Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Перевод выполнен группой: delicate_rose_mur

Над книгой работали:

Weta

HOMI

ComAstral

DarkLu

Психопатия (не просто одержимый Мгг, а настоящий психопат)

Членовредительство

Сомнофилия

Убийства

Массовые убийства

Садизм

Даб-кон

Упоминание дьявола

Жертвоприношение

Нанесение увечий

Детская травма

Игра с дыханием

Первобытная игра

Вуайеризм

Похищение и плен

Проблемы с психическим здоровьем

Манипуляции

Пытки

Травматические воспоминания

Физическое и эмоциональное насилие

Преследование и слежка

Ночные кошмары

Сексуальная деградация

Игра со страхом

Сарилофилия (возбуждение от ран/крови)

Смерть родителя

Нанесение меток

Девочкам, которые влюблялись

в монстра у себя под кроватью

САММЕР

САММЕР

Мы с Дэни вернулись домой после занятий в наш причудливый двухэтажный дом в центре города, который мы снимаем вместе. Мать Дэни не хотела, чтобы она жила в общежитии, поэтому вместо этого подыскала нам дом.

Я попыталась не обращать внимания на неприятный осадок в животе после того, как увидела фотографию, разосланную классу. Все говорили об этом, когда мы уходили, сплетни о Безликом разносились по всему университету. Эта неизвестная сущность... этот знакомый демон в моем сознании.

Теперь я понимаю, почему мы с Дэни видели нескольких студентов в масках из дерюги. Я думала, что это странная вещь для первокурсников, но теперь я понимаю, что это символ "Безликого".

Здесь его боготворят.

Также понятно, почему моя мама была зла, что я приехала сюда.

Потратив несколько часов на распаковку вещей и подготовку к приему нашей новой соседки по комнате, я поднимаюсь наверх, в свою очаровательную комнату, которая также служит мансардой. Она состоит из моей кровати, тонкого шкафа, письменного стола в углу и комода у большого квадратного окна под сводчатым потолком. Он небольшой, но из него открывается прекрасный вид наружу, откуда я могу любоваться кронами деревьев парка рядом с моим домом и обсаженной деревьями улицей за ним. Кинсмен известен своими темными массивными деревьями, которые только усиливают унылую атмосферу его истории.

Этот семестр и так оказывается напряженным, поэтому я открываю учебник литературы и начинаю читать часть материала, полностью избегая чтения по психологии.

Я откидываю голову на спинку кровати и смотрю на луну и нависшее над ней облако. Прохладный ветерок дует мне в лицо, но я не закрываю окно. Я всегда держу окно открытым, и это то, что мне нравится в этих старых домах. Окна без сеток, через которые люди могут ночью забраться в твою комнату.

Мысль о том, что за мной наблюдают, возбуждает меня… всегда возбуждала.

В конце концов, я беру компьютер и открываю список сегодняшних заданий, которые мне нужно закончить по психологии. Три онлайн-статьи и вся первая глава о методах исследования. Я провожу большим пальцем по имени моего отца.

К. Лэндри.

Сердце сжимается при воспоминании о нем, и я позволяю себе почувствовать боль этой потери. Сбежав сразу после его смерти, я оставила в душе незаживающую рану. Я смотрю на учебник на столе, и зрение расплывается — словно подсознание не позволяет мне читать его слова. Челюсть непроизвольно сжимается, когда я осознаю, что эта книга — единственное, что осталось у меня от отца.

Побежденная, я ставлю компьютер на край кровати, беру телефон, пишу сообщение маме и спрашиваю, как у нее дела. Она не отвечает — она никогда не отвечает мне сразу. Она была опустошена, и, по ее мнению, я бросила ее, чтобы поступить в этот университет. Бросила ее после того, как сердце моего отца отказало.

Остановка сердца случилась у него чуть за сорок. Это было внезапно и быстро. Только что он был здесь, а в следующую минуту он был в коме на аппарате жизнеобеспечения. У меня действительно не было возможности осмыслить это.

Я поднимаю фотографию жертвы Безликого и смотрю на нее. Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть глаза за маской из дерюги, пытаясь представить их вырезанными.

Я рассматриваю фотографию поближе и глубоко вздыхаю, чтобы снять все нарастающее во мне напряжение. Жертву аккуратно уложили на кровать, руки связаны за головой, грудь торчат напоказ. Как будто тот, кто был за этими фотографиями, гордился тем, что она выглядела идеально. И хотя ее лицо закрыто, я могу представить себе безмятежный взгляд ее глаз перед смертью.

Как будто ее собирались трахнуть.

Больше всего мое внимание привлекают волосы, мягкими волнами падающие на ее грудь, ее кожа цвета слоновой кости, такая гладкая и подтянутая.

Это как смотреться в зеркало.

Мурашки пробегают по моему телу, с приятной интенсивностью приземляясь между ног.

Мое дыхание учащается, когда я приподнимаю подол платья-свитера, в котором я ходила на занятие, и смотрю на похожие белые трусики, которые на мне, и внутри у меня разливается тепло. Я просовываю руку под них и надавливаю на клитор, мягко описывая пальцами круги, пока легкий прохладный ветерок дует в мое открытое окно.

Это совпадение — так и должно быть. Белые кружевные бюстгальтеры и трусики неподвластны времени.

Это не он. Это не мой безымянный монстр. Это фото сделано двадцать два года назад, когда убийца-подражатель убил тех женщин. Я даже не родилась, когда это произошло.

Я вспоминаю последнюю ночь, когда мой монстр пришел ко мне. Тогда я была в выпускном классе средней школы. Я редко видела его, хотя он постоянно присутствовал в моих мыслях. Глупая я — подросток на самом деле влюбилась в него — или, по крайней мере, я думала, что влюбилась.

Он призрак. Мужчина, которого я видела только во сне, да и то всего пару раз в год. Я даже не уверена, что он был настоящим.

Давление нарастает внутри меня, когда я думаю о нем, а затем оно начинает гореть. Несмотря на свежий воздух, проникающий в мое открытое окно, в комнате становится жарко.

Звонок.

Я возвращаюсь к настоящему и вытаскиваю руку из трусиков, как будто кто-то только что застукал меня на месте преступления. Мой пульс учащается, я сжимаю в кулаке одеяло под собой.

Что я делаю? Мастурбирую на мужчину в маске, трахающего своих жертв.

Безликий никогда не указывал, что у него был секс с этими девушками. Почему я вообще об этом подумала? Для Безликого это никогда не имело значения. Он убивал их ради развлечения и потому, что мог. И я понятия не имею, почему моя естественная реакция — получать от этого удовольствие.

Охваченная отвращением, я быстро прихожу в себя и напрягаю зрение, чтобы определить источник шума на моем компьютере. Я замечаю красный кружок в группе чатов на форуме моего онлайн-класса.

Кто-то прислал мне сообщение.

Доктор Гарсия настоятельно предложила нам создать учебные группы, и я ожидала занятий с Дэни, поэтому удивлена, что у меня осталось непрочитанное сообщение в нашем чате.

Я кладу компьютер к себе на колени и откидываю голову назад.

Ранее я создала поддельное имя пользователя. Профессор сказала нам, что мы можем оставаться анонимными, если захотим. На самом деле, она поощряла это из-за личного характера курса.

Я нажимаю на сообщение, и мои глаза сужаются, когда я вижу отображаемое имя.

Тень: Привет.

Я навожу курсор мыши на название.

О, черт возьми. Тонко.

Черт. Как будто он знал. Как будто он наблюдал за мной через экран и почувствовал мое возбуждение. Я замолкаю на секунду, прежде чем ответить.

КоролеваБикини: Привет

Тень: Хочешь позаниматься вместе?

Почувствовав себя дурой из-за своей паники, я выдыхаю. Это же просто курс психологии, а этот чудак, должно быть, обладает больным чувством юмора. Но дело в том, что меня это пугает не так, как должно бы, учитывая весь этот символизм и одержимость городка Безликим…

КоролеваБикини: Я не дружу с серийными убийцами, извини.

Пауза, и мои губы растягиваются в легкой улыбке. Но мое сердце... ритм биения рассказывает другую историю.

Тень: Тебе не нравится мое имя?

КоролеваБикини: Нет. Не нравится.

Я просматриваю список учеников. Нет никаких указаний на то, кто бы это мог быть. И хотя это кажется достаточно невинным, кто-то отсюда прислал эту фотографию. Шутка или не шутка, но это действительно полный бардак. И кто скажет, что этот Тень не тот, кто его отправил?

Тень: Это шутка. И, знаешь, это может означать что-то совершенно другое.

КоролеваБикини: Что?

Еще одна пауза с его стороны. Или с ее стороны, потому что я понятия не имею, с кем говорю.

Тень: Это может означать несколько вещей. Возможно, очень кокетливый?

Кто-то тут кокетничает... Что ж, я готова играть. Я умею флиртовать. Это неотъемлемая часть меня, даже если в душе я ханжа. И всё, что я делаю, — это флирт, хотя то, что я только что отправила, — полная противоположность ханжеству.

КоролеваБикини: Почему ты думаешь, что я девушка, или тебе и парни нравятся? Я могу быть отвратительной, и ты, возможно, не захочешь быть моим партнером, когда увидишь, как я выгляжу.

Тень: Держу пари, девушка с таким именем, как Саммер, должна быть великолепна.

— Что за черт? — бормочу я.

Меня подмывает захлопнуть ноутбук, и я тут же жалею, что зашла сюда. Мне не нужно, чтобы какой-то подонок доставал меня в первую неделю.

КоролеваБикини: Откуда ты знаешь мое имя?

Тень: Твои попытки сохранить анонимность милы. Я понял это по твоему нику. Это было не так уж трудно.

Ладно, в этом вопросе он меня раскусил.

КоролеваБикини: Молодец.

Тень: Я стараюсь. Держу пари, тебе нравится, когда люди видят тебя в бикини, не так ли, Саммер? Тебе нравится, когда люди смотрят на твое подтянутое тело, правда, красотка?

Красотка….

Волоски встают дыбом у меня на шее, и я поднимаю голову к окну, но только для того, чтобы меня встретил лунный свет и темнота. Никакого жуткого человека в маске, стоящего снаружи и смотрящего на меня, но жалюзи широко открыты, а я растянулась на своей кровати, что все снаружи могут видеть меня.

Я натягиваю платье-свитер до колен. Сейчас мне слишком любопытно, чтобы закончить этот разговор, хотя следовало бы. До сих пор мое общение с людьми в этом университете было, мягко говоря, странным. Думаю, это то, что я получаю за выбор такого глупого имени пользователя.

КоролеваБикини: Повтори?

Тень: Может быть, ты покажешь мне, что скрывается под этим маленьким платьем-свитером.

Нет! Нет. нет. нет.

Я встаю и захлопываю окно. Успокаивая сердцебиение, сажусь обратно. Он просто издевается надо мной. Сегодня я надела этот наряд в школу.

КоролеваБикини: С кем я разговариваю? Неправильно, что, ты знаешь мое имя, а я твое нет.

Он отвечает не сразу. Проходит несколько минут, и я смотрю в свой скошенный потолок.

Наконец-то пришел ответ.

Тень: Справедливость — это социальная конструкция, определяемая и артикулируемая твоим мировоззрением и ограниченная опытом, который ты получила в детстве. Ты поймешь это, когда мы будем изучать личность. Жизнь несправедлива, Саммер, и сейчас не в моих интересах говорить тебе, кто я. Ты не назвала мне своего имени, я сам это понял. Я никогда не просил тебя об этом, так разве справедливо, что ты просишь о моем?

Я задерживаю дыхание. Это все равно что слушать, как мой отец говорит или ругает меня за обеденным столом. Он вечно занимался психоанализом. Как будто он ничего не мог с собой поделать.

КоролеваБикини: Ты, кажется, чертовски много знаешь о нашем курсе.

Линкольн продолжал пялиться на меня сегодня, как будто узнал меня… Отправил бы он мне такое сообщение?

Тень: Я изучаю. Мне нравится понимать, во что я ввязываюсь.

Я качаю головой.

— Как глупо, — бормочу я себе под нос.

Зачем такому авторитетному парню, как Линкольн, разыгрывать меня? В этом нет никакого смысла.

Тень: Так ты ответишь на мой вопрос?

Я прикусываю нижнюю губу и улыбаюсь, набирая ответ.

КоролеваБикини: Какой вопрос?

Тень: Ты будешь заниматься со мной?

КоролеваБикини: Думаю, я пас.

Проходит несколько секунд, прежде чем он или она наконец произносит:

Тень: Спокойной ночи, Саммер.

Его кружок становится серым, указывая на то, что он вышел из системы, и я захлопываю свой компьютер, качая головой. Я выключаю ночник у кровати и сворачиваюсь в клубок, пытаясь успокоиться. Каждый нерв в моем теле напряжен. Этот университет, этот город, эта одержимость людьми в масках...

Официально. Блядь. Жутко.

Все, о чем я могу думать, — это о каком-то психе в маске из дерюги, фантазирующем обо мне в моей постели. Хуже всего то, что я сейчас настолько сексуально неудовлетворена, что у меня снова пульсирует между ног. Должна признать, впервые с той ночи я по-настоящему чертовски возбуждена.

САММЕР

Орден теней.

— Я мало что знаю о них, только то, что они убили много людей, — говорит Дэни, пока мы идем по ухоженным дорожкам, которые вьются вокруг старых готических зданий из песчаника, составляющих структуру Университета Кинсмен.

Кампус такой же старый, как деревья. Деревья, должно быть, хранят все секреты этого города, учитывая, сколько им лет.

Я уже знакома с Орденом Теней, как и все остальные. Однако их истинная личность остается загадкой. Все, что мы знаем, это то, что раньше они здесь жили.

Слухи, истории, мифы о монстрах.

Тайное общество — настолько секретное, что кажется, будто их больше не существует.

Дэни любит подобные вещи, и мне это интересно, поэтому я спросила ее о них.

— Что случилось с Орденом? Они все еще существуют? — спрашиваю я, поднимая взгляд к густому туману в небе, который начинает рассеиваться по мере того, как начинает проглядывать солнце. Я думаю, солнцу не нравится светить в таком месте, как это, как будто оно знает, что здесь обитает зло.

Мы направляемся к просвету между деревьями и садимся бок о бок в куртках на пышной лужайке, потягивая кофе.

Дэни продолжает:

— Они исчезли без следа. Больше никаких розыгрышей, никаких перешептываний. Они перешли от того, чтобы все знали, что они здесь, к полной тишине.

Я вытягиваю ноги перед собой, глядя на навес и теряясь в его красоте осенних красок, которые я наконец-то могу разглядеть сквозь туман.

— Какого рода розыгрыши? Если признаться, я мало что о них слышала.

Она выгибает ухоженную бровь и улыбается. Она так увлечена этим искусством. Я давно не видела, чтобы она так интересовалась чем-то. С тех пор как ее отца осудили, она живет на грани.

— Ну, в семидесятые они сеяли хаос в кампусе — сжигали здания дотла, подливали кислоту в напитки на вечеринках. Чем больше слухов распространялось об их движении, тем больше людей паниковало. Но оставалось загадкой, кто именно был главным или какова была их цель — это всегда было тайной. Раньше они рисовали краской из баллончика имя «Безликий» во дворе. Это имя было в этом городе долгое время: его всегда использовали, чтобы пугать здешних людей, как будто он был человеком в стиле буги или что-то в этом роде. Но это имя бога, которому они поклонялись. Затем произошла резня 1979 года, и все изменилось. Они замолчали.

Она имеет в виду массовые, хаотичные убийства, унесшие жизни семи человек на вечеринке в кампусе в лесу.

Я делаю глоток латте.

— Были ли какие-нибудь подозреваемые?

Она качает головой.

— Это произошло ночью, и свидетели говорят только, что видели группу людей в масках из дерюги с факелами в руках. Действительно жуткое дерьмо. Но это была та же маска, которой Безликий закрывал лица девушек на фотографиях двадцать лет спустя. Они должны быть как-то связаны. Но убийства 2002 года были гораздо более тщательными, чем убийства семидесятых. В течение года пропали четыре девушки. Все, что от них осталось — это фотографии их мертвых тел: их настоящие тела так и не были найдены. Страх парализовал этот кампус на месяцы, пока это просто... не прекратилось. За этим тоже стоял Орден. Я не верю, что они когда-либо уходили.

С тех пор, как ее отца посадили, она была одержима всем, что связано с теориями заговора. Она была бы отличным кандидатом в общество плоской земли или культ.

— Похоже, ты вчера здорово продвинулась с домашним заданием, — шучу я.

Хотя я сама была ненамного продуктивнее, особенно с этим незнакомцем, который будоражит во мне столько чувств, воспоминаний...

И позывов.

Слава богу, Дэни не заметила моего сходства с той девушкой на фотографии.

У меня все переворачивается внутри, и я не могу перестать думать о маске на девушке на фотографии. Я убеждена, что мой безымянный монстр носил точно такую же.

Я отчетливо помню, как проснулась от запаха чучела и легкого привкуса специй, царапины на моем лице, когда он был глубоко внутри меня, и нежных поцелуев, которыми он покрывал мою ключицу. Угрозы, которые он шептал, лишая меня девственности: мерзкие слова, которые не соответствовали его опьяняющим действиям.

Дэни провела вечер, выясняя все, что могла, в то время как я провела ночь, разглядывая фотографию, разосланную нашему классу, мастурбируя под нее, мечтая о моем безымянном монстре и о том, почему он так и не вернулся. Пока Дэни была одержима этим, я была полностью поглощена им.

Дыши, Саммер. Это просто галлюцинация. Мы жили в часе езды отсюда: это абсолютно никак не связано.

Я беру свой телефон, открываю фотографию и смотрю на нее, точно так же как я делала часами вчера. Я морщусь.

— Что случилось, Саммер? — спрашивает Дэни.

Эта девушка похожа на меня, но меня беспокоит в этом что-то еще.

— Этой фотографии не было в Сети, — шепчу я. — Я не помню, чтобы видела эту фотографию раньше.

Фотографии жертв легко найти на дне интернета, и мы мельком просматривали их, пока у меня не свело желудок от ужаса.

Дэни наклоняется, чтобы посмотреть, и я передаю ей свой телефон. Ее богемная коса, заправленная сбоку на затылке, ниспадает на стройное плечо.

— Я уверена, что она была, и мы просто пропустили ее. Просто этим людям здесь нравится внушать страх. Так чертовски отвратительно, если ты спросишь меня. Но это в некотором роде захватывающе.

Я натянуто улыбаюсь ей, скрещиваю ноги и играю со своими волосами.

— Да, я уверена, что ты права.

Хотела бы я заглянуть внутрь этой фотографии и увидеть, что видела она. Что она испытывала, глядя в лицо своему убийце.

Дэни продолжает:

— Хочешь услышать самое странное обо всем этом?

Я кладу телефон в карман и поворачиваюсь к ней лицом, стараясь больше не думать о том, что творится у меня в голове.

— Ходят слухи, что убийства на самом деле происходили в этой школе на протяжении сотен лет. Что со временем жертв стало намного больше, и резня 79-го и подражание 2-тысячному были всего лишь финалом. Люди умирали в этом городе на протяжении веков.

Я вскидываю голову.

— Что ты имеешь в виду, говоря «сотни лет»?

Откинувшись на траву, Дэни держит телефон над головой, не отрывая глаз от статьи на экране.

— Ну, а сколько лет этому университету?

— На гигантской каменной скамье у входа в кампус написано "1742".

— Вот сколько.

Я хмурюсь.

— Не знаю, Дэни.… Это звучит как теория заговора.

Она листает свой телефон.

— Данные показывают аномальное количество загадочных смертей и исчезновений. Они пропали без вести в лесах, окружающих город, но трудно сказать...

Она поворачивается и одаривает меня злой усмешкой.

— Люди верят, что город был проклят, Саммер. Не удивлюсь, если в нем тоже водятся привидения.

Проклятий не существует, и плохие вещи не случаются просто так. Люди заставляют плохие вещи случаться, потому что человечество безумно. Но сотни лет? Это просто звучит абсурдно.

— Твой отец учился здесь, да? — спрашивает Дэни, небрежно потягивая кофе.

Подавляя волну эмоций, я обращаю внимание на красный лист, упавший мне на ботинок. Дэни бросает на меня сочувственный взгляд. Она сожалеет, что упомянула моего отца, но это вполне обоснованные вопросы, учитывая связи моей семьи с этим городом.

— Да, он все свое образование получил здесь. Затем он вернулся в Мистик и вернулся только благодаря стипендии и некоторым исследованиям, которые он провел с доктором Гарсией. Правда, мои бабушка и дедушка выросли здесь, но после колледжа переехали в Мистик.

Мистик — это место, где я выросла, в часе езды отсюда. Я люблю своего дедушку, которого называю папой, но у меня никогда не было возможности познакомиться со своей бабушкой.

Она поджимает губы.

— Значит, он бывал здесь в то время? В эпоху Безликого?

Я моргаю, глядя на нее, молча подсчитывая в уме.

— Да, я думаю, он так и сделал, — я никогда по-настоящему не думала об этом, но и он никогда не говорил об этом.

Хотя я могу понять, почему он не хотел говорить о серийном убийце со своей маленькой девочкой.

— И у вас нет другой семьи в этом районе?

Я качаю головой.

— Нет. Мой отец был единственным ребенком. Я единственная, кто осталась на той стороне, кроме папы.

Над нами нависает тень, и я поднимаю взгляд на кого-то, кто стоит в паре футов от меня, держа в руке лист бумаги.

— Эй, дамы, хотите пойти на вечеринку?

Дэни вскакивает и вырывает приглашение у него из рук.

— Что это? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами, но не раньше, чем смеряет меня взглядом.

— Это вечеринка по случаю сбора урожая. Вы, дамы, готовы к этому, или вы слишком трусливы? Она происходит каждый год в первые выходные осени. Это традиция.

Я забираю у подруги приглашение и смотрю на изображение маски спереди, чувствуя, как раздражение сжимает мне живот.

— Вечеринка в стиле Безликого? Серьезно?

Я закатываю глаза, и он усмехается. Не могу сказать, что я удивлена. Этот кампус, этот город одержим — повсюду ходят слухи, и то текстовое сообщение было только началом. Называть это вечеринкой по случаю сбора урожая — шутка, когда очевидно, что это такое.

Все говорят о Безликом, как о боге. Как будто он божество, которое ходит среди теней этого города, внедряя свое зло в каждый камень. На самом деле он убивал людей. То были очень реальные жертвы. Он не был богом: он был гребаным трусом, который скрывал свою истинную сущность.

— Мы будем там, — заключает Дэни, игнорируя парня, но ее лицо светится возбуждением.

По какой-то причине парень задерживается на мгновение, его взгляд прикован к моим ногам, и я отмахиваюсь от него.

— Не пялься, — я хмурюсь, вертя приглашение в пальцах, и смотрю на картинку, изображающую смерть, хаос и зло.

Я бросаю взгляд на Дэни, как только он уходит.

— Я не собираюсь идти.

— Нет, мы пойдем, — отвечает она. — Не будь такой упрямой.

Мимо проходят еще люди, и в поле моего зрения появляется знакомое лицо, и я кладу приглашение себе на колени. Черные волосы, бледно-белое лицо, контрастирующее с другими темными холодными чертами... Очки с толстыми стеклами. Чертовски сексуален.

Линкольн Кеннеди.

Дэни тоже это замечает, толкает меня локтем и громко шепчет:

— Профессор-Красавчик.

Черт. Это он. И вблизи он выглядит еще лучше.

Он идет к нам, его лицо словно покрыто холодной глазурью. На нем черная футболка в обтяжку. Штаны, которые должны быть запрещены законом, учитывая, что он сотрудник, а его ученики слоняются вокруг. Его лицо такое бледное, что он похож на вампира.

Еще не профессор, напоминаю я себе. Технически он все еще студент.

Мне не нравится, что я пялюсь на него… Мне не нравится, что он завладел хоть частью моего внимания. Я не могу избавиться от ощущения, что он мне знаком больше, чем просто по рассказам.

Как будто я встречалась с ним раньше, видела его раньше… Но я отчетливо помню, что не встречала Линкольна Кеннеди — и как мне было горько из-за этого.

Я стараюсь казаться спокойной и избегаю прямого зрительного контакта с ним. Я не могу не представить, каково это — обладать таким же уровнем интеллекта, каким, по-видимому, обладает он.

Написал учебник...

Когда он проходит мимо меня, я неловко меняю позу, скрещивая свои длинные голые ноги, задаваясь вопросом, возможно ли, что он был моим таинственным посланником прошлой ночью.

Он ничего не дает мне, никаких признаков того, что это он связался со мной. Он проходит мимо меня, даже не удостаивая взглядом до самого последнего момента. Его взгляд задерживается на мне на полсекунды.

Мое сердце почти останавливается, когда он растягивает губы в легкой улыбке и впервые доказывает, что за этими холодными, мертвыми глазами скрывается хоть какая-то теплота. Он поворачивает голову и продолжает идти, и я понимаю, что улыбаюсь. Действительно улыбаюсь ему в ответ.

— Боже мой. Как ботаник может быть таким сексуальным? — у Дэни отвисает челюсть. — Он полностью очаровал тебя.

— Он меня не очаровал, — говорю я ей, чувствуя, как жар приливает к моему лицу.

Но вспышка узнавания мелькает в его глазах, и у меня внутри все сжимается. Его глаза, то, как он смотрел на меня, даже если это длилось всего мгновение...

И я понимаю, что он не один. Люди, с которыми он идет, тоже одеты в черное, потому что, очевидно, это модно в этом кампусе. Две девушки из его группы полуобнажены: джинсы с глубоким вырезом, которые едва ли можно назвать брюками, свободные рваные футболки и… Эта девушка носит ошейник? Я чуть не подавилась своим языком.

— Разве Ордену Теней не запретили посещать кампус? — бормочу я.

— Так и есть, — говорит она. — Что ты имеешь в виду?

Я опускаю взгляд на свои розовые ногти. Я поджимаю губы и снова смотрю на них, на Линкольна, который выглядит мрачным и задумчивым. Это тот, кого так любил мой отец?

Выражение моего лица разглаживается.

— Они кажутся сатанинскими. И разве они не поклонники дьявола? Кажется, они соответствуют всем требованиям.

Она хихикает.

— Я полагаю. Но в последнее время не было найдено ни одного мертвого тела. Кем бы ни был Орден, они скрываются.

Я хочу верить, что...

Девушка в ошейнике проходит мимо нас и сердито смотрит. За спиной у нее серебряная цепочка, а на другом конце — привлекательный, очень мускулистый парень с татуировками, покрывающими каждую его руку. Он проходит мимо с самой дерзкой ухмылкой на лице и покусывает нижнюю губу. Его внимание задерживается на Дэни чуть дольше, чем на мне.

— Господи, — выдыхает Дэни, и я почти уверена, что у нее текут слюнки.

Этот парень по крайней мере на полдюйма выше Линкольна и весит около двадцати фунтов, а Линкольн не совсем маленький парень. Смуглые черты лица парня выглядят угрожающе, и он выглядит намного устрашающе Линкольна.

Он подмигивает Дэни, отчего она, по-видимому, теряет способность дышать. Хотя никто из них напрямую с нами не общался, было сказано многое. Все они продолжают идти, не обращая внимания на то, что все на них пялятся.

— Не представляю, как можно так унижаться на публике, — говорю я, наблюдая, как они сидят в кругу рядом с нами, а девушка в ошейнике стоит на коленях, словно послушный питомец.

Дэни прикусывает губу.

— Это так возбуждающе. Он чертовски привлекателен. Это ооооочень горячо.

— Вовсе нет.

Она фыркает.

— Ну, ты не из тех, кто помешан на сексе, Саммер.

Я толкаю ее под ребра.

— Я испытываю сексуальное влечение, но я просто не встретила никого, с кем захотела бы заняться сексом. Это большая разница.

Она приподнимает бровь и, наконец, отводит взгляд от группы.

— Я просто не верю, что ты девственница.

Я не девственница, но не могу этого объяснить, поэтому ничего не говорю.

Я смотрю, как Линкольн хватает свой рюкзак и начинает читать учебник, подальше от остальных. Он все время поправляет очки, как будто они могут упасть.

Я складываю руки на груди.

— Это отвратительно. Эти девчонки унижают себя ради чьего-то болезненного удовольствия.

— Восхитительно отвратительно, — вторит она, но тоже не может оторвать от них глаз.

Внутренности моего живота сжимаются, наблюдая за ними.

— Итак, я ничего не могла с собой поделать… Прошлой ночью я немного покопалась и узнала больше о Линкольне, — говорит Дэни.

Я ухмыляюсь ей.

— Конечно, ты это сделала.

— Вот что я выяснила. Линкольн Кеннеди и его компания чертовски богаты. Элитарные… суперснобы. И он очень умен, но он не просто аспирант доктора Гарсия, он ее приемный сын.

Мои глаза распахиваются, когда я смотрю на Линкольна с новой точки зрения. Как я могла это пропустить? Но это объяснило бы близость моего отца к нему, учитывая его профессиональные отношения с доктором Гарсией. Мой отец никогда не говорил о нем, только о работе, которую они выполняли вместе. Он был наставником Линкольна, и, по-видимому, долгое время.

— Видишь, того по-настоящему горячего парня, который держится за поводок?

Как я могла не видеть его? Его присутствие трудно игнорировать.

Она улыбается.

— Его зовут Ксандер, и он внук доктора Гарсии.

САММЕР

— Почему ты так сильно хочешь пойти на эту вечеринку? — спрашиваю я Дэни, когда мы возвращаемся домой после занятий.

— Потому что мы будем носить одну из этих жутких масок всю ночь. — Дэни говорит это без стыда и с дьявольской улыбкой.

А вот у меня поднимается стыд и расцветает в груди.

Мы едем по ветреным дорогам нашего города, проезжая мимо гигантских кирпичных домов, бесконечных рядов домов людей, которые, кажется, процветают здесь, несмотря на бесконечную осень и унылую погоду. Богатство очевидно: роскошные автомобили припаркованы на каждой подъездной дорожке.

Я тереблю приглашение на вечеринку, провожу рукой по дьявольскому лицу с глазами, которые, кажется, выпрыгивают из кадра — глазами, которые преследуют меня в снах и проникают в мою душу.

Безликий повсюду.

Я хватаюсь за верхнюю ручку, чтобы сохранить равновесие, потому что Дэни ведет машину очень неровно. Она всегда ведет машину как маньяк и, кажется, процветает от страха и опасности. Всегда заставляет меня кататься на самых страшных американских горках и нырять со скалы, делает все возможное, чтобы получить острые ощущения. Просто чудо, что я еще не умерла, просто поехав с ней за рулем или проведя лето с ней в Европе.

— Значит, мы должны поклоняться ему и танцевать? Я действительно не хочу носить маску всю ночь. Странно увековечивать его память, учитывая, кто он такой.

Она кажется совершенно беззаботной.

— Именно поэтому я и иду. Это будет так захватывающе — переспать с незнакомцем.

У меня покалывает в животе, но не в плохом смысле... скорее так, когда ты делаешь что-то неприличное и не хочешь, чтобы тебя застукали.

— Фу. Дэни, гадость. Я бы никогда не стала трахаться с кем-то, если бы не знала, как он выглядит.

Хотя это именно то, что я сделала… по крайней мере, я думаю. Я все еще не уверена, что та ночь была реальной, но я помню его плоть, когда впивалась ногтями в его кожу.

Два года назад… Та ночь была два года назад, и с тех пор я его не видела.

Мой безымянный монстр, который годами мучил меня в кошмарах, прежде чем, наконец, занялся со мной сексом. Каждые несколько месяцев я чувствовала, как он таился в углу. Наблюдал. Ожидал. Защищал.

Я ни разу не видела его лица.

Она отвлекается от дороги и одаривает меня самой противной улыбкой.

— Держу пари, Линкольн и Ксандер будут там.

Я поджимаю губы.

— Линкольн — наш ассистент. С чего бы ему там быть?

— Гм… Аспирант. Подчеркиваю — аспирант, Саммер. И он подарил тебе взгляд, я это видела. И он не такой уж старый, он всего на два года старше тебя.

Я с этим не спорю: он действительно посмотрел на меня. Что-то промелькнуло, между нами, когда он проходил мимо меня. Может быть, узнавание? Мой отец, должно быть, говорил ему обо мне. Моя фамилия тоже бросается в глаза. Он бы увидел ее в списке учеников и, возможно, уловил связь.

— Прекрасно. Но Ксандер, похоже, занят. Или ты пропустила это?

В ее глазах мелькает отстраненное выражение, и в них я вижу намек на что-то хищное.

— С моей точки зрения, этой девушке никто не принадлежит. Он наблюдал за мной все то время, пока она стояла перед ним на коленях. Кажется, она его не интересует.

С этим я тоже не спорю. Когда Дэни на кого-то нацеливается, у мужчин нет ни единого шанса.

Я скрещиваю руки на груди в последнем акте неповиновения.

— Кажется, я единственный человек в этом городе, которого беспокоит тот факт, что какой-то подонок разослал всем фотографию почти обнаженной мертвой девушки. Почему тебя это не пугает?

Ее рука находит мою на консоли.

— Безликий — часть этого города, Саммер. Не зацикливайся на нем: просто повеселись хоть раз. И, девочка, тебе нужно потрахаться. А теперь хватит смотреть на приглашение, будто тебя сейчас вырвет. Мы идём на эту вечеринку. До неё ещё полторы недели, так что у тебя куча времени морально подготовиться.

Искра жара разливается по моим венам и начинает накапливаться там, где не должна, поэтому я сжимаю ноги вместе, чтобы прогнать ее. Я ничего не говорю, потому что желание пульсирует во мне всю оставшуюся дорогу домой.

Мы наконец подъезжаем к нашей улице, и она паркует машину перед нашим домом, вытаскивая ключи из замка зажигания. Перед нами припаркован маленький Mini Cooper с наклейками на бампере в форме сердца сзади. Она мне уже не нравится.

— Расслабься, Саммер. Не будь такой чопорной. Эта вечеринка — традиция, и студенты поддерживают ее годами. Очевидно, что это не санкционировано, но университет ни хрена не может поделать с людьми, собирающимися в лесу. Очевидно, это становится диким, и я этого не пропущу.

Настоящая причина, по которой Дэни захотела поступить в этот университет, заключается в том, что вечеринки здесь потрясающие. Мы слышали о них, когда росли.

Я не могу избавиться от назойливого ощущения, что что-то здесь не так.

Кто-то наблюдает за мной. Тот, кто издевался надо мной прошлой ночью, мог точно определить мой наряд, когда я лежала в своей комнате. Но, вероятно, она права: кем бы ни был Безликий, это были другие времена. Более двадцати лет спустя правила игры изменились, и тому, кто это сделал, сегодня это не сошло бы с рук. Не с Wi-Fi и камерами наблюдения повсюду.

Это была другая эпоха. Сейчас у нас просто массовые расстрелы. Те же больные ублюдки, другие методы безумия.

Я чувствую напряженный взгляд Дэни на своей щеке.

— С тобой все будет в порядке? У тебя не было возможности обдумать все, что касается твоего отца.

Я натянуто улыбаюсь ей и вздыхаю.

— Я пытаюсь, правда. Со мной все будет в порядке.

В этом городе есть частичка его, сторона, с которой я незнакома. Мое письмо о стипендии было как бы знаком от него, чтобы я пошла по его стопам, и я должна была воспользоваться моментом. После года обучения в местном колледже я должна была перевестись в совершенно другое учебное заведение на противоположном конце страны. Это было решение, принятое в последнюю минуту. Тот факт, что Дэни перевелась сюда, был всего лишь глазурью на торте.

Она успокаивающе кладет руку мне на плечо.

— Ты говорила это на прошлой неделе, но, похоже, ты действительно не в порядке.

Тьма мерцает внутри меня, пускает глубокие корни, тлеет, как раскаленные угли. Я не уверена, что когда-нибудь снова увижу мир в розовых тонах. Мне пришлось наблюдать, как мой отец умирал в течение трех дней. И я не почувствовала... ничего. Та же пустота внутри, что была у меня годами. Кажется, я чувствую себя живой только во сне.

На самом деле, единственной настоящей эмоцией, которую я испытала за многие годы, было возбуждение прошлой ночью от таинственного посланника и предвкушение того, что мой безымянный монстр вернется ко мне.

Я выдавливаю слезу, поскольку у меня хорошо получается проявлять фальшивые эмоции ради других. Кажется, это успокаивает людей.

— Люди теряют родителей, Дэни. Это часть жизненного цикла. Я просто рано потеряла одного. Со мной все будет в порядке.

Мой взгляд возвращается к Mini Cooper, я пытаюсь избежать ее взгляда, надеясь, что она не догадается, что я притворяюсь.

— Давай, — говорит Дэни, читая мои мысли. — Пора идти знакомиться с Мисти. И тебе нужно быть с ней поласковее.

Я показываю Дэни язык, прежде чем последовать за ней внутрь.

Я попробую вести себя прилично. Не знаю, почему я такая — редко кого подпускаю к себе. У меня была идеальная жизнь: родители, любившие друг друга. Я росла в уютном доме в тихом пригороде, где люди не запирали двери и оставляли окна открытыми на ночь.

Это как будто я борюсь с внутренними демонами, за исключением того, что я не уверена, что их вызвало. Я не могу точно определить, в чем проблема. Я — идеально собранный пазл, но без последней детали, из-за чего всё испорчено.

Без этого недостающего элемента я запачкана.

В нашем крошечном домике все еще пахнет использованными коробками, когда мы входим, не торопясь распаковывать вещи. Я вздрагиваю, когда вижу Мисти, от того, насколько она похожа на меня, ее волосы не такие белые, но все еще мерцающая блондинка.

Она симпатичная... не красавица. Но симпатичная.

Она наклоняется, доставая что-то из коробки. Ее глаза загораются, когда она видит нас, и я пытаюсь подавить свое немедленное чувство ревности. Конечно, она должна быть блондинкой и хорошо сложенной. Я натягиваю фальшивую улыбку, которую я красноречиво отрабатывала всю свою жизнь.

— Ты, должно быть, Мисти! — Дэни обнимает ее, и я уже вижу, как она вбивает клин, между нами.

Дэни смотрит прямо на меня.

— Саммер и я с нетерпением ждали, когда ты будешь здесь.

Мы не ждали ее переезда, Дэни ждала. Дом недостаточно большой, но Дэни любит подбирать бездомных животных.

Я мило улыбаюсь.

— Очень взволнована. У нас будет общая ванная.

Дэни, конечно, достанется главная спальня с ванной комнатой, поскольку она платит больше.

Я сняла спальню на чердаке, а это значит, что мы с Мисти будем делить главную ванную комнату, и меня это не радует.

Мисти смотрит на меня и хмурится.

— Спасибо, что позволила мне остаться здесь. В этом городе буквально негде снять жилье, и к тому времени, когда я решила переехать сюда, все общежития были заняты.

— Вообще никаких проблем, — уверяет ее Дэни. — Правда, Саммер?

Дэни в последнюю минуту откликнулась на просьбу о соседке по комнате и предложила свободную комнату. И вот мы здесь...

— Да.

— Я видела тебя на психологическом, — говорит Мисти, приоткрывая свои идеальные губы в форме сердечка.

Я рассматриваю ее внешность, оцениваю ее. Она хорошенькая, просто не такая хорошенькая, как я. Ее фигура скорее квадратная, чем соблазнительная. Она неловко переминается с ноги на ногу, замечая, что я смотрю куда угодно, только не ей в глаза.

— О боже, — говорит Дэни, — этот курс будет жестоким.

Она неловко отводит взгляд.

— Это будет интересно. Доктор Гарсия очаровательна, а вы видели нашего ассистента?

Дэни подмигивает мне, но я игнорирую это.

Он улыбнулся мне, Дэни. Расслабься.

— Что ты думаешь об этой фотографии? — спрашивает Мисти.

Дэни берет нашу вчерашнюю китайскую еду на вынос и откусывает кусочек.

— Чертовски жутко, — говорит она, пережевывая с открытым ртом. — Но мы собираемся на вечеринку двадцать первого. Ты хочешь пойти?

Глаза Мисти расширяются.

— Да, я пойду.

Я подхожу к холодильнику и беру бутылку воды, минуя все надоедливые коробки Мисти, и тут на столе рядом со мной загорается мой телефон.

Дэни смотрит на меня и улыбается.

— Видишь, Саммер, ты точно пойдешь. Мисти тоже идет.

Я опускаю взгляд на телефон и открываю сообщение. Мой мир тускнеет, и я едва слышу голос Дэни. На этот раз ошибки быть не может...

Это такая же фотография, как та, что была отправлена классу, но она уменьшена, и нет маски. И на этот раз я безошибочно узнаю сводчатые потолки надо мной.

Это фотография, на которой я сплю в своей постели, моя грудь торчит наружу, одеяло свисает с бедер. Мое сердце чуть не выпрыгивает из груди. Снимок сделан в этом доме... в котором я живу меньше недели. Мы с Дэни переехали только в субботу.

— Ты в порядке, Саммер?

Дэни и Мисти прекращают разговор и обе смотрят на меня.

У меня перехватывает дыхание.

— Да, — вру я. — Я собираюсь пойти позаниматься.

Я извиняюсь, врываюсь в свою спальню и тут же захлопываю окно.

САММЕР

Я почти не сплю, кошмары терзают мой разум, и я ворочаюсь всю ночь, так и не привыкнув к скрипам в доме, ни к зловещей тишине этого маленького провинциального городка. Я привыкла к шуму. Мистик куда больше Кинсмен.

А здесь? Слышно, как иголка упадёт. Или как кто-то закричит.

Я не слышала чужого крика, хотя кричала во сне — тем беззвучным криком, что застревает в горле.

Я переворачиваюсь на другой бок в своей постели и понимаю, что я липкая от пота, стекающего по спине. Последние шесть лет я спала с открытым окном, и прошлая ночь была первой ночью, когда оно было закрыто. Лунный свет струился в мое окно, заставляя деревья искриться неземным сиянием.

Шесть лет… Прошло шесть лет с тех пор, как я впервые увидела его в углу моей спальни в этой маске из дерюги, шесть лет с тех пор, как он начал навещать меня по ночам. Два года прошло с тех пор, как он украл мою невинность, и с тех пор от него не было никаких вестей. До этого он только наблюдал за мной и иногда прикасался ко мне, но в основном это был отчаянный шепот в моих снах о том, как сильно он меня ненавидит.

После многих лет посещений меня в самые темные часы ночи он наконец трахнул меня. Его тело было прижато к моему, и я раздвинула ноги, приглашая его войти. После первоначального шока от того, что происходило, и первого приступа боли, когда он вошел в меня, мое тело поглотило его.

Я чуть не умерла внутри от того, насколько он был хорош. Его руки были мягкими, манящими. Он снял маску только для того, чтобы поцеловать меня, и его поцелуи были опьяняющими.

Я не испугалась. На тот момент я уже влюбилась в него. Я просто не могла смириться с тем, что он ненавидел меня, особенно учитывая, что его действия не соответствовали его словам. На протяжении многих лет, всякий раз, когда мне снился повторяющийся кошмар, он, казалось, был там, на краю моей кровати, в этой жуткой маске, поглаживал большим пальцем мои волосы, говоря мне, что все будет хорошо.

Это заставляет меня задуматься, как часто он бывал там, а я не подозревала.

Потом он ушел и больше не возвращался, и у меня не было никаких доказательств того, что он настоящий, — кроме крови на моих простынях, когда я проснулась следующим утром. Я ждала его следующей ночью, а также дни и недели спустя. Я оставляла окно открытым, надеясь, что он вернется, но он так и не вернулся.

Он погубил меня.

На протяжении многих лет я убеждала себя, что он ненастоящий: я могла бы легко истечь кровью, мечтая о нем.

Я хватаю телефон и вижу пропущенное сообщение от Дэни.

Дэни: У тебя все хорошо?

Это было три часа назад. Сейчас три часа ночи, поэтому я не отвечаю.

Воздух в моей комнате удушливый, поэтому я встаю и открываю окно, впуская в комнату свежий осенний воздух. Я выглядываю наружу и вижу очертания темных елей и звезд в ясной ночи. Никакого человека в маске, ничего, кроме легкого намека на туман и мерцающей утренней росы.

Он не настоящий… мой кошмар. Мои мечты не настоящие.

Этот недостающий фрагмент воспоминания я продолжаю прокручивать в голове, но не могу до конца ухватить. Причина ночных кошмаров, которые снятся мне с детства.

Я снова беру фотографии и смотрю на них, как будто недостаточно разглядывала прошлой ночью. Теперь сомнений нет — девушка на первой фотографии — это я, оба снимка явно были сделаны одной и той же ночью.

Я скольжу рукой к груди, к маленьким и напряженным соскам. Я провожу по ним, как раньше делал он, целуя мою кожу кончиками пальцев, сводя мое тело с ума.

Мое тело трепещет при воспоминании о нем... Тоска, от которой я не могу избавиться.

Сделав глубокий вдох, я открываю сообщение и отвечаю на неизвестный номер. У меня начинает кружиться голова. Я должна позвонить в 911, но мои эмоции берут верх над здравым смыслом.

Саммер: Чего ты от меня хочешь?

Я падаю вперед, и я вспоминаю тот сон. Тихий шепот, смертельная аура, которая окружала его.

Неизвестный номер: Я скучал по тебе, красотка.

Красотка.

Мой безымянный монстр называл меня так. Он никогда не называл меня по имени, только "красотка".

Я прижимаю руку ко рту. Слезы щиплют глаза, и мне требуется несколько секунд, чтобы взять себя в руки.

Мой безымянный монстр вернулся.

— Трахни меня, — шепчу я.

Этот больной ублюдок реален, хотя последние два года я убеждала себя, что это не так. И теперь он здесь. Наблюдает за мной, чего-то ждет.

Саммер: Это ты переписывался со мной на сайте класса?

Неизвестный номер: Я просто пытался помочь тебе, Саммер.

Я вскакиваю и снова закрываю окно, проверяя, заперто ли оно. Я крадусь вниз, чувствуя, как мурашки покрывают мое обнаженное тело, и направляюсь на кухню.

Спотыкаясь о коробку, я ударяю палец ноги.

— Черт возьми! — ворчу я, когда изнуряющая боль пронзает мою ногу, и я пинаю коробку в сторону.

Сквозняк касается моей кожи, и я поворачиваю голову, чтобы обнаружить, что шторы на окне развеваются. Дэни, должно быть, оставила его открытым. Я бросаюсь к нему и тоже закрываю его, прежде чем проверить входную дверь, делая пометку устроить ей выговор за то, что оставила окно открытым.

Я включаю свет, наполовину ожидая, что кто-нибудь выскочит на меня, но в нашем крошечном домике никого нет. Только беспорядок Мисти, все еще разбросанные по столу коробки из-под китайской еды навынос на стойке и два пустых бокала из-под вина, которые они забыли помыть перед сном.

Я выдыхаю и поднимаюсь наверх, запирая дверь своей спальни в качестве меры предосторожности, прежде чем полностью натянуть на себя одеяло.

Не то чтобы замки когда-либо останавливали его раньше… И теперь, похоже, что мой преследователь из старшей школы находится на моей дисциплине психологии.

Я просыпаюсь в оцепенении пару часов спустя, в горле пересохло, губы такие же сухие. Теперь в комнату льются солнечные лучи, и она похожа на парилку. Я встаю и открываю окно: солнечный свет усиливает мое чувство безопасности. Он никогда не приходил ко мне, когда светило солнце, как будто принадлежал ночи.

Я смотрю на свой крошечный письменный стол в углу, и стопка учебников так и манит меня почитать. К счастью, мое первое занятие сегодня начинается не раньше десяти, так что у меня есть немного времени наверстать упущенное и заняться чтением. Мой сон в лучшем случае был прерывистым по очевидным причинам.

Я сглатываю и открываю ноутбук, запуская файл с еженедельным отчётом, который до сих пор не могу начать.

Телефон на прикроватной тумбочке дразнит меня, но я игнорирую его. Ассистент так и не ответил вчера вечером, а я, в свою очередь, не писала ему. Но в этом нет ничего необычного. То сообщение стало первым, что я ему отправила — до этого мы общались лишь взглядами.

Все те ночи, пока я лежала в тумане, вызванном сном, ожидая его, когда я пыталась что-то сказать, его рука зажимала мне рот, и я не могла дышать. В первый раз, когда я закричала, я подумала, что он может убить меня, поэтому я научилась вести себя тихо.

Я открываю свой компьютер, захожу на сайт класса и смотрю на адрес электронной почты, указанный для Линкольна Кеннеди.

Он — единственный оставшийся человек, связывающий меня с этим местом. Он знал моего отца, и я не могу исключить возможность того, что он стоит за этим. Чего я не могу понять, так это почему?

Он такой... желанный, состоявшийся и умный. Трудно понять его мотивы преследовать и мучить девочку-подростка, которая живет в другом городе. Зачем ему угрожать всему, что он здесь построил? Однако я не могу игнорировать очевидную связь со мной.

Мой желудок сжимается, когда я вспоминаю основы его исследований. Они с моим отцом изучали страх, гнев и все другие самые неприятные эмоции, и у него был бы легкий доступ ко мне. Тем более что мой отец был так близок с доктором Гарсией, которая является его приемной матерью.

Предчувствие в моем животе подсказывает мне, что я что-то упускаю. Вспышки фамильярности, которые прошли между Линкольном и мной. Хотя ничего достаточно конкретного, чтобы действительно вспомнить его.

Просто ощущение.

Я открываю пустой документ Word и, похоже, не могу поместить слова на страницу. Не помогает и то, что я еще не начала читать дальше статей о методах исследования в социальных науках, и я полна решимости сделать это как можно лучше, зная, кто это оценивает. То есть, если я смогу заставить себя взять учебник моего отца и изучить его.

Свежий аромат кофе проникает в мою комнату, отвлекая меня, и у меня текут слюнки. Я надеваю штаны для йоги, крашу ресницы, натягиваю майку с джинсовой курткой, собираю волосы в неряшливый пучок и выхожу из своей комнаты. Когда я спускаюсь по крутым ступенькам, Дэни и Мисти сгрудились вокруг телефона на кухонном столе, на их лицах запечатлена озабоченность. Ни одна из них не обращает на меня внимания.

Кофейник с кофе почти пуст, и по комнате разносится восхитительный аромат.

— Что происходит? — спрашиваю я, доставая кружку из буфета.

Дэни, выглядящая свежо в мешковатых джинсах и укороченной рубашке, подчеркивающей ее подтянутый живот, наконец замечает меня. Я вижу, что у них обеих в чашках свежий кофе, а меня никто не потрудился позвать вниз, и теперь мне приходится допивать подгоревшую гущу со дна кофейника.

Дэни хмурит брови.

— Ты дерьмово выглядишь. — Дэни — ничто, если она не честна.

Я просто фыркаю и делаю глоток, наблюдая за ними.

— Саммер, иди посмотри на это. Это серьезно пугает, — говорит Мисти, будучи достаточно милой.

Я присоединяюсь к ним только тогда, когда Дэни прибавляет громкость, и имя Безликого достигает моего слуха, привлекая мое внимание. Простое упоминание его имени возбуждает мое любопытство, как и у всех остальных, кто заразился от него лихорадкой.

Всего несколько дней в этом университете, а я уже так же одержима, как и все остальные. Его принуждение сильно, и у меня возникает странное желание большего. Чтобы понять все это... даже темные стороны, которые меня не должны так интересовать. И теперь мне нужно выяснить, связана ли я как-то со всем этим.

Это пресс-конференция в прямом эфире, красный баннер внизу ленты новостей.

Последние новости.

— Помнишь, вчера ты сказала, что это фото новое? — Спрашивает Дэни. — Что ты не видела эту фотографию в Интернете, когда мы проверяли жертв Безликого?

Мое сердце замирает.

— Да.

— Что ж, ты была права. Новости появились только сегодня утром. Эту фотографию никто раньше не видел. Она новенькая и не входила в число четырех жертв подражателя 2002 года.

Желчь подступает к моему горлу, и я стою в ошеломленном молчании.

Вместо ответа я пользуюсь моментом, чтобы насладиться кофе. Как будто мой мозг понимает, что мне нужно сделать, но не может.

Мисти качает головой.

— Сомневаюсь, что она новенькая. Ее все равно убили больше двадцати лет назад. Это просто свежая улика.

У меня пересыхает в горле.

— Ты уверена в этом?

Как я могу описать необъяснимое? Я абсолютно уверена, что на фотографии изображена я. Кажется, что первое фото распространилось повсюду. Мое безжизненное тело выставлено напоказ, как кукла. По крайней мере, вторая фотография, которой он поделился только со мной, полностью моя.

Вкус пепла остается у меня во рту. То, что весь кампус смотрел на меня таким образом, уже было достаточно неприятно, но теперь это еще и транслируют в национальных новостях?

Глаза Дэни встречаются с моими.

— Это должно быть старое видео. Уверена. Они же не нашли других доказательств. Кто-то бы уже заметил пропажу девушки, похожей на тебя.

Мисти поворачивает голову, изучая ее, затем смотрит прямо на меня.

— Она кажется такой... сексуальной. Все это так эротично.

Красный застилает мне зрение.

— Заткнись, Мисти. Прояви хоть немного гребаного уважения к мертвым.

Мисти раскрывает рот.

— Извини… Я ничего такого не имела в виду.

Я сажусь рядом с Дэни, пытаясь унять дрожащие руки. Дэни бросает на меня взгляд, но я предпочитаю игнорировать его, сосредоточившись на репортере, который стоит перед зданием в кампусе. Сегодня здесь будет многолюдно. Власти выясняют происхождение текстового сообщения в первый день занятий и советуют всем не паниковать, но сохранять бдительность.

— Это просто ужасно, — шепчет Дэни, пока репортер переходит к новой теме.

Срочные новости.

— Смотри, — говорит Мисти, указывая на экран, ее глаза выпучены. — Они нашли связь. Девушка пропала в местном колледже в нескольких округах более трех дней назад. Они считают, что это связано с фотографией, которая была отправлена нашему классу. Как убийца-подражатель.

Это привлекает мое внимание...

Я придвигаюсь ближе, чтобы лучше видеть запись в прямом эфире. Пропавшая девушка, конечно же, блондинка. Я не могу удержаться и провожу пальцами по пряди своих волос. Цвет до жути похож на мой платиново-белый.

Ее зовут Кайли, и она пропала без вести, когда бегала по лесу. Думаю, до сих пор это не попадало в заголовки газет. Ее друзья и семья не могут найти ее, и средства массовой информации из ее города задаются вопросом, связано ли это, хотя местная полиция этого не подтвердила. Сегодня утром ее официально объявили пропавшей без вести, но проблема в том, что без тела ничего нельзя сказать наверняка.

Мою шею и лицо обжигает жар, а в челюсти появляется боль от стиснутых зубов.

— Я была так уверена, — шепчу я себе под нос, мое сердце подпрыгивает в груди.

Лицо на фотографии, которая была отправлена в класс, было закрыто маской, так что, возможно, я все неправильно поняла. Или, может быть, на первой фотографии была Кайли, и я — его следующая цель, а фотография, которую он прислал мне, была предупреждением?

Я совсем запуталась. Я сбита с толку.

— Так уверена в чем? — спрашивает Дэни, но я качаю головой.

— Ничего. Забудь, что я что-то сказала.

— Это не та девушка, — указывает Мисти. — Цвет волос, конечно, похож, но тип телосложения немного отличается. У девушки на фотографии более округлые формы, похожие на песочные часы. Вроде как у тебя, Саммер.

Мои губы слегка приоткрываются, и я пытаюсь унять дрожь в голосе. С моих губ не слетает ни единого слова, как бы сильно я ни старалась.

Дэни внимательно смотрит на меня, замечает легкую дрожь моей руки. Она кладет свою руку на мою.

— Девочка, ты в порядке? Не волнуйся, полиция просит не делать поспешных выводов. Ты же знаешь, на что похож этот город.

Я поднимаю глаза на Дэни и Мисти, их взгляды встречаются с моими, когда я убираю прядь волос с глаз под их пристальным взглядом.

Скажи ей… Расскажи кому-нибудь о нем. Покажи ей фотографию, которую он сохранил специально для меня.

Но я этого не делаю, потому что, если я это сделаю, все будет кончено. Это прекратится, или он скроется, и я никогда не узнаю, чего он от меня хочет.

— Но они не уверены в этом, — напоминаю я ей.

— Как ты думаешь, кто это отправил? — спрашивает Мисти.

Дэни говорит, сжав губы в тонкую линию:

— Если хочешь знать мое мнение, я подозреваю, что за этим стоит Орден. Вся их идеология была направлена на создание беспорядка, и я бы сказала, что это создает беспорядок.

Я внимательно наблюдаю за ней, задаваясь вопросом, откуда она это знает, и спрашиваю:

— Они отменят вечеринку из-за этого? Я имею в виду, пропала девушка.

Дэни пожимает плечами.

— Держу пари, что это всего лишь тщательно продуманный розыгрыш, который кто-то организовал, чтобы поднять настроение. Они пытаются всех напугать. И лично мне нравится быть немного напуганной.

Да, напуганной… Но не связанной и не стертой с лица земли.

Я кладу руку на затылок.

— Да, наверное, ты права.

Дэни ухмыляется и опирается локтями на островок.

— Хорошо, значит, ты все же идешь?

Нет. Я не пойду на эту чёртову вечеринку. Не тогда, когда какой-то подражающий убийца, возможно, охотится на меня, да и просто потому, что мне не хочется. Я не хочу романтизировать убийства.

— Ладно, я пойду, — я мгновенно жалею о сказанном. Моя воля перед Дэни равна нулю, и я знаю, что она не отстанет. Я сделаю этот шаг, пусть и с призрачным шансом, что кто-то действительно захочет меня убить. И возможно, просто, возможно, он наконец явится мне. Если для этого и есть место — то именно там.

Я собираю свои книги и направляюсь к двери с дрожащим чувством страха, что идти на эту вечеринку — действительно ужасная гребаная ошибка.

САММЕР

Поездка по окраинам Кинсмен — разительный контраст с городом. Поистине удивительно, сколько тьмы окутывает это место с его тихими старыми домами, разбросанными среди бесконечных деревьев. Время утратило свое значение вместе с тайнами, которые предшествовали Библии.

Я расслабляюсь на пассажирском сиденье. Так тихо, в воздухе витает туман. Погода такая унылая и безжизненная, что кажется, будто птицы покинули эти края. Если легенда правдива, то эти леса и в самом деле прокляты.

Сегодня Дэни проделала долгий путь до кампуса, желая осмотреть несколько мест в городе, которые мы еще не видели. В конце концов деревья и дома редеют, превращаясь в бесплодные холмы и луга.

Мое сердце подпрыгивает, когда она сворачивает на пыльную дорогу, и все мои чувства покалывает, как будто за нами наблюдают.

— Может, нам стоит повернуть назад, — говорю я ей. — Что-то в этом районе вызывает у меня мурашки.

Она показывает вперед сквозь туман, когда капли дождя падают на лобовое стекло.

— Вон там, это какой-то магазин. Заброшенный склад, который я искала.

Она подъезжает ближе. Дороги сюда даже не заасфальтированы, как будто богатство и привилегии заканчиваются на границе деревьев, и в этом месте нет ничего очаровательного.

Все покрыто пылью.

Мы подъезжаем к заброшенному зданию, название «Фреш Март» на стене здания все еще выбелено солнцем, хотя вывеску давно сняли. Что-то в этом есть знакомое. Мой папа часто рассказывал о «Фреш Марте»: он часто ходил туда к моей бабушке, потому что именно там она работала. Я понятия не имела, что это так выглядит.

Мои ладони начинают потеть, когда она проезжает мимо него и выезжает на дорогу.

— Куда именно мы направляемся? — спрашиваю я ее и оглядываюсь на заброшенный универсальный магазин, который выглядит не более чем как заброшенный склад.

В этот момент кажется, что мы едем по высокой траве, которая ведет в никуда, с несколькими разбросанными деревьями, которые выглядят так, словно их тоже забраковали.

Она одаривает меня коварной ухмылкой.

— Здесь есть старый дом с привидениями, и я хотела проверить его в светлое время суток.

Мое сердце подпрыгивает.

— Дэни, правда? Мы опаздываем на занятия.

— Расслабься. У нас еще много времени. Просто проедемся мимо для проведения исследований.

Исследования? Какого рода исследованиями она занимается?

— Я пытаюсь собрать воедино все странные вещи, которые произошли в этом городе. К тому же, от этого места у меня мурашки по коже, и я хочу выяснить, что здесь произошло. Мне нужно десять минут, потом я отвезу нас обратно в Кинсмен.

Я не могу остановить ее. Она одержима этим, и вскоре я понимаю, что мы направляемся в место, которое хранит частичку моей истории. Моя бабушка жила в доме рядом с магазином "Фреш Маркет" и обычно ходила туда пешком на работу. Судя по тому, что я слышала от моего папы, в доме происходили плохие вещи до того, как она там жила. Должно быть, это то же самое место.

Мы продолжаем, и нам не требуется много времени, чтобы найти останки дома глубоко в траве, как будто трава поглотила его. Его стены осыпаются, в них полно разрушений и призраков, и если бы мы специально не искали его, то легко могли бы пропустить.

Она останавливает машину, и мы обе пристально смотрим на дом. Я чертовски уверена, что не выйду из машины, если это то, чего она ожидает.

— Насколько это жутко? — бормочу я. — К нему даже дороги нет.

— Его называют «Старая усадьба Шеффилдов», — говорит Дэни. — Говорят, в 1950-х годах здешний хозяин сошёл с ума и убил в этом доме жену с дочерью. Через несколько месяцев его тело нашли лицом вниз в поле. Ходят слухи, что все, кто жил здесь после него, тоже теряли рассудок. В 80-х дом окончательно забросили после новой череды смертей, и теперь все обходят его стороной — чтобы не тронуться умом. С тех пор он просто гниёт заживо...

Моя бабушка не родилась в богатстве, как мой дед. Она жила в этом доме после смерти семьи Шеффилд: она была здесь во время массовых убийств 1979 года. Это был ее дом. Дэни не понимает, что говорит о моей семье.

По моему позвоночнику пробегают мурашки, и перед глазами возникает навязчивый образ. Этот фрагмент, тот же самый, что был в моих кошмарах. Воспоминание, которое я не могу до конца осознать, затем сменяется образом моей прекрасной бабушки, сходящей с ума.

Все, кто здесь жил, сходили с ума.

Я прерывисто вздыхаю, глядя на этот старый дом, который является частью моей родословной.

Я поворачиваюсь лицом к Дэни, которая бледна, как привидение, как будто она тоже может ощутить напряженность этого места.

— Теперь мы можем идти?

Она кивает и удаляется, поднимая пыль, пока мы направляемся обратно в богатую и гораздо более безопасную часть города.

Как только мы возвращаемся в город, я расслабляюсь. То есть до тех пор, пока мой телефон не завибрирует, и я, затаив дыхание, не открываю сообщение и не читаю его.

Неизвестный номер: Доброе утро, Саммер.

Саммер, а не красотка.

Я опускаю взгляд и хмурюсь, но моя кожа начинает гудеть от возбуждения. Я не отвечаю, но добавляю номер в свои контакты, подписывая Тень. Проходит несколько минут, прежде чем он снова пишет сообщение.

Тень: Уже игнорируешь меня?

Не зная, что сказать, я прикусываю губу, когда обжигающий жар разливается между моих бедер. Я прокручиваю страницу вверх и вижу фотографию, которую он прислал мне пару ночей назад.

Дэни не обращает внимания на то, на что я смотрю, и врубает музыку до неприятного уровня, стремительно приближаясь к кампусу, пока капли дождя барабанят вокруг нас. Я смотрю на эти деревья, хотя мое сердце учащенно бьется.

Тень: Ты еще не решила?

Что, черт возьми, мне вообще на это сказать?

Саммер: Что я решила?

Он реагирует быстро.

Тень: Нужна ли тебе моя помощь?

Я морщусь, глядя на телефон. Это то, о чем он хочет поговорить прямо сейчас? Не о том, почему он пробрался в мою комнату и сфотографировал меня спящей. Я смотрю вниз и восхищаюсь тем, какая я красивая в образе мертвой девушки, и этот учащенный пульс снова ударяет меня.

Бесспорно, это возбуждает.

Саммер: Нет, спасибо. Я нашла кое-кого другого для занятий.

Дождь барабанит по лобовому стеклу, в то время как ветер снаружи набирает силу. Капли становятся интенсивнее, барабаня по стеклу с такой силой, что эхо отдается у меня в голове. Дэни спокойно увеличивает громкость музыки и постукивает рукой в такт по рулю.

Тень: Неужели?

Я стучу ногтями по клавиатуре.

Саммер: Именно так. Что ты хотел, после того как вел себя жутко?

Черт, я играю с огнем. И почему он не говорит ничего конкретного… Почему он не называет меня красоткой?

Он всегда называет меня красоткой.

Тень: Ты имеешь в виду, мило? Я был очень мил с тобой, учитывая обстоятельства.

Дэни приглушает музыку и толкает меня локтем.

— С кем ты разговариваешь?

Я отстраняюсь и кладу телефон на колени лицевой стороной вниз, надеясь, что она не заметила, как я любуюсь своей фотографией.

— Ни с кем.

Ее глаза расширяются, и она тянется за моим мобильником.

— На что ты смотришь?

Я выдергиваю телефон из зоны досягаемости.

— На фотографию, ладно?

Очевидно, она заметила, что я на нее смотрю. Ей не обязательно знать, что это совершенно другая фотография, чем та, что была разослана классу, или что она гораздо более откровенна.

Если она и заметила мою обнаженную грудь, то ничего не говорит.

— Ладно… тебе не обязательно вести себя так пугливо. Я просто спросила.

— Сосредоточься на дороге, ладно? — кричу я, когда она выезжает на полосу встречного движения. — Честно говоря, это неважно.

Она прищуривает глаза.

— Не похоже, что это «неважно». Ты хмуришься.

Я скрещиваю руки на груди.

— Это просто парень с факультета психологии, который хочет заниматься со мной.

Ее ухмылка становится смехотворной.

— Какой-то парень? Ты уже встретила парня и не сказала мне. Выкладывай подробности... Сейчас же.

Я раздраженно выдыхаю.

— Я не знаю, кто он. Мы договаривались встретиться, но я решила отказаться.

Она делает музыку потише.

— Звучит интригующе. Как ты с ним познакомилась?

Я прислоняю голову к окну и смотрю, как вода спиралями стекает вниз.

— Это не интригующе. Я познакомилась с ним онлайн на сайте нашего класса. Мы просто немного поболтали, но теперь он ведет себя жутко, так что я заканчиваю это.

— Как его зовут? Я разыщу его.

— Я не знаю.

Она жмет на тормоза и смотрит на меня.

— Ты не знаешь?

Я хватаюсь за ручку наверху и крепко держусь.

— Господи, Дэни. Пожалуйста, следи за дорогой. Он никогда не называл своего имени, поэтому твоя реакция беспочвенна, да и я не собираюсь с ним встречаться. Учитывая всё происходящее, я и так на взводе.

— Хорошо, потому что я думаю, тебе следует обратиться за дополнительной помощью к Линкольну.

Я хмурюсь.

— Может, ты прекратишь?

Она одаривает меня скандальной ухмылкой.

— Прекратить что?

— Все время быть возбужденной. Ты думаешь только о сексе.

Она пожимает плечами.

— А ты совсем не думаешь об этом.

Я поднимаю брови.

— Это неправда. Я просто придирчивая.

Я понимаю, что причина моей придирчивости в том, что мой безымянный монстр испортил мне весь опыт. Потеря девственности с ним значила для меня все. Это был кайф, который я никогда не думала, что испытаю снова. Мысль о близости с кем-то другим была болезненной, поэтому я решила больше не заниматься сексом. Вот так просто.

Она сворачивает за угол слишком быстро, учитывая, что мы находимся в жилом районе.

— Ну, я думаю, он горяч. Лично мне не нравится атмосфера горячего ботаника-гота, но я могла бы увидеть тебя с ним. И, девочка, тебе действительно нужна хорошая доза члена. К тому же, если он гений, как все о нем говорят, представь, какие вещи он мог бы вытворять в постели.

Я тяжело вздыхаю и откидываюсь на спинку сиденья.

Она наклоняет голову и тихо говорит:

— Жаль, что ты не живешь сексом, Саммер. Нужно давать людям шанс.

Я люблю секс. Просто меня заводят другие вещи. Вещи, которые я никогда не смогу выразить словами, от которых у меня сводит пальцы на ногах.

— Ты невыносима, но ты это знаешь, — говорю я ей.

Дэни смотрит на меня и хмурится, но не развивает тему, хотя я могу сказать, что она хочет высказать мне всю мою чушь.

Мой телефон снова вибрирует, и я перевожу взгляд на новое сообщение.

Тень: Ты все еще там, или я потерял тебя?

Я быстро набираю ему ответ.

Саммер: Сильно нетерпелив? Пожалуйста, перестань писать мне сообщения.

Вот и все… Я это сказала.

Мы въезжаем на парковку кампуса, и у меня сводит живот, когда он присылает мне ссылку. Мои глаза сужаются, когда я нажимаю на нее, и на моем экране появляется новостная ссылка о пропавшей девушке.

Блондинка из сегодняшних новостей.

Тень: Тебе лучше быть со мной поласковее, Саммер.

Я тихо ахаю, но прячу телефон и быстро прихожу в себя, пока Дэни не заметила. Хотя мое лицо стало совершенно белым.

Саммер: Этого достаточно, чтобы изобличить тебя.

Тень: Ты никому не расскажешь, потому что никогда этого не делала. Тебе нужна моя помощь. Я единственный, кто может защитить тебя от него.

От него? О ком он говорит? Он тот, кто делает это со мной.

Тень: Увидимся на вечеринке.

Мои ладони покрываются холодным потом. Весь этот разговор разыгрался не так, как я себе представляла. Тон этих текстов во многом соответствует тому, каким я представляла себе говорящего Линкольна, но я помню своего безымянного монстра не таким. Это не тот мужчина из моих снов.

Несмотря на его маску, его необузданные эмоции всегда находили путь в мое сердце. Человек на другом конце провода гораздо более расчетливый и логичный — я бы сказала, что он почти бездушен.

САММЕР

Моё тело будто одеревенело за час занятий по английской литературе, где мы разбирали Шекспира. Пронизывающий до костей холод, сковывающий меня, был другого рода. Не от ледяного ливня, в который мы с Дэни попали, промчавшись по кампусу с его бесконечными кирпичными клумбами и горгульями. А от осознания, в какую пучину опасности я себя ввергла.

Шок от новостной ссылки, что прислал Тень, от его намёков, что он стоит за исчезновением Кайли, постепенно проходит, но в голове продолжают крутиться мысли, и я всё ещё пытаюсь их осмыслить.

Нормальные люди были бы до смерти напуганы такой угрозой. У нормальных людей не возникло бы приступа возбуждения при мысли о серийном убийце, нацелившемся на них. Нормальные люди испытывали бы чувство вины за то, что обладают уликами о потенциальном похитителе пропавшей девушки и ничего не предпринимают по этому поводу.

Пропавшая девушка… Есть пропавшая девушка, Саммер. Девушка, которая похожа на тебя.

Я направляюсь в темный и сырой лекционный зал на урок психологии. Тупая, постоянная боль пульсирует в моей челюсти после того часа, который я провела, стиснув зубы, преследуемая видением ее красивого лица. Мысль о ней с ним — порок в моем сознании.

Видя, как Дэни машет мне с задних рядов, я направляюсь к заднему ряду. Когда я поворачиваюсь, Линкольн оказывается прямо передо мной. Темная рябь пробегает по мне, когда наши взгляды встречаются, и это возбуждение захлестывает меня.

Мгновение быстротечно. Тьма поселяется глубоко внутри меня, когда он останавливается передо мной. Я замираю, рассматривая его вблизи. Его сексуальные волосы цвета оникса контрастируют с его бледным лицом, его глаза за очками кажутся каменными, со скулами, которые могли бы разрезать меня на части. Он на добрый фут выше меня, так что мне приходится поднять голову, чтобы посмотреть на него.

Когда я это делаю, меня переполняет узнавание.

Я определенно пересекалась с ним раньше, я уверена в этом — короткая встреча в тускло освещенной комнате. Однако внезапно в памяти возникает отчетливый образ кого-то другого, с четким и ясным лицом. Это искаженное и давно забытое воспоминание.

Он оглядывает меня с ног до головы, и двести человек в этом зале наблюдают, как я таращусь на него и замолкаю, как влюбленная школьница.

Он улыбается мне, и даже его зубы идеальны, как и сочные губы. Его рука находит мою руку, и мое сердцебиение взлетает до невероятных высот.

— Извини меня, — говорит он глубоким и манящим голосом.

Мои бедра сжимаются, и я прикусываю губу, глядя на него, пытаясь представить его по ту сторону экрана.

— Простите, что? — я вздыхаю, вспоминая бесчисленные ночи, когда мой безымянный монстр ласкал меня, и ночь, когда он чуть не погубил меня.

Он поправляет очки и наклоняется ко мне.

— Мне нужно пройти.

Жар приливает к моему лицу, когда пара людей, наблюдающих за нами, хихикают.

— О... да. Конечно.

Я отодвигаюсь, чтобы пропустить его, и он на мгновение хватает меня за руку, когда проскальзывает мимо, словно извиняясь за то, что я выставляю себя идиоткой.

Он не узнал меня. Конечно, он не узнал меня. В его глазах не было ничего, что указывало бы на то, что он знает, кто я. С какой стати, в конце концов?

Значит, это кто-то другой. Это должен быть кто-то другой. Никто не может быть настолько хорошим актером.

Я взбегаю по ступенькам и сажусь рядом с Дэни, наблюдая, как Линкольн занимает свое обычное место внизу.

Дэни бросает на меня недоверчивый взгляд, ее глаза расширяются от смешанного веселья и беспокойства, но, прежде чем она успевает прокомментировать мое отвратительное настроение или то, что меня только что застукали, как я пялилась на нашего ассистента на глазах у всей группы, кто-то подсаживается ко мне сбоку, что отвлекает нас.

Я оглядываюсь и вижу высокого, спортивного, симпатичного парня на стуле рядом со мной.

— Это место занято? — спрашивает он.

Мое сердце бешено колотится, я заставляю себя улыбнуться и украдкой бросаю на него взгляд. От него приятно пахнет, как смесь специй и пота.

— Нет.

Он садится рядом со мной, кладет руку на спинку моего стула, давая понять, что разглядывает меня.

Меня охватывает нервная дрожь — не от близости привлекательного незнакомца, а от леденящей уверенности невидимых глаз, устремленных на меня. Я не отрываю глаз от Линкольна, его профиль четко вырисовывается в тусклом свете, но он не поворачивается ко мне лицом.

— Меня зовут Грант. Как тебя зовут?

Я кладу свою руку в его, чтобы пожать.

— Саммер, — говорю я, прерывисто дыша.

Его глаза мерцают, опускаясь к моей груди, и я не могу удержаться, чтобы не заправить волосы за ухо кокетливым жестом. Если Безликий смотрит, я хочу, чтобы он это увидел.

Дэни наклоняется ко мне.

— Привет, я Дэни, а это Мисти.

Мисти ухмыляется ему, как идиотка, и он улыбается ей в ответ, его взгляд задерживается на ней на секунду дольше, чем я хочу, прежде чем снова перевести его на мою грудь.

— Как проходит твой семестр, Саммер?

Он не сводит с меня глаз. Дэни и Мисти для него не имеют значения, пока я пытаюсь удержать его внимание, выпрямляя спину и выпячивая грудь. Я сильно сомневаюсь, что Грант — мой безымянный монстр, но осознание того, что Тень потенциально наблюдает за мной, наполняет меня волнующей нервной энергией.

Я игриво отвожу взгляд.

— Тяжко. У тебя?

Он смеется.

— Это мягко сказано. Этот курс надерет мне задницу. Откуда вы, девочки?

— С севера штата.

Он еще сильнее прижимается ко мне.

— Я из штата Нью-Йорк, получаю футбольную стипендию. Тебе нравится смотреть футбол?

Типичный футболист.

В детстве я мечтала о своем будущем и всегда представляла себя с футболистом. Но сейчас мысль о том, чтобы быть с кем-то вроде Гранта, просто наводит скуку.

— Не совсем, — отвечаю я.

Он хмурится.

— Ты идешь на вечеринку по случаю сбора урожая?

Даже его вопросы скучны. Я сразу отметаю мысль о том, что именно он стоит за этими сообщениями. Я просто не улавливаю атмосферу. Он кажется слишком милым, даже если не может перестать пялиться на мои сиськи.

Я пожимаю плечами.

— Не планирую.

Дэни толкает меня локтем, в то время как Мисти вытягивает шею, пытаясь расслышать, что происходит.

— Да, — говорит Дэни, грызя ручку. — Мы идем.

Взгляд Гранта снова опускается на мою грудь — его глаза затуманены и безжалостны — его язык касается губы.

Тьфу. Зачем?

Свет гаснет, и профессор Гарсия выходит на сцену на своих шпильках. Грант слегка подталкивает меня локтем.

— Не хочешь как-нибудь встретиться? Я бы с удовольствием показал тебе, как хорошо провести время.

Дэни перегибается через мое сиденье.

— Она бы с удовольствием.

Грант убирает руку из-под меня и хватает свой телефон, кладя его мне на колени. Слишком близко к местам, к которым его рука не должна приближаться.

— Вот, запиши свой номер.

Я свирепо смотрю на Дэни и беру телефон Гранта, вводя свой номер, и он тут же отвечает мне, чтобы у меня был его номер.

— Отлично, — я притворно улыбаюсь. — Я напишу тебе. Будет весело встретиться на вечеринке.

Возможно, было бы полезно взять с собой футболиста. Мне нужен определенный уровень защиты от психопата.

Слава богу, до вечеринки еще больше недели.

САММЕР

Сегодня пятница, последняя лекция недели. Последние два дня были тихими, без сообщений от Тень, и я все еще не могу заставить себя написать свою первую еженедельную работу, хотя его нужно сдать до полуночи.

Линкольн сегодня отсутствует — возможно, ему нет необходимости посещать каждую лекцию. Я не хочу строить догадки или искать в этом скрытый смысл. Не могу позволить себе думать, что здесь что-то не так.

Грант снова садится рядом со мной, и доктор Гарсия начинает свою лекцию. Всякая болтовня в комнате затихает, а я продолжаю ждать, когда мой телефон что-нибудь сделает, например, загудит. Чтобы Тень что-то сказал, хотя мы не общались со среды. Его навязчивая аура душит меня, его присутствие ощущается в комнате.

Тишина. Ни смс. Ничего, что указывало бы на то, что он вообще существует или ему не все равно. Я притворялась, что флиртую с Грантом в течение последнего часа, пока мы шептали друг другу на ухо, и я подавала ему все неправильные сигналы.

Я выпрямляюсь, чувствуя на себе его взгляд — взгляд из-под той самой тканевой маски. Он здесь, где-то рядом, мелькает мысль. Его присутствие окутывает меня волной.

— Поздравляю вас с завершением вашей первой недели, — говорит доктор Гарсия в конце часа. — Прежде чем я позволю вам уйти, я хочу, чтобы вы огляделись вокруг. Посмотрите на эти стены, на места, на которых вы сидите, на все, что вас окружает, включая ваших сверстников.

Я тяжело сглатываю и обвожу взглядом комнату, и все остальные делают то же самое.

— Теперь я хочу, чтобы вы посмотрели на человека прямо рядом с вами.

Мой взгляд перемещается на Гранта, который, наконец, решил обратить свое внимание на мое лицо.

— Теперь я хочу, чтобы вы представили, что этот человек находится на грани смерти. Фактически, каждый из вас вот-вот умрет. Я хочу, чтобы вы представили, что этот зал горит у меня за спиной. Огонь распространяется со сцены через весь зал.

Страшно, как быстро я представляю себе избитое и окровавленное лицо Гранта, его блуждающий взгляд. Я моргаю пару раз, пока изображение проясняется.

— Что за черт? — Дэни шепчет. — Эта лекция просто стала странной.

Я поворачиваюсь лицом к доктору Гарсии и пытаюсь выкинуть этот образ из головы.

— Именно это произошло со 150 людьми в этой комнате, — продолжает доктор Гарсия. — Смит-холл сгорел дотла в 1976 году. Пожар начался здесь, на этой сцене, прямо за тем местом, где я сейчас стою. За считанные секунды спокойствие в зале сменилось хаосом.

— Я слышала об этом, — шепчет Дэни. — Орден раньше совершал действительно ужасные вещи, например, разжигал пожары в общественных местах.

— Что заставляет вас так говорить? — спрашивает кто-то.

Доктор Гарсия улыбается, седая прядь в ее волосах переливается на свету.

— Потому что, дитя мое, я была здесь, когда это случилось. Я была одной из 150 человек в той комнате и чуть не рассталась с жизнью в тот день.

Она тасует бумаги перед глазами, устремляясь в то темное место.

— Наше углубленное изучение человеческих эмоций начинается на следующей неделе. Страх — это эмоция, о которой я говорю больше всего, но подумайте обо всех человеческих эмоциях и о том, какие из них могут возникнуть прямо перед вашей смертью.

— Ведь это Орден сжег дотла это здание, не так ли? — спрашивает кто-то.

