шлялись, как бандиты. Градоначальник на силу собрал сводные полки, чтобы выполнить поручение и два смоленских пехотных полка, как и один драгунов, сводный артиллерийский, сейчас должны быть в распоряжении фельдмаршала Ласси. И все. Оказывается, что город, случись что, защищать и некем.

— Ваше Императорское Величество! — раздался елейный голос.

К нам спешила процессия. Местный комендант, и толпа чиновной братии. Морды красные, сытые, лоснящиеся от пота и подобострастия. На расшитом рушнике — хлеб-соль.

Я вспомнил докладную записку столичного аудитора, которую читал ночью при свете огарка. «Казна пуста… мертвые души… контрабанда сукна и вина польскими купцами… таможенные в доле… много серебра в оборотах, но не в казне».

Градоначальник с поклоном протянул каравай.

— С прибытием в Рижскую губернию, в Смоленскую провинцию, государь-надежа…

Моя рука метнулась вперед сама собой. Тяжелая петровская оплеуха сбила воеводу с ног. Каравай покатился по навозу. Чиновники отшатнулись, бледнея на глазах. Тишину разорвал только мой хриплый, срывающийся рык:

— В провинцию⁈ В выгребную яму вы мой щит превратили!

Я шагнул к распластанному в грязи чиновнику, занося дубинку. Эмоции захлестнули меня: страх перед надвигающейся войной с турками, усталость от этого огромного, неповоротливого тела, и ярость, чистая, концентрированная ярость на эту вечную, непобедимую русскую коррупцию.

— Вы что творите, иродово семя⁈ — Я ткнул дубинкой в сторону оборванного солдата. — Солдаты христорадничают! Офицеры муку с магазинов воруют! У вас через кордоны поляки табак и вино телегами возят мимо таможни, а вы мне хлеб-соль суете⁈ Торговлю и мену на порубежье не извели. Да чего там, и не думаете сие сделать.

Я замахнулся, готовый проломить ему череп. Чинуша закрыл голову руками, скуля. Секунда. Две. Я тяжело задышал, опуская дубинку. Убить его — минутное дело. Но мертвый воевода не починит стену. Мне нужен был системный подход. Жестокий, как сама эта эпоха.

Я резко обернулся. Кропотов стоял в двух шагах. Старый служака. Вся грудь в шрамах, мундир потерт, но вычищен до блеска. Он не отвел взгляда, когда наши глаза встретились. Он видел смерть под Лесной и Прутом, его не напугать моим гневом.

— Гавриил Иванович, — мой голос внезапно стал тихим, отчего чиновники побледнели еще сильнее. — Ты видишь это блядство?

— Вижу, ваше императорское величество, — хрипло отозвался Кропотов, положив ладонь на эфес палаша.

— Нет больше Смоленской провинции Рижской губернии. С этого дня, с этой самой минуты здесь восстанавливается Смоленская губерния. И ты в ней губернатором. Так что наведешь порядок. Жесткий, хоть на суках этих сук развешивай. Ничего мимо казны, никаких откупных питейных, ничего. Только через тебя все. Ну а ты в Гагарина только не перевоплотись.

— Никогда, ваше величество. Сам же его и раскрыл и не убоялся. Так что слажу все по уму, как учили меня, старика, — сказал он.

А в глазах блеск. Причем и внутренний, азартный, счастливый, но и от слез. Слишком как-то много эмоций от такого назначения на сложную должность. Ну да у меня нет особого выбора, на самом деле, кого ставить на Смоленск. Порядок наводить.

— По проверке моей монаршей недоимки у Смоленской губернии от полумиллиона до семисот тысяч. Так что жду от тебя службы справной, — сказал я.

Я подошел к старому драгуну вплотную, глядя прямо в его выцветшие, жесткие глаза.

— Ты, старый пес, теперь губернатор. Ты — моя воля тут. Не посрами.

— Благодарствую за честь, Ваше Величество. Что прикажете делать? — Кропотов даже не дрогнул, принимая на себя этот гниющий кусок империи.

— Власть тебе даю полную. Диктаторскую. — Я ткнул пальцем в толпу трясущихся приказных. — Эту шваль вывернуть наизнанку. Кто брал с таможни — вешать на воротах. Кто воровал провиант — рвать ноздри и на галеры. Стену восстановить. Податных, что в бега за литовский рубеж мылятся — ловить и пороть нещадно. Смоленскую шляхту, что по-польски лопочет и от службы бегает, выстроить во фронт. Шляхтич или служит, или хворый, или никак. Тогда он и не шляхтич вовсе. Тем и руководствуйся. Через месяц я пришлю проверку. Если тут по-прежнему будет так же — повешу тебя рядом с ними. Понял?

Кропотов медленно, хищно улыбнулся. В этой улыбке не было радости, в ней был оскал старого волкодава, которого наконец-то спустили с цепи.

— Не извольте сомневаться, государь. Выжгу.

Я кивнул, чувствуя, как отпускает нервное напряжение, сменяясь холодной, деловой пустотой. Повернулся к карете.

— Лошадей! — крикнул я денщикам. — Гоним дальше. Киев ждет. Нечего оставаться тут на веселья.

Карета дернулась. Выглянув в окно в последний раз, я увидел, как генерал-майор Кропотов, новый смоленский губернатор, не торопясь обнажает палаш, шагая к трясущемуся на земле воеводе. Смоленск был в надежных руках. Теперь можно было заняться османами.

Киев.

9 июня 1726 года.

Киев

2 июня 1726 года

Наглость. Самая настоящая, неприкрытая наглость и абсолютное пренебрежение моей персоной. Сомневаются стать ли на колени? А это не унижение для современников. Это показатель лояльности, своеобразный ритуал, который определяет внутреннее наполнение людей.

И эти люди наполнены желчью.

Конечно, умом я понимал: это вольные, степные чоловики, они не привыкли, по византийской традиции, с порога плюхаться на колени или вовсе распластываться ниц перед правителем, лобызая паркет. Но ведь политес они прекрасно знали. Не могли не знать. И то, что происходило сейчас, было не проявлением невинной казачьей вольницы, а расчетливым демаршем. Они делали это намеренно, проверяя меня на прочность, хотя прекрасно осознавали, что так вести себя с Императором нельзя.

Под моим тяжелым взглядом казаки замялись, начали неуверенно переглядываться. Тот, что представлял умеренную партию, официально признающую власть России, заметно побледнел. У него, что называется, дрогнули коленки — он дернулся, подался вперед и уже готов был рухнуть на пол, смирив гордыню. А вот второй… представитель так называемой «гетманской» партии, остался стоять как вкопанный, лишь упрямо вздернув подбородок.

«Умеренный» подчинился «непримиримому» не мне! А ведь клялись же. Значит и слова не стоят ни секунду моего времени. Все ложь.

Я медленно перевел взгляд на губернатора Ивана Юрьевича Трубецкого. Тот попытался было отвести глаза, ссутулился, всем своим видом принимая самую стыдливую и виноватую позу, на какую только был способен. Но мой принципиально жесткий взгляд, прожигающий насквозь, требовал прямого ответа. И повисшее в кабинете вязкое, тяжелое молчание стало самым красноречивым ответом на мой невысказанный вопрос: губернатор ситуацию не контролировал.

Не проронив больше ни слова в адрес старшин, я плавно повернулся к стоящему по правую руку секретарю Макарову. Тот мгновенно подобрался, чуть наклонился вперед, словно ожидая, что я стану шептать ему на ухо, но при этом его ладонь незаметно скользнула ближе к эфесу шпаги.

В последнее время Макаров сильно изменился. Он не просто внутренне собрался, но и начал усиленно тренироваться. Теперь в нем чувствовалась опасная пружина, и он выглядел под стать тому же Корнею Чеботарю, которого я не так давно отправил на «преддипломную практику» — прямо в пекло войны.

Макарова на такие свершения отправлять не стану. Да и он ценный для меня. Хороший секретарь. А вот Корней — иное дело. Я желал иметь после себя не просто парадных телохранителей или изнеженных сибаритов, чья единственная заслуга — красивое присутствие рядом с императором. Мне нужны были боевые офицеры. Прославленные, прошедшие огонь, на деле доказавшие свое право стоять за моей спиной. И чтобы ни одна столичная крыса не смела шептать в кулуарах, что они — лишь баловни судьбы. Пусть попробуют «побаловаться» так, как это сделал Корней! Тем более что на днях ко мне прилетели вести (а хорошие вести долетают молниеносно, вестовые не спят сутками, загоняя коней в мыло) — Керчь была взята!