Доктор Гарсия просто кивает с задумчивым выражением лица, словно припоминая каждую грязную деталь. Доктор Гарсия бывала здесь, так что она, должно быть, знала моих бабушку и дедушку в детстве. Она учила моего отца, но я не понимала, насколько глубоки ее корни.

Я борюсь с нахлынувшими эмоциями и выбрасываю их из головы. Она была здесь. Она была частью чего-то, даже если и не участвовала в этом.

Доктор Гарсия хмурится.

— Так они говорят. Я едва выбралась оттуда живой. Это было столпотворение, хаос и тьма. Дым был таким густым и черным, что за считанные секунды заполнил комнату. Я действительно думала, что умру.

— Зачем они это сделали? — спрашивает кто-то.

Она испускает тяжелый вздох, и звук эхом отдается в тихой комнате.

— Орден применил тактику, которая была далека от идеальной и, не говоря уже о том, что она противоречила закону. Но я понимаю на самом примитивном уровне, что они пытались сделать. Какова была их цель.

В комнате так тихо, что можно услышать, как падает булавка. Я ловлю каждое слово.

— На протяжении тысячелетий человечество было свидетелем расцвета и крушения огромных империй. Со временем мы перестраиваемся, восстанавливаем силы, омолаживаемся, и мир восстанавливается. Это происходило снова и снова: римляне, греки, египтяне и... Вавилон. Орден Теней верил, что те, кто стремится к нирване, должны смириться с этим крахом. Из-за этого возникают могущественные империи. Империи с большим богатством и властью.

Девушка впереди поднимает руку.

— Я слышала, они поклоняются смерти.

— Ты имеешь в виду, что поклонялись смерти, — размышляет она. — Никаких свидетельств о них не было в течение сорока пяти лет. И хотя смерть является необходимой частью цикла, помните, что подъем не менее важен. Восстание — символ возрождения. Я не говорю, что то, что они сделали, было правильным, но до того, как я оказалась на грани смерти, у меня не было настоящего самоощущения. Только после того, как я чуть не лишилась жизни, я обрела истинную ясность. Не поймите меня неправильно, я не одобряю поджог этого прекрасно отреставрированного здания, но я действительно хочу, чтобы вы посочувствовали им, — она вздергивает подбородок и смотрит на класс. — Возможно, это может стать основой для самоанализа на следующей неделе. И не забудьте прислать работу за первую неделю до полуночи сегодня вечером. Будьте готовы углубиться в концепции на следующей неделе.

Еще одно задание.

Я еще даже не приступала к первому. Полагаю, пришло время углубиться в учебник, которого я избегала. И мне действительно нужно понять, почему я избегаю этого.

Когда я наклоняюсь, собирая свои вещи, сильные руки внезапно обвиваются вокруг моей талии, заставляя меня подпрыгнуть.

— Так ты позвонишь мне как-нибудь, красавица?

Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности. Я забыла о Гранте.

Я не тороплюсь и поворачиваюсь к нему лицом, мило улыбаясь.

— Да, конечно.

Он ухмыляется и отворачивается, а я смотрю, как он разглядывает другую девушку передо мной, как будто просто не может с собой ничего поделать.

Мерзко. В высшей степени мерзко.

Когда я выхожу из Смит-Холла, Дэни, заплетающая свою обычную богемную косу, берет меня под руку.

— Итак, ты собираешься позвонить Гранту? Он тосковал по тебе всю неделю.

Я пристально смотрю на нее.

— Я не уверена, что он мне нравится.

Она приподнимает брови.

— Он спортивный, симпатичный, из Нью-Йорка.

— И глупый, — перебиваю я, прежде чем она успевает продолжить мысль. — И он не в моем вкусе. Я уже не уверена, какой у меня типаж.

Если у меня вообще есть типаж.… Я буквально ничего не чувствую. Пустая, как верхняя часть песочных часов. То есть, за исключением моментов, когда я вспоминаю о тех ночах, когда мой безымянный монстр приходил ко мне в гости.

Ночью… Кажется, я все переживаю, пока сплю.

Дэни смотрит на телефон, который я сжимаю, и костяшки моих пальцев почти побелели.

— Тебе нравятся загадочные типы, у которых нет имени.

Мои глаза устремляются вверх.

— Если ты не хочешь встречаться с ним, это сделаю я, — говорит Мисти веселым голосом позади нас.

Я поворачиваю голову в ее сторону.

— Он увлечен не тобой, а мной, — мое лицо становится красным, как вишня, когда я продолжаю: — Я имею в виду, Грант разговаривал со мной, Мисти. Он пригласил меня на свидание, а не тебя.

Мисти застывает на месте и делает два шага назад, заикаясь:

— Прости, просто... ты только что сказала, что он тебя не интересует.

Я провожу руками по волосам и кладу их на бедра.

— Я еще не решила, нравится он мне или нет, — говорю я ей.

Размышляя над своими словами, когда они слетают с моих губ, я едва узнаю себя.

Это не я.

Дэни отпускает мою руку и хмурится.

— Саммер, не будь такой.

Мой взгляд мечется между Дэни, которая хмурится, и Мисти, чьи полные слез глаза выдают ее попытки сохранять самообладание.

Наблюдая, как кампус медленно пустеет, я вдыхаю мирный послеполуденный воздух, наслаждаясь тишиной, окутывающей деревья.

— Я просто переживаю из-за учебы, — тихо говорю я им, — все оказалось сложнее, чем я думала. И я скучаю по своему отцу.

Я размышляю о предстоящей поздней ночи, о болезненности того, о чем нас просят написать на следующей неделе, и о том факте, что доктор Гарсия была здесь во время пожара. Я топаю вперед, на моих щеках появляется румянец. Я не хочу, чтобы Мисти видела меня взволнованной.

— Ты не это имела в виду! — кричит Дэни. — Тебе идти сорок пять минут, Саммер, и идет дождь! Давай мы тебя отвезем.

Я игнорирую ее и продолжаю идти. Я не уверена, почему у меня такие вспышки ревности. Как будто мой безымянный монстр оставил дыру в моем сердце, не оставив мне ничего, кроме моей неуверенности, которую я отчаянно пытаюсь скрыть.

— Мне жаль, Мисти, — бросаю я через плечо, не оборачиваясь, когда в уголках моих глаз начинают собираться слезы.

Может быть, если я пойду домой пешком через лес, под прикрытием деревьев, он наконец покажется.

САММЕР

Я шла по лесной тропинке рядом с нашим с Дэни домом, но он так и не показался. Глупо было думать, что он это сделает, что он будет гоняться за мной по лесу и похитит меня.

Или убьет... Ведь именно это он всегда обещал.

И это то, что делает Безликий.

Он убивает людей.

Он убивает девушек...

Так почему же он трахнул меня той ночью вместо того, чтобы убить? Момент принятия решения я увидела в его глазах сквозь маску, его ненависть, изливающуюся из него, прежде чем что-то изменилось, и вместо этого он стал моим любовником.

Дэни и Мисти в своих комнатах, когда я прихожу домой. Я замерзла, устала и совершенно мертва внутри. Холод, возникший ранее, проник глубоко в мои кости, и, кажется, я не могу от него избавиться.

Я зависаю у двери Мисти, готовая извиниться, но слышу, как она разговаривает по телефону, поэтому оставляю все как есть. Вместо этого я направляюсь в ванную, сбрасываю одежду и включаю душ настолько горячий, насколько это возможно. Закончив, я заворачиваюсь в полотенце, выхожу в коридор и устремляюсь в свою маленькую спальню на чердаке.

Я не утруждаю себя закрытием жалюзи, когда наклоняюсь и пытаюсь найти что-нибудь теплое, чтобы надеть. Прохладный воздух обжигает мои соски, когда я отжимаю волосы, понимая, что мое окно открыто, хотя я отчетливо помню, что закрывала его.

Прохладный ветер обдувает меня, когда я подхожу к своему комоду и достаю кружевные бюстгальтер и трусики, которые я купила три недели назад и которые соответствуют обеим фотографиям, присланным Тень. Я выбираю удобное платье, доходящее мне чуть выше колен, и устраиваюсь в кровати, беру компьютер и откидываю голову на мягкую спинку кровати позади меня.

Я начинаю нажимать на задание, но вскоре слышу жужжание с моего прикроватного столика. Я бессознательно тянусь к нему, легкая улыбка пробегает по моим губам при виде его имени.

Я провожу рукой по волосам и не тороплюсь читать сразу. Через несколько минут любопытство берет надо мной верх. Я провожу большим пальцем по сообщению, которое меня ждет.

Тень: Я могу добиться большего успеха, чем он.

Я откидываю голову на спинку кровати, подтягивая колени, позволяя платью свободно свисать с бедер, и начинаю нажимать на кнопку ответа.

Саммер: Ты даже не говоришь мне, кто ты. По крайней мере, Грант официально представился. Так почему не он? Он спортивный, привлекательный, умный и, самое главное, настоящий. Ты просто раздражаешь.

Тень: Ты пытаешься заставить меня ревновать, красотка?

Мое сердце трепещет от этого ласкательного имени. Я и не подозревала, как сильно мне его не хватало.

Его тон изменился по сравнению с предыдущим. Мелочи, которые предполагают, что его настроение резко меняется.

Саммер: Может быть.

Тень: Что ж, это работает. И это не очень приятно.

Я ерзаю и наклоняю голову к экрану.

Саммер: Ты собираешься сказать мне, кто ты такой?

Тень: Что в этом интересного?

Я останавливаюсь и кладу руку на свое обнаженное бедро. Как обычно, во мне начинает зарождаться намек на тепло. Только он может возбудить меня так сильно. На самом деле, только он может возбудить меня вообще. Я раздвигаю ноги, и мой взгляд устремляется к окну, на открытые жалюзи и чернильную темноту снаружи.

Он наблюдает за мной прямо сейчас?

Саммер: Значит, ты смотрел на уроке. Кажется, я просила тебя перестать писать мне сообщения.

Пауза… Я также останавливаюсь, чтобы вспомнить, что Линкольна сегодня не было на занятиях. Не то чтобы это что-то значило.

Тень: Мы никогда не переставали следить за тобой, Саммер. Мы наблюдали за тобой долгое время.

Мой пульс учащается, и я смотрю на слово на экране.

Мы...

Мои воспоминания о его визитах немногочисленны. Его мягкие руки, ласкающие меня, и медовый шепот во сне. Там никогда не было нас. Всегда был только он.

Я думаю, это возможно, если в тайном обществе больше одного человека, и если они стоят за этим. Это слишком интимно, слишком чувственно для участия группы.

Что бы это ни было, это больше, чем Орден Теней. Речь идет о нем, не о них. И единственная точка соединения — это маска из дерюги.

Я сжимаю губы, рисую круги на бедре, мгновенно сожалея о том, о чем я собираюсь спросить его.

Саммер: Ты сейчас наблюдаешь за мной?

Он не отвечает. Проходят две долгие минуты, и ничего, и я думаю, что спугнула его. Пока...

Входящий видеозвонок

Черт.

Я швыряю телефон на кровать, как будто он горит, мое сердце бешено колотится, когда я смотрю на него. Он на самом деле звонит мне. Нет, он звонит мне по видеосвязи. Думаю, я хотела узнать, кто он, и это моя возможность выяснить. Я хватаю телефон и отвечаю на звонок, убедившись, что камера направлена в сторону кровати. Я молчу, но на другом конце слышно его дыхание.

— Чего ты хочешь? — наконец спрашиваю я голосом, который слабее, чем звучал в моей голове.

Его голос звучит как у робота и искажен, как будто пропущен через машину. Это напоминает мне фильм ужасов.

— Наблюдать за тобой, — говорит он. — Ты хочешь, чтобы я наблюдал за тобой, Саммер?

Эти дурацкие бабочки… Почему мне так нравится мысль о том, что он наблюдает за мной?

— Это ненормально, — отвечаю я.

Я явно ненормальная. Пропавшую девушку до сих пор не нашли, и тот, кто на другом конце провода, несет прямую ответственность. Он сам на это указал.

Он смеется.

— Дай определение "нормальности". Ты нормальная? Или ты бы предпочла, чтобы я был Грантом прямо сейчас, потому что он чертовски примитивен, не так ли? Признай это, я намного более возбуждающий.

Я не могу этого отрицать.

— Дай мне посмотреть на тебя, — мягко говорит он. — Я скучаю по твоему хорошенькому личику и этим нежным ножкам.

Те самые, которыми я так крепко обнимала его два года назад.

Думаю, нет ничего плохого в том, чтобы показать ему мое лицо, поскольку он его уже видел. Он явно уже знает, как я выгляжу, поэтому я поворачиваю телефон, кладу его на бедро так, чтобы камера была направлена на меня. Мои щеки горят, а он, конечно же, выключил камеру.

— Такая чертовски красивая, — шепчет он, и мою кожу покалывает. — И посмотри, как ты уже возбуждена. Твои щеки становятся розовыми, только когда ты волнуешься. Поверни камеру. Теперь покажи мне свои ноги, малышка.

Малышка… Он никогда не называл меня малышкой.

Я скриплю зубами.

— Я так не думаю, придурок, и я, блядь, не волнуюсь. Это действительно ненормально, и ты не имеешь права называть меня ласкательными именами.

— Поверни свой телефон, Саммер, — говорит он леденящим роботизированным голосом. — Я хочу посмотреть, во что ты одета. Поверь мне, ты же не хочешь меня разозлить.

Я разеваю рот, когда мой желудок начинает скручиваться, а комната кружится вокруг меня.

— А теперь, красотка, сделай это, пока я не отрезал твой отвисший язык. Ты же не голая. Я не думаю, что это большая просьба.

Я сжимаю губы, и он снова смеется. От этого механического звука у меня по спине пробегают мурашки. Как только я поворачиваю камеру, мое головокружение проходит.

Слова легенды, и вот как он говорит со мной.

Слава богу, я не голая.

Я переворачиваю камеру и поднимаю ее, демонстрируя свои подтянутые ноги под платьем, которое теперь задралось еще выше на бедре. Он спокоен, ужасающе спокоен, и мое сердце учащенно бьется. Я не уверена в том, что он делает за пределами объектива камеры.

Его дыхание становится глубже.

— Приподними платье еще немного.

Хватит. Хватит игр. Хватит поддразнивай.

— Послушай… Кем, черт возьми, ты себя возомнил? Ты исчезаешь на годы и ждешь, что я сделаю все, о чем ты попросишь. Я больше ничего тебе не покажу, пока ты не скажешь мне, кто ты.

Я выключаю камеру. Он меня больше не видит. Я должна повесить трубку, заблокировать его и, по крайней мере, сообщить об этом в академии. Теперь у меня более чем достаточно улик, чтобы засадить его в тюрьму на долгие годы.

Но я этого не делаю. Я пока не могу заставить себя сделать это. В предвкушении того, что он собирается сделать дальше, у меня что-то шевелится между ног. Я хватаюсь за голову и тяну себя за волосы, пытаясь сопротивляться огромному удовольствию, зарождающемуся внутри меня.

Я сглатываю, дышу и жду, когда он что-нибудь скажет, пока мое тело вибрирует.

— У тебя же палка в заднице, не так ли, детка?

— Что?

Я делаю вдох, снимая напряжение с головы, и опускаю руки к животу.

— Ты всегда была такой заносчивой, Саммер.

Он знает обо мне всю правду, а я о нем ничего.

— Ну и что, что я такая? — язвлю, наконец обретая дар речи в разговоре с этим подонком. — Я стою гораздо большего, чем быть чьим-то развлечением по вызову. Тебе придется придумать что-нибудь получше этого. Тебе придется заслужить меня.

Он отключает приложение или что-то еще, что он использует для искажения своего голоса. Его голос звучит глубоко и мрачно, и так знакомо, что у меня перехватывает дыхание.

— Я собираюсь вытащить эту палку из твоей задницы и заставить тебя трахнуть себя ею. И как только ты начнешь умолять о моем члене, потому что в твоей киске будут занозы, я собираюсь трахнуть твой грязный рот.

Мое сердце бьется, и жар проникает прямо в мою киску.

Я сажусь прямо и подтягиваю ноги, прикрывая рот рукой. Мой желудок скручивается сам по себе. Никто, и я имею в виду, что никто никогда так со мной не разговаривал. Телефон падает на пол с глухим стуком. Я хочу убежать, но мне некуда идти. Это самое безопасное место для меня.

И всё же тьма за окном сгущается — словно его злой дух витает снаружи и наблюдает за мной. Я смотрю на телефон, затем закрываю глаза. Меня рвёт всухую, тело цепенеет, зрение расплывается. Наконец-то моё тело отреагировало должным образом. Напуганное до смерти, как котёнок.

Этот голос… я знаю этот голос. В каждом сне я слышала его, чувствовала его, переживала его. Это не шутка. Это не какой-то парень со странной влюбленностью, пытающийся пригласить меня на свидание.

Он касался моих самых уязвимых мест, разговаривал со мной во сне, заставлял меня переживать разные вещи. И это в том возрасте, когда я была просто невинной и сбитой с толку. Он заставил меня фантазировать о вещах, о которых не должна мечтать ни одна девушка. Он долгое время преследовал меня, говорил мне такие отвратительные вещи, такие неправильные...

И это привело к тому, что я влюбилась в него.

Из трубки доносится мрачный смех. Искаженный, жестокий и невероятно сексуальный голос.

— Хотел бы я видеть твое лицо прямо сейчас. Каким румяным, должно быть, покрылись эти хорошенькие щечки. Не волнуйся, красотка, мы только начали. Прежде чем я закончу, ты будешь умолять снять с тебя одежду для меня.

Требуется мгновение, чтобы взять себя в руки, обрести голос, которым я так уверенно владела всего несколько мгновений назад.

Я прерывисто выдыхаю.

— Так кто же ты тогда? Ты Безликий?

Пауза.

— С чисто физической точки зрения, я не могу быть Безликим, если ты об этом думаешь. Ему было бы лет сорок, в зависимости от того, о ком именно речь. Разве я по голосу звучу настолько старо? Я не ровесник твоего отца, Саммер.

У меня кружится голова, в горле пересыхает, когда слова оседают во рту, как пепел, при упоминании моего отца.

Этот намек не ускользнул от меня.

Воспоминание заполняет мой мозг, то, что было на периферии с тех пор, как я попала сюда.

Лицо. Мальчик на несколько лет старше меня, сидит напротив меня, пока мы едим наше обычное воскресное жаркое. Мое сердце замирает, и меня охватывает тошнотворное чувство.

Я не могу вспомнить, сколько мне было лет — воспоминания мимолетны. Он был старше, это все, что я помню, но годы стерли детали.

Мой отец сказал, что хочет, чтобы этот мальчик прочувствовал, счастливый семейный ужин, потому что он потерял свою собственную семью. Он был таким незначительным, что я больше никогда о нем не вспоминала.

Я почти уверена, что это был не Линкольн, хотя в том парне было что-то от него. Линкольн появился в жизни моего отца позже. Да и тот мальчик был робким, совсем не таким, как Линкольн сейчас. Отец часто работал с трудными подростками, помогал им справляться с травмой. Возможно, сирот, с которыми он занимался, было несколько.

Он не смотрел на меня весь ужин. Моя мама пыталась заговорить с ним, но он отвечал только односложно, опустив глаза и передвигая вилкой еду по тарелке. Правда, он украдкой поглядывал на меня. Я только раз посмотрела ему в глаза, и у меня начался зуд. Что-то в нем было не так.

Он провел ночь в гостевой спальне, и больше я его никогда не видела.

Я вдруг чувствую себя очень грязной.… Моя кожа начинает зудеть при мысли о том, что мой безымянный монстр — этот мальчик.

Как же его, черт возьми, звали?

Микаэль… Я думаю, это был Микаэль.

Я слышу его знакомое дыхание на другом конце провода, как будто он ждет, что я его о чем-то спрошу.

— Я спал, Саммер, — наконец говорит он, а я не могу разгадать его загадки. — Вот где я был.

Спал. Я спала, когда он прошептал мне это в первый раз, и все последующие разы. Это всегда начиналось в состоянии, когда я не могла пошевелиться. Я была беспомощна, мое тело было парализовано, как будто я находилась между сном и бодрствованием.

Должно быть, той ночью он прокрался в мою комнату и наблюдал за мной. Потом, спустя годы, он нашел способ проникнуть в дом, и по мере того, как я становилась старше, он становился смелее. Его шепот стал более напряженным.

Мой отец почти не бывал дома: это было бы нетрудно.

Внутри меня поднимается волна гнева, но еще больше я ненавижу то, на что он намекает о моем отце.

— Ты всего лишь жалкий сирота, который решил прокрасться в мою комнату и воспользоваться мной.

Пока я жду его ответа, воцаряется оглушительная тишина.

— Ты знаешь, почему Безликий закрывал лица своих жертв? — он такой собранный, но голос у него острый, как лезвие бритвы.

Я отказываюсь удостаивать это ответом. Напряжение охватывает меня, когда я глубоко вдыхаю.

Его глубокий смягчающий голос продолжает:

— Это потому, что он отрезал им языки и уродовал их лица. Вероятно, потому, что они отвечали ему так же, как ты сейчас.

При виде этого зрелища желчь подступает к моему горлу, но я также не могу контролировать нарастающий жар в животе. Как будто две противоположные силы разрывают меня изнутри.

— И если ты не будешь следить за своим языком, в конце концов я отрежу и твой язык тоже. Но я надеюсь, что мы не дойдем до этого, красотка. Твой рот слишком драгоценен.

Я поцеловала его однажды. В ту единственную ночь, когда мы были близки, я не могла перестать целовать его. Это был единственный раз, когда он прикоснулся ко мне. В конце концов, я жаждала его прикосновений больше, чем мне нужно было дышать.

— Где ты был все эти годы? — наконец я шепчу.

Мой голос звучит дрожаще и надломленно.

На линии снова становится тихо, и я не могу заставить себя моргнуть, если пропущу его ответ.

— Я же сказал тебе, я спал, — говорит он мягким голосом, и я прерывисто выдыхаю.

Его голос снова стал обычным — не то, чтобы я понимала, что для него «обычно», но по крайней мере звучит уже не так зловеще.

— Я хочу, чтобы ты снова включила камеру.

На этот раз я делаю то, что он говорит, теряя всякую логику относительно того, почему я его слушаю.

— Ты действительно чертовски больной и ненормальный, — говорю я, включая камеру.

— Да? — говорит он, и я ненавижу, насколько сексуально это звучит.

— Да, — повторяю я ему в ответ.

— Да ладно тебе, Саммер, тебе это нравится, так что не отрицай этого. Тебе нравится, когда я говорю тебе непристойности.

Его поведение хаотично меняется между утонченным и подростковым. Мои разум и сердце бьются как хлыст.

— Только потому, что ты шептал это годами.

Угрозы смертью, смешанные с мягким, сладким шепотом после. Мое тело вибрирует при мысли об этом — воспоминания, теперь я понимаю. На мгновение мы замолкаем.

— Что теперь?

Я выдыхаю, снова фокусируя камеру на своих ногах, думая, что именно этого он от меня и хочет. В голове у меня стучит, когда я задираю платье, показывая линию кружевных трусиков.

Из меня вырывается еще один тихий всхлип. Может быть, если я просто устрою ему шоу, которое он хочет, он оставит меня в покое и найдет кого-нибудь другого. В любом случае, как только этот телефонный разговор закончится, я твердо намерена позвонить в полицию и сообщить о нем. Это разумный поступок.

Его глаза проникают в меня через телефон. Он как будто может заглянуть мне в душу.

— Покажи мне, пожалуйста, — требует он почти с отчаянием в голосе. — Покажи мне, какие у тебя скользкие пальцы, когда ты прикасаешься к себе.

Пожалуйста.

Такие манеры у извращенного психа.

Я с трудом дышу, опускаю руки между ног и ахаю, когда вступаю в контакт с тем, насколько я чувствительна. Не нужно много усилий, чтобы намочить весь мой указательный палец.

— Оближи их, детка, — шепчет он, и у меня внутри все сжимается, когда до меня доходит, что в данный момент я не могу контролировать свои желания.

Обескураживает мысль о том, насколько это унизительно. Как будто он имеет полную власть над моими мыслями, манипулируя ими, как ему заблагорассудится. Я смотрю прямо в камеру, засовываю палец в рот и не могу отрицать, насколько я хороша на вкус.

— Что теперь? — шепчу я, когда возбуждение поднимается внутри меня.

Еще одна затянувшаяся пауза, и я прикусываю губу, думая о следующем требовании, которое он собирается выдвинуть, и о том, выполню ли я его на самом деле.

Тишина. Интересно, связь пропала?

— Алло?

Словно космический сдвиг в телефоне. С игрой покончено.

— Я хочу, чтобы ты открыла свой учебник психологии, которого ты так боишься.

Я хмурю брови, приходя в себя.

— Что? — спрашиваю я его.

Я почти не узнаю этот голос... почти.

— Открывай и начинай читать вторую главу. Не торопись, Саммер. Я буду наблюдать и ждать, а потом мы сможем поговорить об этом.

От внезапной перемены в его голосе у меня сводит живот.

Двое сирот. Двое. Возможно ли, что за этим стоят двое? Они работают вместе?

Я хмурюсь и вытираю слезы, когда беру свой учебник.

— Не смотри так растерянно, Саммер. Я хочу помочь тебе — я не лгал насчет этого — и это моя любимая глава. Это введение в этику.

САММЕР

Проходит неделя. Никаких сообщений или фотографий, только бурное присутствие СМИ в кампусе и поиски Кайли по всему штату, которая до сих пор числится пропавшей. Местные власти отказываются связывать исчезновение Кайли с фотографией или преданиями о Безликом, заявляя, что нет доказательств того, что эти двое связаны, и расстояние между городами является определяющим фактором при принятии этого решения.

Как будто они не хотят признавать то, что для меня совершенно очевидно.

Вечеринка состоится завтра, и, хотя никто не знает, кто на самом деле планирует ее каждый год, ходят слухи, что она состоится в заброшенном месте.

Кинсмен — уединенное, тихое место. Леса тянутся на многие мили, в них очень легко заблудиться. Все это кажется плохой идеей.

Я не вызвала полицию после всех его угроз. Мы читали вместе, затем он проверил мое понимание предмета.

В течение следующего часа я почти могла представить, что он нормальный, и мы говорили только о занятиях. Что он не притворялся Безликим и получал удовольствие от чистого страха, который внушал мне. Что он не контролировал каждый мой шаг, используя образ серийного убийцы.

Я не могла перестать слушать его голос, когда он говорил со мной, увлеченная каждым словом и тем, насколько он отличался от предыдущего разговора. Каким глубоким и собранным он был, каким уверенным в себе. Я представила этого парня у себя на кухне, но не могла связать их воедино.

Как бы я ни ненавидела это — саму мысль, что это был он, — не могу отрицать: я наконец прочла материал, заставила себя начать работу и даже сдала её в срок. Было приятно чувствовать, что кто-то мысленно работает вместе с тобой.

Снова урок психологии, последний на этой неделе. Дэни, Мисти и я занимаем свои обычные места в задней части лекционного зала. Линкольн сидит в первом ряду, игнорируя всех со своей обычной грацией и утонченностью. Он не смотрел на меня всю неделю: для него я словно не существую.

Однако я чувствую, что мой безымянный монстр наблюдает за мной.… Он где-то в этой комнате, даже если я не совсем уверена, что это Линкольн.

Грант и несколько его друзей присоединяются к нам. Он сидел рядом со мной всю неделю. Его глаза не отрываются от моей груди на протяжении всей лекции. Я наклоняюсь к нему и улыбаюсь, флиртую больше, чем обычно. Не ради Гранта, конечно, а ради него. Я уверена, что он смотрит, и я отчаянно жду какой-нибудь реакции от Линкольна.

Свет гаснет, и доктор Гарсия щелкает в микрофон. При росте всего пять футов женщина доминирует в комнате. В зале воцаряется тишина, как это всегда бывает, когда она на сцене.

— Поздравляю. Вы добрались до конца второй недели, — говорит она. — Я надеюсь, вы все понимаете основные концепции исследования. Если вы этого не сделали, я предлагаю разобраться с этим побыстрее, поскольку вам нужно будет усвоить концепцию, чтобы добиться успеха на этом занятии. Ваши первые размышления оценены и будут доступны для просмотра. К сожалению, некоторые из вас потерпели неудачу. Так что давайте прислушаемся к инструкциям, — она машет руками. — И следите за своими показаниями.

Мое сердце замирает. Я не могу потерпеть неудачу. Я представила достойную работу. Я допоздна не спала, работая над этим, и я работала над этим вместе с ним.

— Учащиеся, желающие обсудить свои оценки, могут встретиться с Линкольном в его рабочее время в понедельник. Вы вольны спорить с ним по этому поводу, но я обещаю, что с ним трудно, и в целом я согласна и доверяю его оценкам. Возможно, вам лучше сосредоточиться на вашей первой статье, которая должна быть сдана через пару недель, и на ваших размышлениях о примере с горящим зданием, которые должны быть представлены сегодня вечером. Сегодня мы собираемся закончить нашу дискуссию об этике, а на следующей неделе углубимся в основные принципы психобиологии, иначе известные как естественная сторона медали, которые мы подробно обсудим в течение следующих двух недель.

Пример сожжения здания, как будто это не было чистым развратом и злом, как будто этого на самом деле не происходило. Как будто это какая-то теория из учебника.

Следующий час я провожу, лихорадочно записывая все, что она говорит, в свой блокнот. Я отстаю по чтению, поэтому не присоединяюсь к разговору, который она поддерживает в конце урока. После окончания занятий никто не уходит. Все открывают свои телефоны, планшеты и компьютеры и проверяют свои оценки, включая меня.

У меня замирает сердце.

Двойка. У меня, блядь, двойка?

Дэни толкает меня локтем.

— Как ты справилась?

Я поднимаю на нее налитые кровью глаза. Словно комната обрушивается на меня.

Ее глаза расширяются.

— Настолько плохо?

Я поджимаю губы.

— Должно быть, это какая-то ошибка.

Я украдкой бросаю взгляд на Мисти, которая наблюдает за мной, как будто мы участвуем в каком-то негласном соревновании.

— Как ты справилась? — я спрашиваю ее.

— Я получила пятерку с минусом.

Дэни слегка улыбается мне.

— У меня пятерка.

— Это абсолютная чушь собачья, — бормочу я, и в моем животе образуется глубокое стеснение.

Я привыкла, что Дэни преуспевает во всем, но тот факт, что Мисти удалось превзойти меня, просто бесит меня. Неудача означала бы потерю стипендии, а это единственная причина, по которой я вообще могу посещать этот университет. Я прекрасно понимаю, что мне не хватает ума быть здесь одной, но это неправильно.

Мисти бросает на меня унылый взгляд и подкручивает волосы.

— Я уверена, ты сможешь наверстать упущенное на следующем задании. Насколько плохо ты сдала?

Мои губы кривятся.

— Плохо.

Глаза Дэни сверкают.

— Ну, я думаю, теперь у тебя есть хороший повод пойти поговорить с Линкольном, — шутит Дэни. — Расскажи потом, каков он наедине.

Я одариваю Дэни полуулыбкой, в то время как кровь приливает к моему лицу. Мисти просто смотрит на меня с любопытством, а Грант замирает рядом со мной, явно прислушиваясь к нашему разговору.

Взгляд Мисти останавливается на Линкольне, и у меня горит в животе от того, что она так на него смотрит. Она навещала его почти каждый рабочий день.

Я захлопываю ноутбук и засовываю его в сумку.

— Да, полагаю, мне придется. Я встречусь с вами, девочки, позже.

Я с важным видом выхожу из лекционного зала, не оглядываясь. Думаю, большую часть ночи я проведу за учебой и подготовлюсь к встрече с Линкольном в понедельник.

Я не в настроении.

Дэни ворвалась в мою комнату около трех часов дня и заставила меня прекратить заниматься. Я оторвалась от своего компьютера после того, как большую часть дня трудилась над своей первой настоящей работой, воспользовавшись тем, что сейчас выходные.

Мы собираемся изучать психобиологию. По сути, это аргумент о том, что люди такие, какие они есть от рождения, вместо того чтобы приписывать развитие мозга и личности исключительно раннему жизненному опыту.

Действительно увлекательный материал, и, учитывая, что мне пишет настоящий псих, я не могу не задуматься о том, что сделало его таким, какой он есть.

Через какую детскую травму ты прошел, или ты таким родился?

Всю неделю кампус гудел из-за слухов о том, что Безликий вернулся. Средства массовой информации слоняются без дела, опрашивая студентов о том, что, по их мнению, происходит на самом деле.

— Саммер, выпей. — Дэни ставит передо мной рюмку.

Я смотрю на нее, мое зрение уже затуманилось от двух послеобеденных коктейлей, которые мы выпили, слушая музыку, танцуя в нашей гостиной и занимаясь прическами и макияжем.

Это первый раз, когда я немного повеселилась с тех пор, как оказалась здесь, и, должна признать, это приятно, несмотря на мое нежелание развлекаться с тех пор, как умер мой отец.

Теперь я одета во все черное. Леггинсы с высокой талией и крошечный черный кружевной топ, открывающий мою талию. Мои волосы уложены красивыми волнами, светлые резко контрастируют с чернильно-темной тканью.

Я чувствую себя сексуальной, наверное, впервые за долгое время.

— Чин-чин!

Дэни поднимает свою рюмку в тосте, и я повторяю ее движение. Сделав большой глоток темной жидкости и разбрызгав ее по гранитному столику передо мной, я с триумфом протягиваю бокал ей.

Мой триумф длится всего секунду, когда эта темная жидкость обжигает и еще секунду остается в моем желудке, прежде чем подняться обратно в горло. Мои глаза слезятся, и я заставляю себя проглотить это обратно.

Запах. Тьфу, запах.

— Что, черт возьми, это было?

— Что-то, что воспламенит твои внутренности, — шутит Дэни.

Я вытираю слезящиеся глаза, когда черная тушь размазывается по моей руке.

Дэни хмурится, перегибаясь через стойку напротив меня.

— Девочка, осторожно. Ты испортишь свой макияж.

Дэни взяла на себя ответственность за нанесение моего макияжа, используя чрезмерное количество черной подводки для глаз и теней для век — гораздо больше, чем я обычно использую. Мне вроде как нравится это вместо того, чтобы прибегать к розовым румянам и естественному макияжу, как я обычно делаю. Не то чтобы кто-то увидел меня под маской, которую я вынуждена носить. Это дает мне чувство удовлетворения от осознания того, что, если меня сегодня ранят, я буду выглядеть чертовски хорошо.

— В любом случае, это не имеет значения, — говорю я, хватая бокал красного вина, когда Мисти проскальзывает рядом со мной. — Нам придется всю ночь носить эти отвратительные мешки из-под картошки.

— Распутный макияж не для вечеринки, глупышка. Это для того, с кем мы в конечном итоге вернемся домой. — Дэни подмигивает мне.

Сегодня вечеринка, и в моем животе весь день порхают бабочки при мысли о том, что я наконец-то увижу Тень.

Мои конечности тяжелеют, и мои пальцы скользят к бедру, когда моя киска сжимается при этой мысли. Эта тоска, которую я испытываю к нему, разрушает мою невинность, кусочек за кусочком, и меня от этого тошнит.

Я беру свое красное вино и делаю глоток. Если я и собираюсь сегодня на вечеринку, то не в трезвом виде.

Мы все трое одеты в черную одежду, так что я надеюсь, что это сделает меня невидимой, потому что я хочу, чтобы ему было трудно найти меня. Ему нужно поработать над этим после того, через что он заставил меня пройти.

Дэни качает головой, когда вино закипает у меня на языке, а я корчу оргазмическое лицо и улыбаюсь ей.

Наверное, потому, что я пьяна... и очень возбуждена. Жар спиртного усиливает все, а настоящего оргазма я не испытывала годами.

— Я не знаю, как ты пьешь эту дрянь. От красного вина у меня кружится голова, — говорит Дэни, подходя к холодильнику, берет бутылку белого и наливает себе и Мисти по бокалам.

Похоже, сегодня вечером она тоже немного напыщенна.

Я предпочитаю красное вино. Мне всегда казалось, что мои родители выглядят такими утонченными, когда пьют его, особенно мой отец.

Раздается звонок в дверь, и глаза Мисти загораются.

— Я открою, — она грациозно соскальзывает с барного стула и неторопливо направляется к двери, пока я держу спину прямо и смотрю на кухню.

Я слышу три мужских голоса, и желчь подступает к моему горлу, когда я улавливаю запах дешевого одеколона, которым обычно пользуется Грант. Он подкрадывается ко мне сзади, и я чуть не задыхаюсь от запаха, когда он обхватывает меня руками за талию.

— Привет, Саммер.

Мое тело едва сотрясается в конвульсиях.

Дэни выгибает свои ухоженные брови, когда я хмуро смотрю на нее.

— Я пригласила Гранта и его друзей, чтобы они подвезли нас на вечеринку. Я подумала, что будет безопаснее показаться вместе с ними.

В ее словах есть резон, поэтому я поворачиваюсь и мило улыбаюсь ему, зная, что Мисти наблюдает. Я бы предпочла, чтобы Мисти думала, что я влюблена в Гранта, что не может быть дальше от истины.

— Ты хорошо выглядишь сегодня вечером, — говорит он мне, и я не могу не заметить, как плечи Мисти немного опускаются.

— Спасибо, — отвечаю я, выпрямляя спину, когда его взгляд опускается вниз, и я действительно принимаю его.

Сегодня вечером он выглядит сексуально — темные кудри, загорелая кожа, типично американское лицо. Я понимаю, какой на самом деле большой и мускулистый Грант, каким идеальным он должен быть для меня.

Из того, что я помню о моем безымянном монстре, его тело было худощавым, он не был великаном. Каждый раз, когда я закрываю глаза, мне снится тело Линкольна. Так что, возможно, если я приду с футболистом, это привлечет к нему то внимание, в котором я нуждаюсь.

Я мягко кладу руку на его мускулистое бедро, наконец встречаясь с ним взглядом. Каблуки моих трёхдюймовых туфель касаются его ног, игриво щекоча. Несмотря на лёгкую пелену в глазах, его зрачки горят от возникшего, между нами, напряжением. В глубине души я понимаю: я играю с огнём.

Мы вшестером втискиваемся во внедорожник Гранта. Грант открывает дверь, и я сажусь рядом с ним спереди, в то время как остальные устраиваются сзади. Он делает музыку погромче, и мы выезжаем из города, когда солнце садится за горизонт. С наступлением темноты в воздухе клубится обычный осенний туман.

Из динамиков льется электронная музыка, и девушки танцуют позади меня, хихикая, пока мы углубляемся в лес. Мой желудок скручивается, зрение плывет, и я жалею, что так много выпила. Рука Гранта находит в темноте мое бедро, и мое лицо заливается краской, но я позволяю его руке задержаться там на мгновение.

От прикосновения его кожи у меня в животе порхают бабочки — не мурашки на уровне фантастики, но достаточно, чтобы понять, что, по крайней мере, я нормальная и реагирую так, как должна, когда симпатичный парень вступает со мной в контакт.

Кто-то, кто ведет себя как обычный парень из колледжа, а не как парень, который преследует меня и угрожает.

Моя голова кружится от алкоголя, и моя рука находит его руку. Он расслабляется и сжимает мою руку.

Я ужасный человек, и я определенно пьяна. Сегодня вечером он захочет кусочек меня, и учитывая, как сильно я его дразню, я не уверена, что смогу это остановить. По выражению его глаз я могу сказать, что он что-то запланировал для меня.

Я не могу позволить ему, но и оттолкнуть его тоже не могу. Мое любопытство к Безликому сдерживается желанием не умирать сегодня вечером.

Изящный танец.

Мне придется управлять обоими парнями: одним для возбуждения, а другим для защиты.

Мы едем по второстепенной дороге через лес, лунный свет пробивается сквозь кроны деревьев над нами, отбрасывая длинные тени на дорогу впереди. Свежий осенний воздух спокоен и неподвижен, деревья — застывшие великаны.

"Темный лес", легендарный слэшер, тайный культ, убивающий людей. Что может пойти не так сегодня вечером?

Мы подъезжаем к тому, что выглядит как заброшенный склад в лесу, с черными силуэтами и неприличным количеством светящихся палочек повсюду. Похоже, что здесь собрался весь университет хотя полиция и администрация предупреждали всех не делать этого.

Мой желудок переворачивается, когда я понимаю, что это в старом магазине «Фреш Март», который мы с Дэни посетили на прошлой неделе. Вокруг него — баррикады и сломанный знак с надписью: Не входите. Как будто моя бабушка кричит на меня из могилы.

Здесь уже кипит жизнь.

Мы паркуемся, и все выходим в ночь. Из здания доносится музыка, все выстраиваются в очередь, чтобы войти.

У меня мурашки бегут по коже, когда кто-то протискивается мимо меня. Кто бы это ни был, он останавливается и смотрит на меня в этой отвратительной маске из дерюги. Он наклоняет голову, и я ахаю.

— Эй, ублюдок, осторожнее, — угрожает Грант, и я поднимаю на него взгляд.

Я хватаю его за руку, чтобы остаться рядом с ним, но только из-за подавляющего количества Безликих, поглощающих меня.

Дэни берет меня под руку, чувствуя мое беспокойство.

— Все в порядке, не волнуйся так сильно.

Все в масках, с жуткими глазами и зияющими дырами над ртами, и мне интересно, в какой продуктовый магазин кампуса, должно быть, проникли, чтобы наложить лапы на эти мешки с картошкой.

Пугала… Все выглядят как ожившие пугала, и я не понимаю, в чем привлекательность. Это даже не такие сексуальные маски, как Безликого, или те, что светятся в темноте. Это действительно тревожно и имеет оккультный оттенок.

Дэни протягивает мне одну.

— Давай, Саммер. Если ты не можешь победить их, присоединяйся к ним.

Сделав глубокий вдох, я закрепляю маску на нужном месте, предвкушая какие-нибудь ощущения. Грубая текстура дерюги на моей коже раздражает и доставляет неудобство. Его взгляд на мне — передо мной, позади меня. Кажется, он повсюду. Его сущность просачивается под кожу.

Мое сердце замирает, когда ветер пронизывает тонкий слой моей одежды, и Грант, который чувствует мою нервозность, хватает меня за руку.

— Просто останься со мной, красавица. С тобой все будет в порядке.

— Это просто забавно, — напоминает мне Дэни.

Мне приходится дважды посмотреть на неё. Ее глаза затенены, а вокруг шеи повязана веревка, напоминающая мне ошейник, который был на той девушке у брата Линкольна. "Мрачно и горячо", — сказала бы Дэни, так что меня не удивляет, что она добавила этот аксессуар.

Мои глаза расширяются, и она смотрит на меня в ответ.

Здесь все равны. Все одинаковы. Каждый — это он.

Дэни назвала это церемонией объединения, и мне интересно, сколько исследований она провела по этому Ордену.

— Мы как будто родились заново, — говорит она, когда Мисти подходит к ней, выглядя такой же ненормальной.

Дэни кружится в танце и визжит.

— Как будто мы можем делать все, что захотим, и можем быть кем угодно, — эти слова пробирают меня до глубины души.

Смерть. Он олицетворяет смерть. Мы не должны это приукрашивать.

Это должно быть весело, говорю я себе, когда мы направляемся в «Фреш Март», где стены дрожат от грохочущей внутри музыки.

Склад представляет собой одно огромное помещение с темным коридором в углу, ведущим в несколько комнат в задней части. Насколько я вижу, ванных комнат нет, а нехватка воздуха удушает. Место забито, пространства едва хватает, чтобы пройти. И музыка такая громкая, что заглушит любые звуки, если кому-нибудь понадобится закричать.

Я продолжаю держать Дэни, но она выскальзывает из моей хватки, и Грант берет верх.

Дэни поворачивается ко мне лицом в своей жуткой маске.

— Давай потанцуем, — кричит она, перекрикивая музыку.

Рука Гранта перемещается к моей пояснице, и я тут же теряюсь в комнате. Пот, алкоголь и тела повсюду.

Все трутся друг о друга, заливаясь смехом и перекрикивая грохочущую музыку. Не выпивка, вечеринки или секс заставляют вибрировать мое нутро. Именно от масок у меня сводит пальцы на ногах и хочется вспыхнуть.

Я несколько раз моргаю, пока он проникает в мои чувства, привлекая внимание людей и делая их дикими.

Я вздрагиваю, когда Грант хватает меня за руку, словно почувствовав мое беспокойство.

— Все в порядке, Саммер, — он наклоняется, и его губы дразнят мое ухо. — Вот, возьми это.

У меня скручивает живот.

Я падаю на него, пытаясь восстановить самообладание среди этого хаоса, и он засовывает что-то мне в рот. Мои глаза расширяются, и я смотрю на него снизу вверх. Он успокаивающе кивает мне, и я понимаю, что это таблетка, которую я проглатываю не задумываясь.

Черт!..Что это было?

Телефон вибрирует в сумочке, и я достаю его. Щурюсь, с удивлением замечая, что здесь всего одна полоска сигнала, но сообщение дошло.

Имя Тень появляется на экране, и внутри меня расцветает волна удовлетворения. Мне было интересно, когда он собирается заявить о своем присутствии. Несмотря на мое намерение игнорировать его сообщения, я не могу не прочитать их.

Тень: Если он не уберет от тебя руки, я переломаю ему пальцы, один за другим.

Я прыскаю со смеху, и Грант наклоняет голову, глядя на меня, в то время как я замираю и смотрю на свой телефон. Алкоголь, выпитый накануне, лишает меня способности обращать на него внимание. Пусть он извивается. Пусть он угрожает мне.

Пусть он, блядь, смотрит.

Саммер: Я бы с удовольствием посмотрела, как ты пытаешься. Выходи, выходи, где бы ты ни был.

Ему требуется пара секунд, чтобы ответить.

Тень: Это вызов?

Я реагирую так, как только могу в своем пьяном состоянии.

Саммер: Пошел ты.

Тень: Я планирую, красотка. Очень скоро.

Хорошо. Он заставил меня ждать два года.

Я нежно покусываю губы, на моем лице появляется улыбка. Это именно та версия его, на которую я надеялась. Та его сторона, которая игрива, та, которая с любовью называет меня своей красоткой. Именно эта его сторона никогда не перестает меня раздражать.

Моя маска становится горячей, горячее тлеющих углей, и моя кожа нагревается, как расплавленная лава.

Я кладу телефон в сумочку и поворачиваюсь к Дэни, которая танцует с каким-то парнем, подозрительно похожим телосложением на Ксандера, выглядящим так, будто она собирается наброситься на него прямо на танцполе.

Даже в пьяном виде она всегда защищала мои вещи. Я толкаю ее в плечо и поднимаю сумочку у нее перед носом. Она знает, что мне нужно, даже без моих слов.

Она наклоняет голову, чувствуя, что что-то не так, но хватает мою сумочку и небрежно перекидывает ее через плечо, возобновляя танец. Однажды ночью, когда мы были в Амстердаме, я потеряла сумочку, в которой были моя кредитка и телефон. Для нее это не должно быть сюрпризом, тем более что я быстро пьянею.

Я оглядываюсь на Гранта, который ждет меня, и смотрю на его бедные пальцы. Мне не нравится Грант, и я не готова к тому, что Грант потеряет конечность, но я также не одобряю попытку Тень сорвать мое свидание.

Зная, что Тень наблюдает, я подхожу к Гранту и поворачиваюсь так, что моя задница прижимается к его центру, и откидываю волосы на бок.

Закрыв глаза, я раскачиваюсь в такт музыке. Я улыбаюсь, потому что, каким бы крутым ни считал себя Тень, прямо сейчас он ни за что не стал бы ничего предпринимать.

Он ничего не может сделать.

Мы не разговариваем. Я трусь о Гранта так же, как и другие девушки об своих партнеров, придавая дополнительный толчок и сексуальный подтекст. Я не уверена, сколько проходит времени, и, кажется, я полностью погружаюсь в музыку.

Руки Гранта, которые уже обхватили меня за талию, начинают блуждать там, где им не следовало, и я не могу пошевелиться. Я не могу сказать "нет", я ничего не могу сделать. Мое тело для меня чужое.

Я поворачиваюсь к нему, но волна покалывания и тошноты захлестывает меня. Что бы он мне ни дал, оно действует жестко. Я едва могу видеть. Огни танцуют. Маски кружатся повсюду, и его тело красивое. Действительно красивое...

— Мне нужно подышать свежим воздухом, — говорю я ему и отталкиваюсь, прежде чем он успевает возразить, исчезая в толпе.

Если я останусь рядом с ним, он что-нибудь сделает, а я не могу этого допустить.

Музыка звучит так бодро, когда я плыву сквозь толпу, сквозь море масок, конечностей и секса. Просто водоворот размытых лиц из дерюги, пока у меня не закружится голова и не пересохнет во рту.

Я, спотыкаясь, бреду в угол комнаты, внезапно сожалея о своем выборе обуви. Я наклоняюсь, и то немногое, что осталось у меня в желудке, закипает в горле. Мое сердце колотится со скоростью миллион миль в час.

Блядь. Блядь. Блядь. Я под кайфом.

Я не могу стоять на месте. Моему телу нужна стимуляция, ему нужно двигаться. Словно меня накрывает волной — будто таблетку замешали с чем-то тяжёлым.

Я провожу потными руками по голове и лицу и делаю вдох глубже, когда меня охватывает паника. Я срываю маску и делаю глубокий вдох, хватая ртом воздух. Мои волосы падают на лицо, а линия роста волос промокла от пота.

Наркотиков слишком много. Комната кружится, стены смыкаются, и меня охватывает непреодолимая жажда — все, о чем я могу думать, это о воде.

Я сажусь на корточки и кладу руки на колени, и когда я поднимаю взгляд, среди кружащихся огней и движения моя душа вибрирует.

У меня пересыхает во рту, когда я резко поднимаю голову, и именно тогда я вижу, что кто-то наблюдает за мной.

САММЕР

Он стоит, прислонившись к стене, примерно в десяти футах, с маской на голове, как и у всех остальных. Его руки скрещены, бицепсы напряжены, на нем облегающие черные брюки, рубашка подчеркивает его бледные руки. Его голова наклонена вниз.

У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю на него. Зло исходит от него, как сексуальная тень, потому что это именно то, что он есть.

Он — смерть.

Я остаюсь сидеть на корточках, мои трехдюймовые каблуки слегка утопают в липком теплом полу. Резкий, тошнотворно сладкий запах щекочет мои ноздри: наркотики сделали вонь невыносимой для моих чувств. И все же я не могу заставить себя подняться или посмотреть ему в лицо. Он медленно поднимает голову, и мое сердце подпрыгивает, когда мы встречаемся взглядами.

Я все еще дико задыхаюсь, мое сердце бешено колотится. Я не могу перестать пялиться на него, и моя киска сжимается при мысли, что это мог быть мужчина, который лишил меня девственности два года назад.

Пульсация подобна огню в моих венах.

Я скучаю по этому — я скучаю по нему. Я скучаю по его постоянному присутствию в моих снах.

Он тоже не двигается, поэтому мы смотрим друг на друга несколько долгих секунд. Водоворот мешковинных масок окружает мой обзор, но я сосредоточиваю свое внимание исключительно на нем. На мгновение мне кажется, что я просто схожу с ума, и на самом деле он на меня не смотрит. Затем он поднимает руки и слегка машет мне, и его губы изгибаются под маской в жестокой, порочной улыбке.

Мой безымянный монстр.

Начинается паника.

Несмотря на мое желание заполучить это... существо, он опасен. Пропала девушка, и он намекнул, что она в его руках.

Если бы я не была под кайфом, я бы убежала. Но бежать бесполезно, и я хочу, чтобы он подошел и поговорил со мной. Похоже, в его цель не входит убить меня, и я не стану каким-то клише, убегая в лес, чтобы он мог преследовать меня и получать от этого удовольствие.

Я никогда не убегу от него.

Он подходит ко мне, и вся моя уверенность рушится. Я поднимаюсь, покачиваюсь на высоких каблуках, опираясь на стену позади себя. Я хочу быть уверенной перед ним.

Он двигается с грацией и легкостью, и с уверенностью, которой я не помню у занудного парня, сидевшего за моим обеденным столом много лет назад, если это действительно один и тот же человек.

Его тело невероятно притягательно. Высокое, подтянутое, с безупречными пропорциями — но не атлетическое, как у Гранта, чья мощь дана от природы. Он кажется... выкованным. Совсем не похожим на тощего заучку, каким я его представляла.

Я осматриваю его тело, возвращаясь мыслями к классу. Возвращаюсь мыслями к Линкольну.

Их сходство поразительно...

Свет мигает, и мне кажется, что я просто моргаю, а он подкрадывается ко мне, возвышаясь надо мной. От него пахнет специями, и после того, как он провел последний час на потной танцплощадке, его аромат невероятен.

И именно так, как я помню.

Я закрываю глаза и вдыхаю его запах, а когда открываю их, встречаю его тяжелый взгляд своим.

Я смотрю на дьявола — действительно сексуального дьявола, который угрожал отрезать мне язык. Мое сердце сейчас бешено колотится: от одного его присутствия я задыхаюсь, а мое тело становится похожим на желе.

Я стою к нему так близко, что могу разглядеть его глаза сквозь отверстия в маске. Темно-коричневые, с черными краями, такими черными, но в мерцающем свете они почти прозрачные.

Его глаза кажутся другими. Или, может быть, я просто под кайфом, и мое зрение расплывается.

Я поднимаю голову, приоткрываю рот, пока внимательно изучаю его. Я загипнотизирована им и не могу удержаться, чтобы не протянуть руку и не провести пальцем по его ключице, играя с ее краем, проверяя, насколько далеко я могу стянуть с него маску и обнажить его.

Еще дюйм...

Он наклоняется, накрывая мои руки своими.

— Ты под кайфом, Саммер, — его голос точно такой же, как по телефону.

Этот глубокий, сексуальный голос.

Вот только… Это не он.

Взрыв разочарования перед волной эйфории накрывает меня, когда я вспоминаю, насколько я порочна, что так отчаянно хочу монстра. Того, кто угрожает. Того, кто убивает.

Его руки хватают меня за талию, и я прижимаюсь к нему. Я поднимаю взгляд и кладу руку ему на живот, поглаживая его пальцами, пока дерзко смотрю ему в глаза. Как я и подозреваю, его пресс твердый, как скала, а рубашка мягкая.

Такой мягкий...

Его тело восхитительно.

— Да. И что?

Я тяжело дышу, волны обрушиваются на меня с полной силой. Из-за мерцающих огней кажется, что я в открытом космосе. Даже если бы я хотела испугаться этого человека, я не думаю, что прямо сейчас это физически возможно.

Его грудь поднимается и опускается, когда он видит мое плачевное состояние.

— Тебе нужна вода. Пойдем со мной.

Я отдергиваю руку.

Я никуда с тобой не пойду.

Ох уж эта ложь, которую я говорю себе. Я бы последовала за этим человеком в глубины ада прямо сейчас, если бы он попросил меня.

Он мягко берет меня за руку, мозоли его ладони дразнят мою нежную кожу. Его мягкость длится всего мгновение, прежде чем я падаю в его мускулистое тело, и все воспоминания всплывают снова.

Его тепло и дыхание смешались с моими. Тихий шепот. Извращенные угрозы.

Я провожу рукой по волосам.

Что-то сжимает меня изнутри, моя интуиция обостряется.

Это не он...

Это не тот мужчина, который пробрался ночью в мою комнату. В нем нет ничего знакомого, кроме голоса.

Голос... Тот же голос, что и тогда, когда мы занимались. Слезы подступают к моим глазам, когда меня охватывает замешательство.

Он нежно проводит большим пальцем по моему лбу и наклоняется к моему уху, чтобы я могла его слышать.

— Я не спрашивал, Саммер.

Момент накала прошел. Я приоткрываю губы, чтобы что-то сказать, но у меня не хватает слов, когда он тянет меня в толпу.

Я спотыкаюсь позади него, когда он без усилий лавирует среди людей, и они расступаются у него на пути, как будто он жидкий. Он крепко сжимает мою руку, пока тянет меня сквозь толпы масок и полуобнаженных тел, танцующих и трущихся друг о друга.

Люди натыкаются на меня со всех сторон, поэтому он обнимает меня за поясницу и тянет вперед, словно защищая меня, прижимая к себе.

Я цепляюсь за него, как за своего спасителя.

Я понимаю: все здесь под кайфом. Так же безумны, как и я, следующая за своим преследователем.

Кроме него. Он не выглядит безумным. По крайней мере, не из-за веществ. Своё безумие он взрастил сам.

Он подводит меня к ведерку со льдом у стены комнаты и берет бутылку воды, затем ведет в другой коридор. Он загоняет меня в угол, прижимает к задней стенке комнаты, где я никого не вижу, и никто не видит меня. Я почти уверена, что где-то рядом с нами трахается парочка. Девушка стонет под музыку.

Он придвигается ближе, его губы дразнят мое ухо.

— Выпей это, — приказывает он. — Все это целиком.

Я пристально смотрю на него, но осушаю всю бутылку, закрыв глаза и наслаждаясь прохладной жидкостью в горле. Закончив, я откидываю голову к стене, наслаждаясь музыкой, в то время как он просто наблюдает за мной в темноте.

Напряжение между нами обжигает. Мое сердцебиение учащается с каждым проходящим мгновением, отражая ритм музыки, звучащей вокруг меня.

Я задерживаю дыхание, когда он протягивает руку и играет с прядью моих белых волос, а затем перемещает руки к моей тазовой кости. Его пальцы подобны огню, когда он проводит большим пальцем по обнаженному участку кожи у меня на бедре, и жар разливается у меня между ног, когда я слегка раздвигаю их для него. Как будто он собирается прикоснуться ко мне там, внизу.

Он сдерживается. Не прикасается ко мне так, как, я думаю, он хочет.

Я смотрю на него широко раскрытыми от любопытства глазами.

— Скажи что-нибудь, — требую я.

Его губы скривились под маской.

— Мне не нравится, что он дал тебе наркотики, Саммер. И еще меньше мне нравится, что ты их приняла. Это могло убить тебя, и он мог воспользоваться тобой.

Я заливисто смеюсь и прислоняюсь головой к стене.

— Может, я хочу, чтобы мной воспользовались. Может быть, я хочу, чтобы кто-нибудь делал со мной плохие вещи, — говорю я в такт музыке, моя грудь тяжело вздымается.

Вызов. Я бросаю ему вызов.

Я так возбуждена, что позволила бы этому мужчине овладеть мной и трахнуть меня прямо здесь. Прошло так много времени с тех пор, как ко мне прикасались. С тех пор, как я захотела, чтобы кто-нибудь ко мне прикоснулся.

Я складываю руки на груди.

— Я уже большая девочка. Но ты знаешь это, поскольку прикасался ко мне, когда я была маленькой. И почему тебя волнует, что это убьет меня? Разве ты не притворяешься... убийцей?

Он наклоняется ближе, и его дыхание касается моей щеки, заставляя мои нервы напрячься.

— Вот тут ты ошибаешься. Я не хочу видеть тебя мертвой: я хочу защитить тебя.

— Защитить меня? — издеваюсь я. — Защищать меня от кого? От тебя? Потому что все, что я видела — это фотографии меня в обнаженном виде и пропавшей девушки, которая живет в нескольких часах езды отсюда. Нигде никаких трупов. Я думаю, ты посмешище.

Он внимательно смотрит на меня, прежде чем ответить.

— Ты думаешь, это совпадение, что пропавшая девушка выглядит точно так же, как ты?

По моему позвоночнику пробегают мурашки, а внутри нарастает гнев. Светлые волосы… Я надеялась, что это совпадение.

Я приподнимаюсь на цыпочки, губами нежно касаюсь джутового мешка.

— Я здесь, — шепчу я, и его тело напрягается. — Тебе не нужно было забирать ее.

Его тело сдвигается, и я так отчаянно хочу прочитать это по его лицу.

— Я не забирал ее, — отвечает он. — Это сделал он.

Еще загадки.

Вода помогла мне прийти в себя, но у меня все еще кружится голова, я все еще качаюсь. Его пальцы впиваются в меня, поддерживая, помогая успокоиться.

Я смотрю на его маску, вишневые губы, которые я вижу сквозь дырочку во рту, и всю его атмосферу. Я сказала Дэни, что никогда не буду целоваться с мужчиной, лица которого никогда не видела, но это именно то, что я хочу сделать.

И я ненавижу себя за это.

Он наклоняет голову, хватает мое лицо и проводит пальцами по щеке. Мое тело истекает слюной и пульсирует.

— Тебе не следует быть здесь.

Я прищуриваюсь на него и поджимаю губы.

— Что ты имеешь в виду? Все остальные здесь. Это вечеринка.

Он смотрит на меня, и у меня внутри все сжимается. Укол.

— Я имею в виду Кинсмен, этот город… Тебе не следовало быть здесь: ты заглотила наживку.

Я моргаю, глядя на него.

— Какая еще наживка?

Моя стипендия... Он, должно быть, говорит о моей стипендии.

Его рука касается моих волос.

— Тебе следует бежать.

— Почему? — я кричу громче. Язвительнее.

Я с трудом сглатываю, не желая верить тому, что слышу. Осознание того, что он отвергает меня, заставляет мои зубы скрипеть, а зрение краснеть.

Он не имеет права отвергать меня.

— Потому что я не могу защитить тебя, пока ты здесь.

— Я не хочу, чтобы ты защищал меня, — поддразниваю я его, мой голос сочится вызовом. — Я хочу, чтобы ты выполнил то, что ты всегда обещал, что ты говорил мне неоднократно… Убей меня, ублюдок.

Его глаза еще немного мерцают, словно отражая огни наверху.

— Будь осторожна, Саммер. Если ты продолжишь так разговаривать со мной, ты его разбудишь.

Разбужу его? Почему он продолжает говорить так, словно их двое?

Он неподвижен. Его глаза теперь мертвы, и слепой ужас пульсирует во мне от четкой и внезапной перемены внутри него.

— Саммер...

Я смотрю ему в глаза сквозь маску. Его зрачки черные, белки светятся.

— Возможно, тебе захочется сбежать...

Иисус.

Резко дернувшись, я лихорадочно ищу выход. Прежде чем я успеваю отреагировать, его руки сжимают мои волосы, заставляя поднять голову. Мое лицо находится в дюйме от его, и в одну секунду что-то переворачивается внутри него. Его хватка такая крепкая, что его дыхание щекочет мою щеку. Давление такое сильное, что кажется, будто моя шея может сломаться. Я хнычу, беспомощная и все еще такая чертовски возбужденная. Напряжение, между нами, такое хрупкое.

Моя драгоценная жизнь для него так бессмысленна, что я зависла на его смертельном волоске. За считанные секунды он перешел от желания защитить меня к причинению боли.

Он опускает руку и сжимает мое бедро, опускаясь в опасной близости к линии талии, и я выгибаю бедра, так что у него нет выбора, кроме как чувствовать меня. Мое дыхание учащается, и я не могу остановить нарастающую изнутри пульсацию желания.

Мои глаза впиваются в его.

— Что он со мной сделает?

— Я выколю тебе глаза, красотка, — шепчет он.

Я прикусываю нижнюю губу, и давление внутри меня нарастает.

Он другой... Его голос заметно изменился.

Я совершенно загипнотизирована, когда смотрю на кого-то, совершенно не похожего на того, с кем я только что была. Мой безымянный монстр.

Мое тело тает, когда я, наконец, прикасаюсь к нему снова. Его тепло растапливает мою кожу, когда мое тело начинает распадаться.

Он медленно прижимает меня сильнее к стене, от него исходит темная энергия — в отличие от нескольких секунд назад, когда он был гораздо более сдержанным.

Кто бы это ни был, он злится. Его тело напряжено и готово взорваться.

Зажатая между ним и бетоном, я обвиваю руками его талию, ударяясь головой о стену. Моя нога поднимается, и я обхватываю ею его бедро. Давление внутри меня теперь невыносимо.

— Ты настоящий? — шепчу я, когда песня меняется.

Гремит безжалостная музыка, вокруг нас бушует рейв в мигающих огнях и повсюду тела.

Он не отвечает, больше никаких грязных угроз, поэтому я решаю посмотреть сама. Я провожу руками по его бокам, и он позволяет мне ласкать его в моем одурманенном состоянии. Я приподнимаю сзади его рубашку, и мои руки находят его гладкие мышцы. Я царапаю ногтями его плоть, и его тело вздрагивает, как будто он боится щекотки.

Его пальцы сжимают мои бедра, пока я пытаюсь отдышаться и, наконец, прижимаюсь лбом к его груди. По необъяснимым причинам нахождение в его объятиях дает мне чувство безопасности.

Впервые с тех пор, как умер мой отец, я чувствую, что я дома. Мы остаемся так, прижавшись друг к другу, в течение нескольких секунд, и я продолжаю водить руками по его спине.

Я понимаю, что ему это нравится. Ему нравится, когда я прикасаюсь к нему, вот почему он не двигается.

Мое сердце делает сальто назад, но я чувствую, что он не дает мне полного контроля, только на мгновение, поэтому я пользуюсь им.

Я смотрю в его черные зрачки сквозь маску. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, впиваясь ногтями в его плоть. Он никак не реагирует, поэтому я продолжаю это делать, и мне нравится причинять ему боль.

Я злюсь из-за того, что он со мной сделал. Я злюсь из-за того, что он оставил меня вот так надолго. Мне не нравится, что он заставляет меня сомневаться в своем здравомыслии, заставляя думать, что он ненастоящий. Может быть, если я смогу пустить ему кровь, то смогу доказать, что он существует.

Его твердое тело, каждый твердый край, прижимается к моему. Его эрекция касается моего живота, пока я продолжаю копать.

Через несколько секунд он осторожно убирает мою руку, освобождая мои ногти от своей плоти. Наши взгляды встречаются, наполненные гневом с обеих сторон, и он вытирает маленькую струйку крови, размазывая ее большим пальцем по моему лицу. Когда он размазывает кровь по моим губам, мой рот слегка приоткрывается, позволяя проникнуть металлическому привкусу. Его глаза вспыхивают, и я задерживаю дыхание, зная, что сейчас он, скорее всего, убьет меня.

По крайней мере, последнее слово осталось за мной.

Он отступает на шаг и восхищается мной. Он смотрит на меня так, что я могу описать это только как отвращение, смешанное с равными долями желания. Я не уверена, как это возможно для меня ненавидеть его, бояться и хотеть одновременно.

— Ты такая чертовски красивая с кровью на лице, — наконец говорит он, и я таю от этих слов.

Он скрипит зубами, в его голосе слышится язвительность.

— Я ненавижу, какая ты красивая.

Эта его версия звучит моложе. Как будто он плохо разбирается в своих словах, и все, что он может сделать, это сказать мне, какая я красивая.

Мое сердце трепещет, и мои руки снова находят его маску, но он останавливает меня — и не так мягко, как раньше. На этот раз его хватка причиняет боль.

Я извиваюсь под ним.

— Почему бы тебе не показать мне свое лицо?

Он играет с моими пальцами, переплетая их со своими, прежде чем хватает меня за щеки, сильно сжимая их. Ощущение, что его пальцы могут прожечь мою кожу. Он откидывает мою голову назад, заставляя меня посмотреть в эти темные, но завораживающие глаза.

— Ты еще не готова меня видеть.

Я отталкиваю его, но его тело словно каменное.

— Я заслуживаю знать, кто ты, — шепчу я, у меня перехватывает дыхание. — Скажи мне, зачем ты это делаешь?

Его пальцы касаются моей щеки, легкое, как перышко, прикосновение, прежде чем найти мои губы.

— Я делаю это, чтобы заставить тебя страдать за то, что ты сделала, красотка.

Что я сделала?

— Я ничего не сделала, — огрызаюсь я на него.

Он отрывисто смеется.

— Вот и я о том же, детка. Ты ничего не сделала. Ты никому не рассказала о том, что видела.

Я зажмуриваю глаза, когда возвращается проблеск воспоминания. Не мальчик за кухонным столом, а другое воспоминание... отсутствующее. Это черная дыра, крошечная вспышка, которую я не могу уловить. Но она есть.… И из-за нее мне всю жизнь снятся кошмары.

Он с удовольствием наблюдает за моими явными муками и замешательством.

Что-то мелькает у него в руках. Мое сердце замирает, когда он прижимает лезвие бритвы к моей щеке, проводя лезвием по скуле.

Он отпускает мои руки, и я почти слышу, как мое сердце колотится громче музыки.

— Отпусти меня, или я закричу, — говорю я ему.

Он смягчается, и я вижу намек на жестокую улыбку, очертания его идеальных белых зубов. Просто чистые эмоции, исходящие из-под этой маски.

Ненависть. Желание. Чистое зло.

Я отказываюсь больше прикасаться к нему, хотя инстинктивно хочу обхватить его руками за талию и притянуть ближе. Я опускаю руки по швам.

Он отступает, затем смеется.

— Никто тебя не услышит, и тебе будет все равно. Я мог бы сделать с тобой все, что захочу, прямо сейчас, красотка. Ты пришла сюда, зная, что я буду здесь, не так ли?

В его словах есть смысл. Все здесь одеты одинаково, поэтому никто не знает, что это я. Парочка в нескольких футах от меня сейчас, по сути, вовсю трахается. Своими руками я могу управлять, своим телом — нет. Мои бедра сдвигаются, и я прижимаюсь к нему, даже когда отворачиваю голову с явным вызовом.

Его дыхание становится тяжелым, когда меняется его поведение. Я зажмуриваюсь, когда он проводит лезвием по моему телу, разрезая край ткани спереди моей рубашки по диагонали. Одна грудь вываливается, мой сосок напрягается. Я замираю, не смея пошевелиться. Когда я снова открываю глаза, он проводит лезвием по моему животу с такой точностью, что становится щекотно. Он не сводит взгляда с моей обнаженной плоти.

Музыка меняется, отчего у меня перехватывает дыхание, и вместо того, чтобы провести другой рукой по моей груди, он наклоняет голову и пристально смотрит на меня. Когда мои волосы падают на грудь, чувство эйфории переполняет меня от того, что он смотрит на меня таким образом.

Так извращенно — осознавать, как мне нравится, что он наблюдает за мной. Но ещё извращеннее то, что он может прямо сейчас оборвать мою жизнь... и я найду в этом наслаждение.

Он играет с лезвием, как с игрушкой, перекладывая его между пальцами. Я ахаю, когда он разрезает ткань у меня между ног, обнажая кружевное нижнее белье, которое на мне надето.

Мое дыхание сбивается, неглубокое и неровное, когда его пальцы проникают в меня, двигаясь по кружеву моих трусиков.

— У тебя такой грязный маленький извращенный ум, не так ли, детка? — говорит он, наблюдая за моей реакцией. — Так возбуждает смерть.

Я прикусываю губу: моя тошнота возвращается, несмотря на удовольствие, пронизывающее меня. Я стону, когда он зацепляет пальцем мою точку g.

Он не такой, каким был еще пять минут назад, как будто в этой темноте прячется совершенно новый человек. Его движения мягкие и обдуманные, мое тело напрягается и тает одновременно.

Держа свои пальцы внутри меня, он приподнимает мое тело, обхватив мою задницу одной рукой. У меня нет выбора, кроме как обхватить его ногами, давление нарастает до такой степени, что становится мучительным.

Он лишь на мгновение приподнимает маску, чуть выше губ, чтобы наклониться и поцеловать меня, нежно и чувственно — и это совсем не похоже на те мерзкие вещи, которые он мне говорит. Его язык игриво танцует с моим, и мой первобытный инстинкт — поцеловать его в ответ. Это оргазм, такой горячий, как сон.

Он трахает меня у стены пальцами, удерживая одной рукой. Я так сильно хочу, чтобы он трахнул меня по-настоящему, в то время как другая часть меня знает, что мне нужно оттолкнуть его.

Он чувствует мои противоречивые мысли и сжимает меня. От его поцелуя у меня перехватывает дыхание.

— Ты моя, Саммер, — напоминает он мне. — Ты всегда была моей. И если ты позволишь кому-нибудь другому прикоснуться к тебе, я убью его.

Он рисует пальцами маленькие круги.

— Скажи это, красотка.

— Я твоя, — хнычу я.

Кажется, это его удовлетворяет.

— Что ты собираешься со мной сделать? — спрашиваю я, когда он вытаскивает свои пальцы и снова вводит их в меня, потирая, затем добавляет еще один палец и вызывает еще один стон.

— Я сделаю с тобой все, что захочу. Перережу твою прелестную шейку или вырежу тебе глаза. Но прежде, чем я это сделаю, я не буду торопиться с тобой и трахну тебя во всех возможных позах. И только потом убью.

Его слова сводят меня с ума.

Мое тело вибрирует, когда он усиливает свою хватку надо мной, и я повторяю каждое движение, пока мы не начинаем двигаться в такт музыке. Новая волна наркотиков накатывает на меня, и у меня возникает желание прикоснуться к нему. Страх бурлит во мне, как лава, заставляя низ живота гореть.

Страх.

Ужас.

Похоть.

Ощущения ошеломляющие, и я больше не могу отличить их друг от друга.

Его губы изгибаются в ухмылке, когда он снова наклоняется ко мне.

Я становлюсь очарованной музыкой, когда огни мерцают вокруг меня. Меня окутывает его опьяняющий аромат. Я приглашаю его пальцы исследовать меня, и мы двигаемся вместе, пока мое тело не пульсирует и не взрывается, а мои стоны не гармонируют с девушкой рядом.

Даже после того, как мой оргазм утихает, его пальцы остаются глубоко погруженными в меня. Я перевожу дыхание и обвиваю руками его шею, крепко прижимаясь к его телу, но, прежде чем я успеваю как следует ухватиться, он отпускает меня.

Я падаю прямо на пол, моя грудь торчит, ткань штанов порвана, волосы растрепанны и потные, а моя киска все еще пульсирует.

Он стоит надо мной и улыбается...

Мое сердце трепещет, когда я смотрю в глаза убийце. Я прижимаюсь к стене, чтобы создать некоторую дистанцию от него, мое лицо пылает от того факта, что я только что так возбудилась от него.

Что-то вспыхивает, и я понимаю, что он все еще держит лезвие бритвы и играет им между большим и указательным пальцами. Он приседает, так что его глаза оказываются на одном уровне со мной. Он берет лезвие и прорезает большую дыру в центре моих штанов, там, где он прорезал их раньше.

Он достает что-то из кармана, и в тот же миг в его пальцах вспыхивает огонь. Он берет зажигалку и подносит ее к лезвию, и я с ужасом наблюдаю, как он нагревает кусок острого металла в своих руках.

Мое дыхание прерывистое, а его руки мягкие, когда он просовывает пальцы в созданное им отверстие и прижимает лезвие к вершине моего бедра. Я пытаюсь отвести взгляд, но он держит меня за подбородок и заставляет посмотреть на него.

Эти полупрозрачные мерцающие глаза.

Жар лезвия обжигает волоски на моей коже.

Я тихо вскрикиваю, и он наклоняет голову, чтобы оценить мою реакцию на него. Мои нежные крики, мое легкое хныканье... Вся уверенность в себе и мои сомнения по поводу него исчезли.

Когда наши взгляды встречаются в напряженный момент, он вонзает лезвие в мою кожу, за острым уколом следует ощущение жжения. Он оставляет на мне отчетливый шрам в форме креста.

И я яростно кричу, пока он продолжает вонзать в меня лезвие.

Никто не слышит меня из-за хаоса, и паника поглощает меня, когда мое сознание отключается, превращаясь в ничто. Это быстро сменяется удовольствием, когда он снова вводит свои пальцы в меня всего на минуту, но этого достаточно, чтобы мой клитор начал пульсировать. Он проводит костяшками пальцев по моему бедру, затем останавливается.

Я все еще дрожу, когда он придвигается ближе ко мне.

— Блядь. Моя, — напоминает он мне, как будто я могла забыть.

Затем этот ублюдок — этот больной ублюдок — просто встает и уходит.

МИКАЭЛЬ

ДВУМЯ НЕДЕЛЯМИ РАНЕЕ

Моргнуть.

Глаза резко открываются, и в поле зрения проплывает тёмная комната.

Моргнуть. Моргнуть.

Туман в моем сознании начинает рассеиваться. Опустив голову, я изо всех сил пытаюсь дышать сквозь ткань, прикрывающую лицо. Пытаясь приспособиться к своему окружению, я спотыкаюсь в дезориентированном, полусонном состоянии.

Я осматриваю комнату и вижу ее сквозь две щелочки в глазах. Передо мной драгоценный сверток. Она спит сидя, будто её специально усадили так — голова склонена набок, волосы спадают на лицо. Она расположилась так же, как Безликий расположил всех своих жертв.

Нахождение рядом с ней всегда вызывает стеснение в моей груди, которое угрожает поглотить меня.

Теперь мои глаза настороже.

Красотка… Моя красотка передо мной.

Я расправляю плечи и наклоняю голову из стороны в сторону, хрустя шеей. Мое тело напряжено, непривычно и покалывает там, где не должно.

Я поднимаю руку и сжимаю пальцы в кулак, приходя в себя и снова хорошо ощущая свое тело. Оно сильнее, чем я помню. Волна силы пульсирует во мне.

Мой взгляд падает на открытое окно, на то, как лунный свет льется на ее совершенное лицо. Все то же самое, но по-другому.

Вена на моей шее пульсирует.

Что он собирался с ней сделать? Почему он в ее комнате?

Я осматриваюсь, мои глаза, наконец, привыкают к свету. Это помещение совсем не похоже на спальню ее детства, где я навещал ее несколько раз в год, когда мог. Если бы это зависело от меня, я бы навещал ее чаще, но расстояние было решающим фактором.

Так где же мы теперь, милашка? Взрослая такая.

Деревья на улице отбрасывают длинные тени на стены маленькой спальни и сводчатые потолки. Кажется, что все в этом месте принадлежит другому времени и другой реальности. Единственные постоянные — это открытое окно и хорошенькая девушка, спящая напротив меня.

Ярость, вспыхивающая внутри меня, тоже знакома. Так много ярости. Ее волна почти поглощает меня.

Мое внимание привлекает ее гладкая шея и грудь, которая поднимается и опускается в такт ее драгоценному дыханию. Как будто ждет меня.

Член напрягается, воскрешая память о нашей последней встрече. Мое последнее воспоминание — о ней, о нас.

Если это возможно, она стала еще красивее, чем была раньше, и я ненавижу ее за это. Я ненавижу ее идеальное лицо. Такое безупречное.

В моих чувствах сейчас преобладает болезненная эрекция.

Саммер шевелится во сне, и я по инерции двигаюсь к ней. Прикоснуться. Убить. Пока невидимая нить не оттянула меня назад.

Вот и он... Мне было интересно, когда я почувствую его. Мои инстинкты кричали мне действовать, посылая через меня электрические разряды, постоянное напоминание о том, что я не полностью контролирую свое тело.

Линкольн долгое время контролировал ситуацию — я могу судить по непривычности своих чувств. Мышцы крепче, кости крупнее. Как будто эластичность моей кожи не соответствует моим движениям.

Так почему же я сейчас не сплю?

Саммер. Меня разбудила Саммер.

Теперь я вспоминаю, когда он увидел ее в городе всего день назад. Я резко проснулся при виде нее. Мое сознание затопили воспоминания — его воспоминания. Моя отчаянная потребность в ней разбудила меня, ошеломила и ожила. Должно быть, поэтому он здесь: он, должно быть, скучает по ней так же сильно, как и я.

Когда мы увидели ее, я на секунду вырвался вперед, взяв под контроль свое тело, прежде чем он остановил меня.

Это было умно. Если бы прошло две секунды, начался бы хаос. Началась бы резня.

Я закрываю глаза, заново переживая воспоминания, которые преследуют меня. Воспоминания кружатся в моей голове. Воспоминания, от которых я не могу избавиться.

Кровь. Слезы. Резня.

Я стал свидетелем убийства моей матери.

Все воспоминания, которые заставили меня понять, что я больше не могу жить.

Прохладный ветерок дует мне в лицо, напоминая, что я больше не сплю. Я был счастлив в темноте: там было блаженство.

Теперь она разбудила монстра.

Я выхожу из темного угла ее комнаты и подхожу к ней. Я годами наблюдал за ней в таком состоянии, на темной периферии ее жизни. Восхищаясь ее красотой и одновременно мечтая содрать с нее кожу.

Ей нравится спать в темноте, кромешной тьме, как младенцу, с открытым окном, приглашая смерть в свою комнату.

Она спит так крепко и выглядит умиротворенной, как будто ей на все наплевать. Как будто у нее нет гребаной совести, потому что она такая гребаная лгунья.

Я восхищаюсь тем, как ее бледное лицо расцветает под небольшим потоком лунного света, который она излучает своей красотой, отчего ее белые волосы переливаются.

Она кажется застывшей, как будто воздух не проходит через ее легкие. И все же, на мой взгляд, в ее видении смерти она никогда не была так прекрасна.

В моем животе образуется узел, когда ее легкие расширяются. Я злюсь на нее за то, что она просто дышит, за то, что она просто существует.

Нежным движением я опускаюсь и осторожно провожу пальцами в дюйме от ее лица. Воздух между нами становится плотным.

Мне знаком каждый изгиб ее тела, каждое мрачное выражение лица, которое, как она думает, никто другой не замечает. В течение многих лет мы жили в щелях ее жизни, в самых темных уголках, которые она не могла видеть. Мы наполнили ее душу, даже если она этого не осознавала, заполняли ее разум ядом.

Я лезу в карман, и вытаскиваю маленький острый предмет. Я не могу удержаться и играю с лезвием, маневрируя им.

Кровь застилает мне зрение.

Я пробирался к ней с тех пор, как она была маленькой, всегда зная в глубине души, что в конце концов убью ее. Желание всепоглощающее, превосходящее мою любовь к ней. Он — единственное, что удерживало меня от того, чтобы зарезать ее.

Он — единственная причина, по которой она не была полностью запачкана. Он не позволил мне прикоснуться к ней.

Я расслабляюсь и дышу, не позволяя ему взять над собой контроль, даже когда он пытается вырваться вперед. Мы осознаем друг друга, когда сталкиваемся лицом к лицу — так было всегда. Но когда он полностью контролировал ситуацию, все казалось мрачным. Я все еще был там, наблюдая как отдельное существо, но я был парализован. Я наблюдал за всем, что он когда-либо делал.

В тот день, когда я лег спать, я полностью контролировал ситуацию, пока не расслабился, и с тех пор я ничего не помню.

Но сейчас ощущения другие. Я чувствую его, как будто мы одно целое, и инстинктивно знаю, чего он от меня хочет.

Он может быть сильнее, умнее... старше. Но его увлечение ею граничит с безумием, даже больше, чем мое. Сегодня вечером он, должно быть, просчитался, потому что я полностью контролирую ситуацию. Впервые за очень долгое время я могу дышать.

И мне это действительно чертовски нравится.

Она неглубоко дышит, издавая те же сладкие всхлипы, которые всегда издает во сне.

Кажется, что этот момент был несколько секунд назад, а не столько лет, сколько, я подозреваю, прошло.

Я отчетливо помню это. Целый час я не мог отвести от нее глаз, пока меня поглощали боль и мучения. После многих лет кипящего гнева я достиг критической точки, и мне нужно было уничтожить ее.

Я прикрыл ее рот и нос рукой, ее тело дергалось с каждым мгновением, пока я перекрывал доступ кислорода в ее легкие. Я держал ее так, сдерживая эти вздохи, пока ее тело увядало подо мной, ожидая, когда она умрет.

В конце концов, ее тело обмякло, и руки потянулись к моему лицу. Царапая, натягивая и дергая тканевую маску. Это не было отчаянным царапаньем, которого можно было бы ожидать от умирающего человека.

Она хотела меня видеть.

Её тело и разум сдались мне, а моя рука коснулась её мягкой груди. Я наклонился, коснулся ее губами, коснулся маской её мочки уха.

— Красивым девушкам не следует спать в темноте, — прошептал я. — Это место, где прячутся монстры.

Ее когтистые руки замерли, а тело напряглось в ответ. Она не двигалась и не кричала, хотя я отчетливо видел, как белки ее глаз сверкали от света в окне.

Она уставилась прямо на меня… впервые она смогла увидеть меня. Моя раздробленная сущность проявилась через ее видение моей маски.

Ее сердцебиение выровнялось. Ни единого всплеска, пока я наслаждался ее мягкой, податливой плотью под моими пальцами. Все, что она могла сделать, это приоткрыть губы и смотреть на меня, не мигая.

Я сдернул одеяло, обнажив ее гибкое тело. Ее ноги раздвинулись, позволяя мне скользнуть между ними, когда она обхватила меня бедрами.

Я вписывался в нее, как последний кусочек головоломки.

Я наклонился, поцеловал ее в шею и прикусил мочку уха, а рукой скользнул между ее ног, и я просунул пальцы между тканью ее нижнего белья, дразня ее клитор, прежде чем медленно снять с нее трусики.

Из ее маленькой щелки текло, как я и предполагал.

Я расстегнул молнию на штанах, прижался к ней своим членом и трахал ее медленно, с любовью. И мне нравилось, какой тугой была ее киска, когда я входил в нее.

Кровь на простынях после этого заставила мое сердце и голову раскалываться. Я никогда не видел ничего прекраснее. Я действительно любил ее.

Вот тогда-то я и отпустил себя.

Вот тогда-то все и потемнело.

Я понятия не имею, как давно это было, но могу сказать, что Саммер стала старше. Ее лицо повзрослело, сиськи немного увеличились, изгибы стали более четкими.

В ту ночь ее жизнь чуть не оборвалась, но я благодарен судьбе, что этого не произошло. Потому что я предпочитаю кровь удушению, и когда я убью ее, хочу, чтобы было много крови.

Пробегаюсь пальцами по ее лицу, видение ее кристально-голубых глаз, вырванных из глазниц, пробуждает ту часть меня, с которой общество не может справиться.

Обычно сначала я обращаю внимание на глаза, окаменевшие и красивые. Глаза, которые плачут. То же самое Безликий, что делал со всеми своими жертвами.

Ее дыхание становится поверхностным, тело расслабляется под моими прикосновениями. Она остается в глубоком сне, полностью обмякла.

Я скольжу к ее груди, и ее соски мгновенно напрягаются, и в своем расплавленном состоянии она стонет, как будто скучала по этому.

— Ты скучала по мне, красотка? — шепчу я.

Учитывая, что она все еще спит с открытым окном, даже после того, как я осквернил ее, я бы сказал, что так оно и есть.

Я нахожу ее влагалище, пальцами скольжу прямо в ее складочки. Она приоткрывает губы и выгибает спину, но это не потому, что она проснулась: просто так ее тело всегда реагирует на меня.

Я продолжаю давить на нее, пока мышцы вокруг моих пальцев не напрягаются, и она, наконец, отпускает меня и разбрызгивает свой сок по всей моей руке.

Должно быть, он дал ей что-то, что удерживало ее без сознания, а это значит, что она не в том полубессознательном состоянии, в котором я ее хочу.

Состояние, когда мечты кажутся реальными.

Погрузив пальцы глубоко в нее, я склоняюсь над ее напряженным телом.

— Я скоро убью тебя, Саммер, — я целую ее в щеку. — Сладких снов, красотка.

Это обещание.

Я улыбаюсь тому, как легко было бы овладеть ею — провести лезвием по ее горлу и двигать им вверх по ее лицу цвета слоновой кости, пока все, что она видит, — это острое блестящее лезвие.

Давление в моем члене слишком сильное, чтобы его выносить, поскольку он пульсирует, пробуждаясь к жизни, думая о том, как это было бы хорошо.

— Черт, — бормочу я, когда моя эрекция сильно прижимается к моим штанам.

Разочарование почти убивает меня.

Боже, я так сильно хочу ее трахнуть.

Я хочу трахать ее до тех пор, пока она не перестанет дышать, а я не выпущу каждую унцию своей спермы глубоко в нее. Я хочу трахать ее до тех пор, пока она не станет безжизненной.

Я лезу в карман и достаю телефон — его телефон.

Я инстинктивно понимаю, что именно мне нужно сделать, и причину, по которой он был здесь, в ее комнате. Я не знаю кода, но мое лицо достаточно легко открывает экран. Я открываю камеру и делаю снимок. И на мгновение, во время вспышки, я отчетливо вижу ее.

Ее пепельно-светлые волосы разбросаны по груди, угловатое лицо, крошечная ямочка на щеке. Какая она хорошенькая в отблесках оргазма, который я только что ей подарил.

Я снимаю маску, надеваю ей на голову и делаю еще несколько снимков.

Мой член сжимается от того, какой умиротворенной она выглядит.

Я скучал по ней. Я давно не прикасался к ней, но пока не могу заставить себя убить ее. Она не испытала достаточно боли.

Холодный ужас поселяется в моей душе. Притяжение другой стороны моей психики неоспоримо, и я чувствую, что мое время подходит к концу.

В его глазах я бессилен, едва ли я существую. Демон, скрывающийся в его сознании. Я являюсь всем этим, но теперь, когда я вернулся, я стану сильнее.

Он ничего не может сделать, чтобы остановить меня.

Я отступаю и улыбаюсь, глядя на ее фотографии, которые только что сделал. Миллисекунда потребовалась, чтобы вспыхнул свет, и теперь у меня есть сувенир, на который я могу смотреть вечно.

Как только я убью Саммер, я пожну хаос в городе, который погубил меня. Я знаю, кто они все, кто сделал меня таким, и ничто не помешает мне убить каждого из них до единого.

Пришло время вернуть Безликого.

САММЕР

Мне требуется несколько минут, чтобы прийти в себя. Рейв все еще бушует вокруг меня, когда я сижу, прислонившись к стене, закрываю глаза и растворяюсь в музыке.

Не могу сказать, сколько времени проходит, пока я сижу, съежившись, в темном углу. Никто не замечает моей изодранной одежды, потому что я сливаюсь со стеной. Он разорвал ее в клочья, как разорвал мою душу.

Я не могу перестать дрожать. Какую бы дозу ни дал мне Грант, моему маленькому организму это было не по силам, но, по крайней мере, это помогло притупить боль от моего клейма. По крайней мере, сейчас боль в том месте, где он обжег и порезал меня, притупилась.

Действие наркотиков продолжается, и я остаюсь в этом темном углу, где время кажется бессмысленным, и я смотрю на темную стену, не в силах пошевелиться или осознать то, что только что произошло.

Наркотики, наконец, ослабляют действие, и мое тело начинает шататься от этого поляризационного опыта.

Я, без сомнения, мишень убийцы: кажется, что каждая тень таит в себе угрозу, каждый звук усиливает мое беспокойство.

— Будь осторожна, Саммер. Если ты будешь продолжать так со мной разговаривать, ты его разбудишь.

Так вот что случилось? Я его разбудила?

Я продолжаю трогать крест, который он вырезал и выжег на мне. Черт, это глубоко, и останется шрам, вероятно, навсегда. Он запятнал меня своей тьмой. Он так глубоко проник в мою душу, что его адское пламя горит внутри меня.

Наверное, мне нужны были доказательства его существования.

Я поднимаюсь с сырого пола, пытаясь привести в порядок свою одежду и не выглядеть чудовищем. Я заправляю грудь в рубашку и, спотыкаясь, бреду через склад обратно туда, где оставила Дэни и остальных.

Я понятия не имею, который час: вечеринка по-прежнему в разгаре, хотя толпа кажется поредела. Должно быть, уже далеко за два часа ночи.

Дэни и Мисти ждут меня, в их руках болтаются маски. Дэни выглядит более чем невозмутимой, когда стоит, скрестив руки на груди, и постукивает носком своей шпильки.

Она свирепо смотрит на меня, но ее взгляд смягчается, когда она видит, в каком я состоянии.

— Саммер, где ты, черт возьми, была? Я уже целый час схожу с ума.

Мой кайф быстро улетучивается, сменяясь полным унынием. Я скрещиваю руки на груди в жалкой попытке скрыть гигантскую дыру в центре моей рубашки.

— Я... мне жаль, — заикаясь, говорю я. — Я танцевала и потерялась во времени.

Жалкая ложь, которую, я уверена, она видит насквозь.

Ее глаза, наконец, скользят вверх и вниз по моему телу, задерживаясь на моем общем взъерошенном виде и разрыве на рубашке. Она потирает лоб, протягивая мне сумочку.

— Почему у тебя такой вид, будто ты целовалась с мясорубкой?

Волна жара ударяет мне в лицо, и ее глаза расширяются.

— Саммер Лэндри, ты этого не делала.

Я съеживаюсь, желая раствориться.

— Нет, я этого не делала. Я просто танцевала кое с кем. Просто все немного вышло из-под контроля.

Она упирает руку в бедро.

— С кем именно? Потому что это был не Грант. Он искал тебя некоторое время, прежде чем сдался и двинулся дальше. Кажется, я видела, как он с кем-то целовался. И теперь мы не можем его найти.

— Я не уверена, кто это был.

Ее глаза блестят.

— Я тоже танцевала с кем-то. Думаю, это был Ксандер, но я не совсем уверена.

Я моргаю, глядя на нее.

— Правда?

— Да, похоже.

Я приподнимаю бровь.

— Откуда ты знаешь, был ли он в маске?

Она ухмыляется.

— Его телосложение было таким же, и я узнала его сексуальные татуировки. Эта девушка продолжала наблюдать за нами, пока мы танцевали, и она была похожа на ту цыпочку Бьянку.

На ее лице появляется румянец, и она прикусывает губу.

— Он продолжал просить меня сделать кое-что.

— Что же?

Я рада отклонению от темы разговора, и мне искренне любопытно, какого рода взаимодействие у нее было с Ксандером. Кроме того, если бы там был Ксандер, Линкольн был бы одним из лиц, скрытых в толпе.

Она берет меня за руку.

— Я скажу тебе, если ты признаешься, почему на тебе порвана одежда, непослушная девчонка.

Краска отливает от моего лица, и она хмурится.

— Саммер, ты в порядке? Ты выглядишь... бледной. Что-нибудь случилось?

Кроме того, что я отмечена сатанинским повелителем, который подарил мне лучший оргазм, который у меня когда-либо был… нет, ничего.

Я обхватываю себя руками за плечи, по коже бегут мурашки.

— Грант накачал меня наркотиками, — признаюсь я. — Я не привыкла принимать наркотики. Мы можем уйти? Я больше не хочу здесь находиться.

Дэни выглядит извиняющейся, но ее зрачки говорят мне, что она была в той же ситуации, что и я.

Подходит Мисти и хмурится.

— Я тоже хочу поехать. Я нашла Гранта. Он может отвезти нас.

От меня не ускользает осуждающий взгляд Мисти, когда она оценивает мою внешность. Интересно, чувствует ли она исходящий от меня запах секса или, возможно, вонь моей горящей плоти.

Я иду за девочками к машине, парни уже там. Я забираюсь на заднее сиденье и сажусь между Грантом и Дэни. К счастью, друг Гранта достаточно трезв, чтобы отвезти нас.

Грант пристально смотрит на меня, и, к счастью, в темной машине он не может видеть мою изодранную одежду. Его рука находит мое колено, и он наклоняется ко мне.

— Эй, куда ты пропала?

У него чужие и неуклюжие руки, и после того, через что я прошла, я не хочу иметь с ним ничего общего.

Я поворачиваюсь к нему лицом и кротко улыбаюсь.

— Извини за это. Было трудно найти кого-нибудь в масках.

Он обнимает меня и придвигается ближе, прежде чем я успеваю его остановить.

— Иди сюда. Ты выглядишь замерзшей.

Мои кости кровоточат, превращаясь в лед.

Как будто мой безымянный монстр находится внутри меня. Как будто он знает, что Грант прикасается ко мне, и выжидает удобного момента, прежде чем прокрасться из тени и прикончить его.

Прошло всего несколько часов с тех пор, как мы приехали сюда, и я как будто была призвана к высшему призванию. Испытываю эмоции, которых не должна испытывать. Что-то пробудилось внутри меня — что-то темное и зловещее, что, как я подозреваю, всегда таилось в моей сердцевине. Это поселилось в моих костях, моей крови и сердце.

Его рука невинно хватает меня за ногу, и я представляю, как мой безымянный монстр ломает каждый из этих пальцев, когда они щекочут в опасной близости от крестика, нанесенного на мою кожу.

Я осторожно убираю руку Гранта со своего бедра. Я так устала и вместо этого кладу голову на плечо Дэни.

Как только я наберусь сил, мне нужно будет рассказать Дэни, что происходит. Если я в итоге умру, по крайней мере, я кому-нибудь расскажу и, надеюсь, помешаю ему сделать это с кем-то другим. От мысли о такой возможности — о том, что он убьет другую девушку, — мне хочется кричать.

Со мной определенно что-то не так.

Я слышала о фантазиях об изнасиловании и, возможно, предавалась этим мыслям в прошлом. Но это было всего лишь сексуальное любопытство, поскольку я не слишком опытна в этом.

Но это?

Я больше не могу этого отрицать. Мысль о том, что я буду его следующей жертвой, возбудила меня больше, чем что-либо другое. Умереть от его рук, как будто это приз, который нужно выиграть. Жертвую собой ради чего-то столь священного.

Когда мы, наконец, добираемся домой, я провожу целый час в душе, оттирая себя. Мой пот, его пот, его сущность повсюду во мне. Что бы это ни было, оно живет в моих костях, и никакое количество воды не смоет его.

Я забираюсь в постель и наслаждаюсь ароматом средства для душа, хотя от меня все еще исходит его запах. Я смотрю в окно на утренний свет, пробивающийся сквозь листву деревьев.

Я поднимаю колени и морщусь, когда крестик стягивается, рассматриваю его и начинаю восхищаться. Боль сейчас невыносима, на моей бледной коже появляются волдыри и синяки, и я не утруждаю себя тем, чтобы притупить ее.

Он пометил меня… Я просто не уверена, что это значит. Я зачарованно смотрю на это, и хотя это пугает меня до чертиков, часть меня думает, что это красиво.

Стану ли я одной из бесчисленных потерянных душ Кинсмен, тьмой, которая веками преследовала этот город? Глубокой и сочной частью неизвестной истории. Истины и истории, которые на самом деле знают только деревья.

Я беру свой компьютер и открываю личный браузер, набирая «Некрофилия». Я быстро удаляю это, испытывая отвращение к себе за то, что даже подумала об этих словах и решила разузнать об этом больше.

Я ни за что не хочу этого и даже не хочу получать от этого удовольствие. И все же... другого объяснения его воздействию на меня не было. Я не хочу умирать, и уж точно не склонна к самоубийству.

Я набираю различные другие сексуальные фантазии, в основном БДСМ. Это несколько обнадеживает, зная, что статистика показывает, что примерно у шести из десяти женщин так или иначе возникают подобные мысли, и что эксперты говорят, что они распространены.

Но это не фантазия об изнасиловании, это нечто совершенно другое. После многих лет внутреннего оцепенения я никогда не чувствовала себя более живой, чем в тот момент, когда он приставил лезвие к моему горлу.

Я сплю остаток дня и не выхожу из своей комнаты до пяти вечера. Дэни и Мисти обе в своих комнатах, поэтому я беру недоеденный кусок пиццы и возвращаюсь наверх.

Вместо того чтобы читать, как положено, я решаю поискать что-нибудь про Орден. Конечно, поисковик выдает лишь Безликого и созданный им медиа-цирк.

Это не то, что я ищу прямо сейчас. Поэтому я пытаюсь углубиться в свои поиски, но не могу найти нужную информацию.

Сплошные тупики, так что я сдаюсь и ввожу вместо этого имя Линкольна — и сотни результатов выпадают в ответ. В Штатах буквально сотни Линкольнов Кеннеди, что не слишком помогает, и я добавляю «Кинсмен».

Этот поиск выдаёт его университетский профиль и поверхностный Инстаграм. Более банальное имя и придумать нельзя. И, кто знает, возможно, так и было задумано.

Мои мысли постоянно возвращаются к этому мальчику и к тому знакомому чувству, которое возникает у меня, когда я вижу Линкольна. Тот мальчик был сиротой. Мой отец намекал на это, потому что у него не было семьи. Линкольн тоже был сиротой.

Я выбираю другой путь в своих размышлениях, решая поискать пропавших людей, предположительно ставших жертвами Безликого. Я быстро просматриваю некрологи 2002 года или что-нибудь, связанное с жертвами того времени. Я просматриваю несколько ссылок, но ничего не бросается в глаза.

Я продолжаю просматривать, пока не натыкаюсь на некролог, который привлекает мое внимание. Точнее, на имя, которое привлекает мое внимание. И это имя не Линкольн.

Ким Питерс, любимая мать и друг, неожиданно скончалась 31 октября в возрасте двадцати двух лет. Родившись 3 марта 1980 года, она оставила после себя своего любимого трехлетнего сына Микаэля Питерса. Микаэль был радостью в жизни Ким, и она посвятила себя учебе в Университете Кинсмен, куда поступила на стипендию, чтобы помочь построить лучшую жизнь для нее и ее сына.

Микаэль Питерс.

Я с трудом сглатываю, когда это имя всплывает у меня в голове. Я набираю Ким Питерс и Университет Кинсмен, чтобы посмотреть, что еще всплывет. Я просматриваю сайт университета и, наконец, натыкаюсь на фотографию моего отца, и у меня сводит живот. Я смотрю на нее несколько секунд, чтобы убедиться в этом. Это его более молодая версия с большим количеством волос, и он на групповой фотографии. Он на каком-то мероприятии в кампусе, и фотография подписана: Университет Кинсмен, 2002.

Женщина улыбается моему отцу, который обнимает ее одной рукой. Она была потрясающей... Длинные светлые волнистые волосы, джинсы с глубоким вырезом и майка до колена. Имя внизу бросается в глаза рядом с именем моего отца. Ким Питерс, та самая женщина, которая неожиданно умерла. Никакой насмешливой фотографии, просто жизнь, которая оборвалась. Никаких объяснений.

Я непроизвольно подношу руку ко рту, глядя на фотографию женщины из той, ушедшей эпохи — женщины, которая с обожанием смотрит на моего отца и которая... уже давно мертва.

Мир вращается вокруг меня, я закрываю глаза. Это так ошеломляет, что я могу потерять сознание. Мой желудок сжимается, скручивается. Спустя годы после смерти этой женщины мой отец привел в наш дом ее сына-сироту. И он никогда не говорил о ней.

Мне неприятно об этом думать… Мне неприятно, что есть связь, какой бы незначительной она ни была, с тем, что мой отец технически мог быть Безликим. Тень тоже намекал на это.

Мой отец убил его мать? Это объясняет его одержимость мной. В одном я уверена точно, от чего у меня сводит живот: мой отец связан с обоими "сиротами".

В полночь я выключаю свет и закрываю глаза. Внутренняя поверхность моего бедра все еще пульсирует, его запах сохраняется, его прозрачные глаза все еще стоят перед моим взором.

Я перекатываюсь на бок, потом на другой и смотрю наружу — отчаяние овладевает мной.

Каким бы ни был его план, он работает.

Я не могу выбросить его из головы.

МИКАЭЛЬ

Прикрытый маской и капюшоном, я пересекаю освещенную свечами пещеру. Нашим символическим алтарем в центре служит камень, в то время как остальные члены нашего ордена образуют вокруг него круг. Я прихожу последним, и никто не узнает, какая версия меня стоит среди них.

Я жив, бдителен и чувствую запах крови, когда стою среди своих врагов, в месте, которое имеет для меня священное значение. Пещера скрыта от остальной части города, но достаточно близко, чтобы доставить отмеченных к месту их последнего упокоения.

Когда я был здесь в последний раз, я наблюдал, как отец Саммер вырезал глаза моей матери и скормил их Богу, которому они поклоняются, — тому самому Богу, которому, как они ожидают, я должен поклоняться.

Сегодня я чувствую себя увереннее, чем прошлой ночью на рейве. Мое тело более привычно, мой разум все еще привыкает к тому, что я пропустил последние два года своей жизни. Некоторые из его воспоминаний начинают проникать в мои собственные. Как я и подозревал, ни одно из них не имеет эмоциональной подоплеки.

А без эмоций он — ничто.

С момента пробуждения я проявил огромный самоконтроль, поскольку успешно избежал искушения перерезать всех подряд. Терпение — это мой лучший образ действий прямо сейчас, даже если я не умею им пользоваться. Уничтожение этого Порядка — единственное, что имеет для меня большее значение — больше, чем сама смерть, даже превосходящее мою одержимость Саммер.

Хранительница подходит к центру пещеры и с точностью и изяществом зажигает ряд свечей, образующих идеальный круг. Я не могу видеть остальных, но их зло и жадность осязаемы.

Орден Теней.

Мэр, начальник полиции, доктор и профессор.

Я близко знаком с каждым из них, поскольку провел свои ранние годы, изучая их жизнь, наблюдая за каждым их шагом, за их семьями, их женами и мужьями, их сыновьями и дочерьми. Я удивлялся, как они могут жить так легко, несмотря на то что продали свои души дьяволу.

Дети Ордена пойдут по стопам своих родителей. Они связаны кровными узами, которым суждено унаследовать как его богатство, так и порочность.

Стражи в своей наивности верят, что Линкольн — один из них, не обращая внимания ни на мое возвращение, ни на тот факт, что их рассуждения ошибочны, потому что технически он не связан узами крови. Они верят в его лояльность и способность продолжать работу, несмотря на то что Саммер является законным владельцем этой должности.

Сегодня я внедрюсь в их ряды. Я стану своим среди них, чтобы отравить их изнутри.

Хранительница обходит мерцающий круг и поднимает руку. Приглушенный шепот стихает, когда свечи мерцают от далекого ветра, проносящегося по пещере.

— Кто из вас обрел свое метку? — спрашивает она, как будто лишение жизни было обычным делом.

Проливая кровь, предлагая глаза, сердца и души.

Я делаю шаг вперед, поднимая руку из-под плаща с капюшоном. Тихим голосом я отвечаю:

— Я.

Слышится сдержанный ропот, Ксандр язвительно фыркает. Никто ещё в нашем поколении не обрёл свою метку. А Ксандр скован узами своих отношений с Бьянкой.

Любопытный взгляд Талии Гарсии встречается с моим: даже под капюшоном свет костра выдает ее удивление, и в глазах вспыхивает узнавание.

Она поднимает голову и делает шаг ко мне.

— И кого же ты отметил, мое дитя хаоса?

Дитя.

Полагаю, я ее ребенок, поскольку технически она меня усыновила.

Я стараюсь говорить тихо и ровно.

— Саммер Лэндри.

Шепот наполняет комнату, и она поднимает руку, чтобы заставить их замолчать, осознавая, какое значение она имеет в этом ордене и что она представляет. Она подходит ко мне и нежно кладет руку мне на щеку, поднимая голову и проецируя свой голос так, чтобы все, включая нашего темного, могли слышать. Пришло время назвать имя его новой жертвы.

— Быть отмеченным Орденом Теней — священный акт, связывающий ее навсегда. Ты абсолютно уверен? — спрашивает она.

Я не знаю, что произошло между ней и отцом Саммер, но на ее губах появляется намек на злобу.

Я готов... Это то, ради чего я проснулся.

Я киваю и сжимаю челюсти, борясь со сводящим с ума зудом, который ползет у меня под кожей. Наклонив голову, она внимательно изучает меня, но я прячу лицо в тени, пряча глаза под глубокими тенями капюшона. Если она мельком увидит меня в этот момент, она узнает меня, и все будет испорчено.

Взмахнув рукой, она говорит:

— Значит, так тому и быть.

ЛИНКОЛЬН

Сейчас восемь вечера, вторник, прошло два дня с момента вечеринки. Последний час я провел, щелкая ручкой в своей спальне на цокольном этаже, вертясь в кресле за письменным столом и уставившись на эти два слова.

Два слова, когда мне нужно прочитать тысячи книг и еще больше написать, если я планирую защитить свою диссертацию против самой раздражающей, эгоистичной группы ученых, которых я когда-либо встречал.

Два слова, которые занимали мои мысли последний час, пока я смотрю на свечу на моем столе, которая почти догорела. Расплавленный воск капает на мой стол из красного дерева.

Два слова, пока я сижу в своей спальне без окон, тихо играет моя классическая музыка, которая заглушает приглушенные и довольно раздражающие рыдания маленькой проблемной блондинки, которую я связал на своей кровати.

Два слова, которые были написаны моей рукой, но я не помню, как их писал. Я читал эти слова так, словно они были написаны в Священном Писании, таким чужим почерком.

Два слова, которые просто говорят: она моя...

Мрачный смех скользит по поверхности моей души. Издевательский смех, как бы говорящий: пошел ты, я все еще здесь. За его смехом следует внутренняя ярость, которую он воплощает. Я больше не могу этого отрицать.

Микаэль вернулся.

Этот мир не готов к такого рода безумию.

Плоть и резня.

Я чувствую его эмоции, как если бы они были объектом, который я могу охватить как критический наблюдатель.

— Ты такой чертовски драматичный, — бормочу я, зная, насколько он близок к разгадке и как легко может вернуть контроль.

Его эмоциональный багаж от того, что произошло на том рейве с Саммер, задержался на несколько дней, вызвав у меня сильнейшее похмелье.

— Ты понятия не имеешь, психованный мальчишка. Ты бездушный придурок.

Его голос эхом отдается в моей голове, заставляя меня вздрогнуть. Его слова пробирают меня до глубины души, поскольку это первый раз, когда он обращается ко мне напрямую за многие годы. Я наклоняю голову и жду, что он скажет что-нибудь еще, что-нибудь, за что я смогу ухватиться и использовать, чтобы заставить его замолчать, как я заставил замолчать все другие фрагменты, которые пытались взять контроль.

Старики, дети, осколки личностей. Мне было больно это делать, но я должен был управлять системой ради нее. Поэтому, прежде чем они смогли полностью сформироваться, я отключил их.

Я разрывал себя на части, пытаясь придумать, как заставить его замолчать, но, похоже, он непобедим, несмотря на наши попытки подавления.

Девушка на моей кровати с любопытством смотрит на меня, а я хмурюсь, снова переключая внимание на щелканье ручкой и вглядываясь в эти слова, пока огонь свечи танцует у меня перед глазами.

Я подношу запястье к пламени, пока оно не начинает гореть и покрываться волдырями, крепко держу и прикусываю щеку, пока боль не становится невыносимой, и даже тогда держу ее еще на несколько секунд дольше. Он думает, что его эмоции делают его могущественным.

— Ты хочешь что-нибудь почувствовать? Почувствуй это, ублюдок, — бормочу я сквозь стиснутые зубы.

Наконец, ощущение его присутствия успокаивается, и он исчезает в небытии. Моя точка зрения твердо высказана.

Наверху начинает греметь музыка, и Кайли извивается еще сильнее, пытаясь вырваться из своих пут, наблюдая, как я обжигаюсь.

Ее глаза начинают закрываться, а движения замедляться из-за успокоительного, которое я дал ей несколькими минутами ранее вместе с едой. Ее голова опускается, когда она засыпает. Ее тело все еще в синяках после того, как он забрал ее пару недель назад, что она выглядит почти мертвой.

Мне будет легче, если дам ей успокоительное. Мы оба разделяем это чувство — никто из нас не хочет, чтобы она была здесь. Но она видела мое лицо, а он не умеет контролировать свои импульсы, так что мы здесь...

Однако он восстанавливает контроль в большей степени, чем я думал. Он забрал Кайли на выходные перед началом занятий, в тот самый день, когда мы увидели, как Саммер переезжает в свою новую квартиру. Я вышел на пробежку по своей обычной пешеходной тропе и помню, что проходил мимо нее, а потом оказался в своем подвале. Это не первый раз, когда я теряю сознание, но это должно было навести меня на мысль.

Мне повезло, что Кайли не из Кинсмен, так что никто не установил непосредственной связи. На следующую ночь я пошел в дом Саммер, чтобы навестить ее, и проснулся от кучи фотографий, которые я не помню, чтобы делал.

Хотя я не слишком жаловался на это и подумал, что было бы забавно пообщаться с ней, поэтому я отправил одну из фотографий остальным ученикам класса, поскольку обычно я рассылаю подобные фотографии каждый год.

Как только распространилась новость о пропаже девочки, я обыскал туннели, ведущие к этому дому, и увидел ее — поразительный образ Саммер. В тот момент я на мгновение принял ее за Саммер. Бедняжка была напугана до смерти, и поскольку я не знал, что она была здесь три дня, она была при смерти. Я с облегчением увидел, что у него, по крайней мере, хватило предусмотрительности дать ей бутылку воды, что, вероятно, было единственным гуманным поступком, который он когда-либо делал.

С тех пор я ухаживаю за ней, возвращая ей здоровье.

Его ненависть к Саммер так глубока — ненависть, которая кипит в каждой клеточке, — и в то же время его любовь к ней так священна.

Саммер разбудила Микаэля: должно быть, разбудила. Власть, которую она имеет над ним, сильнее любого наркотика, который я могу принять, чтобы подавить его.

Я беру свои таблетки и изучаю их, проверяя на предмет каких-либо повреждений, и только когда убеждаюсь, что ни одна не пропала, кладу одну в рот. Этикетка не менялась годами, нет причин для этого. Просто небольшая доза антидепрессанта, прописанная доктором Т. Гарсией.

Видите ли, диссоциативное расстройство идентичности нельзя вылечить таблеткой — его не прописать, как депрессию. И в моём случае мы не пытаемся избавиться от меня: мы работаем над тем, чтобы заставить его замолчать.

Мир станет лучше без первоначального обитателя моего тела, и мир станет намного лучше, если в нем буду я.

Я могу сохранить жизнь Саммер, только если буду контролировать ситуацию. Микаэль просто не может выйти из своей клетки, и он это знает. Я — единственная причина, по которой мы не в сумасшедшем доме, единственная причина, по которой он не зарезал сотни девушек за время своего жалкого подобия жизни.

Все, что он видит, — это смерть, кровь и разрушения, и это питает его душу. Чем больше он получает, тем больше хочет, и он ненасытен.

Чтобы отвлечься, я открываю следующее из двухсот эссе, которые мне нужно прочесть. Страницы за страницами дерьма, строчки бессмыслицы и глупые мысли. Я морщу нос при мысли о том, что прочитаю еще одну статью с размышлениями о насмешливом примере с горящим зданием доктора Гарсии, как будто это не она сожгла тот холл дотла. Я бегло просматриваю три из них, оценивая каждую на "отлично", прежде чем, наконец, добираюсь до той, которую так ждал.

Даже вид имени на бумаге заставляет его извиваться внутри меня.

Саммер Лэндри.

Столько чистых, сияющих эмоций течет через него. Его желание к ней вызывает у меня физический отклик, заставляя меня по-настоящему заводиться.

Я обращаю свое внимание на блондинку на моей кровати, которая все еще крепко спит. Ее голые ноги прикрыты одеялом, и она в чистой рубашке.

Я думал о том, чтобы трахнуть ее… Думал. Какой парень не стал бы? Однако я не такой псих, и я не собираюсь трахать ее, хотя мог бы.

Микаэль не единственный, кто привязан к Саммер Лэндри. Он не единственный, кто попробовал ее на вкус все те ночи, когда мы пробирались в ее спальню. Она принадлежала нам обоим, даже если мои мотивы полностью отличались от его.

Ее имя до сих пор вызывает у меня трепет. Часть меня все еще не может поверить, что она заглотила наживку. По ее мнению, она идет по стопам своего отца, а по моему мнению, я хочу в буквальном смысле увидеть, похожа ли она на него, поэтому я заманил ее сюда.

Я уверен, что ее матери это тоже не понравилось.

Маленькая девиантка, не так ли, Саммер?

Я хватаю свой телефон и набираю имя Саммер. Я не связывался с ней после рейва, потому что был занят, и вчера проигнорировал ее на занятиях, надеясь, что она зайдет ко мне в рабочее время, чего она не сделала. Вдобавок к двум занятиям, к которым я готовлюсь, я также работаю над докторской диссертацией, и в январе я защищаю свою диссертацию. Я еще не завершил свое исследование, и, хотя мне неприятно это признавать, девушка, которую Микаэль подобрал на обочине дороги, очень помогает в этом.

Как только я хватаюсь за телефон, раздается звонок от Ксандера. Я провожу пальцем, чтобы ответить, потому что он не перестанет приставать ко мне, пока я не соглашусь потусоваться сегодня вечером.

— Ксандер, — говорю я небрежно, зная, что, вероятно, разговариваю по громкой связи с его девушкой Бьянкой — той, которую он никогда не убьет, потому что я почти уверен, что он ее терпеть не может.

Он быстро отвечает:

— Я понимаю, что ты суперумная и важная персона, но не мог бы ты уделить часок, чтобы подняться наверх и потусоваться со мной сегодня вечером?

Я делаю паузу для пущего эффекта.

— Я могу уделить тебе час.

— Хорошо. Бьянка пригласила свою подругу. Кстати, как прошел твой субботний вечер? Ты исчез от нас на довольно долгое время.

Это заставляет меня задуматься.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Он хихикает.

— Еще как имеешь. Ну и как она, братан? Ты тот ещё ублюдок. Я видел тебя в углу с одной чикой. Это была она, да? Ты же просаживал её насквозь.

У меня сводит живот, когда он произносит ее имя.

— Я не собираюсь обсуждать это с тобой, Ксандер.

Он смеется, и я слышу Бьянку на заднем плане.

— С кем ты разговариваешь?

— С Линкольном. Я сказал, что ты можешь говорить, Бьянка?

Бьянка что-то бормочет, и я представляю, как она сидит на полу у его ног, как хорошая девочка.

Я закрываю глаза и думаю о последнем, что помню с того рейва, о каждом кристально чистом моменте, пока не стемнело. Ее напряженное тело, то, как она погрузилась в меня, ее слепая вера в меня, ее тело, расцветающее от желания. Я наслаждался каждым моментом, пока он не вернулся. Когда я проснулся, его пальцы были в ее влагалище. Когда я пришел в сознание, у меня не было никакого контроля над своим телом до тех пор, пока он не клеймил ее. И теперь его коварное присутствие внутри меня, как паразит.

Я поправляю очки, которые соскользнули у меня с носа.

— Увидимся позже, Ксандер, — говорю я ему, что означает, что он выиграл, и я закончу сегодня пораньше.

Я вешаю трубку, прежде чем он успевает ответить, и нажимаю на контакт Саммер.

Тень: Привет, детка.

Ей требуется больше времени, чем мне хотелось бы, чтобы ответить, отчего у меня сводит челюсть, когда я читаю первое предложение ее статьи. Мой взгляд устремляется прямо на ее тезис, и я должен признать, что впечатлен.

Через несколько минут...

Саммер: Прекрати писать мне сообщения, или я пойду в полицию.

На моих губах появляется улыбка, и я потираю подбородок. Ее дерзкий настрой очарователен, но если она до сих пор не обратилась в полицию, то и не обратится, особенно после того, что с ней сделал Микаэль. В понедельник она пришла на занятия как ни в чем не, бывало, подтвердив мои подозрения на ее счет.

Тень: Ты злишься на меня? Я надеялся, что ты поблагодаришь меня за то, что я заставил тебя кончить прямо на мои пальцы.

Саммер: Ты воспользовался мной. Насколько я знаю, ты совершил нападение. Не говоря уже об угрозах перерезать мне горло и сжечь меня.

Мои воспоминания о тех событиях расплывчаты, но я бы не стал отрицать, что он так сказал.

Саммер Лэндри — единственная причина, по которой разум Микаэля не превратился в пепел. Она — единственное, что поддерживает в нем жизнь после многих лет моих попыток растворить его и поместить в крошечную бутылочку.

Он ненавидит большинство женщин, но она демонстрирует особый уровень порочности, о чем свидетельствует состояние, в котором он оставил ее на мокром и грязном полу.

Я чувствую вспышку в своем воображении, дразнящий смех, и я отбрасываю это в сторону, толкая его вниз так далеко, как только могу.

Не прямо сейчас...

Если честно, я не ожидал, что буду так сильно наслаждаться ее кожей на своих руках. Как сильно я хотел почувствовать, насколько тугой была ее киска, или как больно было не трахать ее у этой грязной стены, полностью пачкая каждую унцию ее совершенства.

Даже если я социопат, мой член все еще работает, и желание, которое он испытывает к ней, проникает в меня.

Трахать ее никогда не входило в мои планы. Но теперь у меня есть возможность проникнуть в ее разум и доказать, что она монстр, каким я ее считаю.

Я бегло просматриваю ее эссе из 2000 слов, находя ее мысли замечательными. Если бы я не знал, что это была Саммер, я бы почти подумал, что за этими словами стоит ее отец. Ее анализ сложный, чему я не удивляюсь, учитывая ее генетику и чрезвычайно умного партнера по исследованию. Тем не менее, она не проводила своих исследований: она не использовала ни одного внешнего источника, что было обязательным условием для выполнения задания.

Я отмечаю это как F (Прим.: неудовлетворительная оценка) и пишу, что недостаточно источников в разделе отзывов, прежде чем нажимаю отправить, улыбаясь про себя, что нахожу единственную лазейку, которую могу использовать, чтобы снова увидеть ее. Потерпев неудачу во второй раз, я привлеку ее внимание и, наконец, приведу в мой офис.

Я беру трубку и набираю ее номер. Переписываться — это весело, но я хочу услышать ее голос. Она берет трубку после первого гудка, как будто ждала моего звонка.

— Чего ты хочешь? — ее тон резок.

Я откидываюсь на спинку стула. Мои ноздри раздуваются, и эрекция немедленно прижимается к моим штанам. Образы крови проникают в мой разум.

Его ответы, моя осведомленность.

Это заставляет меня улыбнуться.

Причина, по которой я главный, заключается в том, что я более рационален и законопослушен в плане своих эмоций. В отличие от нормальных людей, я сам не испытываю эмоций. Когда они есть у Микаэля, я анализирую и подавляю их. Это все равно что быть свидетелем чужих страданий. Я могу воспринимать эмоцию и признавать ее существование, но поскольку она не влияет на меня напрямую, мне трудно сопереживать.

— Я хочу знать, что на тебе надето, — говорю я ей.

Это не то, чего я хочу: я хочу посмотреть, смогу ли заставить ее раздеться. Я хочу увидеть, что могу заставить эту девушку сделать для меня. Я хочу унизить ее, защитить, сохранить ей жизнь и изучить ее.

Она фыркает.

— Я уверена, это все, чего ты хочешь. На мне платье из бумажного пакета, бабушкино нижнее белье и пояс верности, если хочешь знать.

Она такая милая, когда пытается быть смешной.

— Включи камеру, детка. Дай мне посмотреть на твое хорошенькое личико, пока ты хмуришься на меня.

— Нет.

Я смеюсь.

— Почему бы и нет, Саммер? Тебе нравится, когда на тебя смотрят, не так ли?

— Мне нужно кое-что прояснить, — в ее голосе звучит сталь.

— Прояснить?

— Я думаю, что ты фальшивка: Я думаю, тебе нравится морочить людям голову. Ты используешь знания серийного убийцы, чтобы терроризировать меня — я не думаю, что ты убил хоть одного человека. Так что можешь взять это лезвие и засунуть себе в задницу. И нет, я не буду показывать тебе свои сиськи.

Я издаю мрачный смешок над тем, насколько она неправа. Ночь и тени пронизывают меня насквозь.

— Ты не казалась напуганной той ночью, когда мои пальцы были в твоей киске. Эти стоны, детка.… чего бы я только сделал, чтобы услышать их снова.

Гнев передается по другой линии, и я нахожу ее гнев восхитительным.

— Я была под кайфом. Это ничего не значило.

Это был не совсем мой выбор — клеймить ее подобным образом, но с тех пор, как я это сделал, я не мог перестать думать о ее шелковистом бедре и струйке крови, которая стекала в ее киску, или о растрепанном беспорядке, в котором он ее оставил. Мой член пульсирует, и я бросаю взгляд на Кайли, отчаянно желая, чтобы она была Саммер.

— Как выглядит твое бедро? Ты пришлешь мне фотографию?

Драматическая пауза.

— Никогда больше не связывайся со мной.

Телефон щелкает, и линия обрывается. Вспышка его гнева пробегает у меня по спине, но я не могу не улыбнуться ее настрою. Эта девушка понятия не имеет, на что он способен. Ее выбор в пользу этого университета был худшим решением, которое она когда-либо принимала. Она попала прямо в объятия монстра.

— Молодец. Ты ее разозлил.

Я качаю головой и не отвечаю ему, хотя держу пари, что он все равно слышит мои мысли. Мы не команда. Ничто из того, что я делаю с Саммер, не имеет к нему никакого отношения. Моя одержимость ею полностью отличается от его. Она причина, по которой я здесь, моя единственная цель существования.

Я смотрю на часы, почти девять вечера, и закрываю ноутбук, чтобы подготовиться к тому, чтобы подняться наверх и притвориться нормальным. Если бы это зависело от меня, я бы просто читал и поглощал информацию всю ночь напролет, как я обычно делаю.

Вот почему мир считает меня гениальным, хотя на самом деле я просто много читаю. Я часто бываю опустошен, когда провожу время с другими, но я осознаю важность поддержания внешнего вида, чтобы люди не могли заметить отсутствие человечности в моих глазах.

Я не идентифицирую себя как человек.

Люди чувствуют, людям не все равно... Люди не были запрограммированы на существование с какой-то одной целью. И хотя я действительно испытываю мимолетные эмоции, я нечто совершенно иное.

Я не могу устоять перед желанием сказать следующие слова, поэтому в итоге отправляю ей еще одно сообщение.

Тень: Спокойной ночи, Саммер.

Она не отвечает, и я не буду настаивать на ее ответе, поскольку почти уверен, что завтра она увидит свою оценку, а это значит, что я увижу ее в своем кабинете очень скоро.

ЛИНКОЛЬН

Это занимает час, один студент за другим заходят в мой кабинет, жалуясь на свои оценки. К тому времени, как они уходили, расстроенные, потому что я отказался поставить им ту оценку, которую, по их мнению, они заслуживают, мое терпение лопнуло.

В частности, я провел целый час с одной девушкой, которая явно хотела оставаться в моем присутствии как можно дольше. Поскольку Мисти — соседка Саммер по комнате, я балую ее и уделяю ей особое внимание, флиртую и играю с ней, потому что однажды она может пригодиться.

Я общаюсь со своими учениками, используя тактику манипулирования, чтобы заставить их почувствовать себя особенными, даже если это не так.

Она накручивает волосы на палец, ее глаза блестят, когда она смотрит на меня.

— Пока, Линкольн, спасибо, — ее слова сопровождаются застенчивой улыбкой, и жар приливает к ее щекам.

— Продолжай копаться в себе, Мисти. Ты моментально поймешь суть, — мой взгляд задерживается на ее коротком платье.

В прошлом у меня хватало наглости трахать своих студентов. Хотя я бы не назвал это наглостью, скорее, это мое данное право. И поскольку я единственный ассистент с постоянным офисом на факультете, довольно легко закрыть дверь и вежливо попросить сделать минет, если студенты хотят от меня большего.

Девушки обычно слишком ошеломлены, чтобы что-то сказать, и я довольно мило отношусь к этому. Удивительно, насколько охотны большинство из них и как быстро они падают на колени.

Я по-прежнему не меняю их оценку, и они ничего не говорят, потому что за это их могут исключить из программы.

Я подумываю сделать это с Мисти, но передумываю. Здесь нет Саммер, а она — единственное, чего я хочу.

Я не обычный ассистент, и единственная причина, по которой я до сих пор не защитил докторскую диссертацию, заключается в том, что доктор Гарсия подумала, что было бы странно с моей стороны получить ее так быстро, учитывая, каким молодым меня все считают. Поэтому я ждал подходящего по меркам общества возраста.

Доктор Гарсия определила, что у меня нет возраста. Мой разум не знает границ, и только социальные конструкции удерживают меня. Кроме того, у меня тело двадцатипятилетнего парня, а это значит, что мои физические потребности неумолимы.

Как только Мисти наконец уходит, послеполуденное солнце заливает мой офис теплым светом. Я опускаюсь поудобнее в своем огромном кресле, теплый вздох срывается с моих губ, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на огромную дубовую дверь, ожидая, что моя белокурая красавица войдет внутрь.

Укол разочарования охватывает меня, когда часы на стене показывают половину шестого вечера. Я был уверен, что она навестит меня после того, как подначил ее. Она была лишь одной из немногих, получивших двойку в классе.

Я планировал ее визит, был готов поговорить с ней, и почти уверен, что она знает, что я преследую ее, хотя и избегал ее.

Я откидываюсь на спинку стула и поворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно, вместо того чтобы смотреть вниз на раскинувшийся кампус внизу. Здания из песчаника, старинная архитектура и кроны деревьев намекают на оттенки красного и желтого, указывающие на ранние признаки осени. Пронзительный свет раннего вечернего солнца, когда все наиболее спокойно и солнце в небе ослепляет.

Дом...

Этот университет сделал меня тем, кто я есть. Я — конструкт того, что было создано здесь, результат злых поступков, которые люди совершают из жадности. И все из-за какого-то дурацкого пергамента, найденного в университетских архивах.

283 года назад историк расшифровал древний текст. Он записал его гусиным пером на пергаменте и запечатал воском. Основываясь на своей вольной и ненормальной интерпретации старой латыни и следуя инструкциям, он создал Орден Теней, провозгласив, что следование этим шагам приведет к просветлению. Он был первым из многих людей в городе, кто, в конце концов, сошел с ума и убивал невинных людей, потому что так велели слова в этой книге.

С тех пор Орден Теней набирает силу, почти двести восемьдесят лет террора — и новое ужасающее будущее, которое я планирую создать.

Через несколько минут я вздыхаю и поднимаюсь со стула, снимая свое шерстяное пальто с вешалки возле стола. Приятный голос вырывает меня из моих мыслей.

— Эм, Линкольн?

Я позволяю себе лишь слабую улыбку, прежде чем надеваю маску безразличия и поворачиваюсь к ней лицом. Она выглядит так же великолепно, как и всегда, ее волосы сияют натуральной белизной. Воздух искрится вокруг нее, когда она делает неуверенный шаг на солнечный свет и закрывает за собой дверь.

Похоже, она плакала, ее глаза блестят и опухли.

Легкий укол... чего-то пронзает меня. Может быть, жалости?

Я так сильно подавляю свои эмоции.

Убирайся из моей головы, особенно пока я на работе.

— Она плачет.

Я вижу это. Я разберусь с этим.

Он снова превращается в ониксовую жидкость, но его сущность остается, и я воздвигаю стены в своей голове — те же стены, которые раньше держали его на расстоянии. Раньше он никогда не был таким болтливым.

Я сформировался в ранние годы жизни Микаэля, чтобы помочь ему отделиться от того, чему он был свидетелем в раннем детстве, но долгие годы оставался под поверхностью как фрагмент. Все изменилось в тот день, когда он впервые увидел Саммер. В тот день фрагмент, которым являюсь я, превратился в то изменение, которым я являюсь сегодня.

Она умная. Должно быть, она собирает воедино время, проведенное здесь ее отцом. Интересно, начинает ли она подозревать, что ее отец был самым известным серийным убийцей этого столетия.

Я слегка улыбаюсь и протягиваю руку.

— Привет, Саммер, я все думал, когда ты придешь ко мне.

Она наклоняет голову, хмурится, но не отводит взгляд, изучая меня. Готова назвать меня лжецом, но всё ещё сомневается.

Она хмурится и кладет свою руку в мою.

— Откуда ты знаешь мое имя?

Я выгибаю бровь и сажусь напротив нее на свой плюшевый стул, надвигаю очки на лицо и скрещиваю руки.

— Ты единственная, кому я поставил неуд, кто не пришел навестить меня.

Она прикусывает нижнюю губу, пока я поддерживаю зрительный контакт. Она пару раз моргает, прежде чем ее щеки краснеют.

Ее милое любопытство сменяется банальным гневом.

— Да, насчет этого. Я действительно не думаю, что это была справедливая оценка.

Она еще не знает, что обо мне думать. После того, как Микаэль затих, я продолжал возвращаться, чтобы увидеть ее, потому что она была всем моим существованием. Я прокрался к ней не для того, чтобы трахнуть, как это сделал он, а только для того, чтобы присмотреть за ней. Преследование Саммер было единственным, что я был вынужден сделать, потому что это был единственный известный мне способ защитить ее.

Особый фокус.

С годами мой разум трансформировался во что-то более сложное и утонченное, чем отдельная нить существования. Поскольку самая большая угроза для нее жила в моей голове, я решил, что самый простой способ обезопасить ее — это держаться от нее подальше.

Я облизываю нижнюю губу, и мои губы растягиваются в улыбке.

— Как же так? Хотелось бы думать, что моя оценка вполне справедлива.

Она достает свой ноутбук и наклоняется. Ее обычное платье облегает декольте, хотя прямо сейчас она восхитительно старается быть профессиональной.

— Моих источников было достаточно, — говорит она как ни в чем не бывало.

Как будто ее заявление делает это правдой.

— Я использовала три из учебника.

Она наклоняется вперед, и я улавливаю запах ее духов, а мой взгляд задерживается на ее розовых полных губах. Она никогда так не красится, должно быть, пытается произвести на меня впечатление.

В одно мгновение ее печальные глаза становятся дикими, а зрачки темнеют.

Ей нравится, как я только что посмотрел на нее — причина, по которой она продолжает отвечать на мои звонки и будет продолжать отвечать на них. Саммер любит, когда на нее смотрят. Все, что она знает за свою короткую жизнь, — это то, что за ней наблюдают.

Я наклоняю к ней голову.

— В том-то и дело, что я внимательно прочитал твою работу. Ты не выполнила требования для проходного балла. Мы запросили три источника для подтверждения твоей работы — по крайней мере, один внешний, помимо необходимых показаний. Я не могу пропустить тебя, если ты пренебрегла основными требованиями к заданию.

Она поджимает губы и скрещивает ноги, чтобы я больше не мог на них пялиться, но ее платье такое короткое, что задирается до бедер, и на долю секунды я вижу маленькую ранку, которую он нанес возле ее влагалища. Мой член становится тверже при виде этого.

Я поражен, что это все, что он с ней сделал — могло быть намного хуже.

Она ловит мой взгляд, и ее глаза сужаются. Она хочет это сказать: в глубине души она знает, кто я.

Сделай это, детка. Спроси меня, я ли тот, кто сделал это с тобой.

По ее щекам разливается румянец, пока она лихорадочно соображает. Если она что-то скажет и окажется неправа, это поставит ее в неловкое положение перед протеже ее отца.

Я еще не закончил играть с ней, так что следующие десять минут мне придется потратить на то, чтобы убедить ее, что я не тот, за кого она меня принимает.

Она пораженно вздыхает.

— Я прочла материал, и моя тезисная основа была прочной. Ты не можешь это оспорить.

Я поворачиваюсь на стуле к ней лицом, снова отражая выражение ее лица.

— Извини, но моя оценка останется такой, — я стараюсь говорить мягко, и ее глаза скользят по моему телу. — Твоя работа была хорошей, но этого было недостаточно. Тебе нужно искать дополнительные источники помимо перечисленных.

Я поворачиваюсь к своему компьютеру.

— У тебя есть доступ к базе данных журнальных статей?

Она наклоняется вперед, чтобы посмотреть на мой экран, ее лицо заметно успокаивается.

— Думаю, да. Я просто... не знаю, как ей пользоваться.

Лгунья. Только не с её известным отцом. Она знает, кто я, уже только по этой причине, и прелестно, как она притворяется, что не разбирается в этой базе.

— Я могу показать тебе, как выполнить базовый поиск, если хочешь? Поиск статей — дело сложное и утомительное для новых студентов, но это хороший навык, которому можно научиться на ранних этапах академической карьеры.

Печаль затуманивает ее глаза.

— Нет, все в порядке. Я разберусь.

Она внимательно смотрит на меня, подбирая подходящие слова. Она молчит несколько секунд, прежде чем сказать:

— Ты знаешь, кто я, не так ли, Линкольн?

Внутри у меня все горит, и я бросаю взгляд на экран компьютера, затем снова на нее.

— Да, я знаю, кто ты, Саммер.

Ее рука скользит к мягкой коже ноги, взгляд опускается к отметине прямо под тканью.

— Каким он был? — спрашивает она, опустив глаза.

Я издаю тихий смешок и откидываюсь назад.

— Кто? Доктор Лэндри?

Ее глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими.

— Да.

— Он был твоим отцом. Почему ты спрашиваешь меня так, словно ничего о нем не знаешь?

Интенсивность ее взгляда — это именно то, чего я ждал.

— Иногда кажется, что я его совсем не знала, — признается она, и я искренне задаюсь вопросом, знала ли она его вообще.

Но я уверен, что она знала, кем он был: я хочу выяснить, почему она подавляла свои воспоминания.

Я чешу затылок.

— Его талант был поистине исключительным. Его ум был завораживающим.

— Более блестящий, чем у доктора Гарсия? — спрашивает она.

Ее вопрос застает меня врасплох. Доктор Гарсия была его наставницей, и он превзошел ее во многих отношениях.

— Или как насчет тебя? Я слышала, что тебя считают гением. Мой отец проводил с тобой много времени, — игриво говорит она, ее глаза блестят.

Я пожимаю плечами и решаю не зацикливаться на своих способностях.

— Он отличался от доктора Гарсии. Его исследования были более хаотичными, но точными. Он углубился в сложные психологические теории об истинных движущих силах страха. Сотрудничать с ним было поистине честью.

Взглянув на аккуратно сложенные бумаги на моем столе в углу, она спрашивает:

— Это то исследование, над которым ты сейчас работаешь?

— Некоторые его части. Это исследование дало мне новую цель в жизни.

Ее ручка попадает в рот, когда она улыбается, и я наконец вижу ямочки на ее щеках.

— Ты говоришь как настоящий профессор.

Я смеюсь.

— Через несколько месяцев я стану профессором, но ты здесь не для того, чтобы говорить о моей работе. Давай поговорим о том, зачем ты пришла ко мне.

Она прикрывает глаза, затем поднимает на меня взгляд из-под длинных ресниц.

— У меня нет ни единого шанса на этом занятии, не так ли?

Я откидываюсь на спинку стула и приподнимаю брови.

— Все в пределах досягаемости, Саммер... если ты готова работать достаточно усердно.

На ее губах появляется игривая улыбка.

— Что же мне тогда делать, Линкольн?

Она проводит карандашом по своей груди, чтобы привлечь мое внимание к тому, куда она хочет, чтобы оно попало.

— Чтобы помочь мне повысить оценку.

Флиртует. Если бы она только знала, что я уже испытал на себе ее скользкую киску и насколько я уже принадлежу ей из-за этого.

Я притворяюсь, что думаю об этом.

— Вот что я тебе скажу.… Напиши тысячу слов на сегодняшнюю тему в классе. Опираясь на размышления прошлой недели, сформулируй тезис. Найди по крайней мере два дополнительных журнала в поддержку темы. Тебе не обязательно углубляться в фактические исследования, но я хочу убедиться, что ты понимаешь сегодняшнюю теорию.

Она проводит руками по своим идеальным, ангельским волосам.

— Природа против воспитания, понятно.

Я качаю головой.

— Природа, Саммер. Мы говорим о принципах психобиологии. Воспитание не имеет к этому никакого отношения. Все дело в том, с чем ты родилась: анатомия мозга, нервная система, уровень дофамина, который вызывает твои первичные, самые элементарные реакции на ситуации.

Противоположность области исследований ее отца, которая была больше сосредоточена на эмоциях. Ее неспособность понять это не является неожиданностью — и именно эту теорию я пытаюсь доказать. Она происходит из генетической линии убийц.

Она бросает на меня непонимающий взгляд, ее эмоции вырываются на поверхность.

— Прости. Все это так запутанно.

— У тебя есть партнер по учебе? — мягко спрашиваю я. — Кто-то, с кем ты можешь поделиться идеями? Мы настоятельно рекомендуем использовать это на этом занятии: это тот, с кем ты можешь построить доверительные отношения. Мы понимаем, что некоторые из этих концепций могут быть довольно сложными, и полезно обсудить их.

Мне не терпится услышать ее ответ на этот вопрос.

Ее глаза вспыхивают.

— Вроде того.… Полагаю, что да.

Я встаю и небрежно сажусь на стол перед ней. Моя нога на одной линии с ее.

— Продолжай обсуждать с ним все, что думаешь. Это поможет. Однако ты должна быть открытой и уязвимой. Этот урок вызывает у некоторых учеников неприятные чувства, потому что он заставляет вас познать себя, а людям часто не нравится то, что они видят.

Она тяжело сглатывает и играет со своими волосами — она так делает, когда нервничает, и это, вероятно, потому что я вторгся в ее личное пространство.

— Ты познал себя, Линкольн? — наконец спрашивает она, не двигаясь с места. — Тебе приходилось принимать все, что касается тебя, даже если это уродливо или тревожно?

Я смеюсь.

— Ты понятия не имеешь, сколько времени я провел, занимаясь психоанализом.

Я смирился с тем, кто я есть. Теперь ей просто нужно смириться с тем, кто она есть... Желательно до того, как он убьет ее.

— Хочешь знать, что я делаю, когда испытываю трудности?

Она кивает мне, в ее глазах читается мольба.

— Мне нравится возвращаться к классической теории, иначе известной как философская точка зрения. У Платона и Аристотеля были разные теории о том, откуда берутся наши мысли и чувства. Платон верил, что наш разум связан с мозгом, как и современные ученые, а Аристотель считал, что они напрямую связаны с сердцем.

Она прикусывает ручку, одаривая меня игривой улыбкой.

— Ну, это просто смешно.

— Так ли это?

— Конечно, это так! Я имею в виду, разве научно не доказано, что наши мысли связаны с нашим мозгом?

Она делает паузу и думает об этом, что совершенно восхитительно.

— Они... правы?

— Ну, подумай об этом с другой стороны. Разве наши эмоции напрямую не связаны с нашим общим благополучием и жизненной силой? Если ты болен, ранен, устал, разве это не влияет на эмоции? И разве жизненная сила не связана напрямую с нашим сердцем?

Она размышляет, и ее лицо светится.

— Наверное, я никогда по-настоящему не рассматривала это с такой точки зрения.

Я придвигаюсь к ней ближе и как бы невзначай становлюсь прямо перед ней.

— Ты когда-нибудь находила время подумать о том, что на самом деле означает иметь разбитое сердце? Почему эмоции, которые мы ощущаем в груди, связаны с нашим мозгом? И если это так, то почему мы воспринимаем их здесь?

Я мягко кладу руку ей на грудь, прямо над сердцем, и ее губы слегка приоткрываются.

Как только я вступаю в физический контакт, Микаэль увядает внутри меня, рвется наружу. К счастью, в моем офисе стены прочнее. Здесь я главный, а ему негоже торчать на работе.

— Ха, — говорит она, пока ее мозг работает над этим.

Ее маленький ротик жует ручку.

Я повторяю выражение ее растерянного лица и двигаю рукой.

— Это мощная метафора, но она помогает взглянуть на все это в перспективе. Вернемся к классическим философам. Я убежден, что все они уже тогда это поняли, и с тех пор ученые просто теряют наше время.

Ее глаза задерживаются на моих, и ее бледное лицо заливается тем же прекрасным румянцем, что и тогда, когда она возбуждена.

— И это, Саммер, причина, по которой твое сердце бьется так быстро прямо сейчас, когда ты разговариваешь со мной. Вот здесь все взаимосвязано.

Мой взгляд скользит по ее декольте, затем возвращается к ее вопрошающему взгляду. Между нами проходит минута молчания.

— Мы встречались раньше, Линкольн? — наконец спрашивает она, поднимаясь.

Ее тело теперь находится между моих ног. Наши лица оказываются на одной линии, и наши глаза встречаются.

— Я чувствую, что да. Ты кажешься мне таким знакомым.

Я наклоняю голову, и она повторяет мое движение.

— Должно быть, у меня одно из таких лиц, — поддразниваю я, выгибая брови.

Она изучает меня, вглядываясь в мои глаза, пытаясь найти какие-то признаки его присутствия, но не находит. Наши губы так близко, и я задаюсь вопросом, хочет ли она, чтобы я ее поцеловал.

— Да, — шепчет она. — Думаю, ты вроде как понимаешь.

Она отстраняется от меня, но напряжение, между нами, все еще кипит.

— Спасибо тебе за все, — говорит она и наклоняется, чтобы взять свой компьютер.

— В любое время, Саммер. Я хочу, чтобы у тебя все получилось.

Она поворачивается, чтобы уйти, но останавливается.

— Что ты имел в виду, когда сказал... он?

Мой взгляд устремляется к ней.

— Ранее, когда ты спросил меня о моем партнере по учебе. Не помню, чтобы я говорила тебе, что моим партнером по учебе был мужчина.

Я опускаю взгляд на ее сексуальные голые ноги.

— Наверное, я просто предположил. Прошу прощения, если это было самонадеянно.

Она сжимает губы в тонкую линию.

— У меня есть соседки по комнате, с которыми я могу поговорить, но иногда приятно поговорить с незнакомцем, понимаешь?

— Моя дверь всегда открыта, если ты когда-нибудь захочешь поговорить.

Она перекидывает рюкзак через плечо, и краска заливает ее лицо.

— О, и Саммер.

Она оглядывается на меня, ее белые волосы постепенно темнеют по мере того, как комната погружается в полумрак с наступлением вечера.

— Будь осторожна. Это место всегда немного сходит с ума из-за Безликого. Не позволяй ему отвлекать тебя.

Ее лицо непроницаемо, когда она слушает мои слова. Намек на улыбку, оттенок эмоций.

— Спасибо, Линкольн. Было действительно приятно познакомиться с тобой.

— Мне тоже было приятно познакомиться с тобой, Саммер.

Она растворяется в темноте коридора, и толчок поражает меня, как электрический разряд, почти парализуя.

Спокойно и непринужденно я встаю и закрываю за ней дверь. Моя челюсть сжимается от смеха, который эхом отдается в моей голове, и от тока, который пробегает по моей коже, как будто я получил неожиданный удар в сердце.

Я осознаю, что он здесь, со мной, полностью синхронизирован с моим разумом, как паук, плетущий свою паутину. Уровень контроля и точности поражает меня. Все это время он ткал, как шепот на ветру, и я не замечал сложности узора до тех пор, пока он не был закончен.

Волосы у меня на затылке встают дыбом, и это не от Микаэля. Внезапный всплеск эмоций был вызван не им — на нем не было его эмоциональной подписи. Что бы это ни было, оно гораздо более неожиданное и тревожное.

Я загоняю эмоцию подальше, прежде чем он успевает проникнуть в меня. Я не могу не задаться вопросом, откуда это взялось, и если у меня есть еще один фрагмент, я должен подавить его.

Фрагменты проще всего отключить, но я должен сделать это быстро, пока они не успели разрастись.

САММЕР

Я выхожу из кабинета Линкольна и не могу сдержать сердцебиение, которое подскочило в тот момент, когда я вошла, и усилилось в те последние секунды, когда я увидела монстра в глазах Линкольна прямо перед уходом. Я прижимаюсь спиной к стене коридора, просто чтобы вздохнуть, и прикрываю рот рукой.

Мимо проходит пара студентов, они с любопытством смотрят на меня и исчезают в затемненном коридоре, оставляя меня наедине с психопатом на факультете психологии. Неужели в этом университете не понимают, кто он такой? Как Линкольну удавалось скрывать то, что у него внутри?

Это он — я знаю это сердцем. Вернулись те почти прозрачные глаза. Те же, что я видела на рейве. Наблюдает. Ждет. Шепчет. Это придает мне сил.

Что бы это ни было, когда я вошла в первый раз, его там не было. Оно проявилось в самом конце. Коварство было внутри Линкольна.

Это воспоминание, когда-то потерянное и позабытое, теперь всплывает в моей голове. Его жуткий подростковый взгляд остановился на моем теле, и он выглядел печальным. Я попыталась улыбнуться ему, но его глаза потемнели и отяжелели. Все, что я могла видеть, была тьма в его душе, чистое зло. Остаток ужина я отказывалась смотреть на него.

Покалывающий дискомфорт пробежал по моему позвоночнику, и мне захотелось, чтобы он ушел. Мальчиком за обеденным столом был Линкольн — это один и тот же человек. Его глаза блеснули точно так же.

Мои сны начались в ту ночь, которую он провел в нашей комнате для гостей. Мой отец не помогал сироте: он пригласил чудовище.

Теперь я помню его так отчетливо, и я ругаю себя за то, что не заметила этого раньше. Я не могу найти ничего о Линкольне Кеннеди в Интернете, потому что Линкольна Кеннеди не существует.

САММЕР

Проходит целая неделя, и ничего. Сейчас начало октября, и, не имея никаких дополнительных доказательств, СМИ расценили исчезновение Кайли как дело о пропавшем человеке, а не как убийство. Ничего, что указывало бы на возрождение Безликого, кроме волдыря в виде креста на моем бедре и огромной дыры, которую он оставил в моем сердце.

Я не нашла никакой новой информации об Ордене или о том, кто в нем замешан — ничего, что помогло бы мне собрать все это воедино. Часть меня думает, что все в этом городе посвящены в грязный секрет, а я всего лишь марионетка.

Как будто все смотрят на меня, и тишина насмехается надо мной.

Мои дни начинаются и заканчиваются как в тумане. Я просыпаюсь, иду на занятия, читаю, учусь, повторяю. Он не пишет смс: он не показывает, что наблюдает за мной или вообще существует.

Я изо всех сил пытаюсь забыть его, погружаясь в другие занятия, желая, чтобы мои темные чувства к нему ушли, но этого не происходит.

Если уж на то пошло, они загноились и выросли. Сдвинулись и трансформировались во что-то, чего я не могу объяснить. Он заполняет каждую пустоту во мне, пожирая меня изнутри, до такой степени, что я едва могу сосредоточиться на чем-то другом. И, кажется, в эти дни во мне много пустых частей.

Я тусуюсь иногда с Дэни и Мисти, но в основном избегаю их. Мы с Мисти, кажется, не можем найти общий язык, и отчасти это из-за того, что я была так груба с ней. Расстояние между мной и Дэни увеличивается, пока я наблюдаю, как крепнет ее дружба с Мисти, и я не знаю, как это исправить.

Сегодня среда, и я направляюсь на психологию со своим обычным трепетным предвкушением, поднимаясь по деревянной лестнице туда, где Дэни и Мисти сидят на нашем обычном месте в задней части лекционного зала. Дэни машет мне, но хмурится, когда кто-то садится рядом с ней, и одними губами произносит: Мне очень жаль, поскольку я остаюсь ни с чем.

Я машу ей рукой, давая понять, что все в порядке, и замечаю пару кресел в ряд рядом с передними — всего в одном ряду от того места, где обычно сидит Линкольн. Я сажусь на одно из сидений, и Линкольн попадает в поле моего зрения, потрясая меня до глубины души.

Он грациозно входит в лекционный зал, выглядя исключительно привлекательным, и устраивается в своем обычном кресле, прежде чем поправить очки. Он сидит расслабленно и уверенно, скрестив руки на груди поверх обтягивающей черной рубашки, его мускулы напряжены, а челюсть сжата.

Он все еще ведет себя так, как будто мы не знаем друг друга. Он ведет себя так, будто я невидимка, хотя я уверена, что мы почти поцеловались в его кабинете, и его глаза выглядели почти одержимыми, когда я уходила. Как будто они буквально изменили цвет.

Прямо сейчас он кажется таким нормальным и собранным, и у меня нет выбора, кроме как усомниться в реальности того, что я видела.

За исключением того, что реально, так это то, что эти чувства прячутся глубоко в моем сердце, и я задаюсь вопросом, не я ли становлюсь одержимой им.

Этот город сводит меня с ума.

Доктор Гарсия следует за ним, слегка улыбаясь, прежде чем подняться на сцену, чтобы начать сегодняшнюю лекцию.

Я закончила свою дополнительную зачетную работу в выходные, вместо того чтобы куда-то идти, и сегодня утром у меня загорелись глаза, когда я увидела, что он вернул ее с оценкой "В" (Прим.: оценка хорошо, выше среднего) и запиской: намного лучше. Приходи ко мне в рабочее время, когда у тебя будет возможность.

Мое маленькое темное сердечко забилось сильнее, так отчаянно нуждаясь во взаимодействии с ним. Любое взаимодействие, поскольку Тень стал ледяным с тех пор, как он клеймил мое бедро, и я сказала ему оставить меня в покое. Я планирую навестить его в эту пятницу. Пришло время выяснить, почему он притворяется кем-то другим и почему солгал о том, что встречался со мной раньше.

Огромная тень маячит рядом со мной, привлекая мое внимание, и Грант проскальзывает на место рядом со мной.

У меня сводит живот.

— Привет, сексуальная девочка, — говорит он громко и неприятно, что привлекает внимание Линкольна.

Он только слегка дернул головой, но я это заметила.

Реакция.

У меня мурашки бегут по коже при звуке голоса Гранта, и рука Гранта нащупывает спинку моего стула, заставляя меня сесть ближе к нему. Запах его дешевого одеколона мне не нравится, и меня тошнит от него.

Я поворачиваюсь и улыбаюсь, включив обаяние, зная, что полностью завладела вниманием Линкольна.

— Привет, Грант.

— Итак, я тут подумал, — говорит он, опуская руку вниз, так что его ладонь скользит по моему плечу. — Я хочу пригласить тебя куда-нибудь. Только я и ты.

Голова Линкольна снова дергается, и приятный укол пронзает мой желудок от его четкой реакции на голос Гранта.

Я представляю тот сексуальный, пугающий огонь, промелькнувший в его глазах.

— Да, — отвечаю я, улыбаясь, стараясь говорить как можно сексуальнее, скрещиваю ноги и выпячиваю грудь, как будто у Линкольна глаза на затылке и он видит, как хорошо я выгляжу.

— Да, милая. Мы могли бы сходить в кино, и я могу пригласить тебя на ужин.

Желчь подкатывает к моему горлу, когда его рука находит мое бедро.

— Я хочу узнать тебя немного лучше.

В этот момент он, по сути, жует мое ухо.

Я видела, как Грант в школе тоже знакомился с другими девочками. Я не хочу иметь с ним ничего общего.

Я помню те последние угрозы со стороны моего преследователя на рейве, но поскольку ему, похоже, наплевать, я не понимаю, какое у него право угрожать любому, с кем я решу пойти на свидание.

Я мило улыбаюсь.

— С удовольствием.

Грант отвлекся, уставившись на мою грудь, и голова Линкольна наконец поворачивается ко мне. У меня перехватывает дыхание, когда на меня смотрят полупрозрачные глаза — это были не те глаза, с которыми вошел Линкольн, и они похожи на то, что я увидела внутри него в офисе.

Его челюсть изгибается, когда он смотрит на меня, его рот кривится в небольшой, но дерзкой ухмылке, почти мальчишеской. И пока я таю внутри, я ничего ему не даю. Ни эмоций, ни улыбки, ни внешнего выражения того, как устрашающе он выглядит прямо сейчас — или насколько он сексуален. Или о том, что он выглядит и ведет себя не так, как обычно Линкольн.

У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю на Линкольна, который наблюдает за мной и даже не пытается это скрыть.

Глаза Линкольна вспыхивают, и он устремляет на меня безумный пустой взгляд, и на мгновение кажется, что мы единственные люди в комнате. В мгновение ока они снова становятся нормальными, и мне интересно, заметил ли это кто-нибудь еще в этой комнате.

Линкольн поворачивается лицом к доктору Гарсии, как будто этого не произошло, и свет гаснет. Грант, слава богу, не видел этого напряженного взаимодействия.

Я встречусь с ним лицом к лицу, когда увижу в следующий раз. Кем бы ни был этот монстр внутри Линкольна, он должен выйти и поговорить со мной.

Каблуки доктора Гарсии стучат по мраморной сцене в сгустке ярости, которым она и является, и я переключаю свое внимание на нее. До сих пор ей удавалось оставаться запоздалой мыслью в моем сознании, но я начинаю относиться к ней с растущими подозрениями.

Она, должно быть, знала, кем был мой отец. Она знала его слишком хорошо, чтобы ничего не знать.

Какие у тебя грязные секреты, Талия Гарсия?

Моя мать ненавидела ее. Ревновала всякий раз, когда отец упоминал о ней, вероятно, поэтому он никогда не приводил ее с собой.

Сейчас она всего лишь пожилая женщина, доживающая последние дни, но я видела ее фотографии в молодости. Она была смуглой красавицей, с волосами цвета оникса до поясницы, которые полностью закрывали ее хрупкое тело. Всё в ней напоминало о полуночи. Определённо она выглядела как та, что могла бы поклоняться тёмному божеству.

Ее исследования менее утонченны.

Страх. Гнев. Ненависть.

Мой отец испытывал сильнейший страх. Так что же, это преобладает у нее гнев или ненависть?

Вы ненавидите себя, доктор Гарсия?

Грант сжимает мою руку, и я улыбаюсь ему в ответ, но слегка отодвигаюсь и старательно сосредотачиваюсь на конспектировании уроков.

Пятая неделя семестра, и мы наконец-то закончили изучать биологическую психологию. И я нашла материал чертовски сухим. Я подписывалась не для того, чтобы изучать анатомию мозга, и меня не волнует, что это объединяющая функция. Мне нравится тема этой недели по психологии развития — воспитание.

Я хочу понять феномен человеческого разума. Какие факторы толкают кого-либо на совершение убийства? Я не верю, что это то, с чем вы рождаетесь. Если мой отец был чудовищем, это не означает автоматически, что я тоже им являюсь.

После занятий я иду к бассейну кампуса, чтобы выпустить пар и проплыть несколько кругов в одиночестве. Когда я направляюсь в раздевалку, чтобы переодеться, я не могу скрыть шрам, который оставил мне Тень, и несколько девушек пялятся на красную отметину на краю моего купальника.

Они шепчутся, хихикают и пялясь.

— Это знак Ордена, — шепчет одна из них.

Люди понимают в этих знаниях больше, чем я думаю.

— Она умрет, — говорит другая слишком небрежно. — Ходят слухи, что они помечают тех, кого убивают.

Я поворачиваюсь и смотрю им прямо в глаза.

— Я порезалась, — выплевываю я. — Никто со мной этого не делал. И твой купальник тебе чертовски мал.

Я направляюсь в душ, слыша вздохи у себя за спиной.

САММЕР

Когда я возвращаюсь домой после бассейна и вижу машины Дэни и Мисти, припаркованные у входа, я глубоко вздыхаю. Мои мысли полностью поглощены шепотом девушек у бассейна. Как будто моя злая натура запечатлена на мне для всеобщего обозрения.

Они увидели это... Они поняли, во что он меня превращает.

Я выпрыгиваю из машины и смотрю на свой крошечный дом. Мои ноги внезапно перестают двигаться, и я оказываюсь снаружи, прячась под деревьями и сверкающим ночным небом, зная, что должна войти туда и быть нормальной. Я просто пока не могу заставить себя зайти внутрь.

У меня щиплет в груди… адский огонь, который он туда вложил, горит очень сильно.

Вдох. Раз. Два. Три.

Не успеваю я опомниться, как оказываюсь лицом к земле, опрокинутым навзничь.

Дыши, Саммер.

Очевидно, что я схожу с ума.

Мне требуется несколько минут, чтобы прийти в себя после припадка. Я делаю последний вдох и вхожу, опустив голову. Войдя внутрь, я сразу же наклоняюсь, расстегиваю молнию на ботинках до колен и сбрасываю рюкзак.

— Вот ты где, — приветствует меня Дэни.

Они с Мисти едят пиццу, и я скидываю ботинки и захожу. Мисти по-прежнему не смотрит на меня, а Дэни бросает на меня извиняющийся взгляд. Воздух в этом доме удушливый.

— Я как раз собиралась написать тебе сообщение, — говорит Дэни, едва обращая на меня внимание.

Перед ними разложены книги.

Я слабо улыбаюсь, отводя взгляд от Мисти.

— Я в порядке. Я пошла поплавать, потом мне нужно было подышать свежим воздухом.

— Саммер… Серьезно, просто позвони мне в следующий раз. Я приеду и заберу тебя. Кайли бегала по лесу, когда пропала, и ты же не хочешь закончить так же, как она, не так ли?

Мне бы только так повезло.

Мисти скользит по мне взглядом, и у меня просто не хватает духу с ней спорить. Неужели они видят это по моему лицу? Стыд за то, кто я есть. Порождение тьмы.

Дэни похлопывает по пустому барному стулу рядом со мной.

— Почему бы тебе не съесть пиццу, а я открою бутылку вина. И вы двое можете поговорить: меня тошнит от напряжения между вами двумя.

Проглотив свою гордость, я подхожу и сажусь на табурет.

— Прости. Иногда я бываю грубой. Я не испытываю к тебе ненависти, Мисти.

Она проводит рукой по волосам.

— Все в порядке. Давай немного повеселимся. Меня тоже тошнит от напряжения.

Вероятно, она прощает меня, потому что знает, что Дэни не смягчится, пока мы не помиримся.

Мы выпиваем по паре стаканчиков, расслабляемся и пытаемся повеселиться.

Это... роботизировано. Типично. Скучно. И в итоге я выпиваю слишком много.

— Ты в порядке, Саммер? — Дэни спрашивает меня, когда мы втроем заканчиваем игру в карты.

Я продолжаю смотреть на свой телефон, как будто это что-то изменит. Как будто это заставит его позвонить мне. Я притворяюсь, что зеваю.

— Да, я просто... устала.

Я извиняюсь и направляюсь в свою комнату, переодеваюсь в майку и шорты, открываю окно и забираюсь в постель. Взяв свой телефон, я прокручиваю до последнего сообщения, которое отправил Тень.

Я попросила его не связываться со мной, и он послушался. И его молчание наносит удар поддых, и именно этого он и добивался.

Я нажимаю на сообщение и начинаю печатать, зная, что полностью пожалею об этом решении. Пара бокалов вина явно затуманивают мой рассудок. Но жар в моей крови не хочет утихать, даже когда прохладный ветерок снаружи овевает мою кожу.

Какого черта я так по нему скучаю? Я его даже не знаю.

Саммер: Привет...

Проходит некоторое время, прежде чем он читает мое сообщение. Я откладываю телефон и откидываю голову назад, в то время как мой желудок сжимается от полномасштабного беспокойства.

Я ему больше не нужна.

Тогда у него хватает порядочности ответить.

Тень: Чего ты хочешь, Саммер?

Чего я хочу?

Я замолкаю на мгновение, на самом деле не ожидая, что он ответит, не говоря уже о такой реакции. Этот мужчина засунул свои пальцы внутрь меня. Он вспорол мою кожу раскаленным лезвием бритвы, а теперь спрашивает, чего я хочу?