Так что, чувствуя рядом плечо секретаря, я был абсолютно уверен: случись что, вздумай эти два старшины оголить свои сабельки прямо здесь, Макаров сработает как полноценная боевая единица. Чего, увы, нельзя было сказать о Трубецком. Хотя, отдавая должное князю, я знал, что в критический момент он скорее бросится под клинок, подставив грудь или голову ради моей защиты, чем продолжит испытывать это унизительное, парализующее бессилие перед обстоятельствами.

— Остановить выдвижение любых армейских сил из Киева. Усилить прибывающими полками гарнизон города, — чеканя каждый слог, громко приказал я, при этом не сводя ледяного немигающего взгляда с двух казацких старшин. — В срочном порядке отправить курьеров в Харьков. Пусть немедленно перебросят сюда драгун и кирасиров, если те еще не отбыли на фронт.

Воздух в комнате словно заледенел. Они всё поняли. Шутить и заигрывать с теми, кто вольницу любит и мешает приходу имперского порядка, я не стану. Если бить, то первым, предупреждая удары, тем более в спину. Это как правила диверсантов, которые не могут оставлять за собой будь кого в живых.

Спесь казацких старшин слетела, как осенний лист на ветру. Эти два потенциальных предателя куражились и набивали себе цену лишь до тех пор, пока имели разумение, что у меня связаны руки, что ради спокойствия тылов я буду вынужден смириться с их дерзостью.

В Киеве сейчас не было большой концентрации имперских войск — я это понимал, хотя еще не успел изучить точные диспозиции. Да, город служил перевалочной базой, но масштабы были куда скромнее. Именно через Харьков сейчас шли основные, непрерывные подкрепления для Южной и Донской армий. Там располагался наш главный логистический, продовольственный и оружейный хаб.

Однако и через Киев я велел направить определенные военные потоки, чтобы разгрузить восточное направление. Именно здесь, на днепровских верфях, спешно формировалась флотилия — то, что я в своих мыслях уже привык называть «москитным флотом». И именно здесь, в предместьях, сейчас были расквартированы те самые казацкие отряды, которые собирались участвовать в войне на нашей стороне. Оставлять эту вооруженную пороховую бочку без жесткого контроля тяжелой регулярной кавалерии было недопустимо. И теперь старшины на своей шкуре почувствовали: я готов пожертвовать темпом наступления на юге, чтобы раз и навсегда выжечь крамолу в тылу.

Впрочем, пока я сверлил их взглядом, я поймал себя на мысли, что сам рассуждаю так, словно бы малороссийское казачество является неким отдельным, самостоятельным субъектом государственности. Опасное, в корне неправильное по нынешним временам отношение к этим землям. Ну нет и намека на суверенитет. Вопрос только состоит в том, кому украинные земли будут принадлежать.

Да, где-то там, в эмигрантских кругах, уже должна существовать так называемая «Конституция Пилипа Орлика», хотя сам этот бумажный курьез я в глаза не видел. Но мало ли чего можно нафантазировать и зафиксировать на бумаге, сидя в изгнании под турецким каблуком? Тот же Петр Дорошенко, доживавший свой мятежный век в почетной ссылке в Вятке, наверняка тоже мог изрядно набросать на бумагу своих крамольных изречений о былых вольностях.

По факту, я не мог отрицать очевидного: есть такое сословие. Или даже, если угодно, формирующаяся народность — казаки. Со своим бытом, философией, идеологией. Здесь не убавить и не прибавить.

Есть огромные окраинные земли, Дикое Поле, которое эти самые казаки веками и занимали. Они уходили сюда, убегая от любой твердой власти, проявляя буйное вольнодумство, а порой скатываясь в откровенный, кровавый бандитизм. Но таков закон любого фронтира, в любом регионе мира. Дикая граница требует диких людей.

Но сейчас империя шагнула далеко на юг. Границы сдвинулись. Фронтир закрывается. И зачем мне теперь их неуправляемая, разрушительная вольница?

Мое лицо превратилось в непроницаемую маску.

— Сабельки свои… отдайте-ка моему секретарю, — произнес я нарочито спокойно, даже с легкой, леденящей душу ухмылкой. — Вы покамест задержаны. Это еще не арест, и я не стану прямо сейчас выдвигать вам официальные обвинения. Но любые связи с внешним миром для вас отныне закрыты. Побудете моими гостями.

Старшины резко, синхронно повернули головы друг к другу. До моего приезда Тайная канцелярия исправно докладывала, что эти двое откровенно враждовали, грызлись за влияние и потоки контрабанды. Но сейчас, судя по их побелевшим лицам и сжатым челюстям, я стал для них тем колоссальным внешним давлением, которое в секунду объединило даже самых непримиримых врагов. Рука сухопарого рефлекторно дернулась к эфесу дорогой персидской сабли.

— Уже по одному твоему волчьему взору я сказать могу, как ярко теплится в тебе дух Иуды-Мазепы, — шагнув к нему вплотную и глядя прямо в сузившиеся от ярости глаза, жестко отчеканил я. Я давил именно на того, кто представлял наибольшую угрозу, кто был куда более непримирим, чем его тучный, трясущийся компаньон.

— Не по-людски это, Государь… — прошипел старшина сквозь стиснутые зубы, словно загнанный в угол зверь.

— А с чего ты взял, смерд, что «по-людски» — это так, как хочется тебе? — Я слегка склонил голову набок, с презрением изучая его лицо. — Впрочем, я не собираюсь разводить с тобой пустые разговоры. Ты присягнул мне на верность перед крестом и Евангелием. Но я уже сейчас вижу, что воле моей ты будешь противиться при каждом удобном случае. Так зачем Империи такой верноподданный?

Я еще не успел договорить, а тяжелые двустворчатые двери губернаторского кабинета уже распахнулись, ударившись о стены. Внутрь, чеканя шаг тяжелыми сапогами, входила рота моего личного почетного караула.

Это были лучшие из лучших. Мои цепные псы Империи. Я лично следил, чтобы их отбирали не по принципу благородного родства или толщины кошелька, а по рвению, проявленному в кровавых боях, по идеальным физическим кондициям и острому уму. Эти люди были натасканы на особую боевую работу — охранную и штурмовую. Против этой закованной в кирасы стальной машины не смог бы выстоять не то что десяток заговорщиков, но и целый казачий полк.

Особенно учитывая их арсенал.

Пока старшины в ужасе косились на гвардейцев, те уже взяли их на прицел. В руках моих солдат тускло вороненой сталью блестели новые, смертоносные игрушки, созданные по моим чертежам. Многозарядные пистолеты, выполненные по принципу револьвера — тяжелые, угловатые. Да, стрелку приходилось вручную проворачивать жесткий барабан, чтобы очередной пороховой заряд встал напротив казенника ствола, но это давало колоссальное преимущество в огневом контакте. На плечах гвардейцев висели новые нарезные винтовки, к которым в подсумках лежали убойные конусные пули, пробивающие любые доспехи.

А в коридоре, я знал это наверняка, дежурный расчет уже разворачивал рычажную картечницу. Мой личный шедевр — прообраз пулемета с блоком стволов и готовыми, заранее снаряженными в гигантский барабан пороховыми зарядами. Жаль, конечно, что промышленность пока не потянула унитарные патроны, но даже в таком виде эта машина была способна за минуту превратить толпу бунтовщиков в кровавое крошево.

С такой поддержкой я не боялся за свою жизнь. Даже если прямо сейчас в Киеве начнется заварушка, мне не о чем беспокоиться. Я успел оценить диспозицию: вооруженных казаков в самом городе сейчас не так уж много. Да, у тех, кого я сейчас арестовываю, найдутся сторонники и горячие головы, готовые выхватить сабли. Но их сил попросту не хватит, чтобы те же запорожцы решились вступить в прямое, самоубийственное противостояние с Императором, за спиной которого стоят такие жернова войны.

— Забрать оружие, — не оборачиваясь к гвардейцам, бросил я. — А если дернутся — стрелять на поражение. Осечек барабаны не дают.

Кривил душой. Дают осечки. Но редко. И зависит все от того, кто заряжает барабаны порохом и пулей.