Саммер: Мне нужна помощь… Ты сказал, что поможешь мне учиться.

Правда. Вся правда… Я просто должна игнорировать жжение внутри меня.

И снова он отвечает не сразу. Проходит несколько минут, и я принимаюсь за учебник. Слова не совсем доходят до меня. Когда я смотрю на свой телефон, я обнаруживаю, что последнее сообщение даже не было прочитано. Наконец-то.

Тень: Ты такая хорошая лгунья, не так ли?

Пошел он нахуй. Я не лгунья.

Саммер: Значит, это все?

Тень: Все... Если только ты не скажешь мне, чего ты действительно хочешь. Ты много раз говорила мне, и не очень вежливо, оставить тебя. Я оставил.

Я прикусываю губу и ерзаю, ожидая его ответа. Пытаюсь представить Линкольна на другом конце провода, где он сейчас находится и что делает.

Саммер: Это не то, чего я хочу.

На этот раз он реагирует быстро.

Тень: Намного лучше. Итак, чего именно ты хочешь? Выражайся яснее, потому что у меня есть дела.

Я перечитываю эти слова и прокручиваю к его сообщению в задании.

Намного лучше… Точь-в-точь как он написал на моей работе.

Он оставляет мне так много подсказок.

Я не могу понять, что человек, пишущий мне, — это хорошо говорящий и добрый ассистент, которого я встречала. Но все доказательства указывают на это.

Недолго думая, я нажимаю кнопку вызова.

Он отвечает немедленно.

— Разве тебе не следует заниматься?

Я закрываю глаза, наслаждаясь его голосом. Такой глубокий, сексуальный и знакомый. Меня убивает, когда я слышу это снова. Меня еще больше беспокоит то, что я так сильно скучаю по нему, особенно учитывая тот факт, что он преследует меня или, по крайней мере, преследовал.

Я выключаю компьютер и ложусь на кровать, устраиваясь поверх одеяла.

— В том-то и дело, — говорю я ему. — Я пытаюсь. Я просто не могу этого понять.

Я потратила всю неделю, пытаясь осмыслить материал. Молчаливая пауза.

— С какой частью ты борешься?

Я прикусываю губу, когда слезы угрожают обжечь уголки моих глаз.

— Будь откровенна со мной, Саммер. С чем именно у тебя сложности?

Когнитивное против оперантного обусловливания — доктор Кевин Лэндри. Каждая теория, каждая мысль основана на исследованиях.

Насколько напуганы были эти девочки перед тем, как мой отец вырезал им глаза? Линкольн знает, кто написал слова, которые я должна усвоить. Поэтому он нацелился на меня? Это имело бы смысл, если бы мой отец убил свою мать.

— Я просто... мне нужно с кем-нибудь это обсудить.

— И почему я должен это делать? Какая мне от этого польза? — его голос изменился. Стал скучающим. Безразличным.

Я подтягиваю колени.

— Потому что ты сказал мне, что сделаешь это?

Еще одна пауза.

— Мне нужно идти, Саммер.

Нет. Нет. Нет.

— Подожди! — кричу я, прежде чем он вешает трубку.

Тишина. Он ждет, что я что-нибудь скажу.

— Откуда мне знать, что ты настоящий?

Мрачная пауза.

— В каком смысле?

— Докажи мне, что ты настоящий убийца.

Какого черта я должна спрашивать его об этом? Я теряю контроль над реальностью.

Я смотрю в стену, слушая его дыхание на другом конце провода, в то время как мое сердце бьется с бешеной скоростью. Проходит несколько мучительных секунд, прежде чем приходит сообщение, и я провожу по нему пальцем.

Мое сердце почти останавливается при виде того, что предстает передо мной, когда я смотрю на фотографию пропавшей девочки, Кайли. Сильная ревность разгорается в моей крови, когда я смотрю на ее связанные руки, наполовину сорванную одежду. Ее глаза открыты, она смотрит в камеру. Страх вытекает из ее глаз... Открытых глаз.

Она жива.

Я дважды моргаю и даже не узнаю свой голос, когда говорю с ним.

— Я должна пойти в полицию.

Его голос убийственный. Спокоен. Тих.

— Но ты не сделаешь этого, правда, Саммер?

Я не отвечаю.

Не раздумывая, я распускаю волосы по плечам, так что они красивыми волнами падают на грудь, и снимаю шорты, оставаясь в трусиках. Я лезу в сумочку и достаю розовую помаду, затем беру телефон и включаю видео, чтобы увидеть себя. Я равномерно распределяю ее по губам, издавая хлопающий звук, когда заканчиваю.

Прежде чем нажать кнопку видео, я располагаюсь определенным образом. Он отвечает, и в кадре появляется мое лицо, но, конечно, у него нет включенного видео.

Я улыбаюсь в камеру, зная, что победила. Теперь, когда он меня видит, он ни за что меня не отпустит.

— Привет, — выдыхаю я.

Пауза, просто тяжелое дыхание, как он обычно делает, когда я его возбуждаю.

— Ну, разве ты не мило выглядишь?

Симпатичнее той девушки?

Мои бедра горят — нет, не только. Все тело воспламеняется.

— Могу я тебя увидеть? — спрашиваю я его, прижимая камеру к груди и лежа на подушке.

Мои волосы беспорядочно разбросаны по плечам, а декольте виднеется из-под майки.

— Я думал, ты сказала мне оставить тебя в покое? — говорит он.

Я смотрю на него из-под длинных ресниц, надеясь, что это производит желаемый эффект.

— Я передумала. Думаю, мне нужна твоя помощь, и ты обещал, что поможешь мне. Мне легче, когда есть с кем поговорить об этом. Так я учусь: я ничего не запоминаю во время чтения.

Он сглатывает.

— Тебе все еще нужна моя помощь? Даже зная, кто я такой?

Я не уверена, что знаю, кто он. Насколько мне известно, он никого не убил... пока. Он прислал мне фотографию пропавшей девушки, которая, похоже, все еще жива.

— Да, мне нужна твоя помощь, — повторяю я ему в ответ. — Ты хочешь, чтобы я умоляла?

— И что ты собираешься для меня сделать? Это соглашение кажется односторонним.

Я устанавливаю камеру на штатив на столе, который удобно расположен напротив моей кровати. Я слышу смех Мисти и Дэни, доносящийся снизу. Они могли легко застать меня врасплох.

Это делает ощущения от происходящего намного более приятными.

Я поднимаюсь на колени, мягкая подстилка щекочет мою кожу.

— Ты все еще смотришь на меня? — спрашиваю я, внезапно очень смутившись из-за того, что планирую сделать.

— Да, детка, я все еще смотрю.

Я сажусь, скрестив ноги, и смотрю в камеру.

— Я хочу тебя видеть, — говорю я ему. — Включи и свою камеру.

Я слышу его дыхание. Могу только представить, что он сейчас делает.

— Пожалуйста, — шепчу я.

— Хорошо, подожди.

Я снова настраиваюсь, когда он переводит вызов в режим ожидания.

Через несколько секунд появляется видео, и он там, в своей маске из дерюги, от которой мне хочется кричать. Он откидывается на спинку кровати, заложив руки за голову, мышцы его рук напрягаются под черной футболкой. На самом деле, он выглядит чертовски расслабленным.

— Итак, в какую игру мы сейчас играем? — спрашивает он сквозь непроницаемую тьму.

Я опускаю руку и стаскиваю с себя майку, оставаясь топлесс. Он наклоняет голову, когда я поднимаюсь на колени, точно так же как расположены девушки на фотографии.

— Это то, что ты хотел увидеть?

Я вздыхаю и поправляю волосы, совершенно не уверенная, что я должна делать со своими руками. Я откидываюсь на них, слегка раздвигая ноги.

Он смеется, и не так, как мне нравится. Я выпрямляюсь и хмурюсь.

— Ты весь семестр просто меня об этом. Разве ты не этого хочешь?

— Ты понятия не имеешь, Саммер, чего я от тебя хочу.

— Могу догадаться.

— Нет, детка. Ты не можешь.

Я останавливаюсь и обхватываю себя руками, когда снаружи дует прохладный ветерок, заставляя мои соски твердеть, как камни.

— Ты хочешь, чтобы я остановилась?

Он откидывается еще дальше назад, его рука нащупывает подол брюк.

— Я этого не говорил.

Слишком поздно. Он все испортил.… Очевидно, ему неинтересно. Я бросаю взгляд вниз.

— Продолжай, — настаивает он. — Ты завладела моим вниманием.

Я снова ловлю его взгляд. Его голова наклонена вперед, как будто он хочет получше меня рассмотреть.

Мой язык пробегает по нижней губе, а мое сердце просто урчит.

— Хорошо, — говорю я, проводя рукой по животу, играя с подолом трусиков, повторяя его движение.

Маленькая грязная игра, в которую мы играем.

Мои пальцы задерживаются на покрытом волдырями крестике, и я замираю.

— Ты помнишь ту ночь, когда трахнул меня? — прямо спрашиваю я его, не сводя глаз с метки смерти.

Больше не притворяюсь, что его давно не было в моей жизни. Он отвечает не сразу, как я ожидала. На самом деле, он вообще не реагирует.

На мгновение я начинаю беспокоиться, что все поняла неправильно. Что это был не он: что, возможно, это был кто-то другой или совершенно другая его версия.

Наконец он говорит:

— Да, я помню.

Я мгновенно расслабляюсь.

— Ты сказал мне, что при следующей встрече убьешь меня.

Просто напутствие, которое каждая молодая девушка хочет услышать от мужчины, лишившего ее девственности.

Он снова наклоняет голову, и на этот раз я вижу, как он улыбается.

— Да, наверное, так и было.

Я улыбаюсь в ответ.

— Ну, ты солгал. Потому что я все еще дышу.

Я так восхитительно дразню его.

— Мы можем изменить это в любое время, когда ты захочешь, детка, — мое тело вибрирует от этой мысли.

Я задерживаю дыхание и провожу пальцем по букве «X».

— Ты собираешься меня убить? Вот что означает этот знак, не так ли?

Он ерзает.

— Я еще не решил, что собираюсь с тобой делать. Я не хочу, чтобы ты выглядела такой невозмутимой. Расслабься, Саммер. Это не один из твоих конкурсов, и мне насрать на изысканность. Забудь об этом, детка.

Я сажусь обратно на колени.

— Что ты собираешься заставить меня сделать прямо сейчас? — спрашиваю я его, проводя руками по животу.

Каждый нерв дрожит.

Он злобно улыбается сквозь мешковину, лениво вытянув ноги перед собой.

— Дело в том, что я не собираюсь заставлять тебя что-либо делать. Я хочу посмотреть, что ты будешь делать сама.

Моя киска такая влажная: если бы он был здесь, он смог бы почувствовать ее запах. Закрывая глаза, я все еще чувствую тепло его тела, прижатого так близко к моему.

Это тело…

Я стараюсь не думать о том, насколько это хреново, или насколько я сумасшедшая, раз делаю это.

— Ты же не записываешь меня, правда? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Нет. Это только для меня.

Я начинаю с того, что провожу пальцами по своей груди, мои соски такие твердые и напряженные.

— Я чертовски возбуждена, — выдыхаю я. — Зачем ты это делаешь со мной? Как будто ты у меня в голове.

— Потому что я в твоей голове, Саммер.

Почему его голос должен быть таким сексуальным?

Давление внутри нарастает, когда я держу пальцы на выпуклости груди, а другой рукой провожу вниз по линии трусиков. Мои пальцы проскальзывают внутрь, и я глажу свои складочки. Тихий стон вырывается из меня, как только мое зрение снова замечает эту маску и приглушенные тени, которые его окружают.

Я закрываю глаза и наслаждаюсь своими пальцами, желая, чтобы они были его. Я добавляю еще один палец, выгибаю спину и играю сама с собой несколько минут, забыв обо всем.

Мои глаза открываются как в тумане, и он все еще наблюдает за мной, но я не вижу выражения его лица. Для меня он выглядит... равнодушным.

— Тебе это нравится? — спрашиваю я его, запыхавшись.

— Это хорошее начало, — говорит он низким голосом.

Я приоткрываю губы и откидываюсь назад, опираясь на одну руку, раздвигая ноги для него, чтобы он мог наблюдать за всем. Я слышу свою влажность, когда мои пальцы входят и выходят по мере того, как нарастает мой оргазм. Осознание того, что он наблюдает, помогает мне возбудиться, и вскоре мои внутренности взрываются.

Я добавляю еще один палец и засовываю его внутрь себя.

— Я бы хотела, чтобы ты был здесь и сделал это для меня, — мое дыхание прерывистое.

— Поверь мне, Саммер, ты действительно этого не хочешь. Наверное, для нас обоих будет лучше, если я буду держаться от тебя подальше.

И в этом заключается суть дела.

Что, если я хочу стать его следующей жертвой? Иначе зачем бы я это делала?

Черт. Я обслуживаю психопата.

Кто-то стучит в дверь.

— Саммер?

Черт! Это Дэни, и я не заперла дверь.

— Может, нам пригласить ее тоже посмотреть?

Я бросаю взгляд на дверь.

— Извини, я просто занимаюсь, — кричу я ей, надеясь, что она поймет намек и уйдет.

Я слышу приглушенную паузу.

— Не беспокойся. Я просто проверяла, как ты. Я иду спать.

Мои пальцы все еще прижаты к клитору. Я делаю вдох глубже, ожидая, когда ее шаги эхом разнесутся по лестнице.

Наконец скрипят ступеньки, и я слышу, как этажом ниже закрывается дверь ее спальни.

Я снова смотрю в камеру.

— Я думаю… Думаю, с меня хватит, — шепчу я, вытягивая руки и подтягивая колени.

Он переминается с ноги на ногу, все еще выглядя таким спокойным по сравнению со мной.

— Мы можем закончить сегодня вечером, если ты этого хочешь, — говорит он, и я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом через экран.

Он все еще наблюдает за мной, изучает меня.

— Но я обещаю тебе, Саммер, мы еще далеки от завершения.

Я натягиваю на себя одеяло, прикрываясь от него, но не снимаю камеру. Я протягиваю руку, беру свой учебник и откидываю голову на спинку кровати, открывая книгу.

Тема этой недели — Когнитивное против оперантного обусловливания. Введение в психологию развития.

Может быть, я пойму, почему я такая дисфункциональная.

— Ты... ты все еще будешь помогать мне? — я спрашиваю его.

Он тянется за телефоном и выключает камеру, и мое сердце замирает.

— Да, я все равно помогу тебе, но не буду заставлять тебя смотреть на эту жуткую маску, пока я это делаю.

Я хихикаю над этим комментарием, над тем, насколько нормально он звучит.

— Я должна прочитать это сегодня вечером, — говорю я ему. — Или я отстану.

Щелканье его клавиатуры эхом отдается в телефоне.

— Когда ты будешь готова поговорить об этом, я буду здесь.

Мои брови хмурятся.

— Так ты просто будешь смотреть, как я читаю?

— Нет. Я собираюсь поработать над своими вещами, пока ты читаешь.

Я вздыхаю и начинаю читать первые несколько абзацев, полностью осознавая, что он наблюдает за мной, хотя и говорит, что это не так.

Я поднимаю глаза.

— Знаешь, я не нахожу тебя таким уж страшным.

— Ты поймешь...

У меня появляются морщинки под глазами.

— Пойму?

— В конце концов, ты будешь бояться меня. Я теряю контроль, когда нахожусь рядом с тобой. Существует большая вероятность, что твое бьющееся сердце прекратило бы свое существование, если бы я был рядом с тобой прямо сейчас. Особенно то, после того, что ты только что сделала.

У меня открывается рот.

— Теперь приступай к чтению. Эта глава не займет у тебя больше двадцати минут. Когда ты закончишь, мы сможем обсудить концепции. И когда мы закончим, ты будешь держать камеру включенной, чтобы я мог смотреть, как ты спишь.

На моих руках появляются мурашки, по телу пробегает дрожь. И теперь я полностью осознаю всю полноту зла, обитающего по ту сторону этого экрана.

Я переворачиваюсь на бок и позволяю ему наблюдать, не спеша прочитывая каждое слово, остро ощущая его щелчки. В конце концов я перестаю обращать на него внимание и погружаюсь в материал. Закончив, я вижу, что он, как и обещал, всё ещё здесь, и мы разбираем каждую концепцию, сосредоточившись на базовой психологической теории оперантного обусловливания.

— Я не понимаю разницы, — наконец признаюсь я после десяти минут попыток объяснить ему это. — Я имею в виду, я понимаю, о чем ты говоришь.… Я просто не уверена, чем это отличается, если в этом есть какой-то смысл.

Уровень его терпения поразителен, и я забываю, кто он такой, и позволяю ему помогать мне, как он сказал.

— Это просто. Почему ты разделась до этого?

Зачем я это сделала?

Я проглатываю комок в горле.

— Потому что я хотела привлечь твое внимание.

— И это сработало, не так ли?

— Полагаю, да.

— Ты собираешься заставить меня ждать, когда я спрошу в следующий раз?

Я моргаю, гадая, о каком следующем разе он говорит.

— Я сделаю все, что ты попросишь, когда ты попросишь.

— И я укреплю это поведение, похвалив тебя. Теперь давай подумаем об этом совершенно по-другому. Ты приревновала, когда увидела фотографию другой девушки, не так ли?

У меня сводит челюсть.

— Ответь мне, Саммер.

— Да, — признаю я.

— Ты поняла, что ты не единственная симпатичная блондинка в кампусе, и что мою привязанность легко заменить. Ты сделала это, наблюдая и лучше понимая меня. Итак, ты разделась, не ожидая, что я тебе помогу. Ты сделала все это сама, без применения силы или подкрепления. Тот момент, который у тебя был, был когнитивным скачком вперед, и ты получила более глубокое понимание себя.

— Я... я тебя не понимаю.

— Ты поняла, что хотела моей привязанности и скучала по ней. Ты жаждешь, чтобы я наблюдал за тобой. Тебе нравится, когда на тебя смотрят, Саммер, поэтому ты разделась перед совершенно незнакомым человеком. Это отличное представление о тебе и твоем понимании того, как сильно я хотел видеть тебя такой.

Все сходится, концепции и мое понимание этого.

Я подношу пальцы к губам, не отрывая глаз от учебника, понимая, что все, что он говорит, имеет абсолютный смысл.

Возможно, мое непослушное поведение связано не с тем, что со мной что-то не так по своей сути. Что мне нравится, когда на меня смотрят, потому что другим приятно смотреть на меня. Незнакомый мужчина только что заставил меня раздеться и устроить ему шоу. И это было больше, намного больше, чем просто желание его помощи.

Сейчас у меня повышенная мотивация писать, поэтому я открываю новый документ Word и готовлюсь печатать.

— Знаешь, ты ошибаешься, — говорю я, не отрываясь от компьютера.

— В чем я не прав?

— Ты не совсем незнакомец. Я точно знаю, кто ты, Линкольн.

Он не отвечает, но я слышу, как он что-то щелкает на своем компьютере.

ЛИНКОЛЬН

Я — редкость, аномалия в человеческом сознании.

Я обладаю глубоким пониманием своей личности и того, что меня определяет. Это странное ощущение — осознавать свою реальность, но при этом жить жизнью, лишенной эмоций, с глубокой ясностью своего предназначения. Я могу представить, каково это — быть машиной, запрограммированной на выполнение определенной задачи, без того, чтобы агентство отклонялось от своего предназначения. Я распознаю, когда в системе, которая формирует мое безупречное мнение, есть изъян.

Я теряю контроль.

С каждым моментом, что Саммер рядом, Микаэль становится сильнее, более осознанным и бдительным. Эти щупальца сознания сжимаются. Вызывающая боль переход от его психотической ненависти к Саммер к столь же сильной, слепой любви глубоко выбивает из колеи.

Это неудивительно, учитывая, что Микаэль создал меня в тот момент, когда увидел ее. Или, по крайней мере, позволил мне вырасти из того фрагмента, которым я был до этого. Часть меня существовала всегда, но это было мое первое реальное воспоминание как отдельной сущности.

Изначально он запрограммировал меня защищать ее. Но я стал сильнее, завладел его жизнью и сделал ее своей. Его жизнь стала бесконечно лучше, а я выполнил требования для получения степени в рекордно короткие сроки. Доктор Гарсия использовала свои полномочия, чтобы юридически изменить мое имя. Что было легко, поскольку она годами прятала его в своем подвале, а Люси обучала его на дому. У него не было ни друзей, ни знакомых.

Жизнь без содержания.

Вот почему я изо всех сил стараюсь держаться подальше от Саммер с тех пор, как она вошла в мой офис, хотя я думаю только о ней. Я не могу защитить ее так, как мне нужно, когда я рядом с ней. Ранее на этой неделе я поддался искушению и ответил на ее звонок. Я помогал ей заниматься, она разделась и позволила мне наблюдать за тем, как она вытворяла неприличные вещи, а потом в конце концов заснула с включенной камерой.

Микаэль, каким бы хаотичным он ни был, прост. Его мышление никогда не развивалось дальше того дня, когда я сформировался. Ему это было не нужно, поскольку я взял на себя эту роль. Он все еще подросток — сердитый подросток, не умеющий контролировать свои эмоции. И теперь, когда мы в ее присутствии, кажется, что мы едины, почти неразличимы.

Почти, но не совсем.

В моем сознании копошится что-то еще, что-то более сложное, чего я не могу до конца понять. Я почувствовал это в офисе, когда смотрел, как уходит Саммер, и снова, когда она разделась передо мной несколько дней назад. Она растет, пускает глубокие корни, как будто эта эмоция принадлежит не ему, а мне.

Сегодня субботний вечер, и я работаю за своим столом, когда сверху доносится громкая музыка. Я достаю контактные линзы, и на мгновение мое зрение затуманивается, пока я не надеваю очки и не улучаю минутку, чтобы полюбоваться фотографиями, которые он сделал с ней в выходные, когда она переехала.

Я не могу отрицать, как сильно я хочу ее. Мое увлечение Саммер Лэндри неожиданно переросло во что-то другое.

У нее нет никакого страха, только первобытная похоть к мужчине в маске, который уже доказал свою опасность. Даже если она сложит воедино кусочки того, что это я.

От мысли о Микаэле у меня по спине пробегают мурашки.

— Расслабься. Она не реагировала на тебя.

Он снова трепещет.

— Реагировала.

По общему признанию, возможно, он прав. Ночи, которые мы делили с Саммер, размыты. Между ним и мной возникло напряжение.

Его любовь. Его ненависть.

Любовь. Ненависть. Любовь. Ненависть.

У него был краткий момент обретения рассудка, прежде чем ненависть полностью поглотила его. Именно в это время он совершил самую бескорыстную вещь, на которую был способен.

Он запер себя в коробке.

Все, что у меня есть, — это мимолетные моменты удовлетворения, разочарования и гнева, которые заставляют меня постоянно стремиться к удовольствиям и знаниям, а это замечательное место для жизни.

Я еще не испытал ничего по-настоящему приятного. Чем больше я понимал ее связь с Микаэлем, тем сильнее у меня возникало желание понять ее лучше. Проведя время с отцом Саммер и узнав, кем он был, я начал задавать вопросы. Как один из важнейших дебатов в области психологии.

Природа против Воспитания.

Она родилась с этим или была создана, как и я, в результате травмы?

Я ставлю ноутбук на стол, выключаю свет и, направляясь в заднюю часть подвала, открываю люк. Я кашляю, когда пыль попадает мне в лицо, и вытираю ее со своего дизайнерского свитера.

Уверен, Кайли это тоже не по душе, но я не мог позволить, чтобы Саммер увидела или услышала её, поэтому принёс сюда матрас и попытался сделать всё максимально комфортным.

Эти туннели, вероятно, построенные во времена Сухого закона, были весьма полезны на протяжении многих лет. Этот дом очень старый, почти древний, и пугающе злой. Я содрогаюсь при мысли о том, сколько людей здесь погибло.

Доктор Гарсия подарила нам с Ксандером этот дом — тот самый, в котором она жила, когда была студенткой. Теперь наша очередь убивать и править.

Открыв дверь, я включаю маленький свет. Кайли лежит, на ее нежном лице размазаны полосы грязи, хотя я только вчера вымыл ее. Сегодня мне пришлось завязать ей рот. Ее рыдания стали утомительными, и мне надоело пичкать ее наркотиками.

Она смотрит на меня, когда я присаживаюсь на корточки рядом с ней.

— Сейчас я выну из тебя кляп, чтобы ты могла поесть. Пожалуйста, не кричи.

Она не отвечает. Вместо этого она пристально смотрит на меня, вероятно, пытаясь понять, какую версию она встретит.

Я вытаскиваю кляп и протягиваю ей салат, вилку и бутылку воды.

Она смотрит мне прямо в глаза.

— Я ненавижу тебя.

Я делаю глубокий вдох и нежно провожу костяшками пальцев по ее лицу. Страх, истекающий кровью из ее глаз, эмоциональная реакция, которую она испытывает на меня.

— Я не тот, кто сделал это с тобой, Кайли, — напоминаю я ей. — Но я причина, по которой ты еще не умерла. Так что ненавидеть меня, возможно, было бы неразумно.

Она не отвечает, хотя из ее глаза скатывается одинокая слеза, и она вгрызается в изысканный салат. Она ощетинивается, и в конце концов ее страх переходит в гнев. Она уже плакала, умоляла, визжала и предлагала мне себя в надежде, что я отпущу ее.

По правде говоря, я не совсем уверен, что он не причинил ей вреда. Я не думаю, что он это сделал, но он уже блокировал меня на короткие периоды, и она действительно ужасно похожа на Саммер.

Кайли знает, что нас двое — это было совершенно очевидно в первый же день.

Несмотря на эти неидеальные обстоятельства, я воспользовался возможностью поработать над своим исследованием и усердно изучал ее с тех пор, как она оказалась у меня. Я наблюдал за ней каждую ночь с тех пор, как он забрал ее несколько недель назад. Лихорадка, озноб, учащенное сердцебиение, и рвота. Я обеспечивал ей комфорт — более или менее — и был исключительно добр и обходителен. Я даже купил ей несколько книг для чтения и несколько раз ходил в книжный магазин по ее просьбе.

Я пользуюсь моментом, чтобы полюбоваться ею, пока она доедает и подтягивает колени к груди. Глубоко внутри меня что-то щёлкает, пока я наблюдаю за ней.

Снова эта эмоция... Этот фрагмент в моей душе, всплывающий на поверхность.

Я наклоняюсь к ней и спускаю бретельку ее рубашки с плеч. Она вздрагивает от моего прикосновения.

— Не волнуйся, Кайли, — мягко говорю я. — Я не собираюсь причинять тебе боль. Я просто хочу проверить твой пульс.

Ее тело обмякает, а лицо становится пепельным.

Ладно, может быть, я пытаюсь ее немного напугать. Но только потому, что это так увлекательно, и я могу понять, почему доктор Лэндри был одержим этой эмоцией.

Дыхание этой девушки учащенное, отчего ее грудь поднимается и опускается. Я наклоняю голову для драматичности и замечаю пульсацию в ее горле, небольшое изменение в зрачках и ее щеках, которые совершенно лишены румянца.

Я кладу два пальца ей на грудь и изучаю ритм ее сердца. Ее кожа покрывается мурашками, когда я прикасаюсь к ней.

Я только что сказал этой девушке со всей честностью, что не собирался причинять ей боль, но ее биохимическая реакция — это крайний страх и беспокойство. Ее глаза полностью остекленели.

Я чувствую, что медленно и совсем чуть-чуть возбуждаюсь.

Она заметно расслабляется, но ее глаза блестят, и они скользят вниз, к выпуклости у меня в штанах.

Я наклоняюсь и шепчу ей на ухо:

— Я также не собираюсь трахать тебя, Кайли.

Это происходит снова. Его эмоции, физические ощущения начинают просачиваться внутрь. На какое-то время я могу отодвинуть их в сторону, но мрачные образы ее выколотых глаз поглощают мой разум, и это не из приятных зрелищ.

Нет, напоминаю я себе. Я не хочу эту женщину.

Это его воспоминания.

Моя кожа горит, возбуждение нарастает, а грудь расширяется.

Он убийца.

Он убил нескольких женщин, пока доктор Гарсия держала его в своих лапах. Она приводила ему проституток и случайных прохожих, людей, которые ничего не значили, чтобы посмотреть, что он с ними сделает, когда будет предоставлен самому себе.

Ему было тринадцать, и то, что осталось от тех женщин, превратилось в кровавую бойню.

Прежде чем я успеваю полностью осознать, что делаю, я провожу лезвием бритвы по плоти ее руки. Я просто хочу посмотреть, сколько вытечет крови.

Она кричит — к счастью, музыка, льющаяся сверху, заглушает ее, — и я отшатываюсь.

Черт. Что я делаю? Почему это так естественно? Так приятно.

Используя всю свою силу воли, чтобы держать его на расстоянии, я отхожу от нее. Мрачный смех наполняет комнату, и небольшая вспышка достигает моего центра.

Это гребаное мерцание, летающее вокруг моей головы, как мотылек, которого я не могу поймать. Маленький сердитый раскол.

Я делаю глубокий вдох, наблюдая, как из ее руки сочится кровь, и она теряет сознание. Я снимаю свой свитер, но, прежде чем обернуть им ее руку, делаю ее фотографию. Я ничего не могу с собой поделать, потому что кровь такая красивая.

Приходя в себя, я оборачиваю свитер вокруг ее руки, чтобы остановить кровотечение. Как только я заканчиваю и убеждаюсь, что она не умрет в течение следующего часа, я выхожу из комнаты так быстро, как только могу, пока мы не убили ее. Микаэль сейчас настолько прочно вошел в меня, что я не уверен, где пролегают границы нашего подсознания.

Эта девушка станет ключом к спасению жизни Саммер, поэтому мне нужно, чтобы она не выглядела как пугало. И, честно говоря, я не хочу иметь дело с трупом.

ЛИНКОЛЬН

У меня перехватывает дыхание, когда я поднимаюсь по лестнице и проскальзываю на кухню, стараясь сохранять спокойствие и собранность, насколько это возможно, учитывая, что несколько минут назад я изувечил руку Кайли. В тот момент это был я, только я.

Звон тарелок и плеск воды наполняют воздух, когда Люси, горничная, моет посуду после ужина. Люси за семьдесят: ее семья работала у родителей доктора Гарсии до того, как она передала дом нам, а вместе с ним и Люси. Я уверен, что она хорошо осведомлена о девушке в подвале.

С годами я пришел к пониманию, что Люси знает все и ничего не говорит. Она в курсе всего, что здесь происходит.

Она вытирает морщинистые руки о фартук, переводит взгляд на меня, и в ее глазах мелькает какое-то движение. Она помогала растить Микаэля до того, как я возглавил это тело: она узнала его первым, но приняла меня с распростертыми объятиями. Родители Ксандера сбежали и бросили его, поэтому доктор Гарсия и Люси тоже растили его.

Люси делает паузу, прежде чем спросить:

— Не хочешь ли выпить, прежде чем присоединиться к остальным?

Я вытираю пот, выступающий у меня на затылке. Я улыбаюсь ей, неуверенный в том, где находится порог моего здравомыслия.

— Пожалуйста, — спокойно говорю я ей. — Сделай на двоих.

Она наливает виски в хрустальный бокал — чистый, как я люблю, — и протягивает его мне, но не выпускает стакан из рук, когда ее пальцы касаются моих. Ее глаза проникают в меня, видя прямо сквозь мой фасад.

Она осторожно улыбается мне, кажется, чувствуя, как колотится мое сердце. Мои ладони вспотели, а уровень адреналина все еще высок — это ненормальная реакция для меня. Один лишь вид этой испарины должен был выдать мою истощённую дрожь. Наконец, она отпускает меня, словно подтверждая то, что ей было нужно, своим долгим прикосновением.

По мере того, как мы с Саммер становимся ближе, Микаэль становится сильнее, а его триггеры усиливаются. Его эмоции сливаются с моими, и из-за этого мои импульсы ослабевают.

И это большая проблема.

Пока я игнорирую это. Присутствие людей помогает. Он не выйдет, если ему некомфортно, и пока что предпочитает наблюдать изнутри.

— Дай мне знать, если тебе понадобится что-нибудь еще, — говорит она.

— Обязательно, Люси.

Я всегда нравился Люси больше всех. Я предлагаю то, чего не хватает Ксандеру, в первую очередь в манерах, привнося в дом ощущение изысканности. Ксандер больше любит править железной рукой. Несмотря на то, что его родители уехали из города, у него было испорченное воспитание. Семейное богатство доктора Гарсии не знает границ.

Глоток ликера успокаивает меня. Микаэль больше не шипит в моей душе, когда я возвращаюсь в свое естественное спокойное состояние, но что-то все еще захватывает меня. Это чуждое ощущение постепенно становится частью моей кожи, проникает в каждую мышцу, в каждую вену.

Альтер растет.

Я выхожу из кухни и иду по темному узкому коридору к парадному входу в дом, ведущему в большую комнату, где обычно тусуется Ксандер.

В отличие от подвала, который тесен и тускло освещен, остальная часть дома величественна, с элегантными окнами, выходящими на лес за его пределами. Это старый дом, построенный в начале 1900-х годов, но он был отремонтирован и реконструирован в 1970-х годах, и окна — единственная винтажная часть дома. Большая лестница ведет в комнаты наверху, где Ксандер занимает главную спальню, но я предпочитаю подвал, где звуконепроницаемо и тихо.

Это всегда была моя спальня.

Когда я открываю дверь в гостиную, Ксандер и Бьянка сидят на диване. Итак, Ксандер в шляпе задом наперед, манжеты закатаны на покрытых татуировками руках. Бьянка сидит перед ним на полу с кислым выражением лица, ее волосы собраны в тугой темный хвост.

Его глаза затуманены, и она что-то говорит ему, вероятно, что-то в ответ, и, как я подозреваю, он слегка откидывает ее голову назад, используя конский хвост в качестве захвата.

Его тело напряжено, но он улыбается ей, и она улыбается с обожанием в глазах. Он хватает ее за плечи и начинает растирать их, пока музыка льется из объемного звука на нашем потолке.

Ее тело заметно расслабляется.

Ксандер умеет обращаться с дамами, и он самоуверенный. И Бьянка кажется довольной только тогда, когда он доминирует над ней и полностью уделяет ей свое внимание, которым она не любит делиться.

На первый взгляд, мы двое не можем быть более разными. Но он умен в том, чего нет у меня. Все думали, что я не такой, как все, но я быстро научился функционировать в обществе. Когда Микаэль исчез, Ксандер принял меня без вопросов. Никто не смел тронуть меня, пока я был с ним.

Я не люблю его — я не способен на это, — но я верен ему.

Здесь группа подростков, другие дети Ордена теней. Отпрыски тех, кто искал вечного блаженства на небесах ради мимолетных земных желаний денег и власти. Венди, дочь мэра, и Гейб, сын начальника полиции, прижимаются друг к другу на диване. Бьянка тоже одна из нас: ее отец — городской врач. Для всех остальных мы небольшая группа друзей, которым не нравится общаться с кем-либо еще. Но для нас мы связаны кровью и клятвой.

Ну, все, кроме меня — у меня нет кровных уз с Орденом, и поэтому я никогда по-настоящему им не стану. Я агностик по отношению ко всему этому, или, по крайней мере, был таким до тех пор, пока Микаэль не отметил Саммер.

Ксандер выключает музыку, когда видит меня, и улыбается, заставляя весь зал посмотреть в мою сторону.

— Посмотрите, кто восстал из мертвых. Чем мы обязаны удовольствию всемогущего профессора?

— Я еще не профессор, — напоминаю я ему, стараясь выглядеть скучающим, как обычно.

Бьянка наблюдает за мной и хмурится. Она знает о моем темном прошлом, но не все. Доктор Гарсия хорошо прятала Микаэля в детстве и на протяжении всей его юности, а затем представила меня внешнему миру как Линкольна. Никто не настолько глуп, чтобы открыто задавать ей вопросы, даже если все это не сходится. Они знают, что я начал свою жизнь как Микаэль. Однако они на самом деле не понимали, кто такой Микаэль и почему я сменил имя.

И никто из них по-настоящему не понимает порочности того, что чуть не произошло. Как близка была Кайли к тому, чтобы быть убитой, если бы у меня не хватило предусмотрительности убраться оттуда к чертовой матери.

Я опрокидываю свой напиток и ставлю стакан на кофейный столик.

— Ты в порядке, чувак? — спрашивает Ксандр, внимательно наблюдая за мной, и его взгляд дергается к моему запястью.

Черт возьми, кровь забрызгала мне запястье. Я вымыл руки после пореза Кайли, но, должно быть, проглядел.

Я натягиваю улыбку.

— Лучше не бывает. Почему ты спрашиваешь?

Его взгляд задерживается на крови. Я не знаю, что бы сделал Ксандер, если бы обнаружил, что пропавшая девушка, о которой все говорят, связана внизу.

У нас есть важное правило... не попадайся. После 2002 года участники поклялись хранить молчание и секретность. Больше никаких публичных проявлений насилия, и ни при каких обстоятельствах нас не должны поймать.

Ксандер щелкает пальцами в сторону Бьянки, свернувшейся калачиком у его ног.

— Принеси Линкольну еще выпить, детка.

Она корчит ему гримасу, затем встает и направляется на кухню, чтобы найти Люси.

— Прекрасно, — бормочет она, выходя из комнаты. — В любом случае, мне нужна сигарета.

Его глаза мерцают, выдавая его собственных внутренних демонов.

— Тебе нужно изменить свое отношение, детка, — кричит он ей и смотрит, как она уходит, как будто она кусок мяса.

Как только она уходит, он встает и садится рядом со мной.

Бьянка знает свое место и смирилась с тем фактом, что она никогда не будет для него номером один. Она не его номер один, потому что она еще не умерла. Он ее не выбирал.

Она возвращается через несколько минут и протягивает мне выпивку, затем снова выходит на улицу, чтобы сделать один из своих многочисленных перекуров.

— Ты разговариваешь с Саммер Лэндри, — медленно произносит он, его лицо становится мрачным и серьезным.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и приподнимаю бровь.

— Она ученица моего класса, вот и все.

Он откидывается назад, обхватывая руками затылок.

— Ты всегда был неравнодушен к ней, но это порочно, чувак, даже для тебя. Ты собираешься убить ее?

Я делаю глоток своего напитка, кубики звякают о стакан.

— Я думаю, это поэтическая справедливость, не так ли?

Алкоголь обжигает мне горло. Эта сука дала мне бурбон: я ненавижу бурбон. Я больше люблю виски, особенно когда мой мозг поглощен смертью. Это мерцание вспыхивает во мне.

Ксандер делает паузу и ничего не говорит, но не сводит с меня пристального взгляда.

— Ну, я думаю, что она горячая штучка, намного сексуальнее, чем была раньше.

Микаэль дергается где-то глубоко внутри, и мне приходится давить на него. Саммер Лэндри не просто горячая штучка: она самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. Он просто положил глаз на кого-то другого.

Ксандер проводит большим пальцем по губам, его глаза блестят.

— Но думаю, что ее подруга Дэни сексуальнее. Как думаешь, ты сможешь пригласить девочек к нам на вечеринку в следующую пятницу?

Мы смотрим друг другу в глаза, давая мне негласный договор никогда не вмешиваться в его дела, пока он не вмешивается в мои. Технически Ксандеру все еще нужно выбрать девушку, чтобы стать полноправным членом клуба, и он положил глаз на Дэни с тех пор, как его двоюродный дед посадил ее отца в тюрьму.

Любовь — неотъемлемый и необходимый ингредиент жертвоприношения.

Вот так-то.

К настоящему моменту Бьянка, должно быть, осознала, что она будет не единственной важной девушкой в его жизни. Я знаю Ксандера, и она не та единственная.

— Я подумаю об этом, — говорю я ему.

Но я не буду. Я не хочу, чтобы Саммер была где-то поблизости. Я хочу оставить ее всю при себе.

Он делает глоток своего напитка, и его взгляд падает на Бьянку, которая возвращается и тихо разговаривает с Венди.

— Столько работы с Саммер, и ты просто собираешься убить ее? Это не имеет смысла.

Я пожимаю плечами.

— Для участников нет ничего необычного в том, что они играют со своими метками перед церемонией.

Однако необычно отмечать дочь бывшего участника, учитывая, что технически это право Саммер по рождению, а не мое.

Он наклоняет голову набок, в его глазах клубится тьма.

— Это то, что ты планируешь делать, Линкольн? Играть с ней? Или это кто-то другой хочет это сделать?

Я смотрю на него долгую, холодную секунду. Проходит секунда, затем другая, напряжение, между нами, ощутимо.

— Он вернулся, Линкольн? — его челюсть сжимается. — Не ври мне, черт возьми.

Я сохраняю непроницаемое выражение лица и лгу:

— Нет, он не вернулся. Почему ты так думаешь?

У меня еще есть время все проконтролировать: Ксандеру не обязательно знать, что Микаэль вернулся.

— Потому что ты ведешь себя странно, и у вас с Саммер общая история. Я ни на секунду не поверю, что ее пребывание здесь не повлияло на тебя. Плюс, ты пометил ее, что должно быть невозможно, поскольку у тебя нет гребаного сердца. Моя бабушка знает, что он вернулся?

Я делаю еще глоток.

— Она не знает, потому что ей нечего знать.

Он протягивает руку и снимает очки с моего лица. Я не пытаюсь остановить его. Мое зрение затуманивается, и все, что я вижу, — это очертания его рук, машущих перед моим лицом, прежде чем он наклоняется ближе.

— Микаэль, ты там, сумасшедший сукин сын?

Микаэль посылает волну мурашек по моему позвоночнику, и на краткий миг его боль становится моей болью. Его эмоции сливаются с моими.

— Скажи ему. Рискни. Думаю, он скучает по мне.

Мы с Микаэлем снова расстаемся, пока я работаю над тем, чтобы растворить эти чувства эмоциональной кислотой. Я ненавижу, что он может разговаривать со мной. Временами это похоже на одержимость.

Я возвращаю очки на место, игнорируя маленького дьявола у себя на плече. Ксандер ухмыляется мне, как только я снова надеваю их.

— Он мертв, — говорю я спокойным и осторожным голосом. — И если бы он все еще был здесь, Ксандер, ты действительно думаешь, что ему понравилось бы, что ты вот так машешь рукой у него перед носом?

Ксандер, я думаю, пошутил. Но даже его шутки слишком близки к правде.

Мой взгляд опускается на шрам на его руке.

— Разве Микаэль однажды не обжег тебе руку за то, что ты помахал ею у него перед лицом?

Ксандер отдергивает руку быстрее, чем я успеваю моргнуть, и морщится от отчетливого воспоминания. Я отчетливо это помню. Микаэль тайком проник в его комнату и, пока он спал, опустил руку в кастрюлю с обжигающей водой.

У них были своего рода отношения до того, как я проявился, до того, как доктор Гарсия обнаружила разум, скрывающийся внутри этого неуравновешенного мальчика. Как только она обнаружила мой IQ, она привлекла мое внимание.

Доктор Гарсия был назначена вести дело Микаэля с самого начала, чтобы сохранить все в тайне. Более чем вероятно, Орден Теней не знал, что делать с сиротой, поэтому они оставили Микаэля в живых.

— Знаешь, что Микаэль сказал мне напоследок? — говорит Ксандер, поднося бокал к губам.

Я смотрю на него, но на самом деле не хочу слышать ответ.

— Он сказал, что любит ее, что сделает все, чтобы быть с ней. А потом, как только она приехала в город, ее внезапно пометили.

Мой телефон жужжит, привлекая наше внимание к звуку в моем кармане. Я наклоняюсь, чтобы схватить его, и не могу сдержать улыбку, которая появляется на моем лице.

Саммер: Насколько сильно ты меня хочешь?

Я поворачиваю голову, на моих губах появляется легкая улыбка.

Я нажимаю кнопку быстрого ответа.

Тень: Больше всего на свете.

Саммер: Ты помнишь, что ты сказал мне сделать с палкой?

На телефоне появляется фотография, и я буквально выплевываю свой напиток. Ксандер выгибает брови, реагируя на мои очень редкие проявления внешних эмоций.

Я долго смотрю на фотографию и поправляю очки, чтобы убедиться, что действительно вижу то, что вижу.

Саммер в лесу, на коленях, в одном лифчике, с палкой, торчащей прямо из ее влагалища. Ее тело и волосы перемазаны грязью, и это жарко, как в аду.

Всепоглощающий гнев вспыхивает во мне. Гнев, похоть, явная одержимость. Тьма заполняет каждую пору, и я едва успеваю взять себя в руки, когда Микаэль сжимается глубоко внутри. Он проникает в мою кожу, в мои кости, в мою личность. Мой член чуть не взрывается при виде нее.

Идеальная Саммер Лэндри, унижающая себя ради меня. Я всегда был одержим ее красотой, но это...? Я никогда не выкину этот образ из головы.

Он либо хочет разорвать ее в клочья, либо выебать из нее весь свет, я не могу сказать. Мы вдвоем поем в совершенной гармонии.

Ксандер толкает меня локтем.

— Что тебя так чертовски взволновало?

Звук его голоса возвращает меня к реальности, и все эмоции высасываются, как вакуум. Пока я еще в сознании, пока я все еще в себе, я достаю фотографию Кайли, которая истекает кровью на ней, и отправляю ее Саммер.

Это выглядит как свежая добыча, и я хочу, чтобы Саммер так думала.

Я ставлю свой бокал на стол и выскальзываю из комнаты, прежде чем Ксандер успевает спросить меня о чем-нибудь еще.

— Мне нужно проверить еще несколько работ, — легкомысленно говорю я ему, хотя едва могу сдержать волнение, спускаясь вниз.

Я не собираюсь преследовать ее по лесу... По крайней мере, пока.

САММЕР

— Ублюдок, — бормочу я, уставившись в свой телефон со смесью ужаса и неверия.

Нет никакой ошибки в том, на что я смотрю. Я знала, что у него была Кайли — и теперь он использует ее как возможность приманивать и провоцировать меня. Но вот она, изорванная в клочья, её кровь повсюду. Кажется, мои кости вот-вот треснут под тяжестью этого изображения. Теперь у меня есть доказательство его безумия, даже если я не верил в него раньше.

Она так похожа на меня на этой фотографии. Ее лицо покрыто грязью и пятнами крови, и я не могу удержаться, чтобы не проследить за четким порезом на ее руке, из которого сочатся багровые полосы. Мои пальцы скользят по шраму на верхней части бедра, болезненному напоминанию о его прикосновениях в таком интимном месте. Он столько мне обещал, лишь чтобы оставить меня жаждать большего.

У нее нет ни метки, ни демонических притязаний на него, но он все равно убил ее.

Влажная земля вдавливается в кожу, пока я лежу под скрюченными ветвями деревьев-скелетов, а ледяной ветер свистит в их голых сучьях. Парк — популярное место для бегунов, и я часто вижу людей, выгуливающих своих собак, или даже пары, отправляющиеся на ночное свидание. Одетая почти во что попало, я излучаю отчаяние, а не жажду крови, оказавшись в положении, которое крайне унизительно и уязвимо, когда любой может пройти мимо и увидеть меня.

Рвотный позыв подкатывает к горлу, колени подкашиваются, и я оседаю на землю под тяжестью шока. Я пытаюсь осознать, что только что произошло, и почему я это сделала.

Ничего. Я ничего не чувствую, но меня должен был захлестнуть вихрь эмоций — ужас, гнев, печаль. Я должна испытывать угрызения совести перед девушкой, которая только что рассталась с жизнью из-за какой-то извращенной игры, в которую мы с ним впутались. Вместо этого нет ничего, кроме зияющего отчаяния.

Очевидно, я не в своем уме или теряю его фрагменты. Как будто он крадет каждую частичку меня, кусочек за кусочком, час за часом.

Наконец, я натягиваю на себя плащ, как раз в тот момент, когда по мне слегка барабанит дождь, и заливаюсь смехом.

Возможно, я дочь серийного убийцы, и меня так заводит мысль о том, что преследующий меня парень — его убийца-подражатель, что я готова закричать. У меня так много вопросов — о себе, о моем отце, о нем. О том, почему он лжет о своем имени.

Мимо проходят несколько человек, их взгляды задерживаются на мне, когда я спешу мимо, опустив голову, с пересохшим ртом. Я рада, что их не было здесь две минуты назад, когда я пыталась стать его сексуальным темным архангелом, распиная себя самым отвратительным образом. Теперь я просто выгляжу как сумасшедшая беловолосая девчонка в плаще с чрезвычайно набухшей киской.

Одинокая массивная туча расходится, открывая полную луну, которая бросает потусторонний свет сквозь деревья, пока шторм продолжается. Мое сердце такое же ледяное, как морозный воздух, и я, наконец, понимаю очарование этого города и то, как глубоко он может вонзить в тебя свои когти, если ты позволишь ему.

Так погибли все остальные, кто пропал без вести в этом месте? Они пожертвовали собой ради Ордена?

Я не так уж далеко от дома, так что мне не требуется много времени, чтобы поспешить домой по скользкому тротуару. Я открываю дверь, и, к счастью, Дэни и Мисти в своих комнатах и не видят меня голой под этим пальто.

Я быстро принимаю душ, чтобы смыть с себя грязь, и, добравшись до своей комнаты наверху, закрываю жалюзи. Я надеваю большой свитер, чтобы не замерзнуть. Потом я сворачиваюсь калачиком в постели и думаю о Кайли.

Он дразнил ее так же, как дразнит меня? Неужели он проводил с ней ночи, разговаривая по телефону, помогая с домашним заданием и рассказывая, какая она великолепная?

Прикасалась ли она к себе ради него? Прикасался ли он к ней?

Мой желудок горит, а челюсти сжимаются от всех этих вопросов без ответов. Жжение пронизывает мое тело почти до каждой косточки, как будто моя кожа охвачена огнем. Я никогда не чувствовал себя более живой, чем в этот момент.

Телефон заливается звонком в моей руке, и на экране всплывает имя Тень. Окружающий мир замирает, когда я опускаю взгляд на экран. Я делаю глубокий вдох и принимаю вызов.

Настоящая смерть. Настоящая кровь. Есть настоящий убийца.

С трудом сглатывая, мне удается унять сердцебиение, и я провожу пальцем, чтобы ответить.

— Какого хрена тебе надо? — я огрызаюсь на него.

Я не могу притворяться, что не хочу его каждой частичкой своей души, и все же я так чертовски зла на него.

Его голос мрачен и расчетлив.

— Я хочу поговорить о твоей морали, детка, — отвечает он без колебаний. — Похоже, тебе ее не хватает.

Я мгновенно узнаю голос Линкольна, а не какую-то призрачную версию, обитающую в его сознании.

Я тяжело дышу. Один звонок — и я получу защиту всего кампуса. Я могла бы прикончить его, разрушить его карьеру еще до того, как она начнется, и сделать репортаж, о котором будут говорить следующие пятьдесят лет. Сейчас мое сердце выпрыгивает из груди. Я больше не хочу этого. Не могу поверить, что когда-то думала, что хочу.

Я думаю о мертвом теле Кайли, о том, что он убил ее, и борюсь с влагой, нарастающей у меня между ног.

— Ты убил ее, — шиплю я. — И ты хочешь поговорить со мной о гребаной морали?

Он вздыхает, его голос смягчается.

— Я хочу поговорить о твоей морали, Саммер, а не о своей. И хочешь верь, хочешь нет, но я пытаюсь защитить тебя.

Я сжимаю телефон так сильно, что костяшки пальцев белеют, а руки начинают дрожать.

— Что, черт возьми, это вообще значит? — мне удается прошептать. — Защитить меня от кого? От кого ты пытаешься защитить меня, Линкольн?

— Саммер... Мы можем поговорить о том, что ты чувствуешь прямо сейчас?

Требуется минута, чтобы мое бешено колотящееся сердце успокоилось. Он хочет обсудить мои эмоции или отсутствие тех, которые я должна испытывать?

— Что? — спрашиваю я его, вытирая нос тыльной стороной ладони.

Не может быть, чтобы он не слышал, как я плачу, и, должно быть, я кажусь ему жалкой.

Тем не менее, он, как всегда, терпелив, ему интересно, что я испытываю.

— Детка, расскажи мне о каждой эмоции, которую ты испытываешь. Ясно, что ты злишься и ревнуешь, но что еще ты чувствуешь? Я думаю, сейчас самое подходящее время для тебя поразмыслить. Какая самая первобытная эмоция внутри тебя?

Мое тело расслабляется — его голос умеет делать это. Никогда не бывает ни осуждения, ни насмешливого тона, ни стыда: просто спокойствие, хладнокровие и успокаивающая уверенность в том, что он здесь.

Он всегда был здесь.

Звук его голоса — это все: все, что мне нужно. Я задыхаюсь от своих слов, так много мыслей и чувств. Я отчаянно хочу, чтобы он был сейчас передо мной. Я хочу, чтобы он был внутри меня.

— Скажи мне, детка.

Я поджимаю ноги и провожу руками по интенсивной пульсации на внутренней стороне бедра. Прямо сейчас я довольна. Мое сердце трепещет, в животе покалывает, а колени слабеют. Я доверяю ему больше, чем следовало бы, потому что все логичное должно быть противоположно тому, что я чувствую.

Я стою на коленях перед этим человеком.

— Любовь, — шепчу я. — Думаю, я влюблена в тебя. Мне кажется, я влюблена в тебя с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать.

Он не отвечает, но я и не думала, что он ответит. Проходит мгновение, затем другое, и все, что я слышу, — это учащенное сердцебиение, ветер, усиливающийся снаружи, и темное присутствие зла на другом конце этого телефонного звонка.

— Я хочу тебя видеть, — говорю я ему. — Мне надоело все время просто разговаривать по телефону.

— Это не может произойти прямо сейчас, — спокойно говорит он.

— Почему?

— Думаю, ты понимаешь почему.

Нет. Я не понимаю почему. Ни в малейшей степени.

Я подношу руку ко рту, и на мгновение теряю способность дышать.

— Я сделаю все, чтобы увидеть тебя, — скольжу рукой к животу, хотя пальцы, сколько бы я ни давила, уже не могут унять боль. — Я позволю тебе делать со мной все, что ты захочешь, — выдыхаю я.

Долгая пауза, и я задаюсь вопросом, там ли он еще. Затем он говорит голосом, который я узнаю, но он мрачнее, резче и звучит как в моих ночных кошмарах:

— Скоро увидимся, красотка.

И с этими словами линия обрывается.

ЛИНКОЛЬН

Полдень понедельника, и я только что закончил свою третью встречу за день, и единственная причина, по которой я все еще здесь, — это то, что я жду Саммер. Несмотря на мои стратегии избегания, направленные на то, чтобы сохранить ей жизнь, прошлой ночью мои пальцы соскользнули, и эти два слова слетели с моих губ, как будто это были мои собственные мысли.

Красотка.

Я никогда не называл ее так, это примитивные, обрывочные мысли Микаэля. И все же в тот момент я был тем, кто это сказал.

Я хотел, чтобы она пришла ко мне в офис — здесь я все контролирую. Этот офис, эта профессия, жизнь, которую я сам построил за последние несколько лет, пока он спал, — все это не принадлежит ему. Здесь он отключен, и это единственное место, где я в безопасности, чтобы увидеть ее лично без шанса, что он выставит себя напоказ и убьет ее.

Я смотрю на свой экран, надеясь найти новости о ожидаемом возвращении Безликого, вызывающие ажиотаж.

Там ничего нет.

А это значит, что Саммер все еще сидит на компрометирующих доказательствах, которые я ей прислал. Не то чтобы это имело значение, даже если бы она сообщила об этом в полицию, поскольку начальник полиции — один из нас.

Даже если бы она побежала к ним, они не предприняли бы никаких действий. Он дал свою клятву, убил свою возлюбленную, и он скроет любые улики, чтобы защитить меня, но, что более важно, он будет защищать Орден до самой смерти.

Через несколько минут, когда я собираюсь уходить, мое сердце бешено колотится, когда Саммер входит в комнату, закрывая за собой дверь. Ее губы поджаты, а обтягивающий наряд не оставляет простора для воображения.

Микаэль кипит в моей крови, всплывая на поверхность при ее появлении. Его пыл остывает, когда я строго предупреждаю его не переходить границы дозволенного, особенно когда мои коллеги снаружи и доктор Гарсия дальше по коридору.

Мне следовало бы отгородиться от него, но мне становится все комфортнее от его присутствия в моей голове. Мне не хочется это признавать, но он делает меня более целостным. Приступы эмоциональных всплесков, которые он мне дарит, некоторые из которых я никогда по-настоящему не испытывал. И все же я все еще ощущаю какую-то чужеродную субстанцию, как будто некоторые из этих эмоций принадлежат кому-то другому, чему-то более сильному и гораздо более привлекательному.

Я откидываюсь на спинку стула и поднимаю глаза, чтобы встретиться с ней взглядом, поправляя очки, чтобы получше рассмотреть ее. Волна гнева Микаэля застилает мое периферийное зрение. Я сохраняю голос ровным и выгибаю брови, наслаждаясь электрическим током эмоций, проходящим через меня.

Мой язык скользит по губам.

— Привет, красотка, — не мои слова, не мой голос. Я себя не контролирую.

Она бросает на меня острый взгляд, и мое зрение затуманивается, как будто это из-за очков. Я снимаю их, и она становится воплощением совершенства. По причинам, которые я никогда не пойму, я слеп как летучая мышь, поэтому, когда я надеваю очки, я не думаю, что Микаэль может что-либо видеть на самом деле, его зрение искажено. Поэтому, когда я могу видеть без очков, я знаю, что не контролирую ситуацию.

Саммер стоит, скрестив руки на груди и поджав ярко-красные губы.

У меня сводит челюсть, когда меня захлестывают мрачные мысли, и я должен признать, что образы порезанной Саммер начинают меня возбуждать.

Эта энергия снова пульсирует. Этот растущий фрагмент, я осмелюсь теперь назвать расколом. Одного я еще не убил, и я не уверен, что хочу этого.

У меня есть теория по поводу этого фрагмента... Что, возможно, это снимает часть неудержимого гнева Микаэля. Что, возможно, раскол вызван гневом Микаэля, и я хочу посмотреть, что с ним произойдет.

Она покусывает нижнюю губу, накручивая прядь своих белых локонов. Мой взгляд перемещается на ее горло, когда она сглатывает, и я толкаю Микаэля вниз, в огненные ямы ада, которые являются внутренней работой моего разума, чтобы держать его на расстоянии.

Его первобытные инстинкты убийства настолько сильны, что это ошеломляет. Его постоянное возбуждение при мысли о крови…

Дикая тьма.

Рука Саммер тянется к горлу, видя мою реакцию на нее. Как будто она инстинктивно знает, что ждет прямо под моей кожей.

Я откидываюсь на спинку стула и изучаю ее реакцию. Учащенное дыхание, пульс на горле. Ее глаза сужаются, и все, о чем я могу думать, это вырезать их. Я полностью осознаю, что это не мои мысли.

Я несколько раз моргаю, когда перед глазами у меня снова все плывет, снова надеваю очки, и снова она ясна. Микаэль начинает кричать внутри. К счастью, он не может видеть ее с такой же четкостью, как я.

Саммер постукивает носком ботинка и хмурится, качая головой, как будто видит, как в моих глазах разыгрывается перетягивание каната. С маской покончено... и у меня больше нет причин прятаться.

— Саммер...

Осторожно произношу я и обхватываю руками затылок, наблюдая за ней. Точно так же, как я наблюдал за ней прошлой ночью.

Напряженность, которая ее окружает, приятна на вкус, как маленькая бомба, готовая взорваться. На моих губах появляется намек на улыбку, но я также не уверен, что она собирается делать в этот момент.

— Ты… — говорит она с ядом в голосе. — Лжец.

Я встаю и осторожно подхожу к ней, и она не вздрагивает. Ни единого признака того, что она напугана.

— И, о чем же я лгу, красотка? — я обращаюсь к ней именно так, зная, что это ее смутит.

Она наклоняет голову и приоткрывает свои идеальные губы, и я медленно сокращаю расстояние, между нами.

— Ты лжешь обо всем, — выдыхает она.

Я делаю шаг ближе, и она закрывает глаза.

Как я и подозревал, Саммер не рациональный человек. Она скрывает внутри себя тьму, которую я слишком хорошо понимаю... и это та сторона, которую я хочу увидеть.

Мысль о том, что я выберу другую жертву, ей не нравится. Она ненавидит себя за это и ненавидит то, как сильно хочет меня.

— Почему ты убил ее, а не меня? — спрашивает она сквозь стиснутые зубы.

Она задерживает дыхание, когда я подношу руку к ее уху, прижимая ее к двери. Это не страх, струящийся каскадом из ее глаз, когда я провожу рукой по изгибу ее талии и запираю дверь.

Она откидывает голову назад, когда я прижимаю другую руку к ее другому уху, удерживая ее в клетке.

— Ревность выглядит на тебе невероятно сексуально, детка.

Ее губы приоткрываются, когда я наклоняю голову, чтобы вдохнуть ее запах. От нее пахнет сиренью и летним ветром.

Ее глаза открываются, и теперь я вижу, насколько она расстроена. Замешательство душит ее, потому что ясно, что она должна сделать, но она не может этого сделать. Контроль разума, который мы имеем над ней, слишком силен. Ее тело не может сопротивляться нам, даже если ее мозг приказывает ей бежать.

— Я ненавижу тебя, — выдыхает она. — Я ненавижу то, что хочу тебя. Я ненавижу себя, когда я с тобой.

Я осторожно беру ее за прядь волос, и у нее перехватывает дыхание.

— Не лги, Саммер, — поддразниваю я, прижимаясь губами к ее шее, прижимаясь к ней носом. — Думаю, я тебе скорее нравлюсь.

Она качает головой.

— Я понятия не имею, кто ты такой.

Взрыв эмоций захлестывает меня, и пока я сохраняю контроль, границы между мной и ним стираются. Гнусные идеи овладевают моими мыслями: его воспоминания о том, как он наблюдал за ней в детстве, проникают в мой разум.

Я протягиваю руку и заправляю прядь волос ей за ухо.

— Это я, Саммер. Ты знаешь, кто я.

Я скольжу рукой к ее рубашке, вниз к выпуклости груди, оценивая биение ее сердца.

Она кладет свои руки поверх моих, останавливая меня, как будто это могло помешать мне получить то, что я хочу.

— Почему ты всем лжешь, Линкольн?

Я отстраняюсь, и ее глаза вспыхивают, она остро осознает, насколько близко она ко мне.

— Дай определение лжи. Мне любопытно, каково твое определение.

Она прищуривается, не отводя взгляда.

— Кто такой Микаэль? — шепчет она.

Мои губы изгибаются в усмешке, когда он проникает в меня. Хотя я наслаждаюсь некоторыми эмоциями, которые он вызывает, мне не нравится слышать его имя из ее уст. Я также не уверен, откуда она знает его имя. Возможно, она знает намного больше, чем я предполагаю.

Я держу руку на ее затылке и провожу пальцем по коже. Частички его все еще остаются внутри.

— Микаэль живет в моей голове, — рычу я. — А я — тонкое покрывало между тобой и смертью. Я — единственная причина, по которой Микаэль не убил тебя двадцать раз.

Наконец, она дрожит, и тихий писк срывается с ее губ.

— Мне не следовало приходить сюда, — говорит она, и ее рука нащупывает дверную ручку, как будто я действительно собираюсь позволить ей уйти.

Я наблюдаю, как подрагивает ее горло, когда она сглатывает. Ее тело двигается, и от нее исходит сладкий аромат. Запах ее страха, запах ее возбуждения.

Я прикусываю губу и держу руки по обе стороны от нее, прижимая ее к себе и переводя дыхание.

— Что ж, ты действительно пришла повидаться со мной, и я дал тебе все шансы в мире не делать этого.

Она тихая, как церковная мышка, и я опускаю взгляд, но чувствую, что она с любопытством наблюдает за мной.

— О чем ты хочешь меня спросить, Саммер? Это вертится у тебя на кончике языка, так что выкладывай.

Она ерзает подо мной.

— Сколько женщин ты убил?

Я пару раз моргаю и поправляю очки на носу.

— Совершенно ни скольких.

Правду. Я ответил на ее вопрос правдиво, потому что она задала неправильный вопрос.

У нее перехватывает дыхание, и она делает паузу, прежде чем спросить:

— Сколько женщин он убил?

Ну, это уже совсем другой вопрос.

Я делаю паузу, прежде чем сказать:

— Он психопат, Саммер. Ты действительно хочешь получить ответ на этот вопрос?

Я смотрю на нее сверху вниз, и мое зрение мерцает, как это бывает всякий раз, когда мы рядом с ней. Мы сливаемся в одно целое. Этот фрагмент кружится вокруг, как дикая банши, воздействуя на нас обоих способами, которые я даже не могу себе представить.

Она прижимает руку ко рту, и на глазах у нее выступают слезы, как будто она только сейчас осознает, кто я на самом деле.

— Ты хочешь убить меня прямо сейчас?

Я прихожу в себя, когда слышу, как сильно бьется ее сердце. Я подавляю горячий укол, охватывающий меня, когда сосредоточиваю свое внимание на ее губах. Я беру ее за руку, переплетаю ее пальцы со своими и перемещаю их к болезненной эрекции, возникшей у меня за последние две минуты.

Она ахает, и я шепчу ей на ухо:

— Ты чувствуешь это? — ее нежные пальцы касаются моей эрекции. — Ты понимаешь, насколько сильно я не хочу тебя убивать?

Она приоткрывает губы и тяжело дышит. Я наклоняюсь и целую ее. Я улыбаюсь ей в губы, когда она кладет руки мне на затылок и притягивает меня к себе. Саммер Лэндри официально является самой очаровательной девушкой, которую я когда-либо встречал.

У нее есть эмоции — очевидно, их много, — просто не те, которые можно было бы ожидать, будучи мишенью для кого-то вроде меня.

Она тихо стонет, когда я обхватываю ладонью одну из ее грудей, и прислоняется к стене, упираясь в меня коленом, как маленькая дразнилка, которой она и является. Теперь ее сердцебиение учащается, она знает, что не может устоять передо мной.

На вкус она такая же восхитительная, как и выглядит, и меня так и подмывает сорвать с нее одежду и трахнуть ее прямо здесь, и меня ничто не остановит.

Конечно, никаких моральных ориентиров.

Я хватаю ее за задницу и поднимаю, перенося на свой стол и поворачивая под углом, чтобы получить лучшее сцепление между нашими телами. Я продолжаю целовать ее, и он начинает овладевать мной, но я отстраняю его, желая каждую секунду этого для себя.

Внутри меня бушует ожесточенная битва наших психик, каждый борется за доминирование, находясь в близости с ней. Я могу заглушить его, столкнуть вниз и вытянуть из своих вен, но это отнимает у меня каждую унцию энергии.

Я убираю ее волосы с лица и целую в шею цвета слоновой кости.

— Ты знаешь, как долго я ждал, чтобы сделать это?

Ее грудь так быстро поднимается и опускается.

Я наклоняюсь и расстегиваю пряжку своего ремня. Не отрывая наших губ друг от друга, я хватаю свой член, располагаясь между ее ног. Из-за двери моего кабинета доносятся голоса, затем тихий стук, который я игнорирую.

Огонь горит внутри меня, заставляя мои кулаки сжиматься. Единственное, что у меня на уме, — это желание установить с ней физическую связь. Мои пальцы касаются подола ее платья, и ее рука инстинктивно тянется к моей.

Меня охватывает ярость. Это мои эмоции, не его. Это та самая чужеродная сущность, которую я ощущал... За исключением, возможно, того, что она вовсе не чужая.

Это мои... мои всплывающие чувства.

Я сжимаю ее бедра.

— Линкольн.

Ей удается оторваться от моих губ достаточно надолго, чтобы перевести дыхание.

— Пожалуйста, остановись.

Я поворачиваю голову и оцениваю ее глаза — идеальное сочетание страха и желания.

— Я не хочу останавливаться, — говорю я, затаив дыхание.

Я просовываю руку ей под платье, и она раздвигает бедра, давая мне доступ к себе. Я касаюсь губами ее, желая эту идеальную киску.

— Кто ты? — наконец шепчет она между нашими отчаянными поцелуями. — Ты должен объясниться, Линкольн.

Я так чертовски изголодался по ней, что изнасиловал бы ее своими глазами, если бы она посмотрела на меня, но она опускает взгляд на свои ноги, пока поднимает их вверх и вниз по моей ноге, чтобы отвлечься. Это умно с ее стороны: мое зрение начинает расплываться, смещаться, трансформироваться... Подергиваться.

Я делаю глубокий вдох и проглатываю эти хаотичные желания. Я сильнее этого: Я сильнее его.

— Я понимаю, что у тебя есть вопросы, и, когда у меня будет желание, я дам тебе ответы. А пока тебе придется поверить, что я не хочу причинить тебе боль.

Ее глаза, наконец, поднимаются к моим, и ее зрачки расширяются.

— Доверять тебе? — шипит она. — Ты убил девушку. Ты убийца, и меня вообще не должно здесь быть.

Я одариваю ее ненормальной улыбкой и обхватываю ладонью ее щеку.

— Не притворяйся, что тебе небезразличен кто-то еще, кроме нас с тобой, детка. Если бы ты это сделала, ты бы не раздвигала передо мной свои идеальные ножки прямо сейчас, не так ли?

— Я больше не буду раздвигать для тебя ноги, — говорит она, сжимая кулаки. — Я уже сказала тебе остановиться.

Я отступаю назад и делаю спокойный, глубокий вдох.

— Я не уверен, поймешь ли ты, что прямо сейчас не можешь себя контролировать. Я владею твоим разумом, Саммер Лэндри. Когда я попрошу тебя раздвинуть ноги, ты раздвинешь свои гребаные ноги.

Она быстро вздыхает, слегка отстраняется, затем берет себя в руки. Держась за стол, она тихо ругается.

— Я закричу. Я сообщу всем в этом здании, что ты делаешь.

Я наклоняюсь к ее уху и шепчу, как делал много раз раньше:

— Сделай это. Саммер... кричи прямо сейчас. Если ты это сделаешь, я выпущу его на волю. И разве не ты прошлой ночью признавалась мне в своей любви? Разве не ты говорила, что сделаешь для меня что угодно?

Ее лицо искажается, как будто ей больно это делать, но она откидывается назад и поднимает платье чуть выше бедер, широко расставляя свои великолепные ноги.

Что-то внутри меня обрывается.

Доля секунды истинного удовлетворения захлестывает меня, когда я смотрю на нее, распростертую навзничь. Он был не единственным, кто шептал ей во сне в те ночи, когда мы прокрадывались к ней в комнату.

Я тоже там был.

У меня была цель увидеть, возможно ли иметь полный контроль над чьим-либо разумом.

По-видимому, это возможно...

Я запускаю пальцы в кружево ее трусиков, стягиваю их так, что они обвиваются вокруг ее бедра, и засовываю в нее два пальца. Ее глаза расширяются, но она стонет, выгибая спину.

Медленно, очень медленно, я впускаю Микаэля обратно. Его слияние — последний штрих, который мне нужен, как будто я действительно могу что-то сделать. Чистая сила гудит во мне. Это новое ощущение чувствовать все.

— Просто расслабься, детка, — я дышу ей в рот, и на мгновение наш воздух переплетается.

Она напрягается, но я прижимаю большой палец к ее клитору, что успокаивает ее. Я растираю большим пальцем круговые движения, но она уже блестит.

Микаэль увядает внутри меня, переживая свой психотический срыв, потому что я все еще контролирую ситуацию. Его эмоциональная истерика давит на все кнопки.

Его голос эхом отдается вокруг меня. Обрывочные и наполовину сформированные мысли.

— Такая хорошенькая.

— Моя.

— Моя.

— Моя.

Я провожу несколько секунд, любуясь разрезом, который сделал ей Микаэль. Он сделал это с такой точностью, с такой любовью.

— На что это похоже? — спрашиваю ее.

Она выгибает спину и стонет.

— На что это похоже?

Она едва может говорить, ее тело сотрясается.

— Удовольствие, которое я доставляю тебе прямо сейчас. Оно обжигает?

Ее вишневые губы приоткрываются, и полный страх излучается из ее глаз. Парадокс между ее мозгом и телом, жгучее желание, вызванное тотальной манипуляцией.

У нее не должно быть ко мне чувств — все, что связано со мной и Саммер, неправильно, и именно это делает данное событие таким особенным.

— Сейчас я тебя трахну, — шепчу я, и она кивает, зная, что не может сопротивляться.

Бороться с этим больно.

Ее киска уже влажная к тому времени, как я нажимаю на нее, и она такая же потрясающая, как я и ожидал.

Воспоминания Микаэля о том, как он трахал ее много лет назад, нахлынули на меня, как будто они были моими собственными. Его щупальца хватают меня, они тянут и защелкиваются так сильно, что мой мир медленно сжимается, и все плывет. Все размягчается. Все становится черным.

Я совершенно теряюсь внутри нее. Я трахаю ее так сильно, так глубоко на своем столе. Я не могу подойти к ней достаточно близко.

— Линкольн, — бормочет она, обвивая меня руками, и ее губы прокладывают дорожку вдоль моей шеи.

Ее голос выдергивает меня из краткого забытья, возвращая к реальности и контролю.

— Линкольн... черт, — стонет она.

Я не сдерживаюсь и жестко трахаю ее прямо на своем столе. Я мог бы заниматься с ней сексом часами, и этого все равно было бы недостаточно. Ее ноги обвиваются вокруг меня, прижимая колени к моему торсу. Она также пытается ослабить какое-то неописуемое давление, пока я толкаю ее, и как раз в тот момент, когда я собираюсь кончить, мрачный смех поглощает мою душу, отражаясь от стен.

Черт возьми… Я не позволю ему овладеть ею. Я сжимаю руки по обе стороны от нее, но не могу остановить это.

Я уже ушел.

МИКАЭЛЬ

Моя прелестная девочка...

Мое тело сотрясается, и как только я полностью прихожу в себя, вырываюсь, прежде чем полностью извергнуться на нее. Освобождение было бы абсолютным блаженством после столь долгого пребывания в темноте, но я хочу насладиться этим.

Моя кожа снова принадлежит мне. Каждый нерв покалывает: каждое движение и эмоция принадлежат мне и только мне. По крайней мере, на данный момент я вырубил его. Он может быть сильнее, когда находится в своей стихии, со своими книгами, модными словами и теориями. Но с Саммер он никогда не будет сильнее меня.

Саммер моя.

Она дрожит подо мной, и мой член сразу же снова становится твердым. Я продолжаю трахать ее на его роскошном столе, желая испачкать каждый квадратный дюйм его. Я скольжу внутрь и наружу, и это ощущение — единственное, что поддерживало меня в здравом уме во время моего безмолвного существования.

Если возможно, это лучше, чем было два года назад: ее киска напряжена, как будто она ждала меня.

Единственная причина, по которой мне удавалось сдерживать свой гнев, — это то, в какой эйфории она пребывает. Это помешало мне дотянуться до ножниц, удобно лежащих всего в трех дюймах от моих пальцев, и использовать их, чтобы вырезать красивое лицо, которое я так чертовски сильно ненавижу.

— Линко...

Я засовываю пальцы ей в рот, прежде чем она успевает закончить произносить его имя.

— Заткнись на хрен, красотка.

Она давится ими, и я провожу ими по ее губам, и ее щеки краснеют, когда возбуждение расцветает по всему телу. Я держу руку у нее на губах, пока трахаю ее — на этот раз я контролирую ситуацию. Я ненавижу, насколько она открыта для приглашения другого мужчины в свой мир. Даже если технически этот другой мужчина — я.

Я срываю эти ужасные очки, чтобы увидеть ее. Я хочу смотреть, как ее киска сжимается вокруг моего члена.

Ее шея блестит от пота, поэтому я обхватываю ее руками и целую в шею, в щеку, а затем беру ее губы в свой рот. Она достаточно умна, чтобы издавать писклявые звуки только тогда, когда мой член попадает ей в нужное место.

— Вот так, красотка, — бормочу я и прячу голову у нее на шее.

Я не могу дышать. Все в ней опьяняет.

— Я хочу, чтобы ты закрыла глаза и притворилась мертвой.

Она зажмуривает глаза, затем расслабляет свое тело, и я продолжаю трахать ее медленно, методично, наслаждаясь каждой секундой ее мягкого тела и девчачьего запаха подо мной. Зная, что она принадлежит мне, даже если она выкрикивает имя Линкольна.

Я отрываю свои губы от ее губ и смотрю на нее сверху вниз, и ее лицо искажается.

— Линкольна сейчас нет дома, — шепчу я, разъясняя ей ситуацию. — Ты можешь называть меня Микаэлем.

Ее глаза расширяются, и из них исходит неподдельный страх. Я углубляю поцелуй, прежде чем она успевает закричать, и перемещаю руку к ее горлу, обхватывая каждым пальцем и оценивая, какая нежная у нее шея. Я позабочусь о том, чтобы она никогда не забыла мой запах или вкус моих губ на своих.

Я останавливаюсь, потому что хочу посмотреть в ее красивые глаза, пока жизнь медленно покидает их. Может быть, если она будет хорошей девочкой, я пущу ей кровь первой.

Ее губы приоткрываются, и она тихо выдыхает. Я сжимаю ее горло, и ее тело расслабляется, словно ожидая, что я выполню свои сладкие обещания. Я засовываю в нее свой член, и ее киска напрягается и пульсирует, поэтому я снова сжимаю ее горло. Ее бедра почти отрывают мой член.

Раздается стук в дверь.

— Линкольн, ты здесь? У тебя сейчас встреча с доктором Гарсией. Уже четыре часа дня, — кричит его секретарша из-за двери, и мне требуется каждая капля силы воли, чтобы не прибить ее за то, что она прервала этот момент.

Я вскидываю голову и выпускаю Саммер из своей мертвой хватки. Я почти ожидаю, что его знакомая сущность снова хлынет в мой разум — рациональную часть моего мозга.

Я смотрю на часы на стене.

— Скажи ей, что я буду в ее кабинете через пять минут.

Талия Гарсия. Мой любимый гребаный доктор. Она может подождать, пока я, блядь, не закончу.

— Эм... Она уже здесь, мистер Кеннеди.

Внутри меня все сжимается от осознания того, что я буду сексуально неудовлетворен до конца дня, если не до конца своей жизни. Доктор Гарсия, насколько я помню, не любит, когда люди опаздывают. Но раньше она приносила мне красивые вещи и позволяла мне рвать их на части, так что я прощаю ее.

Я смотрю вниз на Саммер, которая наблюдает за мной. На ее лице появляется приятный румянец. Я целую ее в макушку.

— Одевайся, — требую я.

Дергается дверная ручка, затем раздается строгий стук.

— Линкольн, у меня встреча с деканом через двадцать минут. Лучше бы у тебя была веская причина запереть эту дверь.

Дверная ручка начинает поворачиваться. У Талии есть ключ — конечно, у нее есть ключ. Она — ключ ко всему этому.

Я спрыгиваю со стола и ухожу от Саммер. Она входит, и ее взгляд скользит к Саммер, которая устроилась в кресле, в то время как я небрежно наклоняюсь рядом с ней, как будто мы просто разговариваем.

Входит доктор Гарсия, одетая в приталенный красный костюм, и наклоняет голову, глядя на Саммер, затем переводит взгляд с одного на другого, словно узнавая ее.

Когда Саммер встает, ее глаза мерцают, когда она проходит мимо меня.

— Спасибо тебе, Линкольн, — говорит она. — Я ценю отзывы о моем эссе.

Ложь, извергаемая ею, естественна. Я всегда знал, что моя красотка лгунья.

Она мило улыбается Талии, которая мило улыбается в ответ, хотя, кажется, румянец на щеках Саммер задерживается.

Саммер тянется пожать ей руку, не обращая внимания на отметины у себя на шее.

— Приятно официально познакомиться с вами, доктор Гарсия. Я много слышала о вас. Мне действительно нравятся ваши занятия.

Глаза Талии вспыхивают. Ее взгляд прикован к ярким белым волосам Саммер, воспоминания о давно минувших днях мелькают в ее ярких итальянских глазах.

— Ах, Саммер Лэндри. Я все думала, когда же я буду иметь удовольствие познакомиться с тобой.

Доктор Гарсия задерживает её руку в своей дольше, чем допускают приличия. Её сознание лихорадочно работает: перед ней дочь её главного сокровища и внучка бывших любовников.

— Я очень сожалею о твоем отце.

Саммер отдергивает руку, как будто кожа доктора Гарсии горит.

— Прошу прощения, но мне действительно нужно бежать.

Она поворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом, и в ответ я дерзко улыбаюсь ей, пока она пожирает меня глазами.

Скрестив руки на груди, я все еще привыкаю к этому великолепному телу, о котором Линкольн позаботился ради меня.

— Скоро увидимся, Саммер. Не убегай от меня, когда я увижу тебя в следующий раз.

Она слегка облизывает губы и улыбается в ответ.

— Скоро увидимся, Линкольн, — повторяет она, выходя за дверь.

Она не убегает: она идет уверенной походкой.

Талия провожает взглядом Саммер, когда та исчезает в тени коридора, и ее лицо бледнеет, как будто она увидела привидение. Во многих отношениях так и есть.

Талия приподнимает брови, глядя на меня. Ее темный макияж подчеркивает веки, а волосы собраны сзади. Он остается глянцево-черным, за исключением единственной серой полосы спереди.

— Это не то, что ты думаешь, — заявляю я, прежде чем она успевает начать читать мне нотацию.

Она все время читала мне нотации, и я ненавидел это.

Это именно то, на что похоже, и Линкольн медленно приходит в сознание. У меня мало времени, прежде чем он вернет себе контроль.

— Боже мой, — говорит она, не отрывая взгляда от темного коридора за дверью. — Эта девушка — точная копия своей бабушки. Ее красота просто...

Она делает паузу, ее глаза размышляют о том, что было когда-то, сосредотачиваясь на женщине, которая в одиночку погрузила этот город во тьму.

Бабушка Саммер — та самая, что породила Безликого, которого мы знаем и любим.

Внимание Талии теперь полностью приковано ко мне.

— Это должно тебя радовать. Она очень хорошенькая. Наш темный любит хорошеньких. Он будет благосклонен к тебе.

Мое горло сжимается, и ее внимание переключается на вену, пульсирующую у меня на шее. Ее голова дергается.

— Линкольн, будь осторожен рядом с ней. Избегай вызывать подозрения перед церемонией. Я неустанно работала над тем, чтобы сохранить нашу группу в тайне. Ты осознаешь важность того, во что ты вовлечен, и свою роль в этом. Скоро все будет твоим, но наберись терпения.

Одно плавное движение, и я мог бы убить ее. Сломав ее нежную шею, я бы избавился от одного человека, о котором стоило бы беспокоиться. Буйствовать кажется гораздо проще, чем прятаться в собственной шкуре.

Я предпочитаю молчание, опасаясь, что если заговорю, то не смогу себя контролировать.

Ползучий ужас охватывает доктора Гарсию, когда она смотрит в глаза чудовищу — тому, кто, как она считала, исчез навсегда. Ее глубокие карие глаза, которые раньше ставили мужчин на колени, теперь смотрят на меня с оттенком жалости.

Наконец-то приходит осознание.

— Микаэль… — выдыхает она. — Это действительно ты?

Я скрещиваю руки на груди, на моем лице появляется кривая улыбка.

— Здравствуйте, доктор.

Я ее пациент. Хрупкий, смуглый и неуравновешенный пациент, а также ее приемный сын. Сын, от которого она отказалась и которого не смогла исправить.

Прозрачность приятная.

В ее глазах читается легкий ужас, хрупкая рука дрожит, а глаза расширяются, как перед смертью. Шелковистая чернота такая безмятежная, что я начинаю завидовать. Она бросает взгляд на дверь и голоса, доносящиеся из-за нее.

— Микаэль, — выдыхает она. — Еще один шаг, и я позабочусь о том, чтобы все в этом офисе знали, что ты собираешься сделать. Ты проведешь остаток своей жалкой жизни в сумасшедшем доме. Я отправлю тебя обратно в ту белую комнату.

Я опускаю взгляд, поднимаю руки к затылку, оставаясь совершенно неподвижным и удобно устроившийся в своем кресле.

Она знает мой стиль. Я наблюдаю, жду, а затем набрасываюсь, прежде чем они успевают моргнуть.

— Вы понятия не имеете, каковы мои планы, доктор, — сардонически говорю я.

Она отрывисто смеется.

— Я могу догадаться, мальчик, — теперь любой страх растаял, оставив ее холодную и жестокую внешность. — Ты помнишь, как в детстве тебя пугала эта белая комната?

Она всегда угрожала мне белой комнатой. Что я буду вести бесцветное существование, если буду плохо себя вести на людях. Так или иначе, я там оказался.

Я начал отождествлять белое со злом... И когда я впервые увидел Саммер и ее белые волосы, я был зациклен на этом. Это одна из причин, по которой я однажды, очень скоро, убью ее. По этой же причине я одержим ею.

Доктор Гарсия осторожно садится передо мной, в нескольких дюймах от того места, где мы с Саммер только что трахались.

Она достает свой блокнот.

— Когда мы разговаривали в последний раз, ты угрожал выцарапать мне глаза, — говорит она как ни в чем не бывало. — Ты все еще хочешь это сделать?

Я смеюсь, когда это воспоминание живо всплывает в моей голове. Я сказал это ей после того, как убил свою последнюю жертву. Если бы не Линкольн, она была бы мертва. На самом деле, если бы не Линкольн, многие люди были бы мертвы.

Я встаю со стула и обхожу ее, захлопывая и запирая дверь, прежде чем подойти к краю стола и откинуться на спинку рядом с ней.

— Да, доктор, — говорю я, выгнув брови. — Я бы все еще очень хотел вырезать вам глаза.

Когда она впервые открыла для себя Линкольна, она использовала свою силу и манипуляции, чтобы привлечь его внимание. Когда она обнаружила уровень его гениальности, она влюбилась в него. Она решила, что я больше не имею значения.

Она делает шаг ко мне, и знакомый аромат её дизайнерских духов окутывает меня. Должно быть, она нанесла их на ямочку между ключицами прямо перед встречей.

Я стою неподвижно, как статуя, когда она поднимается на цыпочки и проводит пальцами по моей скуле.

— Микаэль… — шепчет она с благоговением. — Я не могу поверить, что это действительно ты. Это просто замечательно: я думала, ты ушел навсегда.

Она лжет. Я чувствую вкус ее страха, вижу, как он светится в ее хитрых глазах. Жар прокатывается по всему моему телу, когда я представляю, как убиваю на нее, как и обещал себе.

Мой взгляд скользит к ножницам на столе Линкольна. Идеальный инструмент для вырезания радужки.

Я снова кладу руки на стол.

— Не волнуйтесь, доктор Гарсия, на самом деле я никогда не уходил.

Она делает осторожный шаг назад, но окидывает взглядом мое тело. Она наблюдает за мной стоически, как и подобает стражу Порядка.

— Это ты отметил Саммер, не так ли? — спрашивает она. — На церемонии был ты, а не Линкольн.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

— У меня было полное право быть там. Она была моей матерью, а не его. Он не имеет никакого отношения к Ордену. Это мое право по рождению, и это то, за что она умерла.

Она машет рукой и глубоко вздыхает.

— Может быть, и так, но ты не можешь оставаться под контролем, Микаэль. Мы уже проходили через это: ты не можешь себя контролировать. Ты убьешь снова, и ты будешь продолжать убивать до самой смерти. Та пропавшая девушка… Ты забрал ее, не так ли?

Я умиляюсь, глядя на нее.

— Вы ничего не знаете обо мне, доктор Гарсия.

Она качает головой.

— Ты мрачный и встревоженный. Ты называешь меня доктором Гарсия, только когда расстроен.

— Мне очень жаль, Талия. Так лучше? Или мама?

Она стряхивает пылинку со своего красного пиджака, полностью успокоенная теперь, когда верит, что я не убью ее при таком количестве свидетелей прямо за дверью.

Она делает глубокий вдох.

— Ни один ребенок не должен быть свидетелем того, что ты видел. Ты не должен был этого видеть. Твоя мать была избрана для более великой цели. Ее душа обрела покой: она с Ним. Тебе нужно успокоиться.

Рычание срывается с моих губ, и она отшатывается.

— Я вернулся не для того, чтобы говорить о своей матери.

Ее глаза сужаются.

— Так почему ты вернулся? Почему ты здесь, Микаэль?

Я нежно касаюсь своих губ. Ее аромат сохраняется. Мою кожу покалывает с того краткого момента, когда я контролировал ситуацию, когда я снова стал хозяином своего тела.

— Я хочу Саммер. Она моя, и именно ее я хочу убить.

Я не могу лгать. Она — единственная причина, по которой я не отпустил себя полностью.

Месть, любовь, ненависть, одержимость.

Я больше не знаю, кто есть кто. Она определяет мою реальность. Никто другой в этом мире не имеет такого значения, как она.

Талия моргает и несколько секунд тупо смотрит на меня. Она не знает, что мы сделали. Ночные визиты, годы манипулирования Линкольном ее разумом и моя одержимость ею — все это ей неизвестно. Она совсем не знает своего лучшего ученика, своего сына.

— Тогда ты получишь ее, — говорит она. — Но только когда придет время. Но ни при каких обстоятельствах ты пока не должен убивать ее. Ты понимаешь? Этот кампус не может иметь дела с еще одним Безликим. Я не позволю тебе быть таким, как Кевин. Я скорее разорву твою душу на части, чем позволю разрушить то, что я защищала с детства. И тебе не понравятся новые методы, которые я использую для контроля над своими пациентами.

У меня сводит челюсть, и я улыбаюсь.

— Слишком поздно, Талия. Я уже — Он. Ты сделала меня Им, когда прислала мне тех хорошеньких девочек.

Она ответственна за это. Она меня вынудила. Она искушала меня приманкой, проверяя мою решимость. Я понятия не имею, откуда она их взяла. Все блондинки и все хорошенькие. Все они были похожи на мою мать. Она создала обстоятельства и поместила их в лабиринт, где мышь охотилась только за приманкой.

Я был так молод, что едва помню подробности. Просто это удовлетворило мою потребность.

Я старался этого не делать. Каждый раз, когда я видел их связанными на своей кровати, я сворачивался калачиком как можно дальше от них. Через несколько мгновений она включала музыку, и я отключался. Когда я приходил в себя, доктор Гарсия что-то писала в блокноте, на ее губах играла улыбка, как будто я был ее маленьким домашним любимцем. Они были мертвы — на самом деле, даже больше, чем мертвы: они были похожи на тертый сыр.

Потом она заставляла меня убирать беспорядок.

Мне было тринадцать, когда я убил в первый раз.

Она подходит ко мне и прижимается губами к моему лбу.

— Не думай, что я не позволю, чтобы тебя посадили. Я люблю тебя, Микаэль, как своего сына, но это к лучшему.

Она лезет в свою сумку, достает лист бумаги и что-то пишет на нем, затем кладет его на стол.

— Скажи Линкольну, если он меня слышит, чтобы он принял это лекарство. Верни его и верни себя в свою клетку. Ему скоро нужно защищать диссертацию.

Она вздыхает, когда мои пальцы сжимают бумагу. Ее глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими.

— Ты создал Линкольна не просто так. Он на пороге величия, и с ним мир становится лучше. Все, что ты делаешь, это создаешь хаос: из-за тебя его отправят в сумасшедший дом. Ты нездоров, Микаэль. Ты не знаешь, как должным образом функционировать в обществе.

Я восхищаюсь ею. Лицемерие всего, чем она является и за что выступает. Лицемерие мира, в котором мы живем... Мира, который я никогда не пойму.

Я хмурю брови.

— Я думал, тебе нравится хаос, Талия Гарсия. Страж порядка.

Она проводит рукой по линии моих волос, как делала, чтобы успокоить меня в детстве.

Ее пациент.

Так же, как это делала моя мать.

— Просветление обретается в вечном танце порядка и беспорядка, контроля и освобождения. Тебя нужно контролировать, Микаэль. Мир еще не готов к тебе.

Я не уверен, когда это произошло, но ножницы теперь в моей руке и прижаты к ее шее. Я играю лезвием и встречаюсь с ней взглядом.

— Ты должна была сделать меня лучше, — говорю я, когда в глазах появляется тусклость. — Ты не сделала меня лучше, доктор.

Вместо этого она безжалостно вбивала слепую ненависть в каждый уголок моего сознания. Каждый день запечатлевала свое священное писание в моем черепе, как будто она высекала свою темную эмблему в моей душе.

Ненавидеть. Убивать. Ненавидеть. Убивать.

Я был ребенком, когда ее приставили ко мне. Осиротевший, одинокий и травмированный, а теперь она хочет загнать меня в угол?

Она знала, кто я. Она была там, когда это произошло. Это она нашла меня и позаботилась о том, чтобы ее назначили к моему делу.

Она протягивает свои руки и обхватывает мое лицо. Хотя они всегда были мягкими, как прикосновение матери. И я полагаю, что она самое близкое мне существо в качестве матери. Но я не сияющий свет в ее мире.

Линкольн был и всегда будет ее любимцем.

— Оглянись вокруг. Посмотри, какую жизнь он создал для вас. Просто расслабься, наблюдай и наслаждайте этим. Это все и твое тоже. Испытай то, что он делает, без помех. Трахни эту девчонку до беспамятства, мне все равно. Получить второй такой шанс — это подарок. Тебе действительно повезло.

Я ударяю кулаком по столу, когда она отворачивается и направляется к двери.

— Он даже не чувствует, — выплевываю я в ее сторону, и она замолкает. — Он ненастоящий, ты, тупая сука. Он оболочка, которую я создал.

Она лишь наполовину поворачивает голову.

— Для твоего же блага держись подальше от девушки до церемонии. Она принадлежит Ему, а не какой-то недоразвитой сироте.

Я издаю рычание.

Она поднимает подбородок.

— Ты доставишь ее тело в ночь церемонии, и на этом все закончится. Не связывайся со мной, Микаэль.

Она исчезает в той же темноте, что и Саммер, щелкая каблуками, направляясь в башню в которой прячется.

Я сглатываю подступающую к горлу желчь. Каждая частичка меня хочет последовать за ней, связать ее, съесть и выплюнуть. Я закрываю глаза, когда голос Линкольна возвращает меня к здравому смыслу, и я отпускаю свои щиты, не давая ему войти.

Это начинается с легкого звона в моем ухе. Я не сопротивляюсь ему. Я избавляюсь от постоянного перетягивания каната и психотического увядания, к которому он привык.

Я сильный. Он знает, что я сильный.

Так что вопрос в том, что, черт возьми, он собирается с этим делать?

— Нам нужно поговорить, Микаэль, — мысленно произносит он.

Я смотрю на свое отражение в окне, на Линкольна, смотрящего на меня в ответ. Я хватаю очки и надеваю их обратно на лицо, пока мое зрение затуманивается, а его становится четким.

— По поводу чего?

Я улыбаюсь, зная, почему он злится. Я воспользовался его лучшим моментом, как раз в тот момент, когда он собирался кончить.

— Насчет Саммер.

Я выстреливаю эмоцией прямо ему в позвоночник, растворяясь в бездне. Позволяю ему хоть раз почувствовать то, что чувствую я, — худшую эмоцию в человеческом сознании.

Ревность.

САММЕР

Я весь последний час была погружена в свой учебник, лишь изредка ощущая прохладный ветерок, обдувающий мою щеку. Пять дней слились в один с момента моего последнего общения с ним. Сейчас пятница.

Я трахнулась с Линкольном, или Микаэля, или кого там еще в понедельник. На этой неделе я видела Линкольна в классе только один раз, в среду, и он проигнорировал меня. Тишина оглушает.

Я хватаю телефон и просматриваю последнюю серию сообщений с Линкольном. Прошло пять дней с тех пор, как мы разговаривали. Я почти не сплю, едва функционирую. Я не сплю до трех часов ночи, пытаясь заглушить все остальные мысли, с которыми мне следовало бы примириться, или тот факт, что я падаю в темную яму.

Хотя я не уверена, что сильные эмоции, которые я испытываю, — это любовь.

Это те же самые коварные мысли, которые приходят мне в голову по поводу того, что я получаю удовольствие от того, что меня убивают. Он внедряет эти идеи в мой разум, контролирует меня изнутри, и я ничего не могу сделать, чтобы остановить это. Линкольн умен, признанный гений, но это за пределами всего, что я когда-либо могла себе представить.

Сегодня я задержалась в кампусе допоздна, чтобы просто подышать и избежать встречи с Дэни, которая чувствует, что со мной что-то серьезно не так. Трава все еще мягкая, еще не совсем пожухлая, хотя в воздухе появились первые признаки осени, учитывая, что приближается середина октября.

В кампусе все еще оживленно, хотя занятия закончились час назад, но народу становится меньше. Люди выходят из зданий, и вечернее солнце ложится на деревья слоями, похожими на ярко-красную струйку крови, стекающую по руке Кайли.

Я не уверена, что Линкольн серийный убийца — по крайней мере, не тот психопатичный и расчетливый тип, которого мы видим в фильмах.

Во-первых, то, как он поцеловал меня... Благодаря моим навязчивым исследованиям за последние несколько дней я узнала, что большинство убийц в популярной культуре — сексуальные серийные убийцы. Например, они получают сексуальное удовлетворение от самого акта убийства, где насилие заменяет секс. Во-вторых, сексуализированные серийные убийцы часто ставят своих жертв в сексуально унизительные позы, фактически не вступая с ними в половую связь. Чему я научилась, так это тому, что убийство — это вишенка на верхушке их освобождения. У них нет ни угрызений совести, ни вины, только чистое сексуальное удовольствие от самого акта. Они не являются ни психопатами, ни социопатами, а представляют собой нечто совершенно иное. У ученых нет возможности узнать, что именно представляет собой это нечто другое, потому что они настолько редки и их трудно изучить.

Линкольну слишком нравилось трахать меня, чтобы я могла подумать, что это доставляет ему что-то иное, кроме безмерного удовлетворения, и у меня вообще нет ощущения, что Линкольн убийца. Он слишком добрый и умный.

Однако Микаэль — это совсем другая история.

Я почти уверена, что чуть не умерла, когда он появился, трахая меня на столе Линкольна. В тот момент я физически ощутила, насколько они разные, и именно тогда для меня стало ясно, что их действительно двое.

От этого у меня горит в животе, потому что это означает, что он получает истинное сексуальное удовлетворение так, как ему еще предстоит испытать со мной. И я не знаю, как это изменить и могу ли я это изменить.

Есть кое-что еще, что беспокоит меня с того дня.

Глаза.

Линкольн ни черта не видит, а глаза Микаэля были нормальными, когда он ожил со мной. Но иногда они кажутся полупрозрачными, почти неземными. Так какую же версию его я получаю, когда у него такие глаза?

Это версия, которую я увидела за обеденным столом, которая напугала меня до глубины души. Я вижу только его фрагменты, и я хочу увидеть его всего целиком.

Я опускаю взгляд на свой телефон и провожу по нему большим пальцем, когда он жужжит, прерывая ход моих мыслей, а в наушниках раздается звон.

Я перевожу взгляд на купол в небе и опускаю голову на землю, совершенно боясь звука ее голоса, когда отвечаю на звонок.

— Привет, мам.

— О, боже мой, — выдыхает она на другом конце провода. — Наконец-то ты ответила. Я думала, ты умерла.

Я избегала ее звонков в течение нескольких дней — с тех пор, как начала подозревать, кем был мой отец. Мне трудно поверить, что она ничего не знала обо всем этом. Я закатываю глаза, но внутри меня все сжимается от обоснованности этого комментария, хотя сарказм так и сочится из нее.

Я должна была быть мертва, и она тоже, из-за монстра, с которым она решила провести свою жизнь.

Я стискиваю зубы, но улыбаюсь.

— Я не умерла, мам. Я действительно занята учебой и стараюсь быть идеальной студенткой колледжа. Но не волнуйся, никто еще не вырвал мне глаза, если тебя беспокоит то, что показывают в новостях.

Пауза.

— Это не смешно, Саммер.

— Неужели?

Я не могу удержаться от улыбки. Мне интересно, какие секреты она хранит и как много ей известно. Как она могла не знать, что была замужем за известным серийным убийцей?

Может быть, в конце концов, мы с ней не так уж и отличаемся.

Можно ли промыть тебе мозги, чтобы ты полюбил кого-то?

— Как дела в университете, Саммер?

Я закрываю учебник на главе «Ощущение и восприятие», и засовываю его в сумку.

Все мои чувства в огне. Я все еще чувствую, как он трахает меня. Он тогда точно описал это. Удовольствие, приходящее прямиком из ада.

Я прикусываю губу, смотря на мое бедро с отметиной.

— Я в порядке.

Она глубоко вздыхает.

— Ты скоро приедешь домой погостить? Я действительно скучаю по тебе. Без тебя этот дом уже не тот.

Она скучает не по мне: она скучает по самой идее обо мне. Она скучает по тому, чтобы выставлять меня напоказ, как аксессуар. Но я очень, очень скучаю по своему отцу.

— Я подумаю об этом, — говорю я ей, но не сделаю этого.

В университете слишком много народу, и Микаэль сказал мне не убегать от него. Теперь я понимаю, что простые вежливые слова были приказом.

— Пожалуйста, подумай об этом, Саммер.

Телефон замолкает, прежде чем я успеваю ответить.

— Я не хочу, — бормочу я.

Мы с мамой почти не разговаривали с тех пор, как умер мой отец.

Я не могу пошевелиться. Такое ощущение, что он полностью контролирует меня. Прошлой ночью я целый час смотрела в окно, мечтая сбежать. Я хочу убежать отсюда — прочь от него, прочь от этого кошмара, — но мои ноги не слушаются. От одной мысли об этом меня тошнит. Он в моей голове, манипулирует моими мыслями.

За последние три дня я узнала, что в этом университете нет никого по имени Микаэль.

Никаких упоминаний о нем вообще, нигде, как будто этот город стер его с лица земли.

Я абсолютно уверена, что Микаэль живет где-то глубоко в голове Линкольна. И из-за статьи в новостях я уверена, что Микаэль был там первым.

Я поворачиваюсь на бок, не поднимая головы, и снова набираю имя Линкольна. Его фотография всплывает, когда я смотрю на его поверхностный профиль в Инстаграм.

Он такой великолепный, такой собранный, его кожа такая гладкая. У него такой узкий подбородок, одежда облегает тело. Он одет во все черное, как всегда. У него мягкая бледно-белая кожа, как у призрака, как будто он едва существует, и тот, кто сделал это фото, уловил те самые его черты. Неземной образ совершенства.

Даже сейчас мне кажется, что он смотрит прямо на меня сквозь свои толстые очки. Мурашки покрывают мою кожу, когда мои соски твердеют под тканью платья.

Он всегда наблюдает...

Я ложусь на спину на траву, и хотя на мне плащ, под платьем меня прикрывает только тонкая полоска трусиков. Я раздвигаю ноги так, словно от этого зависит моя жизнь.

Черт возьми... Я упускаю что-то настолько очевидное. Что-то прямо передо мной. Я снова скучаю по нему, замучена, жду его звонка, когда кажется, что он откровенно игнорирует меня.

Я хватаю телефон и выбираю контакт Тень, и постукиваю ногтями по экрану.

Саммер: Я покончила с тобой. Выбери кого-нибудь другого, чтобы помучить.

Я швыряю телефон, не ожидая ответа. Хуже всего то, что я даже не расстроена и не напугана тем, на что способен этот парень. Я в ярости от того, что он затеял эти телефонные игры — будто мы и вправду встречаемся, и я не уверена, должна ли играть в недотрогу или дать ему понять, что заинтересована.

Прямо сейчас он выигрывает во всех аспектах этой игры.

Проходит несколько минут, и я задаюсь вопросом, потрудится ли он вообще ответить мне. Затем он отправляет мне сообщение, от которого у меня в животе порхают бабочки.

Пошел он... наконец-то.

Тень: И тебе привет.

Я зажмуриваю глаза и делаю глубокий вдох, прежде чем снова их открыть. Никаких указаний на то, какая версия стоит за этими словами.

Саммер: Почему ты игнорируешь меня?

Тень: Я был занят, Саммер… В январе я защищаю диссертацию.

Я вздохнула. Такой нормальный... снаружи. Просто пишет диссертацию, в то же время трахая умопомрачительных девчонок.

Саммер: Ну, я тоже учусь. Я просто...

Тень: Ты скучаешь по тому, как я наблюдаю за тобой? Потому что, я тоже не могу перестать думать о тебе.

Я провожу пальцами по губам, представляя, как он наблюдает за мной, и они растягиваются в улыбке. Я играю с подолом своего платья, подставляя голые ноги тому, что осталось от солнечного тепла.

Саммер: Да, я скучаю по тебе.

Мне неприятно это признавать, но я не могу лгать ему. В любом случае, он, кажется, видит мою ложь насквозь.

Тень: Мне нравится платье, которое на тебе, красотка.

Красотка?

Я поднимаю голову и оглядываю опустевший кампус. Мое сердце подскакивает к горлу, когда потемневшие солнечные лучи сливаются с землей и небом.

Микаэль.

САММЕР

Когда я прихожу домой, Дэни и Мисти одеты в свободные спортивные костюмы и выглядят свежими, как маргаритки. Они сидят и пьют вино на кухонном столике, их прически и макияж невероятны.

Глаза Дэни расширяются, когда она видит, что я вхожу, как утопленная крыса. Я сделала все возможное, чтобы стереть грязь с лица, но уверена, что она уже засохла.

— Саммер? Какого хрена?

Думаю, что да, засохла.

Я вытираю руки о спутанные волосы, как будто от этого я буду выглядеть лучше.

— Я заснула на лужайке перед школой, а потом попала под дождь. В этом нет ничего особенного.

— Ты выглядишь как реинкарнация смерти. И серьезно, каждый раз, когда я вижу тебя, мне кажется, что ты была...

Я поднимаю бровь, глядя на нее.

— Я была...?

Широкая улыбка расплывается на ее лице.

— Неважно. Ты собираешься рассказать нам, что произошло?

Моя киска все еще пульсирующая и сырая… Как будто Дэни чувствует исходящий от меня запах секса, даже если этот секс был с куском дерева в лесу.

Мисти выплевывает вино, ее лицо напряжено, ее взгляд задерживается на мне слишком долго. Должно быть, я плохо выгляжу, и я сердито смотрю на Мисти в ответ.

Я бросаю сумку на диван и вздыхаю.

— Мне нужен горячий душ.

Дэни отодвигает свой барный стул.

— Нет, потом. Где, черт возьми, ты была? И кто этот таинственный парень? Я узнаю это выражение твоего лица, Саммер. Что-то случилось.

Мой рот разинут от такой наглости. Как она вообще могла...

— Не пытайся уклониться от посещения этой вечеринки, — добавляет она. — Эта не будет такой безумной, как предыдущие.

Мисти, кажется, не слишком рада моему приходу или моему присутствию здесь вообще, поскольку она сидит и хмурится. Она молчит, но ее глаза, жесткие и нечитаемые, кажется, изучают каждый дюйм моего тела.

Линкольн не приглашал меня на эту вечеринку. Он наверняка знал о ней, раз она проходит в его доме. Думаю, я достаточно хороша, чтобы трахаться на его столе, но встречаться со мной на публике, похоже, не слишком входит в его планы.

Я направляюсь в коридор, к лестнице, ведущей в мою спальню на чердаке.

— Послушай, Дэни, я понимаю. У меня просто нет времени.

Дэни протягивает мне пальцы.

— Два напитка. Только два бокала вина, потом ты можешь пойти в душ и подготовиться. Кто тебя так отвлек?

Мисти раздражающе приподнимает бровь, ее глаз дергается.

— О... Саммер, я и не знала, что ты с кем-то встречаешься.

— Я не встречаюсь, — отвечаю я слишком быстро.

Дэни бросает на меня взгляд, говорящий о том, что не вешай мне лапшу на уши, а Мисти одаривает меня дерзкой ухмылкой, похожей на ту, которой она одарила меня, когда выпрыгивала из кабинета Линкольна, когда я впервые встретила его там. С того момента мы не разговаривали. Она как будто безмолвно говорила: я тоже хочу его.

— Клянусь, я ни с кем не встречаюсь, — что технически правда.

Взгляд Мисти пронзает меня насквозь, как пылающее пламя. Как будто она видит мой скрытый стыд и завидует.

— О… — говорит она шепотом. — Я думала, тебе нравится наш ассистент.

Мне действительно нравится наш ассистент, и я почти уверена, что он ей тоже нравится.

Он убивает людей, похожих на тебя, мне хочется закричать на нее.

Дэни наливает мне бокал вина, который я принимаю, не обращая внимания на свою мокрую одежду и на то, как меня тошнит от мягкого, сладкого аромата, исходящего от Мисти.

Сильная ревность разгорается глубоко внутри меня. Она разрастается в моем животе и обволакивает мое сердце, сжигая меня.

Это необъяснимо. Как будто я завидую самому ее существованию.

Я свирепо смотрю на нее.

— Нет. Если тебе так интересно, я подумываю о том, чтобы пойти на свидание с Грантом.

Прищурив глаза, Дэни продолжает:

— Грант? Я думала, он тебе не нравится? — она качает головой. — Не обращай на него внимания. Я хочу, чтобы вы с Мисти попытались поговорить с Линкольном сегодня вечером. Мне нужно, чтобы вы отвлекли его, пока я попытаюсь накопать дерьма на Ксандера. Я хочу пробраться в спальню Ксандера так, чтобы меня никто не увидел.

Мы с Мисти смотрим друг на друга в течение короткой секунды, прежде чем обе отводим взгляд.

— Мне казалось, тебе нравился Ксандер? — спрашиваю я ее, бросая взгляд на Дэни.

Ее глаза подергиваются.

— Он горяч, я не стану этого отрицать... Но в нем что-то не так. У меня плохое предчувствие на их счет. Ты знала, что они все отсюда? Все их родители тоже выросли здесь. Все, что они делают, это общаются друг с другом. Это кровосмесительство.

Я пожимаю плечами.

— Это не делает их частью тайного культа. Это не имеет никакого отношения к твоему отцу, Дэни.

Она откидывается на стойку, ее глаза стекленеют, и я тут же жалею о сказанном.

— Я... я не это имела в виду… — у нее заплетается язык.

Я никогда не видела, чтобы Дэни так заикалась.

Она быстро приходит в себя, но это подействовало на нее как удар под дых.

— Это все еще подозрительно. Если на ком-то и написано "тайное общество", так это на этой группе. Вчера я нашла статью, в которой говорится, что они оставляют метки на теле тех, кого убивают. Я хочу побывать в этом доме сегодня вечером. Мне очень любопытно заглянуть внутрь. У меня такое чувство, что они — ключ ко всему.

Я подозреваю, что Дэни тоже не все мне рассказывает. Она всегда так сильно верила в невиновность своего отца. Должно быть, она соединяет какие-то точки, и я, возможно, тоже начинаю их соединять.

Мой желудок горит, когда я тянусь к своей метке и провожу по ней.

Он уже кое-кого выбрал.

Я думаю, это не имеет значения. Он ясно дал понять, что я не единственная блондинка в его поле зрения.

Может быть, он сделал то же самое с Мисти, и именно поэтому она ведет себя так странно. Если она и дальше будет так смотреть на меня, я буду той, кто оставит следы на ее коже.

Я сохраняю нейтральное выражение лица, зная, что Дэни наблюдает за мной. Я живо представляю, как Мисти выкололи глаза, и эта мысль вызывает на моем лице милую улыбку, хотя так не должно быть.

Черт. Что со мной не так? Это не мои мысли. Я так не думаю...

В комнате становится тихо, каждый из нас погружен в свои мысли. Дэни задумчива, Мисти улыбающаяся и я… Я понятия не имею, что со мной происходит, мое тело даже не ощущается моим собственным.

Дэни долго моргает, затем хлопает в ладоши.

— Хорошо, давайте готовиться. Я хочу быть там к десяти.

Я громко вздыхаю и делаю последний глоток вина.

— Это, — говорит Дэни, ее глаза мечутся, между нами, когда она хлопает ладонями по острову, — будет очень весело.

Дэни умеет снимать напряжение.

Я наконец добираюсь до ванной и нетерпеливо встаю под успокаивающий душ. Горячая вода каскадом льется на мою озябшую кожу, мгновенно согревая меня. Я нежно провожу руками вниз по своей груди и провожу ими по животу, и меня охватывает чувство расслабления. Грязь стекает с моего тела, когда я мою между ног, и я включаю воду такой горячей, что она почти обжигает.

Когда я опускаю взгляд, с моих губ срывается вздох, когда кровь медленно стекает вниз и образует алый водоворот в канализации. На животе и груди у меня глубокие порезы, оставляющие глубокие борозды по всему телу. Эти раны в точности повторяют порезы, изображенные на фотографии, которую прислал мне Линкольн.

Мое сердце почти останавливается.

Дыши, Саммер... Один неглубокий вдох.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на вдохе кислорода, а когда открываю глаза, крови уже нет. И на мгновение я благодарна за всепоглощающий ужас. Страх — подходящая эмоция.

Но четкий импульс ударяет в сердце, и именно тогда я понимаю, что я в полной заднице.

Я могу представить, каким мягким он был до того, как убил Кайли. Как он разговаривал умным, таким грязным, таким чертовски сексуальным голосом.

Он трахнул ее перед тем, как сделать это с ней?

Что, черт возьми, на самом деле со мной не так?

Это не фетиш и не сексуальное предпочтение: на самом деле я фантазирую о том, что меня убьют. Чистая, стальная ревность превосходит любую другую логику, и мои челюсти сжимаются при одной мысли об этом.

Ты хочешь, чтобы я убил тебя, Саммер? Ну, я чертовски уверена, что не хочу, чтобы он убил кого-то еще. Какого хрена я продолжаю фантазировать об этом?

Я выключаю воду, поднимаюсь наверх и накладываю немного макияжа, включив музыку, чтобы мои соседи по комнате не слышали моих криков. Я смотрю на себя в зеркало во весь рост в своей комнате, полностью обнаженная. Затем я достаю свой кружевной лифчик и подходящие к нему трусики — те, которые ему так нравятся, — и надеваю их.

Затем я надеваю свое самое облегающее черное платье и укладываю волосы пляжными волнами, прежде чем нанести немного густой черной туши.

Я достаю свой телефон и колеблюсь всего мгновение, прежде чем нажать на его имя. Фотография его зарезанной жертвы все еще свежа в моих сообщениях, напоминая мне о том, кто он такой. Мой взгляд задерживается на нем гораздо дольше, чем следовало бы, и я решаю не писать ему.

Будет лучше, если он не узнает, что я приду. Я все время буду прикрывать лицо, и он даже не должен меня заметить.

Адрес, указанный в приглашении, приводит нас во внушительный особняк на окраине города. Глаза Дэни вылезают из орбит, когда мы подъезжаем к главному входу. Дом — если вы хотите его так назвать — больше похож на комплекс с остатками того, что когда-то было викторианским поместьем. Он завораживающе великолепен, утопающий в зелени деревьев, а газон, окружающий его, безупречен.

Это место кричит о деньгах, темноте и резне.

Мы ехали двадцать минут в темноте, чтобы добраться сюда, и дальше по улице выстроились машины. Тени мечутся по лужайке, кишат повсюду, с деревьев свисают гирлянды. Вся вечеринка выглядит так, как будто она на улице.

Дэни находит место для парковки и загоняет машину внутрь, выключая двигатель.

— Посмотрите, сколько здесь людей, — говорит она, вертя головой, пытаясь понять, во что мы ввязываемся.

— Я не могу поверить, что мы чуть не упустили это.

Мисти вмешивается с заднего сиденья:

— Интересно, будет ли здесь Линкольн?

Я ощетинилась и попыталась не отвечать и вообще не думать о том, что Линкольн и Мисти общаются.

Какой-то парень спотыкается рядом с нами и падает в кусты на краю участка.

— Забавно, — язвительно замечаю я, показывая ей большой палец.

Я бы предпочла заниматься в тихой комнате... Предпочтительно под наблюдением Линкольна.

— Заткнись, Саммер, — огрызается Мисти в ответ.

Дэни качает головой.

— Ладно, что между вами двумя? Вы обе можете прекратить это, черт возьми. Я хочу хорошо провести время сегодня вечером, и у меня есть задание узнать о них побольше.

Я наклоняюсь к Дэни и шепчу:

— Она просто ревнует, потому что каждый парень, который ей нравится, хочет меня, — выпрямляясь, я поворачиваюсь к Мисти. — В тебе нет ничего особенного, Мисти.

Мисти выходит и хлопает дверцей.

Дэни смотрит на меня и хмурится. Ее красивые волосы заплетены в одну из распущенных богемных кос, которая ниспадает на плечо. Майка, которую она надела, тоже творит чудеса с ее сиськами. Для той, кто утверждает, что ее никто не интересует, она выглядит именно так.

— Тебе обязательно быть такой грубой с ней? Это из-за Линкольна? Потому что ты только что сказала нам, что будешь с Грантом.

Я откидываюсь назад и складываю руки на груди.

— Это не из-за Линкольна. В ней нет ничего особенного, и я не люблю фальшивых людей.

Лицо Дэни вытягивается, как это всегда бывает, когда я веду себя некрасиво. Проблема в том, что в глубине души я уродлива, вот почему я прилагаю так много усилий, чтобы выглядеть безупречной внешне.

Выставление Мисти в плохом свете не заставляет меня чувствовать себя лучше... Совсем нет. И я думаю, что именно из-за этой стороны моей личности мне нравится унижение, которое вызывает у меня Микаэль.

Микаэль видит эту мою сторону: он знает темные стороны меня, которые я отчаянно пытаюсь скрыть, и любит подталкивать меня к тому, чтобы я проявила их.

Сегодня вечером я хочу побольше узнать о Микаэле, если его вообще так зовут — но это имя я дала скрытому монстру в глазах Линкольна. У меня нет доказательств, что он реален, кроме моей стертой памяти и того факта, что он отреагировал на это имя, когда я прошептала его.

Мисти стоит прямо за дверью, ожидая нас, и Дэни шепчет:

— Что с тобой в последнее время, и в чем твоя проблема с Мисти? Ты так странно ведешь себя, только когда влюблена в кого-то и ревнуешь. И я не верю, что тебе вдруг понравился Грант, так что не вешай мне лапшу на уши, — она прикрывает лицо рукой. — Это он, не так ли? Ты влюблена в Линкольна.

Я поднимаю на нее глаза, и как только она произносит это, она понимает. Она втягивает воздух и говорит:

— Саммер...

— Мы флиртовали, — наконец признаюсь я ей. — У нас так много общего. Он знает моего отца, и корни моей семьи здесь. Мы связаны через это, вот и все.

— Это он писал тебе такое странное дерьмо в начале семестра? — спрашивает Дэни. — Я должна беспокоиться?

Стук в окно.

— Вы идете? — Мисти зовет снаружи.

— Мы идем! — кричит ей в ответ Дэни, но она бросает на меня взгляд, и я понимаю, что это еще не конец.

— Ничего особенного, — шепчу я, отстегивая ремень безопасности.

Во всяком случае, ничего такого, что я могла бы толком объяснить.

— Мы много времени проводим за разговорами, и он помогает мне со школьными заданиями. Прости, что солгала тебе, но я скоро все тебе объясню и извинюсь перед Мисти.

— Спасибо тебе, — говорит она, отстегивая ремень безопасности. — И ты права, этот разговор не окончен, но давай немного повеселимся сегодня вечером.

Она передает мне свои ключи.

— Вот, возьми это. Я планирую сегодня напиться до чертиков. Если ты тоже захочешь выпить, я не стану тебя останавливать. Мы можем найти другой путь домой.

Она уже осматривает вечеринку, и у нее такой взгляд, и я не хочу ее расспрашивать. Сегодня вечером у меня есть свои секреты, свой план действий.

Я выхожу через пассажирскую дверь и, сделав глубокий вдох, смотрю Мисти в лицо.

— Прости за то, что я только что сказала. Спасибо, что пригласили меня.

Дэни улыбается, а Мисти все еще выглядит не слишком впечатленной, но смягчается от моих явно фальшивых извинений.

— Видишь, разве не проще быть милой? — говорит Дэни, когда мы подходим на несколько шагов ближе.

Мимо проходит группа людей, смеющихся, и у меня замирает сердце.

Каждый из них в маске, но это не он… Ни один из них не является им, хотя он одновременно везде и нигде. Тени пляшут в щелочках их глаз.

— Ну вот, опять, — шутит Дэни, и каждый из нас берет по маске из коробки на краю участка.

Я быстро натягиваю ее, надеясь, что она достаточно прикрывает меня. Единственное доказательство — мои белые волосы, которые выглядывают наружу. Налетает прохладный ветер, и я бросаю взгляд на один из костров, бушующих в яме в нескольких футах от меня, и темный мрачный дом с мерцающими огоньками в окнах.

— Вечеринка внутри или снаружи? — спрашиваю я.

Дом кажется темным и древним. Из уличных динамиков гремит музыка, словно на фестивале под открытым небом или в каком-то ритуале. Никто не выглядит так, будто находится в здравом уме. Но я думаю, это то, что делает Безликий — он дает людям разрядку.

Дэни пожимает плечами.

— Честно говоря, не знаю.

— И как мы узнаем, что нас... пометили? — спрашивает Мисти.

Я смотрю на нее и закатываю глаза. Что за глупый вопрос.

— Этого я тоже не знаю, — говорю я, оглядываясь по сторонам и бросая взгляд на изогнутый вход в дом, мягкие тени танцуют внутри.

Мы бродим тут несколько минут, и я быстро понимаю, что найти Линкольна будет все равно что найти иголку в стоге сена.

Мой взгляд прикован к этим мерцающим окнам, к теплу и тайне внутри.

— Мне нужно пописать, — лгу я, когда ледяной ветерок пробегает по ткани моего тонкого платья и голым ногам.

Мне нужно попасть в этот дом.

— Мы поэтому идем с тобой, — говорит Дэни. — Давай сделаем все возможное, чтобы на этот раз не расставаться.

Наверное, это к лучшему... ради меня. Но если Линкольн здесь, я собираюсь его найти.

Когда мы шагаем в темноту, направляясь к маячащему впереди дому, мои глаза на мгновение встречаются с глазами Дэни, и у меня вырывается вздох, ведь я застигнута врасплох. С дьявольским блеском в глазах Дэни смотрит на меня, как будто она тоже воплощение Безликого. Когда я смотрю на нее с таким выражением лица, мое тело дрожит, и не в плохом смысле.

— Не похоже, что там кто-то есть, — говорит Дэни.

— Я гарантирую, что они внутри, — бормочу я. — И держу пари, что там тепло.

Мы подходим к дому и видим, что входную дверь на самом деле охраняют двое мужчин в масках. Когда мы подходим, один из них скрещивает руки на груди и пристально смотрит на нас, на меня, в частности.

— Впусти меня, — говорю я. Мое терпение на исходе.

Он наклоняет голову и, к моему удивлению, отходит в сторону, позволяя нам войти. Я захожу первой, и как только переступаю порог, он выпроваживает Мисти и Дэни наружу.

Я оглядываюсь на него, но натыкаюсь на железную стену.

— Что за черт?

— Входит только одна, и это ты, — он ухмыляется. — Твоим друзьям придется остаться здесь.

Я стискиваю зубы и смотрю на Мисти и Дэни, стоящих в нескольких футах от меня. Дэни просто пожимает плечами и машет на прощание.

— Просто иди, — говорит она. — Я скоро придем, не волнуйся.

Она отступает вместе с Мисти, оставляя меня лицом к лицу с охраной.

Я невидима в этой маске, но не может быть, чтобы его не было здесь, наблюдающего за мной, как всегда. Охранник хватает фляжку и дергает головой, чтобы я запрокинул голову назад.

— Ты, должно быть, шутишь. Я это пить не буду.

— Все пьют, — он пожимает плечами. — Насколько сильно ты хочешь присоединиться?

Я не сопротивляюсь, позволяю ему схватить меня за подбородок, стянуть маску и залить этот яд мне в глотку.

— Развлекайся, — говорит он и подталкивает меня к двери.

Я поднимаю обе руки к Дэни, которая, я уверена, удивлена, потому что я действительно понятия не имею, что происходит. Эти двое могут справиться с гневом Дэни: держу пари, она придет сразу после меня.

Еще два человека проталкиваются вперед и пытаются войти в дом, но им немедленно отказывают в доступе.

— Извините, вход воспрещен без приглашения, — говорит охранник и отталкивает двух парней назад.

— Как так получилось, что она вошла? — скулит один из них, указывая на меня, неловко стоящую в дверях.

Тот, что покрупнее, скрещивает руки на груди.

— Ее пригласили. Не я устанавливаю правила, чувак, я им следую. А теперь убирайся к черту обратно, пока я не вляпался в дерьмо.

У меня мурашки бегут по коже. Как Линкольн узнал, что я приду? Я, конечно, не помню, чтобы меня приглашали, если только вы не считаете приглашением ту зловещую открытку, подсунутую под нашу дверь. У него было достаточно возможностей лично пригласить меня ранее этим вечером, когда я унижалась перед ним. Все, что ему нужно было сказать, это...

Эй, красотка, не хочешь зайти ко мне сегодня вечером?

Просто.

Я тоже думала, что это общество должно быть секретным, но, похоже, все точно знают, кто они такие.

Я обхватываю себя руками и потираю плечи.

— Как вы меня узнали? На мне маска.

Тот, что поменьше ростом, протягивает руку и хватает меня за прядь волос.

— Ты девушка с белыми волосами. Нам сказали, что, если ты хочешь войти, мы должны тебя впустить.

Я быстро отбрасываю его руку, раздраженно разворачиваясь.

Они выходят на улицу и закрывают дверь, оставляя меня в темном коридоре дома. Здесь тепло, но мурашки все еще покрывают мою плоть, когда я делаю неуверенный шаг внутрь. Интерьер дома огромен, с парадным входом, который кажется одновременно пустым и необъятным. Две винтовые лестницы, каждая извивающаяся вверх и сходящаяся наверху, ведут в мезонин этажом выше. Со стен свисают замысловатые светильники, внутри них мерцают нежные огоньки, отбрасывающие завораживающее сияние, которое напоминает мне огонь. Это такой дом, в котором много укромных уголков и закоулков.

Семейные фотографии пестрят по коридорам, большие портреты людей, которых я не узнаю. В центре стены над аркой лестницы висит старинная картина с изображением мужчины.

Маттео Витал, 1756 год.

Его глаза подобны огню, лицо — камню. Я предполагаю, что он что-то вроде патриарха. Возможно, он тот, кому они все поклоняются.

Он витает в воздухе, в стенах, на скрипучих полах. Я как будто слышу крики павших и его предсмертный шепот. Именно здесь Он зародился, и я уверена, что все это как-то связано со мной.

Моя родословная, мое наследие и мое будущее.

Мои корни в Кинсмен. Мое место здесь, и тут все началось. Моя бабушка тоже здесь: я чувствую ее, ощущаю нутром.

Кто бы он ни был, он только что встретил дочь своего предшественника, и у меня появляется вкус к крови.

САММЕР

Громкий смех и голоса эхом отдаются с обеих сторон в темном доме. Я направляюсь налево, скользя по причудливым деревянным полам, практически не производя шума. Я не снимаю маску, как будто это каким-то образом сделает меня невидимой, хотя одно только сердцебиение выдало бы мое присутствие.

Я снимаю клатч с плеча и хватаю телефон, но у меня нет ни от кого пропущенных сообщений. Я иду по темному коридору и толкаю большую двойную дверь, надеясь, что смогу найти ванную и перевести дух. Или, еще лучше, найти Линкольна и покончить с этими играми. Если Линкольн живет здесь, то где же он, черт возьми?

Вместо этого дверь открывается в большую, впечатляющую темную комнату с элегантным баром в углу. На плюшевых диванах сидят люди, они болтают и расслабляются. Некоторые люди носят маски, некоторые нет.

Это потомки основателей города. Дэни считает, что эти люди являются частью тайного общества, которое убивает людей. Это, конечно, все согласно исследованию Дэни, проведенному за последние несколько недель о людях, живущих в этом городе. О тех, кто, по ее мнению, был причастен к ложному осуждению ее отца. Если бы у меня не было отметины на бедре, я бы подумала, что она сумасшедшая.

Здесь достаточно людей, чтобы никто не заметил, как я вошла в маске и с туго заправленными волосами, чтобы никто не смог меня опознать.

Не то чтобы я что-то значила для этих людей.

По мне это просто выглядит как вечеринка — обычные ребята из колледжа, занимающиеся обычными студенческими делами. Все общаются, пьют или... обжимаются на диване.

Пара полураздетых девушек сидят на коленях у своих мужчин, задрав платья до бедер, и, к моему величайшему облегчению, ни одна из них не целует Линкольна. Их маски лениво лежат в руках, как будто ничего не значат, а музыка звучит гораздо тише, чем снаружи.

САММЕР

— Эта шляпа была излишне театральной, — говорит Линкольн, стоя в затемненном дверном проеме со скрещенными руками и в очках.

Он держит маску, его волосы растрепаны, как будто он только что проснулся или проводил по ним руками.

Его темные глаза смотрят сквозь очки, его взгляд опускается на мое платье, все еще задранное выше ног. Когда наши взгляды встречаются, его зрачки вспыхивают и мерцают, и он без усилий скользит в комнату.

Мое сердце замирает от этой вспышки, а тело мгновенно расслабляется. Я хочу быть той, кто проводит руками по его волосам. Я хочу быть единственной, на кого он когда-либо так смотрит.

Я ухмыляюсь Ксандеру, который отодвигается от меня, оборонительно скрестив руки на груди, и его брови поднимаются, когда он наблюдает за нашим взаимодействием. Его тело напряжено, каждый мускул напряжен, как будто его внутренности скручены в тугой, сжатый клубок.

Линкольн игнорирует Ксандера и наблюдает за другим человеком в маске, который теперь хладнокровно стоит в стороне, пока два брата сражаются лицом к лицу. Все они уже сняли свои маски из джутовых мешков.

Линкольн свирепо смотрит на того, кто удерживал меня.

— Если ты еще раз дотронешься до Саммер, я отрежу тебе все пальцы до единого и задушу тебя ими. И если ты думаешь, что я шучу, спроси Ксандера, на что я способен. Саммер под запретом.

В его горле образуется комок, когда парень пытается сглотнуть.

— Послушай, чувак, я просто делал то, что сказал мне Ксандер. Я просто прижимал ее к кровати, мы не причиняли ей вреда.

Неподвижность Линкольна абсолютна, и его окружает некая аура. Едва заметный наклон головы, изменение в поведении. Из него сочится неудержимая ярость.

Он наклоняет голову. Его взгляд затуманивается, когда он снова поднимает голову и снимает очки.

— Слушай очень внимательно, ты, маленький гребаный засранец. Я оборву твою жалкую жизнь, если ты когда-нибудь снова прикоснешься к ней.

Мое сердце замирает.

Микаэль.

Я узнаю исходящий от него голос — такой интимный. Это говорил не Линкольн. Четкий переход, четкое сальто, и я не уверена, что кто-то еще заметил. Но Ксандр вздрагивает, и на мгновение, несмотря на рельефные татуировки на руках, он выглядит абсолютно устрашённым.

Он быстро восстанавливает самообладание и смотрит в лицо Микаэлю, в то время как его друг выбегает из комнаты.

Я заворожена взглядом Микаэля, смотрю, как он улыбается Ксандеру, медленной понимающей улыбкой, от которой у меня учащается пульс. Я сосредотачиваюсь на его глазах, которые не такие прозрачные, какими были минуту назад или на рейве: теперь они сплошного кирпичного цвета, какими были, когда он трахал меня. Когда его голодные глаза снова находят мои, они вспыхивают.

Затем, как будто щелкнул выключатель, он замирает, и появляется то же самое мерцание, прежде чем его глаза возвращаются к своему обычному оттенку. Я не уверена, чему я только что была свидетелем, но это было то, как он вел себя в своем кабинете, и это заставляет меня задуматься, может быть, у него в голове их три.

Ксандер бросает взгляд на меня, когда я сажусь на кровати, скрестив ноги, и я выдаю свою самую дерзкую ухмылку. Как бы говоря: Видишь, придурок, я ему нравлюсь. Им всем...

Ксандер качает головой и кривит губы, прежде чем сделать шаг к Линкольну и хлопнуть его по спине, когда тот выходит за дверь.

— Надеюсь, тебе понравятся твои похороны, милая, — говорит он мне, захлопывая за собой дверь.

Линкольн поворачивается ко мне, очки снова сидят на его лице квадратной формы.

Мое маленькое сердечко колотится — быстрое биение может убить меня раньше, чем это сделает он, особенно учитывая то, как он смотрит на меня прямо сейчас. Его лицо такое мягкое, а брови выгибаются, как будто он обеспокоен. Очень похоже на то, как Линкольн наблюдает за мной.

Он колеблется всего мгновение, прежде чем залезть мне за спину и расположить меня так, чтобы я оказалась у него между ног, затем укладывает нас обоих на мягкую ткань изголовья и шелковые подушки.

Я понимаю, что меня трясет, и он обнимает меня несколько минут, позволяя мне наслаждаться, осознавая, что я в объятиях мужчины, в которого влюблена.

По крайней мере, в одного из них.

И по какой-то причине я начинаю плакать... Все мои эмоции, накопившиеся за последние несколько недель, выплескиваются наружу. Он просто держит меня: он ничего не говорит, он позволяет этому случиться, прежде чем, наконец, говорит:

— Они ушли, Саммер. Они не вернутся, пока ты со мной, — его губы касаются меня. — Теперь ты в безопасности.

В безопасности… Я действительно в безопасности с Линкольном?

Хочу ли я быть в безопасности?

Я поворачиваюсь к нему лицом, оседлав его, сжимая его подтянутое тело между коленями. Мое тело покрыто холодным потом. Теперь, когда он у меня есть, я не собираюсь его отпускать.

Я запускаю пальцы в его растрепанные волосы. В его глазах мелькает намек, и я прикусываю губу, словно хочу проглотить его.

Он хватает меня за руки и переплетает свои пальцы с моими, и я чувствую его возбуждение.

— Тебе не следовало быть здесь. Ты действительно все усложняешь для меня.

Я втайне продолжаю ждать, что он назовет меня красоткой, но он этого не делает. Что означает, что это все Линкольн. И меня это устраивает, потому что Линкольн очаровывает меня так же сильно, как и Микаэль.

— Что так усложняет? — спрашиваю я, насаживаясь на него.

Он притягивает меня в свои сильные сексуальные объятия и проводит ладонями вниз по моим ногам, положив ладони на мои бедра.

— Я пытаюсь избегать тебя, Саммер. Но когда ты входишь в мой дом в таком виде, как сейчас, мне почти невозможно оторвать от тебя руки.

Мои губы приоткрываются, когда я еще глубже прижимаюсь бедрами к его коленям. Я пристально смотрю в эти глаза, пытаясь найти хоть какой-нибудь проблеск. Они больше не прозрачны. Если Микаэль здесь, он прячется. Глаза Линкольна глубокие, темные, пленительные и знакомые, я видела их так много раз раньше.

— Тогда зачем ты пригласил меня на эту вечеринку? Приглашение появилось у нашей двери.

Он вздыхает, и его плечи опускаются.

— Это был не я. Должно быть, это был Ксандер.

— Почему ты хочешь избегать меня? — я дразню, и мои губы находят его ухо. — Ты определенно не избегал меня сегодня.

Я хватаю его за руки и впиваюсь ногтями в его кожу.

Он кладет руки мне на бедра, и я целую его. Прохладный блеск его очков касается моего лица. Когда я останавливаюсь, то вижу вспышку, которую искала. Монстр внутри него не так уж далеко, и я действительно хочу вытащить его наружу.

Линкольн приподнимает брови.

— Боюсь, это тоже был не я. Ты, должно быть, приняла меня за кого-то другого.

Я не могу сказать, шутит он или нет.

Мы танцуем вокруг Микаэля. Всегда танцуем вокруг Микаэля.

— У меня все еще идет кровь из-за этого, — говорю я ему, прижимаясь к нему. — Хочешь посмотреть?

Его тело содрогается, и он вздыхает, прежде чем осторожно отодвинуть меня от своей растущей эрекции.

— Я действительно не хочу видеть тебя мертвой сегодня вечером, Саммер. Тебе, наверное, лучше уйти.

Мое сердце выходит из-под контроля, и я сажусь на кровать, скрестив ноги и руки.

— Я не уйду, — упрямо говорю я.

Если он так хорошо меня знает, то должен знать и это обо мне.

Он вздыхает и проводит руками по волосам, встает и поднимает меня на ноги, беря за руку.

— Хорошо. Давай, пойдем в мою комнату.

Я хватаюсь за него, пока наркотики проходят через мой организм. Я действительно хочу, чтобы люди перестали накачивать меня наркотиками, но я начинаю привыкать к этому. Мне это начинает нравиться, особенно если я каждый раз буду играть с ним.

— Где твоя комната? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

Поскольку здесь нет личных вещей, эта комната явно является спальней для гостей.

Он наклоняет голову, прежде чем, наконец, встретиться со мной взглядом своих затененных, бесстрастных глаз.

— Подвал.

Конечно, это подвал.

Я замолкаю, когда жар наполняет меня перед моментом паники.

— Как мне... Как мне убедиться, что это ты, Линкольн? — Возможно, я ещё не готова выманить Микаэля. У меня осталось слишком много вопросов к Линкольну.

Он делает шаг в тускло освещенный коридор, и я продолжаю прижиматься к нему, не желая прерывать контакт кожа к коже.

Он смотрит в обе стороны, коридор с обеих сторон пуст, прежде чем беззаботно говорит:

— Потому что ты еще не умерла.

В этом разница между Микаэлем и Линкольном? Верная смерть...

Он молча ведет меня по кроваво-красному коридору и вниз по винтовой лестнице. Звук смеха доносится из комнаты, где все собираются, когда он ведет меня к еще одной двери. За ней находится гораздо более узкая лестница, спускающаяся в то, что кажется бездной.

Что-то привлекает мой взгляд, и я вздрагиваю, когда вижу пожилую женщину, смотрящую на меня из тени коридора. Я на мгновение моргаю и ахаю, гадая, не смотрю ли я на привидение. Я замираю, когда она делает шаг вперед и тянется к пряди моих волос, затем к моему лицу.

Она зажмуривает глаза, затем снова открывает их: ее зрачки расширяются, когда она проводит пальцами по моей коже.

— Диана, это ты?

Линкольн хватает ее за руку и потирает кожу большим пальцем, убирая ее пальцы с моего лица, пока я стою ошеломленная.

— Люси, это Саммер, внучка Дианы.

Она в замешательстве приподнимает брови, затем кивает и улыбается Линкольну, как будто возвращается в это десятилетие.

— Конечно. Приятно познакомиться, Саммер. Я рада, что Линкольн нашел милую девушку.

Она идет дальше по темному коридору, напевая, как будто это не было самой странной встречей.

— Это Люси, наша горничная, — говорит Линкольн, и я вздрагиваю. — Иногда она может немного запутаться. Не обращай на нее внимания.

Я следую за тенями с того места, где она исчезла. Она исчезла так же быстро, как и появилась.

— Она знала мою бабушку?

Он ведет меня вниз по темной лестнице в глубину этого дома; доски скрипят, когда мы спускаемся в пропасть, и легкий сквозняк касается моего лица.

— Люси очень долго работала горничной. Она знала обоих твоих бабушку и дедушку, а также твоего отца, когда он учился здесь.

САММЕР

Меня разбудило мягкое и красивое гудение. Это тихая, меланхоличная мелодия, которую я помню, как слышала во сне, за которой последовал громкий, одинокий крик. Я открываю глаза в темноте, и на мгновение меня охватывает паника. Крик казался таким реальным, таким отчетливым и точно женским.

Я лежу не шелохнувшись, с широко раскрытыми глазами, в ожидании, что это повторится, гадая, не было ли это всего лишь частью моего кошмара. Всё, что я слышу, — это редкие поскрипывания в стенах, словно шёпоты усопших. Шум вечеринки снаружи, должно быть, уже стих. Дэни, наверное, в ярости, что я так и не ответила на её сообщения.

Но я слышала что-то или кого-то...

Сквозняк... это сквозняк. Это означает, что откуда-то поступает свежий воздух.

Линкольн свернулся вокруг меня в глубоком сне. Из стен доносится столько звуков, что удивительно, как я вообще заснула. Скрипы и стоны, гудит и затихает котельная, и вот — меня овевает прохладный поток воздуха. Легкие шаги, стучащие по этажам над нами, напоминающие о том, что происходило наверху, пока мы были здесь, внизу, потерявшись друг в друге.

Линкольн устраивается поудобнее, но продолжает обнимать меня, крепко удерживая в той же позе, в которой мы заснули.

Даже сверхъестественное, бог всего сущего, повелитель разумов, по-прежнему нуждается во сне, как и мы, простые смертные.

Я не могу удержаться от улыбки. Выпуклость, прижимающаяся к моей пояснице, тоже смертна, как и его сердцебиение и оргазмы, которые я подарила ему прошлой ночью, оставив меня влажной и липкой. Все в нем казалось реальным и человечным, когда он прижался своим телом к моему после того, как закончил.

Я все еще потрясена тем, что он мне сказал. Что он был создан исключительно для того, чтобы защищать меня, что все его существование вращается вокруг меня.

Он мой защитник.

Я цеплялась за него, отказываясь отпускать, пока не поддамся тьме. Контроль разума не требовался. В тот момент я бы отдала ему все, что он хотел, живой или мертвой.

После того, как мы закончили, я отключилась в мирном наркотическом блаженстве. И теперь я совершенно не сплю и замерзла, несмотря на то что его горячее дыхание щекочет мне ухо. Я поворачиваюсь к нему, убирая мягкие волосы с его лба, оценивая, насколько он уязвим в этот момент. Я могла бы убить его прямо сейчас, если бы захотела.

Реальный. Линкольн Кеннеди реален.

Он на мгновение шевелится, и я кладу голову на сгиб его руки, и его дыхание смягчается. Затем я слышу это снова... Тихий крик, тихое всхлипывание в воздухе, глубоко в стенах, и я вскакиваю.

Мы здесь не одни.

Я дрожу. Еще один ветерок касается моей обнаженной кожи, но Линкольн этого не слышит. Он дышит ровно.

Кожа покрывается мурашками, когда я приподнимаюсь призраком и крадусь через комнату. Глаза постепенно различают очертания мебели, а руки скользят по колоннам, ведя меня в самый тёмный угол, к единственной другой двери в подвале.

Я замираю, повернув голову к кровати. Там так тепло, по сравнению с этим ползанием голышом по подвалу. Простыни такие мягкие на моей коже. И он мягкий... особенно во сне.

Я слышу это снова. Тихие рыдания, доносящиеся откуда-то из этого подвала. То, что осталось от моей разбитой совести, толкает меня вперед. Это или ревность, я не уверена, что именно на данный момент.

Если у Линкольна здесь будет другая девушка, я буду той, кто устроит бойню. И это будет не она.… Я изувечу его.

Бесшумно ступая на цыпочках босиком, я осторожно открываю дверь. Я вхожу внутрь и закрываю за собой дверь. Мое дыхание тяжелое, желудок скручивается в тугой узел. Воздух становится свежее и чище, как будто он поступает прямо снаружи.

Я, спотыкаясь, иду вперед в темноте и прислушиваюсь.

— Эй, — шепчу я.

Тишина.

Я хмурюсь.

— Эй? Здесь кто-нибудь есть? — снова шепчу я.

Пауза...

— Помоги мне, пожалуйста. — из-за стен доносится приглушенный крик.

Я поворачиваюсь и прижимаю руки к стене, откуда я ее слышала.

— Кайли?

Еще одна пауза.

— Пожалуйста, забери меня отсюда, я в его руках.

Меня охватывает глубокое чувство облегчения. Она у него, но он ее не убивал. Она была у него все это время.

Я прижимаюсь лбом к стене.

— Тебе больно? — спрашиваю я ее. — Он причинил тебе физическую боль?

Приглушенный всхлип.

— Да, он однажды порезал меня и не отпускает. Пожалуйста, я умоляю тебя, я не могу больше сидеть здесь взаперти.

Ее голос теперь ясен, как будто мы говорим через вентиляционное отверстие. Она у него уже несколько недель... недель.

Я впиваюсь пальцами в стену и скриплю зубами. Поворачиваю голову к двери, через которую вошла.

— Говори потише, — предупреждаю я приглушенным шепотом. — Ты же не хочешь его будить.

— Ты мне поможешь? Пожалуйста, позвони в полицию, сделай что-нибудь, просто вытащи меня отсюда. Я никому не расскажу и вообще ничего не скажу, клянусь.

То, как она разговаривает со мной, как будто мне есть что скрывать, как будто я одна из них.

Полиция… Учитывая, что дочь начальника полиции ранее сидела верхом на мужчине в маске наверху, я не думаю, что полиция что-нибудь предпримет, даже если я им позвоню. Линкольн рассказал мне, кто каждый из них. Дочь начальника полиции, сын мэра. Дэни рассказала мне о них всех.

Звонить в полицию бессмысленно.

Было бы так легко найти ее, спасти и отпустить. Нам обоим следует просто сбежать. Микаэль — тот, кто забрал ее, и Линкольн защищает ее. В любом случае, Линкольн ответит за это, и я не могу позволить этому случиться. После вчерашней ночи я убеждена, что Линкольн не может причинить вреда ни одной живой душе.

Именно Микаэль порезал ее, и это чудо, что она вообще еще жива.

Но он не убивал ее...

Мгновение я стою ошеломленная, волосы падают мне на лицо, пока я размышляю и складываю кусочки головоломки воедино.

Линкольн, однако, солгал мне. Он сфабриковал эту историю ради своего болезненного удовольствия, чтобы достучаться до меня и заставить меня признаться в самых темных сторонах себя. Легче влюбиться в монстра, чем признать, что ты им являешься.

Я задерживаю дыхание, когда мое бедро начинает пульсировать. Провожу пальцами по вздувающемуся шраму. Из-за этого он порезал Кайли? Он тоже пометил ее?

Что-то внутри меня шевелится.

Он не убивал ее.

Я ударяю рукой по стене.

— Черт! — кричу я.

Я не могу этого сделать. Я не могу выдать его, но я могу спасти Кайли. Я продолжаю двигаться, ища способ добраться до нее. Я шарю руками по стене, надеясь что-нибудь найти. Мне нужно увидеть ее и убедиться, что с ней все в порядке. Но прошли недели, а она все еще жива. Я уверена, что она несчастна, но, по крайней мере, с ней все в порядке.

Он не убивал ее.

В конце концов, моя рука натыкается на холодный металл. Я делаю паузу, прежде чем повернуть ручку, открыть другую дверь и нащупываю руками выключатель.

Загорается свет, и я отшатываюсь.

Передо мной стоит девушка с пепельными волосами, ее глаза налиты кровью, а тело покрыто тенями. По ее лицу расплывается улыбка, заставляющая мое сердце пропустить удар. Как будто я смотрю на точную копию моей бабушки, которая когда-то жила в этом самом доме.

Проходит мгновение, прежде чем я понимаю: это не её призрак в крови, а зеркало, спрятанное в углу ванной. Девушка, что смотрит на меня, — не кто иная, как я сама, хотя я с трудом узнаю себя. Я делаю глубокий вдох, захлопываю дверь, и тепло мгновенно обволакивает кожу.

Я снова смотрю в зеркало и наконец не нахожу в отражении и следа той девчонки, которой себя помню. Передо мной — растрепанная, только что кое-кем хорошо оттраханная женщина. А где-то за этими стенами спрятана девушка, но я не поднимаю тревогу.

Я включаю душ, увеличивая температуру настолько, насколько это возможно, позволяя пару скапливаться вокруг меня. Я сажусь на пол, как ребенок, и делаю глубокие очищающие вдохи, позволяя теплу наполнять мои кости, пока вся ванная наполняется густым паром.

Через несколько минут моя голова начинает тяжело клониться вперед. Внезапно в тумане раздается слабый скрипучий звук. Я с трудом поднимаюсь на ноги и прищуриваюсь, чтобы прочитать сообщение на зеркале. Туман постепенно рассеивается, позволяя мне прочесть сообщение ясно, как будто оно было написано ясно как день.

Привет, красотка...

Мое дыхание сбивается, когда тень окутывает меня, и маска из дерюги смотрит на меня через зеркало.

Я резко разворачиваюсь и смотрю ему в лицо. Слабый писк вырывается у меня, когда я смотрю на него. На нем только боксеры и маска. В остальном он идентичен мужчине, рядом с которым я только что спала, тому же мужчине, который обнимал меня десять минут назад.

Часть меня хочет позвать Линкольна, как будто он просто спит в соседней комнате и может прийти спасти меня.

— Микаэль, — шепчу я, и единственным звуком становится слабое капанье воды рядом с нами в комнате, которая в остальном полна пара.

Он медленно кивает, и я замираю, с трудом сглатывая, поскольку мое горло сжимается. Он наклоняет голову в ответ, его взгляд скользит к моей шее, затем вниз по обнаженной коже под ней. Моя крошечная грудь вздымается от учащенного дыхания, когда я стою перед ним, полностью обнаженная. Он спокоен, когда смотрит на меня хищным взглядом, который заставляет меня извиваться и гореть.

— Страх действует на тебя так чертовски сексуально, — говорит он. — Я мог бы умереть, наблюдая, как ты кричишь, и мне этого никогда не было бы достаточно.

Я ненавижу себя за удовольствие, пронзающее меня до глубины души. Стыд смешивается с удовольствием, когда я смотрю на человека в тени, который разрушил мою жизнь.

С огнем в глазах я тянусь к его маске. Он останавливает меня, сжимая мои руки, и только по этому действию я понимаю, что Линкольн полностью отрезан от мира. Даже их руки кажутся другими.

— Я хочу видеть тебя, — шепчу я. — Я заслуживаю видеть тебя, Микаэль.

Его грудь вздымается, когда я снимаю маску с его лица. На меня смотрит не Линкольн Кеннеди, и эти глаза не прозрачные.

Я открываю рот, когда смотрю в них, и что-то шокирующее смотрит на меня в ответ. Что-то такое невинное и чистое. Такое реальное. Его зрачки расширяются, как будто он может ясно видеть меня, и его глаза блестят.

Глаза Линкольна не блестят, и теперь я теряюсь в догадках, у кого эти полупрозрачные глаза, которые я продолжаю видеть. Теперь я уверена, что там прячется третья сущность.

Должно быть.

Мои руки находят его щеку, мои пальцы слегка ласкают, когда я провожу ими по его переносице и губам, как будто мне нужно исследовать каждую его частичку. Он хватает меня за руку, и мои глаза не отрываются от его, когда я опускаю наши руки к своей груди, давая ему разрешение прикоснуться ко мне.

Его рука сжимается вокруг моей плоти, и мои соски твердеют, несмотря на жар.

Его губы растягиваются в улыбке, и он кажется почти мягким, таким я его и помню. Его руки всегда были мягкими, даже если его слова были резкими.

— Тебе это нравится? — я спрашиваю его, его голова так близко к моей, что наше дыхание смешивается.

Он не отвечает, но облизывает губы, когда другой рукой находит мою талию, и это именно то, чего он хочет.

Я помню… Все те ночи, когда он всегда начинал с моей груди, прежде чем переходить к другим местам. Сейчас он смотрит на меня почти по-мальчишески.

— Ты можешь прикасаться ко мне, Микаэль, — шепчу я ему в щеку. — Где захочешь. Я принадлежу тебе так же сильно, как и ему. Ты можешь делать со мной все, что захочешь.

Я действительно это только что сказала? Это то, чего я хочу? Или это контроль разума, который они имеют надо мной?

Он нежно касается моего соска большим пальцем. Он сжимает и играет с ним, и от его улыбки у меня мурашки бегут по коже. Огни снова мигают, как будто он тоже может ими управлять.

— Мило, что ты думаешь, что мне нужно твое разрешение. — усмехается он, на его губах играет ухмылка.

Одним быстрым движением его рука находит мое горло. Время, кажется, останавливается, когда он поднимает меня и швыряет в зеркало.

Стекло слегка трескается, и его пальцы начинают сжимать мою шею. Я не могу дышать, мои легкие сжимаются, а перед глазами мелькают маленькие огоньки. Затем он резко останавливается...

— Ты не хочешь, чтобы я делал то, что я хочу, — угрожает он, и его лоб встречается с моим.

Его руки снова становятся медовыми, и он гладит меня по щеке.

— Потому что я хочу убить тебя, черт возьми.

Я качаю головой.

— Нет, Микаэль. Не хочешь.

Его глаза сверкают, железная хватка снова превращается в мягкую ласку.

— Я совсем не такой, как Линкольн, красотка. И ты ничего не знаешь о том, чего я хочу.

Мое сердце трепещет от его голоса. Это первый раз, когда он по-настоящему заговорил со мной — угрозы смертью не считаются, и то, что он назвал меня красоткой, тоже.

Он недооценивает, насколько я его понимаю. Линкольн не хозяин... он. Он архитектор, стоящий за всем этим. Я видела Микаэля в Линкольне, но я не вижу никакого Линкольна в Микаэле. Он был здесь все это время.

Я поднимаю ногу, так что мое бедро касается его. Дразню его, дразню. Возвращаю себе некое подобие контроля и достоинства, хотя я отчаянно нуждаюсь в нем.

Я смотрю на него снизу вверх, и он смотрит на меня в ответ с мягким мальчишеским выражением лица.

— Это все, что ты видишь, когда смотришь на меня? — я спрашиваю его. — Только смерть и ничего больше. Я понимаю, почему Линкольн делает то, что он делает, но какова твоя цель, Микаэль? Почему ты всегда прячешься?

Его губы кривятся, глаз подергивается, и он отступает.

— Сложно назвать это прятаньем, когда тебя подавляют.

На мгновение его глаза начинают заволакиваться, как туман, и я ахаю, глядя на это завораживающее мерцание, прежде чем оно снова исчезает. Он по-прежнему так хорош собой, но его манеры сильно изменились. Почти... нормальный. Как будто он обычный двадцатидвухлетний парень, а не какое-то нестареющее существо. Несмотря на его жажду разрушения или тот факт, что он прячется за сверхъестественной академической личностью, он всего лишь молодой человек. Тот, от кого отказалось общество, и тот, у кого так много эмоций, что он не знает, как с ними справиться.

— И это все, чем я являюсь для тебя, физическим проявлением смерти твоей матери?

Его тело содрогается, и он бьет кулаком по зеркалу всего в двух дюймах от моей головы, разбивая то, что осталось от стекла. Я задыхаюсь от того уровня гнева, который исходит от него, и зажмуриваюсь, когда осколки стекла попадают мне в лицо и шею, а изрядный кусок зеркала падает в раковину внизу.

Грохот такой громкий, что отдается эхом и сотрясает комнату.

Кажется, что время остановилось, когда моя кровь стекает по моему лицу, а его кровь сочится из костяшек пальцев. Слезы жгут мне глаза, но я не смею пошевелиться. Теперь его руки сжимают осколок стекла, и это все, что ему нужно, чтобы прикончить меня, и прямо сейчас все, что я чувствую, — это чистый и абсолютный ужас. И жар...

Скользкий жар ударяет мне между ног, когда я дрожу под ним.

Я стою перед ним, стараясь не двигаться, осознавая, что я голая, а вокруг меня осколки стекла.

Мы смотрим друг на друга сквозь пар.

Проходят долгие секунды, и он любуется кровью, капающей из осколков на моей коже, и, наконец, говорит:

— Месть.

Я втягиваю воздух и моргаю, глядя на него.

— Что?

— Я хочу отомстить, красотка. Я видел, как твой отец убил мою мать, и теперь я хочу убить тебя.

Он наклоняет голову и обхватывает ладонями мою щеку, затем вытаскивает маленькие осколки стекла из моей кожи. Он включает воду и смывает кровь с моего лица. Я прижимаюсь к нему, почти падая в обморок, пока он залечивает мои раны.

Он ловит меня, и когда я поднимаю на него взгляд, его глаза дикие. И грустные.

— Тогда почему ты этого не сделал? У тебя было так много шансов. Все эти ночи ты мог бы сделать это так быстро.

Я замолкаю и пристально смотрю на него.

— Ты так и не вернулся ко мне. Я так долго ждала, когда ты вернешься ко мне, но ты так и не вернулся. Ты снишься мне каждую ночь.

Это правда. Я не прожила и дня, не думая о нем. Не было ни одной ночи, когда бы он мне не снился.

Он прислоняется своим лбом к моему — манера, похожая на манеру Линкольна, хотя это единственное сходство.

— Я влюбился в тебя, Саммер, — шепчет он, и я несколько раз моргаю, чтобы убедиться, что правильно его расслышала. — И это больно: мне чертовски больно. Влюбиться в тебя было худшей ошибкой, которую я когда-либо совершал. Я потерял себя из-за тебя.

У меня перехватывает дыхание.

— Микаэль, — шепчу я, и мое сердце разрывается из-за него.

Я провела ту ночь с ним, а не с Линкольном. Он лишил меня девственности, и я отдала ее ему добровольно. У моего молчаливого, страшного монстра теперь есть имя.

Он гладит меня по щеке, его бледная кожа сияет.

— Я все еще ненавижу тебя. Я ненавижу то, что ты жила нормальной жизнью, в то время как моя мама страдала. Я ненавижу, какая ты красивая, — шепчет он. — Ненавижу, как сильно я тебя хочу.

Я тихонько всхлипываю, когда на его лице появляется страдальческое выражение. Он сказал мне те же слова на рейве, прежде чем отметить меня. Он так близко, его губы на расстоянии поцелуя.

— Ты пока не можешь убить меня, не так ли? — я осмеливаюсь сказать ему. — Ты пометил меня для дьявола, и он не готов заявить на меня права.

Моя нога обвивается вокруг него, и я притягиваю его к себе. Его эрекция такая твердая, что сосредотачивается прямо у меня между ног. Я выгибаю бедра, чтобы потереться о него, провоцируя его сделать что-нибудь... что угодно со мной.

Его рот дергается от моих застенчивых телесных угроз.

— Они будут ждать твоего тела, красотка. Я должен доставить его им.

Орден Теней.

— Почему тебя волнует, чего они хотят, если все, чего ты хочешь, — это убить их?

Он ухмыляется.

— Так ты думаешь, что все, чего я хочу, — это убить их?

Я складываю руки на груди и выгибаю бровь.

— Я просто предположила.

— Хочу, но, может быть, сначала я хочу ими управлять.

Я наклоняю голову в сторону, подражая его насмешливой позе.

— Может быть, это то, что я тоже хочу сделать. Линкольн сказал мне, что он мой по праву рождения, и он будет твоим только по формальным соображениям.

Я просто нарисовала линию на песке.

Его глаз дергается, когда он смотрит на меня, как будто видит меня по-другому. Видит во мне нечто большее, чем жертву.

— Это правда, красотка?

— Я тоже была жертвой всего этого, Микаэль. До приезда сюда я даже не знала о существовании этого тайного общества. Я не понимала, кем был мой отец.

Удар его запястья о стекло заставляет меня вздрогнуть. Он пролетает всего в нескольких дюймах от моей головы, и я начинаю дрожать. Я ненавижу то, как сильно он меня пугает, но это так.

— Ты, — очень медленно произносит он. — Гребаная лгунья.

Лгу? О чем я лгу?

— Ты точно знала, кем он был. Ты мечтала об этом годами.

Эта пустота... Этот зуд на краю моего сознания, который я не могу уловить. Что он имеет в виду? Это как-то связано с моим отцом. Я увидела то, чего не должна была видеть.

В моем сознании возникает резкий образ женщины.

— Мне жаль, — шепчу я.

Он вздрагивает от единственных слов, которые я могу сказать в этот момент.

— Я сожалею о том, что мой отец сделал с твоей матерью, — как будто мои скудные извинения имеют значение, как будто они что-то значат. — Прости за то, что я существую, — говорю я ему в последней мольбе.

— Этого хотела моя мама, — наконец говорит он и перемещает руку между моих ног, просовывая палец внутрь. — Именно так, как ты этого хочешь.

Я задыхаюсь от того, как это приятно. От того, сколько сдерживаемого сексуального напряжения все еще во мне, несмотря на то что Линкольн трахал меня часами.

Это другое. Совершенно другой человек, и, похоже, ни того, ни другого мне недостаточно.

Мои губы находят его, и он, наконец, дает мне то, чего я хочу. Он нежно целует меня, удерживая пальцы внутри меня, прежде чем отстраниться. Он одаривает меня кошачьей ухмылкой, направляясь к двери.

— Скоро увидимся, красотка.

— Подожди... Куда ты идешь? — говорю я, затаив дыхание.

Он останавливается в дверях и слегка поворачивает голову, но продолжает стоять ко мне спиной.

— Линкольну нужно немного поспать. Завтра ему нужно работать над диссертацией.

Он исчезает, и я глубоко вздыхаю, только сейчас вспоминая девушку, прячущуюся за стенами, которая, вероятно, все слышала.

Я захожу в душ и не спеша смываю кровь. Потом я на цыпочках выхожу в коридор, осторожно, чтобы не наступить на разбитое стекло, и шепчу:

— Кайли, ты меня слышишь?

Она немедленно отвечает:

— Да.

— Я собираюсь вытащить тебя отсюда живой, но ты должна доверять мне, хорошо?

Пауза, затем она говорит:

— Хорошо.

Я возвращаюсь в спальню Линкольна и забираюсь к нему в постель. Он лежит точно так же, как я его оставила.

Он обнимает меня, и я прижимаюсь к нему, как будто он все это время крепко спал.

ЛИНКОЛЬН

Уже почти час дня, когда Саммер шевелится рядом со мной. Я не спал с середины утра, работая на своем ноутбуке, пока она спала. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь спал так крепко, как она. Особенно когда она знает, что мы наблюдаем и где мы сейчас находимся.

Я снова смотрю на Саммер, на слабый порез на ее щеке, которого не было прошлой ночью. Я сжимаю и разжимаю руку, боль от ушибленных костяшек пальцев пронзает всю руку.

Все, к чему он прикасается, превращается в пепел, и мне больно видеть истекающую кровью Саммер и отметины на ее безупречном лице, особенно потому, что я был недостаточно осведомлен, чтобы остановить это. Прошлой ночью что-то произошло, и я ничего об этом не помню.