Я смотрел им вслед, и холодный расчет сковывал мои мысли. Я прекрасно понимал, что будет дальше. Иллюзий питать не приходилось. Если я прямо сейчас, железом и кровью, не обезглавлю казацкую старшину — под надуманным, или, будем честны, вполне реальным предлогом государственной измены, — они ударят мне в спину. Стоит нашей армии потерпеть хотя бы одно, даже самое незначительное поражение от турок (которого, дай Бог, не случится, но на войне бывает всякое), как эти «верноподданные» тут же начнут плести интриги.

Они откроют внутренний фронт. Я слишком живо представлял эту картину: как в Киеве, Чернигове, Полтаве и других малороссийских городах в одну темную ночь просто возьмут и вырежут сонные русские гарнизоны. Вспорют животы офицерам, пустят красного петуха по складам.

Подобные проблемы нужно уметь упреждать. Выжигать заразу до того, как она охватит весь организм. В моем прошлом-будущем это называлось вакцинацией. Чтобы спасти человека от смертельной эпидемии, его нужно заразить. Но заразить на своих условиях, контролируемо, ослабленным штаммом болезни. Организм переболеет в легкой форме, выработает иммунитет, и человек будет жить. Сейчас я вводил этой губернии «вакцину» через жесткий, спровоцированный мной же кризис, чтобы не допустить тотальной резни завтра.

— Пошли вон, — процедил я.

Гвардейцы жестко подхватили старшин под белые руки. Тучный покорно поплелся, волоча ноги, а вот сухопарый попытался напоследок взбрыкнуть, дернув плечом. Шедший сзади преображенец не стал миндальничать — с глухим хрустом впечатал окованный медью приклад тяжелой винтовки прямо между лопаток сепаратиста. Старшина охнул, захрипел и, едва не теряя сознание от болевого шока, повис на руках конвоиров. Двери за ними захлопнулись.

— Крикунова ко мне! — не оборачиваясь, бросил я секретарю.

Ефим Крикунов был настоящим бриллиантом в короне моей обновленной Тайной канцелярии. Мой личный, если угодно, политический Комиссар по всей Малороссии.

Да, я сознательно внедрил это слово и эту должность, позаимствовав их из истории того, покинутого мной мира двадцатого века. Там комиссары были политическими надзирателями, идеологами, выявляющими неблагонадежный элемент в рядах армии и общества. И я счел этот инструмент идеальным. Управлять такой колоссальной империей, не имея разветвленного аппарата принуждения и скрытого контроля — чистое самоубийство.

На что может опереться Император в принятии решений? Если у него нет альтернативных источников информации, кроме губернаторских отписок, он слеп. Трубецкой напишет, что всё хорошо, а завтра губерния полыхнет восстанием. Можно, конечно, проводить постоянные аудиторские и ревизионные проверки, но это долго и бюрократично. Можно учредить институт «специальных представителей» Короны в каждом регионе, но это неминуемо приведет к двоевластию, конфликтам и параличу управления.

А вот незримая Тайная канцелярия — другое дело. Служба, которая как сетью опутает окраины, занимаясь поиском врагов, скрытых сепаратистов и иностранных шпионов. К слову, шпионов здесь было столько, что для отчетности их даже выдумывать не приходилось.

Дверь тихо отворилась, и передо мной предстал молодой человек.

Внешность Ефима Крикунова была его главным проклятием и, одновременно, лучшим оружием. Взглянув на него впервые, неподготовленный человек инстинктивно вздрагивал и хотел отвести глаза. А если до этого плотно пообедал — то и вовсе мог не справиться с приступом тошноты.

Лицо Ефима было страшно, непоправимо изуродовано. Глубокий, багровый шрам пересекал шею и уходил вверх: когда-то в уличной поножовщине ему насквозь пропороли щеку широким клинком, порвав мышцы и сухожилия. Рана срослась криво, превратив половину лица в жуткую, застывшую гримасу.

Но за этой маской монстра скрывался феноменальный, острый как бритва ум. Мои вербовщики искали таких людей по всей стране — умных, отчаянных авантюристов, прожженных жизнью. По сути, изначальный костяк сыска я собирал из талантливых бандитов, которых затем ломали, проверяли и перепроверяли на верность.

Крикунов был именно таким. Этот гений преступного мира в свое время додумался приехать промышлять прямо в строящийся Петербург. Он был кем-то вроде местного Робин Гуда трущоб. Проворачивал виртуозные дела, но из награбленного оставлял себе лишь крохи на пропитание. Что поразило моих следователей больше всего — Ефим был абсолютным аскетом. Он в рот не брал хмельного, не курил модный табак, а всё свободное время истязал себя тренировками — тем, что в моем времени назвали бы суровой физкультурой и рукопашным боем.