Когда я сплю, это словно черная дыра, и я часто задаюсь вопросом, не берет ли он в свои руки полный контроль. Он видит сны, а я просто переживаю это.

Свидетельствую, наблюдаю и анализирую.

Но это было по-другому. Как будто меня вообще не существовало.

Саммер, однако, не умерла, несмотря на то что была ранена. Я заставил его пообещать одну вещь после нашего редкого и яркого разговора, после того как мы трахнули ее в моем офисе.

Не убивать ее.

Я полагаю, он сдержал свое обещание, хотя разбитое стекло в ванной и порезы на щеке Саммер указывают на то, что ему было трудно. И теперь я обременен непреодолимой виной за то, что он сделал.

Чувство вины...

Моя кровь впитывает его эмоции, и это постепенно происходит с тех пор, как Саммер вернулось в нашу жизнь. Его гнев и вина накатывают на меня волнами, как будто он открывает кран и дает мне больше, чем я могу вынести.

Это меняет меня, трансформирует саму суть моего существа и моей цели. Потому что я также чувствую его ненависть, как если бы она была моей собственной. И эта раздробленная трещина начинает расти, вживаясь в мои кости.

Я должен был запечатлеть это, когда у меня был шанс. Вместо этого я провел утро, принимая то, что происходит, и решая не сопротивляться этому. Происходит процесс слияния, и я не буду сопротивляться этому. Когда он посылает мне эти эмоции, я получаю прилив сил.

Желание. Гнев. Вина.

Это волнующе, и теперь, когда Саммер рядом со мной, я начинаю изучать ее во всех отношениях.

Может, он и силен, но я тоже, и это та жизнь, которую я создал. В отличие от него, я не храню воспоминания, которые разрушили его разум. Я нужен ему так же сильно, как и он мне. Без меня он всегда будет сломлен.

Он бросает на меня намек на ревность, и я не могу не улыбнуться иронии этого. Я приму любую толику эмоций, которую он мне подарит.

Я бы пожертвовал всем, чтобы испытывать эмоции, но я бы отдал свою душу, чтобы испытать хоть одну секунду любви к ней.

Она стонет и поворачивается, вытаскивая ногу из-под одеяла и закидывая на него ногу. Я закрываю свой ноутбук и смотрю, как она наконец начинает двигаться.

Микаэль шевелится глубоко внутри... И я толкаю его вниз.

В какой-то момент ночи она нашла мою рубашку и надела ее. Ее волосы влажные, от нее пахнет моим шампунем, и это, не говоря уже о разбитом стекле в ванной, которое мне пришлось убирать.

Мой взгляд прикован к ее ногам, ее подтянутым бедрам, выглядывающим из-под моей рубашки. Нас захлестывает волна желания. Наши совместные эмоции усиливают все, усиливая мое возбуждение и подпитывая это раздвоение, когда оно бьется внутри меня, как банши.

В голове у меня стучит, поэтому я снимаю очки и кладу их на тумбочку, и мое зрение проясняется, его хаотичные эмоции прорываются наружу при виде ее кристально чистого вида.

Я даю ему время побыть с ней, когда она раскрывается и улыбается мне. Он как торнадо, уничтожающее все на своем пути. Что бы он ни чувствовал прямо сейчас, это туманно, и я не могу полностью это уловить. Как будто он прячется от меня или отталкивает.

Когда я оглядываюсь, ее лицо расплывается в улыбке. Я надеваю очки и улыбаюсь.

— Проснись, Саммер.

Ее брови подергиваются, красивые губки приоткрываются, затем она заметно расслабляется. Я понимаю, что она не знала, кто из нас ей достался. Только Микаэль вызывает этот страх в ее глазах.

Она опускает голову и продолжает смотреть на меня.

— Кажется, меня сейчас вырвет, — говорит она со стоном. — Сделай так, чтобы это ушло.

Я касаюсь ее волос, пока я продолжаю печатать.

— Кое-кому не следовало принимать так много наркотиков прошлой ночью.

Она проводит губами по моей руке, и волосы падают ей на лицо.

— Как будто у меня был выбор, — бормочет она, но не может удержаться от улыбки.

Ксандер нацелился на нее в ту секунду, когда она решила войти в этот дом.

— Я чувствую себя грязной.

Я поправляю очки.

— С чего бы это? Потому что прошлой ночью ты раздвинула свои красивые ножки для нас обоих, или потому что ты трахалась с Микаэлем возле туалета?

Она удивленно моргает, затем ее глаза блестят, когда она приподнимает голову на локте.

— Линкольн Кеннеди, ты ревнуешь?

Делая глубокий вдох, когда волны этой эмоции проходят через меня, я закрываю свой ноутбук, чтобы полностью уделить ей свое внимание.

— Ревность, должно быть, одна из худших эмоций, которые когда-либо существовали, — говорю я ей.

И действительно… это довольно мерзко.

Она просто кивает и снова опускает голову на меня.

— Да, это не очень весело, не так ли?

Я не знаю, его это эмоции или мои. И эта мысль тревожит.

Изнутри вырывается глубокий, издевательский смех.

Я протягиваю руку к прикроватной тумбочке и достаю пузырек с таблетками. Ее рука немедленно тянется к моему животу, проводя пальцами по нему, как будто она не хочет, чтобы я двигался. Я кладу ей в рот маленькую таблетку, и она напрягается.

— Это ибупрофен, Саммер. Расслабься.

Я снова открываю компьютер и начинаю печатать. Ничего не могу с собой поделать… когда я впадаю в состояние потока, это поглощает мой мозг.

Она смотрит на экран моего компьютера, затем на меня, затем снова на экран компьютера, как будто пытается прочитать мою работу.

Этот раздел называется «Моральный кодекс». То, чего она явно лишена, — ведь мы похитили его у неё во сне, когда она была подростком.

Я чувствую замешательство, отразившееся на ее лице.

— У тебя есть вопросы, — говорю я, продолжая печатать. — Можешь задать один.

— Ты видишь, когда на тебе нет очков?

Я обнимаю ее и провожу большим пальцем по линии роста ее волос.

— Из всего, о чем ты могла бы меня спросить, ты выбрала это?

— Да. Никогда не видела таких толстых стекол.

Еще одно препятствие, которое он мне дал — он ослепил меня. Я думаю, это потому, что он не хотел, чтобы я видел ее, когда он наблюдал за ней.

— Без них я слеп как летучая мышь.

Она протягивает руку, снимает очки и проводит рукой по моему лицу. Она смотрит на меня с любопытством, ее расплывчатое лицо изучает меня. Она на мгновение закрывает глаза, когда ибупрофен начинает действовать. Ее дыхание становится тяжелым.

Я снова надеваю очки и щелкаю кнопкой мыши. Через несколько минут ее тело напрягается.

— Вместо того, чтобы пялиться на меня в течение следующего часа, почему бы тебе не спросить меня, что на самом деле у тебя на уме?

Она садится.

— Я не могу выразить свои мысли словами.

— Говори первое, что придёт в голову. Обычно это самое честное и интересное.

— Что угодно?

— В рамках разумного. Терпение — не моя добродетель.

Она поджимает губы.

— Сколько тебе лет, Линкольн?

Я лукаво улыбаюсь ей.

— У меня нет возраста.

Ее брови хмурятся.

— Так ты старый?

— Я вне времени, детка. В моем сознании я как будто существовал всегда, — я обнимаю ее, и она прижимается ближе, проводя рукой по моему животу.

— Сколько вас находится в вашей голове?

Я делаю глубокий вдох, когда темнота пробегает рябью под моей кожей.

— Только мы вдвоем, — лгу я. — И поверь мне, этого достаточно.

Я не утруждаю себя попытками объяснить это разделение. Отчасти потому, что я сам этого по-настоящему не понимаю, но я также не хочу пугать ее.

Фрагменты, подобные этому, не обладают сознанием. С ними нельзя договориться, и, кажется, я не в силах остановить этот.

Ее пальцы танцуют ниже по моему животу, пока она не начинает играть с линией моих спортивных штанов.

— Как это все работает? Я имею в виду, с тобой и с ним… Ну, с тобой и им... Разве вас не бывает больше? Я думала, у пациентов с ДРИ (Прим.: Диссоциативного расстройства идентичности) бывают сотни альтеров.

Я откладываю компьютер, притягиваю ее к себе, запускаю пальцы под ее рубашку и играю с ней, проводя пальцами по ее спине.

— Вот насколько я силен. Обычно различные изменения у пациентов с ДРИ составляют то, что называется системой. Я и есть система, или, по крайней мере, раньше был ею. Несколько раз за все время моего существования, когда появлялся фрагмент, я контролировал его и душил, прежде чем он мог вырасти в разумное существо. Я — все, что нужно этому телу, Саммер. И когда я заберу то, что осталось от Микаэля, его тоже не будет.

Ее губы приоткрываются, как будто она хочет что-то сказать, но не делает этого.

Ее колени сжимают мой торс, а зрачки расширяются.

— Как ты заставляешь их замолчать? Я имею в виду другие изменения.

Я прикусываю нижнюю губу.

— Я вырываю им языки, — говоря это, я, конечно, улыбаюсь ей.

Она ахает.

— Линкольн… как ты это делаешь?

Я пожимаю плечами.

— Ножом... хотя я предпочитаю использовать бритвенные лезвия. В переносном смысле, конечно, поскольку они не настоящие люди. Но боль, которую они испытывают, реальна, и для меня все это кажется очень реальным. Иногда я бываю нежен, но с особенно упрямыми мне приходится прибегать к крайним мерам. Результат, однако, всегда один и тот же. Они замолкают.

Хотя... это тоже не совсем так. Все они являются частью системы: я просто нашел коробку, чтобы поместить их в нее, так что мне не нужно их слышать.

Она тяжело сглатывает.

— Ты и с настоящими людьми так поступаешь, или это только с Микаэлем?

Мое зрение затуманивается, и все воспоминания о Микаэле нахлынули на меня.

Кровь, крики, разрывание на части.

— Нет, Саммер, я не убиваю людей.

Ее губы дрожат.

— Но Микаэль убивает людей, не так ли? Если ты являешься частью той же системы, то это тоже делает тебя убийцей.

Я сжимаю ее бока и притягиваю ее голову для поцелуя.

— Он не убил ни единой души с тех пор, как я был создан. Я позаботился об этом.

Она выдыхает, но по ее лицу видно, что она еще далека от завершения. Ее взгляд скользит к задней стене, где у меня Кайли.

— Линкольн?

— Да, Саммер?

— В твоих стенах прячется девушка. Девушка, которую, по твоим словам, ты убил.

Она дрожит, когда я провожу пальцами по ее спине.

— Я же говорил тебе, любовь моя, я не убиваю людей. И да, со мной здесь девушка — за это ты можешь поблагодарить Микаэля. Он облажался и взял ее в приступе слепой ярости. Она напомнила ему тебя. Честно говоря, я не уверен, что с ней делать. Она видела мое лицо: она может погубить меня.

Она прерывисто дышит.

— Почему он вернулся?

Мое тело напрягается, зрачки снова мерцают.

— Из-за тебя. Ты разбудила его, когда он увидел тебя в городе в те выходные, когда вы переехали. До этого я не чувствовал его два года.

Она пристально смотрит мне в глаза, ее брови хмурятся. Она видит это — раскол, гнев, живущий в моей голове, неуправляемый.

— Он сильнее тебя, — шепчет она.

— Он часть системы, важная часть, но нет, он не сильнее меня. Он не может функционировать в обществе, и он это знает. Он не сильно вырос после подросткового возраста: его мозг так и не стал взрослым, потому что я начал брать на себя эту роль, когда он был молод. Он нуждается во мне, Саммер, больше, чем я в нем.

Она тихая и задумчивая. Ее глаза моргают и становятся отстраненными.

— Разве ты не можешь просто подавить его, как ты делаешь с другими?

Мои зрачки вспыхивают, и он отодвигается на периферию, и это все, что я могу сделать, чтобы успокоить его.

— Расслабься, — говорю я ему, толкая его вниз.

У этой девушки должно быть, действительно есть желание умереть.

— Ты помнишь что-нибудь из прошлой ночи? — спрашивает она меня.

Я поправляю очки, пытаясь получше разглядеть выражение ее глаз.

— Не ту часть, о которой ты думаешь.

На ее губах появляется намек на улыбку.

— И ты думаешь, я переспала с ним?

Я не отвечаю, когда ее пальцы опускаются ниже и находят мою эрекцию.

— Просто ты сегодня утром полна вопросов, не так ли?

— Я имею право знать человека, которого люблю… — она не заканчивает предложение.

Я выгибаю бровь и ухмыляюсь.

— Продолжай мысль.

— Я хочу знать, в кого я влюблена, — выдыхает она. — И если он часть тебя, то это значит, что я тоже люблю его, Линкольн.

Она сдвигается, и волна неуравновешенных и иррациональных эмоций захлестывает меня, когда она трется об меня своей киской. Он направляет их без усилий, как будто играет на скрипке, пока ревность чуть не убивает меня.

Я стискиваю зубы, когда его смех наполняет мою голову, выплевывая образы моих рук, обвивающих ее шею, желая увидеть, какой красивой она будет, когда умрет.

Мое сердцебиение учащается, а тело напрягается, когда я хватаю ее за бедра и впиваюсь в нее пальцами. Он причиняет ей боль, когда выходит вперед, и ей, кажется, это нравится. Может быть, мне тоже сделать ей больно?

Она запускает руки в свои пышные белые волосы и кладет ладони мне на грудь, раздвигая ноги и скользя по моему члену, как будто я нежный. Ее киска такая тугая, что мой член пульсирует только от ощущения того, что она принимает меня глубоко. Она наклоняется, прижимаясь ко мне грудью, и я хватаю ее за бедра, когда она начинает двигаться.

— Ты думаешь, что он трахнул меня, и тебя это беспокоит, — шепчет она.

Ярость расцветает внутри меня. Злой сплит увядает и ноет. И это... возбуждает.

Она выгибает спину, продолжая скакать на мне и глядя в смятение в моих глазах.

— Ты ревнуешь, Линкольн. Ты думаешь, он был лучше тебя.

Моя челюсть сжимается, когда я глубоко вхожу в нее. Она издает тихий писк, звук, который, как я обнаружил, мне действительно нравится.

— Будь очень осторожна с тем, что ты сейчас говоришь, — предупреждаю я.

Она моргает и кладет мои руки на свои мягкие груди.

— Или что?

Она проверяет и дразнит меня, пытаясь понять, что меня заводит. Она делает все возможное, чтобы понять меня. Наконец-то я понимаю, почему он так себя ведет, степень его гнева. Она, блядь, немного дразнит, а он совершенно смертоносен. Я — единственное, что стоит между ним и массовым хаосом, который он обрушит на этот мир.

Ощущение жжения начинает разливаться по моим венам. Мне нужно контролировать это, пока оно не вырвалось наружу и не стало слишком поздно.

Я крепко зажмуриваю глаза и полностью отдаюсь физическому ощущению Саммер, её тела, прижавшегося ко мне. Мое тело расслабляется, когда она сжимает свои бедра вокруг меня и ласкает мой член.

Через несколько минут мое сердце снова становится пустым. Мое тело превращается в плоть и кости, и я могу дышать. Я могу наслаждаться этим моментом без эмоционального груза, который приходит с сексом, и я просто трахаю ее.

Я снова открываю глаза, и она смотрит на меня сверху вниз. Она прижимается ко мне своей киской, сжимая и растирая.

— Что ты только что почувствовал?

Как мне сказать ей, что у меня было желание убить ее? Что я почувствовал его горечь и ярость, потому что это все, чем он может поделиться со мной.

Я откидываюсь назад, кладу руки на затылок и улыбаюсь, наслаждаясь видом ее маленького упругого тела.

— Сейчас это не имеет значения. Оно исчезло.

Она наклоняет голову, ее красивые белые волосы падают ей на лицо.

— Но ты что-то почувствовал, не так ли?

Я прикусываю нижнюю губу, притягивая ее тело ниже, чтобы поцеловать.

— Прямо сейчас все, чего я хочу, — это чувствовать тебя, — бормочу я.

Теперь я твердо верю, что Саммер является первопричиной моего безумия и в конечном итоге приведет к моей кончине. Она разрушит все, что я знаю.

Эмоции Микаэля переполняют, а его желания настолько сильны, что причиняют боль. Это невыносимо, но я также не могу насытиться ими.

Он не может сопротивляться, когда она рядом, и сжимает свою хватку. Каждая эмоция, которую он дарит, ослабляет меня, но и укрепляет. Это заставляет меня стать им.

Я хватаю Саммер за бедра и разворачиваю ее тело так, что оказываюсь сверху. Мне нужно, чтобы она поняла, что она не может так мной манипулировать. Она не может играть с моими эмоциями сразу, как только они начинают всплывать на поверхность.

Она смотрит на меня, когда я прижимаюсь к ней. В моих глазах тени я чувствую это.

— Линкольн... Ты делаешь мне больно, — хнычет она.

Ей нужно напоминание о том, кто я такой и на что способен.

Я — Тень.

Я — бог.

САММЕР

На мгновение в его глазах появляется водоворот, и когда я моргаю, они возвращаются к его темно-карим глазам, к которым я привыкла за очками, неизменными.

Его тело такое горячее, оно горит на мне, когда мои ноги обвиваются вокруг него.

Что, черт возьми, только что произошло?

Я провожу руками по его волосам. В комнате и в доме так тихо, и я остро ощущаю присутствие Кайли за стеной.

— Линкольн, — я шепчу: — Это... все еще ты?

Его тело не двигается, дыхание такое тяжелое.

— Да, это все еще я.

— Что только что происходило у тебя в голове?

Он неподвижен, и, если бы не его колотящееся сердце, прижатое к моей груди, я бы подумала, что он мертв.

Но затем он делает движения, все глубже вжимаясь в меня. Он трахает меня медленно и сильно, заставляя мои ноги непроизвольно раздвигаться, и стон срывается с моих губ.

Если это вообще возможно, он даже лучше, чем был прошлой ночью. Его губы находят мои, и я игриво покусываю их. Затем он перемещает свои поцелуи на мою шею и, наконец, на ухо.

Не похоже, что он хочет разговаривать, и меня это устраивает. Я с радостью проведу остаток дня, просто рядом с ним.

Что-то снова происходит, и когда он поднимает на меня взгляд, его глаза мерцают, и я вижу, как меняется внутренняя работа его разума.

— Хочешь узнать лучшую часть этого? — бормочет он, и я вздыхаю с облегчением, услышав его голос, зная, что это все еще он. Хотя, это не он: он меняется...

— Что это?

Я тяжело дышу, его язык дразняще щекочет мое ухо.

Он поднимает голову и смотрит на меня сверху вниз, снимая очки и улыбаясь.

— Иметь научный склад ума, как у меня, и наплевать на этику.

Мое сердце бешено колотится от его слов.

Этика… Из всех вопросов, которые стоит обсудить прямо сейчас.

Он продолжает:

— Что я могу проверить гипотезу, которую ни один ученый не смог бы должным образом исследовать, не попав в тюрьму.

Я встречаюсь с ним взглядом, и он проводит губами по моей шее. Я кусаю губы, когда он обхватывает мою голову руками, сжимая ее в своих.

Я очарована этими завораживающими, мерцающими глазами, которые проникают мне в душу.

— Хочешь знать, какую я выдвигаю гипотезу?

Думаю, я уже знаю. Именно по этой причине я здесь и не выбежала с криками. Вот почему я не посадила его в тюрьму за похищение девушки, которую он спрятал здесь. Вот почему я так сильно его жажду.

Он хочет выяснить, похожа ли я на своего отца. И мне интересно, не по этой ли причине он сохраняет Кайли в живых...

Мои внутренности сжимаются, когда надо мной раздаются шаркающие шаги по половицам.

Понимают ли они, что на самом деле здесь происходит? Я видела, как расширились глаза Ксандера, когда Микаэль ненадолго появился. Он был в ужасе. Он знает, кто такой Линкольн...

Моя рука инстинктивно тянется к телефону — пропал. Я смотрю на Линкольна, и он ухмыляется.

Я стискиваю зубы.

— Я не мой отец, Линкольн. Я никогда не думала о смерти, пока вы с Микаэлем не вбили мне в голову эти мерзкие мысли.

Я не признаюсь, что живо представляла, как выколю Мисти глаза, или насколько реальным было это желание, или как часто я думаю о смерти.

Он тихо хихикает.

— Это не совсем то, что я имею в виду, хотя в конце концов мы это обсудим. Что я действительно хочу исследовать, так это то, что я могу заставить тебя делать. Я хочу иметь полный контроль над твоим разумом, детка.

Я слаба. Слаба. Он манипулировал моими мыслями в течение нескольких недель. Даже годы.

Мое горло начинает гореть, и я отталкиваюсь от него, но натыкаюсь только на прочную стену его мышц живота.

— Ты не владеешь моим разумом. Я полностью контролирую себя. Полный контроль над разумом невозможен.

Он снова хихикает и целует меня в губы, ослабляя хватку на моих руках. Улыбка расплывается на его лице, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Ты уверена в этом?

Черт возьми.

Почему он должен выглядеть так сексуально? Его волосы так идеально растрепаны, кожа такая гладкая, как шелк, как у модели нижнего белья. И то, как он целуется… Прямо сейчас это так похоже на Микаэля.

Так похож на Микаэля...

Он смотрит на меня холодным взглядом, лишенным каких-либо эмоций. Я остаюсь лежать в его постели, загипнотизированная V-образной мышцей его бедра.

Он наклоняет голову.

— Встань на колени.

Я поворачиваю голову и выгибаю бровь. Если он хочет поиграть в игры, то мы будем играть в игры. Я покажу ему, что его гипотеза — чушь собачья.

Я вызывающе скрещиваю ноги.

— Вообще-то, я думаю, мне пора уходить.

Он приподнимает бровь, и его глаза становятся серьезными…

И не его...

Волна тошноты заполняет мой желудок, когда меня поражает тошнотворное осознание. Я никуда не уйду. Он никогда не позволит мне уйти, и я даже не уверена, что смогу сделать это без его явного разрешения. Эта тошнота такая же, как тогда, когда я думала о том, чтобы сдать его полиции.

Я такая же пленница, как и Кайли.

— Пожалуйста, отпусти меня домой, Линкольн.

Он облизывает нижнюю губу, и в этот момент я даже не узнаю его. Он говорит как Линкольн — своим интеллектом, воспоминаниями, своей сущностью, — но это не Линкольн. Не так, как я его понимаю...

Это тот третий фрагмент, который пугает меня даже больше, чем Микаэль.

— Больно? — спрашивает он с неподдельным любопытством.

Тошнота накатывает волнами, сокращая каждую мышцу моего живота, голова кружится от ощущения, что я вот-вот потеряю сознание.

Я поворачиваю голову, чтобы встретиться с его твердым взглядом.

— Что болит?

Тошнота.

Она невыносима — парализует. Мои руки сжимаются в кулаки, и я прижимаю их по обе стороны от себя, просто чтобы не упасть. Это не он делает. Это невозможно. Он не может вот так контролировать мою физическую реакцию. Он издевается надо мной.

— Ты не сверхъестественный. Ты просто умный и изобретательный, и каким-то образом ты спланировал это.

Я поднимаюсь на колени и зарываюсь в мягкое пуховое одеяло. Через несколько секунд тошнота полностью проходит, как будто ее никогда и не было. Боль и волны, все прекращается, и я снова могу дышать.

Линкольн стоит на коленях лицом ко мне. Все, что находится на периферии моего внимания, — это его подтянутый торс. Когда я встречаюсь с ним взглядом, он улыбается, затем берет меня за руки, переплетая свои пальцы с моими.

— Все прошло?

Это невозможно.

Я недоверчиво смотрю на него, на то, какие мягкие у него руки, на то, как он отражает эмоции, которые я ему дарю, как будто у него это так хорошо получается. Как будто он нормальный. Я не могу отрицать, что то, что я только что пережила, ненормально.

— Как ты это сделал? — я спрашиваю его.

Взгляд, которым он одаривает меня, нечестивый.

— Я бог, красотка. Я могу делать все, что захочу. Я работал над тем, чтобы контролировать твой разум в течение многих лет, с момента моего существования.

Все это время я думала, что Микаэль опасен, но теперь я думаю, что Линкольн еще хуже. По крайней мере, Микаэль такой, какой он есть. Он не прячется.

Линкольн... он сверхъестественный. У меня нет другого способа описать его, и он совершенно непредсказуем.

Я проглатываю комок в горле.

— Линкольн?

Его руки касаются моих волос.

— Да, детка.

Я перемещаюсь перед ним, мои губы ласкают его живот зубами и языком, пока он нависает над ними.

— Ты только что назвал меня красоткой.

Он пожимает плечами и смотрит на меня сверху вниз.

— Я сделал это, не так ли? — он подносит свой член к моему лицу и нежно проводит рукой по моим волосам. — Давай продолжим нашу игру. Немного наклонись.

Я замираю, отказываясь двигаться, желая увидеть, что произойдет. Постепенно тошнота подступает снова. Сначала это неуловимо, но чем дольше я жду, тем сильнее становятся ощущения.

Невозможно...

Я приподнимаюсь на локтях, приподнимая задницу в воздух, когда медленная волна отступает. Он наклоняется, хватает мою грудь и с силой сжимает ее. Он хватает свой член и ставит его перед моим лицом. Я сжимаю губы, отказываясь даже слегка их раздвинуть. Он смеется и говорит:

— Давай, Саммер. Мне действительно нужно просить?

По иронии судьбы, если бы он не проверял меня, словно я какой-то эксперимент, я, вероятно, уже взяла бы его в рот. Но в глубине души дело не в этом. Все дело в контроле.

Я отказываюсь смотреть на него, пока в глубине желудка завязывается узел. Чем дольше я жду, тем нестерпимее становится. Он играет со мной, прижимая головку члена к моим губам.

Я отказываюсь смотреть на него, пока внутри моего желудка образуется пустота. Чем дольше я жду, тем хуже становится. Он играет со мной, вдавливая кончик своего члена мне в рот. Я чувствую свой запах на нем. И пахнет сладко. Аромат моего гребаного возбуждения.

Боль превращается во тьму, когда я сжимаю челюсть, отказываясь открывать ее.

Моя кожа начинает гореть, изнутри исходит жгучая боль. Чем больше я сопротивляюсь, тем сильнее она становится.

— Как... как ты это делаешь? — бормочу я, с трудом подбирая слова.

— Давай, Саммер, просто открой рот. Это заставит боль уйти, — призывает он.

Что-то сдвигается внутри меня. Боль в животе пронзает меня между ног. Боль стала настолько сильной, что притупляет мои чувства и мешает держать глаза открытыми. Это перерастает в ощущение, которое я могу описать только как удовольствие.

Я отказываюсь позволять ему контролировать меня. Он не может быть таким сильным. Несмотря на то, что он думает о себе, это невозможно. Мои зубы скрипят так сильно, как будто я борюсь с невидимой силой.

Его руки мягкие.

— Открой глаза, Саммер.

То, как он попросил, не было требованием, скорее предложением. Его голос снова изменился.

Когда я открываю глаза, я вижу, что он смотрит на меня сверху вниз. Он надел маску, но его глаза все еще ярко сияют под ней.

И я взрываюсь. Меня пронзает оргазм, заставляя мое тело содрогаться. Я вскрикиваю, когда моя киска пульсирует и соки брызгают из меня. Я открываю рот и вбираю его в себя. Мгновенное облегчение растекается по мне, как мед.

Я никогда раньше не получала удовольствия просто от вида чего-то.

Вид смерти приносит такое удовлетворение.

Черт, его член такой вкусный. Я закрываю глаза и хватаю его за бедра, провожу руками вверх по его паху, когда он напрягается, а его член увеличивается у меня во рту. Я вбираю его глубоко, медленно отстраняясь и устанавливая зрительный контакт с ним, когда добираюсь до кончика, дразня его языком.

Я смотрю на него снизу вверх и морщу лоб, потому что не узнаю глаза, смотрящие на меня сверху вниз. Почему я не узнаю эти глаза?

— Линкольн? — шепчу я, отрывая от него губы.

Он ерзает, как будто взволнованный, шлепая своим членом мне по лицу.

Он проводит рукой по моему лбу, вниз по щеке, затем запихивает пальцы мне в рот. Я смотрю в эти глаза, посасывая его пальцы.

Это не Линкольн... не совсем. Линкольн ничего не видит без очков, и все же он касается меня с такой точностью.

— Скажи мне, красотка, ты чувствуешь себя лучше?

Я не могу не заметить удовлетворения в его голосе. И правда в том, что мне намного лучше. Я просто не хочу, чтобы он это знал.

Он снова тычет своим членом мне в лицо.

— Тебе. Стало. Лучше?

Я закрываю глаза, мое дыхание становится тяжелым.

— Ответь мне, Саммер.

Его голос другой, более глубокий, более властный.

— Да, — выдыхаю я. — Я чувствую себя лучше.

Он засовывает свой член мне в рот.

— Продолжай. На этот раз не останавливайся, пока я не увижу свою сперму на твоем хорошеньком личике.

Я колеблюсь мгновение, и глубокая боль пронзает мое нутро, но затем я подчиняюсь и принимаю его, глубоко посасывая.

Он хватает меня за волосы и оттягивает голову назад.

— На спину, — требует он. — Я трахну твой рот.

Эти новые, мерцающие глаза смотрят на меня сверху вниз, пока, в конце концов, я не подчиняюсь, устраиваясь под ним. Я опускаюсь на мягкую кровать, и его колени крепко обнимают меня. Он трахает моё горло, пока не содрогается в конвульсиях, и я проглатываю почти всё. Оставшееся количество он размазывает по моей щеке и рту, как будто я произведение искусства.

Прямо сейчас я не знаю, кто я. Однако в подчинении ему есть определенное удовольствие — это лучше, чем сопротивляться.

Он возвышается надо мной с кривой улыбкой сквозь маску, от которой у меня мурашки пробегают по коже. Я не знаю, кто это и кем он становится, но ему хорошо. И с этого момента я буду поклоняться ему.

САММЕР

Жужжащий звук будит меня, и я открываю глаза. Головная боль прошла от воды, которой Линкольн — или кто там, черт возьми, это был — напоил меня после того, как мы снова трахнулись. Потом я, должно быть, снова заснула, но не уверена, надолго ли.

Линкольн работает за своим столом в нескольких футах от меня, на нем очки, лоб сморщен. Он ест попкорн. Рядом с ним горит огонь, а над головой играет тихая фортепианная музыка.

Психо-музыка.

Мой желудок урчит от этого соленого маслянистого запаха, когда я прихожу в себя, но, по крайней мере, головная боль прошла.

Как будто этот человек не спит: он просто читает психологию весь день, каждый день. Затем он использует это, чтобы контролировать мой разум.

Мой телефон снова жужжит.

— Он гудит уже час, — говорит Линкольн, не поднимая глаз. — Может быть, сообщишь Дэни, что ты еще дышишь. Я уверен, что она была бы благодарна за это.

Я поднимаю голову и вижу свой телефон на тумбочке. Откуда он вообще взялся? Должно быть, он вернул его, пока я спала.

Дэни! О, черт.

Я проигнорировала её звонок прошлой ночью, а с тех пор прошли почти сутки. Сутки, залитые сексом с Линкольном, разговорами с ним, объятиями и погружением в лабиринты его сознания.

Она мне этого не простит.

Пальцы скользят по мягкой поверхности подушек, когда я тянусь к телефону, остро ощущая свою наготу.

У меня два пропущенных звонка, один от моей мамы, и куча текстовых сообщений от Дэни. Я быстро отправляю ей сообщение, говоря, что со мной все в порядке и что меня сегодня не будет дома.

Я вижу, что она прочитала это, и три точки на текстовой ленте на несколько секунд растаяли, исчезая и появляясь снова. После этого она присылает мне ссылку на новостную статью с прикрепленным длинным сообщением.

Дэни: Пропавшую девушку нашли бродящей в лесу одна. Она в шоке и не может говорить. Позвони мне. СЕЙЧАС.

При виде Кайли мое сердце распахивается настежь. Ее лицо белое, как у призрака, но в остальном глаза целы. Она грязная и тощая, но живая.

Он отпустил ее, пока я спала?

Я перевожу взгляд на Линкольна, который кажется собранным и расслабленным. На нем нет ничего, кроме боксеров, он откинулся назад, волосы его растрепались, он проводит по ним руками, словно глубоко задумавшись. Воспоминания об этом дне проносятся в моей голове, подчеркивая контраст в сексе между прошлой ночью и сегодняшним днем. И мое взаимодействие с Микаэлем, которое было еще более запутанным. Как будто я трахалась с совершенно другим человеком.

Я в порядке. Я в порядке… Линкольн — мой защитник.

— Значит, это твой план относительно меня?

Я откидываюсь назад, кладу голову на спинку кровати и натягиваю одеяло, чтобы прикрыть живот.

— Я в твоей постели, жду, когда ты воспользуешься мной и трахнешься, когда тебе понадобится перерыв в твоих исследованиях? — говорю я в шутку.

Я скатываюсь с кровати и шаркающей походкой направляюсь к столу Линкольна, мои шаги легки и воздушны. Не поднимая глаз, он разжимает руку, словно ожидая меня, и я сажусь к нему на теплые колени и стараюсь не пялиться на него с любопытством.

Но он такой интересный...

— Это не худшее существование в мире, не так ли?

Он улыбается, но улыбка не касается его глаз. Его руки обвиваются вокруг меня, словно защищая. Его тело теплое, а пальцы щекочут мои бока, но он остается сосредоточенным на экране перед собой. Рядом с ним лежит блокнот, заполненный различными размышлениями и каракулями.

Он рассеян.

Я пытаюсь вести себя так, как будто все нормально. Как будто не было третьего изменения, которое вышло в свет — того, которое воплощает в себе идеальное сочетание их обоих. Я притворяюсь, что не нахожусь под их контролем, в ловушке, как пленник или игрушка.

Я отправляю в рот кусочек попкорна.

— Итак, что мы будем делать с Кайли? — спрашиваю я его, любопытствуя, что он скажет по этому поводу.

Он снимает очки и протирает их, прежде чем снова надеть и повернуться ко мне.

— Я избавился от нее, пока ты спала.

Я ерзаю у него на коленях.

— Что? Как? Я думала, ты беспокоишься, что она всем расскажет, что это ты?

Он проводит рукой по волосам.

— Мне помогли, и нам не нужно беспокоиться о том, что она проболтается.

У меня не хватает смелости спросить, что он имеет в виду.

— Что?.. Что ты с ней сделал?

Он сжимает мой бок.

— Она будет жить, и ее здесь больше нет, она не слушает нас. Я думал, это сделает тебя счастливой.

Это делает меня счастливее, чем я когда-либо хочу признать.

Я с трудом сглатываю.

— Как... как ты можешь быть уверен, что она не донесет на тебя?

Он дважды моргает и пристально смотрит на меня, и, честно говоря, я не вижу ничего похожего на эмоции. Ничего похожего на человечность.

— У нее бьется сердце, Саммер. Она продолжит жить своей жизнью, насколько это в ее силах, несмотря на то, что она немая. Она никогда больше не сможет говорить. Это было меньшее из двух зол.

Я тяжело выдыхаю.

— Линкольн… что ты сделал?

— Я отключил ее. Это все, что тебе нужно знать.

Я недоверчиво смотрю на него.

Он поправляет очки на носу и потирает подбородок, как будто этот разговор ему надоедает.

— Это не я ее похитил. Это сделал Микаэль. Я сделал все, что мог, чтобы это исправить.

Он этого не делал...

Он защитник.

— Как можно заставить кого-то замолчать?

Он пожимает плечами и еще раз сжимает меня.

— Мутизм, вызванный травмой. Я не был уверен, что это сработает, но, похоже, сработало. Мы так напугали девушку, что я сомневаюсь, что она когда-нибудь сможет сформулировать еще одно предложение.

Я пристально смотрю на него, ожидая увидеть любой признак присутствия Микаэля или таинственного мерцания.

— Почему ты уверен, что она больше никогда не заговорит? И когда ты говоришь "мы", что именно ты имеешь в виду? Кто еще там с тобой?

Микаэль или то ужасающее, богоподобное создание, которое часами насиловало меня. Не то чтобы Микаэль сам по себе недостаточно ужасен.

Что нужно сделать, чтобы лишить человека речи? Не просто заставить молчать, не взять с него обещание хранить тишину, а намертво заблокировать речь... изменить химию мозга, превратив в безмолвие.

Глаза Линкольна устремлены на меня, и в них мелькает слабый, леденящий душу блеск.

Это ослепляет.

Я отшатываюсь. Я не готова к тому, что эта сторона Линкольна снова проявится. С меня хватит его на сегодня.

— Как я уже говорил тебе, единственные присутствующие измененные — это я и Микаэль. Здесь больше никого нет, — говорит он, отправляя в рот еще попкорна, и у меня снова урчит в животе.

— Ладно...

Я обрываю его и хватаю за колено, прежде чем появляется бог. Я хмурюсь, бросая взгляд на его компьютер и все записи, разбросанные по его столу.

Пытаясь удержать Линкольна в напряжении и отвлечь его, я спрашиваю:

— О чем ты пишешь свою диссертацию?

— Как ни странно, то же самое тебе следовало бы изучать прямо сейчас, — он открывает ящик стола и кладет большой учебник на стол перед нами.

Он наблюдает, как я провожу пальцами по имени своего отца.

Доктор К. Лэндри.

Далее следуют не такие большие буквы.

Доктор Т. Гарсия.

Это тошнотворное ощущение сжимает мне живот, когда я вижу их имена вместе. Как будто они вдвоем были причиной всего этого, как будто они вдвоем создали Линкольна — или уничтожили Микаэля, в зависимости от того, как вы хотите на это посмотреть. Как будто они создали ту силу природы, с которой я занималась сексом весь день.

Я вырываюсь из тепла Линкольна и отступаю к кровати, и у меня подкашиваются ноги. Господи.

— Черт, — бормочу я. — Я совсем забыла отправить задание на неделю по психологии.

— Я не буду продлевать тебе срок, — говорит он и возвращается к работе на своем компьютере, но ухмылка на его лице такая очаровательная.

Кажется, ему нравится мое отчаяние из-за неспособности сдать этот урок.

— Я и не просила, — резко отвечаю я и водружаю тяжёлый учебник на колени. — Видимо, просто провалюсь.

Несколько минут мы сидим в тишине, и в конце концов я сворачиваюсь калачиком, пока он работает, а я читаю. Мой отец был известен во всей области, востребованный практикующий врач, работавший на федеральное правительство и занимавшийся исключительно самыми крайними случаями. Теперь я понимаю, что его теории были основаны на неэтичных испытаниях.

Я неэтичный испытуемый.

Мой взгляд перемещается на Линкольна, и во мне разгорается любопытство.

— Ты опираешься на одну из его теорий для своей диссертации. Ты не только защищаешь меня, но и используешь.

Он не отвечает. Сохраняет самообладание, как робот, которым он и является.

— Не лги мне прямо сейчас, Линкольн.

Он делает глубокий вдох.

— Я не способен лгать — я не так устроен. Ложь не служит мне никакой цели.

— Что ж, тогда скажи мне правду. Я хочу знать все. Что такое Орден Теней на самом деле и чего вы от меня хотите?

Он поворачивается ко мне лицом.

— Ты не можешь использовать добровольного участника. А ты, малышка, добровольная участница, не так ли? За все это время ты ни разу от меня не сбежала.

Он не ошибается.

— В чем дело? Что во мне такого соблазнительного?

Его глаза вспыхивают.

— Ты прекрасно понимаешь, что в тебе такого привлекательного. Ты не глупая.

Мое сердце сжимается, словно клубящийся черный дым обволакивает его и просачивается в каждую вену моего тела. Я думаю о себе в раннем возрасте, ожидавшей его. Не поэтому ли я его не боюсь, вопреки тому, что диктует логика?

Он выключает компьютер и подходит к комоду.

— Сначала мне было любопытно, похожа ли ты на своего отца, но потом ты начала проявлять ее черты, и это заставило меня задуматься...

Я смотрю на Линкольна, ожидая, когда он закончит предложение, и вздрагиваю, когда он внезапно оказывается на несколько футов ближе. В руке он держит очки. Я смотрю ему в глаза, и он несколько раз моргает.

И тут я понимаю, что это не Линкольн. Его глаза светлеют, и он улыбается так, как не улыбался Линкольн.

— Микаэль, — шепчу я, почти радуясь, что вижу его.

С действительно красивыми глазами и ресницами, от которых моя кожа тает.

— Привет, красотка.

Все его поведение меняется, и становится ясно, что Линкольна больше нет.

Он подходит ко мне, и у меня перехватывает дыхание. Моя киска такая влажная, и я все еще чувствую вкус его спермы. Микаэль в восторге — кажется, он не может насытиться мной, независимо от того, притворяется он или нет.

Он толкает меня на кровать.

— С тобой было так легко, Саммер. Ты была такой чистой и совершенной, и так хотела раздвинуть свои ноги для меня. Я понял, что ты похожа на нее, с той самой секунды, как увидел тебя.

— Кого? — шепчу я.

Но я знаю, кого. Фотография на стене наверху...

Безликий, 1979.

Он изучает меня, на его лице насмешливая усмешка. Он прикусывает губу, как будто наслаждается внутренней борьбой внутри меня.

— Твоя бабушка положила немало людей, детка.

Я сжимаю кулаки.

— Нет. Ты лжёшь. В отце я могу это признать, но бабушка была доброй. Она не была способна на такое.

Он заправляет прядь моих волос за ухо.

— Твоя бабушка была злой и психованной, — мягко говорит он. — Ей это нравилось, потому что ее разум был отравлен. Точно так же, как и у тебя.

Во мне вспыхивает внутренняя ярость.

— Ты лжёшь. Лжёшь, потому что ты несчастен и сломлен, и хочешь внимания.

Замерев на секунду, он резко наваливается на меня сверху. Его горячее тело, каждая линия его мышц напряжена.

Мои ноги предают меня, когда я обвиваю их вокруг него, играя с ним. Играя с дьяволом. Я мгновение смотрю на него и тяжело дышу.

— Ты успокоился с тех пор, как я видела тебя в последний раз, — говорю я.

Весь его тон стал спокойнее. Гнев и боль не контролируют его, и на этот раз он просто снова кажется нормальным.

Он пожимает плечами и смотрит на мое обнаженное бедро под его рубашкой.

— Секс помог.

Я фыркаю.

— У меня не было секса с тобой.

Он так мрачно смеется и проводит руками по волосам. Без очков он выглядит совсем по-другому, как совершенно другой человек.

— Я могу в точности повторить то, что мы делали весь день, если это то, что тебе нужно, чтобы поверить мне, красотка.

Я замираю, когда он наклоняется ближе, и думаю обо всем, что он делал со мной сегодня, и о том, как долго он трахал мой рот. У меня саднит в горле из-за этого. После этого он тоже кончил на меня, и это был лучший оргазм, который он мне когда-либо дарил.

Его рука находит мою метку, и он нежно проводит по ней большим пальцем, служа постоянным напоминанием, что рядом с ним я не в безопасности. Моя рука инстинктивно ищет его, заставляя мое сердце трепетать, когда наши пальцы соприкасаются.

Его взгляд опускается на наши руки.

— Я не только хочу уничтожить тебя, но и владеть тобой.

— Линкольн хочет защитить меня, — возражаю я, — от тебя.

Его губы слегка дрогнули.

— Линкольн ненастоящий, красотка. Я удивлен, что ты до сих пор этого не поняла.

Меня захлестывает волна эмоций, и мои руки сжимаются в кулаки.

— Он настоящий. Он сложный, блестящий и добрый, и он мой. Он нравится мне больше, чем ты.

Микаэль заставляет меня чувствовать себя замученной.

Спокойное поведение Микаэля сменяется той вспышкой гнева, к которой я привыкла с ним.

— Он бесчувственный… — рычит он. — Он робот, потому что я сделал его таким. Я отдал ему все: этот красивый большой дом, эту жизнь, которую он создал, живя в моем теле. Я ни за что не отдам ему свое сердце. Ты влюблена в Железного Дровосека. Человек, в которого ты влюблена — это я.

— Ну, Железный Дровосек был лучше Страшилы.

Я задерживаю дыхание, и холодок на моей коже заставляет меня тихонько пискнуть. Я дрожу, когда его губы нежно обводят контуры моей раны, его пальцы сжимают лезвие бритвы, которое он теперь прижимает к моей коже.

Он начинает давить, из-за чего у меня идет кровь. Не настолько, чтобы это причиняло боль, но достаточно, чтобы знать, что он все контролирует.

— Он нужен тебе, — умоляю я. — Ты не сможешь выжить без него, Микаэль.

Его губы кривятся, и я вздрагиваю, думая, что он собирается причинить мне боль. Вместо этого он целует капельку крови и проводит по ней языком, заставляя боль утихнуть.

Я ахаю, затем он перемещает язык к ткани моих трусиков и проводит языком по моему клитору. Я смотрю на него сверху вниз, и его глаза темнеют. Его зрачки становятся почти черными, когда он прокладывает дорожку поцелуев вверх по моему животу и, наконец, встречает мои жаждущие губы.

Я целую его. Я не должна, но я делаю это. Его губы мягкие, теплые и чувственные, точно такие, какими я их помню. Мое безымянное чудовище, которое целовало меня во сне.

Он смотрит на меня нежными глазами.

— Я настоящий, Саммер Лэндри. И я чертовски сильно люблю тебя, красотка. Ты та, без кого я не смогу выжить.

Мое сердце замирает.

Затем я ощущаю щипок и укол, и я визжу, когда меня поражает ощущение, что моя кожа трескается. На темные простыни стекает струйка крови из того места, где он заново вырезал метку. И с этими словами мое сердце превращается в камень.

Я даю ему пощечину.

— Ты, придурок, снова меня порезал.

Он улыбается и замолкает. Затем он встает и подходит к своему столу, снова надевая очки. Он несколько раз моргает, и его тело становится вялым и безжизненным.

Я понимаю, что он меняется прямо у меня на глазах.

Глубоко вздыхая, он улыбается и подходит ко мне. Он поднимает меня на ноги, не замечая крошечного пореза на моем бедре, а если и замечает, то игнорирует.

— Давай. Давай оденем тебя, приведем в порядок и пойдем наверх. Мне нужно представить тебя всем, и я приготовлю нам пасту. Я действительно хороший повар.

У меня болит голова от удара хлыстом, который я только что получила, и я не сомневаюсь, что он феноменальный повар.

— Линкольн? — спрашиваю я.

— Что, Саммер?

Я вздыхаю с облегчением.

— Если бы я действительно попросила продлить срок сдачи эссе, тебя можно было бы убедить?

Он смотрит на меня, его глаза излучают тепло.

— Меня всегда можно убедить...

Мое сердце разрывается. Мне все равно, что говорит Микаэль, Линкольн, в конце концов, не такой уж и бесчеловечный.

ЛИНКОЛЬН

Гнев, будучи мимолетной и рудиментарной эмоцией, — это не то, за что люди держатся. В итоге это превращается в горечь и негодование.

Кроме Микаэля.

Его гнев застыл в том моменте из детства, и он постоянно переживал его до тех пор, пока его мозг просто не смог обработать что-либо еще. Он был не в состоянии двигаться дальше. И теперь его необработанный гнев пульсирует в нашем организме и медленно проникает в меня.

Трудно объяснить ощущение постепенного распада — происходящее смешивание и таяние. С научной точки зрения этот процесс называется слиянием, хотя терминология несущественна, поскольку в конце меня здесь не будет.

В доме темно и тихо, как летом, и я поднимаюсь наверх. Уже далеко за десять вечера. Мы с Саммер были внизу двадцать четыре часа. Деревья шелестят на ветру снаружи, сотрясая дом, нарушая ночную тишину.

Все следы вечеринки убраны. Приглушенный шепот и смех эхом доносятся из гостиной, где обычно тусуется Ксандер.

Микаэль хорошо скрывается, питая глубокую ненависть к Ксандеру, но он очень сильно размывает границы моего сознания и идентичности. Сейчас мне трудно отличить себя от него.

До того, как я превратился из фрагмента в альтер, Ксандер не был добр к Микаэлю. Он был странным мальчиком, которого усыновила его бабушка и скрывала от общества. Более высокий рост Ксандера тоже не помог делу Микаэля.

Доктор Гарсия, будучи проницательной женщиной, всегда держала его особняком. И это было не ради него: она сделала это ради Ксандера, потому что Микаэль в конце концов убил бы его.

Ксандер на три года младше Микаэля и переехал жить к своей бабушке в старших классах школы после того, как его родители сбежали из города. Они с Микаэлем были близки, но их отношения были бурными.

Они оба были разгневаны.

Тогда они почти не разговаривали, а когда я приехал, он понял, что мальчик внутри был не тем, с кем он вырос, и он полюбил меня. С тех пор мы были как братья. Ксандер знает, что внутри этого разума нас двое, хотя мы об этом и не говорим.

Он никогда не обращался со мной вот так, с открытыми обоими сознаниями одновременно и неуловимым фрагментом, который я не могу уловить.

Саммер пристально наблюдает за мной, пока мы идем по дому, ее любопытные глаза не дрогнули, когда она наблюдала за моим преображением. Она отводит взгляд только тогда, когда Люси шаркающей походкой проходит мимо нас, ее глаза загораются, когда она смотрит на меня.

— С возвращением, Микаэль, — шепчет Люси, прежде чем продолжить свой путь.

Я думаю, Люси сошла с ума много лет назад — задолго до моего рождения где-то в этом доме, — но она действительно очень проницательна.

Я поправляю очки, пока Саммер сводит брови самым очаровательным образом. В ее глазах мелькает страх.

Я подмигиваю ей, и по моему лицу расползается ухмылка. Эта пластичность — не моя. Манеры Микаэля берут верх над моими рефлексами.

— Не волнуйся, красотка, — уверяю я ее, мое зрение расплывается и кружится. — Линкольн все еще где-то здесь.

Наше слияние заставляет наши глаза преображаться. Цвет остается прежним, просто глубокие психологические вторжения под ним создают иллюзию перемен. Достаточно предположить, что внутри происходит нечто более глубокое. И это так: психологическое слияние — интенсивный процесс, особенно когда это слияние происходит быстрее, чем обычно.

Это происходит, когда мы выступаем сообща.

Она тихо выдыхает, ее зрачки расширяются. Интересно, что все физические реакции, которые вызывает у нее Микаэль, сильнее по сравнению с теми, которые провоцирует Линкольн. Именно страх и унижение, кажется, пробуждают ее. По иронии судьбы именно обещания смерти по-настоящему возвращают ее к жизни.

Мгновением раньше появился Микаэль, а он всегда выводит ее из себя, когда контролирует ситуацию. Я сидел за своим столом, а потом обнаружил, что стою. Это было похоже на мгновение, но я стал наблюдателем.

Я взял себя в руки, пока он целовал ее. Гнев, который поднялся во мне, был грубым и безжалостным чудовищем, когда осколок вонзился в меня, как клещ.

Разрезать её шрам снова была не идея Микаэля — а моя. Признание в любви исходило не от Микаэля — а от меня. Во всём, что имело значение, каждое действие в тот момент было моим.

Я и есть Микаэль, и моё желание убить её становится всё сильнее.

Саммер прижимается ко мне, как будто знает, что я скоро ее покину. Я кладу руку на ее поясницу, когда она делает шаг вперед, и я восхищаюсь ее гладкими обнаженными бедрами. Поскольку здесь у нее нет одежды, она вынуждена встречаться со всеми в моей рубашке. Хотя она сидит на ней как платье и, безусловно, бросается в глаза, смотрится потрясающе.

САММЕР

Я изучаю психологию всего первый семестр, но знаю достаточно, чтобы понимать, насколько сложен Линкольн Кеннеди. Тот факт, что он утверждает, что неспособен что-либо чувствовать, — полная чушь.

Он чувствует меня прекрасно. Чувствовал многократно за эти выходные — эмоций было в избытке, стоило его глазам преобразиться, когда он смотрел на меня. Меня сбивает с толку, как кто-то, кто вызывает во мне такую гамму эмоций, может утверждать, что он лишен чего-либо самого себя.

Я не могу отрицать, что постепенно теряю его. Я чувствую, как Микаэль постепенно берет над ним контроль. Все началось незаметно, но по мере того, как проходили выходные, и я проводила с ним больше времени, я видела, как он преображается. То, как он наблюдал за мной, выражение его лица, даже то, как он трахал меня... Все изменилось.

Линкольн всё ещё был там — те части, что я люблю, что дарят ощущение безопасности и понимания. Та часть, что существует благодаря мне. Его стало больше, в нём открылась глубина, если это вообще возможно.

Это как будто я была одновременно с ними обоими. Линкольн и Микаэль, и какая бы богоподобная сущность ни появилась, когда они были вместе, — это тот Линкольн, которого я не узнала.

После нашей встречи с Ксандером Линкольн отвел меня вниз и позволил поспать. Я могла сказать, что он был не в настроении разговаривать, поэтому я не давила на него. Я также не хотела провоцировать Микаэля. Хотя все во мне является спусковым крючком для Микаэля.

Мы с Линкольном обнимались всю ночь, и это было приятно и нормально. Я старалась не думать о другом мужчине, скрывающемся за этими глазами, в которого, как мне ни неприятно признавать, я тоже влюблена. Я влюбилась в Микаэля давным-давно: это скорее первобытная, инстинктивная любовь, далеко не такая глубокая, как с Линкольном. Но иногда эта необъяснимая любовь бывает самой сильной. Я слушала сердцебиение Линкольна и прижималась к его теплу, пока не погрузилась в сон без сновидений.

Когда он высадил меня в воскресенье днем, он сказал, что не собирается со мной больше разговаривать, пока я не сдам свою работу, которую я смогу закончить поздно вечером в воскресенье. К счастью, я закончила свои чтения у него дома и отправила свое эссе. Вернувшись домой, я смогла углубиться в изучение предмета, а также наверстать упущенное на других занятиях.

Дэни была дома, я видела ее машину: Мисти тоже была там, но ни одна из них не выходила из своих спален. Я постучал в дверь Дэни, чтобы сообщить, что со мной все в порядке, но она не ответила. Я написала ей, что я дома, но она не прочитала.

Мы с Дэни не ссоримся — она никогда так не злилась на меня. И ещё я гадаю, что, чёрт возьми, произошло между ней и Ксандром на этих выходных. Мне нужно предупредить её, не раскрывая слишком многого, и сказать, чтобы она не лезла в это. Я дам ей пару дней переварить все. Надеюсь, когда она поймёт, как сильно я в него влюблена, — простит меня.

К вечеру понедельника я так и не поговорила с Дэни. Ее весь день не было дома, и она вернулась поздно. В понедельник вечером я провела видеочат с Линкольном, и видео было включено всю ночь напролет.

Он был занят и рассеян, но хотел остаться со мной. Когда я увидела Линкольна в классе, он улыбнулся, но держался на расстоянии, и я провела большую часть недели, работая над своей следующей работой.

Прошлой ночью мы не разговаривали, и у меня были проблемы со сном, так что в итоге я часами читала о первых убийствах 1979 года и анализировала все улики. Тревожно думать, что моя семья, возможно, сыграла свою роль во всех ужасающих событиях, произошедших в этом городе. Что моя бабушка убила всех этих людей. Она не выглядит так, будто могла и мухи обидеть. Для меня это не имеет смысла.

Сегодня вечер среды, и я жду звонка Линкольна. Я проверяю портал класса и вижу, что моя последняя работа оценена.

У меня скручивает живот. Линкольн поставил мне "С". Я хватаю телефон и набираю текстовое сообщение.

Саммер: Ты поставил мне гребаную тройку?

Я получаю ответное сообщение почти сразу.

Тень: Ты можешь сделать лучше того, что представила. Твои мысли были разбросаны повсюду, и ты не углубилась ни в одну тему. Тройка была щедрой. Можно было бы поставить двойку, но я знаю, как тяжело тебе пришлось с нами в прошлые выходные, поэтому я сделал тебе небольшую поблажку. К тому же фантастический минет убедил меня отправить тебе письмо.

У меня отвисает челюсть. Линкольн действительно умеет заставить мою челюсть отвиснуть.

Саммер: Меня немного отвлек сексуальный парень в маске, который называет себя богом.

Тень: Не сердись на меня. Я же предупреждал, что не буду с тобой церемониться, даже если ты моя девушка.

Мой желудок трепещет, и я снова перечитываю эти слова. Девушка? Он только что назвал меня своей девушкой? Наши отношения были такими запутанными: я не думала, что эти слова есть в его словаре. Но я полагаю, что я его девушка...

Саммер: Я никогда не просила тебя относиться ко мне снисходительно. Никогда, ни разу.

Тень: Я хочу быть для тебя лучшим парнем, каким только могу быть. Таким, которого одобрил бы твой отец. Это значит, что я должен подтолкнуть тебя, детка.

Я чуть не подавилась собственным языком. Не уверена, что мой отец одобрил бы Линкольна, но я этого не говорю. Я поджимаю губы и фыркаю, прежде чем нажимаю кнопку вызова, и он отвечает после первого гудка.

— Привет, красотка. Ты скучала по мне?

Я вздрагиваю при звуке голоса Микаэля. По какой-то причине я этого не ожидала. Сущность Линкольна начала проявляться, и я не видела Микаэля с тех пор, как он повторно разрезал мне бедро.

Его голос, как всегда, спокоен и сексуален, но сейчас на другом конце провода не Линкольн. В этом семестре я часами разговаривала по телефону с Линкольном, и это не он, но во многих отношениях это так.

Мне редко удается общаться с Микаэлем напрямую, хотя он всегда скрытен, поэтому мне нужно быть уверенной...

— Микаэль, — шепчу я. — Это ты?

Мгновение тишины.

— Саммер, это все еще я, — я выдыхаю и чуть не роняю телефон, когда меня захлестывает волна облегчения.

На мгновение его голос снова звучит как у Линкольна.

Мысль о том, что Линкольн исчезнет из-за меня, — это то, с чем я не могу смириться. Даже если есть маленькая часть меня — самая темная, отталкивающая и омерзительная часть, — она не может не испытывать невероятного трепета каждый раз, когда Микаэль навещает ее.

Я сжимаю телефон и смотрю на экран своего компьютера, на статью, которую я только что прочитала о Безликом: 2002.

Мой отец — серийный убийца, отец-психопат — никогда не любил меня. Он не был способен любить людей. Он убивал их, изучал, и у него не было любви, которую можно было бы подарить.

— Кстати, о моем отце, — осторожно говорю я. — Он меня не любил. Он лгал мне всю мою жизнь.

— Он любил тебя, Саммер. Он всю свою жизнь прожил вдали от Кинсмен, чтобы уберечь тебя от всего этого. Он делал все, что мог, чтобы держать меня подальше от тебя.

Я подтягиваю колени к груди, как будто это могло все исправить.

— Тогда почему он дергал за ниточки, чтобы заставить меня прийти сюда? Я не верю, что эта стипендия была случайным совпадением.

Он смеется.

— Это все я. Думаю, ты недооцениваешь, насколько я здесь все контролирую. Тебе нужно было приехать сюда, и я должен был сделать так, чтобы это произошло.

Конечно, это был Линкольн, но часть меня хотела бы, чтобы это было не так — чтобы мой отец верил в меня.

— Он убил кого-нибудь еще? — спрашиваю я. — Или это были четыре известные жертвы?

Он делает паузу дольше, чем следовало бы, и эта пауза отвечает на мой вопрос.

— Я полагаю, у тебя есть необходимая информация, чтобы ответить на этот вопрос.

Мой желудок съедает сам себя, когда я думаю о своей подавленной памяти или признаю то, чему я была свидетелем в детстве. Однако с каждым днем это становится все яснее, и все больше всплывает на поверхность.

Мой отец убил много людей. Девушки на фотографии были началом.

Мать Микаэля была первой и не фигурировала в задокументированных случаях. Например, он никогда не оставлял фотографий. Она была мертва и забыта.

Я прокручиваю страницу вниз на своем компьютере и нажимаю на фотографию моего отца. Она была сделана всего за год до его смерти. Он все еще был таким молодым, привлекательным, харизматичным и умнейшим мужчиной, которого я когда-либо знала. Все любили его, все хотели быть рядом с ним. Он помог стольким людям пережить такие ужасные трагедии.

Слезы жгут мне глаза, как яд. Я не хочу плакать из-за него, но я любила его. Он был мне хорошим отцом.

Я смотрю в окно, на облако, закрывающее осеннюю луну.

— Я понимаю, почему он убил твою мать, но почему он убил других девушек? — спрашиваю я его.

Он выдыхает, и я представляю, как он проводит руками по волосам, взъерошивая их.

— Честно говоря, Саммер, моя теория заключается в том, что твой отец родился со вкусом крови. Когда он убил мою мать, это что-то пробудило в нем, и он пустился во все тяжкие. Он не мог это контролировать. Не спрашивай меня, почему он оставил фотографии: я не могу понять его версию безумия или почему он проявил ко мне такой кровный интерес.

Какое-то время я размышляю над этими словами. Большая часть меня знала, что Линкольн был важен для него, но мне и в голову не приходило, что он был ребенком женщины, в которую был влюблен.

Больная, мерзкая и извращенная мысль посещает меня.

— Линкольн… Мы не...?

— Нет, Саммер, выбрось эти грязные мысли из головы. Мой настоящий отец был сексом на одну ночь. Я родился еще до того, как моя мать познакомилась с твоим отцом.

Он на мгновение замолкает, прежде чем сказать:

— Он не мой кровный родственник, но он самый блестящий ум, с которым я когда-либо сталкивался. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать, что ты думаешь так же, как и он.

— Потому что ты думаешь, что я псих, способный на массовые убийства?

— Я верю, что ваши умы схожи, но то, что ты решишь делать с этим умом, полностью зависит от тебя. Я наблюдал за тобой на протяжении всей твоей жизни, наблюдал, как ты превращаешься в уверенную в себе девушку, какой являешься сейчас. Именно поэтому твоя реакция на открытие, что все мужчины в твоей жизни — серийные убийцы, ненормальна. А теперь задавай мне правильные вопросы, а не то, что ты уже знаешь.

Еще загадки.

Я раздраженно выдыхаю, чувствуя всю тяжесть ситуации. Звук щелчка заполняет тишину на другом конце провода.

Скоро сдается его диссертация, семестр наполовину закончился. Через несколько месяцев он станет полноценным профессором, но за это же время, как ожидается, он убьет меня и унаследует состояние.

Я выдыхаю, глядя на деревья, звездную ночь, старую городскую дорогу, возможно, это моя погибель.

— Я скучаю по тебе, Линкольн, — признаюсь я. — Я больше не могу функционировать, не находясь рядом с тобой.

Еще щелчок.

— Ты сейчас отвлекаешь меня, детка. Отвлекаешь приятно, но ты не поможешь мне уложиться в срок сдачи диссертации. Мое исследование закончено. Мне просто нужно написать и доработать. У меня не очень ясная голова, когда я рядом с тобой, как ты, наверное, поняла.

Я невольно улыбаюсь.

— Может быть, иногда полезно отвлечься.

Его телефонный звонок внезапно превращается в видеозвонок, и я немедленно отвечаю на него.

Он лежит на кровати, положив телефон на тумбочку. Мое сердце замирает, когда я вижу его. Его волосы растрепаны, как обычно, когда он работает. Его кожа такая бледная, что кажется, будто он светится. И я с облегчением вижу, что он в очках.

Он выгибает свои сексуальные брови.

— Что ты имеешь в виду?

Я кладу телефон на комод и поднимаю колени, намекая на то, чего ему не хватает. Я снимаю рубашку, чтобы быть полностью выставленной напоказ, и ложусь на спину для него.

Я ненавижу то, что так сильно жажду его, а прошло всего несколько дней. Я ненавижу то, что он якобы не чувствует того же.

Он отрывает взгляд от компьютера и улыбается. Он напряжен, я вижу это по его глазам. Я натягиваю одеяло, чтобы прикрыться.

— Я знаю, что ты занят. Я отвлекаю тебя, прости.

Мне так много нужно переварить, так много обдумать, но все, что я могу делать, это думать о нем.

Он вздыхает и пощипывает переносицу.

— У меня стресс, и я презираю это. Мне нужно оценить пятьдесят дерьмовых работ, прежде чем я смогу хотя бы подумать о таких прекрасных развлечениях, как ты.

От этого я немного таю внутри.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спрашиваю я и жестом приказываю одеваться.

— Не смей двигаться ни на дюйм — ни на один гребаный дюйм до конца ночи, — он опускает компьютер на пол. — Просто лежи вот так, красотка, и позволь мне смотреть на тебя всю ночь напролет.

Красотка.

То, что он наблюдает за мной, становится катарсисом. Когда он не наблюдает за мной, у меня в животе появляется темная пустота. Втайне мне нравится мысль о том, что Микаэль тоже наблюдает за мной. Может быть, чуть больше…

Я открываю свой компьютер, теперь более сосредоточенная — полностью обнаженная. В любом случае, у меня есть своя работа. Через несколько минут я выбираю свой Word doc и набираю в строке поиска Микаэля Питерса. Линкольн так пристально смотрит в свой компьютер, что мне кажется, он почти в трансе.

— Ты в порядке, детка? — спрашивает Линкольн, поднимая глаза, и мое тело расслабляется.

— Да. Просто устала.

Я так легко лгу. Это, должно быть, тоже наследственное. Линкольн возвращается к своей оценке, а я возвращаюсь к своим поискам. Следующие полчаса я провожу в отчаянных поисках. Я проверяю записи в местной больнице, в близлежащей школе... Все, что намекает на его существование.

Как будто Микаэль Питерс умер в тот же день, что и его мать. Нигде, насколько я могу найти, о нем нет никаких записей, и Линкольн появился в Интернете только взрослым.

Те крошечные мгновения, которые у меня были с ним.

Микаэль. В этих глазах всегда был Микаэль.

Такой красивый, такой чертовски ущербный, такой совершенно психованный из-за того, что мой отец сделал с его матерью.

— Трехлетний ребенок, — так тихо шепчу я.

Почему трехлетний мальчик наблюдал за происходящим? Что за мать могла это сделать? Где он был до того, как появился Линкольн?

Мое сердце разрывается от жалости к ним обоим. За Микаэля и ту жизнь, которую ему не довелось испытать, и за Линкольна, за ту жизнь, которую ему довелось прожить, но которую он не успеет закончить.

— Саммер, что случилось, красотка? Ты выглядишь расстроенной.

Когда я поднимаю взгляд на экран, Линкольн наблюдает за мной. Он качает головой, и я быстро пытаюсь контролировать свои эмоции.

— Линкольн, моя жизнь действительно в опасности, не так ли? — спрашиваю я его, когда вся краска отходит от моего лица.

Его молчание пронзает мое сердце, и проходит несколько секунд, прежде чем, наконец, он говорит:

— Больше, чем ты когда-либо думала.

САММЕР

— Саммер…

Голос Дэни отрывает меня от моих мечтаний, когда на следующий день мы пробираемся сквозь толпу во дворе. Люди повсюду суетятся, пытаясь попасть на свои следующие занятия. День унылый, как всегда в это время года, когда сменяются сезоны. Стены из песчаника сливаются с деревьями, которые уходят в небо.

— Ты вообще меня слушаешь?

Я пару раз моргаю и переключаю свое внимание на нее.

Мы с Дэни помирились прошлой ночью, после того как я поговорила с Линкольном. Я колотила в ее дверь, пока она не открыла. Она все еще злилась на меня, но понимала, что я в безопасности. Я спросила ее о Ксандере, и ее лицо побелело. Я знаю, что между ними что-то произошло, потому что я слышала об этом, но она мне ничего не рассказывает.

— Да, я слушаю, — говорю я ей.

И я слушала, пока Линкольн не появился в толпе, одетый в шерстяную куртку и обтягивающие брюки, которые должны были бы быть преступными, и мое сердце не оборвалось. Он остановился поговорить со студенткой и был полностью сосредоточен на ней последние пять минут. Его глаза встречаются с моими лишь на мгновение, когда он замечает, что я наблюдаю за ним.

Я целый час плакала на коленях у Дэни о том, как неправильно встречаться с нашим Ассистентом, и знала, что мне нужно порвать с ним. Я также призналась, что никогда ни к кому не испытывала ничего подобного. Она выслушала и погладила меня по спине, как хорошая подруга, хотя я была ей дерьмовым другом. Я не сказала ей, из-за чего я была действительно расстроена, или из-за того факта, что мои часы тикали, а до Хэллоуина оставалось две недели.

Я просто выплакала всё.

Дэни говорила о том, как все на взводе из-за потенциального убийцы-подражателя, разгуливающего на свободе, и о том, что Кайли все еще не хочет говорить.

Это потому, что она не может говорить, я хочу закричать, но вместо этого держу рот на замке. Новости поглощают все это, а Кайли до сих пор никому ни слова не говорит о том, через что она прошла в том подвале.

Травма может оказать глубокое воздействие на человеческий разум, перестраивая работу мозга. К счастью, Микаэль не убивал Кайли, но, похоже, ей было бы лучше, если бы это сделал он.

Микаэль и Линкольн обеспечили ее молчание. Я воочию убедилась, какими страшными они бывают, когда работают вместе. Возможно, с иррациональностью Микаэля и умом Линкольна, они действительно думают, что они боги. Я, конечно, испытала вещи, которые не могу объяснить.

Дэни продолжает, наблюдая, как я смотрю на Линкольна:

— Я думаю, будет лучше, если ты перестанешь с ним встречаться. Мало того, что у тебя могут быть большие неприятности из-за того, что ты переспала со своим классным руководителем, но я убеждена, что за всем стоит семья Ксандера. Я бы не удивилась, если бы оказалось, что он тоже стоит за исчезновением Кайли.

Она неправа, но, думаю, не совсем.

— Почему ты так думаешь? — спрашиваю я, и ложь снова извергается наружу.

Кайли никогда не видела меня, напоминаю я себе. Она слышала меня, но никогда не видела.

Отрицать. Отрицать. Отрицать.

Дэни смотрит на меня тяжелым взглядом и останавливается. Я не единственная, кто изменился за этот семестр. Дэни тоже. Я не могу понять, как, но она слишком увлечена всем этим. Она слишком близка к истине. Если она останется сосредоточенной и не доставит неприятностей, она закончит учебу, как большинство людей, и уйдет без проблем. Но мы говорим о Дэни, и она самый упрямый человек, которого я когда-либо встречала. И она одержима желанием прояснить имя своего отца.

— Я обыскала весь дом, — говорит она, и мой желудок сжимается.

Когда Дэни копается, она всегда находит грязь. Она не отрывает взгляда от каменной земли под нами.

— Ксандер нашел меня в своей комнате.

— И что он сделал, когда нашел тебя?

Ее лицо краснеет.

— Он поцеловал меня.

Я не могу удержаться от ухмылки, потому что Дэни никогда не волнуется. Но потом я вспоминаю, что у Ксандера есть девушка, с которой он обращается как с собакой, и я не хочу, чтобы Дэни была в такой ситуации.

— Что ты сделала потом?

— Разумеется, я поцеловала его в ответ. Потом нас нашла его сумасшедшая подружка, и я сбежала.

— Ты нашла что-нибудь в его комнате?

Я прошу ее сменить тему, не сводя глаз с Линкольна, который все еще разговаривает с той девушкой, которая, как я теперь понимаю, блондинка.

Дэни качает головой.

— Нет. Но я кое-что увидела внизу, когда смотрела на все эти жуткие фотографии с задницами. Ты встречалась с их подругой, той девушкой, Венди?

Я, запинаясь, отвечаю, продолжая наблюдать за Линкольном, и он кладет руку на плечо девушке, с которой разговаривает.

— Я видела ее недолго. А что?

— Ты знала, что она внучатая племянница доктора Гарсии и двоюродная сестра Ксандера? Ее дедушка — Ремингтон Витал.

Витал.

Имя на фамильной доске.

Я качаю головой, как будто мне положено знать о глубоких семейных связях в этом регионе.

— Кем был Ремингтон Витал? — спрашиваю я.

Но что еще более важно, кем был Маттео Витале, который, кажется, является повелителем всего сущего?

На ее лице появляется мрачное выражение.

— Он судья Верховного суда, — говорит она как ни в чем не бывало. — Дедушка Венди посадил моего отца в тюрьму, Саммер. Из-за обвинительного приговора он получил пожизненное заключение. А ее отец-мэр Кинсмен. Все это так удобно. Если и была когда-либо семья, которая могла все уладить, то это семья Витал. Они сохраняли свое семейное состояние в неприкосновенности на протяжении сотен лет.

Я касаюсь её плеча, когда кампус начинает пустеть, и она смотрит на меня с морем эмоций в блестящих глазах.

— Мой отец ничего не делал: он никого не убивал. Он был невиновен, я знаю это. Они осудили невиновного человека, чтобы что-то скрыть.

Иисус.

У меня пересыхает во рту от того, что это значит, от того, насколько все это взаимосвязано.

Связанные кровью.

Дэни в конце концов выяснит связь между моим отцом, бабушкой и дедушкой и всем, что произошло, даже если я не знаю точных деталей. Похоже, больше никто этого не делает, потому что семья Витал обладает талантом заставлять вещи исчезать.

— Что все это значит?

Она качает головой, внимательно следя за Линкольном, пока студенты толпятся вокруг нас, спеша на свой следующий урок.

— Я думаю, что все в этом замешаны, и думаю, что все это проистекает из этого университета и Ордена, — она указывает на возвышающееся здание, похожее на замок, от его старого камня исходит ощутимое ощущение нищеты.

Здание психологии.

Она продолжает:

— Было так много пропавших людей и загадочных смертей. И это произошло не только недавно, это происходило на протяжении сотен лет. Тела так и не найдены, никто не задает вопросов, никому так и не предъявлено обвинение. Но на этой неделе все изменилось...

Мой взгляд останавливается на ней.

— Почему? Что произошло на этой неделе?

Она проводит языком по верхним зубам.

— Они нашли жертву, и она пережила это. Я собираюсь найти ее и заставить заговорить. Я собираюсь выяснить, через что, черт возьми, прошла эта девчонка и что она видела.

Я желаю ей в этом всяческой удачи.

— Ты должна пообещать мне кое-что, Саммер, — говорит она.

Ледяной ветерок касается моей щеки, когда глаза Линкольна скользят по мне с другого конца двора.

— Что?

— Пообещай мне, что нога твоя больше никогда не переступит порог этого дома.

Я кладу руку ей на плечо. Я никогда раньше не видела Дэни такой решительной в чем-либо — она слишком близка к правде, и даже если это может касаться ее, ей нужно держаться от этого подальше.

— Хорошо. Я обещаю. Я порву с ним и больше туда не пойду.

Если бы я была умной, я бы сбежала до Церемонии Возрождения через неделю. Я бы сказала маме, что хочу вернуться домой и перевестись в другой университет, далеко-далеко отсюда. Микаэль потеряет надо мной контроль. Ему придется бороться со своим безумием в одиночку.

Словно зная, что я думаю о нем, Линкольн переводит взгляд на меня.

— Итак, — говорит Дэни, беря меня за руку. — Ты хочешь продолжать идти или собираешься стоять тут и тосковать по нему весь день?

Я хмурюсь, пока мы продолжаем идти, и завязываю шарф, пытаясь укрыться от этого холодного ветра.

— Я всё ещё горю от любопытства, что происходило с ним в том подвале, — говорит она. — Ты мне мало что рассказала.

Я пожимаю плечами.

— Мы говорили в основном о моем отце и о работе, которую он для него делал перед смертью. Было приятно слушать истории о нем. Линкольн связался с ним так, как я никогда не смогла бы.

Она устало смотрит на меня.

— Вы только говорили… да, конечно. Ты ни разу из того подвала не вылезала: я тебя везде искала.

Я одариваю ее извращенной улыбкой.

— Мы были слишком заняты, выпивая кровь друг друга.

Она ахает, затем прищуривает глаза, когда я издаю писклявый смешок.

— Ладно. Ты шутишь.

Теперь я защищаю не только Линкольна, но и Дэни. Я не хочу давать Дэни никакой дополнительной информации для продолжения ее охоты на ведьм. Мне нужно, чтобы она думала, что он нормальный парень.

Мы продолжаем идти, и я демонстративно прохожу мимо Линкольна и мои волосы встают дыбом.

У девушки, с которой он разговаривает последние десять минут, светлые волосы выбиваются из-под стильной шляпки. Она оборачивается, улыбается и машет нам, и я понимаю, что это Мисти. Внезапно мои вены пульсируют так, словно вот-вот лопнут, и меня переполняет сильное желание вырвать ей глаза.

Я могу истолковать ее взгляд только как угрозу, учитывая, что она знает о моей влюбленности в него.

Глаза Линкольна встречаются с моими, и он на мгновение задерживается, наблюдая за мной. Мисти не обращает внимания на волну эмоций, захлестнувшую его, когда Микаэль на мгновение выходит вперед при виде меня. Даже с расстояния в несколько футов я вижу бурю в его глазах.

Процесс психопата, пытающегося прорваться.

Дэни наблюдает за всем происходящим, но, очевидно, не замечает напряженной психологической битвы, происходящей в его голове. Как только мы оказываемся в нескольких футах от него, она хватает меня за руку и оттаскивает от него.

— Ладно. У тебя все плохо.

Я усмехаюсь и убираю руку.

— У меня все не так плохо, но почему Мисти разговаривает с ним? — я смотрю, как они вдвоем вместе идут к зданию психологии.

Она складывает руки на груди и смотрит на меня сверху вниз.

— Ты такая лгунья. Ты так влюблена в него, что это даже не смешно. И я хотела бы напомнить тебе, что наш ассистент. Если ты пытаешься сохранить это в секрете, то у тебя не очень хорошо получается.

Его уводит толпа, и Мисти, к счастью, направляется в другую сторону.

Дэни пристально смотрит на меня, постукивая носком туфли.

— Саммер. Мне стоит беспокоиться?

Я качаю головой и понижаю голос.

— Пожалуйста, держи рот на замке. Ты не можешь ничего говорить Мисти или кому-либо еще. Если доктор Гарсия узнает, что он спит со мной, он может потерять работу, а меня могут выгнать из класса за неподобающее поведение. И меня бы выгнали, Дэни: его мозг слишком ценен для университета. Через несколько месяцев он станет преподавателем. Я никогда не смогу поступить в другое заведение с такой записью в послужном списке.

У нее отвисает челюсть.

— Саммер… ты никогда не признавалась, что занималась с ним сексом. Я думала, это просто увлечение, и вы общались всю ночь.

Я хватаю ее за руку, прежде чем она успевает сказать что-нибудь еще.

— Я люблю его, Дэни. Я в него влюблена. И я пытаюсь понять, что это значит.

Между нами повисает тишина.

— Саммер... — Дэни говорит, прищурившись, глядя мимо меня. — Кто-то наблюдает за нами.

Мой желудок скручивает, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть.

— Кто?

— Ксандер — говорит она ледяным тоном, но ее лицо побелело.

Я замечаю Ксандера, стоящего под большим дубом на краю кампуса. Его лицо скрыто в тени, капюшон надвинут на лицо, руки сложены на груди. На этот раз я не вижу рядом с ним Бьянки в ошейнике или всех его татуировок. Он выглядит так, словно не хочет, чтобы его видели.

И он пялится на нас — откровенно, если позволите добавить, — в гребаных солнцезащитных очках Prada, как будто хочет выставить напоказ, насколько богата его семья.

Семья Витал. Конечно, он должен быть связан с этой империей.

— Просто не обращай на него внимания, — говорю я ей. — Я позабочусь о нем.

Дэни хмурится и проводит рукой по моей руке.

— Будь осторожна с ним, Саммер. Он нехороший парень.

Скорчив Ксандеру последнюю гримасу, она важно направляется в основную часть кампуса.

Я жду, пока она исчезнет, прежде чем собраться с силами и подойти туда, где меня ждет Ксандер. Он знает обо мне все... И теперь, я думаю, он тоже многое знает о Дэни.

Когда я подхожу, он прислоняется к дереву, скрестив руки на груди.

— Чего ты хочешь? — я огрызаюсь на него. — Мне не нравится, что ты на нас пялишься.

Он ухмыляется.

— Я думал, тебе нравится, когда за тобой наблюдают: я слышал, это твой конек.

Я не могу не заметить, как напрягается его челюсть или как вздувается вена на шее. Его руки такие массивные, что могут раздавить меня, как насекомое. Мысль о том, что он раздавит Дэни, пугает еще больше.

Я скрещиваю руки на груди и сохраняю постоянную дистанцию.

— Держись подальше от моей подруги.

Его челюсть сжимается, когда его темный пристальный взгляд скользит туда, куда только что ушла Дэни.

— Конечно, но я не думаю, что твоя подруга хочет держаться подальше от меня.

— Так оно и есть, уверяю тебя.

Его темные глаза вспыхивают.

— Так вот почему я нашел ее прячущейся в моей комнате почти без одежды?

Мой рот приоткрывается.

— Она искала меня, и ее выбор одежды не дает тебе права совать свой язык ей в глотку. Это было до или после того, как ты прижал меня к кровати?

Он прислоняется плечом к гигантскому вязу и прикусывает эту чертову губу.

— Это то, что, по ее словам, произошло? Я думаю, ты бы не поверила, если бы я сказал тебе, что она поцеловала меня, не так ли?