Велика Россия, богата талантливыми людьми. Нужно только иметь систему по поиску таких. И вот она — идеальная, непьющая, мыслящая машина для убийства и сыска. И сейчас эта машина стояла передо мной, ожидая приказа.

Самое поразительное в биографии этого изуродованного человека заключалось в том, что в свои криминальные годы он не трогал честных купцов или мастеровых. Приехав в строящийся Петербург — город, который по всем законам жанра должен был стать Меккой для воров и убийц со всей страны, — Крикунов начал методично грабить и вырезать других, заезжих бандитов.

Тогдашний обер-полицмейстер столицы Антон Мануилович Дивиер едва волосы на голове не рвал, пытаясь разгадать эту загадку: почему в огромном городе-стройке, кишащем беглыми и маргиналами, уровень организованной преступности болтается на уровне статистической погрешности?

А когда люди Дивиера всё-таки загнали этого «чистильщика» в угол, Антон Мануилович, будучи человеком прагматичным, не стал отправлять его на виселицу. Он взял его на службу. Сначала в полицию, а затем, оценив хватку и верность, перетянул за собой в разрастающегося спрута Тайной канцелярии. Чем граф доказал свою состоятельность, как вероятный глава тайной службы. И что так же повлияло на мой выбор, кому быть вместо Андрея Ушакова, а до него Петра Толстого.

— Что тебе узнать довелось? — спросил я, разглядывая жуткий багровый шрам на его шее.

Ефим был отправлен сюда в качестве моего передового дозорного. Он прибыл в эту древнюю русскую столицу не за год и даже не за месяц до моего визита — он находился в Киеве чуть меньше двух недель. Срок мизерный. Но если он действительно такой специалист экстра-класса, каким мне его расписывал Дивиер, этого времени ему должно было хватить с лихвой, чтобы прощупать все теневые расклады и понять, откуда дует ветер.

— Английский и французский след выявить не удалось, Ваше Величество, — произнес Крикунов с превеликим сожалением в голосе.

По его кислой мине я сразу понял: он землю носом рыл, стараясь выявить галлов или бриттов. За поимку западных шпионов — если, конечно, их вина подтверждалась железобетонными прямыми и косвенными уликами, — я учредил колоссальную дополнительную премию. Дело-то было сугубо политическое, стратегическое.

— Поляки? — коротко бросил я.

— Точно так. Но не королевская служба. Варшава сейчас слаба. А вот иные местные магнаты… прежде всего семейство Потоцких. В меньшей степени Острожские. Эти имеют здесь своих людишек и подкармливают казацкую старшину весьма изрядно. Золото через кордон течет исправно.

Я задумчиво постучал пальцами по столешнице.

— Нужно оставить какое-нибудь интересное, запоминающееся послание тем, кто подкармливает в России будущих мазеп и иуд, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес я. — Скажем, если кто-то из их второстепенных агентов, отвечающих за передачу денег, вдруг внезапно умрет в темной киевской подворотне… Я сильно плакать по этому поводу не стану. А тебя — даже похвалю.

В глазах Крикунова мелькнул холодный, профессиональный блеск. Он коротко кивнул. Задача была ясна.

— Ты остаешься здесь. В этой провинции, — продолжил я отдавать приказы, мысленно уже расставляя фигуры на доске. — Осваивайся. На время проведения операции я передаю под твое прямое командование все внутренние силы, которые есть в городе. Скоро сюда войдут еще и драгуны. Твоя задача — арестовать всю верхушку казачества. Всех, кто хотя бы в мыслях допускает измену. Но старайся никого не убить. Мученики и лишняя кровь нам сейчас не нужны.

Я усмехнулся, представив лица тех двоих, что только что вывели из моего кабинета. — А вот отправить их всех в кандалах куда-нибудь подальше… Скажем, на остров Сахалин. Почему бы и нет? Пускай обживают новые территории. Покажут местным медведям свою вольницу.