Я не утруждаю себя ответом, потому что меня уже абсолютно ничто не удивит.

— Ты знаешь, кто она, не так ли? — я осторожно спрашиваю его. — Ваша семья посадила невиновного человека в тюрьму.

У него сводит челюсть.

— Все, что я знаю, это то, что он осужденный преступник и делал очень плохие вещи хорошим людям.

— Чушь собачья, — огрызаюсь я на него. — Ты защищал кого-то из своей группы. Линкольн рассказал мне все: я точно знаю, кто ты. Я и близко не подпущу тебя к моей подруге, так что уходи.

Он наклоняет голову.

— Вообще-то я пришел сюда, чтобы поговорить с тобой. Я пытаюсь тебе помочь.

Я кладу руку на бедро.

— О чем ты хочешь со мной поговорить?

Он усмехается.

— Ты мне не нравишься, Саммер.

Я отрывисто смеюсь.

— Ты мне тоже не нравишься, Ксандер. И это все?

Он скрещивает руки на груди.

— Но я действительно забочусь о Линкольне, и я думаю, что ты тоже.

Я моргаю и бросаю на него безжизненный взгляд, прислоняясь к дереву рядом с ним, повторяя его дерзкий жест.

— Конечно, я забочусь о Линкольне.

Его глаза темнеют.

— Ну, ему на тебя наплевать, и я думаю, ты знаешь почему.

Я качаю головой.

— Ты ошибаешься на его счет. Он действительно заботится обо мне, он любит меня.

Он должен любить меня... Ксандера нет с нами по ночам. Он не видит, какой мягкий Линкольн. Какой он сложный, добрый, сосредоточенный и заботливый. Я не верю, что он бездушный.

Голубые глаза Ксандера сверкают из-под капюшона.

— Это Микаэль одержим тобой. Если ты выпустишь его, Линкольна отправят в психушку. Моя бабушка не позволит ему разгуливать на свободе.

Вот оно… Микаэль. Это всегда возвращается к Микаэлю, не так ли?

Мое дыхание становится тяжелым, мое тело вялым при упоминании его имени. Я делаю паузу на мгновение, прежде чем сказать:

— Микаэль уже здесь, Ксандер. Он всегда на заднем плане. Как ты этого не видишь?

Он качает головой, как будто ищет у меня подтверждения тому, что он уже знал.

Я скриплю зубами.

— Послушай, если это как-то связано с тем фактом, что ты не хочешь, чтобы я была частью твоего секретного клуба, не волнуйся, я не хочу в этом участвовать. Я не отниму у тебя наследство.

Быстрота в его голосе лишает меня чувств.

— Это мое по праву рождения, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — Но это не имеет к этому никакого отношения.

Мое сердцебиение учащается, когда он подходит ближе, возвышаясь надо мной. Я твердо стою на своем, зная, что он не прикоснется ко мне из-за Линкольна.

— Я планирую уехать из города, — говорю я ему. — Я уже присматриваю универы для перевода на Западном побережье.

— Это будет слишком поздно, черт возьми.

Я выдыхаю, прислоняясь головой к коре гигантского дерева, пытаясь отстраниться от него. Я смотрю в его голубые глаза.

— Ты ошибаешься насчет Микаэля: внутри у него все хорошо, даже если ты этого не видишь. Я не думаю, что ты вообще знаешь своего брата. Я не верю, что он убьет меня.

Часть меня хочет остаться, чтобы доказать неправоту этих людей. Доказать Линкольну, что он сильнее, чем думает.

Он делает угрожающий шаг ко мне, как будто может подойти еще ближе.

— Будь действительно чертовски осторожна с тем, во что ты ввязываешься, милая. На твоем месте я бы убежал подальше от этого города. Ничего хорошего из твоего пребывания здесь не выйдет. Ты не раскрываешь в нем ничего лучшего, поверь мне.

Мое терпение явно лопается, когда я сжимаю кулак.

— В чем твоя гребаная проблема?

Он щелкает рукой рядом с моим ухом, и я отступаю к стволу другого дуба.

— У меня нет проблем, но у меня есть вопрос, — его неуклюжее тело прижимает меня к дереву. — С кем тебе больше всего нравится трахаться?

— Отойди от меня, или я закричу, — угрожаю я.

Он облизывает губы.

— Не могу дождаться того дня, когда он действительно заставит тебя кричать. Тогда, может быть, ты поймешь гребаный намек и сбежишь. Потому что поздравляю, тупая сука, ты выпустила его из клетки.

Я не даю ему времени среагировать. Я выскальзываю из-под его руки и торопливо иду через двор, пытаясь сдержать сжигающее меня желание. Когда я оглядываюсь назад, Ксандера уже нет.

САММЕР

Наследующий день я жду окончания своего последнего урока и самого конца рабочего дня Линкольна, прежде чем войти в его здание. Я удостоверяюсь, что я последний студент, и мило улыбаюсь секретарше в приемной, прежде чем сесть на стул у его двери.

Слова Ксандера эхом отдаются в моей голове, словно рой шершней, жужжащих внутри.

Пойми гребаный намек и беги.

— Рабочее время закончилось, — говорит темноволосая и довольно невзрачная на вид секретарша, не отрываясь от клавиатуры.

— Извини, у меня просто есть к нему небольшой вопрос, — сухо говорю я, перекидывая рюкзак через плечо.

Несмотря на то, что я проговорила с ним большую часть вчерашнего вечера и даже сделала свое еженедельное задание на день раньше, от Микаэля вообще не было никаких признаков, а я хочу его увидеть.

Секретарша не сводит с меня глаз дольше, чем я считаю нужным, затем хватает свое пальто и сумочку.

— Извини, мистер Кеннеди сейчас со студентом, а в пять он обычно уходит домой.

Я смотрю на дверь мистера Кеннеди — у Линкольна Кеннеди есть собственная блестящая серебряная табличка, выгравированная на стене.

Дверь открывается, и моя кожа начинает гореть, когда Мисти выходит, ее обычное естественное сияние сменяется бледно-белой кожей. Пробегая мимо, она встречает меня взглядом, и я думаю, что могу выплеснуть содержимое своего желудка, увидев ее наедине с ним.

Сегодня никакой вызывающей ухмылки... Что-то не так.

— Все в порядке, Стефани, я приму ее, — говорит Линкольн, произнося имя Стефани так, что у меня сводит пальцы на ногах.

Стефани тоже это замечает. Ее лицо вспыхивает свекольно-красным, когда она смотрит на меня, затем на дверь, из которой только что вышла Мисти.

— Тогда, когда закончишь, запри дверь.

Она хватает пальто и уходит, качая головой.

Я встаю и делаю шаг к двери. Мое горло сжимается, зная, что Микаэль будет тем, с кем я столкнусь прямо сейчас. Неудивительно, что Мисти бледная — Микаэль обладает способностью удалять весь пигмент одним взглядом. Одному Богу известно, что он ей наговорил.

Он сидит небрежно, расслабленно расставив ноги, опустив голову и сосредоточившись на лезвии бритвы, которое крутит между пальцами. Он без очков, и он выглядит более собранным, чем я когда-либо его видела.

— Привет, красотка, — говорит он, не поднимая глаз. — Я надеялся, что ты зайдешь в гости.

Я делаю глубокий вдох, пока кровь пульсирует по всему моему телу, и оглядываюсь на коридор, на темную пустую комнату позади меня.

Он, наконец, поднимает свой взгляд, чтобы встретиться с моим.

— Закрой дверь, пожалуйста, детка. Я не хочу, чтобы кто-нибудь нам мешал. Стефани может вернуться.

Дэни. Мне просто нужно позвонить Дэни. Она мне поможет. Возможно, она единственная, кто знает о масштабах власти в этом городе.

Говорить что-либо кому-либо еще бессмысленно — они хотят моей смерти, и я начинаю понимать почему. Это не имеет никакого отношения к их темному богу или дерьмовому жертвоприношению. Они хотят получить мое наследство. Они хотят то, что принадлежит мне по праву.

Я захлопываю за собой дверь, когда в моем сердце разгорается жар. Мне нужно заставить его говорить. Мне нужно выманить Линкольна наружу.

Я прислоняюсь головой к двери.

— Ты все испортишь для вас обоих, Микаэль, если будешь выставлять себя напоказ на рабочем месте, — предупреждаю я его, когда он делает один осторожный шаг, затем другой по направлению ко мне. — Ты говоришь слишком откровенно.

Я встречаю его тяжёлый взгляд. Ни искры, ни умиротворения... лишь хаос и тени, будто сама жила ночи.

— Верни Линкольна сейчас же, — требую я.

Я видела, как Стефани смотрела на него, Мисти тоже. Они были напуганы до смерти.

Он пожимает плечами и придвигается ближе.

— Нет, я не стану «портить ему жизнь», — он хлопает одной рукой рядом с моей головой, загоняя меня в клетку, как зверя. — Я всего лишь хочу трахнуть тебя, красотка.

Мое сердце замирает. Я привыкла видеть его в очках. Его сердитые глаза все еще горят, но, похоже, он больше контролирует себя. И это могло бы быть еще страшнее — знать, что он становится сильнее и увереннее в своей шкуре.

Лезвие бритвы блеснуло в его руках, и его взгляд опустился на мою шею. Мое тело вибрирует, когда он протягивает руку и любуется прядью моих белых волос.

Я застываю, когда он подходит ближе, и закрываю глаза, понятия не имея, что он собирается делать. Я не могу находится с ним так близко, это убивает меня. Моя кожа горит от его тепла.

Он проводит лезвием по ткани моей рубашки, и его дыхание щекочет мне щеку.

— Невыраженные эмоции никогда не умирают, — шепчет он.

Мое тело дрожит под мягким электричеством его прикосновений. От его злого присутствия по всему моему телу пробегают мурашки.

— Что?

Я дышу, не открывая глаз, пока лезвие движется вниз, и он проделывает дыру в моей рубашке. Его рука находит мою грудь, и мое тело превращается в пудинг, и я позволяю ему испортить еще один дорогой наряд. Потому что это так чертовски приятно.

Он продолжает свой бессвязный рассказ:

— Они похоронены заживо и позже проявятся еще более уродливыми способами.

Я распахиваю глаза, наполовину ожидая увидеть, что Линкольн смотрит на меня в ответ. Микаэль наклоняет голову и ухмыляется. Злобная, самоуверенная ухмылка, от которой у меня болит сердце.

— Зигмунд Фрейд, — размышляет он, играя с дыркой, которую проделал на моей рубашке. — Эта цитата резюмирует его ключевые психологические идеи о подавлении.

Все эти мысли, идеи, теории принадлежат кому-то другому. Он крадет у Линкольна.

Его глаза мерцают, когда он смотрит на меня, прежде чем они становятся темно-карими. И я знаю, что в этот момент Линкольна больше нет.

Это ненависть, гнев и отвратительные эмоции, которые остались смотреть на меня. Сломленный и брошенный единственным человеком, который должен был любить его безоговорочно. Пустая, исполненная ненависти душа, когда я знаю, что в нем есть гораздо больше.

Я с трудом сглатываю, и его глаза следят за комом в моем горле, как будто ему требуется вся его сила воли, чтобы не вскрыть его. Его глаза мерцают, и я понимаю, что мне крышка.

— Когда исчез Линкольн? — я спрашиваю его.

Он облизывает губы, когда мои соски твердеют под его большим пальцем, когда он ласкает их.

— Фрагменты не исчезают, Саммер — так не бывает — мы сливаемся. И теперь все, чем он был, все это, каждая его частичка, принадлежит мне.

Я ненавижу, что он говорит так, как он. Я ненавижу, что он может вести себя так, как будто Линкольн не нес его по жизни, потому что он был настолько сломлен и истерзан, что не мог справиться. Меня бесит, что я не могу сказать ему "нет" из-за контроля разума, который он имеет надо мной — контроля, который дал ему Линкольн.

Я ненавижу то, как сильно, черт возьми, я его люблю.

Мой желудок начинает съедать сам себя, когда я заставляю себя побежать, ударить его, влепить пощечину, поцарапать, вырвать лезвие из его руки, перерезать ему чертово горло и покончить с этим.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я, пока он продолжает разрезать мою рубашку.

— Я ненавижу тебя еще больше, красотка.

Он проводит лезвием по моей груди, дразня внешнюю сторону соска, и начинает водить им по моей шее.

— Ты пока не можешь убить меня, — напоминаю я ему, стоя совершенно неподвижно. — Это не церемония возрождения. И это то, чего ты хочешь, не так ли? Отдать меня Ему. Быть Им...

Глубокий рокот вырывается из его груди — звук, которого я не слышала от него раньше, даже несмотря на то, что он провел два дня, трахая меня в своем подвале.

Этот грохот заставляет мои бедра сжиматься. Поэтому я дразню его, чтобы вытянуть из него больше.

— Это каким-то образом сделает тебя сильнее, больной ублюдок? Ты такой слабый, Микаэль. Убив меня, ты станешь убийцей, отверженным обществом, а не божеством.

Я шевелю губами, так что они оказываются на одном уровне с его щекой.

— Ты не гребаный бог, — шепчу я.

Микаэль сжимает челюсть и проводит рукой по волосам, даже не пытаясь скрыть уровень своего безумия.

— Знаешь, что мне больше всего нравится в том, чтобы стать Линкольном?

Я напрягаюсь при имени Линкольна, когда его рука обнимает меня за талию.

— Что же? — мой голос звучит за миллион миль отсюда.

Я закрываю глаза, и его тепло окутывает меня, когда я прижимаюсь головой к дубовой двери. Запах такой знакомый в темноте, и я не могу отличить его. Это мог быть Линкольн.

— Все в этом мозгу опьяняет. То, как он все продумывает, его воспоминания, его логика... все, что он делал, чтобы защитить тебя. Только сегодня из одного из его воспоминаний я узнал, что можно умереть от сильных эмоций.

Его костяшки пальцев касаются моей щеки.

— Эмоции, красотка, а я-то думал, что все, что мне нужно — это кровь.

Моя грудь поднимается и опускается под ним. Я такая открытая и уязвимая, а он такой безумный.

— О чем ты говоришь, Микаэль? Переходи к сути.

— Вот как он убил твоего отца: он использовал эмоции.

Я напрягаюсь и резко открываю глаза.

— Мой отец умер от сердечного приступа, — напоминаю я ему. — Я была там в ту ночь, когда это случилось. Линкольн никак не мог быть причиной этого.

Я все-таки была там? Я была там, когда его срочно доставили, а не когда это произошло. На самом деле, в ту ночь его не должно было быть в городе. Я была с Дэни, когда мне позвонили.

Он издает тихий смешок.

— Ты забываешь, кто я, Саммер. Я ученый, детка. Это заняло пару дней, но, в конце концов, он так перепугался, что у него не выдержало сердце. Это редко, но, по-видимому, возможно, — он выгибает свои брови и хихикает. — Кто бы мог подумать?

Он ставит свое колено между моих ног и раздвигает их. Мое тело подчиняется, и его руки перемещаются к ширинке моих брюк и стягивают их вниз.

— Ты моя, Саммер, — шепчет он. — Ты моя с тех пор, как я увидел тебя. Линкольн позаботился об этом, когда убил твоего отца. Теперь тебя некому защитить, красотка. Не осталось никого, кто смог бы. Моя судьба — стать им. Это то, что моя мать против воли передала мне.

Я издаю стон, когда его пальцы скользят в мою киску. Этот человек только что признался в убийстве моего отца, угрожал моей жизни, потому что я — ключ к его трансцендентности, и вот я стою перед ним на коленях, желание исходит от меня, как феромон.

Его взгляд смягчается, мягкие брови выгибаются дугой, и я слегка замираю внутри от того, насколько он чертовски горяч. От взгляда, которым он одаривает меня, у меня закипает кровь.

Он проскальзывает языком мне в рот, прежде чем переместиться губами к моей шее. Он целует меня, проводя руками по моей упругой груди, как делал раньше, пока я спала.

— Ты упускаешь одну очень важную вещь, — говорю я ему, когда он стягивает с меня штаны.

Они достаточно легко спадают с меня, его рука теперь находит мокрое пятно на моем нижнем белье. Он расстегивает собственную пуговицу и вытаскивает свою эрекцию, прижимая ее ко мне.

— Что же? — бормочет он, когда я раздвигаю ноги.

— Я не люблю тебя. Я люблю его, — лгу я ему. — И мне кажется, что все эти жертвы были добровольными.

Он отстраняется от меня, его глаза мерцают на фоне бледной кожи, когда он воспринимает эти слова. Противник... В кои-то веки он смотрит на меня как на равную, когда мои губы приподнимаются.

Он берет меня за подбородок и нежно проводит большим пальцем по моим губам. Другой рукой, все еще держа лезвие, срывает с меня трусики. Он оказывается внутри меня прежде, чем я успеваю выдохнуть, и лезвие со звоном падает на землю.

Его рука находит мое горло.

— Ты такая гребаная лгунья. Я воплощаю каждый аспект человека, в которого ты влюбилась.

Я не останавливаю его, когда он разворачивает меня и толкает к своему столу. Я не извиваюсь, когда он раздвигает мои ноги и входит в меня сзади. Я не кричу, когда он двигает рукой, засовывает пальцы мне в рот и начинает жестоко трахать меня.

Он трахает меня так сильно, что моя голова ударяется о его дубовый стол, заставляя меня стиснуть его руку. Я кусаю так сильно, как только могу, прежде чем он убирает руку, нежно лаская мои волосы. Я не прекращаю кусать, пока нарастает оргазм и мое тело может воспламениться.

Я не издаю ни звука.

— Я люблю тебя, красотка, — говорит он, когда кончает, и так сильно толкается в меня, что сперма стекает по моему бедру, и он наваливается на меня. — Не притворяйся, что ты меня тоже не любишь.

Я не кричу... потому что никогда этого не делала.

МИКАЭЛЬ

Дыхание — это действительно ценная вещь, которую часто принимают как должное, простой акт вдоха и выдоха. Он олицетворяет движение, мимолетные моменты самой жизни. Я постоянно сжимаю и разжимаю руку, все еще пытаясь приспособиться к своему телу. Все ещё привыкая к простому акту дыхания. Оно словно кожа, что ещё не вполне стала моей, словно перчатка, которую нужно разнашивать. Моё тело движется теперь иначе, чем в памяти.

Годы украденных моментов, которые постепенно становятся моими.

Он все еще внутри меня, как тусклый сгусток энергии. Как компьютер, который выключен, но все еще подключен к жесткому диску. Я нашел коробку и поместил его в нее, отразив то, что он делал со мной последние несколько лет, взяв только лучшие его черты.

Столкновение, между нами, все еще происходит: мы еще не объединились. То, что я испытываю, еще не слияние, потому что слияние требует принятия с обеих сторон, и, хотя мы, несомненно, сильнее вместе, я еще не принял все его части — только те части, которые служат мне, и чтобы слиться, мы должны принять все изменения.

И он явно не принял меня во всей полноте, учитывая пульсирующую в моем мозгу вспышку гнева.

Однако я чувствую его каждым уголком своего сознания, чужого, чуждого и лишенного души.

Прямо сейчас диссертация требует моего полного внимания, поэтому я сижу за компьютером и работаю. Его мысли становятся моими, каждую психологическую теорию он запомнил, проанализировал и применил на практике. Каждое его переживание размывается в моей душе, как будто я загружаю его. По мере того, как каждая идея оживает во мне, мой разум становится все более связанным с материалом. Каждое новое слово, и кажется, что я изучал его целую вечность. Каждая минута, каждое крошечное воспоминание, независимо от значимости, притупляет его.

Бог, которого я создал, умирает.

Я стискиваю зубы и захлопываю компьютер, откидываюсь на спинку стула и врубаю музыку погромче, пытаясь заглушить ссору Ксандера и Бьянки наверху.

Из моих динамиков гремит хард-метал, потому что я, блядь, терпеть не могу это классическое дерьмо, которое любит Линкольн, и это была последняя группа, которую я послушал перед тем, как отключиться. Тяжелый металл, потому что я не могу позволить Линкольну полностью определять мое взрослое существование.

Я решил, что Бьянка будет первой, кого я убью, когда представится время, поскольку Ксандер, похоже, неспособен контролировать свою женщину. Либо так, либо я заставлю ее замолчать, как сделал с той блондинистой сучкой, которую принял за Саммер.

Ксандер поблагодарит меня... в конце концов.

Я смотрю на свой телефон и сжимаю челюсть, потому что, кажется, я много чего делаю. Прошла неделя с тех пор, как я видел Саммер в своем офисе. И за пределами класса, где она ни разу не взглянула на меня.

Каждый день она разговаривает с этим ублюдком, который весь семестр лапал ее своими грязными лапами после того, как я неоднократно предупреждал ее не приближаться к нему. Она накручивает на палец волосы и делает ему кокетливые жесты, словно провоцируя меня что-то предпринять по этому поводу.

Я писал ей несколько раз, но она не отвечала. И если бы не этот чертов крайний срок сдачи диссертации, я бы заполз к ней в спальню, трахнул ее до бесчувствия и покончил с этой ерундой.

Я понимаю, что раскручиваюсь по спирали — преследую невольную добычу. Я набираю сообщение и провожу руками по волосам.

Тень: Я скучаю по тебе, детка. Прости, если напугал тебя.

Мое сердце разрывается, когда я вижу, что она прочитала это и, кажется, отвечает, только телефон замолкает. Может быть, я был слишком груб с ней на днях, но то, как она уступила мне… Я знаю, ей это понравилось.

Я снова пишу ей сообщение — сердитый фрагмент всплывает на поверхность.

Тень: Молчание — это не вариант, Саммер. Тебе снова хочется учиться на горьком опыте?

Наконец-то приходит ответ.

Саммер: Ты такой лгун. Ты не способен сожалеть. Я никогда не прощу тебя за то, что ты забрал его у меня. Ты — не что иное, как боль.

У меня внутри все переворачивается, когда я размышляю над ее словами. Она не ошибается, но эта боль и гнев сейчас не являются частью меня, позволяя мне представить себе жизнь за пределами моей прошлой травмы. Почему она не может этого понять? Почему она не может понять, что она — конечная часть того, почему я снова цел?

Тень: Я учусь контролировать свои порывы, детка. Я обещаю тебе. Мне нужно увидеть тебя снова.

Еще одна затянувшаяся пауза.

Я набираю ее номер: он звонит три раза, каждый раз усиливая мою растущую ярость. Я выключаю музыку и иду к своей кровати, и она наконец отвечает.

— Микаэль, — резко бросает она. — Почему ты не оставишь меня в покое?

— Потому что я одержим тобой, Саммер! — рявкаю я. — Не пройдет и дня, чтобы я не хотел тебя, или не думал о тебе, или не следил за каждым твоим движением. Ты — единственная причина, по которой я все еще жив. Ты — единственная причина, по которой я хочу жить. Нам суждено было быть вместе, детка, и я уничтожу весь этот город, если не смогу заполучить тебя.

— Ты хочешь убить меня! — кричит она. — А я больше не хочу умирать.

Ее голос звучит так отчуждённо, словно её от меня отдалили на самое далёкое расстояние.

— Эти мысли — те, которые ты внедрил в меня. Ты разрушил мой разум, Микаэль, и ты собираешься разрушить мое тело, но я не отдам тебе свою душу.

Я хватаю лезвие, которое держу в кармане, и сжимаю его до тех пор, пока из раны не выступает кровь. Напоминая мне, что дыхание — не единственный символ жизни: кровь олицетворяет жизнь в такой же степени, как и смерть.

— Твой отец знал, кем я был, когда привел меня в твой дом, — говорю я ей. — Он знал, как я отреагирую на тебя, и все равно подвел меня к тебе. Он отдал тебя мне, красотка, хотел он того или нет. Он преподнес тебя мне на блюдечке с голубой каемочкой. В этом вопросе у тебя нет выбора.

Ее дыхание становится тяжелым, как будто она плачет. Ее сладкий голос, такой нежный и полный отчаяния, почти убивает меня. Я ненавижу, когда она плачет, а раньше она так часто хныкала во сне. Я был тем, кто вытирал эти слезы.

Я.

— Линкольн действительно умер? — бормочет она.

Моя челюсть сжимается, и я хватаю одеяло, скручивая его в руках.

— Его никогда не было. Вся любовь, что ты испытываешь, — предназначена мне. Влюбиться в Линкольна — всё равно что влюбиться в машину. Разве не было ощущения, что тебя трахает кто-то, кто тебя не любит? Любой твой оргазм дал тебе я, детка. Каждый чёртов раз.

Она судорожно втягивает воздух.

— Он не может просто исчезнуть. Альтера нельзя убить. Он называл себя богом. Он сильнее тебя.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, мое терпение иссякает из-за ее непонимания.

— Бог, демон, ангел... древний дух. Я не оспариваю, что он не был таким. Но знаешь, кем он не был, детка?

Тишина.

— Гребаным человеком, — шиплю я. — Он был запрограммирован моей детской версией, которая поняла, что жить без заботы стало проще. Мое подсознание создало лучшую версию меня, и теперь... теперь я постепенно становлюсь им. Я краду все, что он когда-либо делал, все те его черты, которые мне подходят, потому что все они изначально были моими. Мы, блядь, один человек, так что прекрати называть его кем-то другим. Я твой бог, детка. Я — все, что тебе когда-либо понадобится, если ты просто сможешь довериться мне.

Она всхлипывает.

— Микаэль, я ухожу.

Мое дыхание становится тяжелым, и я провожу рукой по затылку.

— Что?

— Не пытайся следить за мной и не связывайся с моей семьей или Дэни. Я сказала им, что больше не могу здесь находиться, потому что это напоминает мне о моем отце. Я уезжаю, как только смогу. Если ты подойдешь ко мне или когда-нибудь снова свяжешься со мной, я убегу далеко-далеко и расскажу всему миру, что здесь происходит. Я не лгу об этом. Ты очень болен, и этот мир был лучше, когда ты был взаперти.

— Давай, детка, — я мрачно смеюсь. — Расскажи миру, кто я такой, они ничего с этим не сделают. Они заставят тебя замолчать прежде, чем ты сможешь уехать из города. Все хотят, чтобы это произошло, твоя смерть значит для них все. Таков наш путь, Саммер. Мы можем поиграть в кошки-мышки, если хочешь. В глубине души я хочу, чтобы ты убежала от меня. Я хочу увидеть, насколько влажная твоя киска, прежде чем я убью тебя.

Я прерываю связь прежде, чем она успевает ответить, кипящий гнев захлестывает меня.

Мой гнев чувствует себя как дома. Он подпитывает меня, дает мне цель, дает мне надежду. Это восторг, особенно когда я думаю о Саммер в ее обтягивающих нарядах и ее непристойном поведении…

Я иду в ванную и плещу холодной водой на лицо, проводя рукой по подбородку. Я рассматриваю свое взрослое лицо — идеальные черты, которые достались мне от матери.

По стандартам общества, я привлекателен. Обществу нравятся красивые люди: они наслаждаются теми, кого считают привлекательными. Но если бы общество знало, что творится у меня в голове, мой мозг был бы препарирован.

Я хочу убить каждую блондинку, которую встречаю. У каждого, кто хотя бы отдаленно напоминает мне мою мать, я хочу заставить их глаза налиться кровью. Но благодаря Линкольну мы, кажется, прекрасно вписываемся в общество.

Очки Линкольна в футляре у раковины — последнее место, где он стоял до того, как я занял его место. Я надеваю их и смотрю на расплывчатое лицо в разбитом зеркале. Искаженные глаза, перекошенный рот, призрачная двойная тень позади меня. Таким я видел себя, когда Линкольн был у власти. Отражение того, кто я есть на самом деле.

Монстр с затененным лицом...

Лицо в тени.

Это взрослая версия меня, как будто Линкольна никогда не существовало.

Топот и крики наверху продолжаются. Я снимаю очки и одеваюсь. Мне нужно поговорить с Ксандером. Он единственный человек, который знает обо мне. Он наблюдал, как я преображаюсь, когда мы были детьми, и он наблюдал, как я теряю себя.

Но он заботился обо мне, даже если не хочет в этом признаваться. Он был первым человеком, которому на самом деле было не наплевать, даже если в то время я не знал, как ответить взаимностью. Убить его казалось проще, чем признать, что мне вроде как нравилось тусоваться с ним.

И он уже знает, что я вернулся, хотя Люси знает об этом уже несколько недель.

Я слышу мрачный, гнусный смех, который эхом разносится по комнате, завладевая всеми моими чувствами, заставляя меня дергать себя за волосы, пытаясь остановить его. Волосы у меня на шее встают дыбом.

Это смех бога. И он безумен, его ненависть почти отражает мою собственную. Я закрываю глаза, а когда открываю их, на зеркале написано сообщение.

Убей ее. Убей ее. Убей ее.

Другой голос, другое присутствие.

Я скриплю зубами. Линкольн не умер, просто ослаб. Отчаянно хочу испытать то, что я пока не готов ему дать. Но этот голос — что-то другое. Этот голос не Линкольна. Я его не узнаю.

В моей голове всплывает образ... воспоминание. Он и Саммер трахаются прямо в этом душе, и самодовольное удовлетворение расцветает во мне. Его самодовольное удовлетворение. Моменты, которые он украл у нее. Она смотрит на него с обожанием, взглядом, который она должна дарить только мне.

Я сминаю его очки в руке и швыряю их об стену.

— Пошел ты! — говорю я зеркалу, как будто он смотрит на меня в ответ. — Это моя жизнь. Ты не можешь этого получить. Ты, блядь, больше не существуешь.

Я вскрикиваю и бью кулаком по раковине, затем делаю глубокие вдохи, чтобы успокоиться. Эти драгоценные вдохи я воспринимал как должное.

Мне нужно взять под контроль свой рассудок. Мне нужно взять под контроль свое тело. Мне нужно взять Саммер под контроль, а для этого мне нужно послать ей более сильное послание.

Десять минут спустя я поднимаюсь в главный дом, уже немного придя в себя. Мимо проходит Люси с грудой полотенец в руках, и её глаза загораются при виде меня.

— Микаэль, — говорит она понимающе. — Где девушка?

— Привет, Люси, — отвечаю я, одаривая ее своей дьявольской улыбкой, которую она так любила.

По крайней мере, кто-то рад меня видеть.

— Она скоро вернется, я обещаю.

Она кивает, ее глаза сверкают.

— Она идеально подходит тебе, Микаэль. Не дай ей уйти.

Я кладу руку ей на плечо.

— Я знаю, Люси.

Она продолжает идти, затем останавливается, слегка наклонив голову.

— Ты ведь не собираешься снова уходить, правда?

Я скрещиваю руки на груди и прислоняюсь к одной из больших колонн в передней части дома.

— Ни за что, Люси.

— Хорошо.

Она продолжает, насвистывая, исчезать в темноте.

Когда я вхожу в гостиную, Ксандер сидит в своем кресле с высокой спинкой, а Бьянка на своем обычном месте у его ног. Венди и Гейб сидят вместе, и все они смотрят фильм.

Все, как обычно, меня игнорируют. Единственное исключение — Бьянка, которая морщит нос, когда я вхожу и направляюсь к ним через комнату.

Линкольн редко появляется наверху, всегда предпочитая работать в своей темной подвальной адской дыре. Я, однако, начинаю пристраститься к крепким напиткам и получаю удовольствие от компании других людей после долгих лет одиночества и безмолвного существования. Ходить, говорить и двигаться так, как это присуще только мне.

Кроме того, мне нужно заявить о своем присутствии в этом доме. Сыновья и дочери должны знать, что будет новый Порядок. Тот, в котором ребенок из семьи-основателя больше не будет руководить, как это было последние 275 лет. Все они достаточно скоро поймут, кто я такой.

Аномалия в коде. Исключение. Дитя жертвоприношения, которое вообще не должно существовать, уж тем более — не убивать на месте.

Я святее самого Христа, и их день расплаты близок.

Бьянка хмуро смотрит на меня, когда я прохожу мимо, едва заметный в ее крошечном мире, который вращается вокруг Ксандера. Венди и Гейб тоже едва удостаивают меня взглядом.

Но Ксандер… У Ксандера такой вид, будто он увидел привидение.

Я подхожу к нему, беру напиток из его рук, делаю глоток и усаживаюсь на свое обычное место в кресле напротив него, небрежно закидывая на него ноги.

Хитрая улыбка сползает с меня, когда он смотрит на меня с легкой усмешкой на лице.

Вызов принят.

— Как дела, братишка? — я улыбаюсь.

В комнате становится тихо, они наблюдают за нами двоими, по мере того как напряжение между нами растет. От Ксандера исходит волна гнева, потому что в последний раз, когда я видел его, я предложил ударить его дубинкой, пока он спит.

На этот раз я немного расслабляюсь и поглубже устраиваюсь в кресле с виски Ксандера в руке, которое выпиваю залпом, затем жестом прошу Люси, которая появляется из ниоткуда, принести мне еще.

— Что с ним? — Бьянка спрашивает Ксандера, который игнорирует ее.

Линкольн никогда не противостоит ему подобным образом — всегда миротворец, всегда спокоен, всегда пытается спрятаться у всех на виду.

Но Ксандер должен знать, что я вернулся, хотя я думаю, что он уже знает, судя по напряженному выражению лица и легкому выражению ужаса в глазах.

Ксандер никого не боится, но он боится меня. Я единственный, у кого хуже с головой, чем у него.

Он не сводит с меня своих голубых глаз, его темные волосы падают на лицо. Его крепкие мускулы блестят под татуировками, когда он распускает руки и выключает звук в фильме.

Внешне он не выказывает никакого страха, но знает, что находится в одной комнате с дьяволом.

— Все убирайтесь нахуй! — рявкает он. — Мне нужно поговорить с моим братом.

Медленно все делают движения, чтобы уйти, выглядя смущенными и переводя взгляд, между нами, в то время как я сохраняю холодное и нейтральное выражение лица.

Бьянка проводит рукой по своим темным волосам. Ее губы накрашены ярко-красным, когда она опускается на колени на своем месте под ним, демонстративно не двигаясь.

Он толкает ее коленом.

— Это касается и тебя, детка.

Ее губы приоткрываются, она поворачивает голову ко мне и свирепо смотрит.

— Почему я должна уходить?

Наши глаза встречаются, и она вздрагивает, несколько раз моргнув, когда встречается со мной взглядом.

Я не моргаю. Я пристально смотрю на нее, и по моему лицу медленно расплывается улыбка, когда я представляю ее в кровавых слезах.

Она смотрит в ответ, и ее зрачки расширяются, когда она рассматривает меня. Она может видеть меня... по-настоящему видеть. Она видит исходящее от меня зло, потустороннее присутствие за моими глазами, когда мое зрение пульсирует.

Хотя мы никогда официально не встречались, она мне уже не нравится. Я позабочусь о том, чтобы вырвать ей горло вместе с языком, чтобы она даже не могла кричать в аду, когда я отправлю ее туда. Даже демоны не должны слышать ее раздражающий голос.

Ее взгляд скользит к моей руке, где я играю с лезвием бритвы.

Упс.

Я забыл, что держу это в руках. Она смотрит на меня, затем снова на Ксандера, ее лицо теряет цвет, придавая ей довольно... царственный вид.

Мой голос убийственно спокоен.

— Мое терпение с тобой на исходе, Бьянка. Может, мне стоит отрезать тебе язык? Я не думаю, что Ксандер будет возражать.

Она издает громкий вздох.

— Бьянка, иди наверх. Я скоро поднимусь, — спокойно говорит Ксандер.

Она втягивает воздух, затем на этот раз послушно кивает.

— Ты просто позволишь ему так со мной разговаривать?

Он хватает ее за волосы и подталкивает к себе.

— Иди. Сейчас же.

Она тяжело вздыхает, поднимаясь со своего грязного пятна на полу и вытирая пыль со своих черных брюк.

Она сердито смотрит на меня.

— Я всегда знала, что ты гребаный псих.

Она выбегает через двойные двери, ведущие в большой дом за ними.

— Убедись, что ты, блядь, разденешься к тому времени, как я доберусь туда, — кричит он ей вслед.

Проходит мгновение, затем другое. Между нами повисает тяжелое молчание, и я просто играю с острым краем лезвия, не сводя с него глаз.

— Как давно ты вернулся?

Я, наконец, встречаюсь с ним взглядом и сжимаю кулаки вокруг лезвия. Я начинаю привыкать к этому, и это тело похоже на храм. Боль подобна меду, когда кровь стекает по моему запястью.

— Три дня назад, — отвечаю я ему.

Он откидывает голову на спинку плюшевого кресла.

— Я, черт возьми, так и знал.

Я поднимаю брови и мотаю головой в сторону темного коридора, в котором исчезла Бьянка.

— Я могу убить ее для тебя, если хочешь, раз уж ты, похоже, не можешь этого сделать.

Он скрещивает руки на груди и смотрит на меня с довольным выражением лица.

— Это правда, черт возьми?

Я пожимаю плечами, когда Люси приносит мне полный стакан виски.

— Держи, Микаэль.

Она проводит рукой по моему затылку, задерживаясь на моем плече.

Я всегда был ее любимчиком.

— Спасибо, Люси.

Я беру свой напиток, позвякивая льдом о дорогой хрусталь, и продолжаю, пока Люси снова исчезает в стенах дома. Ксандер провожает ее взглядом, когда она оставляет нас наедине.

Люси остановила меня от убийства Ксандера, когда мы были детьми только потому, что она нежно положила руки мне на спину — так же, как она сделала это только что.

— Пожалуйста, Микаэль. Это не в наших правилах: мы убиваем других людей, но не друг друга.

Пожалуйста. Одно простое доброе слово вернуло меня с края тьмы. Темнота, в которую я в конце концов погрузился, так или иначе. Но это действительно спасло Ксандеру жизнь.

Я надеюсь, что он это понимает.

Когда я вскоре обнаружил вкус к крови, пути назад уже не было. Только смерть, разрушение и тьма лежали на моем пути.

Я делаю глоток и продолжаю:

— Бьянка не поможет тебе превзойти себя. Давай не будем притворяться, что ты не ждешь кого-то другого. Так вот почему она ведет себя как гребаная собака?

Его глаза потемнели. Он знает, что я прав. Кодекс ясен.

Он наклоняется вперед и задумчиво отхлебывает из своего бокала.

— Понятия не имею, что, черт возьми, творится в голове у этой девчонки.

Я уверен, что она такая же сумасшедшая, как и все мы. Ни одна разумная девушка никогда не стала бы встречаться с представителем предков, зная, что они, скорее всего, станут жертвой. Даже если технически она одна из нас.

Ритуал жестокий, изуверский и кровавый.

— Моя бабушка знает, что ты вернулся? — спрашивает он.

— У нас была встреча.

Он приподнимает темные брови.

— Уверен, она была в восторге.

— Я думаю, она заподозрила это, когда я отметил Саммер Лэндри. Линкольн пытался остановить это, поэтому я взял все под контроль и все равно добился, чтобы это произошло.

Он ухмыляется мне.

— То, как вы с Линкольном можете лгать миру, умопомрачительно, но, черт возьми, не лги мне, Микаэль. Ты многим мне обязан. Вы имеете какое-то отношение к той пропавшей девушке, которую нашли в лесу?

Я знал, что в конце концов он сложит два и два.

Я поправляю воротник и пожимаю плечами.

— Я признаю это. Забрать ее было ошибкой, но мы это исправили. Ей лучше, и она все еще дышит. Никто не пострадал.

Мы работали вместе, когда прощались с Кайли. Линкольн обладает способностью принимать логические решения, а не руководствоваться эмоциями. Он нашел решение, которое не предполагало смерти. Объединение логического мышления Линкольна с моими первичными психотическими импульсами оказалось успешным.

Он смотрит на меня с мрачным выражением лица.

— Значит, он ушел?

У меня по коже пробегает покалывание. Линкольн все еще скользит по поверхности моей реальности. Я принимаю свои мысли как свои собственные, как принимаю и его, но не до конца слитые воедино.

Две сущности там, где должна быть только одна. Три, если считать, что разделение умирает, чтобы выйти наружу.

Я ощущаю это гудение — оно щекочет все мои чувства.

— Не полностью, — говорю я ему. — Он никогда не уйдет... Не так, как ты думаешь.

Его глаза подергиваются, как будто он пытается понять, говорю ли я правду.

— Ты кажешься другим, — наконец говорит он, как будто закончил оценивать меня. — Больше контролируешь себя, как будто ты наконец достиг половой зрелости или что-то в этом роде.

Я усмехаюсь, встаю и беру свой напиток, поправляя воротник. Все еще кажется странным носить его одежду. Он нравится людям, они уважают его. Девушки краснеют, когда он входит в комнату.

Раньше люди никогда так на меня не смотрели.

Никогда. Ни разу.

Мне нравится это ощущение.

— Я полностью контролирую ситуацию, Ксандер. Было чертовски приятно снова тебя увидеть, но мне нужно закончить диссертацию, и у меня мероприятие для преподавателей, на которое меня пригласили в университет.

— В университет, — насмешливо произносит он, откидываясь назад и скрещивая руки.

Мне нравится эта жизнь. Я заслуживаю этой жизни с красивыми людьми, элитой, частными мероприятиями. Мне было суждено иметь такую жизнь с самого начала.

Он просто усмехается, встает и идет ко мне, и я не вздрагиваю, когда он возвышается надо мной. Я даю ему этот момент контроля, потому что знаю, что в мгновение ока могу заставить его извиваться.

— Постарайся сегодня никого не убивать, Майки, — говорит Ксандер.

Я ухмыляюсь ему и направляюсь к двери, протискиваясь мимо него.

— Я сделаю все, что в моих силах.

— И что бы ты ни делал, не попадайся. Я мало что могу сделать, чтобы защитить тебя. Я знаю, что где-то в глубине твоей пустой души ты злишься, но месть проявляется во многих формах. Ты не обязан убивать ее: ты не обязан быть частью этого.

Линкольн всплывает на поверхность — по крайней мере, то, что от него осталось. И на мгновение... на одно мгновение во мне просыпается совесть. Рациональная часть моего мозга начинает гудеть, потому что я знаю, что он прав. Было бы проще не убивать ее, позволить Ксандеру забрать то, что принадлежит ему.

Но я не влюблен в Саммер Лэндри: я одержим Саммер Лэндри. И пока она дышит, мое желание убить ее никогда не прекратится. Мое желание владеть ею, любить ее, манипулировать ею будет поглощать меня до самой смерти.

— Что бы я ни делал с Саммер Лэндри, это не твое дело, — говорю я ему. — Я пометил ее, так что держись, блядь, подальше от этого, и я не буду вмешиваться в то, что ты запланировал для Дэни.

Тот самый договор, который мы заключили, когда узнали о том, что это за Орден. Тот, кого мы оба хотели видеть с самого начала. Дэниэль Перри понятия не имеет, что ее ждет. Она понятия не имеет, что давным-давно привлекла внимание Ксандера.

— Наслаждайся этой маленькой упругой блондинистой попкой, пока она у тебя, — кричит он мне вслед.

Я выгибаю бровь, затем поворачиваюсь к двери.

— О, я планирую это.

Я позволяю двойным дверям захлопнуться за мной.

САММЕР

С той ночи, когда Микаэль трахнул меня в своем кабинете, прошло почти две недели. Тринадцать дней я притворялась, что ничего не было: тринадцать дней я отвечала ледяным молчанием, пока середина октября незаметно перетекала в её последние дни.

Тринадцать дней с тех пор, как Микаэль оставил меня мокрой от своей спермы, цепляясь за мой рассудок, выплескивая наружу мои необузданные эмоции. С тех пор я была занята и цеплялась за Дэни в поисках утешения, что снова сблизило нас.

Выходные я проводила, по возможности, дома с Дэни, и никогда не появлялась в одиночку. На ночь я наглухо закрывала окно и дверь, и даже спала с ножом под матрасом.

Мне некуда бежать, и я надеюсь, что смогу продержаться до конца семестра, потому что он не связывался со мной с тех пор, как мы разговаривали по телефону почти неделю назад.

Предполагается, что завтра состоится церемония Возрождения, на которой Микаэль вознесется и станет Безликим. Он получит доступ к их власти, их богатству и деньгам. Он сохранит эту традицию, этот ритуал, это зло живым для следующего поколения, и я буду их золотой жертвой. Если он сможет найти меня.

Я надеюсь, что его молчание означает, что он отказался от этого безумного плана.

— Как ты справилась с заданием на прошлой неделе? — спрашивает Дэни, когда мы садимся на урок психологии. — Дай угадаю, Линкольн поставил тебе пятерку?

Она проводит рукой по своей распущенной косе, и Мисти подходит и садится напротив нее, не глядя на меня.

Вот как сейчас. Мы с Мисти игнорируем друг друга, оставляя Дэни посередине. Мисти, очевидно, влюблена, и мои сбивающие с толку действия и ненависть к ней вбили клин между нами. Я решила, что она может заполучить его. Кажется, ему нравятся блондинки, так что она идеальная замена. Может быть, вместо этого он убьет ее.

— Он поставил мне тройку.

Глаза Дэни расширяются.

— Черт, — шепчет она, а затем пожимает плечами. — Я полагаю, это не так уж плохо?

За последние две работы я получила только тройки. Не пару, чтобы привлечь мое внимание, и уж точно не пятерку.

Просто тройку. Он пытается мне что-то сказать.

Посредственность. Я ничего для него не значу.

Дэни все еще смотрит на меня обеспокоенными глазами. Она перестала зацикливаться на том, чтобы что-нибудь разузнать о них, или, по крайней мере, не обсуждала это со мной. Она тоже не хочет говорить о поцелуе с Ксандером.

Микаэль заходит в темный лекционный зал без очков, его глаза находят мои, и он садится на свое обычное место впереди. Напряженность в его глазах говорит мне, что я ошибаюсь. Он все еще очень сильно зациклен на мне.

Никто и глазом не моргнет на тот факт, что мимо них проходит другой человек. Никто не знает и не волнуется о том, что он убивал и убьет снова, если его не остановить.

Однако мой мир заходит в тупик, как это всегда бывает, когда я вижу его. Линкольн признался мне, что доктор Гарсия заставила Микаэля сделать. Проститутки, которых она приводила в детстве, чтобы проверить его на вменяемость. Он отключался убивал каждую из них.

Девушки передо мной следят за каждым его движением. Он излучает уверенность, откидываясь на спинку стула, как будто он хозяин в классе, черная рубашка облегает его мускулистые мышцы. Я отрываю от него взгляд, мое лицо становится пунцовым, когда я думаю обо всем, что оба разума сделали со мной в том подвале.

Доктор Гарсия следит за ним взглядом и улыбается ему, не давая и намека на то, знает ли она, изменился ли ее приемный сын.

Она стоит перед нами в этом загаженном лекционном зале, выглядя ничуть не менее устрашающе, чем в первый день занятий. Ее темные волосы зачесаны назад, резкая белая прядь сияет в свете ламп наверху. Она стоит на той же сцене, которую, я уверена, сожгла пятьдесят лет назад. Она кажется нестареющей, когда извергает свою тьму, свою теологию хаоса. Это заложено в каждой лекции, через доктрину исследования, через призму психологических принципов.

Хаос. Она агент хаоса и зла.

И она использует эту платформу для выполнения своих темных замыслов и ни для чего другого.

Я не могу смотреть ни на одного из них, поэтому отвожу взгляд. Но куда бы я ни посмотрела, он там, поглощает мои мысли, каждое мгновение каждого дня. И после того, как я провела всю свою жизнь в полном одиночестве, зная, что он всегда наблюдает за мной, я чувствую себя в болезненной безопасности. Хотя я совсем не в безопасности.

Сейчас я наблюдаю за ним, смотрящим на меня. Он часто наблюдает за мной, даже не притворяясь, что я не центр его существования. Я чувствую угрозу, скрывающуюся за этими блестящими глазами.

— Не похоже, что он понял намек, — говорит Дэни, тоже наблюдая за ним. — Он продолжает пялиться на тебя.

Тихий звук вырывается из моего горла.

Она прищуривает глаза.

— Саммер?

— Все в порядке, — говорю я ей, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. — Это к лучшему. Он преподаватель, а я студентка. Я порвала с ним, Дэни, обещаю.

Он может заставить женщин замолчать, всего лишь изменив цвет своих глаз.

Я заметила, что его контроль над разумом кажется менее сильным, когда мы порознь, и слабеет с увеличением расстояния, на котором я от него нахожусь. Он мало что сможет мне сделать, если я буду избегать его и оставаться запертой в своей комнате, где он не сможет добраться до меня.

Дэни говорит:

— Да, но ты сказала, что влюблена в него. Ты не можешь просто взять и выключить это.

Я поворачиваюсь к ней лицом. Ее брови сведены, и я знаю, что она беспокоится обо мне. Я знаю, что она подозревает о причастности Линкольна, и она права во всем этом.

— Я знаю его два месяца, Дэни. Это было страстное увлечение, которое возникло сильно и быстро, а теперь прошло. У него крайний срок сдачи диссертации. Он занят, я занята, и это плохая идея.

Вот почему я подозреваю, что он не пришел нанести мне визит. Я не центр его одержимости, даже если втайне хочу этого. У него есть цели, карьера, жизнь. Он должен видеть, что я угрожаю все это разрушить.

— Я не хочу оставаться здесь. Я говорила со своей мамой о переводе в университет на Западном побережье.

Где между мной и этим мрачным местом будут тысячи кукурузных полей.

Если то, что он говорит, происходит, правда, то части Линкольна все еще находятся там. Он не тот Микаэль, который приходил ко мне в комнату, крал мою невинность и брал от меня то, что хотел. Он более утонченный. Более продвинутый, более контролируемый.

И это еще страшнее, потому что я не знаю его такой версии.

— Саммер.… Я не хочу, чтобы ты уезжала. Я буду здесь одна.

Я вздыхаю, потому что у меня нет выбора. На самом деле, мне нужно уехать сегодня вечером — это было бы разумно. Не похоже, что Орден рыщет по каждому дюйму этого леса. Я могла бы уйти, если бы действительно захотела.

Если бы я действительно захотела. Мне нужно встретиться с ним лицом к лицу. Это никогда не закончится, если я этого не сделаю. И кто сказал, что он не последует за мной или за моей семьей, если остальные подумают, что мы представляем угрозу их деньгам?

— Я просто не вписываюсь сюда, Дэни, — говорю я ей. — К тому же, у тебя есть Мисти.

Доктор Гарсия появляется на сцене, когда свет гаснет, и большая задумчивая тень, пахнущая слишком большим количеством одеколона, скользит рядом со мной. Я чуть не подавилась этим.

— Привет, Саммер, — говорит Грант, и я поворачиваюсь к нему лицом и одариваю его той же слабой улыбкой, что и всегда.

— Привет, — сухо говорю я, надеясь, что он найдет новую девушку, с которой можно посидеть.

Последние несколько недель он был не в себе, но, похоже, я — его последнее завоевание.

Он обнимает меня за шею, вынуждая прижаться к нему.

— Я хотел спросить тебя кое о чем.

Теперь Микаэль смотрит на нас, как будто чувствует на мне руки другого мужчины. Его глаза проникают в меня, и я тоже не могу отвести от него взгляд. Притяжение, между нами, слишком сильно, и я помню его яркие угрозы — его обещание насилия — в ночь рейва, когда руки Гранта касались каждого квадратного дюйма моего тела.

— В чем дело? — спрашиваю его.

— Я хочу пригласить тебя на ужин.

Я поворачиваю к нему голову, и он смотрит на меня с таким невинным видом.

— Что?

— Ну, ты знаешь... ужин. Свидание.

Дэни толкает меня локтем.

— Я думаю, тебе лучше уйти.

Свет в холле гаснет, его рука сжимает мое плечо, и по коже бегут мурашки.

— Подумай об этом, Саммер, — шепчет он. — Я знаю хорошее итальянское заведение в городе.

— Добрый день, класс, — пронзительный голос доктора Гарсии наполняет комнату. — Добро пожаловать в середину семестра.

Приглушенный шепот разносится по комнате.

— Почему выключен свет? — Дэни шепчет рядом со мной.

— Понятия не имею, — говорю я ей, пытаясь установить некоторую дистанцию между мной и Грантом.

Дэни не выглядит впечатленной, особенно теперь, когда она знает о связи доктора Гарсии с ее отцом.

— Фу. Этот класс такой жуткий.

Я не могу с ней спорить по этому поводу.

Другим этот класс может показаться обычным, но я знаю о скрытых секретах факультета и о том, как они действительно проверяют свои теории.

— Мы много говорили в этом семестре о страхе, — говорит доктор Гарсия, и свет, наконец, падает на нее и только на нее.

Она выглядит неземной, и впервые я вижу в ней не этот великолепный ум, а старую леди... Ту, у которой течет кровь, как и у всех нас. Она единственная ниточка, проходящая через все это.

— Завтра Хэллоуин, — говорит она, и моя кожа становится липкой. — День, когда многие хотят верить в вещи, которые не имеют научного смысла. Призраки, вурдалаки, гоблины... монстры. Но нам не нужно заглядывать так далеко, чтобы найти настоящих монстров, которые должны не давать нам спать по ночам. Монстры, которые живут среди нас. Сегодня я хочу поговорить о психопатии.

Она поднимает глаза и снова как будто смотрит прямо на меня.

— В ваших учебниках вы найдете схему, описывающую диагностический инструмент для различных психических расстройств. Это называется DSM-5-TR (Прим.: Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам, пятое издание, пересмотренный текст), международно признанное руководство по распространенным психологическим расстройствам и их соответствующему лечению. Каждый из вас выберет одно расстройство и назовет человека, вымышленного или реального, у которого, по вашему мнению, это расстройство.

Кто-то кричит:

— А как насчет той пропавшей цыпочки, которая была найдена в лесу и не может говорить? Что это за расстройство?

Несколько человек смеются.

Глаза доктора Гарсии мерцают понимающим блеском, как будто она гордится работой Линкольна.

— Ах, суть того, в чем я хочу углубиться. Что могло заставить эту девушку стать немой? Какой опыт привел ее к потере рассудка? Подумайте о том, чтобы использовать себя в качестве координатора для вашего задания. В конце концов, каждый таит в себе скрытого монстра. Я ожидаю, что работа будет завершена к понедельнику. Линкольн оценит их на следующей неделе и, конечно же, всегда доступен в рабочее время для дальнейшего обсуждения.

Свет в комнате становится ярче. Я быстро тянусь к телефону и замечаю ожидающее сообщение. Мое сердце сжимается, когда я читаю его содержимое.

Тень: Это все еще я, Саммер. Я люблю тебя, красотка. Увидимся завтра.

Как блядь...

Когда Микаэль, или Линкольн, или кто бы это ни был, проходит мимо, мои губы приоткрываются. Его взгляд вызывает воспоминания о том, как он вел себя в офисе. Секс, который я одновременно ненавидела и любила, и, по крайней мере, пока не пройдет дата церемонии Возрождения, я не могу позволить ему прикоснуться ко мне снова.

Я поворачиваюсь к Гранту, пока он собирает свои вещи.

— Эй, Грант, подожди!

Грант поворачивается и смотрит на меня сверху вниз, его мягкие кудри падают ему на лицо. Чувствуя на себе пристальный взгляд Микаэля, я на цыпочках подхожу ближе и целую его. Грант кладет руки мне на поясницу и, несмотря на то что все смотрят, целует меня в ответ.

Он расслабляется, когда я смягчаю поцелуй и хватаю его сзади за шею. Это действительно забавный способ сказать: Пошел ты нахуй, Микаэль. Пошел ты на хуй за то, что уничтожил меня. Это способ вернуть мне контроль.

Грант отстраняется.

— Черт, Саммер, — шепчет он мне на ухо.

Я ужасная женщина.

Я играю с ним, зная, что разбужу зверя, но это все, что я могу сделать, чтобы защитить себя.

Я не могу уехать из города, за мной наблюдают. Я принадлежу Микаэлю, и он это знает. Так что теперь я просто должна играть в свою игру. Микаэль не сможет приблизиться ко мне, если я буду в объятиях футболиста. Ему придется найти кого-нибудь другого, чтобы убить, так что мой план — встречаться с Грантом до конца семестра.

Я беру его за руку и переплетаю свои пальцы с его для пущей убедительности.

— Я бы с удовольствием поужинала с тобой. Как тебе завтрашний вечер?

Мои глаза распахиваются.

Черт. Черт. Черт.

Сейчас девять вечера — я проспала три часа, когда вернулась домой из университета в шесть.

Я тянусь к ноутбуку, щёлкаю крышкой и запускаю его, готовясь к чтению и долбаной долгой ночи. Всё равно сна ни в одном глазу, так что можно хотя бы делать вид, что я собираюсь продолжать учиться здесь до конца семестра.

Ночь — это водоворот тумана и ярости, когда снаружи дует ветер, и на моем подоконнике образуются маленькие замысловатые узоры от первых зимних заморозков. Окно заперто, как и дверь моей спальни, и другие двери в доме. Сегодня я одна, а где-то там есть тот, кто хочет вскрыть меня, как консервную банку, и подать на ужин какому-то тёмному, неведомому богу.

Психопатия.

Подходящая тема для сегодняшнего дня.

Я стягиваю штаны, чтобы посмотреть на его отметину. Она давно зажила, волдырь больше не открытая рана. Это крошечный полукруг, который останется со мной на всю жизнь. Я провожу по нему, и думаю обо всех ночах, которые я провела, разговаривая с Линкольном в этом семестре. Узнавала его, слушала, как он объясняет концепции так, что мой мозг наконец-то понимал. Меня разрывает от мысли, что его больше нет... и я чертовски по нему скучаю.

Я смотрю на свой компьютер, на мигающую мышь, думая о монстре, который живет внутри меня. Пульсация пронзает мой центр. Тепло, которое разливается по моей коже и сердцу.

Доктор Гарсия хочет получить свое задание: я дам ей гребаное задание. Я покажу ей психопатку, когда войду в класс в понедельник, все еще дыша.

Мой план состоит в том, чтобы остаться дома сегодня вечером и весь завтрашний день и избегать звонков Микаэля. Он не сможет войти сюда, пока я его не впущу, так что теоретически, если он не разобьет мое окно или не выломает дверь, он не сможет прикоснуться ко мне.

Это единственное, что я могу придумать, чтобы выбраться отсюда невредимой, и я планирую остаться с Грантом завтра.

В этом замешаны все. Все семьи-основатели, которые жили здесь. И мой отец тоже, а это значит, что я член семьи-основателя. Это мое право по рождению, и они не должны так поступать со мной. Это противоречит их кодексу.

Я перечитываю его сообщение снова и снова.

Тень: Я все еще здесь, Саммер. Я люблю тебя, красотка.

Я сжимаю руки так сильно, что ногти впиваются в кожу.

Линкольн не может любить, и если он действительно любит меня, это также означает, что ему больно, он оплакивает потерю своей матери, переживает травму, которой подвергся в детстве. Травма, с которой Микаэль никогда не сталкивался.

Я все больше и больше читаю о его расстройстве, чтобы понять его. Слияние — это процесс принятия. Последний шаг, который означает, что Линкольн обращается ко мне и нуждается во мне.

Он справляется со своей травмой.

Я раскачиваюсь взад-вперед в своей постели, борясь с накатывающими на меня эмоциями. Было бы намного проще дать ему то, что он хочет. Может быть, меня ждет блаженная вечность. И вдруг...

Звонок.

На моем телефоне появляется новое сообщение, выводящее меня из транса. Я наклоняюсь и беру свой телефон, прижимаясь к нему всем телом, пока открываю сообщение.

Тень: Помнишь, что я сказал тебе, что произойдет, если ты позволишь другому мужчине прикоснуться к тебе?

Мой желудок скручивает и выворачивает. Я игнорирую его сообщения, как делала последние дни, и кладу телефон на стол, когда снаружи налетает порыв ветра.

Тень: Ответь мне, Саммер... пожалуйста.

Я хватаю ртом воздух, отчаянно пытаясь ответить. Меня подташнивает от осознания того, что он этого хочет.

Это власть Микаэля надо мной, постоянное присутствие в моей жизни. Каждый раз, когда я вдали от него, меня тошнит. Это преследовало меня с тех пор, как я была подростком. Единственный раз, когда я испытываю облегчение, это когда он внутри меня, прикасается ко мне, или я делаю именно то, чего он от меня хочет. Он — единственное лекарство от этой болезни внутри меня. Это или... смерть.

Еще одно сообщение.

Тень: Красотка моя.

Я хмурюсь от внезапной смены тона. А затем сообщения посыпались, как из автомата. Бесконтрольно, один за другим. Хаотично и беспорядочно, словно ребёнок с ножом.

Тень: Я обещал убить красотку.

Тень: Не убегай от меня, красотка.

Тень: Это займет всего секунду. Я сделаю это приятным.

Это не похоже ни на Линкольна, ни на Микаэля.

У меня перехватывает дыхание, а сердце колотится со скоростью миллион миль в час. Он набирает обороты...

Я провожу большим пальцем по сообщению, желая ответить. Молча умоляю его остановиться, зная, что ни один из них не обращается ко мне.

Я не вступаю в бой, а потом...

Тень: Давай, детка. Не заставляй меня преследовать тебя завтра. Ты разбудишь его, и если это произойдет, ему определенно будет больно.

Разбужу его. Теперь это звучит как Линкольн.

Я беру телефон и звоню Дэни. Если это последний день в моей жизни, мне нужно, чтобы она знала, что происходит.

Он звонит, и звонит, и звонит.

— Черт возьми, — бормочу я, — пожалуйста, ответь. Пожалуйста.

Он сразу переходит на голосовую почту, поэтому я швыряю телефон через всю комнату.

— Черт… — я кричу и начинаю расхаживать по комнате, потом в конце концов сворачиваюсь калачиком на своей кровати и подтягиваю колени к груди.

— Я не готова умирать, — шепчу я себе.

На мой телефон приходит уведомление, и вся кровь отливает от моего лица, когда я смотрю на него на полу. Я встаю, беру его и нажимаю на уведомление, когда лицо Гранта появляется на моем экране.

Еще один новостной заголовок.

Слухи о Безликом усиливаются после трагической новости о том, что студент Кинсмен Грант Купер (19 лет) был найден в лесу недалеко от города. Власти поспешили квалифицировать это как смерть в результате несчастного случая, заявив, что он был съеден животными. Это первый труп, найденный в городе после трагической гибели четырех человек в 1979 году, и через две недели после того, как Кайли Хартман была найдена блуждающей в том же лесу, неспособной рассказать об обстоятельствах своего таинственного исчезновения. В 2002 году четыре девушки пропали без вести в кампусе Кинсмен, их убийца оставил насмешливые фотографии их мертвых тел в общественных местах. Власти заявляют, что эти инциденты не связаны.

Появляется улыбающееся лицо Гранта в футбольной форме "Кинсмен". Они не показали его мертвое тело, что очень достойно с их стороны.

— Микаэль, что ты сделал? — шепчу я, и слезы текут по моему лицу.

Эмоции.

Раскаяние.

Все чувства, которые я должна была испытывать. Возможно, я не так больна, как думала.

Полиция завязывает этот бантик. Они официально заявили, что Безликий не вернулся, и они не потерпят истерии в городе.

Расследование завершено.

Они отказываются отвечать на вопросы о какой-либо дальнейшей риторике по этому вопросу. Через несколько минут мой телефон жужжит, привлекая мое внимание.

— Что теперь? — бормочу я.

Сегодня вечером я больше ничего не вынесу.

Это с анонимного номера, поэтому, конечно, я сразу же нажимаю на него с легким разочарованием, что это не от него.

Мое сердце подпрыгивает, затем замирает.

В моем телефоне появляется новая фотография. Девушка в цельном нижнем белье вместо кружев. Язык становится тяжёлым во рту, пока я разглядываю её, лежащую на кровати, её нежную кожу, контрастирующую с чёрными простынями и тёмным покрывалом.

Я сразу узнаю спальню Линкольна. Темный подвал, где он прячет свое истинное "я" от остального мира.

Теперь в комнате Микаэля.

На ней эта отвратительная маска из дерюги. Я несколько раз моргаю, пытаясь понять, на что же я на самом деле смотрю. На девушке обычный черный лифчик, руки связаны за спиной. Ее светлые волосы рассыпаны по плечам. Ее рука двигается, и мое сердце трепещет еще сильнее.

Я понимаю, что это видео. Девушка заметно двигается, перемещая свое тело. Ярость скручивает мой живот. Как, блядь, он смеет?

Хлопает моя дверь.

— Саммер, пожалуйста, впусти меня.

Я вздрагиваю, не понимая, что Дэни вернулась домой. Вопреки здравому смыслу, я с трудом открываю дверь, которую поклялась не открывать всю ночь, приглашая ее войти. Приглашаю его тоже войти, как будто моя жалкая дверь действительно сможет его остановить.

Вбегает Дэни, с красными и опухшими глазами, в пальто.

— Саммер, ты это видишь? Мисти у этого ублюдка, и он ведет с ней прямую трансляцию.

Я сосредотачиваюсь на ней, наклоняя голову, когда меня осеняет узнавание.

— Это Мисти, Саммер, — выдыхает она.

Жгучая желчь подступает к моему горлу, когда до моего сознания доходит то, что я вижу.

— Откуда... откуда ты знаешь, что это она?

— Родимое пятно у нее на запястье. Ты разве не заметила? И она пропала. Она так и не вышла меня встретить и до сих пор не вернулась домой. Я писала ей тысячу раз.

Теперь я вижу родимое пятно на ее перевязанном запястье. Это похоже на полумесяц.

Я слишком ошеломлена, чтобы говорить.

Дэни садится на мою кровать.

— Гранта он тоже убил. Безликий вернулся, Саммер.

— Что нам делать? — наконец спрашиваю я, осмеливаясь взглянуть на нее.

— Я связалась с полицией, но они ни хрена не предпринимают. Я думаю, они в этом замешаны. Кажется, он выбирает в качестве мишени людей, похожих на тебя.

В ее глазах рябит, когда она смотрит на меня.

— Но ты знала это, не так ли?

Если бы она только знала… Я предупреждала Мисти держаться от него подальше: я сказала ей, что Линкольн мой. Она не послушалась и теперь сталкивается с последствиями.

Дэни с любопытством смотрит на меня.

— Что происходит, Саммер?

Я свирепо смотрю на нее.

— Черт возьми, если я знаю. Я здесь, в своей комнате, занимаюсь.

— Конечно. Гранта убивают, потом Мисти пропадает, и я должна поверить, что ты ничего не знаешь?

Она проводит рукой по своей косе.

— Полиция думает, что это розыгрыш. К сожалению, это не первый случай, когда люди валяют дурака и отправляют испорченные фотографии и видео на протяжении многих лет. Кем бы ни был этот Безликий, он транслирует это видео всему нашему классу.

Дэни выдыхает, когда Микаэль появляется в поле зрения в прямом эфире. Его голова в маске наклонена, движения уверенные и точные. Его кожа полностью закрыта, он одет в обтягивающую черную футболку и брюки, которые подчеркивают его подтянутое телосложение.

Совсем не Линкольн — это чистейший Микаэль.

Мисти извивается, ее грудь поднимается и опускается, и жжение охватывает мое тело. Мое сердцебиение учащается, когда он смотрит прямо в камеру, прямо на меня, и машет рукой. Так же, как он махал рукой на рейве. Он разговаривает со мной, как будто говорит: Привет, красотка.

— Что за гребаный урод? — шепчет Дэни, не отрывая взгляда от телефона.

Микаэль подходит к Мисти, нависает над краем кровати и проводит руками по ее ноге. На глазах у нее повязка поверх маски, поэтому она вздрагивает от его прикосновения. Затем он проводит пальцами по коже, виднеющейся на ее шее.

Я не спускаю с него глаз, когда он подталкивает Мисти, так что она оказывается на коленях. Его руки такие мягкие, и она грациозно двигается вместе с ним, как будто разыгрывает шоу перед камерой.

Дэни внимательно наблюдает за мной, словно изучая мою реакцию.

— Ты в порядке, Саммер?

— Да… — едва я начинаю говорить, как видео внезапно обрывается, и экран становится черным.

Я бросаю свой телефон на кровать.

Она ерзает рядом со мной, пока я тупо смотрю в стену.

— О чем ты сейчас думаешь?

Слезы застилают мне глаза.

— Я думаю о том, как счастлива, что это не я, — лгу я.

Ее брови хмурятся.

— Ты знаешь, у кого она? — тихо спрашивает она. — Это один из них? Это Линкольн?

Тупая боль пронзает мой живот.

Да. Да. Да. Я знаю, у кого она.

— Нет, — шепчу я.

Тупая боль превращается в приятное тепло. Ложь успокаивает. Она мне не верит, но выглядит слишком подавленной, чтобы что-то сказать по этому поводу.

— Я бы хотела, чтобы мы могли что-нибудь сделать, — говорит Дэни, ее глаза теперь налиты кровью.

— Она не выглядит раненой, — бормочу я. — Или напуганной, если уж на то пошло. Казалось, ей это действительно нравилось.

Я хорошо знаю, насколько искусны руки Микаэля. Он обращается с ней как с королевской особой.

Дэни неловко переминается с ноги на ногу.

— Вставай. Мы идем на кухню.

Я стону.

— Дэни, я устала. У меня нет времени смотреть онлайн секс-видео других людей.

— Я уверена, что если ты объяснишь нашему ассистенту, что нашу соседку по комнате похитил сумасшедший в маске, он даст тебе отсрочку. А теперь вставай. Я не хочу сейчас оставаться одна.

Она тянет меня за руки, заставляет подняться, и мы спускаемся вниз. Проходит час, потом другой. Чувство вины съедает меня заживо все это время.

Грант мертв из-за меня, и Мисти следующая.

Дэни наливает мне бокал вина, которого я хочу меньше всего, но бокал быстро исчезает, и я наливаю себе еще. К двум часам ночи я наконец достаточно успокаиваюсь, чтобы заснуть.

Сообщение получено громко и четко, Безликий.

САММЕР

— Саммер, ты там?

Субботним утром раздается стук в дверь, и входит Дэни: ее глаза все еще опухшие, в руках она держит чашку чая и цветы. На этот раз ее волосы распущены и ниспадают на стройные плечи. Она выглядит великолепно, как всегда, в джинсах с завышенной талией и майке до колена. Я понимаю, почему Ксандер был бы в нее влюблен. Она выглядит сногсшибательно в более естественной манере по сравнению с Бьянкой, чья внешность более резкая. Дэни, как бы усердно она ни притворялась, сама невинность.

— Полиция меня не слушает, — говорит Дэни в слезах. — Я сказала им, что она не была ни в одном из своих обычных мест и что ее похитил сумасшедший. Они не объявят ее в розыск по делу о пропаже человека, потому что говорят, что она не пропала.

Я знаю, почему полиция ничего не предпринимает по этому поводу. Они не будут вмешиваться ни во что, имеющее отношение к Ордену.

— Как будто всем наплевать, — потрясенно говорит Дэни. — Точно так же, как никто не заботился о моем отце.

Так ли это будет, когда я пропаду без вести? Так ли это было для других жертв, которые пожертвовали своими жизнями?

Никто не замечает и не заботится о том, когда они уходят.

Она смотрит на меня и вздыхает, ставя чашку с чаем на прикроватный столик, а цветы — на кровать.

— Это тебе.

Я хмурюсь, когда она кладет букет роз на мою кровать. По крайней мере, я думаю, что это розы. Они увядшие, внутренняя сторона лепестков чернильно-черная.

— Они мертвы, — указываю я.

Дэни пожимает плечами.

— Да, это точно.

Мое сердце замирает.

— Черт, Микаэль, — шепчу я.

Что это за сообщение?

Я беру открытку и читаю ее.

Я скучаю по тебе, красотка. Пожалуйста, встретимся сегодня вечером.

У меня внутри все дрожит, потому что я понятия не имею, кто из них обращается ко мне.

Красотка — это все Микаэль, но любезности — это все Линкольн. Я больше не знаю, кто стоит за этими словами.

Я испытываю искушение — более чем искушение — встретиться с ним, по крайней мере, чтобы исправить свои ошибки с Мисти. Затем я вспоминаю те отрывочные сообщения от голоса, который я не узнала. Кем бы он ни был, он выводит меня из себя, и это работает...

Дэни хмурит брови.

— Саммер, кто такой Микаэль?

Мои глаза поднимаются на нее.

— Что?

— Микаэль. Ты только что произнесла имя Микаэль.

Черт. Неужели? Слезы наворачиваются на мои глаза.

Я сказала: «Микаэль», а не «Линкольн». Микаэль.

— Так это тот Микаэль, из-за которого ты выглядишь так, будто твоя собака умерла? Это Микаэль посылал тебе те жуткие сообщения в начале этого семестра?

Я делаю глоток чая, вода обжигает мне язык, и я просыпаюсь.

— Я не хотела произносить это имя.

Она моргает и смотрит на меня.

— Но ты произнесла это имя.

Я хмуро смотрю на нее и перестаю играть с одним из засохших розовых листьев, который крошится в моих пальцах, когда я прикасаюсь к нему.

— Саммер… Он... этот Микаэль имеет какое-то отношение ко всему этому?

Я качаю головой немного слишком быстро. Мне нужно быть очень осторожной с тем, что я говорю дальше, чтобы не впутать его. Почему я храню его секреты, выше моего понимания — и это свидетельство тьмы, которую он видит во мне.

— Нет. Это просто... сложно. Он очень сложный.

Должно быть, сейчас я кажусь ей сумасшедшей. Для самой себя я кажусь сумасшедшей.

Она сжимает мою руку, и она дрожит.

— Ты бы сказала мне, если бы что-то случилось, верно? Я знаю, что у вашей семьи здесь корни. Ты одна из них?

Я пытаюсь сделать глубокий вдох и покачать головой.

— Я не одна из них, Дэни, правда.

Я смотрю на свой телефон, закрывая его, пытаясь избежать этого разговора.

Она качает головой.

— Вот в чем дело.… Кажется, я больше не верю ни одному твоему гребаному слову. Если Мисти умрет, и ты что-то узнаешь, это сделает тебя виновной. Это делает тебя одной из них.

Я знаю, где Мисти.

Я разжимаю губы, но слова застревают у меня в горле. Это правильный поступок, моральный поступок. Какого черта я не могу этого сделать?

Она поднимается и направляется к двери.

— Ладно, просто проведала тебя. Сегодня вечером я ухожу. Знаю, что нельзя, но несколько человек собираются развесить по городу листовки в поисках Мисти. Думаю, мы будем в безопасности, если будем держаться вместе. Хочешь с нами?

Она, очевидно, чувствует мое дурное настроение и, к счастью, не засыпает меня вопросами, хотя знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я лгу.

Я качаю головой.

— Нет. Я в порядке. Я собираюсь остаться дома.

Хотя я знаю, что не останусь дома. Мне нужно покончить с этим.

Дэни тихо закрывает дверь, снова оставляя меня в одиночестве, погруженную в свои мысли и отсутствие совести. Я смирилась с тем, кто я есть. Потому что мне все равно, что Грант умер, или что Микаэль, скорее всего, разорвал его в клочья. Мисти меня тоже не слишком волнует.

Я в глубине души хочу Микаэла сильнее, чем хочу, чтобы Мисти жила. И я знаю, что в этом есть что-то глубоко тревожащее, но, по крайней мере, я могу это признать. Я знаю, что это неправильно. Глубокое раскаяние расцветает во мне, и оно разрывает меня изнутри... просто недостаточно, чтобы действительно что-то с этим сделать.

Я открываю жалюзи, зная, что я на виду у всех, кто может наблюдать за мной снаружи, а может и нет. Ярко светит поздняя осенняя луна, отбрасывая сияющий отблеск на обсаженную деревьями улицу под темно-розовым небом и инеем.

Мой телефон звонит, и я вижу, что это сообщение от моей мамы, спрашивающей, в порядке ли я из-за того, что случилось с Грантом. Думаю, это стало национальной новостью. Я уверена, что администрация университета ненавидит это — они потратили много времени, отрицая гребаное дерьмо о поколениях в этом городе.

Люди умирают примерно каждые двадцать лет, и другие замечают эту закономерность.

Я посылаю ей сообщение, чтобы сообщить, что со мной все в порядке, сообщаю, что собираюсь уехать на Запад раньше, чем думала.

Я вспоминаю брак моей матери. Она встретила моего отца после убийств. Знала ли она, кем он был? Ей самой промыли мозги? Защищала ли она его так же, как я защищаю Микаэля?

Я смотрю на темную, обсаженную деревьями дорогу, думая о маленьком городке за ней. На протяжении сотен лет этот город хранил зловещую тайну.

Я беру телефон и звоню ему. Телефон звонит три раза, прежде чем он отвечает. Его тьма излучается на другой линии, как будто она течет через телефон и проникает внутрь меня. Он ничего не говорит, но ему и не нужно.

— Мисти... Правда? Из всех девушек тебе пришлось взять ее? — говорю я сухо, но в моем голосе столько эмоций.

Он делает паузу на мгновение, затем говорит:

— Мне нужно было привлечь твое внимание, поскольку ты, кажется, хочешь спрятаться от меня. Очевидно, что она не та, кого я хочу, детка. Но я счастлив знать, что тебе все еще не все равно.

Напряжение, сжимающее мою голову, начинает ослабевать, как только я слышу его. Его голос целебный.

— Тебе обязательно было убивать Гранта? — я задыхаюсь.

Его голос звучит резко.

— Он прикасался к тебе слишком много раз, Саммер. Ему пришлось уйти, черт возьми. Я бы сделал это снова. Я убью любого, кто коснется тебя. Я сказал тебе, что буду защищать тебя, и я это имел в виду. Я также предупредил тебя, что произойдет, если ты позволишь ему прикоснуться к тебе. Неужели ты думала, что я из тех, кто бросается пустыми угрозами?

Я делаю глубокий вдох, затем внутри меня закручивается спираль ярости. Линкольн — тот, кто защищает меня.

— Не смей притворяться Линкольном! — выплевываю я. — Не делай этого, Микаэль.

Он на мгновение замолкает и не отвечает. Я знаю, что по ту сторону этой черты он кипит, раскрывается и преображается.

Наконец он спрашивает:

— Ты получила мои цветы?

Я раздраженно выдыхаю, когда мои глаза находят увядающие розы. Такая красота в этих стеблях... такая красота в смерти.

— Да, — выдыхаю я, если это можно назвать дыханием.

Мои легкие начинают сдавливаться.

Я играю с подолом своего платья, когда между ног разливается тепло, а соски напрягаются, когда мое тело реагирует так, как реагирует всегда, думая о том, что он убивает меня.

Если я пойду к нему, я могу не выжить. Микаэль теряет контроль, и Линкольна, возможно, больше нет. И я не знаю, с кем именно я встречусь. Эта мысль вызывает безумное давление прямо на мой клитор. Моя рука перемещается между моих ног, и я ослабляю давление. Хотя, я начинаю беспокоиться, что ничто и никогда не уменьшит это давление.

— Где ты хочешь, чтобы я с тобой встретилась? — спрашиваю его, затаив дыхание.

— На складе, детка.

Я продолжаю тереть сильнее.

— Если я приду к тебе, ты отпустишь Мисти? Это мое единственное условие.

Пауза.

— Ты не в том положении, чтобы ставить мне условия, красотка. Скоро увидимся, детка.

Он прерывает фразу, и мой оргазм взрывается.

САММЕР

Когда я выхожу из комнаты, я останавливаюсь у двери Дэни. В ее комнате тихо, свет выключен. Она ушла на ночь. Я сопротивляюсь искушению оставить ей записку под дверью, зная, что, возможно, вижу ее в последний раз.

Поэтому я хватаю телефон и заказываю поездку на окраину города. Аромат инея витает в воздухе, когда мое дыхание кружится передо мной, светящиеся кристаллы заставляют все вокруг светиться. Водитель сворачивает в темноте, пока не достигает деревьев и дорог, которые я едва узнаю.

— Вы можете высадить меня здесь, — говорю я водителю и натягиваю капюшон пальто на голову.

Он пожимает плечами и говорит со своим сильным северо-восточным акцентом:

— Вы уверены? Снаружи ничего нет.

— Я уверена. Спасибо.

— Поступайте как знаете, — говорит он и заводит машину на холостой ход, ожидая, когда я уйду.

Я останавливаюсь на мгновение, прежде чем выйти, и кладу руку на дверную ручку.

— Вы давно здесь живете?

Он пожимает плечами и смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— Достаточно долго. Почему вы спрашиваете?

Я открываю дверь.

— Думаю, вы знаете почему.

Он поворачивается ко мне лицом, когда я вытягиваю одну ногу.

— Если вы беспокоитесь о смерти, мэм, тогда почему вы просите оставить вас у черта на куличках, где зарубили того футболиста?

Я невольно вздрагиваю. Хороший довод.

Я не отвечаю, выхожу из машины, закрываю дверцу, и он уезжает. Меня встречает морозный осенний ветер, поэтому я обхватываю себя руками, задаваясь вопросом, действительно ли я иду навстречу своей смерти.

Я иду по высокой траве, огибая засохшие деревья, к заброшенному Фреш-маркету. Удушающая тишина давит на меня.

Я выбираю узкую тропинку, используя мобильник для освещения, и шаркаю туда, где, как я думаю, находится склад. Мои шаги хрустят по осенней листве. Намек на то, что поблизости что-то горит. Дым. Определенно дым. Но он сладкий, как свечи, которые Линкольн зажигает в своей спальне. Моя грудь сжимается, когда аромат задерживается.