Нет, я не собирался никуда уезжать из Киева в ближайшее время. Напротив, я жестко и безжалостно расчищал здесь поляну. Мне нужно было вырвать с корнем любую потенциальную угрозу, чтобы превратить Киев в свою временную, железобетонную столицу. Именно отсюда я планировал руководить грядущей кампанией, именно здесь я буду принимать доклады с южных фронтов.

Я уже просчитал логистику. Добраться из Крыма в Киев обычным маршем — дело небыстрое. Но я выстроил систему. Вдоль трактов уже успели возвести более ста пятидесяти укрепленных станций и небольших крепостиц. Если передавать запечатанные реляции по эстафете, когда на каждом почтовом рубеже свежий, отдохнувший всадник прыгает в седло свежего, горячего коня и гонит его в галоп до следующей точки… При таком раскладе пакет с Юга будет ложиться мне на стол за три дня. А если выжать всё до капли — то и за два. В условиях глобальной войны такая скорость информации стоит дороже пушек.

И пока я смотрел на замершего передо мной Крикунова, в моей голове уже зрел новый, еще более грандиозный проект. Что-то мне подсказывало, что именно здесь, в этом регионе, как только война откатится чуть южнее и перестанет угрожать будущей Новороссии, я начну строить первые линии оптического телеграфа. Скорость. Контроль. Связь. Вот три кита, на которых будет стоять моя Империя. И никакая местная вольница не встанет у меня на пути.

Работать нужно было из единого центра, связывая огромные пространства стальными нитями управления. Я уже видел эту карту в своей голове: первая линия оптического телеграфа неминуемо потянется от Петербурга до Москвы. Одновременно с ней должна строиться ветка от Москвы на Брянск, затем — на Чернигов, оттуда — сюда, в Киев, и дальше, вдоль седого Днепра, на беспокойный Юг.

Сколько на это уйдет денег из казны — страшно даже представить. Эти башни, сложная оптика, содержание тысяч сигнальщиков… колоссальные траты. Но где взять эти средства? Как заставить саму Империю зарабатывать на свою же безопасность?

Эти мысли одолевали меня все те два дня, что я безвылазно просидел в Киево-Печерской лавре. Я устроил здесь свою временную ставку, бесцеремонно реквизировав просторные монастырские хозяйственные помещения и переоборудовав их под императорские кабинеты. Запах ладана и воска здесь теперь смешался с запахом сургуча, оружейного масла и крепкого табака, а мерное пение монахов тонуло в постоянном грохоте подкованных сапог курьеров и гвардейцев.

За эти двое суток Крикунов проделал титаническую работу. Тайная канцелярия невидимой, но железной метлой прошлась по городу. Глядя на эти стремительные и жесткие зачистки, неожиданно оживился и показал себя с наилучшей стороны губернатор Трубецкой. Старый лис почуял, куда дует ветер, и развил такую бурную деятельность по изоляции неблагонадежных, что снимать его с должности я пока передумал.

У Крикунова и Трубецкого вышло такое вот себе соревнование. Оказалось, что и губернатор не лыком шит и людишек своих для разных дел имел. Так что молодцы. Любо дорого смотреть, когда быстро, жестко, но и без лишнего шума, вольнодумство и сепаратизм лишается своих голов. Ну а безголовые не так страшны, даже если у них кулаки пудовые.

— Вот и выходит, Ваше Императорское Величество, что вскрыли мы этот смердящий гнойник! Пустили вредную кровь, не дожидаясь горячки! — отчитывался передо мной Иван Юрьевич Трубецкой.

Губернатор откровенно сиял. Он вытирал платком взмокший лоб, и в его глазах читалось абсолютное, почти животное счастье человека, только что заглянувшего в бездну и отступившего от края. Он ведь ждал разноса. Ждал неминуемой опалы. И, если быть до конца откровенным, учитывая его изначальную пассивность — Трубецкого вполне могла бы постичь участь сибирского губернатора Гагарина, которого я без жалости вздернул на виселицу. Князь это понимал. И теперь из кожи вон лез, доказывая свою полезность.

А доказывать было что. Изучая принесенные им бухгалтерские книги, я едва сдерживал глухое рычание. Киевская губерния не давала в имперскую казну ровным счетом ничего. Ноль. Абсолютная пустота.

И для меня, аудитора, кризис-менеджера, понимание такого факта было физически болезненным.

Киев.

Июнь 1726 года.

Киев.

Июнь 1726 года

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.