Я подхожу к складу, и меня затягивает его темнота и жуткая тишина. Я смеюсь про себя, больше не заботясь о том, насколько безумно, должно быть, выгляжу.

Это воплощение клише, вот почему Микаэль привлек меня сюда, чтобы он мог преследовать меня во тьме. Но я отказываюсь убегать, особенно от него.

Мои шаги почти не слышны, пока я крадусь к двери склада. Мое последнее воспоминание об этом месте было другим. Количество людей в этом здании было удушающим. Однако сейчас, в огромной пустоте комнаты, я едва могу дышать.

Мне никогда не было так чертовски страшно.

Дверь открывается достаточно легко, и меня встречает еще больше чернильной тьмы. Я чуть не спотыкаюсь, но, когда нахожу опору, что-то привлекает мое внимание на земле подо мной.

Маска из дерюги.

Эти темные, мертвые дыры вместо глаз, смотрящих на меня с пола.

Я наклоняюсь и поднимаю ее, зажимая ткань между пальцами, прежде чем натянуть ее на лицо. Вспышка возбуждения пронзает меня.

Ладно, Безликий. Я буду играть.

Я не могу объяснить, почему маска дает мне силу. Как будто каким-то образом она выравнивает игровое поле, между нами. Как будто, возможно, это каким-то образом защитит меня.

В конце концов, это мое право по рождению, а не его.

Я замедляю дыхание и крадусь к центру комнаты, стараясь вести себя как можно тише.

Он здесь, наблюдает за мной. Его зловещее присутствие щекочет все мои чувства.

— Микаэль, — говорю я приглушенным шепотом, как будто кто-то еще может ждать меня по ту сторону этой тьмы. — Ты здесь?

Меня встречает гробовая тишина, как будто он создает в этой комнате черную дыру, высасывая из нее все хорошее и святое.

Из угла доносится всхлип, и я поворачиваюсь к маленьким мерцающим огонькам.

Ароматические свечи Линкольна — по крайней мере, десять штук — окружают тело, лежащее на земле.

Мисти привязана в углу. Ее руки связаны за спиной, ее хорошенькое личико разбито о землю, но в остальном она выглядит нетронутой.

— Мисти, — шиплю я и бросаюсь к ней, отрываю ее лицо от грязного пола и осматриваю ее тело.

Ее глаза расширяются, когда она видит мою маску. Я снимаю куртку и набрасываю на нее, прикрывая ее, оставляя себя беззащитной.

— Я не сделаю тебе больно, — успокаиваю я ее, стараясь говорить мягко, помогая ей подняться на ноги.

Ее пальцы касаются моих волос.

— Саммер? Это ты?

Мои волосы… Почему все узнают меня из-за моих волос?

Именно тогда я чувствую его, словно потустороннее, богоподобное присутствие, просачивающееся в комнату, обвивающее мое сердце. Древнее присутствие проявилось в теле моего парня.

Из скрытого динамика доносится фортепианная музыка, а он стоит всего в десяти футах от него, прячась в тени комнаты. Поток лунного света из ближайшего окна падает на него. Он ничего не говорит — он задумчивый и тихий.

От его вида у меня перехватывает дыхание. Он никогда не выглядел так сексуально в своей обтягивающей черной рубашке, и у меня возникает бессмысленное желание обнажиться перед ним полностью и позволить ему ударить меня ножом.

Вместо этого рациональная часть моего мозга берет верх. Включается моя совесть — та, которая мне нужна, чтобы доказать себе, что у меня есть.

— Отпусти ее, — говорю я ему, поднимаясь на ноги, чтобы посмотреть ему в лицо. — Она не имеет к этому отношения.

Он наклоняет голову, и тогда я замечаю очки у него на переносице и глубоко вздыхаю с облегчением, когда они отражаются в свете свечей.

Это, должно быть, он.

Я выдыхаю и делаю один медленный, осторожный шаг к нему.

— Линкольн? Это ты?

Я прищуриваюсь, когда он медленно и методично берет очки и перекладывает их в правую руку. Его движения такие спокойные и собранные.

— Ты должна бежать, Саммер.

У меня мурашки бегут по коже.

— Линкольн, не бросай меня снова, пожалуйста. Ты должен встретиться с ним лицом к лицу. Я могу помочь тебе справиться с этим.

Он протягивает руку и хватает меня за плечи.

— Саммер, для меня уже слишком поздно. Тебе нужно послушаться меня и бежать.

Я сжимаю челюсть и качаю головой.

— Я не хочу убегать. Я так по тебе скучаю.

Его глаза выглядят страдальческими и вялыми.

— Я говорю тебе, беги к чертовой матери, детка.

— Почему? — я рыдаю, упираясь пятками.

Его тело проясняется, дыхание становится поверхностным, как будто он распадается у меня на глазах.

— Потому что он здесь... и он убьет тебя, если ты этого не сделаешь.

Внезапно он перестает быть Линкольном. В мгновение ока его голова дергается, и эти мерцающие глаза приветствуют меня.

Черт.

Я отступаю на пару шагов, и мое дыхание становится хриплым.

— Микаэль? — шепчу я. — Пожалуйста, скажи мне, что это ты.

С Микаэлем я справлюсь. С ним можно договориться... Надеюсь. Но тот, кто сейчас передо мной...

Он медленно качает головой и сжимает руку. Очки с хрустом ломаются, он сжимает их так сильно, что в его руке они превращаются в комок стекла и проволоки.

Чистая ненависть изливается из него, словно исходящая от дьявола. Он бросает все осколки на пол, кроме одного — острого и длинного, — который с лёгким звоном падает, и он зажимает его между большим и указательным пальцами.

Я была свидетелем точности и мастерства этих пальцев, держащих острые предметы. Мой ужас перевешивает любую похоть или любовь, которые я когда-либо знала. Моя кожа горит, когда он делает несколько шагов ближе, его тело напряжено и оцепенело.

— Кто ты? — я спрашиваю.

— Ты знаешь, кто я, — его голос хриплый и злобный, и мне это не нравится.

Это не человек, не бог или как там он хочет себя называть. Он не более чем первичная эмоция.

Единое. Первобытное. Чувство.

Он — лишь фрагмент... он нереален.

Он — сама ненависть, и он ненавидит меня.

Я остаюсь решительной и упираюсь пятками в землю. Мне нужно вновь разжечь в нем эту любовь. Это ключ к его здравомыслию и сила, которая удерживает его вместе.

Я пристально смотрю на него.

— Я не знаю, кто ты.

Как бы сильно он ни ненавидел меня, еще больше он ненавидит людей, которые его создали, за то, что они у него отняли. И я их тоже ненавижу.

Ненависть и любовь обладают силой объединять людей.

С глубоким вздохом моя грудь быстро поднимается и опускается, когда он нависает надо мной, его взгляд устремлен вниз. Это глаза всего, что отравляло его разум.

Я заворожена им. Его губы искривлены и подрагивают так, как я никогда не видела. Он прикусывает свою губу, словно хочет поглотить меня целиком. Вся жизнь проносится перед глазами, а я остаюсь парализованной.

Он здесь, полностью здесь, и я не готова к нему.

Он играет с прядью моих волос и водит осколком по моей шее. Я сглатываю и чувствую острый край, когда он опускает его.

Ниже.

Ниже.

Ниже.

По всему моему животу, так что оно находится на одной линии с моей киской.

Он стягивает с меня маску, и я открываю рот, чтобы что-то сказать, но он хватает меня за подбородок и проводит пальцем по губам.

— Помолчи, черт возьми, красотка, — шепчет он. — Не говори, блядь, ничего, пока я не скажу тебе говорить, и, может быть, ты переживешь это.

Микаэль... Это звучит как Микаэль.

Наши губы встречаются, и я целую его, скользя языком в его рот. Я обхватываю его лицо и провожу его рукой по своей груди. Я стону, чувствуя, что Мисти сидит в углу и смотрит на нас.

Он наклоняется и убирает мои ноги из-под меня, и мы врезаемся спиной в стену под тяжестью его тела, навалившегося на меня сверху. Мои ноги обвиваются вокруг него, и его член прижимается прямо к моему центру. Я прижимаюсь к нему, когда снова нахожу его губы, и его тело смягчается, когда я играю с его языком.

Поцелуй его, просто продолжай целовать. Помоги ему пройти через все, через что он проходит. Я покажу ему, что мое тело и душа принадлежат ему. Мы целуемся, и он продолжает сильнее прижиматься ко мне.

Сильнее.

Сильнее.

Сильнее.

Я издаю писк, открываясь сознанию чистого зла. Мое дыхание учащается, и я углубляю поцелуй, поскольку, кажется, это работает. Через что бы он ни проходил, я — его лекарство, я знаю это. Я вытащу все зло, которое есть в нем, и перенесу его в себя.

Он и так через многое прошел.

Мисти начинает плакать рядом с нами, шмыгая носом, как идиотка, и привлекает его внимание. Он отрывает от меня губы и переводит взгляд на нее. Они снова превращаются в того мерцающего бога — ненависть внутри него снова выплескивается наружу.

Я притягиваю его обратно к себе.

— Микаэль, не делай этого, — шепчу я, проводя руками по его телу. — Отпусти ее. Тебе не обязательно убивать ее. Ты можешь забрать меня, всю меня, хорошо?

Его внимание переключается на меня, и он смотрит вниз с нежностью, которую я почти могу определить как любовь. Его темные волосы поблескивают на фоне бледной кожи, глаза мерцают.

— Я не хочу убивать ее, Саммер, — его голос низкий и гортанный.

Вся его энергия исходит от него так, словно он вот-вот лопнет по швам.

Он кладет руки мне на талию и проводит языком по зубам, вкладывая мне в руку осколок стекла.

Он затаил дыхание, наблюдая, как я держу осколок, и наклоняется к моему уху, дразня губами.

— Я хочу, чтобы ты убила ее, красотка.

Он отступает от меня, один медленный шаг за другим. Наблюдает за мной, ждет, его глаза подергиваются.

— Вот почему я взял ее. Чтобы мы могли отдать им ее тело и, наконец, быть вместе.

Я перевожу взгляд на Мисти, которая застыла совершенно неподвижно. Ее глаза широко раскрыты и покраснели, как будто из них течет кровь. Я смотрю на Микаэля, который наблюдает за мной. Его лицо по-настоящему нейтрально, и на мгновение мне кажется, что я смотрю на Линкольна.

Затем... он бросается вперед.

И я, блядь, бегу...

САММЕР

Кровь.

Её много, она стекает по руке, пока я несусь сломя голову в тёмную ночь, в чащу леса. В меня вбили слишком много адреналина — и я заледенела, чтобы чувствовать боль. Я не уверена, что это моя кровь: там, наверное, смешалась и его, потому что я поранила его. Я помню, как вонзила ему в грудь тот самый осколок, обратив его же оружие против него.

Все, что я знаю, это то, что у меня наконец появилось желание сбежать.

Над сорной травой клубится густой туман, отчего призрачный свет отражается от деревьев. Я не оглядываюсь: я бегу вперед, скользя по мокрой земле и падающей листве у моих ног. Я прыгаю в высокую траву, не смея оглянуться, и в конце концов, шатаюсь и падаю за большой пень, подтягиваю колени к груди и просто... прячусь.

Коварная тошнота нарастает в моем животе, заставляя меня биться в конвульсиях.

Я вспоминаю все, что прочитала об этом состоянии, пытаясь понять Микаэля и то, что с ним случилось.

Это существо, которое появляется внутри него, должно быть эмоциональным фрагментом в его сознании. Эти фрагменты могут отделяться и создавать живых существ. Эти расколы не знают границ и не испытывают страха. У них нет сознания, нет идентичности, и есть только одно воспоминание, одна эмоция.

Единственная цель.

Однако они могут быстро набирать силу, чем дольше им дают расти. Вначале у этого раскола была лишь небольшая вспышка разума, но чем дольше он остается неуправляемым, тем больше он растет, доводя всю систему до исступления. Без Линкольна, удерживающего все это вместе, этот раскол берет верх.

Это движущая сила, стоящая за тем, почему Микаэль убивает. По своим функциям он, должно быть, противоположен Линкольну. И это было здесь все время, скрываясь в контурах его сознания. Гноилось, росло, продвигалось вперед.

Ночь застыла в безмолвии, и я дрожу, затаив дыхание, слишком боясь выдохнуть, вдруг он меня услышит.

Я чувствую его присутствие, как будто оно живет внутри меня.

Его шаги окружают меня, и облако движется по небу, заставляя луну отбрасывать тяжелое, зловещее сияние, как будто ночь действительно на его стороне.

Порыв ветра шелестит листьями.

Он играет со мной. Он мог бы легко поймать меня, но позволил сбежать. Мою руку пронзает пульсирующее ощущение, и я инстинктивно прикрываю рану, только чтобы увидеть, что моя ладонь покрыта кровью.

Щелкающий звук, как будто он тикает языком в часах. Обратный отсчет...

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

— Саммер… — поет он завораживающим голосом, и его шаги раздаются в ночи. — Это я, детка. Это Линкольн. Где ты?

Линкольн...

Но от его мрачного, злобного тона у меня мурашки бегут по спине.

Его голос звучит так спокойно, так похоже на Линкольна — и совсем не похоже на голос, который я только что слышала на складе. Острая боль поселяется в моей груди. Я стою неподвижно, не в силах пошевелиться, потому что сомневаюсь, что это действительно он.

Бесчувственный придурок.

Наступает долгая пауза, прежде чем он говорит самым сексуальным голосом, который я когда-либо слышала:

— Давай, Саммер, я думал, это то, чего ты хотела?

Несмотря на все мои усилия вести себя тихо, я делаю глубокий вдох, и это все, что ему нужно, чтобы обнаружить мое укрытие. Он обходит дерево и смотрит на меня сверху вниз, с его руки капает кровь. Жестокая улыбка появляется на его губах сквозь маску, которую он носит.

Я смотрю на него снизу вверх, и в его глазах, сияющих сквозь черные щелочки, больше нет никакого подобия человечности. Зло внутри него просачивается сквозь его кожу, как будто оно живет в волокнах его маски.

Пугающий фрагмент исчез: он вернулся к нормальной жизни, но я все еще не узнаю его.

— Пожалуйста, — хнычу я, сворачиваясь в клубок на земле перед ним.

С наклоненной головой и горящими глазами кажется, что Микаэль постепенно обретает контроль.

— Пожалуйста, что? — отвечает он. — Чего ты хочешь, Саммер?

Его голос снова заметно меняется.

Я опускаю голову.

— Просто отпусти меня.

Я дрожу, когда он проводит пальцами по моему лицу.

— Ну, это меня смущает, детка, потому что ты проделала весь этот путь, чтобы увидеть меня, так почему я должен тебя отпускать?

— Я пришла забрать Мисти. Ты должен отпустить ее, Микаэль. Она не имеет к этому никакого отношения. Я не собираюсь ее убивать.

Он делает глубокий вдох и облизывает губы, как будто представляя ее мертвой. У меня мурашки бегут по коже, когда я думаю о ней с ним. Меня совершенно тошнит от осознания того, что его руки касались ее в любом качестве.

— Ты поэтому пришла? Чтобы спасти Мисти? Ты наконец-то почувствовала что-то в своем холодном сердце?

Ну вот, он снова называет меня лгуньей. О чем я вообще лгала?

Меня захлестывает волна гнева.

— Я чувствую разные вещи. В отличие от тебя, у меня есть совесть.

Он только смеется.

— Саммер, Саммер, Саммер. Я тоже кое-что чувствую. Я чувствую все. Каждую секунду твоей гребаной идеальной жизни я ощущал, как во мне растет ненависть к тебе. Мой гнев вскипает всякий раз, когда я вижу твое лицо.

Моя грудь содрогается, и я буквально задыхаюсь от слов. Он приседает, чтобы его глаза были на одном уровне со мной.

— Ты все еще не понимаешь всей фундаментальной части того, что делает тебя такой уникальной, не так ли?

Он наклоняется так близко, проводит рукой по моей ране, смешивая нашу кровь. Даже в психотическом состоянии он все равно пахнет восхитительно, божественно.

Каким я помню его в своих снах, даже с этим запахом дерюги.

— Твоя совесть не имеет ничего общего с тем, что ты чувствуешь. У меня тоже есть совесть, детка. У всех она есть. Совесть — это просто отражение знания, которое ты считаешь правильным или неправильным. Это внешний фактор, Саммер. Не более того.

Я тяжело сглатываю, ненавидя то, что в его словах столько смысла. Ненавидя то, насколько он похож на Линкольна. Это искаженная версия Линкольна с элементами Микаэля, и этот раскол смешан.

Он продолжает:

— Ты могла бы спасти бедняжку Кайли. Ты могла бы спасти Гранта, и ты могла бы спасти Мисти. Ты могла бы предупредить ее или рассказать кому-нибудь.

Я вскидываю на него глаза. Я не хочу отвечать.… Произнося это вслух, я становлюсь такой же плохой, как мой отец.

Он проводит костяшками пальцев по моей щеке.

— Ты влюблена в меня, детка. Не так ли?

Я замираю на мгновение, когда бабочки порхают у меня в животе.

— Да, — шепчу я.

— И именно поэтому ты не выдала меня полиции, да?

— Все это так неправильно.

— Ты объясняешь свою любовь ко мне, Саммер. И при этом ты позволяешь ужасным вещам происходить с невинными людьми, точно так же как твой папа делал со своей наукой. Он изучал страх, и что может быть лучше для его понимания, чем создать его самым отвратительным способом?

При упоминании моего отца у меня вырвался тихий всхлип.

Он ерзает рядом со мной, глядя на меня сверху вниз.

— Ты плачешь из-за него… Даже зная, что он сделал и кем он был, ты все равно любишь его. — Это не вопрос.

— Он был моим отцом, Микаэль. Он был для меня всем. Он все, что я знала.

Что-то в нем ломается. Мой отец заставляет его ломаться, точно так же как я заставляю его ломаться. Сплит появляется снова, и его глаза излучают это ужасающее мерцание.

— И вот ты здесь, идешь по его стопам, — его голос становится демоническим.

Я не думаю, что это возможно для человека. Но он здесь... Все трое вместе взятые, смотрят на меня сверху вниз.

Он подталкивает меня локтем.

— Встань на колени. Мы закончили разговор.

Само количество гнева, исходящего от него, усиливает мой страх еще на десять пунктов.

Напряжение в моем теле становится мучительным, когда я поднимаюсь на колени и кладу руки на его мускулистые бедра, словно боготворю его.

Приближаются мои последние минуты, и я так возбуждена, как и предполагала.

Он замечает, потому что его взгляд опускается к моей груди, затем к губам, прежде чем снова встретиться со мной взглядом. На этот раз он хватает меня за горло, его губы легким дуновением касаются моей кожи.

— Микаэль, я люблю тебя, — тихо выкрикиваю я, прежде чем у него появляется шанс сжать мою шею.

Его глаза находят мои и заметно смещаются, смягчаясь и расширяясь.

— Ты гребаная лгунья! — рычит он. — Ты меня не любишь. Тебе нужна только та часть меня, с которой общество может справиться. Это не я.

— Я действительно люблю тебя, Микаэль, — умоляю я, отчаянно желая, чтобы он поверил мне.

Он снимает маску и закрывает глаза.

— Ты хочешь знать, скольких людей я убил?

Я замираю и жду, переводя дыхание, и он открывает глаза, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Десять. И я не могу обещать тебе, что их не будет больше. Мой гнев — такая же часть меня, как и моя любовь к тебе.

У меня перехватывает дыхание. Десять? Десять!

Мои руки находят его, которые все еще сжимают мое горло. Он не оказывает никакого давления... по крайней мере, пока.

— Я серийный убийца. Это течет в моих венах: это часть моей души.

— Это неправда, — шепчу я, когда он прижимает меня еще сильнее к земле. — Линкольн сказал мне, что единственными людьми, которых ты убил, были те, кого доктор Гарсия оставила тебе. Ты был ребенком, Микаэль, и она была больна, поступая так с ребенком.

Что, черт возьми, не так с этой женщиной? Зачем детскому психологу заниматься этим?

Он проводит рукой по моей щеке, заставляя меня посмотреть в лицо тому, что скрывается под ней.

— Я убил того ублюдка, который лапал тебя весь семестр, и я бы сделал это снова. Он собирался трахнуть тебя сегодня вечером, хотела ты этого или нет. Я наблюдал, как он изнасиловал девушку в туалете кампуса две недели назад — он и двое его товарищей по команде. Меня никто не заставлял, не было никаких условий: это был только я.

Я сжимаю губы.

— Микаэль...

Его голова дергается, но тело неподвижно. Оно вибрирует, как будто он из другого мира. Я понимаю, что это слияние. Линкольн, Микаэль и эта раздвоенность гнева сливаются в одно целое.

— Ведь это все еще твое имя, не так ли? — тихо спрашиваю я.

Его тело вибрирует, как будто сплит хочет выйти и поиграть.

— Жаль тебя разочаровывать… Я всегда был Микаэлем.

Мои руки сами собой обхватывают себя, и я дрожу, понимая, что Микаэль выздоравливает после того психотического срыва, в котором он побывал, и я позволяю себе расслабиться, больше не цепенея от слепого страха. Как будто все мои психосоциальные чувства за последние пять минут притупились. В конце концов, я лежу на холодной земле.

Он проводит ладонью по моей руке, затем притягивает меня к своему телу, чтобы согреть, и обнимает меня.

— Ты замерзла, да, красотка?

После всего этого, после всего, через что мы прошли… теперь он заботится о моем благополучии. Мои зубы стучат, мое тело прижимается к нему, и через несколько долгих секунд я смотрю на него. Его бледное лицо, его великолепные глаза. Свет, исходящий от них.

— Если я все еще могу любить своего отца несмотря на то, что он сделал, почему ты думаешь, что я не способна любить и тебя тоже?

Он делает паузу, прежде чем сказать:

— Потому что я не привлекателен, — он дрожит, напоминая мне, что он всего лишь человек. — Она любила меня недостаточно сильно, чтобы остаться.

Я опускаю голову на землю, в этот момент совершенно неподвижная. Если Микаэль не оборвет мою жизнь, возможно, это сделает эта холодная морозная ночь. Воспользовавшись коротким моментом, я закрываю глаза и ценю его присутствие. Мой взгляд блуждает в темноте, когда я кладу голову на сгиб его руки, наслаждаясь его успокаивающим теплом.

Внезапно какой-то образ вторгается в мои мысли, заставляя меня слегка оттолкнуться.

— Было кое-что, что я увидела давным-давно, еще в детстве, — признаюсь я.

Он приспосабливается, терпеливо ожидая, пока его сердце колотится, а ветер свистит над нами. Постепенно воспоминание проясняется, выкристаллизовываясь в моем сознании.

— Продолжай, — говорит он.

Он продолжает обнимать меня, когда я поворачиваюсь к нему лицом, и я снова прижимаюсь к нему.

— Я всегда знала, кем был мой отец. После этого я лгала себе и всем остальным, но в глубине души… Я знала.

Я не отрываю от него глаз.

— Что ты помнишь, детка? Расскажи мне все подробности того, что ты видела.

Воспоминание почти убивает меня, когда оно всплывает в моем сознании, недостающий фрагмент всего этого. Я блокировала его. Годами я не могла вспомнить этот момент. Это мрачное воспоминание, запертое в моей голове, начало отравлять мой разум.

— Это женщина… — тихо говорю я. — Она лежит на диване, и она связана в моем подвале. Мой отец навис над ней, что-то ласково говоря, таким, каким я его помню. У него в руке был блокнот, и он разговаривал с ней. Он объяснял все, что делал, как будто хотел убедиться, что обстоятельства идеальны. Он просто продолжал записывать.

Сейчас меня обнимает Линкольн, или, по крайней мере, такова его сущность. Я могу сказать. Я расслабляюсь, когда он проводит большим пальцем по моей щеке.

— Где ты была?

— Я пряталась под лестницей, — мой язык заплетается, как будто я не могу нормально говорить.

Его пальцы начинают ласкать мою кожу.

— Продолжай. Выброси это воспоминание из головы, детка. Тебе станет лучше.

Яд. Тошнота. Моя тьма.

— Я очень мало ее помню, но я помню, как она была напугана — я никогда не видела никого настолько напуганным. Она не кричала, и я помню, как подумала: почему она не кричит? Но она не издала ни звука.

— Твоя мать... Где она была?

— Моя мама была наверху, готовила воскресный ужин. Мы всегда ужинали по воскресеньям.

Моя рука находит его бедро, и я провожу пальцами по его мускулистой ноге. Он обнимает меня за талию, когда я начинаю дрожать.

— Я не знала, на что смотрю, — говорю я ему, чувствуя, как слезы щиплют глаза.

Я не утруждаю себя вытиранием их, потому что вся измазана кровью.

— Мой отец вырезал ей глаза, и я наблюдала, как он это делал. Затем он поставил ее в позу и сфотографировал. Она была мертва, но продолжала смотреть на меня. Даже когда у нее не было глаз, она продолжала смотреть на меня. Я просто сидела и смотрела, как мой отец убирает беспорядок.

Мой голос срывается.

— Она просто продолжала смотреть на меня, и я подумала… Я подумала...

Я дрожу. Я не могу закончить предложение, и мой голос полностью прерывается.

Его губы касаются моего затылка.

— Что ты подумала, Саммер?

Я прерывисто вздыхаю, потом еще раз. Наконец, я достаточно спокойна, чтобы сформулировать свои слова.

— Мне показалось, что она выглядела симпатично.

Я чувствую странное электрическое жужжание под кожей. Тошнотворное, бурлящее ощущение возвращается в мой желудок. Я делаю резкий вдох, выдыхая весь воздух из легких. Почти, как если бы я вдохнула эту ядовитую смерть в своем подвале и теперь, годы спустя, наконец-то изгоняю ее.

— Это было так тяжело, красотка? — присутствие Микаэля вернулось.

Он потирает мне спину, пока я борюсь с тошнотой.

Микаэль. Линкольн. Линкольн. Микаэль. К их единым движениям придется привыкнуть. Даже если внутри него есть раскол, я тоже найду способ полюбить его.

Я поднимаю подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом, и даже в темноте ночи вижу, как сияют его глаза. Мои губы тянутся к его губам, и он наклоняется, даря мне мягкий, успокаивающий поцелуй.

Несмотря на желание Микаэля убить меня, он был единственным, кто давал утешение, когда мой разум терялся в тех темных уголках. Не важно, как сильно я пыталась блокировать это, ее образ запечатлелся в моей душе. В каждом кошмаре он был со мной. Каждый раз, когда я заново переживала то, что мой отец сделал с ней, Микаэль был рядом, утешая меня. Почти так же, как если бы он был со мной каждую ночь, помогая мне справиться с болью.

Я смотрю на него снизу вверх, мои глаза широко раскрыты и затуманены.

— Как кто-то может пялиться на тебя, если у него нет глаз? Я никогда этого не забуду.

За исключением того, что я это сделала. Я блокировала это годами.

— Мой отец открыл бутылку виски и всю ночь просидел внизу. Я подождала, пока он уснет в своем кресле, прежде чем прокрасться наверх.

Его тело шевелится подо мной.

— Потом ты поднялась наверх и жила своей жизнью, как будто ничего не произошло, не так ли, детка?

— Моя мама сидела за обеденным столом одна. Мы ели жаркое. Я до сих пор чувствую запах того, насколько оно было вкусным. И мама весь вечер напевала — я никогда не забуду её напевы. С тех пор она больше ни разу не напевала.

Чувство вины поглощало меня так долго, что в конце концов я полностью заблокировала эмоции. Или это так? Или я просто считала, что должна чувствовать вину за то, что наблюдала, как мой отец кого-то убивает, и не чувствовала. Возможно, я не знаю, на что похожа эта эмоция на самом деле.

— Недавно я кое-что выяснил. Кое-что, чего я никогда не смогу себе простить.

Он рисует круг на моей щеке, проводя пальцами вниз к губам. Его глаза вспыхивают.

— Что это? — спрашиваю я.

— Моя мать помогла ему разобраться с этим, и они оба смотрели, как судья Ремингтон Витал посадил отца Дэни за убийство той женщины.

Я никогда не прощу себя за то, что причинила Дэни такую боль. Если бы она знала это, она бы прикончила меня. Это уничтожило бы ее, или они убили бы ее.

Микаэль просто говорит:

— Это то, что они делают. Они заставляют вещи уходить, — его пальцы сжимают и впиваются в меня. — Иногда он бывал неаккуратен: я действительно удивлен, что его ни разу не поймали.

Я вздрагиваю, когда на нас налетает прохладный ветерок, и понимаю, что снова теряю его. Я поворачиваюсь к нему лицом, толкая его вниз, прежде чем он успевает остановить меня, и сажусь на него верхом, упираясь коленями в ледяную землю.

Его глаза. Это всегда его глаза. Они жестокие, сексуальные и такие чертовски опасные. Уравновешенный и напряженный, как скрипка, соблазняющий меня поиграть с ним.

Я встречаю его пристальный взгляд.

— Не делай этого, Микаэль.

Он склоняет голову набок, как будто мои жалкие попытки удержать его на расстоянии забавляют. Я знаю, что человеком, который разговаривал со мной последние несколько минут, был Линкольн, но теперь Микаэль вернулся — и с Микаэлем я могу играть.

Он моргает и изображает невинность.

— Что не делать, Саммер? Я просто остаюсь самим собой.

Я прижимаюсь к его растущей эрекции. Теперь он смотрит на меня как на психопатку. Тошнота прошла, теперь, когда я признала, что я ненормальная.

Меня разъедало чувство вины, а не его контроль над разумом. У него никогда не было контроля надо мной; он просто знал, что мои секреты убивают меня.

— Не покидай меня. Останься со мной. Пожалуйста. Справься со своим гневом. Не позволяй этому расколу снова овладеть тобой. Ты больше, чем эмоция, поэтому не позволяй этой эмоции определять тебя.

Его челюсть напрягается, но он выгибает бедра, когда я наваливаюсь на него сверху. Я стягиваю леггинсы и подталкиваю его штаны к бедрам, вытаскивая его эрекцию. Я, не теряя времени, погружаю его в себя, перекатываясь своим телом поверх его.

Я смотрю на него сверху вниз и просто дышу.

Впервые за много лет моя грудь не сдавлена. В животе нет ощущения, что в нем завелись блохи.

Я скачу на нем несколько минут и знаю, что он у меня в руках. Теперь мне просто нужно не дать ему потеряться в своем безумии.

Он хватает меня за бедра и переворачивает, наваливаясь своим телом поверх моего. Его губы изгибаются, рука находит мою грудь, и я вскрикиваю, когда он прижимает что-то холодное к моей шее.

Я обхватываю его ногами, запускаю пальцы в его темные волосы, и обмякаю под ним, выгибаю грудь и поворачиваю шею, чтобы у него был легкий доступ к ней.

— Если ты собираешься это сделать, сделай это уже, — насмехаюсь я. — Убей меня, черт возьми.

Он хватает меня за волосы и откидывает мою голову назад. Его глаза теперь дикие. Его яростный взрыв закончился: теперь у него медленные методичные движения, когда он серьезно обдумывает это. Я не прерываю зрительный контакт. Ни разу.

— Ты любишь меня больше, чем ненавидишь. Ты не убьешь меня.

Его глаза перемещаются, становятся пустыми, а затем снова перемещаются, отражая внутреннее смятение внутри него, заставляя его замолчать. Как будто их обоих нет, оставляя после себя пустую оболочку.

Мгновение быстро улетучивается, сменяясь приливом чистой, стальной ярости. Единственное, что я могу сделать, это попытаться помочь ему собрать все части себя воедино, и, надеюсь, это положит конец расколу.

Если я не смогу вытащить Микаэля, я умру. Я знала, что, приехав сюда, рискую, и я готова принять это.

— Сделай мне одолжение, — прошу я, когда ветер меняется и я слышу слабую музыку со склада.

— Что же, детка? — спрашивает он, играя с прядью моих волос.

Я действительно не знаю, кто скрывается за этими глазами.

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, пока убиваешь, чтобы я могла, по крайней мере, кончить, пока ты это делаешь.

Все, что было дальше, размыто. Но в одном я уверена: он определенно что-то чувствует.

Я выгибаю спину и стону, когда он сильно входит в меня прямо в точку g. Затем он трахает меня снова и снова, хватая за горло и сжимая.

Мой мир затуманивается, и я очень медленно осознаю, что он убивает меня. Одно движение его большого пальца — и меня не станет. Чуть сильнее сожмёт — и я мертва.

Я растворяюсь в этом, в наслаждении умирания. Опьянение любовью и смертью одновременно. Оно течет сквозь меня, как змея, ползущая по саду к кусочку запретного плода. На вкус оно кислое, затем становится сладким. Это огонь, лед и спокойные мирные воды.

Он продолжает сжимать и трахать до того момента, когда мой живот нагревается, а оргазм нарастает, и я, наконец, нахожу свое истинное освобождение.

Это мое истинное возрождение.

Меня накрывает волна оглушающей слабости, и я начинаю терять сознание. Я не просила этого; я не просила его. И впервые я думаю, что трахнула ту тень, что живёт в нём, — и, что важнее, мне кажется, ему это понравилось.

САММЕР

Мы лежим спутанным клубком на холодной земле уже полчаса, и лёгкий иней уже окружил нас. Как только он кончил внутри меня, его тело обмякло, и он затих. Он раскинулся поверх меня, а я закрыла глаза. Лишь его ровное дыхание говорит о том, что он всё ещё здесь, в своём сознании. Его тело обвилось вокруг меня, и, хотя мне холодно, я никогда не чувствовала такого тепла.

Он не убил меня, но был чертовски близок к этому.

Я боюсь пошевелиться, боюсь увидеть, что от него осталось после всего, что он пережил этой ночью. Секунды идут, и луна плывет по чистому небу. Я понимаю, что он должен отвести меня в Орден, и я не знаю, что делать с Мисти.

Его ровное дыхание позади меня прерывается, и когда я поворачиваюсь к нему лицом, он смотрит на меня с любопытством.

Я провожу рукой по его высокой скуле и смотрю ему в глаза, неуверенная, видит ли он меня. Он вздрагивает, но не убирает мою руку: вместо этого он подносит мои ладони к своему рту и целует их. Он моргает, как будто его глаза закрываются сами собой.

— Привет, — шепчу я, мое сердце трепещет.

Потрясение, которое он только что пережил, кажется, прошло, но то, как он смотрит на меня, наполняет меня беспокойством.

Он что, не узнает меня?

Что, если внутренняя битва, с которой он столкнулся, заставила его полностью потерять себя? Что, если на меня смотрит новая личность? Которого я не могу ни понять, ни контролировать.

Он притягивает мои бедра ближе к себе.

— Иди сюда, — шепчет он.

Его губы ласкают мой лоб, заставляя мои чувства обостриться, а ноги обвиться вокруг него.

— Я все равно должен убить тебя сегодня вечером, Саммер, — осторожно говорит он, но то, как его руки блуждают по моему телу, говорят совсем о другом.

Я делаю паузу, размышляя.

— Ты все еще хочешь убить меня? — спрашиваю я, дрожа.

Я изучаю его душу в поисках любого следа первобытной ярости.

Он Микаэль? Линкольн? Я ищу раскол, любой признак того, что раздробленный демон снова взял верх.

Он отстраняется, облизывая губы, как будто мысль о том, чтобы убить меня, возбуждает его аппетит.

— Да, — шепчет он, и от его глубокого голоса у меня перехватывает дыхание. — Я действительно, черт возьми, хочу.

Его грудь поднимается, а губы касаются моей шеи, и он прикусывает. Мое дыхание учащается, когда он покусывает мое ухо.

— Я думаю, что часть меня всегда будет жаждать твоей смерти, красотка.

Красотка. Я его красотка, и из-за него у меня самый ебанутый излом в мире.

И я буду любить его до скончания веков, потому что он довел меня до грани смерти во время моего оргазма и каким-то образом вернул меня обратно. И ничто никогда не сравнится с тем, что я только что испытала с ним.

У него необузданное желание убить меня, а у меня фетиш смерти. Наш брак заключен на небесах.

Он моргает и улыбается, обнажая идеальные белые зубы.

— Тебе это во мне нравится, не так ли?

Я прижимаюсь к нему, сильно двигая бедрами, как будто секса, который у нас только что был, было недостаточно. Я протягиваю руку и целую его, проскальзывая языком между его губ, снова возбуждаясь. Он застывает, удивленный поцелуем, и я замираю от того, насколько изменились его губы.

Как будто он не знает, кто я? Затем он яростно целует меня в ответ.

Я останавливаюсь и хмуро смотрю на него, все еще не решаясь спросить его имя. Его энергия иная. Эта версия — сплошная уверенность, объятия и поцелуи с оттенком темноты.

— Кто ты сейчас? — спрашиваю я его. — Скажи мне свое имя?

Он пару раз моргает и наклоняет голову, и теплая улыбка расплывается на его лице.

— Не думаю, что у меня оно еще есть.

Я приоткрываю губы, когда мое дыхание обволакивает воздух вокруг меня. Температура быстро падает.

— Ты случайно не Микаэль? — осторожно спрашиваю я, и часть меня огорчается при этой мысли.

Он качает головой.

— Кажется, с ним что-то не так.

Я приподнимаю брови.

— Линкольн?

Он кивает и улыбается.

— Это к лучшему.

Слезы жгут мне глаза, но я не уверена почему. Линкольн был лучше, проще. Но часть меня скорбит по мальчику, который не смог справиться со своей жизнью. Для мальчика, потерявшего свою мать.

У меня перехватывает горло, когда эмоции переполняют меня.

— Микаэль ушел окончательно?

Он обнимает меня за талию.

— Не совсем. Так это не работает. Я все еще он. Он так сильно любил тебя, Саммер, что в последние мгновения перед нашим слиянием отдал мне все это. Он отдал мне свою совесть, свою любовь, гнев, раскаяние. Я все чувствую, детка, и теперь я должен взять на себя ответственность за свою травму.

Я понимаю, что теперь он может видеть меня без этих чертовых очков.

— Так, значит, ты Линкольн?

Он прикусывает губу, и вспышка раздражения появляется в его глазах, как будто он не понимает, почему я не могу этого понять.

— Опять же, не совсем. Я лучшая версия их обоих.

Его мрачность освещает меня сверху вниз, и я узнаю раздвоенность в его манерах, в тенях в его глазах. По крайней мере, они больше не выглядят так, будто им место в аду.

— А фрагмент? — спрашиваю я.

— Этот фрагмент — моя травма, Саммер. И да, он тоже все еще здесь.

Это...

— Что теперь будет?

Он прижимает меня к сгибу своей руки.

— Моя жизнь была бы проще, если бы я убил тебя. У меня будет доступ к состоянию и власти, которая приходит от того, что я один из них. Я немедленно получу свое назначение на работу, и мне не придется ни о чем беспокоиться до конца своей жизни.

Я так сосредоточена на Линкольне, на его затуманенных глазах и на том, что он говорит, что едва замечаю шаги, которые проходят мимо нас.

Мисти, спотыкаясь, выходит на поляну, на которой мы лежим, и мы с Линкольном оба смотрим на нее. Ее глаза расширяются, когда она видит, в каком мы положении.

Мы все пристально смотрим друг на друга, и никто не двигается ни на дюйм. Пока она не шевелит ногой, и мы оба вскакиваем на ноги, натягивая одежду обратно.

— Вы оба чокнутые, — заикается она, шаря глазами в темноте в поисках выхода.

Я поворачиваюсь к Линкольну, только сейчас смутно осознавая, что у меня на руке порез и как сильно она болит.

— Она все еще жива?

Он пожимает плечами.

— Я думал, ты разозлишься, если я убью ее.

— Невероятно, — бормочу я.

Она убегает в ночь, и я бросаюсь за ней, умудряясь остановить ее, прыгнув вперед, схватив за ноги и поставив подножку. Она падает ничком, но извивается и бьется подо мной.

— Отпусти меня! — кричит она. — Он пытался убить меня.

Она пинает меня, что чертовски раздражает меня, потому что я тоже довольно сильно ранена.

— Он не пытался тебя убить, — поправляю я ее и прижимаю к земле каждой унцией своей энергии.

Даже в моем пресыщенном состоянии я все еще сильнее ее.

— Расслабься, Мисти.

Она поворачивается на живот.

— Ты понятия не имеешь, что он...

Ее глаза теряют всякий цвет, когда она смотрит прямо мимо меня, и ее слова обрываются. Я поворачиваю голову и вижу Линкольна, прислонившегося к дереву, за которым я пряталась, с маской на лице. Что-то мелькает в его руке.

— Я собираюсь рассказать всем, кто ты такой, — она обращает свое внимание на меня. — И ты... ты знала, кем он был все это время, не так ли?

Я встречаю ее молчанием.

— Разве нет? — кричит она.

Я бросаю взгляд на Линкольна, затем перевожу взгляд на его руки, где он поигрывает своим клинком.

— Сними маску, — говорю я ему.

Он снимает ее и протягивает мне, и я снова обращаю свое внимание на Мисти, чьи глаза расширяются.

— Мы можем сделать это легким или трудным способом, — я склоняюсь над ней, и Линкольн протягивает мне клинок, с которым играл. — Ты хочешь жить или умереть сегодня вечером?

Она сжимает челюсть, поджимая губы, уставившись на мою руку. Ей едва удается сглотнуть, когда я прижимаю клинок к ее горлу.

— Не спорь со мной по этому поводу. Ты понятия не имеешь, с чем имеешь дело, потому что прямо сейчас мне все равно, будешь ты жить или умрешь. У меня слишком многое поставлено на карту, чтобы разбираться с твоим дерьмом, — я указываю на Линкольна. — Ты видишь вон того парня?

Она тяжело сглатывает.

— Да.

— Кто это?

— Это Линкольн Кеннеди, наш ассистент.

Я хватаю ее за подбородок, крепко сжимая клинок в кулаке.

— Неправильно. Этот человек — Микаэль Питерс.

У нее перехватывает дыхание, когда она переводит взгляд на Линкольна, который так идеально играет роль злодея. Он просто ковыряет свои ногти, пока мы обсуждаем насущные вопросы.

— Произнеси его имя...

Она дрожит, но, наконец, откашливается:

— Микаэль Питерс, — она понимает.

— Хорошо, — говорю я ей. — Потому что он способен перегрызть тебе горло, чтобы ты не смогла закричать или рассказать кому-нибудь о том, что здесь произошло сегодня вечером. Он убил Гранта, потому что Грант пытался воспользоваться мной. Он заставил замолчать ту девушку, Кайли, чтобы привлечь мое внимание. Он взял тебя, чтобы заставить меня ревновать. Ты не особенная, Мисти. Ты обычная. И я хочу помочь тебе вернуться к твоей обычной жизни, хорошо?

Ее сильно трясет.

Я сильнее прижимаю лезвие к ее горлу.

— Все в порядке?

Она шмыгает носом, вытирает его и, наконец, говорит:

— Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Я вытаскиваю лезвие и помогаю ей подняться на ноги.

— Это будет не очень весело, но мне нужно, чтобы ты мне доверяла. И мне нужно, чтобы ты сотрудничала так, словно от этого зависит твоя жизнь.

— Что ты планируешь, Саммер? — спрашивает Линкольн, подходя ко мне и обнимая меня за талию.

Я беру его за руку, переплетаю свои пальцы с его и смотрю на него снизу вверх, затем снова перевожу взгляд на нее.

— Они хотят блондинку, поэтому мы даем им блондинку.

ЛИНКОЛЬН

Примерно двести восемьдесят лет назад глубоко в лесной пещере четверо мужчин в плащах собрались в круг, окруженные факелами, в том, что впоследствии стало орденом теней.

Священник, каменщик, горожанин и писец.

После многих лет лишений, голода и болезней они поверили, что темнота — единственный способ найти свет. Писец украл кодекс из исторического архива в маленьком городке на берегу моря в Италии и привез его с собой через океан в поисках лучшей жизни.

Перед уходом он положил в свою сумку древний текст — бумага его потрескалась от времени и слегка пахла пылью и временем — полагая, что его истоки лежат в затерянном городе Вавилон. Писец верил в чудеса: он верил, что история имеет свойство повторяться и, следуя по стопам наших предков, она может привести к просветлению.

Он потратил годы, учась расшифровывать древнюю книгу, и, наконец, прочитал ее от корки до корки. На этих страницах он нашел утешение в божественных словах, которые указали ему решительный и великолепный путь вперед.

Он потратил месяцы, переписывая эти слова на английский и занося их в свой дневник. Затем этот дневник стал бы единственной копией Теневого кодекса.

Писец устал от страданий своих друзей. Однажды, в особенно холодный и ужасный день, он вошел в освещенную свечами пещеру и поставил жестянку на деревянный стол. Это был ужасный год со скудным урожаем и опасными горожанами, находившимися в постоянной вражде со своими соседями. Люди были бедны и умирали от болезней и голода.

Держа кодекс в одной руке, писец велел своим друзьям сложить все свои медяки в жестянку.

Священник, известный своей любовью к виски и влечением к молодым девушкам в городе, усмехнулся, его щеки порозовели от эля.

— Зачем мне это делать, дурак? — он грохнул кружкой, сотрясая стол. — Что ты задумал, Маттео?

Остроносый горожанин и чернолицый каменщик рассмеялись вместе с ним.

Маттео спокойно положил книгу на стол и сказал со своим сильным акцентом:

— Я нашел новый путь вперед.

Священник взял дневник и пролистал страницы, его лицо помрачнело.

— Что это, Маттео? — он посмотрел на своего друга. — Это богохульство. Твоя душа отправится в ад за написание таких языческих слов.

Писец Маттео, хотя и не столь почитаемый, как его друг священник, постепенно завоевывал известность в городе после строительства библиотеки, которая вскоре стала колледжем Кинсмен, а со временем и университетом Кинсмен. Позже он станет самой выдающейся фигурой в истории города.

Писец уверенно ответил:

— На следующей неделе я вернусь с этой банкой, и горшок вырастет. Тогда ты увидишь, что то, что я говорю, правда.

Священник усмехнулся, подумав, что его друг сошел с ума. Однако он решил согласиться с этим, чтобы доказать всем своим друзьям, что Маттео Витал не имеет права идти против церкви. Каждый из них, один за другим, опускал в жестянку монету и отдавал ее писцу.

Неделю спустя они встретились снова, чтобы утопить свои печали в эле, но писец пришел с удрученным видом, поскольку денег в котле не прибавилось.

Они насмехались над Маттео и использовали оставшиеся монеты, чтобы напиться, и Маттео ушел, пообещав, что в следующий раз, когда увидит их, заставит монеты расти.

Проходили недели, и ситуация ухудшалась. Грипп, уже угрожавший близлежащим городам, добрался и до деревни Кинсмен, вызвав смерть среди молодежи и стариков.

Год спустя писец вошел в шумную таверну особенно темной ночью. Он поставил такую же жестянку на стол перед своими друзьями, и их глаза расширились от жадности. Медяки, как и обещал Маттео, действительно выросли вдвое.

— Невозможно! — воскликнул священник с проблеском надежды и жадности.

— Темный бог улыбается нам, — объяснил писец. — Он осыпает нас своими благословениями, в то время как ваш бог оставляет нас больными и обнищавшими.

Священник не мог отрицать того, чему был свидетелем, даже если не до конца понимал это.

Копейки сами по себе не размножаются. Так откуда же они взялись?

Они не знали, что Маттео сошел с ума. Он слышал голоса и видел затененный лик бога сквозь вековые деревья, окружающие местность.

Он также был вором, обкрадывавшим молодежь, которая стекалась в город учиться в его школе, чтобы приобщиться к более секуляризованному образу жизни.

Бог обратился к Маттео и сказал, что, принося ему жертву, их деньги будут продолжать расти, и по иронии судьбы, все больше молодых людей будут приезжать в город учиться.

Священник, потерявший свою единственную дочь, не мог игнорировать тот факт, что, несмотря на свою набожность, он, похоже, не пользовался божьей милостью.

Христианство подводило его.

На следующей неделе жестянка писца появилась снова, дополненная новыми монетами, и Маттео заявил, что это голос темного бога, который улыбается им. Он открыл кодекс и начал читать отрывки, в которых подробно описывались шаги, необходимые для того, чтобы стать одним из избранных детей.

В конце концов, четверо мужчин объединили те небольшие деньги, которые у них были, доверившись своему другу писцу. Каждую неделю писец приносил те же самые монеты и еще больше, раздавал их своим друзьям и разражался риторикой, убеждая своих друзей в новом способе.

В одну роковую ночь они заключили торжественный договор, священную клятву на крови, поклявшись, что первая жертва должна быть принесена.

И вот, всего несколько дней спустя, очаровательная жена писца отважилась войти в пещеру на окраине города, неосознанно идя навстречу собственной гибели. Судя по рассказам, которые мне рассказывали, она была юной душой, едва достигнув совершеннолетия, когда с ней случилась эта трагедия. Тем не менее, несмотря на свой нежный возраст, она уже произвела на свет троих драгоценных детей, прежде чем встретить свою безвременную кончину.

Дети Маттео Витал.

Писец спрятал эти монеты в доверительном управлении в районе, которым он управлял в небольшой школе, которую он основал. Со временем этот маленький колледж разрослась, и его офис превратился в кафедру психологии в университете Кинсмен.

Никто не знает о существовании этого траста, кроме вовлеченных лиц, и по сей день он существует в фонде, доступном только сотрудникам этого департамента.

Доверие росло с каждым годом: колледж процветал, а доверие росло экспоненциально, поскольку каждый ученик, сам того не подозревая, платил за это своим обучением.

Трасты обязательны, трасты — это закон, и трасты вечны.

Интерес нарастал и рос в течение двухсот восьмидесяти лет, создав одно из богатейших пожертвований в мире. Под их присмотром город процветал, и они стали самыми богатыми людьми в регионе.

Писец ждал — как обычно делают писцы — выжидая своего часа, планируя и замышляя заговор, желая большего для себя. Писцы по своей природе очень терпеливые люди. Маттео подождал, пока его друзья убьют своих жен в ходе церемониального разврата, затем он отравил их эль, ослабив их, прежде чем зарезать, оставив их тела гнить в лесу.

Ни одна из их жен не успела произвести на свет новых наследников, а те дети, что уже были, скосила грипп. Так потомки Маттео остались единственными претендентами на траст.

Со временем, и по мере того, как сменялись поколения, Маттео стал этим богом. Его дети, а затем и их дети, приносят жертвы от его имени. Дети стали новым Орденом, принося свои жертвы, прежде чем двигаться дальше и рожать собственных детей, продолжая традицию.

Откуда я все это знаю? Я не знаю. Это обоснованное предположение, основанное на исторических записях того времени, но разве не так пишется вся история?

Тот, кто выживет, расскажет эту историю.

Теперь каждый из их потомков стоит в этом самом кругу, связанный с писцом, который требует крови и жертвоприношений.

Моя мать погибла здесь двадцать два года назад от рук тех, кто стремился к этой жадности.

Того, чему я стал свидетелем той ночью, никогда не должно было случиться. Я был аномалией, поскольку детей от жертвоприношения вообще не должно было существовать. Та ночь изменила химию моего мозга и превратила меня в монстра, которым я являюсь сейчас.

Я не унаследовал эту тьму: она была навязана мне.

Я — новая тьма, новый темный бог, и я собираюсь забрать все, что они поклялись защищать.

Каждый год проценты с этого траста поступают на банковский счет доктора Гарсии, где она распределяет средства среди полноправных членов Ордена, включая свою семью — часть Ксандеру, часть мне.

Талия Гарсия — хранительница этого фонда и контролирует весь этот город. Все у нее в кармане, потому что она контролирует финансы.

Доктор Гарсия, однако, становится довольно старой, даже немощной. Возможно, ей осталось жить совсем недолго, и она рассчитывает, что я унаследую это наследие. За исключением… Я не связан этой родословной, хотя это доверие в 600 миллионов долларов вот-вот станет моим.

Спустя двести восемьдесят лет я стою перед тем же кругом. В памяти всплывают образы — они, но моложе, с каменными лицами, наблюдают, как моя мать по собственной воле шагает в эту окружность.

В своих объятиях я держу Мисти, на которой плащ с капюшоном. Ее светлые волосы выбиваются из-под маски, которую я надел на нее.

Мой брат усмехается рядом, когда видит ее.

— Он на самом деле, черт возьми, сделал это, — бормочет он.

Талия Гарсия выходит вперед, поднимая руку, заставляя его замолчать. В своих темных одеждах она выглядит порочной и старой.

Талия Гарсия — урожденная Витал — когда-то была сильнейшей среди нас. Теперь я верю, что Саммер, которая скрыта в тени, самая сильная среди нас. Саммер смотрит, как я несу Мисти, которую все считают ею, на церемонию смерти.

Здесь нет перерождения: есть только смерть, жадность и безумие.

Писец убил свою жену и обокрал своих товарищей без всякой священной цели. Он делал это из жадности, наживаясь на слабых в моменты их отчаяния, и знал, что его жена положила глаз на священника.

Его безумие передавалось из поколения в поколение, проявляясь в актах убийства. Как я заметил, однажды испытав это, его уже не остановить. И я уверен, что Саммер обладает этой генетической чертой, как и ее отец.

Талия подходит и опускается на колени перед Мисти, пряча лицо. Она наклоняет голову, замечая кровь на своих пальцах после того, как слегка коснулась мягкой щеки Мисти, прежде чем поднести пальцы к порезу на шее, чтобы пощупать пульс.

Сегодня вечером я поставил двух женщин на грань смерти, и одну мне все еще нужно вернуть обратно. Мисти едва дышит.

Она пару секунд держит пальцы на шее Мисти, прежде чем подняться. Талия Гарсия — вдохновитель хаоса, манипулирующий событиями на расстоянии, и делала это всю свою жизнь. Она принадлежит к совершенно другому безумию. Она совершенно ужасна.

Удовлетворенная кровью на своих пальцах, она игнорирует Мисти и сосредоточивает свое внимание на мне, когда поднимается на цыпочки, чтобы дотянуться до моего лица, скрытого глубоко под капюшоном.

— Дело сделано! — объявляет она громко, чтобы слышали все присутствующие.

Она прижимается губами к моему лбу и запечатлевает нежный поцелуй, и я кланяюсь в знак уважения.

— Ты молодец, Микаэль.

Ее голос такой тихий, что никто другой не может услышать имя, которое она использует.

Я натянуто улыбаюсь, мой голос неузнаваем даже для меня.

— Меня больше не зовут Микаэль, — шепчу я ей в ответ. — Ты даже представить себе не можешь, кем я стал.

Я моргаю и улыбаюсь ей. Свет моего фонарика отражается в ее глазах. Она наблюдает за мной, ее взгляд мерцает, но затем она берет себя в руки и зачарованно смотрит мне в глаза. От нее исходит страх, эмоция, которую я знаю так близко.

Она выдыхает.

— Конечно. Мы поговорим позже.

Она отступает назад и поворачивается лицом к группе, оставляя безжизненное тело Мисти лежать кучей.

Все головы опущены, тишина опускается на пещеру, когда Талия становится в центр круга.

— Мы были призваны сюда сегодня вечером высшей силой. Наш темный требует жертвы от каждого из вас. Это небольшое подношение за силу и любовь, которыми Он наделяет нас. Однажды отняв жизнь, вы можете продолжать свое существование. У вас есть свобода вступать в брак, любить и поддерживать друг друга. Однако важно следовать кодексу, поскольку все мы принадлежим к чему-то священному. Отклонение от него приведет к ужасным последствиям.

Как мы все узнали от матери Ксандера.

— Мы все равны: мы все его потомки, и мы будем жить по Его образу и подобию. Как только меня не станет, Линкольн возьмет на себя роль Стража Порядка. Он наденет маску неизвестности и передаст ее тому, кого выберет. Он — избранный.

Гнев и ревность Ксандера исходят от него. Однако я оказал ему услугу. Это не то, чего он хочет. Он хочет вечеринок, денег и наркотиков: он не хочет такой ответственности.

Все поспешно уходят, кроме Ксандера. Он продолжает стоять, наблюдая, как будто не может поверить, что потерял контроль над тем, что по праву должно быть его состоянием.

Теперь он полностью сосредоточен на теле, которое, по мнению всех остальных, является Саммер. Он на мгновение колеблется, словно желая удостовериться в ее истинной личности, но затем отступает и исчезает в темноте.

Остается только Талия, Мисти притворяется безжизненной на земле, а Саммер прячется поблизости, наблюдая за всем происходящим.

Доктор Гарсия бросает на меня быстрый взгляд и говорит:

— Подай ее ему.

Она уходит, потому что доктор Гарсия не выдерживает следующей части — той, где мы удаляем глаза.

Мисти остается неподвижной, как будто она мертва. Я теряю счет времени, уставившись на нее, ожидая, когда пещера опустеет, пока нежные руки не обхватят мои.

— Давай заберем ее домой, — шепчет Саммер.

ЛИНКОЛЬН

Я эксперт по эмоциям. Я был очарован ими всю свою жизнь. Изучение их стало моим способом испытать то, чего я не мог бы получить иначе. Не так, как это делают нормальные люди.

Я стал одержим желанием понять каждый из них до такой степени, что мог бы написать целый учебник по этому предмету. Мастерски создавая их, отражая выражения лиц других людей, когда они испытывают горе или радость. Отчаянно пытаясь понять их. Девушки плачут в моем офисе, хлопают на меня глазами, влюбляются в меня, потому что думают, что я такой хороший слушатель.

Теперь, когда они разблокированы, я не могу их контролировать. Все эмоции в человеческом мозгу переполняют меня.

Платиновые волосы Саммер собраны в неряшливый пучок, когда она спит у меня на сгибе руки. Всепоглощающая любовь, которую я испытываю к ней, угрожает выесть меня изнутри, и ненависть к ней все еще кипит в моей крови, преследуя меня, как злой дух.

Сплит, как называет его Саммер, — это глубокая, гортанная ненависть, которая вибрирует в моей груди. От него исходит ощутимая боль: даже когда я прижимаю ее к себе, под поверхностью его кожи вспыхивает кипящий гнев, когда я смотрю на нее.

Затем, когда она морщится во сне, ее крошечные брови хмурятся, я не могу не думать, что она такая чертовски милая, и моя любовь к ней превосходит это. Я надеюсь, что однажды эта ненависть исчезнет, но это то, над чем мне нужно поработать.

Она все еще спит, когда я открываю свой ноутбук и записываю события своей трансформации, произошедшие прошлой ночью.

Я уделяю минуту тому, чтобы идентифицировать и описать каждую эмоцию по мере того, как они накатывают, формируются и оседают в моей душе.

Чувство вины — это то, на чем я сейчас сосредотачиваюсь. Чувство вины за то, что украл невинность Саммер, когда она была маленькой, за убийство невинных женщин, которых доктор Гарсия оставила мне в качестве приманки, и Грант...

Что ж, он это заслужил, и, очевидно, ее отец тоже.

Невинность Саммер — это то, что я никогда не смогу ей вернуть, и я не имел права воспринимать это так, как воспринял. Она была такой молодой, хрупкой и совершенной, и мне нужно было испачкать ее. Мне нужно было, чтобы она была такой же темной, как я.

В чем я, возможно, преуспел.

В остальном я почти такой же человек, каким был раньше. Я по-прежнему придерживаюсь объективного взгляда на мир, тех же взглядов, тех же мечтаний, того же драйва и мотивации. С каждым днем я продолжаю идентифицировать себя как Линкольна Кеннеди. Микаэля Питерса больше нет, его личность сливается с моей, делая меня целостным. Делает меня человеком, каким я не был раньше.

Саммер начинает шевелиться рядом со мной, поэтому я закрываю компьютер и ныряю под одеяло, чтобы присоединиться к ней. Как только мы вернулись домой прошлой ночью, я переодел ее в одну из своих рубашек, уложил в постель и снял с нее нижнее белье, чтобы иметь легкий доступ к тому, что принадлежит мне. Я также ухаживал за Мисти, приводил ее в порядок и делал так, чтобы ей было как можно удобнее, и, что более важно, делал все возможное, чтобы сохранить ей жизнь.

Саммер пахнет мной, и я не могу удержаться, чтобы не провести языком по ее животу. Она запускает пальцы в мои волосы, пока я доставляю ей удовольствие, пока она медленно просыпается.

— Ммм. Линкольн, что ты делаешь?

Она откидывает одеяло, чтобы видеть меня, и я смотрю на нее снизу вверх.

— Пробую тебя на вкус, детка. Ты такая чертовски вкусная, — я оставляю поцелуй на ее отметине. — Все думают, что ты мертва, Саммер. Так что теперь я могу делать с тобой все, что захочу. Теперь ты принадлежишь мне.

Она дрожит, когда мои руки опускаются к ее талии, и я замираю, пока она смотрит на меня сверху вниз, заинтригованная.

Ее ярко-голубые глаза, полные любви, любопытства и страха, но без малейшего раскаяния.

Нет, моя маленькая лгунья на это неспособна. Теперь мне нужно посмотреть, действительно ли у нее есть склонности к убийству.

Она истинный потомок писца — я вижу это в ней, по огоньку в ее глазах. Психопатка, которая бывает раз в поколение. Если она когда-нибудь совершит убийство, я не уверен, смогу ли я избавить ее от того, что это с ней сделает. И все же она дрожит от моих слов...

Завораживающе.

Таким образом, остается вопрос, является ли психопатия наследственной? В случае Саммер у нее произошло травмирующее событие. Наблюдение за тем, как ее отец кого-то убивает, определенно сформировало ее, а наблюдение за тем, как моя мать умирает от его руки, определенно сформировало меня. Но моя гипотеза заключается в том, что четырнадцатилетняя девочка поняла бы, что наблюдать, как ее отец убивает кого-то в ее подвале, ненормально.

Это было небрежное убийство, очень похожее на то, как убиваю я, с очень небольшим количеством траха. Я наблюдал, как он бросил ее тело в лес. Он не знал, что я был в доме, но я уже был там и прятался в спальне Саммер.

Я никогда не видел, чтобы она искренне реагировала на это — даже после того, как пару лет спустя отец Дани сел за это убийство. А ведь это случилось больше чем через десять лет после той резни в 2002-м.

Этот ублюдок не останавливался ни на секунду.

Я не могу позволить этому одурачить меня. Саммер Лэндри — чрезвычайно опасный человек и только что потеряла свою личность. Она предпочла подавить воспоминание вместо того, чтобы посмотреть правде в глаза, каким был ее отец, и это делает ее такой же злой, каким был он.

Я держусь за ее икроножные мышцы, а она медленно опускает ноги и обхватывает ими меня. Я сосу ее сладкую киску, пока она больше не может этого выносить. Я хватаю ее за ноги, чтобы она не могла пошевелиться, и она громко стонет.

Все наверху считают, что она мертва, но, к счастью, здесь, внизу, ничего не слышно.

Как только я убеждаюсь, что с нее достаточно, я располагаюсь над ее телом.

— Ты все еще боишься меня, — бормочу я.

Нарастающее влажное возбуждение говорит мне, что это не так уж плохо, и кто я такой, чтобы судить о ее особых вкусах?

— Мне кажется, я всегда буду немного побаиваться тебя, Линкольн, — говорит она. — Что ты сейчас чувствуешь? Что ты испытываешь?

Я делаю глубокий вдох и ложусь рядом с ней.

— Все, детка. Я чувствую все. Это настолько ошеломляет, что часть меня хочет содрать с себя кожу.

С тех пор как я проснулся несколько часов назад, я плакал и смеялся. Каждое воспоминание вызывает эмоциональный отклик, которого мне раньше не хватало. Во многих отношениях я как ребенок, который впервые пробует что-то, например, конфеты или картофельные чипсы, и я не просто наслаждаюсь их вкусом, я обожаю их.

Она проводит пальцами по моей переносице, изучая меня.

— Тебе больше не нужны очки?

Я утыкаюсь в нее носом.

— Я вижу ясно, как день. И не проси меня объяснить это, потому что я не могу. Иногда наука непредсказуема.

— Он совсем умер?

— Он все еще внутри меня, но не так, как это было раньше. Он как призрак.

Она морщит нос.

— Ты все еще ненавидишь меня?

Обычный темный пронзительный звук пробегает по моему позвоночнику, и желудок наполняется кислотой.

— Да, ненавижу. Но я люблю тебя больше.

Она поджимает губы, ей не нравится мой честный ответ.

Я целую ее в шею, затем в щеку и продвигаюсь к губам.

— Мне нужно подчеркнуть, что я люблю тебя больше.

— Что нам теперь делать? — спрашивает она, глядя в темный коридор, где Мисти прячется и приходит в себя.

Темная вспышка ударяет ей в глаза, и ее тело напрягается.

— Мисти лучше быть живой.

Я не могу удержаться от улыбки.

— Да, Саммер, она все еще жива. Ты единственный человек, которого я хочу убить. Какое-то время ей будет тяжело: она потеряла много крови, но с ней все будет в порядке.

Она приподнимается, откидываясь на спинку моей кровати.

— Где она?

Я с любопытством изучаю ее.

— Тебя бы волновало, если бы я убил ее, Саммер?

Она прищуривает глаза.

— Что ты имеешь в виду? Конечно, мне было бы не все равно.

Я сжимаю ее.

— Нет, детка. На самом деле — нет. И это нормально, — я нежно касаюсь губами мочки ее уха. — Если я признаюсь, что спал с ней, ты подумаешь о том, чтобы убить ее?

Ее зрачки расширяются, и она шлепает меня по руке.

— Нет, Линкольн, я бы не подумала. Мисти не должна была разрушать свою жизнь из-за того, что была влюблена в тебя.

Конечно, в какой-то степени я шучу. Но психопатия Саммер глубоко укоренилась в ее семейной истории, и ученый во мне горит желанием выяснить, способна ли она на это.

Однако Мисти — неподходящая тема для этого. Пришло время отпустить ее.

— Ты думаешь, она заговорит? — спрашивает Саммер.

Я качаю головой.

— Нет. Она понимает, частью чего была. Если она будет умна, то уедет из этого проклятого места и никогда не оглянется назад.

— А что насчет других участников? — спрашивает она. — Ты действительно можешь спрятать меня?

— Мы должны спрятать тебя, Саммер. Потому что они убьют нас обоих, если увидят тебя, и я потеряю все, ради чего я работал. У нас с тобой есть сила положить этому конец, но мы должны быть терпеливы. Мы должны сделать это правильно.

САММЕР

ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

Я научилась красться в темноте. Теперь маска для меня почти как вторая кожа, как и облегающая черная одежда, которую я ношу. Темно, когда я иду через кампус к пятиэтажному зданию, в котором находится факультет психологии.

Легко прятаться среди древних деревьев и зданий, когда все уверены, что ты умерла. Я упростила Ордену объяснение моего исчезновения. Я уже сказала Дэни и моей матери, что уезжаю, так что им было легко поверить, что я сбежала.

Я не давала им повода думать, что я мертва.

За последние шесть месяцев я ушла в подполье, а Линкольн процветал. Как следующий лидер общества, а теперь штатный профессор, он неприкасаем. Новаторские исследования Линкольна катапультировали его на вершину исследовательской пищевой цепочки в области психологии. Он блестяще защитил свою диссертацию.

Я соответствовала во многих отношениях. Я такая, какой он хочет и нуждается во мне. Я покрасила волосы в черный цвет, чтобы спрятаться от общества и не быть узнанной из-за своих белых волос. Это также помогает ему не вспоминать о его ненависти ко мне.

Но мне становится скучно… Сила в моей душе пробудилась, и я больше не могу сидеть взаперти в подвале.

Линкольн едва выпускает меня, опасаясь, что кто-нибудь из них увидит меня. Иногда я поднимаюсь наверх и подглядываю, прячась за стенами. Люси — единственная, кто меня видит, но она достаточно умна, чтобы держаться от этого подальше.

Иногда он отвозит меня в другой город, чтобы я могла подышать свежим воздухом и пообщаться по-человечески с кем-нибудь, кроме него. Я также хожу домой, чтобы понаблюдать за своей матерью, которая, кажется, прекрасно справляется с расплывчатыми письмами, которые я ей посылаю.

Мисти сбежала из города и переехала через всю страну. Я не уверена, как Линкольну это удалось, но он напугал ее до такой степени, что она подчинилась. Должно быть, у нее было какое-то взаимодействие со Сплитом. Она солгала полиции о том, где находилась.

И Дэни...

Меня мучает чувство вины перед Дэни, которая плохо переживает мое исчезновение. Никто не думает, что я мертва, но, похоже, никого это и не волнует. Кроме Дэни.… Надеюсь, она сможет меня отпустить.

Я продолжаю раскрывать сложности личности Линкольна Кеннеди каждый день. У него все еще случаются небольшие приступы ярости, и иногда, когда он смотрит на меня, я клянусь, что это Микаэль смотрит на меня в ответ. Я хочу протянуть руку и прикоснуться к нему, но он исчезает прежде, чем я успеваю это сделать.

Сплит тоже часто заходит поздороваться, и мне нравится, когда он заходит поиграть. В постели он лучший из них троих.

Глаза Линкольна полны всепоглощающей любви после того, как мы занимаемся сексом, и это заставляет меня задуматься, сколько раз в день он думает о том, чтобы убить меня.

Он все еще психопат, но, по крайней мере, теперь у него есть эмоции, и он может их контролировать. Я знаю, что он опасен. Я — катализатор, который заставил его расколоться и стать сильнее, когда он снова взял себя в руки.

Психопат или нет, мы идеальная пара. Я действительно была создана для него.

Легкий слой весеннего снега хрустит под подошвами моих ботинок до колен, которые я надеваю под длинные узкие брюки, пока жду, пока охранник совершит свой обход. Он оставляет дверь незапертой, когда осматривает здание — по крайней мере, так мне сказал Линкольн.

Для человека, которого волнует разница между добром и злом, он определенно оставил мне достаточно хлебных крошек. Как будто он знает, что внутри у меня все кипит, наблюдая, как я день за днем преображаюсь, становясь Ним.

Мой самодовольный парень внезапно испытывает угрызения совести, и у него не хватает доказательств, чтобы обвинить доктора Гарсию. У него нет никакого способа доказать какие-либо проступки, кроме его подозрений и знания того, кто она такая, а также очевидных незаконных ритуалов, проводимых для темного божества. Я начала собирать воедино то, что она делала в конце семидесятых, и еще раз два десятилетия спустя.

Мое тело гудит, когда я поднимаюсь по лестнице на пятый этаж и захожу в несколько офисов, где она работает. Он также сообщил мне, что доктор Гарсия иногда работает допоздна, потому что ночью она делает свою лучшую работу.

Линкольн уехал на конференцию на другой конец континента. Это первый раз, когда он оставил меня одну, и он поступил мудро.

Мой желудок скручивает. Мгновенное глубокое удовольствие прокатывается по моему телу от возбуждения, когда я наблюдаю, как доктор Гарсия сидит за своим столом, рядом с ней мерцает лампа. Она грызет карандаш, глубоко задумавшись.

Ее глаза вспыхивают, когда она чувствует меня.

Обостренные чувства. Жаль, что у нее хрупкие кости, и, если только у нее нет пистолета в том ящике, я сомневаюсь, что она мне что-нибудь сделает.

Когда я выхожу на свет, она глубоко вздыхает с явным облегчением, как будто ждала меня. Легким движением она опускает карандаш. От света белая прядь у нее на лбу начинает мерцать.

Тканевая маска щекочет мне щеку, вызывая зуд кожи на лице, скрытом под ней. Я буду осторожна, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Сама суть этого кричит на меня.

— Значит, пришло время? — спрашивает она спокойным и расчетливым голосом. — Ты наконец признаешь, кто ты такая, Саммер Лэндри?

Я делаю шаг вперед и играю лезвием бритвы в пальцах, но не реагирую. Только быстрая вспышка в ее глазах выдает страх на ее в остальном стоическом лице.

Она напугана… Мне было интересно, испугается ли она. Она быстро приходит в себя и встает.

— Это замечательно, Саммер. Ты так хорошо воплощаешь его. Ты отличаешься от своего отца, бабушки и дедушки, но во многом ты такая же. Импульсивная, злая и ревнивая, и, очевидно, настолько любящая, что это просто невозможно. Но ты должна понять, девочка, то, что ты чувствуешь к Линкольну, — это не любовь. Ты просто не способна на это.

— Я люблю его, — выпаливаю я в ответ. — Ты не имеешь права говорить мне, что я чувствую, ты, сумасшедшая старая сука.

Мой голос выдает мою личность, но мне все равно. Она явно наблюдала за мной долгое время. Я бы не удивилась, если бы она заподозрила, что я все еще жива.

Она подходит ко мне и садится на краешек своего стола.

— Ты не любишь его, Саммер... Так же, как Линкольн не способен любить тебя.

Ее глаза мерцают, как будто она погрузилась в воспоминания, и она улыбается.

— Однако твой дедушка умел любить, и твоя бабушка тоже. На самом деле, они были замечательными любовниками.

Что-то шевелится во мне. Она знала их, их всех, так, как я никогда не смогла бы.

— Ты меня не знаешь. Ты также не знаешь эту версию Линкольна.

Она ухмыляется, морщинки под ее глазами так близко становятся более заметными.

— Я всем сердцем верю, что настоящими психопатами рождаются, а не становятся. Это подтверждает это. Но я должна сказать, что все, что ты сделала, чтобы преобразить Линкольна, было впечатляющим. Хотя это и позор, потому что у него был такой... потенциал.

— Того Линкольна, которого ты знала, больше не существует, — спокойно говорю я ей. — Он заслуживает такой жизни, и он заслуживает быть счастливым, — я свирепо смотрю на нее. — И ты не заслуживаешь того, чтобы жить.

Ее взгляд метнулся к мобильнику в пяти дюймах от ее руки. И теперь я понимаю, что это единственная причина, по которой она вообще двигалась.

Она лишь усмехается.

— Линкольна вообще не существует. Ты влюбилась в мое творение, юная леди.

Я на мгновение задумываюсь.

— Я думала, его создал Микаэль. А ты, кажется, говорила, что я не способна любить?

Ее старые глаза снова устремляются на телефон.

— Но какую часть его ты любишь, Саммер? Потому что Линкольн — пустая оболочка, до которой трудно достучаться и которой легко манипулировать. Так что на самом деле, это должна быть другая его сторона, темная сторона. Микаэль — тот, в кого ты по-настоящему влюблена, не так ли? Или, возможно, это тот монстр, который живет внутри них обоих.

Я приподнимаю бровь.

— Я люблю его всего. Каждую сторону, каждый угол. Ты же не собираешься говорить мне, что моя любовь к нему ненастоящая?

Ее палец медленно приближается к телефону.

— Я представляю, как тебе тяжело. Каждая маленькая девочка хочет вырасти и влюбиться. Ты создала идеальную жизнь. Я понимаю, почему ты мечтаешь о финале сборника рассказов. Но твоими чувствами защиты и лояльности движут личные интересы. Внутри у тебя пусто, Саммер, но ты всегда это знала, — она вздыхает и продолжает: — Это сделает тебя сильнее, позволит заниматься тем, что тебе предназначено судьбой.

Я замираю на мгновение, слушая, размышляя, и ни хрена не понимаю, о чем она говорит. Ее взгляд то и дело устремляется к этому проклятому телефону, пока она болтает без умолку.

— Если ты посмеешь прикоснуться хоть пальцем к этому телефону, — мрачно говорю я. — Я перережу все вены на твоей руке. Тогда я перейду к твоим ногам, чтобы ты не могла ходить, и к твоим ушам, чтобы ты не могла слышать. И я вырежу тебе глаза в последнюю очередь, потому что хочу, чтобы ты видела все, что я делаю.

Ее обветренная рука дрожит, и она прижимает ее к себе, прежде чем встретиться со мной взглядом.

— Знаешь, ты не первая, кто угрожает мне. Однажды твой отец точно так же угрожал мне, и это было мило. Я пожилая женщина, Саммер. Я устала, и это звучит как очень подходящий выход для меня, — она машет рукой. — Меня не беспокоят твои угрозы.

— Это потому, что ты заставила его убивать людей?

Она судорожно втягивает воздух.

— Есть так много вещей, которые ты просто не понимаешь, юная леди. Генетический состав, который ты унаследовала, трансформация, на пороге которой ты находишься, и общество, защите которого я посвятила всю свою жизнь.

— Тогда расскажи мне, что все это значит. Я заслуживаю знать.

Она встает и возвращается к своему столу, держа руку подальше от телефона. Она хватает древнюю книгу и протягивает ее мне, но я не беру. Вместо этого я смотрю на эту старую книгу, как на яд. Это причина всего порочного в этом городе.

— Возьми этот кодекс, — говорит она. — Теперь он по праву принадлежит тебе, так что не относись к нему легкомысленно. То, что здесь находится, свято.

— Это чушь собачья, — отстреливаюсь я.

Она качает головой.

— Это не так.

Я прищуриваюсь.

— И ты собираешься просто передать его мне?

Она просто пожимает плечами, ее глаза выглядят усталыми.

— В данных обстоятельствах это уместно.

Я смотрю на эту старую книгу, страницы из нее почти выпадают.

— Что это, собственно?

— Кодекс. Один из старейших известных кодексов в мире. Подчиняйся правилам, Саммер: это все, что тебе нужно делать. Прочти это от корки до корки. Он все объясняет.

Мое сердцебиение учащается, когда я листаю пыльные страницы.

— Что произойдет, если я буду следовать этим правилам?

Она поднимает голову, ее глаза встречаются с моими.

— Ты обретёшь бессмертную сущность. Избранный может быть только один, и это — ты.

Меня пронзает острый приступ дискомфорта.

— Я не могу убивать невинных людей.

В ее глазах читается тот же дискомфорт.

— Прочти книгу. И, может быть, однажды ты поймешь мои истинные мотивы.

Я прекрасно понимаю ее мотивы: она ученый, и это всего лишь еще один извращенный эксперимент.

— Это не спасет тебе жизнь, — говорю я, откладывая книгу и вертя лезвие между пальцами.

Старая книга не изменит того факта, что она ненормальная.

Ее горящие глаза замечают блеск металла в моих руках, и я делаю осторожный шаг вперед и улыбаюсь.

— Я солгала вам, доктор Гарсия.

Она слегка наклоняет голову.

— О чем, дитя мое?

Эта боль у меня в животе превращается во что-то гораздо более приятное.

— Я планирую начать с твоих глаз, и я собираюсь насладиться этим.

Я смотрю на себя в окно в маске и восхищаюсь изящными, сексуальными линиями своего тела. Если бы только Линкольн мог видеть меня сейчас.

Я стою совершенно неподвижно. Напряжение, между нами, такое сильное, такое натянутое. Затем внезапно, как будто все напряжение в мире собралось в этой самой комнате, оно разлетается вдребезги, и я даю волю своей ярости.

К тому времени, как я смогла вырезать ей один глаз, она была мертва. Я предполагаю, что у нее повреждение мозга, потому что другой глаз стал стеклянным и безжизненным. И как бы отвратительно это ни было, ей нужно это почувствовать. Ей нужно испытать это ради всех женщин, чьи жизни она оборвала.

Я не тороплюсь и, как только заканчиваю с ней, разрезаю ее рубашку, стаскиваю ее и оставляю ее в унизительной позе, как и остальных. Вид ее морщинистой кожи и пустых глазниц вызывает тревогу и заставляет меня содрогнуться.

Ее кровь повсюду.

Страх исходит из ее пустых глаз, когда она смотрит на меня.

Глаза — непостоянная штука. Многие называют это окном в твою душу, и поэтому, вынимая их, я краду единственное, что делает ее человеком.

Хотя, я не думаю, что в Талии Гарсия вообще осталось что-то человеческое.

Стараясь не касаться голой кожей, я беру чернильную ручку и лист бумаги с ее стола и аккуратно нацарапываю послание на странице ее блокнота, пока ее безжизненное тело смотрит на меня.

Безликий вернулся.

ДЛЯ

ЧИТАТЕЛЕЙ

Огромная благодарность вам за то, что прошли этот безумный путь вместе со мной. Когда я только задумала этот тёмный роман, я не представляла, куда он меня заведёт. Создание образа Микаэля стало неожиданным поворотом — он появился в повествовании лишь в третьей версии рукописи. Столько времени мне потребовалось, чтобы осознать: Линкольн не был изначальным хозяином тела и со мной говорил другой голос. Распутывание же истинной сути Линкольна стало отдельным путешествием.

Отзывы для автора — как живая кровь. Если вы найдёте возможность оставить рецензию и рассказать другим ваше мнение о книге, я буду бесконечно благодарна.

А дальше нас ждёт путешествие в прошлое, чтобы узнать, что же случилось во время резни 1979 года.

Загляните на мой веб-сайт: www.rhearyan.com

Вот мы и подошли к концу очередной книги, и, как обычно, есть множество людей, которых я должен поблагодарить. Во-первых, и это всегда так, я должна поблагодарить своего мужа и детей за то, что они предоставили мне пространство для исследования и написания этой истории. Без них я бы не смогла этого сделать, особенно учитывая, сколько времени я потратил на эти книги. Спасибо моим бета-читателям, Эми, Ноэми, Сэму, Келли, Мелиссе, Лесли и Тэй. И отдельное спасибо моему папе Шелби, который так много для меня делает. Всем моим друзьям-писателям, которые помогают мне пережить трудные времена, неуверенность в себе и технические вопросы. Вы знаете, кто вы. И особая благодарность моим читателям. Ты — причина, по которой я делаю то, что я делаю.